Андрей Голяк

Ничего, кроме настоящего

ПРЕДИСЛОВИЕ

Книга, которую вы держите в руках, относится к разряду антилитературы. Потому что написана она человеком, не имеющим ни малейшего понятия о ремесле литератора. И дело не в том, что я в себе неожиданно ощутил бурлящие литературные таланты, требующие немедленной реализации. И согласен я с тем, что "пусть сапоги тачает сапожник, а пироги печёт пирожник". Писать я стал от скуки. И для удовлетворения собственных амбиций. Из разряда "а мы и это могём!".

Начав писать, я понял, что таки действительно могём. Косо, криво, но могём.

Показав своё "творение" некоторым знакомым, я услышал самые разнообразные отзывы. Но понял, что кроме меня, сей "шедевр" может быть интересен ещё хотя бы паре-тройке людей. Поэтому вы держите в руках эту книгу и собираетесь или не собираетесь её прочесть. Но это абсолютно не значит, что я решил под шумок пробраться в стройные ряды профессиональных литераторов и срубить по-лёгкому деньжат и славы.

Прошу воспринимать моё сочинение как чтиво сугубо развлекательное. Правда, не без претензий на нечто большее. Это взгляд изнутри на жизнь музыканта. Тема мне хорошо знакома и близка.

Наверное, поэтому книгу нельзя назвать непредвзятой. Чувствуя свою неспособность более-менее правильно выстроить сюжетную линию произведения, я называю его не повестью, не романом, а записками.

Хочу сразу же сакцентировать внимание на том, что "Записки" есть, в некотором роде, плод сочинительства, но ни в коем случае не документальная история львовского рок-н-ролла. Этим заявлением я хочу оградить себя от неудовольствия тех, кто найдёт в себе сходство с персонажами книги, и тех, кто упрекнёт меня в неточном освещении фактов, имевших место в действительности. Повторюсь – я не летописец, а всего-навсего сочинитель-самоучка.

Мне приходилось слышать упрёки в свой адрес по поводу того, что данное "творение" наводнено ругательствами цензурными, полуцензурными и нецензурными. Я не собираюсь ни перед кем отчитываться в этом. Замечу лишь следующее – я пытался передать нужную атмосферу. Без ругательств она получалась несколько кастрированной. Если вас это смущает – просто отложите эту книгу в сторону или растопите ею печь.

И последнее – критикам, доморощеным и профессиональным, совать сюда нос категорически воспрещается. Я не люблю эту свору с момента моего появления на музыкальной сцене. Не уверен, что литературные критики существенно отличаются от тех, с которыми мне приходилось сталкиваться до сих пор.

Я жив. Вот я ем сейчас финики и ничем другим, значит, не занят.

Когда еду – еду, и ничего другого не делаю. Если придется сражаться, то день этот будет так же хорош для смерти, как и всякий другой. Ибо живу я не в прошлом и не в будущем, а сейчас, и только настоящая минута меня интересует. Если бы ты всегда мог оставаться в настоящем, то был бы счастливейшим из смертных. Ты бы понял тогда, что пустыня не безжизненна, что на небе светят звезды, и что воины сражаются, потому что этого требует их принадлежность к роду человеческому. Жизнь стала бы тогда вечным и нескончаемым праздником, ибо в ней не было бы ничего, кроме настоящего момента.

П. КОЭЛЬО "АЛХИМИК"

Все совпадения и любое сходство с реальными событиями и лицами прошу считать неслучайными.

Автор

ВЕЛИКАЯ РОК-Н-РОЛЛЬНАЯ ЛИХОРАДКА

ГЛАВА 1

– Н-да… Видок у тебя – "заскучаешь". И что дальше? – Паша рассматривал меня прямо-таки с хирургическим интересом, выискивая на моей помятой физиономии следы блоковской печали. Но я твёрдо знал, что там сложно что-нибудь обнаружить, кроме следов пятидневного запоя и свежей царапины на щеке, приобретённой мною в результате доставания заначки из сливного бачка.

– Ничего дальше. Всё – дерьмо! – смело обобщил я. – Короче, вспомним наши "экзерсисы" и будем двигаться дальше в выбранном направлении. Давно пора было.

– Правильно! – с энтузиазмом поддержал меня Паша. – Музыка, она одна не предаёт. Всё преходяще, а музыка – вечна!

Меня от этого пафоса слегка замутило, но виду я не подал. Паша, если не обращать внимания на его привычку воспитывать и говорить прописными истинами, всё-таки клёвый парень. Да и наши музыкальные

"экзерсисы" можно смело назвать удачными. Тем более, что всё равно нужно как-нибудь отвлечься. А музыка – тоже хлеб.

Всему этому разговору предшествовал "подготовительный период" приблизительно годовой длительности. Ваш покорный слуга приобрёл мерзкую привычку бренчать на гитаре на вечеринках и орать душещипательные песни. Когда все (или почти все) девичьи сердца в радиусе нескольких километров были покорены при помощи шести струн и стандартного набора "люблю – жду – умираю без тебя", у меня возникла идея стать рок-звездой. После длительных раздумий на тему: "Кто станет моим соратником", выбор пал на Пашу. Этот человечек грыз гранит наук в одном классе со мной и мы дружили. Это и явилось решающим фактором в назначении Паши на ответственную должность гитариста группы. К чести моего друга следует заметить, что он долго отнекивался, заявляя, что он-де не имеет ни слуха, ни голоса, и вообще никакими музыкальными талантами до сих пор не блистал. При попытках показать ему "три блатных аккорда"1 бывал буен и швырял в учителя (то бишь в меня) подручными средствами. В результате длительных пререканий и полусерьёзных потасовок кандидат в звёзды милостиво согласился напрячь мозги и пальчики.

В первые недели обучения гитарному делу я чудом не умер от гипертонического криза. Мой ученик потрясал меня своей непроходимой тупостью, о чём я ему откровенно заявлял. В ответ мне было не раз высказано, где Паша видел таких учителей, как я, и что он вообще думает обо мне и о тех несчастных, которые осмелятся когда-нибудь присутствовать на наших будущих концертах. После каких-нибудь двух месяцев вырывания волос, криков, воздевания рук к небу и заявлений типа: "В гробу я видел всю эту затею", Паша вполне сносно играл произведения "Мурка", "Таганка" и песню группы ДДТ "Дождь".

В этот счастливый момент было решено, что период обучения закончился и Пашу можно считать полноправным гитаристом нашей будущей группы. Следует заметить, что к этому времени он так вошёл в роль заправского истязателя струн, что садился с гитарой даже за обеденный стол, чем доводил до умоисступления свою бабушку. Паша был не дурак поскандалить, и квартира частенько напоминала палату для буйнопомешанных. Я имел все основания считать себя ответственным за все откровения, которыми потчевали друг друга бабушка и внук после вступления последнего на тернистый путь рок-музыканта.

Вскоре Паша совершенно потряс меня своим открытием, что вторая гитара может вести самостоятельную партию, а не играть в унисон с первой. Он, также, показал мне каким образом можно подбирать соло.

Оказалось, что нужно просто тыкать пальцами везде, где придётся, и искать места, которые не слишком режут уши. По нашим подсчётам выходило, что после двухчасовой работы с произведением одна треть звуков, извлекаемых из второй гитары, – "в кассу".

Окрылённые успехом мы ринулись демонстрировать наши достижения всем знакомым. Как и следовало ожидать, все барышни, ранее покорённые мной в единичном экземпляре, просто таяли от восторга, услышав наш дуэт. Мы изнемогали под бременем похвал и дичайшей популярности, которая обрушилась на наши талантливые головы.

Пришло время писать свои собственные произведения. У меня был опыт писания любовных стишат с шестого класса. Я тогда научился наповал сражать однокласниц "шедеврами" типа:

О, как жесток Амур ты был,

Когда стрелою золотою

Меня ты в сердце поразил,

И вот не знаю я покоя.

Паша никакого опыта не имел. Стихов он не писал, не читал и не любил.

Соединив свои талантливые сердца в едином творческом порыве, мы породили первого монстра. Это был громаднейший текст на четырех страницах, весь пропитанный мистицизмом и романтикой. Читать без ужаса это произведение было невозможно. По-моему, это был образец примитивизма и безвкусицы. Слава Богу, мы запнулись на написании музыки к этому дивному творению и оно так и не увидело свет.

После первого неудачного опыта было решено отвлечься от написания больших литературных форм и попробовать сочинить чего-нибудь поскромнее. Для затравки было взято стихотворение Теофиля Готье

"Дым" и положено на музыку. В результате получилась весьма недурная баллада, гармония которой напоминала весь плагиат мира, вместе взятый.

Но Готье – Готьём, а мы тоже не ногой сморкаемся, и амбиции дело святое. Поэтому через небольшой промежуток времени были готовы несколько опусов на слова вашего покорного слуги. Первый барьер мы преодолели. Оставалось продвигаться дальше. Тут-то всё застопорилось.

И дело не в творческом кризисе. И не в священной лени, милой сердцу каждого уважающего себя индивидуума. Просто я поступил в

Политех и поехал в колхоз "на помидоры". По дороге к трудовым подвигам, прямо в поезде я познакомился с хорошенькой девушкой с экономического факультета. Она была зеленоглазой блондинкой, имела потрясающий бюст и умела очень весело и заразительно хохотать.

Несколько дней спустя я понял, что влюбился по уши. Девица моим пламенным чувствам особо не сопротивлялась и мы вдвоём утонули в пучине любви. После романтических свиданий на фоне навозных куч и покосившихся заборов, после поцелуев, окрашенных в цвета стахановских подвигов, пришло время возвращаться в родной город.

Тут-то и выяснилось, что возлюбленная моя обручена, свадьба имеет место быть через месячишко-другой и роман её колхозный здесь совершенно не к месту. Но гордая и влюблённая в меня девушка по возвращении в объятия жениха твёрдо заявила, что упомянутые объятия её абсолютно не устраивают. Она-де нашла себе другие, более уютные

(то есть мои). Посему свадьба отменяется. Я, в свою очередь, честно заявил гордой и влюблённой девушке, что могу заменить жениха только в смысле объятий. Что же касается брака, то я "пас". Не созрел морально.

Началась жуткая кутерьма. Неудавшийся жених оказался курсантом местного военного училища. Он заявил, что он этого так не оставит, и месть его будет страшна. А тут ещё весь третий курс этого училища, как один человек, заявил, что вступится за честь мундира товарища. В воздухе запахло моей кровью. Началась самая настоящая охота. Я старался пореже появляться в центре города. Кровожадные курсанты старательно искали встреч со мной. Однажды я всё-таки попался жениху в лапы, и на протяжении длительного отрезка времени мы старательно валяли друг друга в грязи близлежащего газона. Схватка закончилась с ничейным счётом. Я приобрёл репутацию лихого парня и ходил, задрав нос.

А потом страсти вдруг улеглись. Жених, встречая меня, не хватался за твёрдые предметы, не кричал о поруганной офицерской чести, а, наоборот, зловеще ухмылялся. И по прошествии одного месяца я узнал о том, о чём давно знали все. Изобретательная девица, здраво рассудив, что чувства чувствами, а замуж выходить всё-таки нужно, назначила день свадьбы с курсантом. Я же в свете этого решения рассматривался как вариант "для нагуляться". Умный человек посмеялся бы над ситуацией и, особо не сопротивляясь, занял бы самую выгодную позицию

– позицию "друга дома" и поставщика рогов на курсантскую, а в последствии офицерскую, голову. Но из меня полезли принципы, как геморройные шишки. Я почёл себя глубоко оскорблённым, обрушил на голову несчастной новобрачной целый шквал ужаснейших обвинений.

После чего сделал вывод, что пора страдать и запил.

Период страданий основывался на чередовании буйных и меланхолических стадий. Во время буйных стадий я употреблял алкоголь и вовсю безобразничал. Меланхолическая фаза характеризовалась чтением стихов и размышлениями на тему: "Жизнь – говно, а женщины – бляди (во всяком случае – некоторые из них)".

Весь этот компот закончился так, как этого и следовало ожидать.

Друзья мне сообщили день, когда счастливая пара должна была сочетаться браком. Я надел свой белый костюм и припёрся без приглашения во Дворец Торжественных Событий под ручку с одной из приглашённых дам. Сначала всё было тихо и мирно. Невеста то краснела, то бледнела, жених зеленел от злости, а в общем атмосфера была такой, словно в зал торжественно внесли покойника. В конце концов с новобрачной случилась истерика, а я был торжественно изгнан.

После такого финала я пил ещё пять дней, а потом вдруг вспомнил, что я – будущая рок-звезда. Сообщить об этом радостном событии я припёрся к Паше. И теперь он созерцал мою помятую физиономию, злорадно прикидывая, как всю эту мою историю можно будет использовать для грядущих шантажей и обвинений в недостаточно серьёзном отношении к Общему Делу.

– Ладно, – милостиво провозгласил Паша, – с завтрашнего дня приступаем к репетициям. А сейчас у меня есть одно предложение.

– Ну-ну, – с готовностью вопросил я.

– Перестань бухать, мудак! – рявкнул соратник.

С этой исторической фразы началась эпоха рок-н-ролла в моей жизни.

ГЛАВА 2

– Погоди, дай я попробую…

– Да не мешай ты! Видишь, я не настроил толком…

– Ты и не настроишь. Колок разболтан…

– Иди ты на хрен. Тоже мне, Эрик Клэптон грёбанный…

Обмениваясь такими профессиональными замечаниями, мы суетились, словно два дауна, вокруг предмета, который своими очертаниями отдалённо напоминал гитару. Это была подержанная чешская "Йолана", изготовленная, судя по внешним признакам, для игры в трактирах во времена первых крестовых походов. Сей замечательный инструмент был куплен в "комиссионке" за 50 рублей. В нагрузку прилагался неработающий "квакер"1. Гордясь своей профессиональной эрудицией, мы, почти не прилагая усилий, именовали вышеуказанные предметы

"веслом"1 и "примочкой"2.

Покупка должна была ознаменовать переход нашей рок-группы на следующий, более высокий, уровень. Предполагалось, что теперь в наши опусы можно будет вставлять протяжные соло в стиле Гарри Мура и

"поливать" в духе Джимми Хендрикса.

А пока выяснилось, что если "лабать"3 с овердрайвом4, то среди всей звуковой грязи почти не слышно "левых"5 нот. А звучание получалось настолько крутым, что во время исполнения очередной пьесы мы, бывало, увлекались только размахиванием причёсками и высовыванием языков, напрочь забывая о необходимости извлекать ещё и какие-то звуки.

– Да, чувак, крутняк немерянный! – построил я очередную фразу на профессиональном слэнге. – Просто, хоть уже на сцену…

– Нет, – твёрдо заявил Паша, – всё это хорошо, но музон нужно вылизывать и вылизывать.

– Ты чё, опух? Это же не попса грёбанная. Это рок! А рок вылизывать не нужно.

– Может и не нужно. А может и нужно. Ты послушай "Флойдов"6. Там всё чисто и красиво.

Мне тоже захотелось, чтобы у нас всё было "чисто и красиво".

Поэтому, с трудом удержав себя от соблазна попререкаться хотя бы для вежливости, я немедленно согласился со следующими предложениями: а) нужны бас-гитарист и барабанщик; б) нужны они немедленно; в) музыку по возможности "вылизывать".

Придя к такому соглашению, захотелось немедленно броситься на улицу для поисков упомянутых граждан, совершенно необходимых для создания жутко популярной и дико талантливой рок-группы. Но по своему опыту мы уже знали, что нужные нам личности на улице не валяются, а если и валяются, то в неизвестных нам местах.

Поэтому нам ничего не оставалось, кроме как продолжать наши экзерсисы и жарко мечтать о грядущих триумфах. Тем более, что имелась ещё одна проблема, решение которой отнимало громадное количество времени и умственных усилий. Как известно каждому, все более или менее порядочные группы как-нибудь называются. И название, как правило, несёт определённую смысловую нагрузку. Ведь даже сопливый первоклашка хорошо знает, что "как шхуну назовёшь, так она и поплывёт". Но поверьте мне на слово – очень трудно, почти невозможно придумать название, одновременно философское, легко запоминающееся, интригующее и просто классное! И поэтому мы всё время думали. Этот процесс для пущей продуктивности сопровождался запусканием пальцев в отрастающие патлы, задумчивым ковырянием в носу и нервным постукиванием костяшками пальцев по различным предметам (желательно звонким). Я промолчу о том, что из ногтей, съеденных в периоды интеллектуальных судорог, можно было выстроить небольшое рок-кафе.

– А давай мы будем называться "Точка Росы" – предлагал Паша, млея от предвкушения того, как я грохнусь на пол и в немом восторге буду дрыгать всеми конечностями, не в силах говорить.

– Не! Я придумал название покруче. Твоя "Точка Росы" сильно термодинамикой попахивает. А я этого дерьма в Политехе каждый день по ведру съедаю. А вот что ты скажешь насчёт "Пластилиновых Бульдогов"?

– Это только ты по пьяни на бульдога похож, на пластилинового.

Вот и возьми себе творческий псевдоним. А название группы должно звучать эстетично.

– Да пошёл ты на хер! Эстет грёбанный! Если я на бульдога похож, то ты – бочка верблюжьего кала! Маньяк термодинамический!

В этом месте выражения, которые принято употреблять в литературе, заканчивались. Начинался дурдом, хаос и махровое рукоприкладство.

К сожалению, я вынужден отметить, что почти по всем вопросам консенсус достигался путём взаимных оскорблений и потасовок. Причём мы считали, что всё это в порядке вещей и способствует откровенному выражению своих мыслей. Мы были друзьями и были уверены, что дружба без подначек и постоянного выяснения отношений – дело скучное.

Самое смешное, что окончательный вариант названия для группы был принят единогласно, без драк и оскорблений. Случилось это до боли прозаично. Я приволок задумку на очередной хит. Там были следующие гениальные строки:

Мы – дети войны Земли и Луны,

Мы – Клан Тишины.

– А почему "Клан Тишины"? – спросил Паша.

– Понимаешь, тишина – это идеальная музыка. Как белый цвет включает в себя все цвета спектра, так тишина включает в себя все звуки, существующие в природе. А Клан Тишины – братство людей, поклоняющихся идеальной музыке.

– Клёво, – восхитился мой соратник.

Сей замечательный опус так и не увидел свет, но Паша задумался и тихо проговорил:

– А классное название – "Клан Тишины", ты как думаешь? – и мгновенно принял оборонительную позицию.

Но я нападать не собирался. Я и сам так считал. Всё обошлось без драки. И наша будущая гениальная группа стала носить гордое название

"Клан Тишины". После этого эпохального события мы немедленно совершили несколько необходимых с нашей точки зрения действий: а) стали восторгаться названием коллектива; б) срочно оповестили о нашем названии всех знакомых; в) написали название группы на всех стенах и других подходящих для этого сооружениях. Расчёт был прост – пусть все, кто увидит, думают, что это наши фаны.

Итак, идея есть, название есть, вдохновители есть. Оставалось найти достойных соратников.

– Давай возьмём Батьковича басистом, – предложил как-то Паша.

– А кто это? – поинтересовался я с изумлением.

Причины для изумления были. Мой гениальный гитарист отличался крайней болтливостью. Поэтому появление нового имени, необтрёпанного его языком, я воспринял, мягко говоря, с интересом. Но всё оказалось гораздо проще, чем я думал. Паша не обманул моих ожиданий.

– Это брат Косточки, – пояснил он.

Вика Косточка была нашей однокласницей. Одно время она была спутницей моих романтических прогулок при луне со всеми необходимыми атрибутами. Это рассматривалось как школьная любовь. Потом чувства наши увяли и перешли на другой уровень, который принято именовать взаимным уважением. А за несколько месяцев до окончания школы за

Викой вдруг стал ухаживать Паша. Походы на дискотеки, длительные сидения вечерами на скамеечке в парке, слушание соловьёв и всякое такое. Долго эта благодать не продлилась. Мне неизвестно по каким причинам, но Вика отшила моего друга. Я подозреваю, что Паша попросту напряг её своим затейливым трёпом, от которого опупевали даже самые терпеливые девицы.

После разрыва с Викой Паша сохранил приятельские отношения её родным братом Юрой. Юра – долговязый оболтус, спокойный как удав и загадочный, как египетские письмена, был на два года младше нас. Во времена моих посещений дома Косточек мне так и не удалось разговорить эту флегму. Но Паша нашёл свой ключик к его сердцу. Они общались, и, как выяснилось, довольно успешно. Теперь сей экспонат, который, оказывается, носил псевдоним "Батькович", предлагался на роль бас-гитариста нашей звёздной группы.

Я потребовал обосновать этот странный выбор.

– Другой кандидатуры всё равно нет. А у него пальцы длинные, – выложил свои козыри на стол Паша.

Возразить было трудно. Но мне почему-то казалось, что для приёма в рок-группу следует оценивать какие-то другие критерии. Какие именно, я, в силу своей неопытности, сказать не мог. Поэтому пришлось опуститься до дипломатической уловки.

– Давай повременим немного. А?

ГЛАВА 3

Совершенно неожиданно нашёлся барабанщик для нашего коллектива.

Свершилось это весьма символичным образом. Солнечным сентябрьским утром я направлялся в Политех, дабы постигать таинства инженерных наук. Но так как к инженерным наукам я не испытывал ни малейшей склонности, то всю дорогу пытался придумать для себя достойный предлог сачкануть. Эти размышления вылились в титаническую борьбу между моей гипертрофированной ленью и совершенно мизерными зачатками чувства долга.

По прибытии к корпусам родной "alma mater" я с надеждой обозрел окрестности. И не ошибся в своих ожиданиях. Со ступенек первого учебного корпуса мне зазывно махали руками. Сразу же стало ясно, что конспектов сегодня мне не писать.

Я забыл упомянуть, что в период моего пребывания в колхозе я был занят не только ухаживаниями за прекрасной дамой и трудовыми подвигами. Подобралась недурная компания парней и девушек, с которыми было весело и интересно. Нашей ватаге завидовал весь курс, а головоломные авантюры обсуждались и студентами и преподавательским составом, изнывающим от непомерного чувства ответственности за наши молодые жизни.

После возвращения к родным пенатам и печальной развязки моего любовного романа компания раскололась на два лагеря. За очень короткий срок две стороны вдрызг разругались и прекратили всякое общение между собой. На моей стороне остались два человека: Светка и

Игорёк.

Светка была существом донельзя легкомысленным и весёлым. Она напоминала всех положительных персонажей детских мультфильмов, вместе взятых. С ней было легко и просто. Я вообще не воспринимал её как лицо противоположного пола и считал своим в доску парнем.

Игорёк состоял при Светке возлюбленным. Живое воплощение Шурика из кинокомедий Гайдая. Очкастый, всегда смеющийся, он за свою худобу получил кличку Толстый. Сложно найти более приятного собутыльника и душевного товарища.

И вот эта самая парочка приветствовала меня на ступенях Политеха.

Рядом с ними стоял невысокий молодой человек с модной стрижкой и стильно прикинутый. Он с молчаливым одобрением взирал на наш стандартный приветственный обмен шуточками и колкостями.

Толстый поймал мой вопросительный взгляд и представил парня.

– Это наш новенький. Денис. Вроде бы неплохой гражданинчик. Но, представляешь, всё время молчит! За два дня общения с ним я вытянул из Дениса только его имя и несколько междометий.

– Тогда есть предложение, – оживился я. – Едем ко мне. Я купил новый диск "Аквариума". Возьмём пузырь. Посидим душевно. Устроим парню проверку на вшивость!

Так мы и поступили. Взяли четыре бутылки "Кагора" и поехали ко мне. Я поставил музыку. Светка суетилась на кухне, готовя незатейливую закусь. Толстый тихонько матюкался себе под нос и отвёрткой ввинчивал шурупы в бутылочные пробки.

– Ты когда себе штопор заведёшь, плебейская твоя морда! – ныл он, орудуя отвёрткой. – Полная ванная бутылок, а штопора нет!

– Я, батенька, в основном водку пью. От вашего шмурдяка башка болит и штын такой, что только мух травить. А вставлять – не вставляет. Ты мне лучше скажи, на хер ты во все пробки позакручивал сразу?

– Дык, я всё стараюсь ещё на трезвую голову сделать. По пьяни отвёрткой в прорезь шурупа сложно попасть. А вытащить пробку и не облиться – и подавно.

Толстый был прав. Штопора в моей хате не водилось при всём разнообразии предметов, которыми она была наводнена. Поэтому открывать бутылки с вином приходилось весьма хитроумным способом. В пробку ввинчивался шуруп. Потом один из жаждущих держал бутылку, а другой тянул за шуруп плоскогубцами. В восьми случаях из десяти пробка успешно вынималась. В остальных двух неудачных вариантах пробка проталкивалась вовнутрь и вино выпивалось с огромными неудобствами. Но мне кажется, что всякий цивилизованный человек знаком с этими способами, а значит не стоит на них останавливаться.

– Народ, у меня всё готово! – радостно сообщила Светка.

– У нас – тем более, – не менее радостным тоном отозвался

Толстый, критически осмотрев откупоренные бутылки и понюхав вино.

Бокалы были наполнены. Толстый предложил выпить за знакомство, что мы немедленно и выполнили. А дальше всё пошло по накатанной схеме. Мы, не торопясь, выпивали, вели степенную беседу, а

Гребенщиков дрожащим голосом пел нам про поезд в огне. Наш же поезд на всех парах нёсся к долгожданой станции, о чём никто пока не догадывался.

– Я вам гитару новую показывал? Классное весло! – выдал я после очередного выпитого бокала.

– А ну, а ну, – вежливо поинтересовался Толстый.

Я с гордостью достал из шкафа "Йолану", почищенную и доведённую до ума. Колки первозданно блестели. Струны отливали серебром.

– А ну, сбацай чё нибудь, – попросила Светка.

– С нашим удовольствием, – я подключил инструмент к усилителю и повернул ручку громкости.

Я пел свой новый гиперхит "Глоток свободы", а поезд уже был в огне и на полном перегрузе пёр к пункту назначения.

Последний аккорд.

Гудок, свисток!

Восторги Толстого и Светки.

Ты играешь в группе? – спросил Денис.

Скрежет рельсов. Давление в котлах на пределе!

– Да, у нас группа "Клан Тишины". Только ещё нет басиста и барабанщика…

Никто не слышит, как визжат шестерёнки, как идут трещины по стенкам котла.

– Я барабанщик, – спокойно произнёс Денис.

Стоп машина! Мы прибыли и остались в живых! Праздничный салют!

Восторженные матюки встречающих! Рок-н-ролл жив!

ГЛАВА 4

– Он учится в одной группе с моими приятелями с экономического.

Со Светкой и с Толстым.

– А он играл где-нибудь раньше?

– Нет. Его учили играть на барабанах друзья. Он говорит, что из него неважный барабанщик. И барабанов у него нет. Но парень, вроде бы, неплохой. Можно попробовать.

– А что он слушает из музыки?

– Ты, курва мать, ещё бы анкету составил, Карнеги хренов! На двадцать листов! И так, бляха, задрал всех своими сраными психологическими экскурсами! Вот увидишь, сбежит он от нас. Тебя, трындуна, испугается и сбежит! Нормальные люди к такой херне непривычные!

Таким макаром мы с Пашей перемывали кости нашему кандидату в барабанщики. Паша ещё не познакомился с Денисом, и его глодало жесточайшее любопытство. По этой причине он мне плешь проел своими вопросами. А я, пользуясь удобным случаем, выливал ему всё, что накопилось у меня на душе.

– Всё! Больше ни одного вопроса! Через два часа репетиция. Сам всё увидишь.

Не имея альтернативы, зануда был вынужден подчиниться. Было видно, каких усилий ему стоит удерживаться от дальнейших вопросов.

Складывалось впечатление, что он страдает жесточайшей формой нервной чесотки вкупе с болезнью Паркинсона и пляской святого Витта. Моего друга подбрасывало, передёргивало, он нервно почёсывался, подпрыгивал на месте. Временами он произносил невнятные междометия.

А я, дабы сохранить остатки душевного равновесия, был вынужден делать вид, что не замечаю его страданий.

Репетиции мы проводили в актовом зале организации с потрясающим меганазванием "ВОДОКАНАЛТРЕСТ". Как я упоминал, у нас не было недостатка в сочувствующих. Одна из многочисленных почитательниц нашего творчества была знакома с сыном директора вышеуказанного учреждения. Благодаря этому "крюку", мы получили роскошную репетиционную "точку".

Денис нас ждал возле дверей. Паша, как и следовало ожидать, впился в него демонически-изучающим взглядом. Я церемонно представил их друг другу. Когда с этим было покончено, Денис сообщил, что его желательно называть Палычем.

– Вообще-то, я Владимирович. А Палыч – производная от барабанных палочек. Так звонче, – улыбнулся он.

– Нет проблем, – заверил его я.

Мы, как настоящие рокеры и заядлые тусовщики, испытывали вполне понятную слабость ко всякого рода "погремухам". И меня, и Пашу смущало, что ни ко мне, ни к нему ничего такого не прилипало. Мы выдумывали себе пышные псевдонимы, а потом забывали на них отзываться.

– К делу, – предложил я. – Мы поиграем, а ты послушаешь, подходит ли тебе всё это кино.

Потом мы с Пашей долго и нудно музицировали. Гость вежливо слушал, зажигая в особо патетических местах зажигалку и размахивая ею над головой. Когда выступление было закончено, Палыч заявил, что его всё устраивает. Музыка гениальная. Тексты – Цой спрячется. И вообще, всё ништяк.

И тут же мой неугомонный гитарист прервал поток лести всяческими заковыристыми вопросами. Его интересовало мнение Дениса о сильных сторонах наших произведений, о слабых сторонах, об их влиянии на подсознание человеков и животных, на половую сферу и т.д., и т.п. Он раскатал такую бодягу со своими вопросами, что я не выдержал.

Коротко завывая и вытирая слёзы, сдерживая все эпитеты, которыми так хотелось попотчевать этого Мюллера в образе музыкантском, я, пошатываясь, удалился в сень кулис.

Там я находился всё время, пока продолжался допрос с пристрастием. До меня долетали обрывки умных фраз, уточняющих замечаний, но меня уже ничто не могло смутить.

– Если этот сбежит, следующего пусть Паша ищет. Бля буду! – думал я. -Просто патология какая-то. Может быть, эти вопросы для него – своеобразная форма сексуального удовлетворения?

Почувствовав наконец, что поток вопросов иссяк, я по быстрячку выскочил из-за кулис и оценил обстановку. Палыч с почтительным изумлением взирал на Пашу, по-видимому, прикидывая, как в таком небольшом человеке может уместиться столько любознательности. А этот

Фрейд недоделанный собирался с мыслями, намереваясь выдать следующую порцию своих вопросцев.

– Паша, хватит! – с нажимом произнёс я.

– Чего ты лезешь? – возмутился зануда. – Мы мило беседуем. Всем очень интересно.

– Всем очень интересно, кроме меня и Палыча.

– Скотина! – с негодованием произнёс Паша. Ты знаешь, что самое страшное преступление – убить мысль?

– Если ты не прекратишь третировать человека, мы убьём тебя! И это будет благодеянием по отношению к мировой общественности. Мы тебя тихо задушим, а труп спрячем здесь под сценой.

– Я разложусь и буду вонять, – гордо заявил Паша. – Ладно, я заканчиваю. Просто хочу кое-что уконкретить.

– Если ты сейчас ещё хоть что-нибудь уконкретишь, мы тебя немедленно укокошим. Понял?

Паша своим молчаливым сопением дал понять, что умывает руки.

Палыч с благодарностью посмотрел на меня и спросил о начале совместных репетиций.

– Да хоть завтра, – с готовностью заявил Паша.

– Я завтра не могу. У меня завтра танцы, – ответил я.

– Какие ещё танцы?

– Бальные. Я записался на бальные танцы. Хочу научиться танцевать вальс и танго.

– Совсем звезданулся! – с грустью констатировал Паша. – А ты не часом не записался на курсы домохозяек? А на курсы кройки и шитья? -

Он постепенно выходил из себя.

– А что тут такого, – вмешался Денис, – не вижу в этом ничего плохого.

– Да, здесь нет ничего плохого, – Паша заводился всё сильнее. -

Только первую репетицию можно назначать через год!

– Не понял!

– Если бы ты знал этого мудака столько же, сколько знаю его я, ты бы всё понял! На танцах он втрескается по уши в какую-нибудь прынцессу, и будет за ней бегать, высунув язык! Потом они будут бегать вместе, высунув языки от счастья! А потом они пересрутся между собой, и будут бегать, высунув языки, друг за дружкой! С чем-нибудь тяжёлым в руках!

Паша постепенно входил в раж. Он мысленно видел на себе пурпурную тогу обличителя и вовсю бичевал мою порочную сладострастную натуру.

– Потом он побухает сам с собой месячишко-другой! А там, глядишь, и вспомнит о том, что он в группе играет! На эту херню годика, я думаю, хватит. А на всё это время наши репетиции накрываются вонючей жопой!

У меня не было никакого желания спорить с этим интриганом. Тем более, на глазах у Палыча. Поэтому я всего лишь ограничился кратким перечислением представителей фауны, с которыми в моих глазах ассоциировался Паша. Самым безобидным из них было выражение

"грёбаный дятел".

На этой радостной ноте диспут можно было считать законченным. Мне были предъявлены обвинения. Я с достоинством их опроверг. Оппоненты разошлись, исполненные уважения друг к другу. Репетиции было решено начать с понедельника.

И всё-таки Паша не смог удержаться от пафоса.

– Занесите этот исторический день в ваши календари, чуваки. Мы будем его праздновать, как день рождения "Клана Тишины".

Мы с Палычем растроганно всплакнули, а я украдкой сплюнул в угол.

Горбатого могила исправит.

ГЛАВА 5

– Смотрите внимательно, показываю ещё раз, – высокий парень, явно гордясь своими плавными движениями, изобразил несколько танцевальных па. Вокруг стояло человек пятьдесят народу, и все демонстрировали живейший интерес к происходящему. В этой толпе находился и я, в двухсотый раз пытаясь понять, как меня занесло в этот дурдом и почему я до сих пор не сбежал. Когда думы становились совершенно грустными и самокритичными, я шёпотом высказывал своё недовольство стоящему рядом дядюшке.

Последний пункт (в смысле, дядюшка) требует отдельного пояснения.

Если ваше воображение уже нарисовало себе престарелого субъекта с густыми усами, обширной лысиной и сочным басом, немедленно выбросьте этот образ из головы. Он не имеет ничего общего с действительностью.

В своё время моя бабуля по отцовской линии развелась с моим дедом и вышла замуж вторично. В результате этого брака на свет появился мальчик, которого назвали Игорем. Он всего на пять лет старше меня.

Ну а поскольку он приходится братом моему отцу, то, соответственно, мне – дядюшкой. Это всегда являлось предметом дружеских шуточек со стороны наших общих знакомых.

С самого детства мы с Игорем дружили, и наши отношения скорее напоминали отношения братьев, чем дядюшки и племянника. Его можно причислить к весьма немногочисленной группе людей, с которыми я ни разу в жизни не поссорился. Скажу больше – в отношении Игоря сама мысль об этом казалась нереальной. При абсолютной разнице в интересах нам всегда было приятно общаться друг с другом. Мы испытывали в этом потребность. Можно было не видеться месяц, а потом общаться каждый день на протяжении следующего месяца. При этом мы не надоедали друг другу.

Так вот, этот самый дядюшка и втянул меня в авантюру с бальными танцами. Я подозреваю, что в последнее время он крепко маялся бездельем. И когда ему попалось на глаза объявление о наборе на курсы бального танца, он усмотрел в этом лазейку. И припёрся ко мне с весьма заманчивым предложением.

– Представляешь, Терентий, научишься танцевать вальс, танго, всякую другую муру. Знаешь, как тёлки это любят? Тебе и в музыке пригодится! – уговаривал он меня.

– Да у меня с детства обе ноги левые, – резонно возражал я. – Ты,

Терентий, не обижайся, но, насколько я знаю, у тебя тоже.

Обращение "Терентий" было у нас культовым. Мы с дядюшкой так называли друг друга давно, и затруднились бы объяснить происхождение этой привычки.

– Там левость наших ног и выправят, – настаивал Игорь.

– Левизну, – автоматически поправил его я.

– Один хрен. Ну что, согласен?

Видимо на меня нашло какое-то затмение, и я согласился. И теперь, наблюдая за отточенными движениями педиковатого преподавателя танцев, я клял себя последними словами за уступчивость и божился втихомолку, что ноги моей больше здесь не будет.

При попытках повторить вальсирующий шаг я напоминал себе здорово подвыпившего бегемота. Сначала я ещё старался изо всех сил, и, наступая сам себе на ноги, тихонько матерился под нос. Потом я осознал, что танцора из меня не выйдет, и плюнул даже на попытки правильно сосчитать шаги. Дядька мой, что-то бурча, старался изо всех сил. Глядя на него, я почему-то представлял себе колобка, позабывшего о том, что он круглый.

У окружающего народа, по моим наблюдениям, получалось не лучше.

Это радовало и позволяло ощущать себя кретином в чуть меньшей степени. А в общем, картинка напоминала трагедию на Марсовом поле.

Яростно крутились вокруг своей оси девицы всех размеров и мастей. На них время от времени натыкались молодые люди, которым, судя по всему, мешали спать лавры Барышникова. А я изумлялся, как это при такой интенсивности движений обходится без травматизма. На мой взгляд, парочка "скорых" возле служебного входа не помешала бы. Я мудро рассудил, что с парадного выносить пострадавших не стоит, дабы не спугнуть новых клиентов данного заведения.

В конце концов наш учитель-мучитель решил, что мы двигаемся достаточно аккуратно, чтобы не калечить тех, кто находится в непосредственной близости, и предложил разбиться по парам.

– Даю кавалерам три минуты на подбор партнёрши, – прокричал он и предусмотрительно отошёл в сторону.

Дальше последовала немая сцена из "Ревизора". Барышни стыдливо потупили глазки, а юноши стояли на месте и ожидали хрен знает чего.

Я заранее присмотрел для себя симпатичную девушку, но идти среди этих застывших соляных столбов мне тоже не улыбалось. Поэтому я переминался с ноги на ногу, ждал того же, чего и остальные. Хрен знает чего.

Но вдруг кто-то пошевелился, и зал словно взорвался! Начался такой движняк, что тряслись стены. Последний день Помпеи! С ошеломляющей быстротой народ бросился расхватывать самых симпатичных мамзелей. Я увидел, как к моей избраннице, к цветку, который я мысленно уже держал в объятьях и кружился в вальсе, зловеще подкрадывается какое-то бородатое чудовище.

Промедление смерти подобно!

Я схватил ноги в руки и бросился к ней!

Чудовище, узрев мои попытки придти первым, ускорило шаг!

Ядрёна Матрёна, та шо ж это такое!

Я перешёл на бег!

Чудовище тоже припустило трусцой!

И вот, оно уже стоит перед милым созданием и хамски ухмыляется!

Но в последний момент я отталкиваю его корпусом в сторону и произношу изумлённой девушке волшебные слова:

– Разрешите Вас пригласить!

Она улыбается и произносит:

– Разрешаю.

Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!

Чудовище, глухо ворча, уходит искать другую жертву и оставляет нас наедине. Да, я не ошибся, наедине. Мы одни в этом громадном зале. А они, те другие, в ином измерении. Я смотрю в эти чудные глаза и бормочу какие-то нелепости. Я наверное дико смешон. Я не слышу собственного голоса, не осознаю, что я говорю. А она смеётся, запрокинув голову.

Наконец, я довожу до её сведения, что меня звать Андреем. Она отвечает, что ей очень приятно и сообщает, что она – Наташа. На мгновение я замираю. Ту, другую, тоже звали Наташей. Может это какой-то Фатум? Нет, не стоит об этом думать. Мы будем просто танцевать.

Мы будем просто танцевать!

Звучит музыка, нас заставляют выполнять какие-то глупые упражнения. Я, стараясь не наступать партнёрше на ноги, пытаюсь следить за ритмом, темпом, считать шаги. При этом я изо всех сил пытаюсь произвести благоприятное впечатление. Я несу какую-то чушь, травлю какие-то анекдоты – в общем, выгляжу как шут гороховый. Она смеётся. Я радуюсь изо всех сил.

В какой-то момент я нашёл глазами своего дядюшку. Даже не пытаясь танцевать, он стоял в углу зала и вешал лапшу на уши высокой брюнетке. Я посвятил Наташу в суть наших родственных отношений с

Игорем и показал на него пальцем.

– У него неплохой вкус, – улыбнулась Наташа.

– У меня лучше, – заявил я и вытаращился на неё взглядом заправского Казановы.

По окончании занятия я поволок мою партнёршу по направлению к

Игорю. Тот, не обращая внимания на проталкивавшуюся к выходу публику, что-то нежно ворковал на ухо своей брюнетке.

– Терентий, познакомься, это – Наташа, – великосветским тоном произнёс я.

– А ты говорил, что тебя Игорем звать, – вмешалась в разговор брюнетка.

Дядька неодобрительно зыркнул на меня, и я тут же поспешил внести ясность.

– Зовут его, конечно же, Игорем. Терентий он по состоянию души. А теперь, может, ты представишь свою даму?

– Я думаю, что это лучше сделать мне, – сказала вдруг Наташа. -

Познакомьтесь, это – моя подруга Галя.

Такого поворота событий не ожидал никто. Не сговариваясь, выбрать в этом бедламе двух девушек, стоящих в разных углах зала, и чтобы они оказались близкими подругами – это надо уметь! Просто праздник какой-то!

– Ты видишь, Терентий, какие вещи приключаются, – озадаченно произнёс дядька.

– Так кто из вас Терентий, ты или Андрей? – удивилась Наташа.

– Оба, – глубокомысленно произнёс дядюшка и состроил загадочную рожу.

ГЛАВА 6

– Ну что, как танцы? Научился польку-бабочку танцевать? – ядовито поинтересовался Паша.

Я был занят тем, что подключал колонку к боббинному магнитофону, который мы использовали в качестве усилителя, и старательно воздерживался от дискуссий с этим "Достаевским"1.

– А как барышни? Клёвые есть? Ты себе присмотрел кого-нибудь?

Я старательно крутил шнур, пытаясь найти потерянный контакт и игнорировал все его гнусные провокации.

– А балетные тапочки ты себе уже купил? Мы тебе подарим пачку, будешь в ней на сцену выходить! – злорадно продолжал Паша.

Я, сопя, продолжал свои попытки наладить аппарат.

– А ты знаешь, что почти все танцоры – педики? К тебе там не пристают?

На этой фразе моё терпение лопнуло. Позабыв обо всех клятвах, которые я сам себе давал, я вскочил на ноги и заорал:

– Да ёб твою мать! Как ты меня уже достал! Если тебе не терпится кого-нибудь поподъёбывать, то иди к зеркалу и подъёбывай сам себя!

Тебе ведь похер, кого! А от меня отъебись! Обмылок злоебучий!

После этой речуги я моментально успокоился и снова засел за изнасилование магнитофона, который упорно не хотел превращаться в усилитель. Паша на какое-то время притих и молча наблюдал за моими манипуляциями.

– Иди лучше гитару настрой. Вместо того, чтобы пить мою кровь, – посоветовал я ему.

– Она у тебя невкусная, – огрызнулся Паша, но последовал моему совету.

Открылась дверь и вошёл Палыч. Он сдержанно поздоровался с нами и вынул из сумки барабанные палочки. Потом, призвав Пашу на помощь, он принялся сооружать из стульев некую сложную конструкцию. То, что получилось, было громоздким, безобразным, и вызывало стойкие ассоциации с детской игрой в космонавтов. Мне почему-то показалось, что Палыч сейчас вынет из сумки мотоциклетный шлем, очки, наденет всё это, и предложит нам поиграть в межпланетный корабль.

Но ничего этого не произошло. Палыч плотно уселся за своё сооружение и предложил начать репетицию. Мы с Пашей взыграли первую

"пьесу", а Палыч борзо застучал палочками по сиденьям стульев.

Всё это кино продолжалось около двух часов. Из первой нашей репетиции я вынес твёрдую уверенность, что без ударной установки – гаплык. Паша заявлял, что всё прекрасно, и Палыч – офигенный барабанщик. Мне было непонятно, как он умудрился это услышать, но уточнять не хотелось. Палыч о своих впечатлениях промолчал. Он вообще всё время молчал. Я подумывал о том, что неплохо было бы скрестить его с Пашей. Паша стал бы чуточку молчаливей, а Палыч – чуточку разговорчивей. Но сама физиология процесса показалась мне неосуществимой и пришлось отказаться от размышлений на эту тему.

Через пару дней я увидел в магазине музыкальных инструментов барабанную установку. Стоила она вполне приемлемо – 500 рублей.

Сумма, конечно, для нас большая, но можно попробовать одолжить.

Полтинник я кинул свой, двести рублей взял взаймы у матери, полтинник кинул Паша, стольник – Палыч, а недостающую сумму мы насобирали методом интеллигентного нищенства.

Нет, не подумайте, мы не сидели с простёртыми дланями на папертях костёлов и церквей. Мы не бродили с гармошками по электричкам. Мы даже не сидели с гитарами на "стриту"1. Всё было намного прозаичнее.

Как я уже упоминал, у нас было великое множество сочувствующих. И каждый рвался внести посильную лепту в развитие отечественного андерграунда. Поэтому нам оставалось просто придти на одну из вечеринок, которые тогда устраивались в превеликом множестве, и бросить клич. На следующий день ко мне домой потянулась вереница малолетних меценатов с разбитыми копилками в руках. До вечера необходимая сумма была собрана.

Оставалось решить проблему транспортировки барабанов из магазина на "точку". Это оказалось ещё проще, чем достать деньги. Мы пришли в школу, где учились многие из наших почитателей, и сорвали с урока целый класс. Потом всем кагалом припёрлись в магазин и купили вожделенную установку.

О! Что это было за зрелище! Бродячий цирк! Балаган! Бешеные клоуны! Биг Бэнд имени Чердака, Который Протекает! Представьте себе сборище кретинов, которые несут в руках барабаны, тарелки и всякую другую ударную дребедень. Причём, каждый изо всех сил старается музицировать на том, что ему досталось. И таким образом мы шествовали от магазина до нашей "точки", издавая лязг, громыхание, скрежет и визги всех тембров и окрасок. Я удивляюсь только одному – как всю нашу "весёлую семейку" не забрали в ментовку.

Опосля всё это было торжественно собрано в одно целое на сцене актового зала, где мы репетировали. Палыч воссел за установку, а толпа рассредоточилась по залу и все замерли в торжественном ожидании. Денис не обманул наших надежд. Он сыграл Нечто, что было самым громким и самым кривым, что я слышал в своей жизни. Зал взорвался аплодисментами. Виновник торжества раскланялся и, уже не обращая внимания ни на кого, стал терзать наши уши немыслимыми брейками и форшлагами1, услышав которые, любой профессиональный барабанщик повесился бы или, по крайней мере, запил на всю оставшуюся жизнь. Но нам это казалось райской музыкой. Всё идёт как надо. И скоро мы окажемся в списке самых популярных рок-групп нашего времени. Рок-н-ролл жив!

ГЛАВА 7

В этом месте следует упомянуть об одном немаловажном обстоятельстве. Грянул октябрь. А октябрь по праву считался нами самым ударным месяцем в году, так как на него приходилось добрых две трети дней рождения всех наших приятелей, знакомых и полузнакомых.

Сей праздник в нашем кругу было принято отмечать с помпой. В назначенный день в назначенное место стекались толпы народу, половина которого припиралась без приглашения, и дом именинника на вечер превращался в самое громкое место в нашей стране. Вся эта толпень бухала, плясала и оттягивалась в полный рост. К утру сборище рассасывалось, оставив после себя пустые бутылки, объедки, окурки, бесчувственное тело виновника торжества и его родителей в прединфарктном состоянии.

Этот зловещий марафон открывался днём рождения Паши. Я решил, что предоставляется отличная возможность познакомиться поближе с

Наташей, моей партнёршей по бальным танцам. Излишне упоминать о том, что я аккуратно посещал занятия и старался изо всех сил овладеть нелёгким умением танцевать вальс. Во время наших совместных блужданий по танцзалу я пытался подвести девушку к мысли, что я очень хороший, остроумный, воспитанный и приятный во всех отношениях молодой человек. Теперь я имел возможность убедиться, насколько я преуспел в своих охмуряниях.

За несколько дней до мероприятия, позвонив своей пассии, я расписал в ярких красках всю привлекательность вечеринки, потом намёками обрисовал, как много потеряет несчастный, которому не удастся принять участие в кутеже (слово "кутёж" в разговоре, естественно, не употреблялось). Справившись с этой задачей, я в минорных тонах описал своё предстоящее одиночество на этом празднике жизни, если я пойду туда без спутницы. И в конечной части своей речи я сладким голосом попросил Наташу составить мне компанию, чтобы я не умер от тоски. Девушка без излишнего жеманства заявила, что готова спасти меня от ужасной пытки одиночеством, если компания будет приличной, и я гарантирую её доставку домой к часу, указанному строгими родителями. Дёрнув от восторга себя за ухо и прослезившись, я заверил, что всё будет пучком и все условия будут соблюдены.

Теперь предстояла ответственная задача – правильно одеться. Я с негодованием отмёл джинсы, свитера и всякое другое легкомыслие. Если хочешь произвести неотразимое впечатление – надень строгий классический костюм. Он сразу подчеркнёт все твои имеющиеся достоинства и дорисует те, которыми ты и не мечтал обладать.

Конечно, при условии, что костюм на тебе хорошо сидит.

Итак, я предстал перед Наташей облачённый в свой белый костюм, с правильно подобранным галстуком и с тщательно уложенной шевелюрой. Я был строг как дипломатическая нота и академичен как студенческая зачётка. Наташа была в обтягивающих джинсах, выгодно подчёркивавших её замечательную фигуру и в тонком прелестном свитерке. Я облизнулся, увидев это чудо, но вовремя спохватился, что вести себя нужно соответственно костюму, и предложил спутнице опереться на мою руку. Про себя я отметил, что костюм сработал. Теперь главное, чтобы при нашем появлении у Паши никто не заорал что-нибудь типа:

– Ну ты, чувак, даёшь! Ваще обмажорился в корень! Где костюмчик спёр, бродяга? Я думал, что ты кроме шортов ничо не носишь!

К моменту нашего прихода гульбан бушевал в полную силу. По этой простой причине на мой необычный внешний вид никто не обратил особого внимания, что сыграло мне на руку. Правда, натыкаясь на меня в водоворотах веселья, некоторые личности меня упорно не узнавали в новом имидже. Но это можно было списать на алкогольную интоксикацию и праздничный ажиотаж.

К счастью, веселье пока что находилось в рамках приличий. Под столами никто не валялся, на столах не танцевали и из окон не выпадали. Я, разумеется, знал, что всё ещё впереди, но надеялся, что к этому моменту я успею проводить свою спутницу домой.

Ни к чему описывать застолье – это скучно и неинтересно. Водка, вино, закуски разные. Банальный трёп под "соточку". Это всем знакомо и особо останавливаться на этом не стоит.

Я же ждал своего часа, то бишь момента, когда представится возможность продемонстрировать свои музыкальные таланты. Как ещё я мог пустить барышне пыль в глаза? Ведь музыка – это фишка, которая срабатывает в восьми из десяти случаев. А остальные два – это сигнальчик, что вы ещё не научились знакомиться с "правильными" девушками.

Сначала пел я один, позже горланили песни все, кому не лень. В этой суматохе возникла идея организовать на следующей вечеринке, намечаемой на субботу, маленький "квартирник"1. "Мысля" была с восторгом поддержана всеми окружающими, и было решено реализовать её

"в троечку": я, Паша и Палыч. С барабанщиком нашим были знакомы немногие, но трепались о нём основательно и по полной программе.

Именинник, которому выпала сомнительная честь принимать у себя весь этот вертеп в следующую субботу и терпеть наши музицирования, передал через нас Палычу приглашение, и вопрос был улажен.

После решения всех организационных вопросов оттяг вспыхнул с новой силой. Танцы – быстрые, медленные, рок-н-роллы, шейки, твисты, рок, диско. Короткая романтическая фаза подошла к концу, и веселье медленно, но неуклонно, продвигалось к своему пику. Взглянув на часы, я с облегчением отметил, что нам пора. И мы слиняли тихонько, по-английски, ни с кем не прощаясь.

А дальше был сон. По дороге к Наташиному дому мы беседовали (о чём – не помню). Я, по-моему, читал стихи по-французски. Она слушала меня, улыбалась, и я тонул в её обаянии. Я тонул, и ничего не мог собой поделать. Мы были потеряны в этом большом вечернем городе и осень шептала нам что-то, что было таким же неотвратимым, как ночь, которая приходит на смену дню. Но эта ночь была близкой и родной, она – наша сестра, ведущая нас в лабиринтах пространства и времени.

Мы вдыхали дым сказок о чьей-то несбывшейся любви и не чувствовали горьковатого вкуса, потому что знали – у нас всё будет по-другому.

О, уверенность, что поселяется в сердце каждого из нас, когда приходит время Любви! Когда встречаешь на тропинках oктября Ту,

Единственную.

Я шёл от её дома, чувствуя терпковатый вкус нашего первого поцелуя. А троллейбусы, пробегающие мимо, пели мне предсказания о тайнах первых прикосновений. Тротуары подставляли ладони под мои шаги, и на этих ладонях лежали письма Осени. Письма, которые каждый человек читает хотя бы раз в жизни. В них надежды переплетены с сожалениями, поэзия с прозой, встречи с расставаниями, и всё это подёрнуто дымкой времени. И только тот, кто умер для Любви, чье сердце – просто мешок, перекачивающий кровь, только он считает эти письма всего лишь опавшей листвой.

Иногда мне хочется быть за рулём,

Управлять направлением ветра,

Тонко чувствовать грань между тенью и светом,

И быть осторожным, когда мы вдвоём.

Возвращаться обратно на вечеринку не хотелось. На душе было умиротворение, которое обычно приходит после пережитого безграничного счастья или крайнего отчаяния. Я зашел в парк, присел на скамейку и закурил. Странная штука – курение в темноте. Многие говорят, что это не приносит удовольствия, так как мы не видим дым.

Может быть и так. Но зато создаётся ощущение полёта, которое полностью компенсирует отсутствие удовольствия от самого курения.

Тонко чувствовать грань между тенью и светом…

Я чувствовал, что глупо и беспросветно счастлив.

ГЛАВА 8

Мне было не по себе. Выражение довольно банальное, но по-другому это не назовёшь. Я давно заметил, что самые истасканные выражения оказываются самыми точными. В другое время я бы всласть поразмышлял на эту тему, но сейчас я был способен только на то, чтобы прислушиваться к дрожи в руках и стараться подавить неприятный холодок внизу живота.

Вообще-то, я находил своё состояние довольно странным. Я не раз пел на людях, и никогда не замечал за собой склонности к излишнему мандражу. А сегодня всё было по-другому. Я посмотрел в сторону

Палыча и отметил, что он нервно грызёт фильтр сигареты. Я подошёл к нему и шепнул:

– Врежем по полтахе?

Палыч одобрительно кивнул, и мы юркнули на кухню. Пока мы лечились от нервного напряжения методом сорокаградусной терапии, в квартире вовсю шли приготовления к предстоящему сабантую. Накрывался стол, охлаждалась водка, шипели и шкварчали на плите всяческие

"ништяки".

Вечеринка имела место в квартире моего бывшего однокласника, носившего погремуху "Кефир". Абсолютно безобидное живое существо, в последнее время старательно маскирующее свою внутреннюю застенчивость внешней развязностью. Сие получалось слишком наигранно и картинно.

У Кефира была одна черта, не заметить которую было просто невозможно. Гипертрофированный интерес к женскому полу. В обычной форме это свойство присуще любой более-менее здоровой особи мужского пола. Но, наблюдая проявления этого интереса у Кефира, я, почему-то, сразу вспоминал о Чикатилло и Джеке-Потрошителе. При попытке завоевать расположение очередной жертвы, сделать ей парочку комплиментов, приобнять за талию, сей младой муж преображался. Глаза загорались зловещим блеском, на руках выростали когти, а во рту проростали эдакие премиленькие клычочки. Голос приобретал звериные интонации:

– Вы слышите меня, бандерлоги?!

И этим голосочком произносились комплиментики типа "цветочек мой лазоревый", "крошка", "солнышко моё ясное". Но интонированные таким образом, комплиментики, скажу откровенно, выглядели весьма зловеще.

И несчастной "крошке", пробудившей интерес в душе этого ценителя женской красоты, начинал мерещиться её же труп, расчленённый или растворённый в ванне с соляной кислотой. Теряя на ходу туфли и предметы туалета, "солнышко" спешило укрыться от назойливого внимания галантного кавалера. Мне кажется, что именно поэтому бедный

Кефир не имел успеха у женщин.

А мужская половина наших знакомых относилась к Кефиру очень доброжелательно. Он был человеком, в принципе не способным на какую-нибудь подлянку. Он всегда старался помочь, если это было в его силах. И ещё – он очень любил устраивать у себя дома всевозможные сабантуи, а его родня их безропотно терпела. Последнее обстоятельство придавало ему большой вес в нашей среде.

Сегодня Кефир праздновал свой день рождения. Я знал, что по этому поводу все девушки, приглашённые на праздник, сами себе пообещали постараться реагировать на ухаживания хозяина вечеринки не столь болезненно, как это было принято.

Нам же, троим, проблемы хозяина и гостей сегодня были по цимбалам. На первом месте стояло удачное выступление. Народ ещё не слышал наших достижений, все были заинтригованы, и разочаровывать их мы просто не имели права.

Когда хата была заполнена гостями, когда посетители заняли всё свободное пространство – комнаты, кухню, прихожую и даже ванную – всех пригласили за стол. Выпивон произошёл в темпе марш-броска. По быстрячку сказали парочку тостов, закусили – и всё. Такое поведение не было обычным – как правило, жрали и пили весьма основательно.

Отсюда можно было сделать вывод – народ жаждет зрелищ.

Граждане переместились в гостинную, где всё было приготовлено для выступления – подключены гитары и установлены бонги.1 Орда расселась просто на полу и кровожадно затихла. Я про себя пожалел, что подался в "звёзды". Оставалась надежда, что если не понравится, то по знакомству хотя бы не побьют. Над моими страхами можно смеяться, но те, кому в первый раз приходилось представлять свои творения на зрительский суд, меня поймут.

Я обречённо вздохнул, беспомощно осмотрелся и взял первый аккорд:

Мой дом пошёл на слом, сандали прохудились,

В карманах, как в мозгах, гуляет пустота,

Соседей не дал Бог, друзья мои все спились,

Забыли рок-н-ролл, и ты уже не та.

Паша вонзился блюзовым соло, Палыч подхватил ритм. Подельники мои старались изо всех сил. Я постепенно входил в кач. Всё казалось трын-травой. Нервное напряжение трансформировалось в какую-то полупьяную разухабистость.

Глоток свободы или глоток вина,

Меня никогда не привлекала война,

Я всегда хотел быть тем, что я есть,

Или, может, немножечко лучше.

Да, курва мать, я всегда хотел быть тем, что я есть! И гори оно всё синим пламенем! В жопе я видел все ваши политехи, поучения, принуждения быть "как все"! Как достала вся эта хрень! Имеет значение только то, что сейчас, в эту секунду! Имеет значение то, что я пою, что меня прёт! То, что эти мальчики и девочки слушают весь этот бред, они пропускают его через себя и их тоже прёт! Я же вижу! Важно, что Она слушает меня и слышит меня! А на всё остальное насрать!

Мы доиграли первую песню и народ яростно заорал, засвистел, затопал ногами. Им нравилось! Их вставляло! Мы играли дальше, и всё было клёво! Паша вылабывал "соляки", Палыч сыпал "восьмыми" и

"шестнадцатыми". Мы чувствовали себя "звёздами". Пусть Пашины

"соляки" корявы и несуразны, пусть Палыч криво играет! Ну и хер! Мы имели что сказать, и мы пытались сказать. А те, кто слушал нас, это чувствовали. Поэтому мы в этот момент были для них "звёздами" в большей степени, чем все "битлы" и "роллинги" вместе взятые!

Братья и сёстры! О чём вам пели фонтаны на площадях?

На затопленных улицах старого города, забытого в облаках?

Братья и сёстры! Я свил себе петлю из гитарной струны…

Я пел, и не знал, во что влип. Мне ещё предстояло долгие годы чувствовать эту петлю на своей шее. Откуда я это взял, когда писал эту вещь? Наверное, чуйка. В то время рок-н-ролл, андерграунд, музыканты – всё это было окрашено для нас в романтические тона. Мы тогда не знали том, что значит "сесть на иглу", сбухаться, сдохнуть в этом замкнутом пространстве фанатиков, не признающих ничего, кроме своих собственных ценностей, ориентироваться в которых нам предстояло ещё научиться. Нам предстояло ещё многому научиться – хоронить друзей-"торчков", узнавать о том, что тот, с кем вчера

"лабал", повесился или выбросился из окна. Нам предстояло понять, что нищий музыкант – закономерность, а не исключение. Нам предстояло узнать, что здесь можно существовать, только будучи первым. И нам предстояло узнать, что первыми становятся те, кто может заплатить за это "баксами". А остальные останутся за бортом и заплатят за это своими жизнями, разбитыми судьбами, медленным "оскотиниванием" и надеждой, которая уходит только с кровью из порезанных вен в тёплую воду в ванной. Нам предстояло узнать, что такое играть "на шару", когда сидишь неделями голодный и без копейки в кармане. Нам предстояло узнать о многом. Но это всё ещё нам предстояло.

А сейчас мы об этом не подозревали. Мы просто все были пьяны. И мы, и те кто нас слушал были пьяны вдрызг. Пьяны от музыки, от эмоций, от непонятной моей ярости, от водки и вина, которыми мы запивали этот компот под названием "праздник рок-н-ролла". Я стоял перед ними расхристанный, мокрый и злой. Злой на них за их жадно-восторженные взгляды, за то, что они нужны мне, может быть, больше, чем я им. Злой на себя за свои страхи, за то что час назад я глушил с Палычем водку на кухне, дрожа перед теми, кто сейчас ловит каждую строчку.

Я сошёл с ума, вот моя спина,

Без высоких фраз я плюю на вас!

Предстояло поставить точку. И мы заиграли самую дурацкую, самую безбашенную из наших песен. Она начиналась куплетом из сладенького шлягера группы "Ласковый Май", который переходил в абсолютно отвязанную пошлейшую "панкуху".

Закат закончил летний тёплый вечер,

Остановился на краю земли,

Тебя я в этот вечер не замечу,

И, видно, мне придётся позабыть

ТВОИ ОПУЩЕННЫЕ УШИ!

Вся кодла взвыла от восторга и все принялись отплясывать какую-то кукарачу! Всё смешалось в доме Облонских!

Короче, успех был полный. Мы целый вечер почивали на лаврах. Нас чуть ли не на руках носили. И случилось чудо:Палыч заговорил! Причём, заговорил сразу, громко и много! Я, было, подумал, что спьяну мерещится! Но это оказалось реальностью. Вот что слава с человеком сделала. Я напился взюзю и поехал провожать Наташу.

Наверное, я здорово отравил ей вечер своим пьяным трёпом, но она мужественно крепилась, всю дорогу беседовала со мной на музыкальные темы и поддерживала меня хрупким плечиком. Я поцеловал её на прощанье, заверил, что я – пьяная скотина, но это в последний раз.

И, отвесив низкий поклон закрывшейся двери, я побрёл домой. Всё тело ныло, и я чувствовал себя так, будто я весь день разгружал вагоны.

Я свил себе петлю из гитарной струны…

А теперь спать. Спать. Спать…

Вы бредите, значит вы счастливы…

Интересная мысль. Подумаю над этим. Завтра.

ГЛАВА 9

"Какая же паскудная штука – жизнь!" – с этой мыслью я проснулся на следующий день. Ещё до первой попытки открыть глаза я понял, что сейчас будет очень плохо. Жаль, что от "бодуна"1 не умирают. Лучше смерть, чем такие муки. Я с трудом перекатился на бок и открыл глаза. Сначала я не увидел ничего. Какие-то разводы, контуры. Перед глазами плывут полупрозрачные пятна противного зелёного цвета. В голове кто-то запустил циркулярную пилу. Она яростно и продуктивно распиливает мой мозг на очень мелкие кусочки тетраэдральной формы.

Потом кто-то очень жестокий и старательный педантично расплющивает каждый кусочек чугунным молоточком. Этот молоточек издаёт противный звон, от которого я морщусь.

После нескольких неудачных попыток я сполз с дивана на пол. Пол подо мной покачнулся и накренился вправо. Чтобы установить равновесие, я свесил голову на левую сторону. Вместе с циркуляркой и сволочью-молотобойцем она весила очень много, и мне удалось выровнять пол. Тяжело дыша, я привалился к стене, закрыл глаза и замер. Вот сука, что ж так тошнит-то? А во рту всю ночь коты трахались, что ли?

Предстояло решить немаловажную задачу – чем похмелиться? Пиво приятней, но им душу не обманешь. А водкой опасно – можно загудеть дня на три. Один знакомый говорил: "Неосторожное похмелье приводит к длительному запою". Я, конечно, не алкоголик, но лиха беда – начало.

Я абсолютно ничего не помнил из второй половины вчерашнего вечера. Но точно знал, что постепенно вспомню большую часть того, что произошло. А остальное расскажут другие. Хорошо, что память приходит постепенно. Ведь если проснуться, и вспомнить сразу всё, что было… Можно сразу помереть от рака совести2.

В дверь позвонили. Что ж это за скотина пришла спозаранку-то? Я бросил взгляд на часы. Двенадцать. Не особо спозаранку. Я потащился открывать.

– Кто там?

За дверью тишина, сопение и топтание.

– Кто, спрашиваю?

Покашливание, шмыганье носом.

– Да что же это за падлюка измывается? – прорычал я и распахнул двери с твёрдым намерением задушить странного посетителя, расчленить и по кусочкам спустить в унитаз. В образовавшемся проёме нарисовалась отстранённая физиономия Батьковича. Он держал в руках пакет, из которого заманчиво выглядывали горлышки пивных бутылок, и, улыбаясь, глядел в затянутый паутиной угол коридора. На открывшуюся дверь он никак не отреагировал и, по-моему, вообще её не заметил.

– Ты чё не отзываешься? Медитируешь, что ли, бодхисатва хренов? – просипел я.

– Прости, я задумался, – потрепыхал Батькович ресницами и беспомощно улыбнулся. – Я подумал, что тебе нехорошо, и принёс поправиться.

Он протянул мне пакет с пивом. Я принял его дрожащими руками и знаками пригласил гостя зайти.

Минут через десять в моём организме плескались две бутылки пива.

Ещё две ждали своей очереди. Я расслабился и закурил. Циркулярка в голове выключилась, молотобоец взял тайм-аут. Зелёные пятна перед глазами пропали. Жизнь налаживалась! Батькович молча наблюдал за мной и что-то про себя прикидывал.

– Вам нужен басист, – наконец, сообщил он мне.

– Нужен, – согласился я.

– Попробуйте меня. Паша когда-то со мной беседовал на эту тему.

– А инструмент? – спросил я.

– У Палыча есть старое электрическое весло. Переделаем его на басуху. Мы с ним вчера это обсуждали. Слово за тобой.

– Да я не против. Давай попробуем. Может, чё выйдет…

Имело смысл проветриться. Я оделся, две оставшиеся бутылки пива положил в сумку и мы отправились к Палычу.

Палыч тоже болел. Болел он очень горестно и отчаянно. Когда мы пришли, он рассматривал в зеркале свою помятую физиономию и тихонько матерился. Двери нам открыла бабушка. Она провела нас в комнату, где погибала будущая "звезда". Я сообщил о цели нашего визита и попросил показать весло, которое предполагалось переделать в бас-гитару.

Как и следовало ожидать, Палыч абсолютно не помнил своей вчерашней беседы с Батьковичем, и то, что мы собираемся пустить его весло "на переплавку", явилось для него новостью. Но, в принципе, он не имел ничего против. Он выдал Батьковичу весло с условием, что эксперименты по переделке инструмента тот будет производить дома.

– Купишь струны для басухи, поставишь, и всего делов. Только не здесь. Я не вынесу никакой производственной суеты, избавь меня от этого, – попросил хозяин.

Батькович принял инструмент, что-то благодарно пролепетал и тихо испарился. А мы сели допивать пиво. За этим приятным занятием Палыч повествовал о своих ощущениях во время вчерашней "лабы" и после оной. Бодун постепенно уходил, и Палыч вспоминал о чувствах, которые обуревали его вчера с умилением.

– Представляешь, просыпаюсь я ночью, выхожу на балкон. Пьяный в сраку! На небе луна запузыривает! Я стою, ветер трусы на мне развевает! А на душе, чувак, гордость! Как они нас слушали! Как вспомню – слёзы на глазах! Так чуть с балкона не сверзился по пьяни.

Не, думаю, пойду гордиться в хату. А с утра чуть не сдох с бодуна!

Контрасты!

– Угу! Контрасты! Меня Батькович спас. А то я бы загнулся с утра.

– Кстати, что за карн1 был по поводу какого-то концерта?

– Вчера мысля возникла – устроить наше выступление в четырнадцатой школе. На Новый год. Время на подготовку есть. Сделаем программу на час – полтора. И дадим гвоздя. Селя вчера предложил.

Аппаратуру он возьмёт. Сделают входные билеты. Может, чего заработаем? Во всяком случае, в бабки не влетим. Когда ещё будет возможность выступить?

– Это если с басистом. В большом зале без баса беспонтово играть.

Если Батькович справится, то можно рискнуть.

Рискнуть, действительно, стоило. Другой возможности показать своё творчество на настоящей сцене в ближайшее время могло не представиться. Тем более, что остро стоял вопрос с концертной аппаратурой. Мы её не имели, но на этот концерт проблема легко решалась. Двое наших знакомых, Селя и Томек, подрабатывали в фирме, принадлежавшей Селиному соседу Эдику Григорьеву. Фирма эта занималась тем, что обеспечивала звук и свет на концертах разного уровня. А наши знакомые, кроме того, на стороне прирабатывали на дискотеках, арендуя аппаратуру у Эдика, работая с ней и наваривая на этом неплохие деньги. Так что школа заплатит за аренду аппарата,

Селя и Томек скоммутируют всё, а нам остаётся только хорошо выступить. А публика на концерт обеспечена, поскольку опосля будут танцы-шманцы-зажиманцы.

Обсудив все эти вопросы с Палычем, допив пиво и почти окончательно излечившись от мерзкой болезни "бодун", я собрался уходить. Предстояло ещё одно немаловажное дело – встреча с Наташей.

Судя по моему сегодняшнему состоянию, я вчера был вочень глубоком бэйте. Основываясь на своём опыте общения с женским полом, я мог предположить, что у моей девушки есть веские причины сердиться на меня. Подавляющее большинство женщин почему-то нервничает, когда их парни надираются в стельку. Хотя, на мой взгляд, не мешало бы к этому вопросу подходить более снисходительно.

Я купил букет гвоздик, устроился возле невысокого заборчика на остановке и приготовился ждать. По моим подсчётам выходило, что ждать её мне придётся не менее сорока минут. Если исходить из того, что время ожидания в большинстве случаев прямо пропорционально тому, насколько ты провинился.

Но человеку свойственно ошибаться. Она пришла, опоздав всего на десять минут. Пока Наташа приближалась, я наблюдал за её упругой походкой и думал, что либо я преувеличиваю свои вчерашние подвиги, либо она – ангел. Когда она подошла, я всучил ей букет гвоздик и забормотал извинения. Прости, мол, больше не буду, нечаянно, бес попутал, я последняя сволочь, больше не повторится, от волнения, честное слово…

Она недолго сердилась. Она всё понимала. Ей неприятно, но ничего страшного. Мир был восстановлен. На мою душу снизошёл покой. Я перестал страдать от рака совести. Потом нас занесло в парк, и мы долго гуляли тихими безлюдными аллеями, беседуя о чём-то бесконечно важном для нас обоих. Мы брели во влажных фиолетовых сумерках, а они подхватывали звуки наших шагов и повторяли то, что мы вкладывали в каждую фразу, но не решались произнести вслух.

Вдруг что-то тревожное и торопливое забормотал дождь. Капли текли по лицу, словно быстрые прикосновения пальцев. Но они были лишними в нашем пространстве. Нам хотелось быть только вдвоём. Старая полуразрушенная беседка, увитая диким виноградом, стала нашим домом.

В крышу нетерпеливо стучался дождь, торопясь услышать наши шёпоты. А широкие виноградные листья, эти холсты, на которых осень пишет свои картины, они плели ловушки, в которые так хотелось попасться.

Что такое разговор двоих влюблённых? Это тонкие нити полуфраз и недосказанностей, это хрупкие купола сладко-напряжённых ожиданий.

Это хрипловатый речитатив несмелых прикосновений, затерянная вдалеке одинокая скрипка медленного робкого узнавания. Что такое разговор двоих заблудившихся в октябрьском дожде? Это мазки пурпура на ультрамарине. Это вечная поэма времён, которая пребудет во веки веков, но навсегда останется новой, только что созданной. И это смог бы подтвердить дождь, который слышал её с того самого момента, когда двое первых решились прочесть её друг другу, нарушив все запреты, за что были изгнаны из рая. Но одно стоило другого. Они открыли для себя и своих потомков другой рай. И никто из ныне пребывающих в нём не упрекнёт их за это.

ГЛАВА 10

Обстановка была накалённой. Мало того, она была очень накалённой.

И, мало того, она с каждой минутой накалялась ещё больше.

Представьте себе следующее. Действие происходит на репетиции популярной в грядущих временах группы "Клан Тишины". Действующие лица:

Поляк Андрей – лидер группы

Гудинин Павел – еёйный гитарист

Глинка Денис – барабанщик

Косточка Юрий – кандидат в бас-гитаристы.

Вышепоименованные лица настраивают электрогитару, переделанную в бас. При "переплавке" были допущены некоторые просчёты в конструкции. А именно – не учтено, что колки обычной гитары не подходят для баса. И, в результате, все члены коллектива общими усилиями пытаются настроить монстра, созданного руками Батьковича.

– Погоди, нужен упор!

– Да где ж ты его, ёшкин кот, тут упрёшь?

– Батькович держи крепко!

– Не удержу, бля буду, не удержу, крути же!

– Не крутится! Дай я упрусь!

– Бляха, что ты мне в грудь ногой упираешься! Офонарел в корень!

– Прости, родной, больше некуда!

– Да ты хоть шкары1 сними!

Палыч снимает ботинок и упирается ногой в грудь Батьковича, продолжая подкручивать колок инструмента.

– Что ж у тебя так шкарпетки2 штыняют3?

– Прости, родной, резиновая обувь. Крепись!

Дойдя до определённого предела, колки просто отказывались поворачиваться дальше. Струны у бас-гитары толще, поэтому и колки у неё прочнее, чем у обычной гитары, и изготавливают их с учётом большего прилагаемого усилия. То есть, делают длиннее плечо для усилия поворота.4 Мы же, натянув на обычную электрогитару басовые струны, пытались провернуть пластмассовые маленькие колочки.

Осознав всю тщету наших усилий, Палыч полез в свой загашник за плоскогубцами. Он ухватил ними колок, и, снова упёршись Батьковичу в грудь ногой, стал проворачивать упрямую пимпу. Дело пошло.

Изрыгая ругательства, от которых встали бы волосы дыбом даже у бывалого боцмана военного эсминца, мы продолжали насиловать инструмент. Если бы всё это кино удалось снять на видеокамеру, то полученным фильмом можно было бы морить басистов групп-конкурентов.

Мы демонстрировали бы им фильм, а они умирали бы от разрыва сердца.

Рынок освобождается. Спрос на музыку в наших окрестностях превышает предложение. И тут мы – на белом коне! Просто как ёрш твою мать!

Я мысленно порадовался: "Не лаптём щи хлебаем! И в маркетинге кой-чего кумекаем!" Но камеры под рукой не было, и шоу-бизнес-диверсия была для нас неосуществимой. Посему я ограничился созерцанием того, как терпение и труд всё перетрут.

Живописная картинка совместных мучений Палыча и Батьковича, подстёгиваемых ценными указаниями Паши, доставляла мне эстетическое удовольствие. Приятно было наблюдать за ними и размышлять о тяге человека к прекрасному.

Наконец инструмент был настроен. Действующие лица плюхнулись на пол, смахнули со лбов трудовой пот и облегчённо матюкнулись в унисон. Пять минут перекура, и можно рыпать5 в полном составе. Я быстро набросал Батьковичу гармошки6 нескольких вещей, которые хотелось сделать в первую очередь. Все заняли свои места, Палыч дал счёт и пошла жара!

Представьте себе барабанный рисунок, вызывающий в воображении старый раздолбанный шарабан, который громыхает по брусчатке с переменной скоростью. Две гитары играют Рок с Большой Буквы. И всё это сопровождается нервным рысканьем баса, торопливо нащупывающего дыры в музыкальной ткани, чтоб вставить и свои пять копеек. Картинка не для слабонервных. Я купил бы себе шляпу и всю жизнь снимал бы её перед человеком, который сумел бы расслышать гармонию в опусах, исполняемых нами в тот день.

А нам всё это казалось райской музыкой. Настоящий мужчинский рок!

Не какая-то там вонючая попса! Авангард! Музыка будущего! Огрехи, конечно же, имеются. Но у нас всё впереди! Мы покорим всех! Мы лучшие! Сурово и знаменито!

Батькович в нашем коллективе выглядел очень живописно. Долговязый тощий субьект, из коротковатых рукавов рубашки торчат худые кисти рук. Пальцы, словно пауки, бродят по грифу инструмента. И абсолютно отрешённый взгляд. Где носился его дух в эти мгновения, хрен его знает. Но мне это показалось симпатичным – медитирует человек!

Вся эта какофония продолжалась на протяжении четырёх часов. После репетиции Батькович был торжественно принят в ряды "Клана Тишины".

Он заверил нас, что приложит все усилия для того, чтобы в кратчайшие сроки стать супербасистом. Мы, в свою очередь, обнадёжили его, что другого выхода у него просто нет. Паша раскрыл, было, рот, чтоб начать задавать свои вопросики, но я ткнул его носом в часы.

Двадцать два ноль ноль. А нам ещё домой топать.

Мы по быстрячку собрали манели, и вышли на улицу. Видок у нас был ещё тот! Я, Паша и Батькович с гитарами в руках. А за нами тащился следом маленький Палыч. Словно трудолюбивый ослик, он тянул за собой древнюю детскую колясочку, в которой была сложена разобранная ударная установка. Боясь, как бы её не стырили из актового зала

"ВОДОКАНАЛТРЕСТА", мы заставляли нашего драммера1 тягать всю эту хренотень на каждую репетицию и обратно. В результате – сходство с цыганским табором или пионерами во время сбора металлолома.

Мы брели по улице и вполуха слушали Пашины рассуждения о высоких материях, когда рядом с нами остановился милицейский "бобик". Из него материализовались три отважных стража правопорядка, на которых лежала ответственная миссия бороться с преступностью в нашем городе.

Но то ли все преступники уже сидели по тюрьмам и наступила долгожданная Эра Милосердия2, то ли наши зловещие физиономии наводили на мысль о содеянных нами тяжких преступлениях, о трупах тайно захороненных в Брюховичах3, о скупке и перепродаже вещей, отнятых у вдов и сирот, – строгие и справедливые светочи мужества и героизма решили нас задержать. Громким официальным голосом были спрошены документы. Оных у нас не оказалось. Тогда было высказано требование предъявить к досмотру переносимые предметы, что было выполнено. В разговоре между собой стражи правопорядка высказали вполне достоверное предположение, что мы – воры и убийцы, застуканные в момент перепрятывания награбленных вещей. Без лишних разговоров нас погрузили в "бобик" и привезли в "ментовку".

Там нас обыскали, допросили, перезвонили домой Паше, Палычу и

Батьковичу, дабы проверить наши показания и удостовериться, что мы действительно имеем обыкновение таскать инструменты домой после каждой репетиции. Толстый солидный начальник отделения потребовал на деле проверить, что мы музыканты. Тогда, расчехлив гитары, я и Паша приготовились принимать заказы. Спев на протяжении часа около тридцати всевозможных бандитских шлягеров, которые здесь, судя по всему, пользовались огромной популярностью, мы были отпущены.

Проклиная всё на свете, мы пёрлись хрен знает откуда по домам, и поминали "незлым тихим словом" такую родную, такую справедливую и такую бдительную нашу милицию. А несостоявшийся вор, убийца, скупщик краденного, и, в то же время, простой школьник, будущая "рок-звезда"

Батькович тихо грезил о грядущих триумфах.

ИГРЫ НАУГАД

ГЛАВА 1

– Ты мне объясни, на хрена тебе всё это нужно?

Толстый с пьяной настойчивостью задавал мне этот вопрос в тридцатый раз за сегодняшний вечер.

– Тебе не понять. Это нужно чувствовать.

– Кретин, ты же ломаешь себе жизнь. В музыке сложно пробиться.

Это знают все. И ты знаешь. Просто ты упрямый, как осёл, и прёшь на кирпичную стену лбом, игнорируя двери.

– Я по-другому не могу. Так сложилось. В башке произошла какая-то лажа1, и кроме музыки мне ничто не интересно. Я понимаю, что могу потерять всё, не добившись ничего, но все ставки сделаны. Что-либо менять поздно. Да я и не хочу менять.

Разговор происходил в нашем культовом пивняке с кокетливым названием "Янтарь". Толстый позвал меня якобы обмыть стипендию, и после первой же кружки пива стал меня "лечить". Он считал, что мне нужно срочно завязывать с сомнительными экспериментами на музыкальном поприще и браться за ум.

С точки зрения нормального человека он был прав. Весь прошедший месяц я, что называется, горел в огне. "Клан Тишины" был в последнее время нарасхват среди всех наших знакомых. Мы шлялись с вечеринки на вечеринку, выступая чуть ли не каждый день. Квартиры не могли вместить всех желающих нас услышать. Наши песни заучивали наизусть, от нас требовали записей, за нами ходили табунами восторженные почитатели. Причём, всё происходило только на уровне "квартирников".

Мы постепенно становились культовыми личностями. Просто какой-то массовый психоз!

Было бы удивительно, если бы от такой бешеной популярности, пусть даже локальной, у меня не "поехала крыша". Я разрывался между репетициями и выступлениями, ночами строчил новые песни и наслаждался всем происходящим. Естественно, я абсолютно забил на

Политех, появлялся там изредка, и ни о какой учёбе не могло быть и речи. Мне светило исключение из вуза и, как логическое продолжение, служба в рядах доблестных Вооружённых сил. Мои друзья по институту были встревожены таким ходом событий. Судя по всему, Толстый под предлогом дружеской пьянки затащил меня в этот пивняк, чтобы вправить мне мозги.

– Ты тупой, да? Не понимаешь, что после этой сессии тебе просто дадут пинка в жопу? И твоя музыка будет заключаться в том, что ты будешь чистить солдатские сортиры и молиться на прапорщиков!

– Не буду! Я служить не пойду. Я возьму "академку" на год. А через год мы станем такими известными, что мне этот Политех на фиг не будет нужен!

– Какой же ты дегенерат! А если вы не станете популярными? Тогда что?

– Этого не может быть. У нас классная музыка. Все прутся от неё.

Нужен толчок, и дело в шляпе! За год что-нибудь обязательно произойдёт.

– Произойдёт! Я тебе скажу, что именно! Тебя выпрут из Политеха и загребут в армию. А я со Светкой приеду к тебе на присягу! Охеренная картинка! У меня просто слёзы капают от умиления!

Толстый в сердцах треснул пивной кружкой по грубому деревянному столу. У него не хватало сил переубедить меня, и он искал аргументы поострее. А я решил подколоть его:

– Между прочим, ты меня в этот шалман с лабораторной по химии сорвал. Так что если выпрут из Политеха, то из-за тебя, а не из-за музыки.

– Здравствуйте-приплыли! – у Толстого от волнения аж очки вспотели. – Да этот прогул для тебя – всё равно, что для слона пучок петрушки. Ты же собирался туда пойти в первый раз в этом семестре!

– А ты мне не дал. – Я наслаждался неожиданным поворотом разговора. – Ты же знаешь, главное начать.

– Да ну тебя к чёрту! Я с тобой серьёзно разговариваю, а тебе всё хиханьки-хаханьки! Делаешь из меня идиота.

– Поэтому давай просто пить пиво. Ты меня зачем позвал – степуху2 обмыть? Так выставляй, не сачкуй! А то знаем вас, толстых жмотов.

Толстый покосился на меня, вздохнул, что-то про себя прикинул и согласился:

– Хрен с тобой! Раз ты такой дятел, значит так тебе и надо. А может и пронесёт. Это только нормальные люди влипают. А всякая безмозглая шелупонь, вроде тебя, умудряется выкрутиться. Я сделал всё, что мог.

– Вот-вот! Меня "лечить" бесполезно.

Толстый взял ещё пива, и мы гульнули по полной программе. В конце всего этого шоу мы набрались до чёртиков и Толстый стал просить, чтобы я его принял в нашу группу.

– Пойми, у меня талант, – бубнил он мне на ухо заплетающимся языком. – Я с детства музыку люблю.

– Не-а! У тебя же ни слуха, ни голоса! – отнекивался я.

– Я научусь играть на скрипке, – настаивал Толстый, пытаясь прикурить от электрического светильника.

– Когда научишься, тогда приму! Ты так не прикуришь.

– Прикурю! – упорствовал Толстый. – Я даже от утюга прикуриваю.

– Врёшь. От паяльника – ещё так-сяк. А от утюга – фиг.

Остаток вечера был посвящён развитию этой темы. Потом мы на карачках вылезли из бара и пытались выдавать себя за иностранцев в общественном транспорте. Не помню, насколько мы преуспели в этом занятии, но думаю, что не очень. Толстый всё время сбивался на русский матерок, уверяя меня, что все иностранцы так делают. Я ему верил. А прохожие – нет.

Закончился наш славный поход дома у Светки. Кажется, наш приход несколько вывел её из равновесия. Мы до полусмерти напугали бабушку, открывшую нам дверь, криком: "Всем оставаться на своих местах! Это ограбление!". Потом ворвались в квартиру и хором запели первый куплет песенки разбойников из мультика "Бременские музыканты". В конце куплета Толстый обратил внимание на Светкиного папу, застывшего с телефонной трубкой в руке. Он потом объяснил, что схватился за неё, намереваясь вызвать милицию. А Светкина мать глядела на нас остановившимися глазами, беспомощно привалившись к стене. Её и бабушку пришлось отпаивать валерьянкой. Светка обругала нас пьяными скотами, но Толстый прервал её речугу своим сообщением, что он уходит в музыканты. Наше дело, мол, быстро жить и быстро умирать. А всё остальное – миражи. Он разглагольствовал на эту тему до тех пор, пока нас со скандалом не выперли из квартиры. Мы выкатились на лестничную площадку с воплями:

И молода-а-я не узна-а-ет, какой у парня был конец!

Завтра придётся извиняться. Вот блин!

ГЛАВА 2

А времечко тикало. Часики шли, денёчки бежали. Мы в поте лица делали программу. Батькович стал нашим штатным басистом. Он уже выступал с нами в квартирных "сэйшенах"3 и зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Его папашка, убедившись, что сын серьёзно

"присел" на музыку, и здраво рассудив, что это менее опасно, чем портвейн в подворотнях, купил Батьковичу бас-гитару. Инструмент не ахти какой, но, всё-таки, не перелицованная шестиструнка, которая настраивается усилиями двоих человек при помощи плоскогубцев и

"грёбаной матери".

Палыч стал дружить с барабанами, старался играть ровно, разучивал разнообразные ритмические рисунки. На репетициях он выглядел очень эффектно – щепки от барабанных палочек толстым слоем устилали пол и очень освежали картинку.

У меня близилась сессия в Политехе. Я твёрдо знал, что она мне не по зубам. Нужно было что-то предпринимать, но я погряз в концертных заботах и на всё остальное махнул рукой. Были проблемы поважнее.

Например, требовалась афиша. К счастью, оказалось, что Наташина подруга Галя, танцевальная пассия моего дядюшки, отлично рисует. Мы долго обсуждали, какой должна быть афиша, спорили, экспериментировали. В конце концов, я стал обладателем шикарного произведения искусства, написанного тушью. В облаках приоткрывалась дверь, откуда вылетала стая птиц. Это соответствовало названию программы. Поскольку это был наш дебют на сцене, мы, не мудрствуя, назвали программу "КТО ТАМ?".

Наконец наступил долгожданный день нашего большого дебюта. В спортзале школы была сооружена сцена. Между нами говоря, конструкция довольно хлипкая. Я прошёлся по ней и почувствовал, как прогибаются подо мной доски. На секунду представив себе, как вся эта "баррикада" рушится под тяжестью моего тела, я покрылся холодным потом. Может, действительно, я зря подался в музыканты? Теперь, вот, жизнью рисковать приходится.

Привезли "аппарат"4. Мы с интересом наблюдали, как юркая молодёжь борзо разгружает "тачку" и тащит "прибамбасы" на сцену. Назначения большинства предметов мы вообще не знали, и нам казалось, что это сказочные сокровища, загадочные и недоступные. С высоты сегодняшнего своего опыта могу смело вас уверить, что выглядело всё весьма убого.

А нам, диким, и сравнить-то было не с чем.

Всё это великолепие расставили на сцене, а чуваков-музыкантов пригласили вызвучиваться. Я взлез на шаткий помост, нацепил "весло" и поступил так, как всегда поступают "чайники"5. Я стал бродить по сцене, держа в вытянутой руке шнур и судорожно соображая, куда бы его воткнуть. Интуиция ничего не подсказывала, а на опыт я не мог рассчитывать – он попросту отсутствовал. Во время своих блужданий по сцене я иногда натыкался на Пашу и Батьковича, с точностью повторявших все мои "торможения". Выглядело всё это жалко, но в то же время умиляло.

Наконец нам на помощь пришёл Селя. Он вынул многострадальный шнур из моих дланей и воткнул его куда следовало – в пульт. То же самое он проделал с Пашей и Батьковичем. Пристроив нас, Селя занялся вызвучиванием.

Граждане мои уважаемые, чуваки-музыканты начинающие, лоботрясы,

"звёздочки" будущие! Слёзно умоляю вас: не играйте никогда без мониторов! Иначе лажа будет стопроцентная, позорище и дискомфорт!

Для непосвящённых объясню ситуацию. Музыкант, находясь на сцене, не слышит звук, идущий в зал на слушателя. Для того, чтобы этот самый музыкант слышал, что он, собственно говоря, играет, на сцене устанавливаются специальные колонки, предназначенныетолько для музыкантов и именуемые мониторами. И талантище, взлабывающий на потеху толпе, слышит себя исключительно из этих самых мониторов. А ежели они отсутствуют, то не слышит он ни хрена, кроме отражённого звука, ориентироваться на который просто не имеет права. В таком случае выход один – зажать где-нибудь в тёмном углу человечка, отвечающего за аппарат, и попинать его хорошенько по промежности. А потом плюнуть ему в рыло и отказаться выступать. Потому что, лучше – никак, чем плохо.

Так вот, у нас на концерте мониторов не было. Более того -мы не знали, что они должны быть. Мы понятия зелёного не имели об этом достижении в области вызвучивания концертов. Посему, взяв несколько пробных аккордов, я моментально стреманулся по полной программе. Не слышно ни черта, только какие-то отзвуки долетают до нас после того, как отражаются от противоположной стены зала. Ужас! Многократные попытки как-нибудь исправить положение ни к чему не привели. Против физики, как говорится, не попрёшь!

А тем временем зал наполнялся народом. Людей было до фига, и все они жаждали нашей крови. В переносном смысле, естественно. Я чувствовал стойкое желание слинять под шумок. После неудачного саундчека желания играть не осталось.

Наконец на сцену поднялся ведущий новогоднего вечера. Он длинно трепался о прелестях Нового года, задрал всех в корень своими поздравлениями и, в конце концов, объявил нас.

Мы вылезли на сцену под свистки, хлопки и топанье ног присутствующих особей. Погас свет, забегали лучи прожекторов, а мне в физиономию упёрся золотистый палец "пушки"6. Я почувствовал себя абсолютно беззащитным и каким-то голым, что-ли… Палыч дал вступительную очередь по барабанам и мы начали. Ощущеньице препаршивое! Не так я представлял себе наш дебют. Мы играли откровенную пургу, не слыша себя и не слыша никого и ничего. Народ в зале старался адекватно реагировать, подпевать, пританцовывать. Но не подпевалось и не пританцовывалось. Короче, лажа полная!

Не было никакого погружения в музыку! Было судорожное узнавание знакомых нот во всеобщей белиберде. Не было ощущения неземного восторга! Был стыдобан невыразимый. И ощущение своей полной беспомощности от того, что не можешь послать всё к едрене фене и уйти домой. Приходилось делать хорошую мину при плохой игре.

Более-менее прозвучали "ОПУЩЕННЫЕ УШИ". Из-за того, что в этой песне требовалось изобразить полнейшую отвязную панкуху и абсолютное неумение играть. С этой задачей мы справились на все сто!

Полный провал! Стыдобан! Пепел незбывшейся мечты, дымящиеся головёшки надежд! И я босиком бреду по этому стрёмному пожарищу.

Меня утешают, говорят, что для первого раза всё круто. А перед глазами маячат трупики птиц. Тех самых, с нашей афиши. И мне очень больно и обидно. Возможно, завтра мы сможем убедить себя, что всё не так плохо, отыщем песни, сыгранные лучше и хуже. Но первое впечатление будет отзываться саднящей болью, словно порез на сгибе пальца. И почему я тогда не завязал с музыкой? Ведь это судьба давала мне последний шанс, а я так бездарно упустил его. Потом мне часто придётся спрашивать себя, правильно ли я поступил?

Я слез со сцены и стал отбиваться от толпы сочувствующих, которые фальшиво меня уверяли, что в этом что-то есть, что главное – энергетика живого выступления, а не звук… Хотелось послать все к чертям собачьим и напиться вдрабадан. Я спрятал гитару в чехол, переоделся в каптёрке, прилегающей к спортзалу и хмуро пошёл к выходу. Прощаться ни с кем не хотелось. Возле дверей меня ждала

Наташа. Чувствуя моё дурное настроение, она не приставала ко мне с разговорами. Мы молча шли по ночному городу. Я задумчиво пыхтел сигаретой и старался придти в себя.

Напоследок я был окончательно добит ещё одним "сюрпризом". Наташа в пух и прах разбила все мои мечты о совместной встрече Нового года.

– Понимаешь, я с подругами договорилась раньше, чем познакомилась с тобой. Мне очень-очень жаль, но придётся встречать Новый год с ними. Но я буду думать о тебе. – Она виновато посмотрела на меня своими большими глазами.

– Что ж, скушаем и это… – Я обречённо махнул рукой. – Полоса какая-то, что-ли?

ГЛАВА 3

Все вокруг куда-то спешили. Суетились. Наступали друг другу на ноги. Переругивались. Что-то покупали, складывали в сумки, авоськи, кульки, мешки, баулы. Растаскивали по домам ёлки всевозможных мастей и размеров. Звенели бутылками со спиртным, закупаемыми в неимоверных количествах. В общем, царила предновогодняя суета, милая сердцу каждой уважающей себя человекоединицы. Все будут вот так мельтешить до того момента, когда часы пробьют двенадцать раз. Тогда начнётся рюмошная суета – суета, пользующаяся заслуженной любовью в народе.

Потом, до наступления утра, процентов восемьдесят мужского населения нашей страны в состоянии алкогольного токсикоза упадут кто куда: кто мордой в салат, кто под стол, кто в объятия захмелевшей жены, кто в сугроб. Идиллия, короче говоря…

А пока что все спешат. Один я никуда не спешу. Точнее, спешу посмотреть свою любимую киношку. Ту, без которой не бывает для меня

Нового года. Вы знаете, что я имею в виду. Вот приду домой, погляжу фильму, соберу всё необходимое и ломанусь к Светке. Вся наша компашка собирается у неё.

Предстоящее торжество омрачено двумя обстоятельствами – отсутствием Татки и тем, что я приглашён на завтра в гости её родителями. Им стало любопытно взглянуть на субьекта, который отлучает дочь от родного дома. Честно говоря, я совершенно не обрадовался приглашению. Во-первых, я не уверен, что первое января – самый подходящий день для знакомства с родителями возлюбленной.

После ночного кутежа я буду выглядеть не лучшим образом. Во-вторых, я уже имел счастье общаться с её родителем. Поводом к общению стало позднее возвращение дочери домой. Не скажу, что я получил удовольствие от этой беседы. Мало того, что он совершенно не стеснялся в выражениях, так ещё и оказался неспособным выслушать какие-либо аргументы с моей стороны. Можете представить себе мои мысли на предмет предстоящего знакомства.

Впрочем, на сегодня я решил не пудрить себе этим мозги и со вкусом оттянуться в полный рост7, желательно, без "летального" исхода. Поэтому, придя домой из института, я завалился на диван и, посасывая сигарету, принялся получать удовольствие от любимого фильма. Мысли постепенно становились на место, настроение медленно превращалось в новогоднее и вскоре я был морально готов к встрече

Нового года. Напевая какую-то бредятину, я побрился, собрал сумку с харчами и спиртным, надел белую сорочку, чистые джинсы, побрызгался одеколоном и привёл в порядок свою отросшую гриву. Критически осмотрев себя в зеркале, я остался доволен увиденным и, произнеся дежурную фразу: "Кр-р-расив подлец!", счёл себя готовым к отправке на пункт сбора и празднования. То бишь, к Светке.

В дверях я столкнулся со своей маман, возвращавшейся с работы. Мы поздравили друг друга с наступающим праздничком, пожелали друг дружке всяческих благ и я выкатился на улицу.

Дверь мне открыл запыхавшийся Толстый, облачённый в кокетливый фартучек с бабочками, цветочками и прочей хренью. Не поздоровавшись со мной толком, он исчез в недрах кухни, откуда доносились сумасшедшие кулинарные ароматы. Кстати, зверски хотелось жрать – в предвкушении праздничного обжорства я с утра морил себя голодом.

Снявши обувь и повесимши на вешалку куртку, я извлёк из спецящичка

"дежурные" тапки и поплёлся вслед за Толстым. На кухне, кроме вышеупомянутого товарища, я обнаружил Светку, совершенно измотанную предпраздничной суетой. Она отобрала у меня сумку с продовольствием и выгнала из кухни пинками, приказав не путаться под ногами. Чёрт подери, я даже бутербродик поцупить8 не успел! Чтоб их… Этих убитых кухней женщин!

Народ ещё не собрался. В гостинной одиноко томился Лешек. Этот вьюноша будет периодически появляться в моём повествовании и по той причине, что личность он исключительно приятная, справедливость требует остановиться на нём поподробнее.

О, это примечательный персонаж! Раритет! В наши дни такие типажи встречаются исключительно редко. В своё время их истребили нелюди, привыкшие садиться за стол с грязными конечностями и делать в элементарном предложении из четырёх слов девять ошибок. Лешек был велик в своём своеобразии! Представьте себе мусью, интеллигентного до самых кончиков ногтей! Представьте себе молодого человека, аристократичного, как само Дворянское собрание! Человека, умудряющегося даже в суровых походных условиях есть при помощи ножа и вилки! И проделывающего это без видимых затруднений! При всём этом, умницу непередаваемого! Трудно такое представить. И трудно поверить, что в наши дни такое чудо существует.

Лешек учился со мной в Политехе на одном курсе. С первых дней учёбы он вызвал совершенно справедливый восторг всех без исключения преподавателей. А своим светским лоском он постоянно повергал в состояние столбняка молодых крестьян, поступивших в институт от сохи и совсем недавно переставших бояться трамваев и троллейбусов. Я понимаю, что для человека, поступившего в вуз за деньги, вырученные от продажи свиней, Лешек должен был казаться совершенно экзотической фигурой.

Мы познакомились по дороге "на помидоры". Интеллигентные люди на нашем факультете – редкость, поэтому мы сразу подружились. Я именовал его "мэтр Бойль", а он меня – "мэтр Мариотт". На людях мы обращались друг к другу на "вы", чем ставили в тупик наших однокурсников.

И вот, войдя в Светкину комнату, я нашёл там своего аристократичного приятеля, который, придя ровно в назначенный час, страдал от непунктуальности других членов компании и грустно рассматривал запонки на манжетах своей рубашки. Вы чувствуете, за-а-апонки! Это вам не хухры-мухры!

Излишне упоминать о том, что Лешек был облачён в смокинг. Я отметил галстук-бабочку, белоснежный треугольник носового платка в нагрудном кармане и другие аксессуары, делавшие его таким непохожим на всех нас.

– Добрый вечер, мэтр Бойль! С наступающим вас, – я церемонно раскланялся и тут же отвернулся, спасая зрение, страдающее от чрезмерного блеска его парадных штиблет. Ослепнешь тут с этими аристократами!

– А, мэтр Мариотт! Приветствую вас! – обрадованный Лешек поднялся со стула и дружески пожал мне руку. – Какие на дворе погоды? – светски спросил он меня.

– Самые, что ни на есть, новогодние. А что народец? Опаздывают?

– Крайне непунктуальная публика, – пожаловался Лешек. – Светка в бешенстве.

– Нужно делать поправку на хамство, – философски заметил я.

Мы около получаса беседовали на всевозможные темы, в числе которых обсудили дебют "Клана Тишины", где мой собеседник имел честь присутствовать. Потом раздался длинный звонок в дверь. Я открыл дверь и был сметён ворвавшейся толпой варваров, заполонивших всё пространство прихожей сумками, куртками, звяканьем тары и весёлым смехом. Весь пипл ринулся на помощь хозяйке. Через час стол был накрыт и вся орда расселась за ним, ожидая команды начинать.

Я устроился как раз напротив Палыча. Это было большой ошибкой.

Как я упоминал, со времён первого выступления наш барабанщик совершенно преобразился. Он перестал молчать. Мало того, он превратился в какого-то массовика-затейника, заражающего своими фьолами всех, кто находился рядом. В паре мы являли собой абсолютно гремучую смесь. Частенько это роковым образом сказывалось на нас и нашем окружении.

Некоторое время спустя, основательно приняв на грудь, мы вдвоём принялись задавать тон общему веселью. Окружающие, по сравнению со мной и Палычем, были подозрительно трезвы, несмотря на то, что рюмки поднимали с одинаковой частотой. А мы оба с каждой выпитой ёмкостью косели всё сильнее и сильнее. Правда, меня ещё хватило на то, чтобы попеть песен для окружающих, принять по телефону поздравления от

Наташи и заверить её, что я трезв аки стекло.

Около часу ночи наши ряды дрогнули. Палыч мирно дремал, уткнувшись лбом в край стола. Поняв, что очередная выпитая рюмка станет для меня лишней, я решил поделиться с Лешеком. Вылив ему водку из своей ёмкости, я с ужасом отметил, что она не умещается у него в таре. Оказывается, и я, и Палыч весь вечер пили из стограммовых рюмок, в то время, как вся компашка культурно принимала по пятьдесят! Сражённый этим открытием, я дотащился до ближайшего дивана и грустно потух на нём.

– С Новым годом, чувачок, – хитро улыбнулась мне напоследок мохнатая морда светкиного пса.

– Да пошёл ты… – пробормотал я в ответ и ухнул в бездонную яму, полную бессмысленного пьяного бреда.

В голове мелькнула последняя мысль: "Вот и оттянулся без летального исхода…"

ГЛАВА 4

Пробуждение было ужасным. Всё тело пульсировало нечеловеческой усталостью. Голова весила тонны две и всё время норовила свеситься набок. Приходилось придерживать её обеими руками. Опустив взгляд, я обнаружил, что моя любимая праздничная белая рубашка в нескольких местах прожжена сигаретой.

– Отдохнул, называется, – просипел я сам себе.

Я выполз на кухню и наткнулся на насмешливо-сочувствующие взгляды

Светки и Толстого.

– Как здоровьице? – подленьким голосочком поинтересовался Толстый.

– Я погиб под Смоленском, – простонал я. – Пристрелите меня, чтоб не мучался.

– Поправься, – Толстый протянул полтишок водки.

Я почувствовал, что съеденные вчера салаты рвутся на свободу. Но похмеляться не следовало. Предстояло ещё играть роль воспитанного и скромного молодого человека на вечерних смотринах.

Мужественно отказавшись принять лекарство, я поинтересовался, где

Палыч. Светка сообщила, что барин ещё не соизволили проснуться и дрыхнут в гостинной.

– Покажите мне этого провокатора, – потребовал я.

Меня привели в гостинную и продемонстрировали останки того, что ещё вчера называлось Палычем. Я с радостью отметил, что его рубашка не в лучшем состоянии, чем моя. Морда у него была опухшая и можно было надеяться, что, проснувшись, этот гад будет страдать не меньше моего. Я с трудом удержался от соблазна придушить поджигателя прямо во сне. Но вовремя спохватился, что смерть от бодуна будет для него более мучительной.

– Пусть земля тебе будет пухом, – торжественно прохрипел я и пополз собираться домой.

Следовало привести себя в порядок и попытаться замаскировать следы ночных излишеств на моей многострадальной физиономии.

Дома я набрал полную ванну горячей воды и погрузил в нее свой труп. В течение часа я откисал под аккомпанемент самых ужасных проклятий, которые я сам плачущим голосом произносил в адрес своей неугомонной натуры. После этого логичней всего было бы подрыхнуть ещё пару часиков, в чём я не смог себе отказать.

Проснувшись, я понял, что пора выходить из дому. Я умылся, надел свой выходной костюм, причесался, обрызгался одеколоном и выскочил за дверь. Было слегка не по себе. Я чётко осознавал, что выгляжу препаскудно. Оставалось надеяться, что мою бледность сочтут признаком аристократизма, а не жестокого бодуна. Поднёся ладонь к лицу, я дыхнул на неё, сразу потянув носом в себя. Явственно ощущался "факел"9 изо рта.

– Буду дышать в сторону, – философски рассудил я.

Заскочив на базар, я купил два букета гвоздик. Один – Наташе, второй – её матери. И в назначенный час я расположился на троллейбусной остановке и приготовился ждать. Несмотря на все мои старания, Татка с первого взгляда оценила моё состояние. Поэтому, вместо "с Новым годом" или "здравствуй", я услышал:

– Я же тебя просила!

В ответ я стал бессвязно оправдываться, что-то бормотать о роковом невезении. В конце концов, я всучил ей букет и пообещал, что больше не буду.

– Поехали, – она потянула меня к подъехавшему троллейбусу. Всю дорогу я намекал, что дуться на меня – занятие бесчеловечное и жестокое.

Двери нам открыла полная женщина в домашнем переднике – живое воплощение домашнего уюта, эдакая хранительница семейного очага. У меня в мозгу сразу возникли ассоциации с горячими пончиками и длиннющими бразильскими сериалами. Женщина приветливо улыбнулась и пригласила войти.

– Это Андрей, – представила меня Наташа.

– Анфиса Тихоновна, мама Наташи, – представилась женщина, – проходите, Андрей.

Я церемонно вручил ей букет и принялся стаскивать с себя куртку.

Наташа выдала мне домашние тапочки и повела в гостинную. Там я был моментально расстрелян несколькими парами любопытных глаз. Подвижный человек невысокого роста упруго подошёл ко мне и заорал командным баритоном:

– Ну, хлопче, давай знакомиться. Меня зовут Мыкола Степанович! А тебя Андреем, как я понимаю?

По-видимому, его совершенно не смущали обстоятельства, при которых нам пришлось беседовать в первый раз. Сей замечательный дяденька не постеснялся изматерить человека, не поинтересовавшись для начала его именем. И теперь он чувствовал себя совершенно свободно, считая, наверное, что всё это пустяки и дело житейское.

Миловидная мадам с военной выправкой и поведением классной дамы в пансионе для благородных девиц оказалась Наташиной сестрой. Как выяснилось позже, она действительно была учительницей в школе.

Назвалась она Таней.

Её мужа звали Виталиком. Он относился к тому разряду людей, который я обожаю за непосредственнось и здоровый житейский пофигизм.

Этому спокойному увальню, похоже, всё было пофиг. Он флегматично откусывал громадные куски от куриной ноги чудовищных размеров, всякий раз долго прицеливаясь, дабы половчее пристроить эту самую ногу у себя во рту. На меня он почти не обратил внимания. Судя по всему, он оставался бы такой же флегмой, соберись тут даже сотня

Таткиных ухажёров. За что я был в душе ему благодарен.

Тут же находилась их дочь – маленькая девочка лет пяти. Её представили как Ульяну. Но эту малявку больше занимали куклы от "ДЕД

МОРОЗ ПРОДАКШН", чем какой-то патлатый дядька неизвестного назначения.

По команде Анфисы Тихоновны все заняли места за столом. Мыкола

Степанович бойко хлопнул пробкой от шампанского в потолок и принялся разливать пенистый напиток в протянутые к нему бокалы. Я пить наотрез отказался, наспех придумав какое-то неубедительное объяснение. Наташина мать одобрительно переглянулась с дочкой, истолковав моё поведение, как признак того, что я полнейший абстинент.

Стол был накрыт богато, но мне смотреть на жратву не хотелось. Я отказывался от всего, что мне услужливо предлагали, налегая только на компот. Таня решила, что я чересчур застенчив, о чём не преминула сообщить на ушко Татке театральным шёпотом.

Меня расспрашивали о том, где я учусь, как учусь, каковы мои планы на жизнь. Короче говоря, меня примеряли на роль потенциального жениха и пытались выведать мои сильные и слабые стороны. По причине паскудного самочувствия я абсолютно потерял бдительность и без всякого стеснения вещал им о рок-н-ролле и своём грядущем вкладе в историю мировой музыки. Меня слушали, не перебивая, и смотрели так, как смотрят на трёхлетнего мальчика, когда он рассказывает стишочки о новогодней ёлке, говорит, что уже большой, и умудряется тут же помочиться в штанишки.

Впрочем, болтовней я их сильно не напрягал – не было ни сил, ни желания. Через пару часов я засобирался домой. "Задача минимум" была выполнена – роль застенчивого и воспитанного вьюноши удалась. А то, что они думали по поводу моих музыкальных амбиций, меня мало интересовало. Я в таких вопросах чаще всего доверяю себе, любимому.

Поблагодарив за гостеприимство, заверив всех в своём глубочайшем уважении и с десяток раз упомянув, насколько мне было приятно знакомство, я слинял домой. Ничто так не утомляет, как общение с народом при полнейшем отсутствии общих тем и интересов.

ГЛАВА 5

Вокзал гудел, кипел, сердился, урчал, свистел. Схлёстывались между собой потоки встречающих, провожающих, отбывающих и прибывших.

Путалась под ногами малолетняя цыганва, клянча копейки. Суетливые грязные цыганки предлагали погадать по ладони или на засаленных картах. Толстые неопрятные тётки торговали втихаря сигаретами и дешёвой самопальной водкой. В мусорниках рылись бомжи всевозможных мастей и калибров. В общем, вокзал жил своей обычной жизнью.

Я стоял возле монументальной колонны с написанным на ней неприличным словом. Надпись содержала в себе две грамматические ошибки, и я с трудом удерживал в себе порыв их исправить. Возле моих ног лежал тяжеленный рюкзак, а в руках я держал гитару в потрёпанном чехле. Моя физиономия светилась радостным предвкушением предстоящего оттяга. Наша кодла решила на рождественские праздники рвануть на турбазу. Предложение исходило от Толстого – он подрабатывал на заводе и имел возможность взять на всех путёвки по десятипроцентной стоимости. Народец идеей загорелся. Все по быстрячку скинулись денежкой, выбрали день и вперёд!

Электричка должна была отойти через полчаса. Я был на месте,

Палыч тоже, рядышком на складном стульчике дремал Лешек. Наши три барышни – Светка, Татка и девушка Палыча Леся – выглядывали организатора поездки Толстого. Наташа и Леся шёпотом ругали его в полупристойных выражениях и осматривали окрестности, озираясь по сторонам. Светка же металась по окружности диаметром в двадцать метров и ругала вышеупомянутого товарища, употребляя непристойные и недопустимые в приличном обществе выражения. Ещё одна мадемуазель по имени Марина стояла в очереди за билетами, и в сцене ожидания участия не принимала. Её волновали другие проблемы – наличие билетов в кассе и участие в поездке девушки Палыча, в которого Марина была тайно и безрезультатно влюблена. Остальные участники, то бишь я,

Палыч и Лешек, были спокойны, аки сфинксы, так как знали за Толстым скверную привычку опаздывать и запрыгивать уже в движущийся вагон.

Не стоило надеяться, что на этот раз он прибудет раньше, чем обычно.

Объявили посадку на нашу электричку. Мы подхватили под руки

Светку, потерявшую всякую надежду отметить Рождество в обществе возлюбленного, и поволокли её к поезду. В вагон пришлось залетать с боем. Следовало опередить остальных человекообразных, стремящихся туда же, и занять сидячие места для всей компании. Но та же идея крутилась в головах всех, кто пытался уехать на этой электричке.

Посему приходилось действовать локтями, кулаками, коленями и другими частями тела. В крайнем случае, применялся отвлекающий манёвр в виде крика: "Гражданочка, у Вас сумку режут!" При этом главным было максимально использовать тот короткий промежуток времени, который требовался "гражданочке" на ахи, охи и поиски злоумышленника. В результате мы благополучно расселись и выслали к дверям разведчика

Палыча на случай прибытия Толстого.

Когда электричка плавно тронулась с места, а надежды на появление

Толстого рухнули, он появился на перроне и бросился догонять поезд.

Общими усилиями мы открыли двери и втащили его в тамбур. Сей мерзавец, сверкая очками вкупе с виноватой улыбкой, обещал с себя пузырь за беспокойство. Наташа и Леся держали за руки Светку, которая, пытаясь компенсировать сгоревшие нервные клетки, стремилась набить Толстому морду. Марина объясняла пассажирам нашего вагона, что всё в порядке и нет никаких причин для беспокойства. Короче говоря, всё было мило и душевно, как всегда.

Потом конфликт погас сам собой, и всё окружающее погрузилось в дремотную скукотищу, обычную для путешествий в электричках. Всё затопила влажная и липкая лень. Напряжение уступило место абсолютному расслабону. Лешек тихонько дремал, положив голову на рюкзак. Палыч и Татка резались в "дурака", используя вместо карточного столика мою гитару. Толстый подлизывался к Светке и в карты играть отказался. Марина о чём-то тихонько беседовала с Лесей.

На лицах у обеих застыли гиперлюбезные улыбки, но пространство между ними было так наэлектризовано, что каждую секунду следовало ожидать удара молнии. Попутно я прикидывал, что с пассажиров вагона в таком случае можно было бы собрать добровольные денежные пожертвования, выдав девчонок за каких-нибудь медиумиц-спиритуалисток или же монашек-девственниц, на которых снизошла сила небесная. Но, к моему разочарованию, ничего не произошло и мой бизнес-план остался без применения.

Потом мои мысли потекли в другом направлении. Несмотря на то, что я дал себе слово не засирать голову проблемами, припомнился неприятный разговор с батей по поводу моих "достижений" в Политехе.

Сказать, что, начиная с самого начала моей учёбы в институте, отец был недоволен мной – это значит не сказать ничего. После того, как я окончил школу с пятёрками и одной четвёркой в аттестате, родные ожидали от меня блестящих успехов на поприще добывания инженерного диплома. Но с первых же дней оказалось, что я – стойкий гуманитарий, и к техническим наукам питаю вполне обоснованное отвращение. Первая и вторая сессии были сплошным кошмаром. На носу висела третья и, судя по всему, последняя. Из-за рок-н-ролльных заморочек я совершенно забыл, что желательно всё-таки учиться. Теперь мне светил полный звездец. Меня же это обстоятельство волновало только с той точки зрения, что логическим продолжением позорного изгнания из

Политеха обещала быть армия. А погоны и плоские остроты отцов-командиров мне были милей не более чем кривошипно-шатунные механизмы и схемы механосборочных цехов.

На днях батяня заскочил в гости, дабы в очередной раз справиться о моих успехах и узнать, сдал ли я зачётную сессию. Обычно я кормил его сказками различной степени достоверности, но на этот раз решил быть абсолютно откровенным. Посему я высказался в том плане, что к зачётной сессии я не приступал, судя по всему, и не приступлю.

Следовательно, мне следует брить голову наголо, разучивать военно-патриотические песни и повторить, где – право, а где – лево

(говорят, что в армии очень важно не путаться в этом вопросе).

Что я могу вам сказать? Батя схватился за голову и проклял тот день, когда поверил в то, что я – взрослый и рассудительный человек.

Потом он проклял тот день, когда я взял в руки гитару. А потом он проклял всех музыкантов в мире, включая "Битлз", Элвиса Пресли, Баха и Бетховена.

– В гробу я видел такую учёбу! – орал папаша, размахивая руками и непроизвольно выдавая абсолютно непристойные жесты. – Пойдёшь в армию сапоги сержантам чистить! Тебе было сложно выучить пару страниц и сдать их? Тебе было сложно пару часов в день посидеть в институте?

– Я музыку люблю, – мычал в ответ я. – Мне неинтересно в Политехе.

– А мне интересно каждый день по цехам бегать и всю жизнь за кульманом стоять? А как ты собираешься зарабатывать на хлеб?

– Музыкой! – с чувством произнёс я, вдохновенно пялясь на плакат с перекошенной рожей Мика Джеггера, приколотый к стене.

– Музыкой! – батя захлебнулся от возмущения. – Да таких музыкантов в каждой подворотне жопой жуй!

– Тебе виднее, – огрызнулся я. – Ты же у нас спец в музыке.

Из современных звёзд мой отец признавал только Макаревича, а всё остальное считал жалкой пародией на него. Поэтому я себе не представлял его в качестве музыкального эксперта. Но в смысле моей учёбы и грядущего вылизывания солдатских сортиров он, похоже, был прав на все сто. Я не мог ничего возразить.

Выпустив пар и поматюкамши меня от души, папенька постепенно успокоился.

– Ладно, не обижайся, – примиряюще сказал он. – Ты, конечно, мудак редкостный. Но дело не в этом. Нужно спасать положение.

А я и не обижался. Я знал, что отец беспокоится за меня, переживает. Отсюда и взрыв эмоций. Обычно мы ладили между собой очень хорошо, и отношения наши можно было классифицировать скорее как дружбу, чем как отношения отца и сына. Такое положение вещей нас обоих устраивало, облегчало общение и сближало. Поверьте, очень приятно иметь отца, который не читает нудных нотаций, а воспитывает незаметно и ненапряжно.

– Сиди дома. В институт не суйся. Попробуем взять тебе

"академку". Только, ради Бога, не светись там. Я постараюсь всё уладить.

– Угу…

Излишне упоминать, что я абсолютно не рвался в этот грёбанный

Политех. Больно надо выслушивать нудные нотации от преподов и извращаться в оправданиях! В институте я больше не показывался, а батя дёргал за все свои "крюки", пытаясь выбить мне "академку".

Завязнув в размышлениях, я не заметил, как пролетело время.

– Приехали, – толкнул меня в бок Палыч. – Станция Петушки.

ГЛАВА 6

Как всё-таки классно зимой в сосновом лесу! Непередаваемые ощущения! Чувствуешь себя оторванным от всех проблем, напрягов и некайфов, оставшихся в том, другом мире. Ты – первобытный охотник.

Ухо ловит звуки, которыми наполнено пространство между заснеженными соснами. Хруст снега под ногами, скрип деревьев, вскрики птиц.

Мы идём молча. Разговаривать не хочется. Каждый впитывает в себя дыхание этого леса. В мозгу, переполненном непривычными впечатлениями, вспыхивают и гаснут неожиданные фантазии и ассоциации. Позже вся эта чехарда сменится душевным покоем. Не хочется думать, не хочется разговаривать. Хочется отдаться медленному течению, тихо качаться на волнах этой торжественной тишины, уносящей всё дальше и дальше от грубой домотканной повседневности. Хочется верить в Бога, который создал всё это великолепие и дал нам душу, способную его ощутить и принять.

За деревьями показалась база, где нам предстоит остановиться. Мы ускоряем шаг и бодро маршируем к административному корпусу.

Рождество – праздник, который принято встречать в кругу семьи.

Поэтому на базе никого, кроме нас нет. Толстый предъявляет путёвки начальству, представленному полупьяным сторожем, и через полчаса мы поселяемся в маленьком домике, состоящем из нескольких отдельных номеров, душа и туалета. Всё довольно уютно, настроение хорошее, а значит праздник обещает быть душевным и приятным.

Кодла собирается в самой большой комнате, которую мы сообща нарекаем гостинной и решаем устраивать посиделки именно там.

Производится ревизия привезённых продуктов и спиртного. Составляется приблизительное меню. Мы притаскиваем столы из других номеров, сдвигаем их, застилаем одной из простыней вместо скатерти. Девчонки шуршат, накрывая на стол. Мужская половина занята решением важного вопроса – как правильно раздерибанить спиртное на всё время нашего пребывания. Оказывается, что, кроме всего прочего, в наличии имеются напитки, которые живым людям употреблять нельзя ни в коем случае.

Это бутылка пойла с символическим названием "СТРУГУРАШ" молдавского производства. Старшее поколение должно помнить этот ужас, который ломает самых стойких и мужественных. Ещё обнаружилась бутыль спирта, похищенного Толстым на производстве. Спирт отдавал какой-то мертвечиной, и его даже нюхать было опасно для здоровья.

Баловник Палыч принялся экспериментировать. Он слил опасные напитки в одну ёмкость и стал наблюдать за бурной реакцией, гадая, взорвётся ли бутылка. Народец залёг кто где, прячась от продуктов взрыва, но ёмкость оставалась целой и невредимой. Палыч разочарованно вздохнул, прикидывая, на что можно было бы этот яд употребить.

Вдруг в дверь постучали. Потом она сама собой приоткрылась и впустила сначала густой перегар, а потом человечка с пористым фиолетовым носом, обширной потной лысиной и посоловелыми свинными глазками. Этот симпатяга оказался тем самым сторожем, который нас поселял. Он решил, что пришло время проведать отдыхающих, спросить, не нужно ли чего, а заодно и проверить, не обломится ли бухнуть на халяву.

Выслушав длинное путаное поздравление от аборигена, мы поблагодарили, и спросили, не откажется ли он выпить за святое

Рождество. Как и следовало ожидать, сторож не отказался.

– Мы… эта… завсегда, значить, готовы… – забормотал он, источая густой самогонный дух и икая от благодарности.

Глаза у Толстого загорелись зловещим огнём, он метнулся к фляге с чудо-напитком, сотворённым мерзавцем Палычем, быстрым точным движением налил до краёв большую железную кружку и поднёс её нашему гостю. Тот благодарно крякнул и принялся тянуть в себя огненную воду жадными торопливыми глотками. Впечатлительные девчонки ахнули. Палыч беспокойно заёрзал на стуле, видимо подсчитывая, сколько лет тюрьмы дадут, если сторож тут же на месте откинет копыта, и подумывая, как бы всю вину свалить на Толстого. Я прикрыл глаза, потому что смотреть на эту сцену было физически больно. Лешек снял очки и принялся их яростно протирать.

Абориген осушил кружку, занюхал грязной пятернёй и, отдыхиваясь, сказал уважительно:

– На травах…

– Ну и как? – хором спросили Палыч, Толстый и я.

– Пыяк нэ розбырае10, – гордо ответил гость и, поблагодарив, покинул помещение.

– Если до вечера проживёт, дадим остаток кочегару, чтоб натопил посильнее, а то помёрзнем, – заключил Толстый, давая понять, что ничего особенного не произошло.

Когда всеобщий восторг по поводу необыкновенной живучести сторожа поулёгся, мы продолжили приготовления к празднику. Вскоре стол был накрыт, за ним сидели мы и изображали полную боевую готовность.

Выпили по первой, закусили, выпили по второй, закусили, выпили по третьей, закусили и праздник покатился сам собой по накатанной дорожке. Было весело, приятно и душевно. Мы выключили свет, зажгли свечи и пошли песни под гитару. Сначала пели всякую лирику, романсы и другую дребедень. С ростом литража в наших желудках мы стали постепенно переходить на забойные блюзы, рок-н-роллы и репертуарчик стал разухабистее. Пели своё, чужое, опять своё, опять чужое. Свеча мигала от бодрого ора, исторгаемого молодыми здоровыми глотками.

Хипаны, хипаны, хипаны!

– Толстый, наливай!

– За рок-н-ролл!

That's all right, my mama!

That's all right!

– Всё офигенно, мама! Праздник буяет! Всё ништяк!

– Мальчишки, а за любовь!

– За любовь! Поехали!

– Давай блюзец закатаем!

Народец притих, давая место блюзу. В полной тишине я провел тему и вступил субтоном:

Пусть свет от лампы во тьме струится,

И золотистой тенью вокруг ложится,

Пусть у деревьев умолкнут листья

И стихнет ветер там за окном.

Блюз хромая, шагал по жёлтой полутьме, похлопывая нас дружески по плечам, спотыкаясь о нечёткую рифму стиха. Словно старый знакомый, он уверенно стучался в наши души, и мы впускали его в себя. Палыч соорудил из кружек, стаканов и мисок ударную установку и подыгрывал мне ложками. Остальные подпевали, выстукивая ладонями шаффл11 и притопывая ногами.

И тогда мы разбудим мелодии старого дома,

Пусть играет, словно старый слепой музыкант!

Нас мягко несла на себе волна кача12. Прикрыв глаза, я лупил по струнам, Палыч вторил мне. Мы дома!

Кода тёплой рукой накрыла нас. Я взял последний аккорд и прижал струны рукой. Мы немного по молчали. Так бывает после долгого путешествия, когда все собрались у огня, есть что сказать друг другу и нужно лишь выдержать небольшую паузу.

Веселье вспыхнуло с новой силой. Мы с Палычем разделись до пояса, а барышни расписали нас косметическими карандашами, изобразив рисунки различной степени пристойности. Видончик у нас был ещё тот!

Папуасы во время брачных танцев! Вся толпень отплясывала под шаманское мумбо-юмбо, когда в дверь заглянула физиономия сторожа.

Увидев непривычное зрелище, бедняга протёр глаза, надеясь, что наваждение исчезнет. Но папуасы продолжали свои ритуальные пляски.

Человечек, крестясь, заковылял по коридору прочь.

Мы ещё долго оттягивались. Ели, пили, пели, плясали. Часов в пять утра вся шобла расползлась по номерам и завалилась спать.

С утра я был разбужен немелодичным рёвом:

Выйду на улицу да гляну на село,

Девки гуляют и мне весело!

Спать под эти вопли было совершенно невозможно и я выглянул в коридор, интересуясь, что же это за сволочь измывается над приличными людями. Там разгуливал Палыч в одних трусах и со следами ночных зарисовок на торсе. Он самозабвенно орал кусок всё той же песни, а так как дальше слов не знал, то без конца повторял те же две строчки:

Выйду на улицу, да гляну на село,

Девки гуляют, и мне весело!

Выйду на улицу, да гляну на село,

Девки гуляют, и мне весело!

Выйду на улицу, да гляну на село…

– Чтоб ты опух, сволочь! – с чувством сказал я, адресуясь к нарушителю моего отдыха. – Делать больше нечего?

– А что ещё делать? – искренне удивился мерзавец, как будто в лучших домах Ландона и Жмеринки это обыкновенное дело – орать поутру всякую похабель.

– Пойди и удавись, если не спится! – посоветовал я ему. – А нормальных людей тревожить не смей!

Пока мы препирались, людишки стали просыпаться. Причём, каждый старался пожелать Палычу что-нибудь эдакое… Но проклятый нарушитель спокойствия так и не признал себя виновным.

День прошёл в приятственном отдохновении от ночного загула. Мы слегка позавтракали, погуляли по лесу, малость подрыхли, а ближе к вечеру стали опять готовиться к гульбану.

– Просто богемная жизнь какая-то, – сокрушался Лешек. – Днём спим, ночью пьём. Я так не привык.

– Привыкай, чувак, – хлопал его по плечу Толстый, успевший к тому времени подхватить от меня и Палыча привычку вставлять всякие сленговые выражения в разговор.

Я заметил, что сленг – что-то вроде триппера. Он передаётся в тот момент, когда люди наслаждаются радостью человеческого общения.

Вскоре стало темнеть. Перед тем как загулять снова, было решено отрядить Толстого к кочегару с остатками огненной воды.

Предполагалось сунуть ему этот напиток в виде взятки, чтобы он хорошенько натопил на ночь.

– Ты же только всё сразу ему не отдавай. Налей граммов сто, а остальное дадим, когда батареи будут горячие, – напутствовал посланника Палыч.

– Да понял я, понял, – отмахивался Толстый.

И что вы думаете? Ушёл, подлец, и сгинул. Мы прождали его добрых два часа – и ни слуху, ни духу. Вконец разволновавшаяся Светка отрядила меня и Палыча в разведку.

С трудом прокладывая себе тропинку в сугробах, мы подошли к котельной и заглянули вовнутрь. Ни черта не видно! Тогда мы проскользнули в полуоткрытую дверь, которая не упорно не желала открываться полностью, упёршись в наметённый сугроб. Внутри царил полумрак. В открытой топке тлели угли. Кочегар дремал, примостившись на низенькой скамеечке и бессильно уронив голову на скрещенные руки.

А напротив него на колченогом стуле храпел Толстый. На столе стояла полупустая бутылка с чудо-напитком.

– Вот это да! – восхитился Палыч. – Набрались до бровей.

– Эй, дядя, подъём! – я потряс кочегара за плечо. – Топить будем?

Кочегар поднял голову и посмотрел на меня невидящими глазами.

– Топить, спрашиваю, будем? – настойчиво добивался я.

Честный труженик с трудом поднялся, взял в руки лопату, поднял ею порцию угля, и, размахнувшись, уверенно швырнул её мимо топки.

– Будет гореть, – пробормотал он и повалился на табуретку.

– Вот сволочь, – Палыч брезгливо потрогал спящий пролетариат носком сапога.

– Ладно, делать нечего, будим Толстого и идём в корпус. Может, сильно не выстынет за ночь?

Мы растолкали Толстого и предложили ему следовать за нами. Как и следовало ожидать, этот свин лыка не вязал. Убедившись, что без нашей помощи Толстый ходить просто не в состоянии, мы закинули его руки себе за шеи и поволокли сей ценный груз к корпусу.

– Как санитары, бля, в войну, – пыхтел Палыч.

– Сестра, до медсанбата! – запричитал я.

– Только Светке не говорите, что я там бухал, – бормотал Толстый, загребая снег ногами.

– А сама она ни за что не догадается, – с сарказмом отвечал ему

Палыч, – да ты хоть немного на ноги опирайся, пропойца хренов.

В конце концов, мы приволокли бренное тело Толстого в корпус и под причитания женского контингента сложили это добро на кровати.

– Дайте ему проспаться часа два, и будет как огурец, – сказал я.

Так мы и поступили. После того, как пришедший в себя Толстый смог снова стать в наши ряды, мы устроили вторую часть Марлезонского балета. В лирическом духе. Сидели тихонько, душевно, выпивали по чуть-чуть, играли в карты. Спать пошли рано. А с утра электричка увезла нас обратно в город к привычным напрягам, некайфам и прочей дребедени. Глядя в покрытое изморозью окно вагона, я подумал о том, что меня ожидает по возвращении, и вздохнул. Vanitas vanitatum13.

ГЛАВА 7

На этот раз всё – по-взрослому. Я понял это, пройдясь по сцене, оценив расставленный и скоммутированный аппарат и взяв первый аккорд на гитаре. Всё звучит именно так, как должно звучать.

Концерт должен был состояться в нашей родной школе. Идея провести его там возникла совершенно спонтанно, и всё оказалось проще, чем мы думали. Я договорился с директором на предмет актового зала. Галка нарисовала роскошную афишу, которая была вывешена в школе на самом видном месте. Селя договорился со своим шефом насчёт аппарата.

Список был составлен очень скурпулёзно и представлен для редактирования знающим людям. За аппарат можно было расплатиться

"натурой". Это означало, что за счастье попользоваться им мы будем должны отработать несколько дней в фирме, которая этот аппарат предоставляет. Такое положение вещей всех устраивало. Для нас легче было несколько дней потаскать на себе колонки и ящики с усилителями, чем найти деньги для оплаты наличными.

В назначенный день всё было привезено в актовый зал школы, расставлено на сцене и скоммутировано. Селя взялся вызвучить всё это кино и посидеть за пультом во время концерта. На саундчеке я был приятно удивлён тем, что играется на сцене довольно комфортно. В общем, пока всё шло хорошо.

Зал постепенно наполнялся народом. Вход мы сделали свободным, а для желающих внести свою лепту в развитие отечественного рока мы поставили ящик с надписью "ДЛЯ КУПЮР И МОНЕТ". Любой мог подойти к нему и опустить туда столько денег, сколько не жалко.

Помня наш провал на прошлом концерте, я здорово мандражировал.

Выходить на сцену было страшновато. Второй облом меня просто сломает. Но отступать было поздно. Я выглянул из-за кулис – зал был полон народу. Я махнул Паше рукой:

– Начинаем!

Занавес разошёлся в стороны, и мы вышли на сцену. Я включился в комбик и подошёл к микрофону. Обведя зал глазами, я помолчал, и мигнул Палычу. Тот постучал палочкой по ободу барабана. Каждый удар упал в тишину зала звонкой каплей. Я спросил в микрофон:

– Кто там?

– "Клан Тишины", – ответил Палыч.

Публика молча следила за диалогом. Мы придумали его, чтобы сделать начало концерта поинтереснее для зрителей. После заключительной реплики Палыч дал счёт и мы начали.

Первую вещь встретили с прохладцей, и я решил, что второй концерт будет ещё хуже первого. Но решил не сдаваться. На свой страх и риск я плюнул на тщательно составленную программу и стал строить концерт, исходя из настроения публики. Следовало срочно "купить" их всех. И я запел под гитару:

Мой дом пошёл на слом, сандали прохудились,

В карманах, как в мозгах гуляет пустота…

"Глоток свободы" публика знала и любила. Это был безусловный хит всех наших "квартирников". И, к моей радости, зал взорвался! Они пели! Пели вместе со мной! Кому из музыкантов не знакомо это чувство драйва, когда толпа поёт вместе с тобой то, что наваял ты сам? Это означает, что все твои старания оправданы. Это означает, что твоей публике важно то, что ты пытаешься им сказать! Я смотрел в зал и у меня перехватывало горло. Я не видел их глаз, но я видел их руки, аплодирующие мне, я слышал их голоса:

Глоток свободы, или глоток вина…

А дальше всё пошло само собой. Мы заряжали друг друга – я и публика. Это были какие-то токи, которые врывались в мою кровь, ударяли в голову и возвращались обратно в зал. Мы были единым организмом, который дышал, чувствовал, жил.

Заведённый пипл яростно требовал "Уши" – ещё один хитище, ставший популярным в период квартирных выступлений. Юные девчонки, топая ногами, размахивали руками, косынками, свитерами и визжали:

– Уши, уши, уши!

– Будут вам "Уши", – милостиво согласился я. – Оттянемся?

– Да! – взревел зал.

– Поехали!

Закат закончил летний тёплый вечер,

Остановился на краю земли…

Что там творилось! Нам повезло – мы имели возможность почувствовать себя звёздами на все сто процентов. Толпа бесновалась!

Мальчики и девочки орали, плясали, пели! А что на сцене вытворяли мы! Я метеором носился чуть ли не по потолку! Паша выделывал невероятные кренделя, завязывался в такие узлы, что его с руками и ногами взяли бы в любое цирковое шоу "Человек-Каучук". Палыч плясал в перерывах вокруг барабанов. Батькович удавом извивался во всех доступных его телу направлениях.

Доиграв очередной "боевик", я решил сыграть на контрасте и произнёс в микрофон:

– Следующая песня посвящается памяти всех погибших рокеров.

Памяти Джона Леннона, памяти Бонзо из "Лед Зеппелин", памяти Стиви

Рэйвоэна, памяти Джимми Хендрикса…

Публика в зале притихла. Всё окутала прозрачная тишина, в которой чётко звучал мой охрипший голос:

– Памяти Дженнис Джоплин, памяти Джима Моррисона, памяти Марка

Болана…

Темноту зала пропороли огоньки зажигалок. Публика поминала вместе со мной тех, кто не сыграет больше ни одного аккорда, кто ничего больше не крикнет обезумевшим толпам фанов, тех, кто шёл перед нами по этому блядскому болоту рок-н-ролла.

– Памяти Майка Науменко, памяти Александра Башлачёва, памяти

Виктора Цоя, памяти Янки, памяти всех, кого я не назвал, но кто жил этой музыкой и умер в ней.

Паша взял несколько аккордов на гитаре и я вступил:

Нас спеленал закат, тихо трепещет ночь,

Я обернусь назад, и прогоню страхи прочь.

Мне тихо вторила гитара, в зале мерцали огоньки зажигалок, а я отдавал им свою душу, свою кровь, свою жизнь:

Грустный напев огня нам предвещает смерть,

Небо возьмёт меня в пёструю круговерть.

А ты будешь петь стихи под звуки дымящихся струн,

Заглушая шаги подходящих к костру.

Я доиграл заключительное соло на блок-флейте и затих. Несколько мгновений полной тишины, а потом бешенный рёв, топот, аплодисменты.

Я был мокр, как мышь. Волосы влажными прядями свисали на лоб и на глаза, мешая видеть происходящее.

Мы играли для них по-честному, в кайф, в полный рост! А зал оттягивался на полную катушку. Я испытавал полнейшее блаженство – всё было гораздо лучше, чем я предполагал.

Последняя вещь была саранжирована так, чтобы музыканты уходили со сцены по одному. Жёсткий блюз переходил в безбашенное гитарное соло, которое постепенно становилось всё спокойней и тише. Потом вступал я на губной гармошке. И так мы вели вязкую тягучую тему.

Сначала со сцены ушёл Палыч. Потом тихонько слинял Батькович.

Паша провёл со мной тему ещё раз и тоже ушёл. Я остался наедине с залом. Взяв последние ноты, я поклонился и, не сказав ни слова, вышел за кулисы.

Начался совершеннейший гвалт. Публике было мало. Они требовали ещё. Нас выволокли на сцену и заставили играть на "бис". Проиграв по второму кругу добрую треть программы, мы с громадными усилиями завершили концерт. Я поблагодарил всех присутствующих за поддержку.

Показал куда бросать деньги – добровольные пожертвования. Нам мгновенно насыпали полный ящик мелочи.

Пользуясь случаем, мы запланировали в ночь после концерта попробовать записать альбом, поскольку аппарат был арендован до утра. Отец Батьковича для этой цели любезно предоставил свой офис. А отнести туда аппарат мы попросили зрителей.

Это было зрелище, скажу я вам! Толпа народу волочит колонки, усилители и всякую дребедень, распевая во всё горло наши хиты!

Ого-го! Мы стали звёздами! Жизнь удалась!

ГЛАВА 8

Странное всё-таки существо – человек. Стремишься к чему-то, рвёшь жопу, ломаешь ногти, карабкаясь к заветной цели. И когда достигаешь цели, не остаётся сил радоваться. Тогда сидишь, ощущая себя последним дауном, и думаешь: "Неужели это то, к чему я так рвался?"

Дерьмо какое-то!

Я размышлял об этом через месяц после концерта. Концерт прошёл потрясно. Альбом записан, и записан неплохо. А радости настоящей нет. И что со всем этим делать – непонятно. Нужно двигаться дальше.

А куда дальше? А что дальше?

Альбом мы распространяем среди наших знакомых. Одним нравится, другим – нет. В своём болоте мы – "звёзды". А как выбраться из своего болота на люди? Это вопрос! И пока на него нет ответа, придётся вариться в своей жиже.

Наташа нам "поклеила" следующий концерт. Еёйная сестра работает в школе учительницей русского языка и относится к редкой в наши дни категории педагогов-энтузиастов. Такие высокогражданственные личности чувствуют глубочайшую ответственность за подрастающее поколение. На этом основании они постоянно организовывают различного рода внеклассные мероприятия, пытаясь подсадить "детишек" на разные интересные филдраки. Подрастающее поколение с радостью херит огонь учительского энтузиазма, и тогда несчастным педагогам не остаётся ничего, кроме как сокрушаться по поводу дебилизма воспитуемых.

Так вот, у Татки возникла идея организовать с Таниной помощью концерт "Клана Тишины" в её родной школе. Таня идею ухватила на лету и стала долбить школьное начальство на предмет того, что нехило было бы устроить выступление живой рок-группы. Директриса школьная, мадам старой закалки, не слишком жаловала слово "рок-группа". У неё перед глазами стояли газетные статьи периода 80-85 годов, которые напоминали скорее сводки с поля боя, чем описания музыкальных мероприятий. Рокеры, дескать, громили трамваи и троллейбусы, грабили и насиловали направо и налево, пили кровь невинных младенцев.

Страсти-мордасти, короче говоря. А с другой стороны, хотелось продемонстрировать свою продвинутость в свете последних веяний.

Посему директрисса долго ковыряла пальцем в носу, размышляла, думала и не придумала ничего лучше, чем пригласить меня на собеседование.

Что же, делать нечего. Не люблю я общаться со старшим педагогическим составом, но другого выхода я не видел. Придав себе по возможности пристойный вид, я отправился на "высокоуровневый карн".

Возле школы меня встретили Таня и Наташа. Критически осмотрев меня со всех сторон и признав достойным предстать пред очи начальства, Таня повела нас "на заклание". Мы прошли по пустым гулким коридорам мимо всяческой наглядной агитации, перемежающейся с жемчужинами детского творчества. "Прожектор перестройки" сменялся вырезанным на стене заявлением, что "Валя – блядь", а "Вестник комитета комсомола школы" соседствовал с краткой историей половых контактов неизвестной Фени.

Наконец мы остановились возле двери с гордой надписью "ДИРЕКТОР", возле которой чья-то дрожащая рука розовым фломастером криво приписала "сука".

– Опять написали! – возмутилась Таня, – и так каждый день.

Стираем, а они опять пишут!

Послюнив палец, она попыталась оттереть надпись, но, к сожалению, неудачно.

– Ладно, идём. Времени мало, – сдалась, наконец, она и постучала в дверь.

Оттуда раздался уверенный начальственный рык:

– Войдите!

Таня приотворила дверь и мы проскользныли вовнутрь.

За монументальным столом с тумбами гордо восседала не менее монументальная леди. В глаза сразу бросались все её три подбородка, бородавки на щеках и прическа в стиле "взятие Рейхстага". Строгий костюм обтягивал рыхлые формы так, что она, казалось, надела в районе талии три-четыре автомобильные покрышки. Внушительная тётка!

Я уважительно кашлянул и приготовился к худшему.

Она смерила меня пренебрежительным взглядом и кивнула на стулья.

– Итак, молодой человек, расскажите мне подробнее о вашей группе и о том, что вы собираетесь нам предложить.

Я стал обстоятельно рассказывать о коллективе молодых талантливых исполнителей, несущих в массы "разумное, доброе, вечное". Я врал, не краснея, о том, как мы известны в нашем городе и его окрестностях.

Налегал на то, что пройдёт совсем немного времени, и нас можно будет приглашать только в крупные концертные залы за очень большие деньги.

– Но ведь рок-музыка – это ужасно громко. Да и самой музыки там мало! – авторитетно заявила директриса, глядя на меня, как удав на кролика.

Я пустился в объяснения, что мы не играем громкую музыку. Мы – яркие представители арт-рока. Тихая, спокойная, мелодичная музыка – вот наш формат.

Провентелировав этот вопрос, начальство перешло к финансовым

"тёркам". Как я и ожидал, эта тема являлась самой болезненной. От нас ожидали, что мы выступим "на шару", ради своего удовольствия, заплатив из своего кармана за транспорт и аренду аппарата. Будучи трепетными поклонниками музыки и махровыми романтиками, мы за удовольствие поиграть на публике в те времена, конечно же, заплатили бы свои деньги, но у нас их не было. Рапространённое явленьице, не правда ли? Времена рокеров из "золотой молодёжи" тогда ещё не наступили. Рок-музыка была прибежищем нищих энтузиастов.

В общем, после долгих споров было решено, что вход на концерт будет платным. Школа должна будет получить свой процент с наших кровно заработанных тугриков. Потом я на протяжении сорока минут с кровью вырывал высочайшее дозволение присутствовать на концерте публике с нашими приглашениями. И когда я смахнул со лба пот переговоров и облегчённо перевёл дыхание, эта мадам сразила меня наповал:

– А теперь пройдитесь по классам и выясните, хотят ли сами школьники, чтобы в школе был организован концерт вашей группы?

Ёперный городовой! Что ж это за тётка такая железобетонная!

Складывалось впечатление, что её родил какой-нибудь памятник народу-освободителю из своего чугунного бедра!

Своим последним требованием она убила меня наповал. Показываться школьникам не стоило ни в коем случае. Одно дело, когда тебе говорят, что в школе планируется концерт настоящей рок-группы – это интригует. А совсем другой компот, когда в класс к тебе заваливается ничем не примечательный тип, обычный, каких на улицах жопой жуй, и начинает тебя уговаривать придти слушать его песни. Это настораживает. Складывается впечатление, что тебе хотят впарить лажу. Ведь "звёзды" не ходят агитировать школьников "за советскую власть" (то, что "звёзды" не выступают в школах, по идее, в голову никому придти не должно).

Я честно прошёлся по классам и показался детишкам.

– Здравствуйте, мальчики и девочки? Вы любите рок-музыку? Ах, не любите? А жаль! Мы вот к вам с концертом!

– А что за группа? "Кино"? "ДДТ"? Нет? А какая?

– "Клан Тишины"! (как же, поедет ДДТ в ваши Залупаевы Кусты!)

– А мы такой не знаем!

– А зря! Очень хорошая группа! (мудаки малолетние!)

И всё вот в таком духе. Но наверное мои латанные джинсы и отросшие патлы сделали своё дело – большинство пообещало, что на концерт придёт. Знаем мы это "придёт" – в носу поковырять и одноклассниц позажимать! Хотя, если разобраться, на рок-концерты для этого и ходят. Послушать музон туда приходит процентов тридцать из общей массы. Но в то счастливое время мы об этом не догадывались.

Вернувшись в "логово зверя", мы доложили об успехе предприятия.

Она дала окончательное "добро" на концерт и мы уселись утрясать детали. Договорившись о сроках, условиях и предварительной продаже билетов мы разошлись, исполненные уважения друг к другу. Меня, правда, слегка потряхивало от излишней впечатлительности. Не взлюбил я эту директриссу! Ну ничего, придёт весна, покажет, кто где срал!

ГЛАВА 9

Всё случилось приблизительно так, как я себе и представлял. То есть, хреновато. Таня сообщила, что предварительная продажа билетов не состоялась. Из двухсот билетов продано всего десять. Позорненько!

Правда, Палыч утверждал, что билеты будут покупаться в последний момент. Он обосновывал свою точку зрения специально им выведенной

"теорией шары".

– Придут они на концерт! – горячился он. – Придут, как пить дать!

Они просто надеются проскочить на халяву. А мы поставим на дверях наших людей. Пипл поймёт, что "шары" не будет, схавает сливку14, и построится в очередь за билетами.

– А если никто не придёт? – переживал Паша, – попадём в бабки за аппарат.

– Придут! Куда они денутся? В этой школе развлечений – только дискотеки и драки в сортире! Не мандражируй, придут.

Во всеобщем карне не принимал участия только Батькович. Он тихонько сидел в углу и медитировал на ступни собственных ног, облачённых в носки разной масти. Рядом с ним сиротливо стояли шузы, в которых отсутствовали шнурки (он имел привычку периодически приходить в шкарах без шнурков. Забывчивость!) Я почувствовал настойчивое желание сорвать на ком-нибудь своё хреноватое настроение.

– А вот Батьковичу похер – придёт народ или не придёт. Купят билеты или не купят. Перед полным залом играть или только перед директрисой! – вкрадчиво произнёс я.

Батькович отреагировал вполне спокойно:

– Так будут же все наши обормоты (группа поддержки). Так что пустого зала при любом раскладе не будет.

Н-да, этого питона не расшевелить. А бросаться ядом в пустоту не хотелось и я оставил флегму в покое.

В конце концов, мы разработали некое подобие плана действий на день концерта и разошлись по домам.

На следующее утро начался движняк. Паша и Батькович вместе с техниками Селей и Томеком поехали брать аппарат на машине, выклянченной у Палычевого отца. А мы с Палычем в полном рокерском облачении, с распущенными хаерами и суровыми рок-выражениями лиц поехали слоняться по школьному вестибюлю. Расчёт был прост – живая реклама концерта. Может эти упыри малолетние всё-таки клюнут на наш экзотический по здешним понятиям вид?

До приезда апппарата мы ползали по школе, молодецки разведя плечи и выставляя напоказ наши рокерские прикиды. Весь наш вид наводил на мысль что "рок не может умереть – хочешь верь, хочешь не верь!"

Школьники беззастенчиво пялились на наши вытертые джинсы, клетчатые рубахи навыпуск и на фальшивые серьги в ушах (которые выглядели, как настоящие – бля буду!). Автографов никто не просил, но мы надеялись, что всё ещё впереди.

Когда мозолить глаза молодому поколению уже не стало сил, к парадному входу подкатил микроавтобус. Из него высыпались наши архаровцы и принялись деловито таскать аппарат в актовый зал. Толпа школяров с интересом созерцала, как мы расставляли наш скарб на сцене. Потом я выгнал всех посторонних к чертям собачьим и Селя с

Томеком принялись за коммутацию и вызвучку.

Близилось время "Ч". За полчаса до концерта я выглянул из зала и понял, что Палыч был прав. В наших людях с младых ногтей поселяется трепетная любовь к халяве. Она неистребима, как вонь в общественном туалете. По мере взросления индивида страсть к бесплатному становится всё более пламенной и болезненной. И, наконец, в преклонные годы человек чувствует, что из-за этой самой страстишки он много чего упустил в жизни, поскольку "шара" – явление нечастое и, как правило, проявления её редко несут реальную пользу потребителю (я не принимаю во внимание незаконные виды деятельности). Но менять что-либо уже поздно – жизнь пролетела в борьбе за "шару".

На дверях стояли двое наших людей. Они продавали билеты и чхали на слезливые жалобы малолетних "шаровиков" на тяжёлое материальное положение, подточенное любовью к рок-музыке.

– Ничего, шкет, не обеднеешь! В крайнем случае, пару дней не покуришь. Оно и для здоровья пользительней, – сурово ответствовали они назойливым меломанам.

Зал наполнялся народом. Перед сценой стояло человек тридцать наших "фанов". Они вовсю разминались – им предстояло выступление не легче нашего. Если бы я так прыгал и орал, как они на наших концертах, я вскоре погиб бы от физического и нервного истощения.

Перед самым началом выступления ко мне подошла Наташа.

– Слушай, я не хотела тебя раньше времени обнадёживать…

– В смысле?

– Мы с Галкой вчера позвонили на "Вечерний Звон" и попросили сказать в эфире о вашем концерте. Они пообещали объявить. Мало того, их директор заинтересовался и пообещал подойти сюда. Он сейчас в зале. С ним ещё какой-то тип.

"Вечерний Звон" был первой FM-радиостанцией в нашем городе.

Ходили слухи, что он создан на деньги каких-то политиков, но точно никто ничего сказать не мог. Сказать по правде, политического трёпа там действительно хватало, но зато всё остальное время передавали музыку и рекламу.

– Татка, ты – молодчина! – у меня не было слов выразить ей свою благодарность.

– Для вас теперь главное – хорошо прозвучать. Ну, ни пуха!

Я сообщил новость своим братьям по оружию. Братья, как и следовало ожидать, взбодрились.

– Ништяк! – радовался Палыч, – щас мы им покажем рок-н-ролл!

– Нэ кажы гоп! – осадил его Паша. – Ну, попёрли!

Мы выползли на сцену, включились и без "здрасьте-досвидания" вколбасили первую вещь. Группа поддержки взвыла и принялась нас поддерживать во всю мощь своих глоток и конечностей. Отетеревшие школяры и школярки таращились на эту картинку с пяток минут, а потом и себе принялись повизгивать и притопывать. Я удосужился поздороваться с залом после третьей песни. И правильно сделал – разогретый зал так рыкнул, что я почувствовал себя Робертом Плантом.

Наши фаны старались вовсю, а дурной пример… Ну, вы в курсе!

Сказать честно – звучали мы гнусненько. Аппарат был похуже, чем в прошлый раз, вызвучивались мы менее тщательно. А прибавьте к этому наше абсолютное неумение играть – и получите точное представление о тогдашней "лабе". Но нас спасало то, что после прошлого концерта я полностью ощутил свой "звёздный статус" и вёл себя уверенно и нахально. Посему, если кому-то чего-то не нравилось – виду не подавали. Наверное, думали, что чего-нибудь недопонимают.

Я вовсю общался с народом в зале, отпускал шуточки, заставлял всех петь хором – наглел, проще говоря. А людишки велись, получали свою долю положительной энергии, исправно отдавали причитающиеся нам флюиды. В общем, всё было славненько.

В конце всего действа мы сыграли, как всегда, "Блюз сумасшедшего". Во время его исполнения мы, как всегда, покинули сцену по очереди. А потом оставалось, как всегда, стоять за кулисами, слушать, как толпа вызывает нас на "бис". Мы естественно вышли, поиграли песен с пяток и закруглились.

Приятно было стоять окружённым восторженными школьниками и раздавать автографы. Занятие, скажу я вам, способствующее поднятию жизненного тонуса у молодых музыкантов. Но сие приятное времяпровождение было прервано наскоком Железобетонной Леди, как я про себя окрестил директрису.

– Как вы смели дать рекламу концерта по радио! – глаза её сверкали праведным гневом.

– Простите великодушно! Вас забыли спросить! – съязвил я.

– Вы были обязаны согласовать это с администрацией школы!

– С какой стати? И что ещё я обязан согласовывать с администрацией школы? Может быть, всякий раз, когда я собираюсь…

– тут я сдержался и сказал не то, что хотелось, -…сходить в магазин, мне тоже нужно согласовывать это с администрацией школы?

– Что вы себе позволяете?

– Пока что ничего особенного я себе не позволил, так что давайте на этом остановимся. Чем вам помешало сообщение о нашем концерте в эфире местной радиостанции?

– Родительскому комитету на протяжении всего мероприятия приходилось сторожить у всех входов в школу, чтобы туда не проникли чужие. А они были весьма настойчивы!

Ну как я мог после этого спорить с ней? Ведь она всегда права! И я для неё – такой же чужой, как и те люди, которым было интересно попасть на наш концерт! Чёрт с ней!

– Вот касса с концерта. Давайте вместе посчитаем её и поделимся,

– я показал кулёк с наличностью от продажи билетов.

– Не нужно, молодой человек. Возьмите всё себе. Я не собираюсь наживаться на вашем труде. И впредь запомните, что партнёров по общему делу нужно уважать и соблюдать все условия соглашения.

Произнеся эту тираду, директриса пошла к своему кабинету, оставив меня совершенно озадаченным. Образ жадной и наглой тётки, изгаляющейся в псевдопедагогическом выпендреже, померк, и осталась просто пожилая женщина, которой в конце жизни, прожитой на пути к коммунизму, сложно найти себя в сегодняшнем бардаке. Мне стало стыдно за свою неприязнь к ней.

– Ничего, чувак, постареешь, и тебя какие-нибудь молокососы будут в говно окунать, – философски рассудил я и поплёлся почивать на лаврах и вдыхать фимиам, который нам охотно курили наши фаны.

ГЛАВА 10

– Нужно начинать новую жизнь, – философствовал Палыч, развешивая

"опята"15.

– В смысле? – поинтересовался Батькович.

– Куплю себе "косуху", сделаю татуировку. Буду выглядеть стильно.

А сейчас глянешь на нас – не музыканты, а хипня недобитая.

– Ты что-нибудь имеешь против хипов?

– Да нет, люди как люди, только моются редко и "торчат" через одного. А так ничего. Просто хочется, чтоб на тебя посмотрели и поняли, что ты – человек творческий, а не цветок обдолбанный.

– Что-то Паша опаздывает, – встрял в разговор я.

– Пока он с этим типом встретится, пока доберутся сюда… История долгая. Этот штрих ещё и опоздает, наверное… – Батькович был, как всегда, спокоен.

После последнего концерта к нам подошёл директор FM-радиостанции

"Вечерний Звон" и предложил встретиться через пару деньков. Он-де имеет, что нам сказать. Мы, естественно, надулись от гордости, и, собрамшись назавтра у себя на "точке", стали совещаться. Было решено единогласно:

– с типом встретиться, чем быстрее, тем лучше;

– дотошно разузнать, чё ему надо;

– по дешёвке не продаваться;

– и так далее.

Когда папик перезвонил мне, мы уже выработали чёткую линию поведения и были во всеоружии. Я отправил Пашу встретиться с ним в условленном месте, а сам вместе с братьями по оружию сел в засаду на репетиционной точке.

Наконец дверь распахнулась и перед нашими глазами предстал Паша вкупе с папиком и какой-то герлой неизвестного предназначения.

Человечек назвался Богданом Ростиславовичем, а мамзель представил как Аню. Она, мол, певица, и ей интересно познакомиться с представителями андерграунда. Папик предложил нам поиграть для начала, а потом поговорить. Мы показали свою программу, они послушали, всё было весьма душевно. А потом мы устроились слушать папика.

Карнал он складно. Мы, мол, не Бог весть, что, но какая-то искорка в нас есть. Возможно, со временем из нас можно будет сделать

"звёзд". Но для этого придётся "учиться на пять, трудиться на пять и

Родину нашу на пять защищать". Сейчас мы – сырой материал, нуждающийся в обработке, и ничего особенного мы из себя не представляем. Он, папик, предлагает нам идти под его крыло. Он обещает учителей, инструменты, промоушн. Стиль наш можно сохранить, но петь придётся по-украински. Украина к тому времени стала уже независимым государством, и исполнять русскоязычный репертуар – мягко говоря, непатриотично.

Я ответил в том духе, что никогда не рвался в патриоты и мне глубоко насрать на то, что думают по этому поводу широкие массы и отдельные личности. Ничего против украинской музыки я не имею, но слабо представляю, как в этом соусе можем выглядеть мы. Тем более что писать украинские тексты у нас некому.

Папик объявил, что, к сожалению, украинский язык – условие обязательное. Его радиостанцию "подогревают" люди, которые попросту не поймут, если он будет толкать русскую группу. Паша поинтересовался, что мешает ему заняться какой-нибудь другой командой, поющей по-украински? Неужто мы такие гениальные?

– Гениальностью здесь пока не пахнет, – разочаровал нас папик. -

Просто, в нашем городе нет больше музыкантов, с которыми можно иметь дело. А петь по-русски вам всё равно не дадут. И радуйтесь, если всё это произойдёт мирно. Так что подумайте. Я подожду.

Мы пообещали подумать над всей этой петрушкой и перезвонить.

Папик спел нам о том, как приятно было познакомиться, сунул под мышку герлу и испарился.

– Как хотите, чуваки, а писать и петь по-украински я не буду! – твёрдо заявил я, когда за нашим гостем закрылась дверь.

Но аплодисментов, к моему удивлению, не последовало. На меня уставились смурные физиономии, на которых можно было прочесть всё что угодно, только не восторг по поводу моей принципиальности.

– Поймите, нам нельзя продаваться! – бросился я в атаку. – Мы поём по-русски. Мы так решили. И почему мы должны менять себя в угоду жирным политикам и отупевшим бюргерам? Они требуют украинизации потому, что других языков просто не знают! А я считаю, что автор сам решает, на каком языке творить. И он не обязан ориентироваться на доярок, с трудом умеющих писать. Умным людям похер, на каком языке мы поём.

– На русском языке мы можем не выгрести, – задумчиво произнёс

Паша. – Они нас просто задавят. А против украинского языка я ничего не имею.

– Я тоже ничего не имею против украинского языка, если мне его не навязывают. Я свободно разговариваю по-украински, у меня большая часть родни украиноязычна. Но я с детства общался по-русски. И по-настоящему чувствую именно этот язык. Поймите, что писать стихи можно только на том языке, который чувствуешь по-настоящему. Пусть по-украински поют те, у кого этот язык в крови, в генах.

– У тебя он тоже в генах, – вставил свои пять копееек Батькович.

– Но не до такой степени, чтобы суметь написать по-украински хоть что-то, заслуживающее внимания.

– Этот папик может нас здорово протолкнуть. Такого шанса может больше не представиться.

– Тогда пишите украинские тексты сами. Я, так и быть, спою. А профанировать не буду.

Последнее заявление стало решающим, и мы отказались от предложения папика. Он пообещал, что с подобной проблемой мы столкнёмся ещё не раз, пожелал нам удачи и растворился в вареве местного шоу-бизнеса.

Этот спор должен был открыть мне глаза на позицию моих друзей в вопросах раскрутки. Но я легкомысленно не обратил внимания на первые признаки зарождающегося противостояния. И напрасно. Будь я внимательней, в дальнейшем удалось бы избежать многих разочарований.

Но факт остаётся фактом – я никогда не умел анализировать ситуации.

И более того – не желал этого делать. Романтик хренов!

ГЛАВА 11

День рожденья – праздник детства! Все это знают. Одни любят его за это, другие стараются игнорировать, надеясь, что дольше останутся молодыми. Я, например, считаю, что нужно пользоваться любым предлогом оттянуться всласть. По этой простой причине я шёл туда, куда мне идти совершенно не хотелось.

В последнее время, исходя из нашего "звёздного статуса", вокруг нас вертелось дофига молодых симпатичных барышень. Я-то, встречаясь с Таткой "по-серьёзному", этим обстоятельством не интересовался. Но мои коллеги по цеху пользовались этим вовсю. Они меняли дам как носки (выражение не совсем аппетитное, но слово "перчатки" не отразило бы серьёзности ситуации). В результате возникали бытовые любовные драмы разной степени сложности, пострадавшей стороной в которых всегда выступала сторона женская.

Особо отличался на этом поприще Палыч. Причём после разрывов со своими воздыхательницами он умудрялся даже не страдать угрызениями совести, справедливо полагая, что удовольствие от общения было обоюдным, и не стоит делать из мухи слона, если "сандали жмут и нам не по пути".

Вот к одной из его "бывшеньких" мы и направлялись на вечеринку по поводу дня рождения. Я хотел, было, пренебречь приглашением – ну не выносил я эту особь на дух – но Палыч меня уболтал, соблазнив дармовой выпивкой и попрекнув обязанностью регулярно появляться "в свете".

В общем, мы встретились с Наташей, зашли на вернисаж купить какую-то мазню, именуемую пейзажем, и пошли "в свет". Придя в назначенный адрес, мы вручили подарок, сообщили, что Паша с

Батьковичем подойдут позже, и ринулись в вихрь удовольствий.

Но удовольствие оказалось сомнительным. Представьте себе толпу человек в двадцать пять, шведский стол и ничтожное количество выпивки, свободного пространства и свежего воздуха. Народец в основном незнакомый и скучный до зубной боли и морщин на ушах.

Послонявшись по квартире и осознав, что на всю толпу приходится всего пять бутылок "сухаря", мы решились на гнусность. Под шумок мы приханырили четыре "пузыря" за занавесками и принялись втихаря употреблять его. Учитывая, что Наташа почти не пила, мы выкушали по два жбана винца на лицо, и настроение резко пошло вгору. Минуток через сорок мы были в кондиции и почувствовали сильнейшую потребность увеселиться.

Глядя на полузнакомых личностей, с интересом изучающих нас, мы решили чем-нибудь порадовать их. Нам в голову не пришло ничего умнее, как изобразить парочку педиков. Нагло выключив романтический музон, сладко журчавший в колонках, Палыч втарабанил кассету с "NIRVANA".

Удостоверясь, что громыхает достаточно сильно и напористо, мы с

Палычем бросились друг другу в объятия и устроили маленький

"бордельеро". Нежно склонясь друг к другу, мы стали оттанцовывать какую-то мерзостную "качучу".

Пипл замер. Физиономии у всех вытягивались, глаза выпучивались и изумление возрастало посекундно. А мы, с удовольствием отметив, что являемся центром внимания, лапали друг друга за задницы, мерзко облизывались, выпячивали промежности и вели себя наигнуснейшим образом. Незнакомых барышень явно тошнило от этого зрелища, вьюноши морщились и показывали на нас пальцами. В углу стояли только что подошедшие Паша с Батьковичем и натужно соображали, как это мы умудрились так накиряться при полном отсутствии кира. Сбоку, согнувшись в беззвучном пароксизме смеха, изнывала Татка. У неё уже не было сил хохотать, и она старалась не смотреть в нашу сторону.

Когда кривляться надоело, мы решили пойти отлить.

– Братан, – заорал я, – отлей со мной на брудершафт!

– С нашим удовольствием! – ответил братан и последовал со мной в совмещённый санузел.

По дороге в сортир к нам приклеился незнакомый штрих, назвавшийся ди-джеем с "Вечернего Звона".

– Ребята, я вас полностью поддерживаю! – жарко зашептал он, держа меня за рукав.

– В каком смысле, – полюбопытствовал Палыч, переминаясь с ноги на ногу – мочевой пузырь таки поджимал.

– Ну, в смысле того… ну… этого, – замялся штрих.

– Чего, того-этого? – сурово спросил я.

– Ну, в смысле, что человеческие отношения имеют право на свободу отношений, – чувак от смущения запутался в собственной фразе.

– Короче, Склихасовский!

– Ну, я имею в виду, что я за свободу сексуальных меньшинств.

– Ты педик, что-ли? – уточнил на всякий случай я.

– Ну зачем так? Я просто за свободу проявления привязанностей…

Тут у Палыча сделались томные глаза, он похотливо облизнулся и интимно предложил:

– Перепихнёмся в сортире?

Чувак отшатнулся, будто ему предложили заразиться бытовым сифилисом для остроты ощущений.

– Тебе понравится, – уговаривал Палыч, – а если хочешь, сообразим на троих.

– Только ты подожди, а то у меня пузырь сейчас взорвётся, – вмешался я и потянул за собой Палыча.

Мы рванули в сортир на предельной скорости. Палыч успел оглянуться и шепнуть ошарашенному ди-джею:

– О, как я тебя хочу!!! Ты меня заводишь, как никто другой!!!

Милашка!

Милашку передёрнуло. Он что-то пробормотал про то, что он выражался чисто теоретически. Но мы не стали его слушать.

Отлив и отсмеявшись вволю, мы выползли из клозета.

– Спорим на фляндр, что он слинял, – предложил Палыч.

– Если он не педик. А если педик, то придётся тебе выкручиваться!

– заржал я. – С удовольствием понаблюдаю за эротической сценой.

– Гм! Ну ладно, в крайнем случае, пожалуюсь на незалеченный триппер. Это должно сработать. Он такой доверчивый.

Как мы и рассчитывали, штрих слинял, как только за нами закрылась дверь сортира. Об этом нам сообщила Наташа, жаждавшая узнать о предмете нашей с ним продолжительной беседы. Мы рассказали ей обо всём в лицах, чем спровоцировали очередной приступ хохота.

В общем, оттянулись мы в полный рост. Потом мы поехали провожать

Наташу, а по дороге от неё хряпнули ещё водки. На следующий день я проснулся с дремучим бодуном, раком совести и провалами в памяти.

Пытаясь восстановить приблизительный ход событий, я не мог вспомнить, где умудрился просадить все деньги. Ясность внесла

Наташа, поведавшая мне, что, провожая её, я во всех лужах пускал кораблики. А кораблики эти я мастерил из денежных купюр. На счастье.

ГЛАВА 12

Если долго и нудно долбить башкой твёрдую поверхность, то через какое-то время вы почувствуете результат. Либо разобьёте себе лоб к чертям собачьим, либо поддастся обрабатываемая поверхность. Недаром сказано в Библии: "Толцыте – и отверзется". Это я к тому, что, наконец-то, мы в первый раз должны были сыграть свой концерт не в школе и не на квартире, а в арендованном зале. На свой страх и риск.

Аппарат и реклама – за свои деньги. Страшно, неуютно, но ничего не попишешь – первый шаг к самостоятельности.

Нам есть что показать. Во-первых, у нас куча нового материала.

Во-вторых, у нас новый человек в группе. Барышня, играющая на клавишах. Лена, для удобства именуемая Клавой. Девочка на шаре.

Учится в Кульке16. Мечтает стать звездой. А в рок-н-ролле – ноль без палочки. Но с грехом пополам справляется.

Мы уже ощутили первые неудобства пребывания женщины "на корабле".

Во время репетиций под дверьми постоянно толкутся похотливые самцы.

Всё время разные. Это напрягает. И, естественно, приходится сдерживаться от чересчур эмоциональных выражений на репетициях.

Хотя, скажу вам по секрету, мне кажется, что барышня сама может материться не хуже запойного сапожника. Правда, своих способностей в этой области она не проявляла, но, я уверен, что мамзель просто не хочет "светиться".

Итак, мы арендуем для концерта Дом Культуры энергетиков. Галка нарисовала очередную афишу, в которой чёрным по-белому сообщалось, что:

ХЭЙ, ПИПЛ!

КТО ЛЮБИТ РОК-Н-РОЛЛ

И ВСЯКИЙ-РАЗНЫЙ КРУТОЙ МУЗОН,

ВАЛИТЕ В ДОМ КУЛЬТУРЫ ЭНЕРГЕТИКОВ!

ГРУППА "КЛАН ТИШИНЫ"

БУДЕТ ИГРАТЬ ДЛЯ ВАС

СВОИ ХИТЫ!

КОНЦЕРТ СОСТОИТСЯ 20 АПРЕЛЯ В 18.00

БИЛЕТЫ ПРОДАЮТСЯ ПРИ ВХОДЕ В ЗАЛ.

На наш взгляд, ни один ярый любитель рок-н-ролла не смог бы устоять перед такой афишей. Все они в назначенное время ринутся гурьбой в назначенное место, купят дружно билеты и оторвутся в полный рост под наш музон.

Мы совершенно опупели, репетируя новый материал. Я отбил себе ладони, учась играть на тамбурине, – решил освоить новый инструмент.

Бедную Клаву шугали вдоль и поперёк – учись, сучка ленивая, играть!

И, похоже, программа получилась клёвая. Мы облизывались, предвкушая феерический успех.

Накануне концерта, подписав армию добровольцев, мы полдня таскали аппарат. Занятие дерьмовое и неприятное. Колонки тяжёлые, неудобные, скользкие. Шнуры грязные – топчутся все по ним. Усилители весят столько, сколько я в жизни своей не поднимал. В результате мы перегрызлись между собой, аки псы. Выпачкались, как черти. Я умудрился угробить свои часы – стекло лопнуло. Короче, всё вверх тормашками.

Расставили мы всю эту хрень на сцене, наши техники вызвучили всё чин чинарём. Попробовали пролабать программу, обсудили с Томеком, что делать со светом, и на этом закончили все приготовления.

В день концерта мы были слегка ошарашены приплывом публики. Народ валил как на стадион Уэмбли. Вахтёрша в Доме Культуры ругалась, что с утра её достали звонками, осведомляясь о цене билетов, о стиле, в котором мы играем и т.п. Это объяснялось конечно же не нашей известностью и популярностью, а отсутствием в нашем болоте каких-либо зрелищ.

Цена билета слегка кусалась. Но иначе мы поступить не могли – нужно было окупить расходы. Людям, стоящим на контроле, было дано указание пускать особо бедных и настойчивых после середины концерта

"на шару".

Я выглянул из-за кулис – зал был заполнен на три четверти.

– Можно начинать!

Медленно погас свет. Народец затих. Покачивая полноватой задницей, затянутой в безвкусную блядскую юбку, на сцену вышла

Клава. Она стала за "Вермону" и стала тихонько играть органную прелюдию а-ля Иоганн Себастьяныч. Томек подсветил её узким жёлтым лучом, путающимся в дыму. Смотрелось загадочно и интересно. Она выглядела уже не вульгарной, охочей до траха девкой, а вдохновенной ведуньей, заклинающей стихии посредством музыки. Клава постепенно развивала тему, доводя её до кульминации. Когда развивать было уже некуда, на сцену выскочил ваш покорный слуга с воплями:

– Давай! Давай! Давай!

После столь впечатляющего призыва к действию на сцену выскочил

Паша и зарядил абсолютно безбашенный соляк. В эту какофонию тугим глиссандо вонзился Батькович, прошёлся "по кругу" Палыч и понеслась!

Первая композиция пошла как по маслу. Пипл в зале отреагировал адекватно – я услышал одобрительные возгласы и увидел поднятые вверх руки, долженствующие изображать высшую степень рокерского единения.

Наши фаны завелись с полуоборота и исправно визжали в нужных местах.

В конце концов, их настрой передался всему залу, и это был уже настоящий рок-концерт! Динозавры на сцене! Сейчас это кажется смешным, но тогда мы искренне верили в свою звёздность! Мы считали, что делаем решающий шаг к черте, за которой начнутся слава, деньги, почитание!

Программа катилась своим ходом. Я мешал песни, ставшие в нашем кругу уже хитами, с менее ударными опусами. Всё было отлично. Всё выглядело так, что, видимо, "могём!". Теперь народ в зале требовалось ошарашить. Мы это просчитали заранее и кое-что припасли для этого.

– Мы хотим представить на ваш суд нашу новую композицию

"Костюмированный Бал". Пожалуйста, послушайте!

Народ притих. Зазвучали первые протяжные ноты. Дыхание барабанов имитировало стук сердца. Насквозь пропитанный мистицизмом

"Костюмированный Бал" цепанул аудиторию с первых тактов. Их торкнуло. Это момент, ценимый мной превыше всего. Превыше воплей, аплодисментов, задранных кверху рук. Момент, когда чувствуешь, что живёшь с ними одной кровью, одним дыханием. Я пел, закрыв глаза, и чувствовал волну тепла, токи, пронзающие меня с головы до ног.

Приближался решающий момент. Паша взял в руки смычок и протяжно вывел первую ноту. Зал шумно вздохнул.

Вдох

Стон струны под смычком.

Выдох

Серебрянная капель Ночные птицы

Вдох

Шёпоты осенних сумерек

Маски

Молчаливые Арлекины

Стон

Выдох

"Не угодно ли потанцевать со мной?"

Лица глаза звуки задумчивые коломбины

"Остаться здесь?"

"Вот выход, пожалуйте!"

Пахнет дымом костров

Кто мы?

Что мы?

Где мы?

Паша отложил смычок в сторону, взял рычащий аккорд, завитый флэнджером17 в изощрённую спираль. Барабаны наращивают темп.

Круче!

Ещё круче!

Гораздо круче!

И так до бесконечности!

Мы – единое тело, несущееся в звуковом пространстве. Никому не интересно, куда нас выбросит этот шторм. На пустынный ли песчаный берег, на скалы или в тропический рай. Хрен его знает. Сейчас это не важно. Важно только это коротенькое, хлёсткое как выстрел "сейчас".

Что было до того, что будет после того – не важно.

Последний поворот лабиринта

Тишина

Между нами и залом натянулась тугая нить напряжённого молчания.

Натянулась и лопнула, разорванная шквалом аплодисментов. Всё удалось. Как нам потом сказали, "Костюмированный Бал" – наша новая визитка. Новое лицо группы.

– Кто-то в зале активно подыгрывает нам на перкуссии, – заявил я.

– Пусть этот человек поднимется на сцену, и мы попьём чайку.

На сцену поднялся молодой человек лет семнадцати, в меру хиповый и в меру джинсово-вытертый. В руках он держал маракасы, которыми время от времени активно потрясал. Я подвёл его к микрофону.

– Ну что, давай знакомиться? Как тебя зовут?

– Ганс.

– Хэй, пипл! Давайте поприветствуем Ганса – сессионного перкуссиониста "Клана Тишины"!

Пипл послушно засвистел, зааплодировал, затопал ногами. Ганс в ответ заулыбался и поднял над головой сцепленные в замок руки. Я щедро плеснул ему из термоса чаю, который повадился пить на концертах, предложил ему присесть на комбик и объявил следующую песню.

В одной из последних вещей был длинный инструментальный проигрыш, и я получил возможность отдохнуть пару минут за кулисами. Я торопливо глотал свой чай, когда ко мне подошёл незнакомец весьма специфического вида. Скажем так, андерграунднее не бывает. Длинные патлы, свисающие на вытертую джинсовую куртку, живописные заплаты на узких джинсах, бандана на голове. Короче, типаж из обывательского ужастика на тему: "Осторожно, рокеры!" (каннибалы, сатанисты, наркоманы – подставляй, что больше нравится).

– Слушай, дружище, есть тема, – с пафосом обратился он ко мне.

Я изобразил на лице внимание и весь превратился в слух.

– Тут есть несколько рокеров старого поколения. Разреши им сыграть несколько вещей после вашего концерта. Уважь, а?

Просьба мне совершенно не понравилась. Я сразу просёк, чем это пахнет – мы играли целый концерт, завели зал, а в конце выйдут чужие дяди и соберут все пенки. Но с другой стороны, мог ли сопливый начинающий музыкантик отказать мифическим, легендарным "старым рокерам". Человек, стоявший передо мной, выглядел так, будто он играл ещё с Джимми Хендриксом. По своей зелёной неопытности я не знал тогда, что частенько круче всех выглядят те, кто в музыкальном плане мало чего стоит.

– Хорошо, – промямлил я, – мы доиграем, и я вас позову.

– О'кей! Мы будем в зале. Маякнёшь!

В перерыве между песнями я поведал своим орлам о разговоре с незнакомцем. Они совершенно справедливо наехали на меня. Дятел, мол, долбанный! Какого, собственно говоря, хрена? Но потом, решили, что раз пообещал, то отступать поздно.

Конец нашего выступления я помню смутно. В голове у меня гвоздём сидела мысль о том, что должно произойти. Я инстинктивно чувствовал, что дал дрозда. Сейчас я твёрдо знаю, что нельзя никого пускать играть в конце собственного концерта. И никому из вас не советую.

Это ваш день. Ваше шоу. Вы работали, и получите то, что заслужили.

Если всё было так, как надо, то в этот деньвы – звёзда! И не нужно поддаваться ни на какие уговоры! В своём концерте именно вы должны ставить последнюю точку.

После того, как мы традиционно слиняли по очереди со сцены во время исполнения "Блюза сумасшедшего", я снова вышел на сцену. Зал бешено аплодировал.

– Эх, закончить бы на этом, – тоскливо пронеслось у меня в голове. Но я боялся прослыть мудаком в кругу людей, с которыми даже не был знаком.

– Тут попросились сыграть несколько вещей чуваки, которых я даже не знаю, как объявить, – произнёс я в микрофон.

И началось. На сцену вылезли граждане, совершенно живописные. Два гитариста и басист включились в комбики. Коротко стриженый субъект в гавайской рубашке стал к микрофону. У него была свекольного цвета физиономия и пористый нос с фиолетовыми прожилками. Совершенно уникальный нос! Он свидетельствовал о цистернах употреблённого спиртного. Ко второму микрофону стала барышня в тёмном балахоне. А за барабаны уселся типаж с длинными сальными дрэдами на голове.

Барабанщик дал счёт и пошла жара! Они играли традиционный ритм-энд-блюз. Явно импровизировали. И частенько не в кассу. Но была очень уверенная подача. Жёсткий хлёст барабанщика. Хриплый вокал а-ля Джо Коккер у человека с уникальным носом. Ураганный бэк. Как я теперь понимаю, играли они кто в лес, кто по дрова. Гитарные риффы производили впечатление за счёт того, что были тщательно содраны с

"фирмы". Нам казалось, что это совершенно профессиональный музон!

Это не только моё впечатление. Так всё это воспринимала публика в зале. Позже мы не раз слушали запись этого концерта и поражались, каким образом такая "шара" могла произвести такое впечатление! Но это – позже. А тогда я стоял за кулисами, смотрел на беснующийся зал и осознавал, что этот день станет решающим в нашей жизни. Я понял, что с этого момента всё будет по-другому, потому что люди, играющие там, на сцене разрушили нашу уверенность в том, что цель близка.

После того, как они закончили играть, мало кто вспомнил о нас.

Даже наши фаны были под впечатлением их игры. Народ расходился довольный концертом, а мы стояли за кулисами и пережёвывали своё поражение.

Мы проиграли этот день, этот концерт, нам обидно и больно, что результат наших трудов взяли себе эти "старые рокеры". Но, как я теперь понимаю, это был знак, что нужно ещё многому учиться. Это был знак, что мы – не звёзды. Это был знак, что мы – никто. А значит нужно работать.

ТАРАКАНЬИ БЕГА

ГЛАВА 1

Вот так! По уши в дерьме, в соплях и слезах мы переживали горечь поражения. Представьте себе, каково нам было. Нам, считавшим себя самыми-самыми! Крутыми-сверхкрутыми! Модными-премодными! Без двух секунд звёздами! О, нам было дерьмово! Это я вам точно говорю!

Мы крыли распоследними словами чувака, сказавшего, что в нашем городе нет больше приличных музыкантов. Мы крыли распоследними словами себя за излишнюю самоуверенность. Мы крыли распоследними словами мудаков, пересравших нам концерт, а после этого не подошедших даже пожать руку.

И всё-таки мы не могли не осознавать, что всё случившееся должно было случиться. Мы не могли не осознавать, что нужно завязывать с концертами и срочно садиться за работу. Мы не могли не заметить и не понять, сколько всего нам необходимо освоить. И всё равно нам было обидно.

Я навёл справки, что же это за личности устроили перформенс на нашем концерте. И выяснилось, что музыкальная тусовка в нашем городе весьма многочисленна и разнообразна. Мы об этом не знали только потому, что никем и ничем кроме себя не интересовались. В городе регулярно проводились разнообразные сейшены, концерты, джемы и т.п.

Жизнь, короче, бурлила.

У нас выступала даже не команда, а так, гоп-компания музыкантов из разных групп. Вокалюга – человек по кличке Маныч. Двадцать восемь лет. В конкретной группе сейчас не играет. Активно тусуется в музыкальной среде. Характер скверный. Много пьёт. Не женат. Всецело предан делу рок-н-ролла. И т.д. Остальные – кто откуда.

В ходе наведения справок стало известно, что намечается сейшен, где будут представлены все более-менее заметные команды региона.

Пускать будут только музыкантов. Эдакий сходняк, где рокеры лабают для рокеров. Предполагается, что это станет началом взаимопонимания между различными музыкальными кланами города. Мы, естественно, загорелись желанием попасть туда, дабы подробнее ознакомиться с местным "бомондом".

В чётко выведанное время "Ч" мы уже ошивались под общагой торгово-экономического института, где должно было иметь место мероприятие. Наша "густная семейка" смешалась с толпой таких же, как и мы, грустных волосатиков, которые по очереди делали отчаянные попытки разжалобить двух жлобов, охранявших вход.

К моему удивлению, нас узнавали. То и дело у себя за спиной я слышал шепотки:

– Смотри, и "Клан Тишины" здесь…

Неожиданная известность не льстила моему самолюбию. Я не знал, как на неё реагировать. Сломленные последними событиями, мы в любом внимании, обращённом на нас, видели насмешку. Впрочем, честно говоря, со стороны многих музыкантов долгое время оно так и было.

И вдруг:

– Какие люди – и без охраны! Привет, чуваки!

Я обернулся и увидел улыбающуюся физиономию Ганса. Он подошёл к нам, ухмыляясь в тридцать зубов и две пломбы, и извлекая из рюкзака бутылку пива со словами:

– Вы нам – чай, мы вам – пиво. На сейшен собрались?

– Угу. Только вот не знаем, как пройти.

– Идём, я проведу.

Мы подошли к входу, Ганс сказал что-то одному из жлобов, и неприступные двери открылись перед нами.

Зал был до отказа набит народом. Зрительских мест, как таковых, не имелось. Были просто расставлены столики, на каждом из которых присутствовала табличка с названием бэнда. За этими самыми столиками сидели самого экзотического вида личности и лениво потягивали спиртное. А на сцене в блюзовом штопоре кривлялся уже известный нам

Маныч.

Атмосфера царила самая, что ни есть, непринуждённая. Легенды местной "подземки" передвигались по залу, молодецки встряхивали хаерами, похлопывали друг друга по крутым рокерским плечам, обтянутым "косухами". Я подавленно следил за "тусманом" – дорого бы я дал, чтобы быть одним из них. Так же лениво пережёвывать слова, общаясь с другими троглодитами, так же непринуждённо отрыгивать пиво в воротник собеседнику. Чтобы меня так же встречали добродушным матерком. Дорого бы я дал, чтобы быть своим в этой толпе.

Группы сменяли на сцене одна другую. Оказалось, что стилевых ответвлений в местном музоне до хрена. От панк-рока до арта. Причём, звучит всё на несколько порядков круче, чем у нас. Причём, большинство на украинском языке. И причём, кое-что даже впирает! Мы примостились в уголке, стараясь обращать на себя как можно меньше внимания, и стали наблюдать за происходящим.

Вот она, настоящая богемная житуха! Вот она, рок-н-рольная тусня!

А мы – наивные дети, возомнившие себя звёздами после того, как другие дети попытались оттопыриться под наш драйв. Все эти мысли вертелись у меня в голове болезненной спиралью. Я наконец-то начал шурупать, в какую мышеловку попал. Оказывается, путь-то нужно пройти от начала до конца. А мы и не начинали идти, самонадеянно полагая, что остался предпоследний шажок. А их, этих шажков-шажищ, немеряно!

И идти придётся, деваться некуда. Кто хлебнул этой отравы, тот не проблюётся до конца дней своих. Мать твою!!!

У моих "соратников" на лицах было написано то же самое. Даже неугомонный Палыч притих, пытаясь увидеть себя в этом вареве.

Батькович незаметно медитировал на кучу микрофонных стоек. А Паша терзал Ганса своими "вопросцами". В общем грохоте не было слышно, о чём идёт речь, но несложно было предположить. Судя по всему, он уяснял для себя все подробности, касающиеся рок-тусовки в нашем городе, включая все мелочи биографий музыкантов, особенности их половой ориентации и прочую фигню. Ганс терпеливо ему пояснял все тонкости местной тусы. Паша кивал и изо всех сил мотал на ус. Я же прикидывал, когда Гансу надоест вся эта бодяга и он плюнет в глаз мучителю. Но, к моему удивлению, дотошность Паши не превысила желания Ганса прослыть крутым, своим в доску парнем, знакомым со всей подноготной местного рок-элемента. В результате, Паша выспрашивал, уточнял, "уконкречивал", а Ганс пел соловьём.

Батькович, выйдя из транса, некоторое время наблюдал за ними, а потом, толкнул меня локтем в бок:

– Они нашли друг друга! А?

– Стоило за этим сюда переться, – проворчал я.

Тут кто-то тронул меня за плечо. Я поднял глаза и увидел перед собой Джоновку. Вот кто мне сейчас нужен!

Джоновка – человек исключительной приятности. Я с ней знаком сравнительно недавно, но у меня ощущение, что я знал её всю жизнь.

Пару лет назад мы познакомились на вечеринке у одного приятеля – он представил барышню, приехавшую к нему в гости из Симферополя. Она настолько отличалась от девушек, с которыми мне приходилось общаться ранее, что произвела настоящий взрыв в моих мозгах. Беседовать с этим тонким, умным и ироничным существом – всё равно, что ходить по лезвию бритвы (простите за истасканную фразу). Неверный шаг – и оказываешься под водопадом убийственной иронии, после чего долго приходишь в себя и отряхиваешься.

Джоновкой её назвал Паша за круглые очки а-ля Джон Леннон. Он же первый и подставился ей, когда полез с вопросцами. Она привела нас в жуткий восторг, распластав его по кусочкам. Откровенно говоря, мне тоже досталось, как только я попытался натянуть маску декадентствующего страдальца, не понятого грубым окружающим миром.

Мне повезло, что я вовремя спохватился, и перестал "производить впечатление" раньше, чем стал всеобщим посмешищем. Мы тогда долго бродили всем кагалом по парку, курили и трепались обо всём на свете.

О смысле жизни, о музыке, о свободе, о пацифизме и прочей ерунде.

Через полгода Джоновка приехала поступать в наш универ на геофак.

И с корабля на бал попала на мой день рождения. Она была единственной барышней на этом празднике. Когда народ упился водкой и полёг смертью храбрых, осталось двое самых стойких – я и она. Мы сидели на балконе, курили, пили водку большими чайными чашками и общались. Я как-то незаметно рассказал ей о своём колхозном романе, она меня, кажется, утешала. Не помню толком. Потом я отрубился, а когда утром очнулся, то обнаружил, что вся посуда вымыта, квартира прибрана, а гостья наводит последний лоск и на ней абсолютно не видно следов ночного загула.

Потом мы стали общаться реже. Не знаю, почему. Наверное, потому, что у меня – репетиции, новая любовь, институт. У неё – универ, хиппи, тусовки. Но когда мы видимся, нам хорошо вместе.

– Джоновка, привет! Блин, клёво, что ты здесь! Мне срочно нужно кому-нибудь поплакаться!

– Хо! Ну, идём!

Тут к нам повернулся Палыч. Его физиономия расцвела – он такой же любитель Джоновки, как и я.

– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Какие люди! Хрювет!

Он полез целоваться и исполнил этот ритуал со всей серьёзностью, какую был способен из себя выдать. Джоновка питает слабость к этому маленькому мерзавцу и относится к нему как к проказливому младшему братцу.

– У меня есть жбан крымского хересу – пальчики оближете. Идёмте, сядем где-нибудь, вздрогнем в честь встречи.

– Вот это я люблю, – пританцовывал Палыч.

Мы нашли местечко поспокойней и расположились маленьким кружком.

– Валяй, плачься, моя жилетка к твоим услугам – разрешила

Джоновка, умело откупоривая бутылку и делая солидный глоток из горла. Она всегда меня поражала своим умением пить весело, легко и приятно.

Я вкратце рассказал о том, что произошло на нашем последнем концерте. Палыч иллюстрировал мой рассказ ужасными рожами собственного сочинения и красочными ругательствами. Но, к моему удивлению, повесть сия не произвела должного впечатления на Джоновку.

Ну и что? – спросила она. – Если ваша музыка нравится пиплу, то она будет нравиться, независимо от разных там Манычей. А профессионализм – дело наживное. Научитесь – никуда не денетесь. А чуть-чуть спесь сбить – это на пользу, а то вы такие нарванные стали, что я к вам подходить боялась.

– Мы? Нарванные? – поперхнулся вином Палыч. – Никогда такого не было!

– Ты пей, старичок, не отвлекайся, и не разливай продукт. А быть

– было! Ты просто не замечал.

Дальше началась дискуссия на эту тему, и длилась она долго. Мы думать забыли о сейшене, о тусовке, о своих обидах. Приятное вино, интересная беседа – что ещё нужно человеку, чтобы стать счастливым хотя-бы на какое-то время?

ГЛАВА 2

Пошла работа. Мы полностью оставили всякие концертные затеи и стали "пахать". Палыч и Батькович влабывали "машину"1, Паша искал гитарный звук, постоянно жужа "соляками". Клаву напрягали изо всех сил, выжигая её естественную лень калёным железом.

– Ты, Клава, учись, учись и ещё раз учись, – втолковывал ей Паша.

– Нормальные люди успевают и творить ВЕЛИКОЕ и ебаться. А если только ебаться, не творя – это, прости меня, блядство какое-то получается. Тем более, что ВЕЛИКОГО от тебя не требуют. Ты подлабай в кассу, а уж насчёт ВЕЛИКОГО мы сами подсуетимся.

Клава обижалась, но возражать не решалась. Не знаю, что заставляло её тусоваться в коллективе абсолютно чуждых ей людей, но что-то её держало. И пахала она наравне с другими.

А я пошёл в консерваторию заниматься вокалом. Кстати, об этом – подробней. Мой батя постоянно меня доставал тем, что музыкант из меня – как из козьей жопы валторна. Потом, как-то придя ко мне, он заявил:

– Давай я тебя отведу к знакомому преподавателю вокала в консерватории. Если скажет, что из тебя будут люди – хрен с тобой, музицируй! Тогда я в тебя поверю. А если нет – то хотя бы сессии вовремя сдавай…

Мне стало интересно, и я согласился. И вот в назначенный день мой родитель отвёл меня в консу2 и представил внушительных размеров дядьке, обладателю шикарного баритона. Дядька назвался Куликовым, и первым делом выставил батю моего из кабинета. Это чтобы я не смущался. Потом он заставил меня петь массу всяческих неудобопроизносимых упражнений и в процессе так кривился, словно я насильно кормил его шампунем пополам с газировкой (б-р-р, что это я такое удумал?). После того, как я спел ему и так, и эдак, и фальцетом, и в полный голос, человечище выдал вердикт:

– Странно! Ничего не могу сказать. Кое-что ты делаешь очень хорошо, а кое-что – отвратительно. Давай договоримся – ты придёшь ко мне с гитарой и споёшь так, как привык. А я послушаю.

Замётано! На следующий день я явился к нему с веслом, исполнил парочку блатных романсов, парочку рок-н-роллов и закончил "Глотком

Свободы". Чувак послушал, и решил – голос есть. Не особо сильный, но приятный. И он за определённую мзду может со мной позаниматься. Батя вручил ему конвертик с башлями за десять занятий вперёд, и мы закрыли тему. Теперь я три раза в неделю под чутким руководством господина Куликова орал вокализы, арии и салонные романсы (не путать с блатными).

Вышеупомянутый господин Куликов подчеркнул, что никакой вид вокала окромя академического его не интересует. А я рассудил, что на безрыбье и рак рыба. Академические навыки в роке не помешают. Все остались довольны. А родитель мой радовался, что сын вопит настоящие оперные арии, и не где-нибудь, а в консе! Кстати, я стал обучаться брякать на фортепьяне, так как Куликов заявил, что без этого ни туды, ни сюды. Представьте себе рожи преподавателей из консы, слушающих, как за дверью какая-то тварь криворуко и кособоко бренчит на рояле "Битлов"! А тварь, то бишь я, хрюкая от удовольствия, замахивалась даже на такие авторитеты, как Бетховен и Гершвин, в гробу видя возмущение мэтров академической музыки.

Через какое-то время мне удалось раздвинуть свой вокальный диапазон, месье Куликов был доволен, и стал поговаривать о поступлении в музучилище. Я не перечил, но и не возлагал особых надежд на свои оперные таланты.

Однажды я сидел дома, старательно разбирая "Ave Maria" Баха-Гуно.

Весьма приятственная штучка, скажу я вам. Старался я изо всех сил, и не обратил внимания, что какой-то мерзавец упорно и методично ломится в мои двери. Коротко матюкнувшись, я поплёлся открывать.

Оказалось, что это не мерзавец, а мой друг Паша. Он весь светился изнутри благостным светом, и у меня не хватило духу отчитать его за то, что мешает порядочным людям заниматься делом.

– Привет, старик! – поприветствовал меня соратник, проникнув в жилище.

– Здорово! – нелюбезно отозвался я.

Паша прошёлся по комнате, заглянул в ноты, ткнул пальцем в клавишу доисторического сентезатора, который я одолжил у знакомого, дабы практиковаться в клавишизме. Инструмент издал неприличный звук.

– Занимаешься, значит? Ну и как? Получается?

– Ничего, помаленьку…

– А Мурку можешь?

– Нет, Мурку не могу! А Битлз могу и "Лунную сонату" тоже могу!

Ты, если не по делу, то сядь в углу и не отсвечивай. Сам себя развлеки, я через полчасика освобожусь.

– О`кей! – гость покорно уселся в кресло и уткнулся в потрёпанную

"Рок-Энциклопедию".

А я, перестав на него отвлекаться, снова зарылся в ноты. Изредка я ловил на себе его изучающий взгляд. Через сорок минут с работой было покончено. Я закрыл свои шпаргалки и облегчённо потянулся.

– Занимаешься, значит? – опять прогундосил Паша, подражая какому-то герою не виденного мной фильма.

– А что?

– А то, что завтра мы играем на "Весне Лесотеха", вот что!

– Трындишь, подлюга!

– Когда это я трындел, – обиделся Паша, – я всегда говорю правду, только правду и ничего, кроме правды!

Как его при этих словах не убило громом небесным – не знаю. Скажу только, что большего звездуна, чем Паша, сложно было отыскать. Он славился как непревзойдённый мастер виртуозного наёбывания ближних своих. Делал он это и просто из любви к искусству наёбки, и для того, чтобы потом всласть высмеять попавшегося на его удочку простака. Следует также отметить, что частенько помогал ему в этом и я – вот она, гнусность человеческой натуры.

После какого-нибудь часа словесной эквилибристики, перекрёстных вопросов и попыток поймать Пашу на вранье, я, наконец, поверил, что мы действительно играем на "Весне Лесотеха".

Каждый вуз в нашем городе имел обыкновение в апреле-мае проводить студенческий фестиваль, который назывался "Весна Лесотеха", "Весна

Политеха" и т.п. Эти мероприятия пользовались популярностью в студенческой среде, и можно было ожидать, что слушать нас будут не сто-сто пятьдесят человек, а семьсот-восемьсот! Вот это да!

– А сейчас оденься поживописней, и едем к нашему декану. Он хочет встретиться с руководителем группы.

– В шесть секунд!

Я натянул вытертые джинсы с шикарной заплатой на полштанины, клетчатую рубаху и распустил волосы, которые обычно носил собранными в хвост.

– Поехали!

Декан оказался клёвым дядькой. Разговаривать с ним было очень даже интересно. Как выяснилось, он обожал "Флойдов" и "Цеппелинов".

Этим он меня купил сразу. Обсудив всё, что касалось грандов мировой музыки, мы перешли к таким мелочам, как условия выступления, аппарат и транспортировка нашего барахла в зал, где нам предстоит играть.

Всё решилось быстро и оперативно. В качестве транспорта нам выделили целый автобус, аппарат пообещали знатный, время выступления отдали на наше усмотрение. Кстати, было выяснено, что руководство факультета ни в коей мере не смущает то, что мы являемся русскоязычной группой.

На следующий день в назначенное время к нашей точке был подан автобус. Несколько студентов, выделенных деканом на роль грузчиков, быстренько закинули в него наши пожитки. В каких-нибудь полчаса мы домчались до места выступления. Разгрузились, расставились, вызвучились. Всё чётко, быстро, красиво. Чёрт подери, приятно, когда все проблемы по организации концерта решает тот, кто их должен решать! А нам осталось приехать, включиться и играть, играть, играть! Лафа! Звучок достаточно качественный, на сцене комфортно, публика гарантирована. Что ещё нужно для счастья?

Вечером мы стояли за кулисами и наблюдали за ходом концерта. Не знаю как другие, но я очень смутно представлял себе, как мы впишемся в эту тусовку. Программа была своеобразной. Толстых бандуристок сменял заикающийся бард, потом выскакивала толпа потных танцоров-народников, после которой трепетные барышни пели про

"Червону Руту". Короче, представить в этом компоте нас было трудновато.

Мы шли гвоздём программы. После того, как отскулили бандуристки и оттопырились танцоры, объявили нас. Встряхивая распущенными патлами, я выскочил на сцену. На переду моей майки красовалась роскошнейшая дыра, демонстрирующая публике правый сосок и курчавую растительность на груди. Вытертые джинсы с привычной заплатой и гора всяческих

"фенечек" довершали образ. Палыч был в бандане и в клетчатой вытянутой рубахе, достававшей ему до колен. Паша и Батькович выглядели несколько элегантней, но всё равно на этой сцене под лозунгом "З народного напившись джерела"3 смотрелись, мягко говоря, нелепо. Клава была в своём репертуаре – девка для траха.

Нас приветствовали свирепым, леденящим душу воем. Выкатив от изумления глаза, я рассматривал "группу поддержки", нёсшуюся во весь опор к сцене. На ходу они расталкивали солидных деканов, доцентов и прочую преподавательскую шелупонь. И выли при этом так, что даже у меня мороз по коже шёл.

– Интересно, откуда они узнали, что мы сегодня будем здесь? – заинтересовался Палыч.

Но я решил, что ломать сейчас над этим голову просто неумно. Я приветствовал их ответным воплем и пообещал оттянуть на полную катушку. Зал, затаив дыхание наблюдал за развитием событий. По лицу декана было видно, что всё происходящее ему активно не нравится и что он начинает сожалеть о том, что оказался слишком прогрессивным для своей должности.

Я произнёс краткую речь, где призвал пипл расслабиться и дать волю инстинктам. На лицах же публики пока не было заметно никаких инстинктов, кроме инстинкта самосохранения. Да и тот возник только после появления нашей "группы поддержки".

Мы играли в основном новые вещи. Играли хорошо, с драйвом.

Публика в зале реагировала по-разному. Наши фаны, естественно, бесновались аки демоны, приводя в ужас стареньких профессоров и впечатлительных аспиранточек. Внушительная часть студентов изо всех сил старалась "соответствовать". А остальные с отвращением наблюдали эту вакханалию, приобретая стойкую ненависть к отечественной рок-музыке.

Апогеем разнузданности стало исполнение хита всех времён и народов "Опущенные уши". Под вступительную тему из "Ласкового Мая" весь народец, включая самых стойких, стал послушно хлопать в ладоши.

Ну а после того, как мы втопили панкуху, пипл взвыл от восторга и ринулся расслабляться. Ну а мы всячески потакали низменным страстям толпы (фу! как гадко!).

Последним исполнялся "Костюмированный Бал". Неожиданно этой вещью мы купили практически весь преподавательский состав. Как то сразу забылись предыдущие крамольные песенки, и, затаив дыхание, вся профессура наблюдала как Паша водил смычком по струнам, извлекая терзающие слух звуки. Атмосферик был потрясающий. Я, как-то, не рассчитывал на такой эффект. Не рассчитывал я и на то, что мы возьмём первое место в этом туре фестиваля и пройдём в финал.

По правде, я делал ставку только на молодёжь, и был совершенно не готов принимать восторги ректора, декана, преподавателей. Мы оказались замкнутыми в кольце людей, каждый из которых старался посвятить нас в суть своих душевных переживаний, возникших во время нашего выступления. Паша светился от восторга и шумно разглагольствовал об ассоциативных течениях в музыке. Палыч бойко шнырял среди хорошеньких студенточек, раздавая автографы и впрок запасаясь телефончиками поклонниц. Клава отбивалась от похотливых юнцов, варивших ей шоколад4, а Батькович фотографировался с "группой поддержки". В общем, всё удалось!

ГЛАВА 3

В общем, всё удалось. Мы выступили на финале "Весны Лесотеха".

Чего-то там заняли (чего – не помню). После этих знаменательных событий нам предложили стать штатной группой факультета ландшафтной архитектуры и выделили репетиционную точку. Это было весьма кстати, поскольку после изгнания из "ВОДОКАНАЛТРЕСТА" мы беспризорничали, перебиваясь репетициями в офисе отца Батьковича. Но это не могло продолжаться долго – глядя на наши потрёпанные рок-н-роллом фигуры, сотрудники возроптали. Их выводило из себя то, что после 18.00 по офису начинали шляться подозрительные личности, перенося с места на место предметы непонятного назначения и действуя на нервы немелодичным музицированием. Так что предложение "руки и сердца", то бишь, крыши и "точки" явилось весьма кстати.

Точка была офигенной! Уютная комнатка, чистенькая и опрятная. Со всевозможными шкафчиками, полочками, антресолями. И с аппаратом впридачу – что немаловажно!

Тогда-то мы и совершили своё первое преступление во славу рок-н-ролла. Аки тати в ночи, мы пробрались на задний двор какого-то ресторана и упёрли несколько ящиков с яичными лотками. Начинающие музыканты меня поймут и позеленеют от зависти. Ведь яичные лотки – наинеобходимейший материал для музыканта. Общепризнано, что это наилучший заменитель звукоизоляционной пробки. Для заглушивания

"точки" нет более удобного и доступного материала. Но для добывания оного приходилось идти на всякого рода хитрости.

Итак, мы ограбили ресторан на некоторое количество ящиков с этим ценным материалом. Ветер унёс звук наших шагов, и ночь слизала наши силуэты. Зорко оглядываясь во тьме, мы пронесли свой ценный груз по двору ресторана, перебросили через забор и растворились во тьме.

Косые фломастеры ливня затушевали звуки, оставленные нами в пространстве. Вот краткая история преступления, в котором я сознаюсь.

И вышел, небось, утром директор ресторана на крыльцо, и вырвал седые клочья своих волос, и проклял засранцев, лишивших его предприятие тары для укладки яиц. Вот такая смурная история приключилась.

На следующий день после кражи, хорошо выспамшись, мы явились на точку и в каких-нибудь три часа обили стены крадеными лотками.

Получилось красиво и функционально. Похлопав в ладоши, мы убедились, что звук гасится – а значит, цель достигнута. После чего мы хлопали в ладоши до опупения, и каждый глуховатый "трень" вместо звонкого

"хрясь" звучал в наших ушах сладкой музыкой. Отдельно отмечу – совесть по поводу содеянного нас и не думала мучить. Ей сладко спалось на наших больших надеждах и предвкушениях грядущей славы.

Мы красивенько расставили аппарат и барабаны, разместили в шкафчиках своё нехитрое хозяйство, выделили шкаф для гитар.

Хозяйствовали, короче. Особенно радовала мысль, что не придётся собирать все манели после репетиций и тащить их домой. И придя на

"репу"5, можно сразу включиться и играть, а не раскладываться по два часа. Ништяк, да и только!

Начались суровые будни. Мы репетировали, не показываясь на людях.

Как-то получилось само собой, что мы уволили Клаву. Она всё-таки была чуждым элементом в группе, так и не сумев прижиться, как следует. Нам были нужны фанаты нашего дела, а Клава была заурядной девулей, не способной вкалывать ради достижения призрачной цели. Мы особо не печалились по ней. У нас было невпроворот работы и не хотелось ни на что отвлекаться. Вот такие пироги.

Так прошло лето. Мы нарепетировали гору материала. Появилось новое звучание. Как-то незаметно мы отошли от панкушных экспериментов и полностью погрузились в арт-рок. Экспериментировали с музыкой, текстами, звуком, подачей. Работа засосала целиком. В целом всё звучало довольно сносно, но, помня о позорном происшествии на последнем нашем концерте, мы старались не высовываться раньше времени. В этот момент нарисовался Анатолий – и наше затворничество прекратилось.

Однажды знакомые барышни-бардицы обратились к нам с просьбой отзвучить концерт авторской песни. И, естественно, пригласили нас выступить там в акустическом варианте в качестве гостей. Для нас это было не внапряг. И в условленный день мы завезли в небольшой зальчик парочку колонок, усилитель, несколько микрофонов и необходимую коммутацию. Вызвучив всё как полагается, мы удобно упали в задних рядах зала и приготовились получать удовольствие.

Всё было чин чинарём. Трепетные девицы в длинных салонных платьях исправно скулили о несбывшейся любви, о свечах, о скрипках, затерянных в ночи, и прочей романтической хрени. Я, откровенно говоря, далёк от таких красивостей и по этой простой причине сумел из всего действа извлечь лишь повод для веселья. В конце программы выступали гости из Киева и Москвы. Тут было поинтересней.

Встречались действительно сильные штучки. А в самом конце объявили нас.

Ну, мы и вдарили рок-н-роллом по бездорожью. Исполнялись самые забойные песняки, способные прозвучать в акустике. Романтические дамочки и "юноши бледные со взором горящим" аплодировали изо всех своих надорванных авторской песней сил. Даже строгие старушки, пришедшие сюда в поисках салонного романса, старательно вопили с нами "Глоток Свободы". Нам и цветов каких-то подарили. Вот!

Отколбасив сорок минуток на сцене, овеянные восторгами публики, мы сошли в зал прямо в объятия незнакомого штриха, тут же взявшего нас в оборот. Выяснилось, что сей субъект претендует на немедленную приватную беседу с нами, имея в наличии интересное предложение. Мы не стали огорчать его отказом. Смотав шнуры и погрузив всё своё барахло в тачку, мы прихватили с собой и его. На точке мы разгрузились, заварили чай, расселись поудобнее и приготовились внимать.

Папик оказался непрост. Представившись Анатолием, он изъявил желание послушать наш музон подробней. Мы ничего против не имели и на протяжении двух часов услаждали его слух опусами собственного изготовления. Тип был в полнейшем восторге и рассказал нам байку следующего содержания: он-де до недавнего времени занимался легендарной группой "Гады".

Это заставило нас отнестись к нему с уважением. "Гады" давно вышли из разряда местных знаменитостей и стали общенациональным достоянием. Об уровне, на котором они существовали, говорил хотя-бы тот факт, что их представляла в своих "Рождественских Встречах" Алла

Пугачёва. На фоне звёзд-однодневок "Гады" выделялись тем, что качественно исполняли тугой ритм-энд-блюз в лучших традициях

"фирмы", замешанный на местном фолке. Это не был сладенький попсовый сиропчик. Это было "мясо"! И они умели заставить жрать это мясо даже тупорылый сельско-пролетарский контингент, никогда не поднимавшийся круче "Ласкового Мая".

Губило "Гадов" одно – как нормальные музыканты, они имели свои недостатки. В их случае это было "ширево"6. Ни для кого не было секретом, что большинство участников команды "торчало в полный рост"7. Администраторы группы с ног сбивались, пытаясь как-то с этим бороться, но всё, в конце концов, сводилось к известной формуле

"Sex, Drugs, Rock amp;Roll".

Так оно и было – с одной стороны, гастроли в стране и за рубежом, восторги публики, круть неимоверная, а с другой – торч, кумар, торба, система. Мне сложно в этом разобраться, так как в то время я был юным начинающим музыкантишкой и не имел возможности общаться с

"китами" такого масштаба. Все сведения о "Гадах" того периода я черпал из рассказов очевидцев и самих участников команды, с которыми довелось познакомиться гораздо позже.

Анатолий, по его словам, не хотел больше сотрудничать с "Гадами".

Он обвинял их в чрезмерном пристрастии к наркотикам и в отсутствии желания серьёзно работать. В данный момент Анатолий совместно с директором "Гадов" Еленой Муратовой работал над проектом грандиозной акции под названием "Рок Против Наркотиков и Алкоголизма", которая должна была состояться в нашем городе. Среди приглашённых участников, кроме местной элиты, фигурировали такие имена, как

"Бригада С" и "ДДТ". Предполагалось, что акция будет иметь громадный резонанс в мас-медиа и в народе.

А нам, скромной, ничем не проявившей себя группе предлагалось выступить на одной сцене с "динозаврами" отечественной музыки. И был обещан сногсшибательный гонорар. Здесь было от чего опухнуть!

Мы, естественно, согласились. Но заскулили, что без клавишника это будет звучать несерьёзно. Клавишника мы, мол, подпишем, а инструмента хорошего нет. Новый "папа" подумал и выдал нам энное количество денег на аренду инструмента. Причём столько, сколько я никогда в жизни в руках не держал. Это помогло нам окончательно уверовать в то, что всё происходящее – не пустой трёп.

ГЛАВА 4

– Ну давай, ещё разок! Поехали!

– Трынь – брынь!

– В жопу такое музицирование!

– А что тебе не нравится?

– "Машина" – говно! Верней, её нет! Играй бочкой двойной удар в каждом втором такте!

– Оно тогда грузит.

– Не грузит! Тогда начинает звучать по-человечески! И на райд8 переходи только в припеве. От этого тоже "машина" пропадает.

– Батькович, проснись, наконец! Сколько можно друшлять9?

Репетировали мы на совесть. Аж урепетировались вусмерть. На каждой "репе" мы умудрялись переругаться вдрызг. У Жени, нового клавишника, глаза на лоб лезли от выражений, которыми мы потчевали друг друга. Мы старались ему объяснить, что это способствует работе, но он пока что не верил.

– Чуваки, чтой-то говно получается. А?

– Говно говном!

– Самое, что ни на есть, разговеннейшее говно!

– Кал смрадный!

Настолько объективно мы оценивали качество производимого нами продукта. В смысле музыки. Клавишник Женя, видимо впервые имевший дело с такими странными людьми, только водил глазами от одного к другому. А мы единодушно пришли к выводу, что на столь ответственный концерт необходимо сотворить что-нибудь новенькое. Анатолий говорил, что желательно сыграть какую-нибудь вещицу о вреде наркотиков.

Учтём! И "Глоток свободы", естественно. И ещё что-нибудь новенькое.

– Чуваки, у меня есть баллада неплохая, – вылез я.

– А ну! Изобрази!

Я взял в руки гитару. Пару дней назад я написал что-то такое, чего от себя никак не ожидал. Хотелось выразить то, что выразить невозможно. Я просто сидел, перебирая струны, и напевал всё, что приходило в голову. Меня тогда здорово поволокло и, что самое главное, я сумел поймать настроение. А потом стало тоскливо – показалось, что больше я ничего подобного написать не смогу.

Сейчас всё это нужно было повторить здесь, перед ними. Я постарался войти в тот атмосферик. Прикрыл глаза, стал перебирать струны. Тихонько, очень тихонько.

Ты поставишь цветы в тишину и они рассмеются,

Это будет ответом на непрозвучавший вопрос,

Ты поймёшь, что стеклянные письма не бьются

В Стране Виниловых Грёз.

У нас с ней хорошо, с самого начала хорошо. Странно… У меня так в первый раз в жизни. Ни с кем из девушек я не был настолько близок. Потому и пишется такое…

И поющие травы в ритме мелодий молчанья

И мягкие волны упавших на плечи волос,

Мы из-за холмов тайком подсмотрим венчанье

Двух сумасшедших в Стране Виниловых Грёз.

Откуда это берётся? А кто его знает? Странно вот так петь им то, что написано только для неё. Что за народ музыканты – эксгибиционисты чёртовы! Или, и того хуже – ведь я украл, не успев подарить. Она этого ещё не слышала…

А в небе, небрежно латаном облаками,

Не видно и следа давно отбуянивших гроз,

Ты станешь моей мелодией под ветвями

Уснувших деревьев в Стране Виниловых Грёз.

Я допел вокальное соло фальцетом и взял последний аккорд. Только после этого открыл глаза. Они сидели молча, и говорить никому не хотелось. Я нарушил молчание первым:

– Ну что? Подходит?

Ответом мне было молчание, которое нарушил Палыч, выразив общую мысль одним словом:

– Пиздец!

– И мне так показалось! – обрадовался я. – Ну так что, делаем её?

– Спрашиваешь! Это же охренительная вещь! Это ты для Наташки расстарался?

– Угу!

– Молоток! Клёво тебя протащило!

И мы ринулись ваять вещицу. Всё строилось само собой, находились необходимые ходы в аранжировке, вырисовывалась структура. Через пару дней баллада была готова. Мы проиграли её от начала до конца.

Батькович высказался:

– Лед Зеппелин, да и только!

– А почему виниловые грёзы? – поинтересовался Палыч.

– Ну, понимаешь… Винил – это материал, из которого изготавливают пластинки. Музыка и всё такое… По ассоциации. А мы с

Наткой в этой музыке существуем. Понятно? По-другому сложно объяснить…

На следующий день я принёс текст для антинаркоманской песни.

Тогда, не будучи знакомым ни с одним наркоманом, не столкнувшись с этим явлением ни разу в жизни, я просто твёрдо следовал книжным и газетным штампам на тему: "Наркотики – это зло!". Поэтому и текст получился несколько прокламационным.

Паша сочинил забойный рифф а-ля Deep Purple, и песня была готова.

Нельзя сказать, чтобы это было сильное произведение, но тогда мы были в восторге. Мы цокали языками, восторженно трясли патлами, я в пиковые моменты исполнения выгибался в мостик. Вскоре это прошло.

Как детский насморк. Слабые вещи у нас вообще долго не приживались.

А поскольку сильных было очень мало, мы получали дополнительный стимул к экспериментам и поиску.

В условленный день заявился папик. Мы должны были похвастаться своими успехами и показать, что он не зря разорился на аренду

"клавишей". Папик приняв значительный вид, устроился в "красном углу" и приготовился внимать. Палыч дал счёт и мы попёрли. На протяжении всего времени прослушивания Анатолий помахивал в воздухе пальцами, важно надувал щёки – изо всех сил "давал из себя главного". А кроме того, старался поучаствовать в творческом процессе:

– Ребята, а можно слова "глоток свободы или глоток вина" поменять на слова "глоток свободы и ни глотка вина"? Акция-то против алкоголя!

Я упорно старался спасти свои тексты от кастрации:

– Так ведь здесь и показано противостояние двух понятий: или – или. Или свобода, или вино. Кто свободен, тому пить не нужно! (Пусть простят меня наши фаны. Я вкладывал совершенно другой смысл в эту вещь. Но нужно же спасаться от дураков!)

– А-а-а-а! Вон ты с какой стороны заходишь? Ну-ну…

Антинаркоманская тема ему понравилась, судя по всему, тем, что там было всё просто и ясно:

Пьяный звездочёт тупо ловит хвост кометы

Ночи напролёт от заката до рассвета

В мареве хмельном соло на "баяне"

А под рукавом – колотые раны.

Всё просто и доступно. Не ширяйтесь граждане! Наркотики – это бяка! Говно это, товарищи!

Уйти вслед за болью…

Будьте сознательными! Ни "кубика", ни "дорожки", ни "косячка"!

Папик был очень доволен. Аж светился!

После "Виниловых Грёз" он недоверчиво спросил:

– Это тоже ваше?

– Наше. Свежачок. Пару дней назад сваяли.

– Круто, ребята! Это уже уровень! Вот такого побольше!

– К сожалению, "такого побольше" не бывает. Такое на заказ не пишется. Это – то, что приходит без спроса, но не откликается, даже если звать, исходя криком.

Анатолий недоверчиво посмотрел на меня:

– Нужно подходить к этому с профессиональной точки зрения.

– Согласен. Только, по-настоящему этого никому не удавалось сделать. К сожалению. Посему, профессионализм без таланта и вдохновения – ремесленичество. Так же, как талант и вдохновение без профессионализма – дилетантство. И то, и другое – плохо.

Палыч на протяжении всего разговора строил за спиной папика ужасающие рожи, иллюстрирующие разговор. Ему осточертели

"умствования" и он демонстрировал это, используя все возможности своей резиновой физиономии. Батькович жевал в беззвучном хохоте занавеску и по этой простой причине не имел физической возможности участвовать в разговоре. А Паша многозначительно кивал головой, соглашаясь попеременно и со мной и с Анатолием.

– А кто из местных групп примет участие в концерте? – перевёл

Паша разговор на другие рельсы.

– Кроме вас, "Гады", – стал загибать пальцы Анатолий, -

"Липтон-Клуб", "Пятихатки", "Отряд Особого Назначения", "Живая Вода" и "Индюки". Это из тех, кто будет точно. А ещё куча народу в резерве. На всякий случай.

Паша собрался, было, перемыть косточки каждому из кандидатов, и я внутренне приготовился к часу-другому "философических" безумств, но

Палыч, учуяв это и предвидя продолжение "умняка" ещё на час-другой, ринулся спасать положение. Картинно взглянув на часы, он изобразил на лице дикий испуг, и с воплем: "Бляха! Я же опоздал на стрелу!" он принялся сам себя вытаскивать за волосы из-за барабанов. После чего надавал сам себе пощёчин, оттаскал себя за волосы и даже попытался надавать себе пинков, каковая затея потерпела крах ввиду того, что выше колена пнуть себя не получалось. Паша и Батькович следили за его действиями с молчаливым восторгом. Выражение лица Анатолия в тот момент трудно поддаётся описанию. Но Палыч не собирался щадить чувства папика. Исполнив до конца свой варварский танец, он заорал мне в лицо:

– Брат! Что ж ты стоишь и сопли жуёшь? Собирайся! Тебя ведь тоже просили быть!

– А, точно! – прозрел я, сообразив, что нарисовалась уважительная причина эвакуироваться, и мы с космической скоростью покинули помещение, наспех попрощавшись. Паша и Батькович остались на растерзание Анатолию.

– Хух! – с облегчением вздохнул на улице этот аферист. – У меня сейчас мозги расплавятся. Анатолий умеет присесть на уши. Идём пивка накатим.

– Надают тебе когда-нибудь по шее за твои проделки, – сплюнул я и потащился за ним к трамвайной остановке.

День мы закончили в "Баварии"10, набравшись до бровей и до хрипоты наспорившись на темы, перечень которых я здесь приводить не буду, поскольку он займёт несколько страниц. Скажу только, что там фигурировали и Seks, и Girls, и Alkohol.

И многое другое…

ГЛАВА 5

Я чинно сидел за празднично накрытым столом и вдохновенно пялился на запотевший графин с водкой. Рядом со мной, хитро поблёскивая очками, нервно потирал ладони Толстый, не замечая неодобрительных взглядов Светки. Напротив нас хмуро и величественно восседал

Полковник. Он сегодня был ущемлён в правах и страдал по этой причине гордо и напоказ, как умеют страдать люди, гонимые за правду.

Все вышеуказанные личности собрались, дабы достойно отметить знаменательное событие – день рождения Малюшки. Вообще-то, по паспорту она именовалась Лена Малютина, но к ней намертво приклеилось прозвище Малюшка, и по-другому её никто не звал. Эта барышня училась в одной группе со Светкой. В колхоз она не ездила по причине слабого здоровья и познакомилась с нами уже после начала занятий в институте. Особо тесной нашу дружбу назвать нельзя, но общались мы достаточно часто и близко для того, чтобы дать Ленке повод пригласить нас к себе на день рождения и предоставить нам возможность лишний раз оттянуться. Сегодня – в её честь.

Человек, которого мы звали Полковником, являлся официальным

Малюшкиным кавалером. Пышная блондинка с длинными золотистыми волосами и вызывающими формами, Ленка привлекала к себе взгляды многих особей мужчинского полу. Посему все были несколько удивлены, когда она из всего многообразия самцов нашего вуза выбрала именно

Полковника. Они не подходили друг другу как смокинг и сандали, как самогон и суп из омаров, как стёганый ватник и атласные перчатки.

Это было сочетание несочетаемого. Малюшка была начитанной интеллигентной русской барышней, воспитанной на Лермонтове и

Достоевском. Она любила театр, обожала литературу, пописывала стихи.

Полковник же, в миру – Богдан, являлся типичным представителем галицкой селянской философии. Он был воплощением основательности, фундаментализма и консерватизма. Единственной книгой, которую он прочёл в своей жизни, был журнал "Малятко", а театр он считал никому не нужным пережитком прошлого, бабским развлечением. Полковником его прозвали за патологическую любовь ко всему военному. Он преклонялся перед армией за то, что там: а) порядок; б) дисциплина; в) всё просто, понятно и доступно; г) за всё отвечает командир; д) ответы на все вопросы есть в Уставе.

Единственная реформа, которую Полковник предлагал ввести в армии

– бесплатное снабжение всего личного состава спиртным и свободное его потребление в любых позволяемых организмом количествах. Ещё одной чертой, вызывавшей наше искреннее беспредельное восхищение, была его твёрдая селянская прижимистость. Причём, у кого-нибудь другого я назвал бы это жадностью, но у Полковника это выглядело настолько естественным и стратегически обоснованным явлением, что назвать иначе не поворачивался язык.

– Товарищ Полковник, может, покурим? – подкалывали мы его во время наших частых вылазок "на шашлыки".

– Пойимо, потим покурымо, – важно гудел Полковник, пряча пачку сигарет, приковывавшую к себе наши вожделенные взгляды.

– Товарищ Полковник, а может "покурымо, пойимо, и знов покурымо"?

– не отставали мы.

– Ни, так нэ можна – значительно ответствовал Полковник, и каждое его слово имело такой вес, что мы всем своим несознательным сознанием чувствовали – таки, "нэ можна".

Глыба, а не человек! Памятник сам себе! Во, с какими личностями доводилось общаться.

Сегодня Полковник был наказан. Пару дней назад во время какого-то сабантуя его угораздило в Малюшкином присутствии напиться "до зелёных слоников". Это выразилось в бессвязном громогласном мате, наездах на Малюшку и хватании всех находящихся в пределах досягаемости дам за "места сахарные". На впечатлительную возлюбленную это подействовало настолько глубоко, что она наложила табу на потребление Полковником спиртного в течение двух месяцев.

Полковник, услышав приговор, взвыл от предвкушения трезвых двух месяцев, считая кару слишком строгой. Мы с Толстым тоже возроптали, намекая, что бывает и хуже. Но Ленка была твёрже гранита. И пришлось бедному Полковнику удовольствоваться кока-колой, которую он презрительно именовал "ситром".

Итак, действие происходит в Малюшкиной квартире. Хозяйка совершает возвратно-поступательное движение, амплитуда которого равна расстоянию между кухней и гостинной. Мы с Толстым настраиваемся на предмет "отттопыриться". Светка пытается заранее урезонить Толстого. Но Толстый упорно не урезонивается. Меня урезонивать некому, поскольку Татка готовится к экзамену. Такая моя бесконтрольность смущает даже меня самого. Полковник грустит, роняя в сухую рюмку скупые мужские слёзы.

На столе появляются ёмкости со всяческими "ништячками", хозяйка

"маппет-шоу" суетится изо всех сил. Полковник смурнеет на глазах – ему не даёт покоя мысль, что всё это великолерие придётся поглощать

"всухую".

Наконец, Малюшка водрузила на стол последний хрустальный тазик с салатом и уселась за стол. Толстый на правах самого красноречивого толкнул первый тост, и всё началось. У-у-у, как это описать! В прозе сие невозможно! О таком кишкоблудии следует слагать саги! Мы с

Толстым паковали за обе щеки, не забывая увеселять собравшееся общество тостами, анекдотами, смешными историями и прочей дребеденью, предназначенной для того, чтобы светлый праздник не превращался в тривиальную обжираловку. Светка церемонно орудовала ножом и вилкой, периодически наступая Толстому на ногу под столом.

Этим она давала понять, что не следует злоупотреблять спиртным.

Толстый делал вид, что не замечает её маневров, а когда сие становилось невозможным, ласково гладил возлюбленную по коленке, не прерывая своего участия в общей беседе.

Полковник под шумок попытался, было, вымолить у Малюшки прощение с немедленным разрешением потребления спиртного. Вредная Ленка заявила ему, что он был прощён накануне, но епитимью она отменять не собирается ни за какие коврижки. Подавленный Полковник водил над каждым блюдом своим подвижным носом, встревая в разговор с неизменной фразой:

– А з чого цэ?

После того, как ему давались детальные пояснения, из чего изготовлен данный деликатес, он накладывал его себе в тарелку и принимался хмуро потреблять. Наступил торжественный момент, когда подали курицу. Я, обнаглев до немыслимых пределов, заявил, что люблю только куриные ножки. И под аплодисменты всей компании специально для меня была вынесена тарелка, полная куриных ножек, прожаренных, с золотистой хрустящей корочкой, эх!!! Мало есть в мире радостей, достойных сравниться с ощущениями индивидуума, смакующего эту прелесть под бокальчик приятнейшего хереса! Описываю я всё это, и даже сейчас, спустя много лет, у меня слюнки текут! Нельзя писать такие вещи на голодный желудок. Хотя, с другой стороны, в сытом состоянии трудно передать всю гамму ощущений во время такого обеда.

М-да!

В общем, всё было душевно. Где-то ближе к вечеру Малюшка решила выскочить позвонить кому-то из знакомых. Дома телефона не было, и ей пришлось выйти к автомату. Светка предложила составить ей компанию, а Толстый увязался вслед за ними купить сигарет. За столом остались мы вдвоём с Полковником. Тут-то я и оценил всю мощь его соображалки.

Как только за возлюбленной захлопнулась дверь, человечище проявил невиданную активность. Он быстрым движением налил две рюмки водки и произнёс свой дежурный тост:

– Ну, за воинов-чекистов!

– Поехали!

Мы опрокинули ёмкости, и не успел я протянуть руку к закуске, как

Полковник налил по второй и произнёс:

– Ну, за воинов-чекистов!

– Поехали!

Мы снова опрокинули, и не успел я глазом моргнуть, как у меня в руке снова оказалась полная рюмка и послышалось роковое:

– Ну, за воинов-чекистов!

– Да ты не гони так! Дай закусить!

– Андрюха, давай! Потом закусишь! Щас Ленка придёт и тогда – кранты! Пей!

Мы продолжили. К приходу Ленки диспозиция была такова – Полковник чувствовал себя приблизительно так, как чувствовал себя я перед тем, как захлопнулась дверь. А я был в состоянии глубокого бэйта, но старался делать умное лицо и трезвые глаза.

В первый момент никто ничего не заметил. Поступило предложение попеть песен под гитару, и мне сунули в руки инструмент. Я честно попытался взять аккорд, но пальцы плохо слушались, а мозг слабо реагировал на происходящее. Я решил взять тайм-аут и из последних сил вышел на балкон, якобы покурить. Там силы оставили меня.

Толстый, смутно догадываясь о том, что произошло, вышел вслед за мной.

– Андрюха, ты чего?

– Д-да т-т-так… В-в-сё нормалё-о-о-ок… Ч-чё-то я подустал.

Полковник – провокатор хренов… – я медленно сползал на пол, цепляясь пальцами за стену. – У-у меня резкость п-про-пала и-и-и шторы опускаются.

– Так, – Толстый мгновенно оценил ситуацию, – а ну, пошли со мной, – и поволок меня к ванной.

Там мне был устроен холодный душ. Он сунул меня головой в ведро с ледяной водой, подержал несколько секунд, после чего извлёк оттуда.

Операция была повторена пятикратно. Резкость восстановилась.

Толстый заботливо вытер мне волосы полотенцем и спросил:

– Разговаривать можешь?

– Могу. С горем пополам. Идём за стол. Ты придерживай меня на всякий случай.

Он вёл меня к столу, как заботливая мамаша ведёт великовозрастного сынка-дебила. А я разве что пузыри не пускал и не гугукал. Когда мы добрели до гостинной, Толстый выпустил меня из рук и отправил в самостоятельное плаванье. Я послушно добрёл до стула и аккуратно угнездился на нём.

– Андрюша, тебе плохо? – участливо спросила Малюшка, – Ты бледный какой-то?

– Объелся – констатировал подлый Полковник, дыша в сторону от возлюбленной. – Ножки на печень давят.

– Ты аж зелёный, – рассматривала меня Светка, – тебе действительно плохо?

– Мне хорошо, – икнул я. – Слишком хорошо.

Девчонки понятливо замолчали. Толстый пытался отвлечь от меня всеобщее внимание методом рассказывания анекдотов. Полковник не к месту начинал смеяться, вызывая сильнейшие подозрения Малюшки. А я тихо тух на своём стульчике, и тарелка с салатом была предусмотрительно отодвинута Толстым в сторону.

– Это уже лишнее, – подумал я из последних сил, – не так уж я накирялся…

Потом мне рассказывали, что я пел каких-то песен, плясал, рассказывал ненаучную фантастику – ничего этого я не помню, и по причине слабости своей памяти на тот отрезок времени я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эти сведения.

После окончания торжества, влекомый Толстым и Светкой к троллейбусу, я отстранённо размышлял о том, что завтра у меня будет бодун, и с ним я пойду на репетицию. От этой мысли становилось грустно, и ноги мои печально волочились по земле вслед за туловищем.

Толстый просил хоть немножко их переставлять, но я не обращал внимания на его просьбы. А вслед за нами плёлся разоблачённый в момент прощального поцелуя Полковник и возмущённо бубнил:

– Та шо ж это такое? Я ж весь день одно ситро пил! А она, стерва, не верит?

– Он – ситро… А она – стерва… – отзывался я, и слёзы сочуствия закипали у меня на глазах.

– А я ей, подлюке, цветов на десять рублей купил, и духи, тоже, импортные, – продолжал изливать душу Полковник.

– И цветы импортные, – жалостно вторил я.

Итог подвела Светка. Она посмотрела на нас оценивающе и спросила:

– Ну почему вы, мужики, такие свиньи?

И никто из нас не нашёлся, что ей ответить.

ГЛАВА 6

Трамвай дёргало на поворотах, и каждый толчок отзывался в моём желудке мучительными спазмами. Хотелось прилечь тут же под ноги пассажиров и не вставать, как минимум, на протяжении трёх часов. Но, как вы понимаете, я держался. В мозгу ржавым гвоздём торчала одна-единственная мысль "НО ЗАЧЕМ ЖЕ?!?!"

Зачем я вчера так напился? Писклявый противный голосок внутри меня злорадно зудел:

– Потому, что ты дятел!

Возразить ему было нечего. Я был совершенно не в состоянии собраться с мыслями. Более того, я абсолютно не представлял, как смогу взять на репетиции хоть одну чистую ноту.

Я сполз с трамвая на нужной мне остановке и побрёл по направлению к общаге, где располагалась наша "точка". Рядом с общагой на скамеечке сидело нечто длинноволосое, увешанное "фенечками", в громадных шузах, не соответствующих скромному росточку. Определить пол со спины не представлялось возможным. Я подкрался и произнёс над ухом:

– Барышня, разрешите с Вами познакомиться.

"Барышня" не оборачиваясь показала мне средний палец в популярном жесте и хрипло произнесла:

– Фак ю!

После чего она обернулась и оказалась Палычем.

– Брат, мне так херово, что ты себе даже представить не можешь! – проскулил я, утирая со лба холодный похмельный пот.

Впрочем, "брат" выглядел не лучше – красные глаза, дрожащие пальцы и прочие признаки сумеречного состояния организма вследствие чрезмерного приёма вовнутрь горячительных напитков.

– А ты где умудрился? – заинтересовался я.

– На свадьбе вчера был, – пожаловался Палыч, – на сельской. Они, суки, самогон вместо водки выставили.

– Молодец! Тебе что клизмы насильно ставили?

– Зачем клизмы? Я сам.

– Тогда не жалуйся.

– А кто первый начал? – озлился Палыч. – Ты же первый скулил:

"Херово!"

– Я пострадал от руки провокатора, а ты тривиально напился.

Чувствуешь разницу?

– Нет. Результат один и тот же.

Палыч коротко затянулся сигаретой и сплюнул. Вдруг он спохватился:

– Погоди, чё ты говоришь? Какие провокаторы? У Малюшки? А ну опиши!

Я коротко описал ему праздник, не пожалев для нашего с

Полковником алкогольного марафона трагических красок. В описание сцены доставки моего тела под родную крышу я вложил все свои актёрские способности. Рассказ доставил Палычу неописуемое удовольствие. Он позабыл о неприятных ощущениях в собственном организме и без зазрения совести ржал над моими вчерашними похождениями.

– А Полковник-то..! Полковник! Ой, не могу! А я ей подлюке цветов

– на десять рублей! Ха-ха-ха!

– Чё ты ржёшь? – возмутился я, – я же чуть не умер!

Нашу беседу прервал Батькович, выглянувший из дверей и всем своим видом давший понять, что пора бы и "рыпнуть". Мы покорно поплелись

"делать искусство".

Репа продвигалась с переменным успехом. Я мобилизовал все силы своего отравленного алкоголем организма и вовсю старался

"соответствовать". Палыч изнемогал под бременем тяжкой необходимости

"давать кач". Батькович, полузакрыв глаза, стоял прислонившись к шкафу, автоматически извлекая звуки из своего инструмента и витая в иных сферах. Паша важно расхаживал в шлёпанцах вокруг примочек и принимал рок-позы.

Через какое-то время послышался стук в дверь – пришёл клавишник

Женя, которому было назначено "на позже". Он вежливо поздоровался, разложил свои ноты и включил клавишу. Палыч дал счёт, пошёл вступительный рифф, Женя нажал на клавиши, и…

И ничего не произошло. Мы остановились, Женя бегал пальцами по кнопкам, и не получал в ответ ни звука. Инструмент молчал. Мы суетились, пробуя коммутацию, меняя шнуры, терзая пульт, но всё безрезультатно. Стало ясно, что произошла поломка. Каждый старался представить, во что обойдётся ремонт, и в мозгу вспыхивали совершенно фантастические цифры.

Мы суетились вокруг инструмента до прихода Анатолия. Папик нашей бедой абсолютно не проникся. Равнодушно скользнув взглядом по инструменту, он заявил:

– Это ваша проблема. Вы её и решайте.

– А деньги на ремонт? – горестно прошептал Паша, – это же хрен знает, какие деньги!

– Ты считаешь, что я их тебе должен дать? – жёстко поинтересовался Анатолий.

– Нет. Но, концерт…

– С концертом – всё, – выдал папик "сюрприз". – Нас похерили.

– В смысле?

И папик толкнул нам душещипательную историю на тему: "я так старался, а меня кинули". По его словам, его партнёр Лена Муратова, трезво поразмыслив, пришла к выводу: "Зачем нам кузнец? Нам кузнец не нужен", и выперла Анатолия из организаторов концерта. И остался папик не у дел. Естественно, что вся эта петрушка отразилась и на нас. Как протеже опального Анатолия, мы тоже отстранены от участия в действе. Короче, труба!

Но оказалось, что папик пришёл не пустой – он пришёл с очередным предложением. Предложение заключалось в том, что он жаждал стать нашим продюссером. Он, папик, берёт на себя все организационные проблемы, а мы играем музыку и раскладываем по карманам "бабки". Ах, да! Чуть не забыл – ещё раздаём автографы и прячемся от назойливых поклонниц. Кр-р-р-расота!

Естественно, у нас не было другого выхода, как упасть в папиковы объятия и принять его предложение. Мы уселись обсуждать условия сотрудничества, и разговор получился долгим, скучным и почти безрезультатным. У Анатолия было своё видение схемы "раскрутки", и оно не совпадало с нашими представлениями о ней, родимой. Короче, всё это вылилось в длительную болтологию, и мы так и не пришли к одному мнению. По концовке было решено собраться через пару дней для окончательного обсуждения условий сотрудничества.

Анатолий ушёл, а мы остались решать проблему ремонта "убитой" нами клавиши. Я позвонил человеку, который нам её сосватал, и сообщил о происшедшем. Чувак, конечно, схватился за голову. Через полчаса он приехал, забрал инструмент и повёз его к мастеру. Нам было сказано, чтобы мы копили деньги и помалкивали. Хозяин инструмента ничего не должен знать. Вечером человечек перезвонил и сообщил, что ремонт потребуется не особо серьёзный, но мастеру нужно забашлять ещё за срочность и за то, что он будет держать рот на замке. Была названа астрономическая, как для нас, цифра. Теперь за головы схватились мы. Человечек предложил свой вариант. Поскольку, это был тот же хозяин фирмы, где мы брали "аппарат" для выступлений и отрабатывали его "натурой", нам было предложено вместо наличных снова заплатить натурой. Так мы попали в рабство. Долго ещё после этого происшествия по первому же звонку хозяина мы ехали в назначенное место и в поте лица отрабатывали так и не пригодившийся нам инструмент.

ГЛАВА 7

Сентябрь догорал. Стоял один из последних тёплых дней бабьего лета. Это накладывало свой отпечаток на настроение. Тихо беседовали между собой старые буки, ловя еле слышные порывы ветра. Оранжевые лучи гаснущего солнца, прорываясь сквозь листву, ложились косыми штрихами на лиловатую мглу под деревьями. Старый парк был безлюден и особенно уютен. В эту пору приятно было ощущать себя частичкой этого спокойствия угасания.

Сидя на покосившейся скамейке, я обсуждал с Пашей свою новую задумку. Мы в то время часто работали вдвоём, принося на репетиции уже вполне оформившиеся идеи новых песен. В данный момент я напевал вступление, перебирая струны гитары, а Паша импровизировал, сопровождая мой речитатив короткими напевными гитарными фразами.

Мои глаза упали в ил речной,

Мои глаза смешались с рыбьей кровью,

Мои глаза…

То было время, когда я, стараясь вырваться из-под гнёта подражания чужим авторитетам, вовсю экспериментировал с поэзией. Не всегда эксперименты оказывались удачными, но иногда мне удавалось смоделировать интересные настроения. Окружающим оставалось дивиться причудам моей фантазии и пытаться "расшифровать" тот или иной образ.

Я не особо приветствовал, когда ко мне обращались за разъяснениями – иногда самому было сложно разобраться в собственных причудах.

На этот раз я представил Паше композицию под названием "Глаза", и судя по его реакции, на этот раз переплюнул сам себя по части запутывания мозгов. Но идея ему понравилась, и мы ринулись в поиски, стараясь облечь мои безумства в более-менее приемлемую форму.

Ресницы укроют пустые глазницы,

А глаза выклюют птицы,

Сверху откроются им пространства,

Где нет постоянства,

Где волны гармоний мгновенно сменяясь,

Сплетаются в хаос.

Весь этот бред следовало подчеркнуть музыкально. Я положил всё это на музыку, прикинув приблизительно "гармошку". Остальным теперь предстояло в этой каше выловить себя.

Погода, настроение, обстановка – всё способствовало работе. Паше удалось нащупать интересные созвучия, подчёркивающие нужные мне акценты. Эдакие сюрреалистические штришки. Эффект получался занимательный. Особо проникновенно зазвучал финал. Мягкие фразы гитары сплетались с канто и придавали ему какую-то отстранённость:

Клочки наслаждений и бездны привычек,

Открытые окна и связки отмычек,

Скрипичный смычок и вязальные спицы –

Всё это – в нас, но невидимо снизу.

Паша подул на уставшие пальцы и откинулся на спинку скамейки:

– Хор-р-рошо! Затягивает. Если Батькович с Палычем не подкачают, то выйдет весьма недурная вещица.

– Не подкачают. Куда они денутся – сделают всё в лучшем виде.

– Клёвый сюр получается…

Мы помолчали, думая каждый о своём. Потом Паша спросил осторожно:

– Что ты думаешь по поводу Анатолия?

– А что тут думать? Даже самый дерьмовый папик – это лучше, чем его отсутствие. Пусть суетится, может, что и выйдет…

– Не напортил бы…

– А как он сможет напортить? В более глубокой жопе, чем мы сейчас обретаемся, сложно оказаться. Хватит играть для самих себя. Пора выползать.

– Так-то оно так, только сомневаюсь я. Скользкий он какой-то…

– Чего тут сомневаться? Если будет делать говно – турнём к

Евгении Марковне11, и всех делов.

– Ну-ну… Слушай, я тут на днях Ганса встретил. Он предлагает одну тему интересную – выступить на "Вывихе". В отборочной комиссии заправляет Сэм, басист "Липтон-Клуба" – его знакомец. Ганс может с этим самым Сэмом покарнать, чтобы нас включили в программу.

– А что? Идейка хорошая. Звони Гансу и скажи, что мы подойдём, когда там потребуется.

Фестиваль "Вывих" ежегодно проводился в нашем городе Студенческим братством. Клёвый безбашенный праздничек, дающий возможность самовыразиться всем интеллектуальным балбесам и шкодникам. В его программу входили концерты, шоу, шествия клоунов, уличные представления. В общем, город на несколько дней превращался в милый, добрый и весёлый дурдом. Дурдомик. Дурдомишко. Всё ходило ходуном, становилось с ног на голову, ну и ваще… Размалёванные до самой крыши дома в центре, ряженые на каждом шагу и всякое такое. Сами понимаете, на что способна молодёжь, дай только волю.

На ближайшей репетиции мы рассказали Палычу и Батьковичу о возможности попасть на "Вывих". Они, так же как и мы, загорелись идеей. В процессе обсуждения возникла мысля, что не худо бы посвятить в наши планы новоиспечённого продюссера. Необходимость согласовывать наши планы с кем-либо, кроме членов группы, сама по себе была непривычной. Но сознание того, что существует папик, на чьи могучие плечи отныне можно взвалить всё, кроме творчества, наполняло наши юные мозги гордостью. Мы казались себе чуть ли не звёздами мирового уровня, каждый шаг которых обсасывается многочисленным обслуживающим персоналом и стаей заботливых папиков.

Анатолий не замедлил явиться сразу же после получения информации.

Он развил кипучую деятельность, напрягая нас бешеным количеством разнообразных Ц.У.12 Он инструктировал нас по всем вопросам, начиная с одежды, заканчивая манерой поведения. Мы и не подозревали, что простая беседа с Сэмом влечёт за собой столько подводных камней.

На саму беседу папик привёл с собой Альберта – нашего общего знакомого, тренера по атлетической гимнастике. Не знаю, какими соображениями руководствовался Анатолий, но у меня вид медленно жующего "бубле гум" амбала вызывал крайне неприятные ассоциации. Это при том, что я знал Альберта как человека добродушного и безобидного.

Всем кагалом мы приехали в общагу торгово-экономического института, где проводился отбор групп на фестиваль. Ганс вызвал Сэма и представил нас друг другу. Неизвестно по каким причинам, Сэм отнёсся к нашему появлению крайне прохладно. Судя по всему, мы ему не понравились. Все участники группы "Клан Тишины" молчали как рыбы.

Всю беседу вёл папик. А за его спиной, заложив руки за спину, маячил

Альберт. Он перекатывал во рту жвачку, полузакрыв глаза, и казалось, что всё происходящее его не касается никакой стороной.

Папик сразу взял быка за рога, поинтересовавшись, сколько нам заплатят за выступление. Сэм ответил в том духе, что ещё не имел чести слышать наш чудный коллектив и не берётся ручаться даже за то, что мы вообще выступим на концерте. Альберт интенсивнее задвигал челюстями и сделал шаг вперёд. Сэм покосился на него и добавил:

– Все участники выступают абсолютно бесплатно. Организаторы фестиваля – студенты. И посему не имеют возможности платить гонорары.

– А какой тогда смысл на нём выступать? – наседал папик.

– Смысл простой – лишний раз засветиться на публике. Кроме того – тусовка. Для музыкантов это важно. Но я не хочу вас в чём-либо убеждать. Если вас это не интересует – всего хорошего! Я не настаиваю на вашем участии в фестивале.

Папик надулся как хомяк и заявил, что для нас важно одно – гонорар. А всякие тусовки нам до лампочки. Он принялся развивать эту тему так активно, что оставалось только удивляться количеству бесполезной информации, которую он смог навертеть вокруг этой темы.

У Сэма постепенно лезли глаза на лоб. Иногда он поглядывал на Ганса, видать, интересуясь, где тот смог откопать такой раритет. Ганс чувствовал себя очень неловко. А сказать, что я чувствовал себя неловко -значит, не сказать ничего. Мне хотелось слинять немедленно.

И больше никогда не видеться с Анатолием и не слышать о нём. Но я себя убеждал, что ему лучше знать, как вести переговоры. Дескать,

"жираф большой, ему видней".

В результате, мы пришли к соглашению, что папик созвонится с

Сэмом, договорится о встрече и принесёт нашу демо-запись. А Сэм послушает её и сообщит, включены ли мы в число участников. От дальнейших скулов о гонораре мы отговорили Анатолия на месте – если все играют "на шару", то не стоит давать из себя самых жадных. На том и порешили.

История эта имела весьма неожиданное и неприятное продолжение.

Через пару дней позвонил Анатолий и предложил собраться и обсудить некоторые вопросы. Честно говоря, эта говорильня начинала напрягать, но все мы мужественно терпели. Явившись на встречу, папик огорошил нас сообщением: на "Вывихе" мы не играем. Во время разговора по телефону Сэм отказался встретиться и послушать наше демо. Кроме того, он заявил, что с такими придурками как мы он дела иметь не желает, и на "Вывихе" мы на фиг никому не нужны. Вот так!

Я был в шоке. Мои друзья-товарищи – аналогично. Папик нас утешал, предлагал не расстраиваться, рисовал радужные перспективы нашего восхождения в "звёзды" под его, папика, твёрдым руководством. После чего сообщил, что все наши творения следует немедленно защитить от пиратства, а до того момента нужно прекратить их публичное исполнение. Он, папик, нашёл человека, который запишет наши

"шедевры" в виде нотных палочек-крючочков, это всё отправится куда следует, и мы получим бумажку, удостоверяющую, что мы являемя авторами сих замечательных творений. Все будут довольны, и никакая дрянь не сможет украсть ни строчки из наших произведений.

Я сильно сомневался, что кому-нибудь взбредёт в голову красть наши "страдания", но "жираф большой, ему видней". Папик вынул специально принесённый для этой цели диктофон, и мы старательно наиграли туда всё, что имели на тот день. Анатолий радостно нас поблагодарил, мы не поняли за что именно, и слинял. После того, как за ним закрылась дверь, мы больше его не видели. Он исчез, как исчезают прыщи после полового созревания, как лужица чистого спирта, случайно пролитого на стол, как бурые остатки сугробов весной. Позже до нас доходили слухи, что он пытался толкать наши песни чуть ли не в Москве, но за достоверность этих сведений я не ручаюсь. Умные люди объяснили нам, что из любых мало-мальски сносных песенок можно ковырять идейки, как изюм из булки. Потом их переделывать, перелопачивать и толкать на сторону. Из дюжины-другой таких заделок можно накопать одну-две подходящих. А мы – лохи. Опять же, со слов знающих людей.

Информация к размышлению: Ганс сообщил нам, что с Сэмом после нашей встречи никто не связывался, и Сэм, соответственно, никого не отшивал, да и намерений таких не имел. Точка!

ГЛАВА 8

Ты стоишь у окна и смотришь на город, который там, за стеклом, живёт своей жизнью. Улицы перепаханы чужими мыслями, чужими настроениями, чужими радостями и обидами. Тебе нет дела до этих фигурок, передвигающихся по тротуарам и влачащих на себе ауры своих проблем. Нам только что было хорошо вместе и именно это занимает тебя сейчас. Гибкой походкой ты пересекла замкнутое пространство комнаты, рассечённой на части оранжевыми пыльными лучами сентябрьского солнца и остановилась у окна. Сердце твоё ещё перекачивает то, чем мы жили несколько минут назад назад. Потом я наблюдал за тем, как ты медленно всплывала из пучины наслаждения, как твои движения обретали гибкость, а взгляд выбирался из-под ресниц. Я прислушивался к твоему дыханию и к молчанию этой комнаты.

– Почему ты молчишь? – этот вопрос застаёт меня врасплох.

– Боюсь ляпнуть что-нибудь глупое.

– Ты уже ляпнул, – улыбаешься ты, – а ещё что-нибудь?

– Ладно, тогда постараюсь ляпнуть что-нибудь умнее.

Я открываю кофр и достаю гитару. Беру несколько беспорядочных аккордов. Ты следишь за моими движениями изподтишка. Наверное, я совершенно смешно выгляжу вот так, растрёпанный, голышом, сидя на полу по-турецки с гитарой.

Обнажённая в комнате, сложенной просто из стен,

Ты слилась с интерьером, осмыслив вечную сущность вещей,

Ты делишь пространство на "до" и "после" себя – этот пагубный плен,

Ритуальные пляски теней на твоих ладонях –

Время незваных гостей.

Почему-то для меня петь вот так легче, чем говорить то, что нужно. Мне кажется, что так получается убедительней. Тебе тогда проще понять меня.

В невоспитанных сумерках – волшебство твоих ног,

Опьяневший от зависти солнечный луч на твоей груди,

Сбрось усталость с ресниц, и погляди -

На твоём подоконнике умер чей-то Бог.

Мы – дети своих причуд. Мы встречаемся в стенах этого большого города, приютившего наши тела, души, надежды и стремления, нашу тягу к прекрасному. Иногда мы делаем очень хорошо друг другу, иногда – очень плохо. Главное, чтобы эти "хорошо" и "плохо" не поменялись местами. Ведь часто радость и боль трудноразличимы. Почему так устроен мир? Потому что так устроен человек.

В переулках сомнений заблудилось знакомое "Я",

Обезумев от призрачно-ярких сонат потолка,

Смотри, не очнись, плывущая в грёзах постаревшего дня,

Я хочу уходить коридором лунного света, бесконечным, как взгляд старика.

В сущности, мы с тобой так мало знаем друг друга. Ведь знакомство не измеряется количеством проведённого вместе времени. Оно измеряется количеством путей, пройденных друг в друге, количеством открытых дверей, количеством пережитых разочарований и обнаруженных тайн и загадок. Иногда на то, чтобы пройти всё это, не хватает жизни. Может быть, в этом секрет любви?

Силуэты покоя в потемневших зрачках,

Безобразные страхи не ранят присутствием сны,

Возьми чёрный уголь – подарок ушедшей войны,

Напиши своё имя на открытых дверях.

Я откладываю гитару в сторону.

– Всё, что я хотел сказать, ты услышала.

Ты подходишь ко мне и рассматриваешь меня с интересом. Как будто в первый раз видишь меня.

– На каждой открытой двери мы пишем свои имена? Так?

– Приблизительно.

– Интересно, сколько их у нас?

Я зажмуриваю глаза и начинаю загибать пальцы:

– Айн, цвайн, драйн…

Ты хохочешь и взъерошиваешь мою гриву. Я сопротивляюсь, и мы затеваем шутливую возню. Ты оседлала меня и плетёшь растаманские косички. Я начинаю петь рэггические напевы.

– Палыч сказал, что ты похож на Боба Марли в молодости.

– А Толстый спросил "кто такая баба Марля?"

Мы смеёмся над необразованностью Толстого. Нам весело и хорошо вдвоём. Мы дурачимся и веселимся. Мы вновь украли друг друга у других людей, и теперь, счастливые воры, наслаждаемся радостью от удачно проделанной операции. Мы – счастливые воры. Мы – чертовски счастливые воры. Мы крались на цыпочках по лезвию одиночества и встретились на полдороге. И теперь мы танцуем на каждой минутке, окрашенной в наши цвета.

В комнату потихоньку приходят сумерки. Тебе пора домой. Ты долго одеваешься, скрывая одеждой тело, которое только что билось в моих объятиях. Я слежу за каждым твоим движением, впитывая их в себя, как губка влагу. Я буду жить ими те часы, когда тебя не будет рядом. Так в пустыне запасают воду. Мне интересно видеть, как ты расчёсываешь волосы, запрокидывая назад голову. Мне всё это интересно. Наконец, мы выходим из дома, и вечерний город принимает в себя наши силуэты.

ГЛАВА 9

Сабантуй полыхал в полный рост! Гудёж стоял такой, что соседям впору было эвакуироваться. Крах дома Косточек! Батькович отмечал отъезд "предков" "на юга"! Всё правильно – они поймают бархатный сезон, а сынуля абсолютно не собирается скиснуть в тоске и одиночестве. По этой простой причине квартира Косточек на один вечер превращена в "дом сюрпризов".

Представьте себе картинку следующего содержания. В гостинной прямо на полу постелена клеёнка, на которой расставлены жратва и выпивка. По большей части – джентльменские наборы, принесённые каждым из гостей. Батькович – содержатель притона, а гости – поставщики спиртного и закуски. В основном, на "столе" выставлена запечённая в духовке картошка, яблоки, хлеб, соль и пара ништячков.

Из выпивки – пиво, водка и вина всевозможных мастей и достоинств. Во всю мощь девяностоваттных динамиков Том Уэйтс хрипит свою

"Подземку". А пипл оттягивается вовсю.

На полу, аки древнеримские патриции, возлежали молодые люди различных степеней пушистости и патлатости и вкушали "хавчик" под

"соточку". В соседней комнате содрогались мебли и сервизы – там танцевали. Танцы отличались основательностью и презрением к таким мелочам, как разбитая посуда и поваленные предметы обстановки.

Младые девы, вертимые в мускулистых лапах кавалеров, визжали от избытка чувств, рискуя быть вышвырнутыми в окно не знающими меры в оттяге партнёрами.

Я бродил по квартире, понемножку выпивал, наблюдал за постепенно разрастающимся кавардаком и чувствовал себя вполне удовлетворительно. До меня донеслись ошмётки интересной темы, и я прислушался. Батькович с двумя сотоварищами затронул интересный вопросец. Я придвинулся поближе и стал внимать. Суть проблемы состояла в том, что юноши пытались предложить свою систему классификации человеческих типов, исходя из особенностей их характеров, умственных данных и прочих составляющих.

– Ну ладно, Батькович, это всё хорошо и интересно, но ты мне примеры приведи, – добивался человек, которого все звали Зяром, – ну, к примеру, классифицируй тех, кто сейчас находится в этой комнате.

– Силь ву пле, – Батькович обвёл глазами всех присутствующих, -

Паша относится к разряду "энергетиков". Причём, он – редкость, абсолютно чистый тип.

– Что это значит? – полюбопытствовал Зяр.

– А это значит, что он обладает ярко выраженной способностью добиваться своего. Он ставит перед собой задачу, и добивается её решения, чего бы это ему не стоило. У него есть все данные для того, чтобы преодолевать любые трудности – воля к успеху, целеустремлённость, работоспособность. Понимаешь?

– Чего тут непонятного? А Андрей?

– Андрей с Палычем относятся к самой распространённой категории среди музыкантов, но редко встречающейся среди нормальных людей. Это категория "ништяков". Это значит, что их весьма слабо интересует чужое мнение об их персонах, они – люди настроения и эмоций. Они занимаются только тем, что им интересно, а остальное их мало волнует. Или не волнует вовсе. Здесь не спасает ни чувство здравого смысла, ни чувство долга, ни чужие авторитеты.

– Поэтому они вечно набаламутят чего-нибудь такого, что у народа волосы дыбом встают, – заржал Анатоль. – У Нютика родители до сих пор в себя приходят. Она им объясняла, что это музыканты, народ специфический, но её мама после той вечеринки до сих пор плохо по ночам спит.

– А себя ты к какой категории отнесёшь? – поинтересовался я у

Батьковича.

– Я, Анатоль и Зяр относимся к редкому типу "чебурашек", – гордо заявил Батькович.

– ???

– Ну, как тебе объяснить? Понимаешь, мы как бы не от мира сего.

Мы живём в мире своих ощущений, своих понятий и кодексов. Нам хорошо уже только потому, что мы существуем. И мы стараемся ничем не портить это впечатление. Часто нас считают "тормозами", стебутся с нас, но нам пофигу. В этом наше сходство с "ништяками". Но если

"ништяки" выплёскиваются наружу, то мы направлены внутрь себя. Для того, чтобы стать "ништяками", нам не хватает драйва и элементарного желания.

– Аналитик прям какой-то! – я поднялся на ноги. – Пойду Палыча обрадую, что он – "ништяк".

Танцы в соседней комнате на какое-то время прекратились. Весь народ переместился к "столу". А на балконе одиноко сидел Палыч, глядя на панораму вечернего города.

– Слышь, брат, мы с тобой – "ништяки", – подтолкнул я его плечом.

– Ну и что? – тоскливо отозвался Палыч.

– Гордись, вот что!

– Уже горжусь,

Его смур был так заметен, что я поспешил поинтересоваться:

– Ты чего тухнешь?

– Паскудно на душе. Гадко как-то…

Это состояние было для Палыча настолько нетипичным, что я опешил.

И постарался выудить из него причину такого странного настроя. Ответ оказался прост – братан ностальгировал. Он на днях перебирал старые фотки, и вспомнил свою школьную любовь. А вспомнив, почувствовал настоятельную потребность встретиться с ней, подержаться за неё и вновь ощутить трепет блаженства. Но так как, Палыч по своему обыкновению нехорошо с ней расстался, то имел все основания рассчитывать на то, что барышня евойная аналогичных желаний не испытывает. Посему он стоял на балконе, мусолил свои растрёпанные чувства и страдал.

Я, как мог, постарался успокоить его. Мы долго трепались на всякие задушевные темы, поверяли друг другу целые ворохи своих различных love story13, и в результате изрыдались вдрызг.

Закончилась эта душераздирающая сцена такой картинкой: сидят два типуса, глядят на закат и воют под гитару в два голоса "Виниловые грёзы". А из квартиры доносятся грозные отзвуки сабантуя, выплёскиваясь грязноватыми брызгами на нашу идиллическую картинку.

Результатом гульбана стали два события. Первое – я купил себе пластинку Тома Уэйтса. Второе – Палыч воссоединился со своей школьной любовью.

Я понял, что если срочно не принять меры, братан истоскуется вдребезги. Тогда через пару дней, якобы забыв о нашем разговоре, я преподнёс ему наспех состряпанную моим воображением историю о том, как один мой знакомый разругался со своей барышней вдрызг, не виделся с ней семь лет, но так и не смог её забыть. И однажды он позвонил ей по давно забытому телефону, встретился с ней, и с тех пор они вместе. Мексиканские сериалы, по сравнению с этой сказкой, просто отдыхали. История сердцещипательная настолько, что самому перед собой стыдно было. Совесть меня чуть было до смерти не замучила. Господа, включайте слезные железы и готовьте полотенца вместо носовых платков!

Но Палыч обрёл уверенность в себе и решил повторить сей подвиг. В результате, он вновь стал счастливым обладателем своей мамзель, а я похвалил сам себя за то, что я такой умный и психологически грамотный тип. Такие вот дела! У них всё пошло по второму кругу, а я пел себе дифирамбы под лирический рык Тома Уэйтса.

БИСЕР

В мире все равно нет иной правды, кроме той, в которую нам хочется верить.

C. ЛУКЬЯНЕНКО "ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ"

ГЛАВА 1

– Ни хера не получается! – я в остервенении отшвырнул ручку и ткнулся лбом в стол. – Какого беса я согласился?

Этот вопрос занимал меня сейчас больше всего – "какого беса я согласился?". Даю справочку – я нахожусь в стенах родной квартиры наедине со своим драгоценным вдохновением, а вернее, с его полным отсутствием, и пытаюсь выдавить из себя хотя бы пару сносных строк по-украински. Естественно, что процесс стоит мёртво! Как вкопанный, стоит!

Нормальный человек, взглянув на мою унылую фигуру, задаст вопрос, который мучает меня непрерывно: "Зачем?" А вот зачем. Стало известно, что через пару месяцев планируется отборочный тур на

Всеукраинский фестиваль "Червона Рута". Естественно, что фестиваль этот полностью украиноязычный. А драгоценным участникам группы "Клан

Тишины" до смерти захотелось в нём поучаствовать! Вот без этого – никак! Несварение желудков у них без этого сделается – я поперхнулся очередным застрявшим в горле ругательством. Как по мне, так и хрен с ним, с этим фестивалем!

Тексты писать, конечно же, пришлось мне, как единственному участнику команды, свободно владеющему языком. Я, как мог, отказывался. Меня урезонивали, объясняли необходимость иметь хотя бы часть украиноязычного репетуара – глухо! Я не отказывался петь по-украински – я отказывался писать. Не умею! Зачем уродовать язык, на котором я просто не умею сочинять? Было высказано много нецензурных, полуцензурных и просто ругательных пожеланий в адрес друг друга. Я отказывался слушать "глас рассудка". И тогда скотина

Батькович поймал меня на "слабо".

– Конечно, по-русски писать выгодней, – спокойно произнёс он, – много примеров для подражания, есть на что опереться. А украинская рок-музыка – почти нетронутое пространство. Сложно что-либо создавать практически на пустом месте. Я тебя понимаю, и не настаиваю, чтобы ты ломал себя.

Этого моя натура вынести не смогла – интриган рассчитал всё точно.

– Ну, нет уж! – отрезал я. – Если ты вопрос ставишь этой стороной, я напишу. Усрусь, но напишу. И офигенно напишу – увидите!

После столь категоричного заявления отступать не годилось. И, в результате, я сидел дома и ломал голову над украинскими рифмами.

Плохо, что не было идеи. Для того чтобы написать что-нибудь достойное внимания, нужно было мыслить по-украински, исходить из фонетических особенностей языка. Нужно было, кроме смысла, подать само звучание "мовы".

В башке было пусто, как в кастрюле, которую дали вылизать собаке.

Никаких идей! Ноль! Одни ругательства – но их к делу не пришьёшь.

Чтобы отвлечься, я принялся перебирать в голове события последнего времени.

После того, как нас кинул Анатолий, прошло несколько месяцев.

Отдождила осень, отсмурила зима, а у нас ничего не изменилось. Мы по-прежнему ходили на репетиции, старательно работали над программой и мусолили свои большие надежды. Потихоньку выступали на различных

"солянках", институтских вечерах, прокатили парочку квартирников.

Так, ничего запоминающегося. Нужен толчок! Может быть, "Червона

Рута" и станет этим толчком?

Я опять уселся за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги, и неожиданно записал первые строчки:

Скляні вірші сплітаються в дощ,

Що розтинає тіло тиші…1

Ух, ты! Это уже не похоже на прежнее фуфло! Я мусолил эти строки и так, и сяк, взбалтывал их во рту, напевал, проговаривал, пропускал их через свои извилины. По-моему, неплохо. Попробуем дальше.

Музыкальную тему принёс Паша – эдакий пространственный арт-рок, отстранённый и воздушный. Мы даже сваяли уже "аранж". Заминка за мной – нужен текст. Ладно, попробуем поймать настроение.

Хрен! Заклинило, блядь, наглухо! Спокойно, главное не нервничать.

Отвлечёмся. Подумаем о чём-нибудь другом. Например, вспомним, как дядюшка женился. На хрена он женился? По-моему, он и сам этого не знает. Полгода встречался с барышней из своей институтской группы, таскал ей цветы, а потом женился. А барышня, следует признать, ничего! Очень даже ничего! Милая девушка Нина. Я тоже как-то попробовал подкатиться. Ну, ещё до Татки. Ничего не вышло, она считает недопустимым, если ухажёр младше на два года. А как по мне – ничего. У меня все барышни старше были. Планида, что-ли такая?

Ладно, сделаем ещё подходик к тексту.

Сумні думки, як пальці повій,

Ліниво пестять сплячий мозок,

Шукаю зміст у зміні подій,

Але ніяк знайти не можу.

А ну, а ну! Я оценил написанное – охо-хо! Образ клёвенький! Нет, всё-таки, я талант! Голова! Я уже точно знал, что текст пойдёт, и мог позволить себе малость самовосхвалиться.

Вот блин! Пока я пёрся от своих способностей, все мысли разбежались куда-то. Так что там с дядькиной свадьбой? А, ну да, встречался он с мамзелью этой, в кафе-мороженное водил, всякое такое… А потом припёрся ко мне и сказал:

– Терентий, я женюсь.

Я превратился в каменную глыбу от удивления. Да в какую там глыбу, в целый Стоунхендж!

– Ты бредишь, Терентий? – осторожно переспросил я на всякий случай.

– Нет, не брежу. Мы уже познакомили родителей, подали заявление, сшили платье, купили кольца. Через две недели свадьба.

– Пиздец! В семье такой движняк – а я ни сном, ни духом! Что ж вы все молчали?

– А тебя хрен поймаешь. То на репетициях, то на концертах, то ещё где-то! Не получилось.

– Э, милок, ты не звезди! Мы же с тобой на прошлой неделе у

Блонского бухали. Ты что, там сказать не мог?

– Я хотел торжественно сообщить, а там, сам понимаешь, обстановка не та.

Так, стоп, на этом месте прервёмся, и вернёмся к тексту. Надо с припевом подумать – от этого зависят следующие куплеты. Думай,

Чебурашка, думай. О! Подбавим малость мистических ноток.

Люблю дивитись, як дзеркало п'є вогонь,

І божевілля тихесенько ллє в сон.

О-о-о! Ништяк! Припевчик тихонький такой! Тихусенький! Тра-ля-ля!

Что такое? Ага, нефиг дрочить на своё отражение в зеркале, поэт хренов! (ну это я образно, сами понимаете). Мысли! Где вы? Мать вашу! Что я так и буду по словечку из себя выдавливать? Я в таком случае до следующего месяца не управлюсь.

Дядька тогда просил, чтоб я был его свидетелем на свадьбе. А свидетельницей его барышня пригласила Татку – у неё самой лажа с подругами. Весело тогда гульнули. Меня в ЗАГСЕ с женихом перепутали

– угораздило же белый костюм нацепить! Два дня мы тогда оттягивались. Первый день – родственники. А второй – друзья-приятели. А мы с Таткой, как особо приближённые, попали и туда, и туда. Ладно, хватит сачковать, что там с текстом?

Яскравим дням, що йдуть босоніж

Стелю під ноги власний смуток,

Спостерігав, як сонячний ніж

Розрізав сіть прозорих чуток.

Угу, поехали дальше! На дядюшку не отвлекаемся! Не отвлекаемся!

Не отвлекаемся!

Бляха-муха! Тогда отвлекаемся на что-нибудь другое, потому что я снова пустой, как неиспользованный презерватив! Ага, займёмся самобичеванием. Или, нет! Не займёмся… Я, кажется, разродился!

Сліпий акорд, самотній, як біль,

Лежав в обіймах дисонансу,

Він рве зв`язки, мов повітряний змій

У вікні небесного пасьянсу.

Хух! Всё! Готово! Спасибо дядюшке, без него не справился бы.

Можно со спокойной душой нести текст на "репу" и предъявлять людям.

Надеюсь, что им понравится.

А дядька, всё-таки, зря женился. Погулял бы ещё, на свободе-то!

ГЛАВА 2

– Что скажет уважаемый худсовет? – я отошёл от микрофона и развалился на стуле, давая понять, что отдаю себя на растерзание общественному мнению.

Носители общественного мнения, в данном случае Паша, Палыч и

Батькович, не замедлили воспользоваться своим правом попить моей кровушки.

– А ну, прочти текст ещё раз, – попросил Паша.

– Силь ву пле, – я встал ногами на табурет и с выражением прочёл им текст.

– Молодёжно! – покивал головой Палыч.

– Космично! – подхватил Батькович.

– Масштабно! – поцокал языком Паша.

– А главное – непонятно! – заржал Палыч, – в этом вся фишка!

Народ начнёт на умняк падать!

– Чего тут непонятного? – возмутился я. – Всё предельно просто, образы и настроения не требуют пояснений, чего вам ещё нужно?

– Может, малость упростить? – засомневался Паша.

– Тогда упрощайте сами, – я скрестил руки на груди и с неприступным видом уселся перед микрофоном, – ничего я упрощать не буду, и так чуть чердак не поехал, пока я этот текст ваял!

– Оно и видно! – Палыч скорчил жуткую рожу. – А уж у публики чердаки поедут, это, как пить дать!

– Зря вы на него наезжаете, – вмешался Батькович, – по-моему, всё просто отлично! Назовите мне ещё хоть одну группу, у которой были бы тексты такого плана. Есть, правда, "Живая Вода" и "Индюки", но у них не свои тексты. Они пишут музыку на стихи профессиональных поэтов.

Иметь навороченные авторские тексты для команды нашего уровня – это полезная фишка.

– Да ладно тебе, – Паша примиряюще похлопал Батьковича по плечу,

– мы же для вежливости его подкалываем. Нельзя же со старта сказать, что всё хорошо – Андрей тогда решит, что нам всё равно, или мы невнимательно слушали.

– А после наших подъёбочек мы его похвалим, и всё будет ништяк, -

Палыч состроил очередную рожу и угнездился за барабанами, – давайте рыпать.

Рыпали мы долго и обстоятельно. Намечался новый саунд, и нам хотелось обсосать его со всех сторон. Появилась интересная пространственность, лёгкая отстранённость. В наш век всеобщего упрощения такая фишка может показаться несколько старомодной, но мы страдали болезнью, присущей всем молодым группам. Мы старались выглядеть загадочными и "многослойными". И если аранжировка получалась простенькой на наш взгляд, мы изо всех сил высасывали из пальца "усложняющие" элементы. Наша музыка того времени отличалась большим количеством ритмических переходов, модуляций и прочих наворотов. Но с другой стороны, это развивало фантазию, не давало зациклиться на двухаккордности, ставило на место ощущение "формы".

Паша приволок ещё две задумки на "фестивальные" песни. Он играл придуманную им "гармошку", ритм-секция старательно выискивала свои точки, а я импровизировал на "марсианском" языке. Для тех, кто не в курсе, хочу объяснить, что такое "марсианский" язык.

Не всегда написание песни начинается с текста. Случается, что просто находится эффектный рифф, подходящая гармония или ритмический штрих, что становится началом нового произведения. И для того, чтобы представить себе фразировку будущего текста, подобрать канто, определиться со структурой песни, вокалисты поют всяческую тарабарщину, расставляя акценты и подбирая мелодику будущей голосовой партии. И когда становится более-менее понятно как будет выглядеть вокальная партия с точки зрения мелодики, пишется текст.

Эту тарабарщину музыканты называют "марсианским" языком. Иногда этот язык используют особо ленивые вокалюги, когда охота попеть "фирму"

(либо под неё), а текст учить лень. Тогда "марсианский" язык приобретает сходство с английским, французским или любым другим

"цивилизованным" языком, под который нужно "проканать".

Мы мусолили две новые вещи. Одна из них была откровенно джазового пошиба, а другая – с "захилом" в гранж. Мы же разнообразные чуваки!

В джазовой вещичке мы надавили на все лирические педали, до которых могли дотянуться. Тихий задушевный вокал, свингующий бас, лёгкие гитарные фразки! Барабанщик – щётками! Естественно, в честь того, что произведение звучит в джазовом духе, выделили каждому по сольному куску – отрывайся, ребяты! Впрочем, штучка получилась симпатичная. "Ковбойцы" предвкушали, как вкусно это кино зазвучит при написанном мною тексте, а я совершенно не представлял, как я его буду ваять. Идей не появлялось никаких, а выдавливать из себя по словечку мне не улыбалось никак. С другой стороны, не мог же я посрамить свою репутацию "поэта"!

Дома я снова уселся за стол и приготовился творить "великое".

Скажу честно – "великое" не получалось. Более того, даже не

"великое" в голову не лезло! Я пытался действовать по найденному мной рецепту – не зацикливаться и почаще переключаться на посторонние темы. Я вспоминал свадьбы, дни рождения, похороны! Я представлял себе весь знакомый женский контингент в обнажённом и полуобнажённом виде! Толпой и в одиночку! Я размышлял над всевозможными философскими вопросами – наразмышлял на два учебника по судебной психиатрии, а текст так и остался неначатым. Ни черта не помогало! Тогда я плюнул на всё и решил, что не быть мне рок-Шевченком. А раз так, то нужно ложиться спать и не засирать себе мозги. И не заниматься больше тем, к чему не приспособлен мой хрупкий организм.

Довольный, я улёгся и приготовился мгновенно уснуть. Ведь главное

– принять решение. А когда что-либо решил, то на душе становится спокойней. Облегчённо вздохнув, я закрыл глаза.

Угу! Как бы не так – вместо того, чтобы по-мужчински "втопить массу"2 на полную катушку, я увидел перед собой искомый текст во всех деталях. Оставалось только подняться, включить свет и записать его! Курва мать! Я наощупь пошлёпал к столу, щёлкнул выключателем настольной лампы и взял в руки ручку. Ну как тут быть последовательным?

С другой песенкой было ещё сложнее. Мы слепили аранжировку, определились со структурой, подобрали канто… Одно "но" – при любом варианте текста на понятном языке вещь автоматически превращалась в дерьмо. Я надеялся, что "терпение и труд всё перетрут", ан нет! Эту

"пьесу" с моим вариантом текста можно смело считать пародией на музыку – настолько похабно и пошло она звучала. К напыщенной мелодии и аранжировке я умудрился "пристегнуть" текст, настолько проникнутый пафосом, что самому хотелось стать по стойке "смирно" перед зеркалом и после каждого припева отдавать себе честь. Каюсь! Но покажите мне хотя бы одного человека, не сотворившего в своей жизни ни строчки дерьма!

ГЛАВА 3

– Утро кра-а-асит ярким светом стены древнего Кремля-а-а! Ля-ля-ля!

Я мурлыкал себе под нос чудовищную кашу-малашу из всех, или почти всех известных мне песен и одновременно "наводил красоту".

Планировалась операция под кодовым названием "Взятие Сталинграда".

Смысл оной состоял в том, чтобы обмануть бдительность таткиных предков и всевозможными хитрыми способами выманить у них руку той, что отдала мне своё сердце. Ну, сказанул!

– Се-е-ердце! – завопил я вдохновенно, – тебе не хочется поко-о-о-оя! Чёрт подери, нужно ещё штаны погладить! – и я погнал в соседнюю комнату за утюгом.

Я надеялся, что всё произойдёт успешно – поди, не в семнадцатом веке живём! Собственно, многие брачующиеся вообще не спрашивают согласия родителей, а просто ставят их перед фактом. Так, мол, и так, дорогие предки, мы женимся, и всё тут! А ваше мнение для нас – это вопрос вторичный. Не колышет нас ваше мнение!

Нам этот вариант не подходил, поскольку жить мы собирались с таткиными родителями. Посему следовало изобразить видимость почтительного отношения к родительским сединам. Для полного успеха операции следовало уверить их в том, что я трудолюбивый, симпатичный, потенциально богатый молодой человек, который в состоянии обеспечить счастье их дочери.

– Жил да был на белом свете симпатичный парень целых двадцать ле-е-ет! – я завязывал галстук и прикидывал по времени, успеваю ли я.

Мать следила за моими сборами, изредка втыкаясь с советами типа:

– Может, феньки свои поснимаешь? Они с костюмом не совсем гармонируют.

– Спокуха, маманя! Усё будет пучком! Нехай хавают меня вместе с феньками! Главное ж, что я внутрях хороший! Хороший, ведь?

– Хороший, – усмехается мать, – ты цветы не забудь купить.

– Обижаешь! Я такие рок-н-рольные цветы сейчас куплю – ого-го!

Сплошной Лед Зеппелин!

– Ладно, иди уж, Лед Зеппелин.

Я выкатился из дому и потрюхал на рынок за цветами. Покупка цветов всегда была для меня проблемой. Потолкавшись на базаре с полчаса, я умудрялся купить букет, который сдыхал ровно через полчаса. Мистика! Ладно, не будем засорять мозги. Я быстренько выбрал охапку роз побольше и попышнее, расплатился и направился к троллейбусу.

Через сорок минут я стоял перед заповедной дверью и давил в пупку звонка. Дверь открылась и явила моим глазам улыбку будущей тёщи.

Бонжур! – радостно оскалился я, – дозвольте рекомендоваться – жених!

С этими словами я шагнул через порог и всучил ей цветы.

– Это Вам, как матери, родившей и воспитавшей мою избранницу!

Да, чёрт побери, в галантности мне не откажешь! Просто куртуазный маньерист!

После долгих расшаркиваний, жонглирования комплиментами и прочих любезностей я был приглашён в гостинную. Туда же зашли Татка и будущий тесть с тёщей. Я не стал отвлекаться на разговоры о погоде, шутки-прибаутки и всякую лабуду, а сразу взял быка за рога.

– Уважаемые граждане родители невесты, я хотел сказать, уважаемые

Анфиса Тихоновна и Мыкола Степанович! Перед лицом господа нашего

Иисуса Христа прошу у вас руки вашей дочери Натальи! Обязуюсь быть ей верным супругом, обеспечить её счастье на протяжении всей долгой жизни и обещаю помереть с ней в один день.

Татка толкнула меня локтем в бок. Похоже, она заподозрила меня в скоморошестве и давала понять, что приколы в такой исторический момент явно неуместны. Я же, как существо крайне легкомысленное, считаю их уместными всегда и везде. Иногда на этой почве у меня возникают конфликты с окружающим миром. Поэтому, чтобы не вызывать нежелательных эксцессов, я постарался быть серьёзным и благообразным.

Мы всем кагалом уселись за стол, заваленный ништяками и приятно украшенный бутылками с шампанским и армянским коньяком. Выпили по первой и затеяли долгий и содержательный разговор. Будущий тесть для проформы поинтересовался источниками моих доходов. Ну, отмочил!

Какие могут быть у меня доходы, окромя жиденькой степухи и чрезвычайно редких гонораров с концертов? Надежды на лучшую жизнь, естественно, в расчёт не берутся. Но я стал вдохновенно разглагольствовать о том, как старательно я изучаю свою специальность, как я надеюсь на открытие маленького бизнеса в недалёком будущем, ну и всякое такое. Надеюсь, что мне всё равно никто не поверил – настолько пошло всё это звучало.

– Мгм! – Мыкола Степанович взъерошил волосы, – а что с твоей музыкой? Когда ты планируешь взяться за ум?

– Что вы подразумеваете под выражением "взяться за ум"?

– Я имею в виду, когда ты перестанешь тратить своё время на это абсолютно бесперспективное обезьянничанье на сцене?

Спокойно, Ипполит, спокойно! Главное не лезть в бутылку! Помягче с ними, не забывай, что они зависимы от своего образа мышления, стиля жизни… Для них идеал семьи – спокойная тихая заводь, где радостно квакают лягушки и мирно дремлют кувшинки.

– Не беспокойтесь, музыка – это у меня возрастное. Я её перерасту как подростковые прыщи и мутацию голоса. Не отрицайте, что сопливой юности свойственно заблуждаться. На то и жизнь дана, чтобы умнеть с каждым днём. Я чувствую, что мои мозги уже на грани просветления.

Ещё немножко, и я подамся в зажиточные бюргеры – то есть, ринусь накапливать частную собственность. Ну, сервизы там всякие, пупсики фарфоровые, бархатные занавески и всё такое…

Татка с изумлением следила за тем, как я мудрствовал и выпендривался перед её "родоками". Но у неё не было ни малейшего повода одёрнуть меня – с точки зрения родителей, я вещал абсолютно правильные вещи.

– А жить где собираетесь? – поинтересовалась Анфиса Тихоновна.

Я, было, замялся, но тут меня выручила Татка:

– Жить мы будем здесь, – твёрдо заявила она, – места хватит на всех! И на нас, и на старшее поколение.

Старшее поколение ничего против не имело, и мы взялись обсужать детали предстоящего торжества. Когда, где, как и так далее. Под разговор мы, не спеша, выпивали и закусывали. Я перехватил тревожный наташин взгляд, которым она сопроводила очередную выпитую мной рюмку коньяку. Ага, как же! Я ведь в данный момент старательно и целеустремлённо разрушаю образ скромного мальчика, который

"совершенно не пьёт". Я покосился на бутылку и отметил, что мы её уже прикончили на двоих с предполагаемым тестем – делать детское лицо было поздно. Хорошо, что вовремя спохватился – после второй бутылки им было впору задуматься о наиболее вероятном будущем столь резво поглощающего коньяк зятя и сделать соответствующие выводы.

Теперь мне оставалось тихонько сделать вид, что ничего не произошло (а ничего, собственно, и не произошло) и поддерживать разговор, отказываясь от дальнейших предложений со стороны Мыколы

Степановича "продолжить".

В конце концов, мы все дружно встали из-за стола по команде

Анфисы Тихоновны. Она пошепталась с мужем, и мне было торжественно объявлено, что мы, божией милостию Николай Второй с супружницей, даём согласие на твой брак с дочерью нашей и будьте благословенны ныне и присно и вовеки веков аминь! Мне оставалось только благодарно раскланиваться и смахивать слёзы умиления.

Впрочем, резонов для особой радости было мало. Я видел, что моя особа внушает таткиным родителям сильнейшие подозрения – уж больно смахивал я на шалопая. Не о таком зяте мечтали они долгими зимними вечерами. Они предпочли бы солидного человечка лет тридцати, с небольшим брюшком (символ благополучия), солидным кошельком и обеспеченной карьерой. А вид моей рок-н-рольной фигуры, пусть и закамуфлированной костюмом, не позволял надеяться на тихое уютное семейное счастье для своей дочери. От меня веяло беспокойством, тощим кошельком и неприятностями.

Но ничего изменить они не могли. С Наташей проводились профилактические беседы на тему: "Преимущества браков по расчёту и недостатки браков по любви", но она игнорировала все аргументы. Её сестра Таня предложила нам не расписываться, а пожить для начала в гражданском браке, но тут встали на дыбы "предки". Отношения, не освящённые штампом в паспорте, в их глазах именовались тривиальным развратом. Получилась вилка, из которой имелся только один выход.

И всё покатилось само собой. Через недельку мы с Таткой свели наши "старшие поколения", на этот раз на моей территории. Были обсуждены все нюансы свадебного торжества и расставлены все точки над Ё. Отцы наши напились взюзю, скрепив тем самым предстоящий союз семейств. Оставалось только занести заявление в ЗАГС, явиться туда в назначенный день и дать заковать себя в "цепи Гименея". Я превратился в жениха, а Татка – в невесту. В оном состоянии мы и дохаживали свои последние "вольные" деньки.

Мои родители ничего против моей женитьбы не имели. Батя, конечно, был недоволен, что я "сдался" так быстро, но отговаривать меня не стал. Он только спросил меня:

– Ты себе представляешь, каково забираться в холодильник в чужом доме?

Я ответил в том смысле, что никогда, мол, не задумывался над столь тонкими материями.

– А ты задумайся, – хмуро посоветовал родитель, – потом поздно будет.

Папашин совет я полностью проигнорировал, решив не отвлекаться на чепуху. В мире есть вещи поважнее чужих холодильников, и я предпочитал думать о них. Всему, как говорится, своё время.

ГЛАВА 4

Ы-ы-ых! Настроение – боевитое! Где-то я слышал такой эпитет

"боевитое"! Не "боевое", а именно "боевитое"! В этом слове мне слышались намёки на готовность к битве!

Тэ-э-кс! Лёгкий мандражец? Ничего, фигня, освежает! Тоже мне, словечко – "мандр-р-р-р-раж"! От зубов отскакивает, пёс его забери!

Нер-р-р-рвишки! Что у нас с нер-р-р-рвишками? Звенят, милостивый государь! Звенят, издавая ноту "ля" первой октавы!

Настроевич – на "ять"! Я на боевом взводе как пистолет системы

"маузер" в руках грозного комиссара! И-и-и-их-ха! Оттянемся сегодня в полный рост! Черти бы его миловали, этот фестиваль! Ни перед одним концертом у меня так организьмы не потрухивало, как перед этой самой

"Рутой".

– Че-е-ервону руту не шука-а-ай вечорами! – напевал я, постукивая зубами и натягивая джинсы. Та-а-ак, рубашечку… Хаерочек расчесать!

Всё, торпедные аппараты "товьсь"! Пошёл, родимый!

Подгоняемый мандражными пузырьками, сотрясавшими мой организм, я вылетел из дому, как пробка из бутылки, и моментально наткнулся на

Пашу, выходившего из своего подъезда. Он, как обычно, своего волнения не показывал. Крепился.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно произнесли только одно слово. Что вы подумали? Вы подумали, что мы сказали друг другу:

"Привет"? Я бы тоже так подумал, если бы речь шла о ком-нибудь другом. Но, нет! Не тот фасон! Смерив друг друга долгим взглядом, мы хором сказали: "Пиздец"!

Это одно-единственное словечко должно было означать всю гамму чувств, взбалтывавших наши молодые внутренности. Оно должно было означать примерно следующее:

– Здорово приятель круто выглядишь я совсем извёлся из-за этого фестиваля но мы так взлабнём что публика в зале усохнет от восторга!

Бля буду!

Всё это казалось настолько очевидным, что не требовало отдельных пояснений и поместилось в коротеньком словечке. Не произнося больше ничего, мы направились туда, где должно было иметь место мероприятие.

Возле входа уже нетерпеливо переминалась с ноги на ногу наша ритм-секция. А рядом гордо стоял гитарный комбик3. Палыч поймал мой вопросительный взгляд и пояснил:

– Хрен его знает, будет ли возможность по-человечески настроиться на сцене. Народу – море! Давка, стоны, трагедия на Марсовом поле. А мы ни от кого не зависим. В любой момент за сценой можно включиться и настроиться.

– Стратег! – восторгнулся я. – Генералиссимус ты наш, Сталин с хаером, Жанна д'Арк мущинского роду!

– Ладно, ладно, идём вовнутрь, – поторопил нас Паша, – мы третьи по списку.

Проникнув в помещение, мы обнаружили, что народу действительно море. Холл кишел живописными волосатыми личностями самого разнообразного пошиба. Мой взгляд потерялся в косухах, банданах, хаерах, кофрах, феньках и прочих рок-атрибутах. С маек на меня злобно скалились всевозможные чудища, Кинги Даймонды, Горбачёвы и прочая хренотень. Барабанщики, словно мамаши младенцев, гордо несли педали, железо и дробники. Гитаристы свысока высматривали в толпе конкурентов. Тусовка была представлена целым водоворотом музыкальных течений: от злобных хмурых металлюг до хипповатых арт-рокеров и испитых блюзменов. Было на что посмотреть.

Мы, по сравнению с основной массой, выглядели изысканно. Я щеголял в вытертых до белизны джинсах и белоснежной балахонистой рубахе навыпуск. На колене у меня красовалась роскошная дыра с торчащими клочьями ниток в виде живописной бахромы. Маленький стильный изыск – дыру при желании можно было застегнуть на молнию.

Прибавьте ко всему этому густую гриву, спадающую на плечи и бородку а-ля Джизас Крайст.

Паша был одет как студент-отличник – мягкие белые джинсы и рубаха с хитрым узором. Поверх рубахи Паша облачился в пёструю жилетку невообразимых тонов. Стиляга! Картинку усугублял боевой блеск очков

– миленькие молнии в стиле "як-истребитель".

Палыч и Батькович были одеты в однотипные прикиды – джинсы и майки. Плюс пара фенек на каждом. И всё! Никаких сложных рок-атрибутов, никаких сценических гримов (это в будущем) и навороченных аксессуаров. Всё просто и незатейливо.

Несмотря на раннее утро, в зале было полно народу. Слышались первые свистки, редкие аплодисменты, топот ног. И вот на сцену вышла первая команда, и концерт начался. Я ревниво слушал "конкурентов", отслеживал их сильные и слабые стороны, сравнивал с тем, что принесли сюда мы. Жюри сидело в первом ряду и радовало глаз стандартным "умным" выражением лиц.

Мы шли третьими по списку. Очень выгодно, скажу я вам. Не нужно долгих томлений, переживаний, шатаний за кулисами. На таких фестивалях лучше сразу выйти и грохнуть, как следует, пока не спёкся в ожидании.

Наконец нас объявили, и мы выползли на сцену. Послышались аплодисменты – нас узнают! Я поздоровался с залом: здравствуйте, дескать, очень приятно, мол… Всё в очень спокойной манере, без излишней экспрессии. Материал мы подготовили спокойный – зачем же стулья ломать? Мы старательно лепили имидж людей, "отвисающих на умняке". Где ты, образ растрёпанного оболтуса времён "Опущенных ушей"? Но главное – не переигрывать. Всё просто, спокойно и непринуждённо. Паша взял первый аккорд:

Скляні вірші сплітаються в дощ,

Що розтинає тіло тиші…

Первой вещью нам удалось "купить" зал со старта. Я заметил, что всех их, слышащих нас, потащило за нами. Они слушали и "въезжали" в то, что мы им предлагали. Я всегда любил эти танцы наугад, когда играешь с каждым из сидящих в зале в "жмурки". Я бесплотной тенью двигался в их подсознании, а они с завязанными глазами старались расшифровать меня, попасть в мой след. Эта погоня наполняла кровь адреналином, будоражила мозг, будила инстинкты. Посекундная смена настроений, когда охотник и добыча мгновенно меняются местами, не успевая это осознать, как следует.

Кода. Тишина. Аплодисменты. Зал наш. Теперь опасное место – откровенно слабая вещь, и мы осознаём это в полной мере. Подготовить что-либо другое не оставалось времени. Сейчас нужно осторожненько сдать её по нотке залу, который в настоящий момент на нашей стороне.

Сдать – и всё. Проехали – и забыли. В худшем случае они будут просто озадачены. А потом закрепить хорошее впечатление от первой композиции "Джазом". Если "Джаз" проканает – удовольствие останется в сознании публики и смоет накипь от слабой вещи. Тактика, блин!

Так и случилось. Исполняя вторую пьесу, я ощущал волну разочарования, исходящую из зала. Это неприятно. Это отвратительно, когда чувствуешь, как они теряют интерес по зёрнышку, и, что хуже всего, признаёшь их правоту.

На этот раз аплодисментов почти не было. Я заставил себя весело улыбнуться и просто сказал им:

– А сейчас немножко джаза!

Первые пашины аккорды, Батькович врезается тугим глиссом, Палыч – щётками по железу, и пошло! Попёрло! В зал потекли волны свинговой расслабухи, зазвенели капельки септов, захромали форшлаги и синкопы!

Контакт! Есть контакт!

Я вклеїв тінь в повітря і огорнув дощем

Розмалював проміння, що стало за плечем.

Куйовдячи волосся, я в мареннях пливу,

І виливаю простір в долоню снігову.4

Давай, чувачки! Не отпускай никого! Батькович, цветочек наш длинный, покажи им всем, протяни им свой ритмический рисуночек на ладошках – пусть оценят! Палыч, вари кашу5, братишка, вари вкусную кашу, вари очень вкусную кашу!

Я хворий

Голосом хвиль,

Я хворий

Обіймами вітру,

Я хворий

Барвами цього дня.

Паша, давай соляру! Не подкачай, я знаю ты всё сделаешь как надо!

Вылабывай свои нотки с подтяжечками, глиссиками, всякими хитренькими вкусненькими заточечками!

Батькович, не спать! Твой кусок! Молодца! Так держать!

Мя-я-я-ягонько!

Я почувствовал, что нужно пошутить. Разрядить атмосферу.

Показать, что нам весело и легко на этой сцене. А как? Батькович лабает соляру, не рассказывать же мне анекдоты! И вдруг в голову мне пришла хорошая мысля. Я стал у Юры за спиной и изобразил ему крылышки. Зал засмеялся – уж больно потешно выглядел Батькович, подпрыгивающий на каждую сильную долю, с крылышками за спиной.

Учтите ещё его невинное личико – ангел! Херувим! Высокий и худой как щепка херувим!

Палыч! Тра-та-та-та! Ух, хор-р-р-рошо! Приготовься, Батькович дольки подчеркнёт штришочками!

И-и-и-и-и-их! Моя пошёл! Фальцетиком все крючочки обозначить, подёргать за ниточки! Выпендривайся, вокалюга, выпендривайся! Всё, куплет:

Щовечора блукаю по коридорах мрій,

І як листки гортаю миттєвості подій.

Припев, ещё припев, выход на коду, кода!

Что зал?

Аплодируют!

Как аплодируют?

Хорошо аплодируют! Громко! Долго!

Поклон, ещё поклон!

А теперь кыш со сцены! Неча долго людям глаза мозолить.

Я был мокр и радостен. То же можно сказать и об остальных членах коллектива. Выступление удалось, а дальше всё зависит от жюри.

Подбежала Татка, затеребила, запоздравляла меня, защебетала, как было здорово. Паша отбивался от двух любительниц автографов,

Батькович собирал сливки с нашей группы поддержки, а Палыч млел в объятиях своей очередной пассии.

– Чуваки, где здесь "Клан Тишины"? – к нам пробирались две знакомые на вид личности.

Сразу повеяло кондовым андерграундом. Люди, подошедшие к нам, ни с чем другим не ассоциировались.

"Пятихатки". Группа, наиболее интересная из всех местных, известных мне на тот период. Они соединяли в себе акустику и электрику, рок и классику, традишн и авангард. Они умудрялись быть

"вещью в себе". Они были загадочны и неподражаемы. Временами их музыка напоминала Хендрикса, временами "Лед Зеппелин", временами

"Кинг Кримсон". Но по большому счёту, "Пятихатки" существовали на своей волне. В отличие от нас, они были детьми андерграунда, порождением тусовки. Они выросли в этой струе, с детства впитывая в себя дух "правильной" музыки. Их знали, в основном, знатоки, любители, меломаны. Но репутация их в этом кругу была на редкость весомой.

– Ну, чуваки, спасибо! Офигенный музон! Мы прикололись на полную катушку! – нам жали руки вокалист "Пятихаток" и звукорежиссёр.

– Да ладно, чего там? – нам было приятно. Признание профессионалов всегда более лестно, чем изъявления восторга тех, кто

"не в курсах".

Подошли остальные "пятихатки" и мы стали знакомиться. Вот он, долгожданный миг! Мы становимся своими для тех, кто так долго нас не признавал.

– Сижу я в зале, слушаю всё это кино, и мне в кайф! На "Дорз" смахивает немного, по музону и по подаче, – делился впечатлениями

Валёк, звукорежиссёр группы.

– Клёво, клёво, всё в кассу, ничего лишнего, – поддерживал его

Старый, вокалист "Пятихаток".

Они "варили нам шоколад", а мы млели от восторга. Что нам жюри, что нам рейтинг, когда такие люди подходят и хвалят нашу музыку!

Из состояния эйфории меня выдернула Татка:

– Андрей, нам пора идти!

– Куда? – я всё никак не мог придти в себя от сладких клубов фимиама.

– Как куда? Мы же должны занести заявление в ЗАГС! Ты что, забыл?

– Нет, я всё помню! Идём, конечно.

Я объявил, что мы отлучимся на часок, а потом подойдём снова.

Во-первых, интересно было послушать остальных участников фестиваля, а во-вторых, в конце должны были объявить результаты голосования жюри.

Ну что можно сказать? Мы явились в ЗАГС, где я произвёл фурор своим внешним видом. Наташа ещё долго вспоминала, что в такой торжественный момент я красовался с дыркой на колене и в рубахе навыпуск. Я же только разводил руками – ну не было времени переодеться! С корабля-то на бал!

Подали мы заявление, сообщили нам дату и время суток, когда мы сольёмся в одно целое, в ячейку общества, в крепкую счастливую семью и предложили до этого момента проверить свои чувства. Я заверил, что с чувствами всё в порядке – проверено электроникой, после чего, попрощавшись с обалдевшей от моих слов работницей заведения, мы вынырнули на улицу.

– И тут ты не мог без клоунады, – упрекнула меня Татка.

– Спокойно, любимая! – я поцеловал её. – Вот женюсь, возьмусь за ум и стану таким серьёзным, что буду годиться только для того, чтобы сигареты об меня тушить.

– Почему сигареты тушить? – засмеялась Татка.

– А на что ещё пригодны стопроцентно серьёзные личности? – картинно удивился я.

– Балда, – Наташа щёлкнула меня по носу.

– Согласен. Поскакали, "Руту" досмотрим!

Мы пошли досматривать фестиваль. Оказалось, что мы поспели только на последнюю команду под названием "Лос Кастанедос". Отвал башки!

Меня это впечатлило! "Лос Кастанедос" оказались совместным проектом

"Пятихаток" и музыкантов из других групп.

На барабанах играл Полтинник – барабанщик "Липтон Клуба". Убойный музыкантище с ураганной манерой игры, отчаянный драммер! Я слышал его неоднократно в "Липтон Клубе" и был покорён его мощным звукоизвлечением и буйной фантазией, позволяющей ему плести совершенно немыслимые ритмические рисунки.

На басу играл Овод – басист и скрипач "Пятихаток". На кларнете -

Юла из тех же "Пятихаток". Старый играл на гитаре и пел. А вместе с ним пела незнакомая мне девушка.

Полтинник играл ладонями, Юла выбрасывал в зал ленты четвертьтонов, девушка и Старый тянули нить медленной экзотической мелодии. Действо завораживало. Шаманы, ёлки-палки! Я понял, что мы, всё-таки, школяры по сравнению с ними. Нам ещё нужно пахать и пахать, чтобы стать с ними на одну ступеньку. Но ничего, мы ещё покувыркаемся, как говаривал бессмертный Жеглов.

А потом объявляли результаты голосования жюри. Оказалось, что мы заняли третье место. Восторг. Поздравления. Предстоящее участие в гала-концерте. Сладкие надежды. Всё смешалось в доме Облонских.

Занавес.

ГЛАВА 5

– Андрюшка, а что с моим днём рождения? – Татка умоляюще посмотрела на меня.

– Спокуха, журавлик, ты только не переживай, – я улыбнулся и притянул её к себе, – ты празднуй с гостями, а мы с Палычем приедем сразу же после того, как отлабаем.

– Вы постарайтесь побыстрее, ладно?

– Ну, не знаю. Это же не от нас зависит. Но надеюсь, что часам к восьми мы будем у тебя.

– Хорошо, я буду ждать. А сейчас иди – тебе уже пора.

Я чмокнул Татку в щёчку и выскочил из квартиры. Нехорошо, всё-таки, получается – наше выступление на гала-концерте пришлось аккурат на Наташин день рождения. А с другой стороны, что я могу поделать? Не отказываться же мне от такой важной лабы. Ничего, постараюсь всё провернуть по быстрячку.

Площадь перед Дворцом культуры кишела народом. Интересно наблюдать такой винегрет из человеческих особей – патлатые неформалы, солидные бизнесмены в дорогих пиджаках, бюстоносные матери семейств с выводками разряженного потомства, тоненькие девушки в летних платьицах. Такой же коктейль обещался сегодня и на сцене – кондовая украинская эстрада, моднячая попса, слезливые барды и рокеры всевозможных раскрасок.

Я подошёл к служебному входу и наткнулся на преграду в виде слоноподобной тётки-вахтёрши, в функции которой входило тривиальное

"не пущать".

– Кто таков? – подозрительно осведомилась у меня церберша.

– Группа "Клан Тишины" – гордо представился я.

Тётка приглашающе распахнула передо мной дверь. Туда же по моим стопам ринулась толпа увешанных странными предметами металлюг.

– Стоять! – рявкнула вахтёрша, – кто такие?

– Группа "Джудас Прист" – послышалось у меня за спиной.

– Проходи!

Давясь хохотом, обманщик скользнул мимо меня вверх по ступенькам.

– Группа "Айрон Мэйдэн" – представился его товарищ.

– Проходи!

И пошло-поехало:

– Группа "Металлика"

– Группа "Блэк Саббат"

– Группа "Айрон Мэйдэн"

– Стоять! Из этих уже проходили! Назад!

– Я тоже там играю, – выворачивался неудачливый "заяц".

– Ничего не знаю! – слониха была непреклонна. – Эй, там кто-нибудь! Позовите музыкантов из группы… Как её там?

– "Айрон Мэйдэн" – услужливо подсказал ей любитель бесплатных развлечений.

– Да, "Айрон Майрон"! Пусть выйдут и посмотрят – паренёк тут пришёл. Говорит, что с ними играет.

Я не стал слушать дальше и затопал вверх по ступенькам. За кулисами меня уже ждали мои архаровцы.

– Андрюха, мы тут такую гримёрку клёвую присмотрели на верхотуре

– закачаешься. Идём, мы тебе покажем. – Паша бодро полез вверх по какой-то подозрительной винтовой лестнице.

– Близко от кулис, и в то же время в сторонке. Никакая падла не будет на нервы действовать, – Палыч, идя за мной следом, расписывал преимущества такой странной диспозиции.

– У-п-п-пс! – Паша, открыв дверь, остановился, как вкопанный.

– Ну, какого хуя! – я с разгону ткнулся носом ему в затылок и тоже смешался. – Здравствуйте! – это уже относилось к нашей находке.

Находкой оказалась миниатюрная смуглая девушка с миловидным личиком и точёной фигуркой. Тёмные волосы, тёмные глаза – мадемуазель из Маракайбо! В мозгу затанцевали ассоциации с обнажёнными мулатками с Берега Слоновой Кости. Незнакомка, правда, была одета. К сожалению.

– Привет! – улыбнулась она. – Чего остановились? Проходите. Как я понимаю, я вторглась в ваши владения? – она махнула рукой на наши манатки, сваленные в углу.

– В принципе да, – Паше были чужды порывы бессмысленного джентльменства, и он бестактно намекал, что не худо бы девице убраться прочь.

– Вы не будете возражать против непрошенной гостьи? Я припозднилась, и все гримёрки уже заняты. А мне нужно переодеться.

– Что вы? – возмутился подоспевший Палыч, – можем ли мы возражать против присутствия такой прелестной девушки.

При этом его резиновый рот сам собой разъехался в дежурной

"улыбке Казановы N5", уши стали торчком, и голос приобрёл до боли знакомую всем нам бархатистость. Так с братом случалось всегда, когда ему приходилось токовать возле очередной жертвы. То есть, очень часто. Нет, не так: очень, очень, очень, очень часто.

– Я – Роксолана, – представилась гостья, – вы – "Клан Тишины", я знаю. А поимённо?

Мы представились поимённо.

– Чудесно! Очень приятно! Не могли бы вы постеречь за дверью, чтоб сюда никто не вошёл – мне нужно переодеться.

– С удовольствием.

Мы покинули помещение и заняли пост снаружи. Паша стал мне рассказывать, что Роксолана наделала много шороху в попсовый день.

Она офигенно спела приджазованную американизированную попсу, и своим исполнением выставила на уши всех присутствующих. Она вместе с группой "Субдоминанта" стала сенсацией фестиваля в жанре поп-музыки.

– А что такое "Субдоминанта"? – поинтересовался я.

Паша с его привычкой всем интересоваться был неоценимым источником информации. Он старательно отсидел все дни фестиваля, и ориентировался в более-менее заметных фигурах во всех жанрах.

– "Субдоминанта", старичок, очень интересная группка. Шесть чувачков аккапельно поют забойные такие песняки с "фирмовыми" вставками. Выходит очень прикольно.

– Послушаю, если удастся. А из гостей кто сегодня?

– Всё знакомые лица: "Живая вода", "Индюки", "Липтон Клуб",

"Гады", "Лос Кастанедос".

– Погоди, ведь "Лос Кастанедос" – участники.

– Они ничего не заняли – не хватило репертуара. Но жюри они понравились, и их пригласили в качестве гостей. Кстати, этот проект замутила мамзель, которая пела вместе со Старым. Если не ошибаюсь, её зовут Олеся Остапчук. Интересная девица, я с ней вчера общался.

Я мысленно представил, ка выглядело это общение, прикинул количество "вопросцев", которыми Паша, скорее всего, бомбанул эту

Олесю, и содрогнулся. Бедная!

А Палыч всё это время обсуждал с Батьковичем внешние достоинства

Роксоланы. До меня доносились всякие "ножки", "глазки", "нимфы" и тому подобное. Батькович согласно поддакивал ему, успевая в то же время думать о чём-то своём.

– Эх, одним бы глазком на неё взглянуть! Без неглижа-то! – сокрушался брат.

Возможности осуществить эту важную операцию не представилось – в двери отсутствовала элементарная замочная скважина. Это маленькое архитектурное упущение очень расстраивало Палыча, доводило его до белого каления. Судя по всему, он "запал" на Роксолану всерьёз.

Захрипел подвешенный неподалёку "матюкальник". Всех участников гала-концерта просили собраться возле выхода на сцену. Сейчас начнётся награждение победителей. Раздача слонов. Мы подошли к назначенному месту, и стали наблюдать за происходящим на сцене. Зал был до отказа набит народом. В проходах на монументальных штативах стояли телекамеры. Это был наш первый выход "пред очи" телевидения.

Эх, не облажаться бы!

На сцену вышел Роман Плуженко, ведущий телепрограмм, пользующийся бешеной популярностью у дамочек "за сорок". От своей "звёздности" у чувака совершенно поехал чердак, и выносить его присутствие в обыденной обстановке, по словам коллег, было весьма затруднительно.

Вот и сейчас он подошёл к микрофону, истекая от сладострастной истомы по себе, любимому. Улыбнулся залу и произнёс: "Добрый вечер".

Очаровашка! Зал в ответ зааплодировал, и концерт можно было считать начавшимся.

Сначала толстые дядьки и увешанные драгоценностями тётки нудно трепались о возрождении украинской культуры, о молодых талантах, о творческом наследии и всяком таком. Слушать это было невозможно. Я ничего не имею против культурного возрождения, но к чему этот официоз? Собрался народ послушать музыку – так давайте музыку! А этот пафос выросших при социализме номенклатурщиков, старательно прикидывающихся "отцами украинской культуры", уже все печёнки проел.

Пипл в зале спал, музыканты потихоньку матерились.

После вступительного трёпа стали награждать достойных. В числе оных ваш покорный слуга вышел на сцену и получил из рук грудастой девки в вышитой сорочке букет цветов, коробку конфет и безвкусный горшок неизвестного назначения. После чего ему был вручён диплом и было доверено пожать пухлую ладошку незнакомого деятеля из городской администации. Наконец со всей этой бодягой было покончено и

"запустили музыкантов".

Для затравки объявили "Живую воду". Приятный групешник, с которого началось моё "украинское созревание". Услышав в своё время их тексты, я понял, что украинская рок-поэзия – не пустой звук.

Правда, их тексты нельзя было назвать рок-поэзией в прямом смысле этого слова. Лидер "Живой воды" Тарас Чупринка очень удачно положил на музыку стихи своего покойного отца, известного поэта-дессидента.

А тот в своё время, наверное, и не догадывался, что его изысканные вирши будут скандировать толпы неухоженных фанов "Живой воды". Как бы там ни было, я любил их музыку, даже несмотря на то, что на дух не переносил Чупринку, крыша которого здорово текла от прогрессирующей звёздной болезни.

Я устроился поудобнее в кресле и стал наслаждаться. Я – благодарный потребитель хорошего музона. Следя за фронтменом, вдохновенно атакующим публику образами из отцовских поэм, я невольно останавливался взглядом на размытой фигуре, раскачивающейся на заднем плане. Апрель… Трагический росчерк местного андерграунда.

Талантливый гитарист, имеющий стопроцентную чуйку, маг гитарных звуков, блюзовый волшебник. Торчок, сжигающий себя на медленном огне

"системы". Тонкий силуэт, колеблющийся в мареве переплетающихся звуков, остранённо живущий в этом пространстве. Я наблюдал его расслабленные движения – его руки живут отдельно. Пальцы бродят по грифу, скользит по своей бесконечной дороге слайд6, вынимая из меня душу своими протяжными нотами. Апрель… Мы все знали, чем закончится твой блюз.

Дальше пели какие-то бесцветные эстрадники. Стандартный джентльменский набор – мамина избушка, журавли, отчий дом, Украина.

Меня передёрнуло. Собрался, было, уйти, но объявили Роксолану, и я остался послушать сенсацию.

Что вам сказать? Выглядело это, действительно, знатно. Эдакая миниатюрная леди, макияж а-ля "девушки Гарлема", стройная фигурка, вокальчик на пять баллов. И обаяние, затягивающее обаяние, обволакивающая аура! Я был покорён.

После объявили "Индюков". Я остался слушать. Команда, вылупившаяся из одного яйца с "Живой водой", и идущая с ними в одной упряжке. Совместные проекты, общая тусня, песни на стихи одних и тех же поэтов. И всё это весьма приятно выглядит. "Индюки" появились в своё время, как "акустическая формация". Полубардовский проект, усиленный скрипкой и флейтой. Симпатичная студенческая "контора".

Позже "Индюки" поняли, что не акустикой единой жив человек, пригласили ритм-секцию и утяжелились в гитарном плане. Непоющий, зато шибко пьющий и артистичный фронтмен богемного пошиба, полуиграющий лидер-гитарист и едва различаемый на общем плане второй гитарист с акустикой. Ритм-секция держалась особняком и смотрелась более профессионально, чем основной состав. Добавьте к этому вечно импровизирующего скрипача и девушку с неясной функцией в группе – тамбурин, вокалы, подтанцовки. В этом плане они напоминали скорее молодую бесшабашную компанию, чем рок-группу со своими дрязгами, амбициями, проблемами. "Индюки" мне импонировали своей любовью к музыкальным экспериментам и склонностью постоянно "шляться" из стиля в стиль. Люблю музыкантов, не зажатых рамками стилевых направлений и шорами имиджа.

Ребятишки отскакали весьма резво. Я про себя сострил: не зря, мол, лидер-гитарист "Индюков" Ромка Горобец, работая на радио, взял себе nomme de guerre7 Ди Джей Скачок. По-моему, в кассу. Зал в полный рост оттягивался под весёлые искромётные вещички "Индюков".

Это их позже накроет музой декадентского смура. А сейчас они вовсю отрывались на рутовской сцене. Я поднялся с кресла и побрёл в гримёрку – скоро наш выход.

Там я наткнулся на сцену "Палыч на охоте". Маленький Казанова старательно приручал нашу незваную гостью. Рассказывая ей какие-то байки, он без зазрения совести скармливал ей наши конфеты!

Представляете, каков подлец? Я заглянул в коробку, и от возмущения лишился дара речи – там оставалось не больше трети того, что было сначала! Это при том, что кроме брата и его "шоколадной" феи никто и не притронулся к коробке! Нет, не подумайте, я человек не жадный, но разве ж можно в такую маленькую мамзель паковать столько сладкого? У неё же зубы выпадут или аллергия случится! Женщина – существо нежное! А коллеги по группе останутся без конфет.

– Собирайся, терминатор, наш выход, – я решил не устраивать сцен.

– Уже иду! Солнце, посмотри на нас из зала, – Палыч послал ей нежнейшую улыбку.

– Обязательно! – она улыбнулась в ответ и зацокала каблучками по ступенькам.

– Чуваки, нас объявили, – в гримёрку заглянул Паша.

– Мы уже в пути.

Как передать моё состояние, когда я в первый раз в жизни вышел на

"большую" сцену и подошёл к микрофону, фиксируемый фотовспышками, выхватывавшими мои движения из сценической коловерти. Я чувствовал волну нетерпения исходящую от зала, некую сладкую угрозу, заставлявшую моё тело дрожать струной. Я прикрыл глаза и шепнул в микрофон:

Скляні вірші сплітаються в дощ,

Що розтинає тіло тиші…

Я звал их за собой и они отзывались на мой призыв. Что-то подсказало мне, что не следует давать из себя мэтра. Пусть всё будет так, как оно есть. Я постарался забыть о том, что меня "пасут" телекамеры, я постарался забыть о том, что в нескольких шагах от меня зоной отчуждения дышит зал, жадное до зрелищ враждебное мохнатое существо. Я постарался забыть о том, что нужно "играть" под них. Пусть всё идёт по-настоящему. Я стоял, закрыв глаза, обхватив до боли в пальцах металлическое горло микрофона и тихонько рассказывал им обо всём, что им хотелось узнать:

Люблю дивитись, як дзеркало п'є вогонь,

І божевілля тихесенько ллє в сон.

Соло захлёстывает их внимание тугой петлёй, сжимающейся всё туже и туже. Им некуда деваться от давящего напряжения. Я постепенно отклоняюсь назад всё ниже и ниже. Согнутое дугой тело звенит от напряжения. Виток, ещё виток, ещё и ещё виток. Паша ведёт их по бесконечной спирали, пронзающей сознание, подсознание и все

"заточки" из этой оперы. Он нанизывает их на эту спираль и отпускает серпантином. Я касаюсь волосами сцены, Паша взбирается на немыслимую высоту звука.

Дальше идти некуда.

Отпускай.

Отпустил…

Выдох облегчения.

Куплет.

Кода.

Зал взрывается. Я открываю глаза и привыкаю к обстановке.

Незнакомая девушка легко вспрыгивает на сцену и дарит мне цветы.

Щурясь от яркого света софитов, я кланяюсь "почтеннейшей публике" и ухожу за кулисы. Несколько минут музыки, а я выжат, как лимон.

Улыбаясь подбегает Роксолана:

– А ты классно смотришься на сцене, – она лукаво улыбается.

– Мерси, – я возвращаю комплимент, – а ты – вообще потрясно!

К нам подходят ребята из "Долины снов", команды, взявшей второе место.

– Саша, – представляется их лидер, чернявый парень с жёстким татарским прищуром глаз.

– Тарас, Вадим, Андрей, Серёга, Малютка, – подтягиваются остальные музыканты.

Мы в ответ называем себя.

– Чуваки, оставьте нам свои координаты, пожалуйста. Мы хотели бы встретиться и обсудить идею совместного концерта.

– Ради Бога, – мы пишем на клочках бумаги свои телефоны, отдаём им, получая взамен такие же обрывочки с их координатами.

Разговаривать нет времени. "Долине" пора на сцену, а мы с Палычем спешим к Татке.

– Ни пуха, чуваки, – я хлопаю Сашу по спине и бегу в гримёрку.

– Палыч, алярм! Вытри фейс, забираем цветы и линяем по быстрячку!

– Шесть секунд! – Палыч готов и мы мчимся изо всех сил.

Уже довольно поздно. Мы бежим по дождливым улицам, перепрыгивая через лужи, заскакиваем в вовремя подкативший троллейбус и через некоторое время мы уже на месте.

Нас встречают с помпой. Мы вручаем Татке громадный букет цветов, подаренный нам на сцене несколько часов назад. От нас требуют подробностей, и мы целый вечер гордо повествуем о наших подвигах.

Безбожно привирая и приукрашивая действительность. Но кто осмелится осудить за это нас, двух юнцов, впервые попробовавших приторных ягодок "официального" успеха и документально подтверждённого признания? А телевидение? Это вам не шуточки! Нет, не смейте нас винить!

ГЛАВА 6

Следующая неделя началась с сюрпризов. Батькович привёл на репетицию незнакомого молодого человека и возвестил:

– Чуваки-музыканты! Этот товарищ – Валентин. Он имеет к нам важный разговор, – после чего представил гостю нас всех поимённо и скромно уселся в уголке.

– Ребята, я хотел бы послушать ваш музыкальный материал, если вы ничего не имеете против. После этого мы с вами поговорим, – гость, видимо, стеснялся и, обращаясь к нам, слегка заикался.

– А какого рода разговор, разрешите полюбопытствовать? – Паша в первых рядах интересующихся.

– Сначала я всё-таки хотел бы услышать вашу музыку, – посетитель проявил настойчивость.

– Ну что ж, тогда давайте лабать,- я поднялся с табурета и перекинул через плечо ремень гитары.

Валентин расположился в "красном углу" и приготовился "постигать великое". Палыч дал счёт, и пошла жара. Мы катали всю программу, без исключения. Русское, украинское, блюзы, арт-рок, и даже панкуху. Мы не прерывались на пояснения, не отвлекались на датировку каждой вещи отдельно. Гость внимательно слушал.

Доиграв коду последней вещи, я повесил гитару в шкаф и вытер лоб полотенцем. "Ковбойцы" вновь расселись по своим закуткам, надев на фейсы "усиленное внимание".

– Ну, ребята, вы меня удивили, – Валентин повертел головой, – я не ожидал, что в нашем городе существуют такие группы.

– В нашем городе существует одна такая группа – наша, – уточнил я.

– Да, я это и имел в виду. В общем, я предлагаю, чтобы фирма

"Минотавр", директором которой я являюсь, стала вашим спонсором. Я не обещаю вам колоссальных денег, но посильную финансовую поддержку мы вам обеспечим. Если, конечно, вы согласитесь на моё предложение,

– добавил он.

– А каким образом вы вышли на нашу команду? – поинтересовался Палыч.

– Дело в том, что я веду с Юриным отцом кое-какие дела. В приватной беседе он обмолвился, что Юра занимается музыкой. Ну а я, как завзятый меломан, заинтересовался этим и решил, если ваша музыка стоит того, поучаствовать в становлении коллектива.

Валентин говорил складно, но все его байки были шиты белыми нитками. Ясно, как компот, что ему для каких-то своих целей необходимо завязать более близкие отношения с Косточкой-старшим, занимающим видное положение в Торгово-промышленной палате. Изучив все подходы, Валентин сделал вывод, что проще всего это можно осуществить, проспонсировав музыкальный проект, в котором занят

Косточка-сын. А все сказки о добром меценате – это лапша на наши неокрепшие юношеские уши. Впрочем, для меня неважны мотивы. Неплохо поиметь денег с этого папика, не вдаваясь в подробности. А уши выдержат и эту порцию лапши.

"Ковбойцы", судя по всему, считали так же. Посему, не долго думая, мы благословили новоявленного благодетеля на "подогрев" нас, несчастных, и принялись за обсуждение конкретных точек, требующих срочного финансового вливания.

Для начала было решено записаться. Оч-ч-чень правильное решение!

Валентин башляет, а мы увековечиваем свои шедевры!

– Запишемся у Серого, – предложил Батькович.

– Почему же именно у Серого? – полюбопытствовал Паша.

– Соотношение цены и качества, – Батькович посмотрел на него, как на младенца. – Мы с Палычем заходили к нему недельку назад. Он показывал свои работы – очень мило.

– Сколько он берёт за запись? – спросил Валентин.

– Нужно будет зайти к нему и выяснить точно. Но я точно знаю, что из подходящих по качеству – это самый дешёвый вариант.

– А может записаться на студии Лэва? – задумчиво протянул Паша.

– Эй, чувак, очнись! – я толкнул его в плечо. – Фирма "Минотавр" тогда вылетит в трубу сразу же после того, как пробашляет нам запись одной песни! С их ценами-то!

– Да, – вмешался Валентин, – я интересовался ценами на студии

Лэва. Пока что мы попробуем вариант подешевле.

– Во, видишь! – вмешался Палыч, – Я всегда говорил, что за неимением горничной ебут уборщицу!

Столь выпуклый образ, как я заметил, малость смутил нашего нового папика. Он покраснел как рак и опустил глаза. Я сердито пнул Палыча в коленку – фильтруй базар, кретин!

На следующий день мы все вместе подъехали к Серому на студию

"перетереть" насчёт записи.

В этом месте следует дать маленькую справочку о личности Серого.

Он являлся вдохновителем, фронтменом и основным автором культовой местной команды "Отряд Особого Назначения", исполняющей качественный мелодичный трэш а-ля "Металлика". Серый выглядел так, как в представлении большинства тинэйджеров должен выглядеть настоящий,

"кондовый" рокер. Длинный ухоженный хаерюга, узкие джинсы, чёрная фирменная косуха и мотоцикл, марку которого назвать не берусь по причине полной моей безграмотности в этом вопросе. Молоденькие фанатки, увидев на сцене импозантную фигуру Серого с гитарой в области гениталий, изламывающуюся в смене тщательно выверенных

"рок-поз", писали от восторга кипятком и вопили так, что у непривычного человека волосы дыбом становились.

Следует признать, что Серый был отличным гитаристом и весьма успешным клоном Хэтфилда в плане вокала. Кроме того, он жил напряжённой рок-жизнью. Рок-тусовки, Ассоциация тяжёлого рока

"Рокмэн", концерты, интервью, общение с фан-клубом – он старательно лепил образ заядлой звезды.

В свободное от вышеперечисленных занятий время Серый зарабатывал

"на хлеб и пиво", записывая в своей студии юнцов вроде нас. Качество выдаваемой им работы, действительно, способно было впечатлить тех, кто не пробовал ничего лучше "подвальных" записей. А нас смело можно было отнести к этой категории, ведь свой первый альбом мы писали в

"полевых условиях" на концертном, а не на студийном аппарате.

Чайники, короче говоря.

Валентин утряс с Серым финансовую сторону вопроса и предложил нам выяснить организационные моменты.

– Короче так, чуваки-музыканты, – Серый перекатывал во рту "бубле гум", "фирменно" работая челюстями, – приступаем к работе через недельку, скажем, с понедельника. Мне тут ещё нужно свои "хвосты" подтянуть.

– Что с барабанами? – спросил Палыч.

– Барабаны ваши.

– Сроки? – поинтересовался я.

– Не мандражируй, за неделю запишем. Сколько материала?

– Час с небольшим.

– О'кей! Всё сделаем в лучшем виде.

– Тогда, до понедельника.

– Гуд бай. Жду вас в понедельник в десять тридцать.

Мы вышли на улицу и направились к себе на точку.

– Клёво ему, – вздохнул Палыч, – команда раскручена, концерты стабильные, тёлки прямо в зале кончают, когда Серый соляки гоняет, и ещё студия своя в придачу!

– Не завидуй, – одёрнул его я, – думаю, у него своих менингитов хватает. А в чужих руках хуй всегда кажется толще.

ГЛАВА 7

– Ты что, предлагаешь идти прямо по воде? – в голосе Палыча сквозило сомнение в моей умственной полноценности.

– Другим макаром туда не попасть. В том-то и фишка, что идти нужно по реке. Зато есть гарантия, что там не окажется неприятных рыл. Отдохнём на лоне дикой природы.

Мы вчетвером стояли на берегу бурной карпатской речушки – я,

Татка, Палыч и Марина. Вокруг расстилался пейзаж а-ля натюрель – горы, хмурые сизые ели, скользкие тропинки. Мы выбрались сюда, чтобы деньков пять "поиграть в индейцев". Я знал одно шикарное местечко, куда и вёл всю компашку. Но когда дело дошло до того, чтобы брести по скользким мокрым камням по колено в студёной воде, Палыч воспротивился.

– Я тебе не Чингачгук, и балансировать на камешках с рюкзаком на горбу при таком течении не приучен. Это ж членовредительство какое-то!

– Не боись, брат, твоему члену это не повредит, – я похабно заржал.

– Что вы делаете из мухи слона? Идём! – Марина подала пример, взяв в руки кроссовки и ступив в речку.

– Ну, бляха, амазонки какие-то! – Палыч тоскливо наблюдал, как барышни двинулись в реку,- э-э-эх, где наша не пропадала!

Он разулся и опасливо попробовал воду пальцем ноги:

– А-а-а! Хол-л-л-лодная-а-а зар-р-раза-а-а-а! – его тоскующий вопль разнёсся по окрестностям.

– Давай, брат! Не тревожься! Если с твоим членом что случится, мы его торжественно похороним под самой высокой ёлкой! Она будет олицетворять утерянную тобой мужскую силу!

– Типун тебе на язык! – ужаснулся Палыч, и, зажмурив глаза, ступил в воду.

Через час мы поднялись по склону горы от реки и оказались на маленькой, укрытой со всех сторон полянке. Она была доступна только со стороны реки. Со всех сторон поляну окружал густой, абсолютно непроходимый ельник. Другой берег реки взмывал вверх высоченным отвесным обрывом. Короче, во всех отношениях удобное местечко.

Прошло немного времени, и местный ландшафт украшала моя палатка-серебрянка. Весело потрескивал костёр, на котором многообещающе ворчал котелок с кипящим "хавчиком". На брёвнышке неподалёку восседал Палыч и домовито тюкал топориком.

– Ты чем там занят? – поинтересовалась Марина.

– Ложку себе ваяю. Деревянную, – пыхтя, отозвался умелец.

– Так, ведь, ложку ножом положено вырезать, – удивился я.

– Я и вырежу. Топор – это для начального этапа.

Обстановка была самой, что ни на есть, душевной. Барышни шуршали в смысле кулинарных изысков, брат готовил себе "орудие труда", а я, намаявшись с палаткой, костром и устройством лагеря, заслуженно лежал пузом кверху и восторженно размышлял на тему "человек и природа".

– Мальчишки, прошу всех к столу, – позвала Татка, – кушать подано.

– Уже идём, несёмся на всех парах, – заторопился Палыч.

Он первым уселся перед импровизированным "столом", держа наизготовку творение рук своих, некое подобие экскаваторного ковша в миниатюре с элементами народного творчества.

– Ты собираешься этим кушать? – изумился я.

– А что? Вполне пригодная для употребления ложка!

– Ну-ну.

– Сейчас мы её испробуем, – брателло погрузил своё изделие в миску с рыбным салатом, и, зачерпнув половину содержимого, бойко поволок ко рту.

– Эгей! Ты так сдохнешь от обжорства! – завозмущалась Татка.

– Скорее от голода! – захохотал я, наблюдая, как Палыч тщетно пытается поместить свой ковш с салатом во рту. – Возьми нормальную ложку и не мучайся.

– Нет уж, это дело принципа, – упёрся Палыч, – я сейчас её малость урежу.

– Режь, режь, а мы пока пообедаем.

– Ладно, уговорили, – испугался умелец. – Сожрёте тут всё, пока я буду работать.

– А ты как думал? В порядочном обществе рылом не щёлкают.

Я разлил водку по стаканчикам, и провозгласил тост:

– За наш начинающийся отдых!

Мы выплеснули водку в свои молодые пасти, вкусно закусили солёными огурчиками и дружно потянулись за поджаренным на костре мясом. Отдых начался!

Как всё-таки было классно! Мы загорали, дурачились, просто дрыхли, врастали в "индейский быт". Мы вдвоём с Палычем плескались голышом в речке, Маринка прыгала вокруг нас с фотоаппаратом! Здорово было! Офигенно!

Вечером мы сидели возле огня, беседовали о всякой всячине, пили вино. Где-то внизу река бормотала древние языческие заклинания.

Прямо над головой висели огромные, словно яблоки, звёзды. Казалось, что стоит протянуть к ним руку, и ощутишь неверное тело от их мерцающих тел. Ели гладили нас мохнатыми колючими лапами, убаюкивая, успокаивая, выметая из наших мозгов пыль городских впечатлений.

Когда от костра остались лишь головёшки, стало ясно, что пора баинькать. Усталость брала своё. Мы запаковались в палатку, плотно закупорили её от змей и приготовились спать. Палыч какое-то время бузил, плёл какие-то байки с эротическим подтекстом, прижимаясь к

Марине поплотнее. Потом я провалился в сон без сновидений.

Проснулся я под утро от дикого холода. От реки тянуло сыростью, и горный климат ощущался очень явственно. Поёрзав на своём месте, я понял, что больше заснуть не удастся. Ладно, срочно примем меры. В таких ситуациях я не любитель страдать в одиночку.

– Палыч… Палыч, – я потряс его за плечо, – ты спишь?

Он в ответ пробормотал нечто невразумительное и перевернулся на другой бок.

– Ды проснись же ты, сволочь, – я ткнул его кулаком в бок.

– К хуям собачьим, – послышалось в ответ. И тишина.

Я нащупал его нос и плотно зажал пальцами. Палыч поперхнулся и проснулся вмомент.

– Что ж это ты, скотина, вытворяешь! – плачущим голосом возопил он. – Чего тебе, мучитель?

– Не спится мне, – как ни в чём не бывало пожаловался я.

– И что мне теперь всю ночь колыбельные тебе петь, что-ли?

– Давай побеседуем.

– Ты, наверное, на солнце перегрелся, – констатировал Палыч.

– Нет, просто мне скучно и холодно.

– Да, действительно, дубак собачий. У-у-у-у, зачем ты мне сказал?

Я ж теперь тоже мёрзну! – спохватился он.

– Вместе мёрзнуть веселей, – я пошарил рукой в поисках фонарика и наткнулся на знакомую ёмкость. – О, спирт!

– Наливай, – вздохнул глубоко несчастный Палыч, – чёрт с тобой!

– О, голос не мальчика, но мужа!

– Кто это там спозаранку бухать собрался? – спросила темнота

Таткиным голосом.

– Любимая, холодно ведь!

– Тогда не будьте жлобами – пригласите и бедных замёрзших девушек.

– Маринка, ведь, спит.

– Не сплю я, – на этот раз темнота отозвалась голосом Марины.

– Тогда, да будет свет! Поехали!

Представьте себе картинку "с утра пораньше". Ещё не рассвело. На колышке висит фонарь, освещая всё тусклым жёлтым светом. Четыре особи не различимого в полумраке пола хлещут спирт, закусывая солёными огурцами и хлебом с малиновым вареньем. Больше ничего под руками не оказалось. Мужская половина компании восседает на вёдрах снаружи, а дамы занимают почётные места в палатке. Произносятся немыслимые тосты, рассказываются невероятные истории. Мы с Палычем на ужин объелись гороховым супом, поэтому по очереди мы вскакиваем и с криками: "Ой, щас вдарю!" бегаем за палатку. Оттуда доносятся подозрительные по тембровой окраске рокочущие звуки. Простите, господа читатели, за такие подробности в стиле "панк", но мы были в той степени алкогольного веселья, когда сдерживающие центры самоликвидируются. Вся эта коловерть продолжалась часов до одиннадцати утра.

Допив спирт из бутыли, мы дружно сходили умыться и почистить зубы, после чего всем составом пали смертью храбрых. Полностью проигнорировав такие святые вещи, как завтрак и обед, мы продрыхли до второй половины дня. Благо дело, холод нам не докучал.

Проснуться мы умудрились тоже как по команде. Ни у кого из нас не наблюдалось ни малейших признаков бодуна, что радовало. Солнце уже клонилось к вечеру и дул лёгкий ветерок, гнавший по небу клочковатые облака. Мы с Таткой решили сходить вверх по реке, осмотреть окрестности и погулять, в конце концов.

Выше по течению река была совсем мелкой и не такой каменистой.

Приятно было брести по мелким камешкам по щиколотку в воде, разглядывать разноцветные скалы с прожилками неизвестных пород. Мы набрели на спокойную заводь, где было относительно глубоко, и решили искупаться. Сбросив с себя всю одежду, мы резвились как дети в струях небольшого водопада, брызгались, смеялись, играли в догонялки. Я нырял в абсолютно прозрачную глубину и плыл, раздвигая ладонями тёплые солнечные лучи, пронзающие воду.

Потом как-то вдруг потемнело, небо вмиг заволокло тучами, и ударил гром. В мягких наощупь предгрозовых сумерках засновали юркие молнии. Крупные капли дождя вспороли блестящую поверхность воды.

Началась гроза.

А мы… Что мы? Мы наблюдали все эти пиротехнические игры, подняв лица к небу. Когда вокруг забушевало, завертелось, загремело, я коснулся пальцами её кожи, ещё хранящей тепло июльского солнца. Я провёл по ней пальцами и почувствовал, как её тело отозвалось на мой призыв.

Зачем я рассказываю всё это? Возможно ли передать простыми общепринятыми словами слепое бешенство ласк, соленоватые бездны поцелуев, звенящую ярость наслаждения? Какие литературные приёмы можно использовать для того, чтобы нарисовать это химерное сплетение тел, волос, дыханий, вскриков, шума ветра, косых лезвий дождя? Когда всё смешивается в одну пёструю круговерть, и ничто не в состоянии разделить две слитых воедино половинки. Законы арифметики бессильны

– здесь два равно одному. На двоих одна жизнь, одно дыхание, одни слова, одно наслаждение.

Потом тихое воскрешение, медленное и нерешительное.

Расслабленные, размытые движения. Жажда. Непреодолимая жажда.

Мы бежали к лагерю изо всех сил. Собственно, в этом не было никакой необходимости – наши шмотки и так промокли до нитки.

Бурлящая река, скользкий склон, палатка. Там тихая идиллия – Палыч с

Мариной играют в карты, мирно переругиваясь и понемножку мухлюя. Мы с Таткой обтираемся полотенцами и переодеваемся в сухое. А потом тоже садимся за карты. Вечерок скоротать…

Дождь всю ночь барабанил по палатке, а под утро всё стихло.

Проснувшись, я выглянул наружу и возрадовался – распогодилось.

Стояло офигенное летнее утречко. Запузыривало солнышко, вокруг было влажно и свежо.

– Подъём! – заорал я. – Всем приготовить личные вещи для просушки.

Вся наша кодла выползала из палатки, улыбаясь утреннему солнышку и радуясь теплу.

После завтрака наш лагерь являл собой живописное зрелище. На ветвях деревьев белоснежным серпантином сохла туалетная бумага.

Возле неё хозяйственно расхаживал Палыч, подыскивая местечко, где можно было бы приладить табличку с надписью: "Осторожно, пипифакс!"

На блестящую поверхность палатки были наклеены размокшие финансовые средства, в просторечии именуемые деньгами. Имелся повод для беспокойства – вся наша наличность пребывала в крайне плачевном состоянии после дождя и требовала просушки.

Ещё один день, наполненный хозяйственными заботами, щенячьим весельем, приятными посиделками, песнями "под кастрик". А ночью снова началась гроза. Осатанело лупил гром, злодейски сверкали молнии, шквальный ветрюган срывался какими-то бешеными всхлипами. К утру вся эта петруха не прекратилась, дождь зарядил сильнее. Костёр по такой погоде мы разводить не стали и питались исключительно

"сухим пайком". К вечеру палатку стало заливать потоками воды, устремившимися с гор. Мы поняли, что утром придётся паковать манели и рвать отсюда когти.

Ночь прошла в постоянной борьбе с влагой. Выспаться не удалось.

Сразу же после рассвета мы принялись собираться. Малоприятное местечко – Карпаты во время дождя! Это выглядит оч-ч-чень паскудно, скажу я вам! Мы по быстрячку свернули лагерь, собрали вещи и стали спускаться к реке.

Ёшкин кот! Нас ждал ещё один сюрприз – река от дождя разбухла, течение сделалось слишком быстрым и опасным для того, чтобы идти по воде. Мы оказались отрезанными от "большой земли".

Впрочем, иного выхода, как идти по воде, у нас не было. Поэтому, попререкавшись для приличия, мы вошли в реку. Она напоминала злобного разъярённого монстра, жадно накинулась на нас, пытаясь сбить с ног, завертеть, закружить, унести к чёрту на кулички. Нужно было идти, не глядя в мутную коричневую воду. Иначе кружилась голова. Как мы прошли по реке – для меня до сих пор загадка! Это необъяснимо! В особо трудных местах я тащил девчонок и Палыча на плечах, по очереди перенося их на маленькие пятачки суши, встречающиеся иногда.

Гена, а давай я понесу чемоданы, а ты понесёшь меня…

Давай, Чебурашка…

Ну что, так легче?

Не спрашивай Чебурашка, а то я заплачу…

Наконец, мы добрались до ближайшего посёлка. Там мы благополучно сели на электричку и добрались до города. Представьте себе, какое живописное зрелище представляли наши фигуры, основательно вывалянные в грязи и вымокшие до нитки. Прохожие оборачивались и смотрели нам вслед. Но мы не обращали на это никакого внимания – отдых получился забойным и интересным. А приключение с грозой – это пряности. Они, как известно, добавляют пресному блюду остроты и шарма. А мы на эти вещи, ужасть, какие падкие!

ГЛАВА 8

Задрал меня этот насморк в корень! Что за цыганское счастье – простудиться прямо на запись? Я с отвращением посмотрел в зеркало на свою страдальческую физиономию – распухший носяра и слезящиеся глаза впечатляли. Я старательно сморкнулся и стал собираться на студию.

Всё равно вокалы накладывать придётся после того, как запишем все инструментовки.

На студии уже вовсю буял движняк. Палыч собирал в углу свою

"кухню", Паша расставлял "примочки", Батькович мирно читал книгу, сидя в глубоком кресле и закинув ноги в пыльных "шузах" на полированный столик. Я взглянул на обложку – так и есть, "Эдичка".

Батькович нам об этом шедевре все уши прожужжал. Интеллетуал, ёпрст!

Серый коммутировал аппарат, расставлял микрофоны и проверял их на наличие сигнала. В общем, царила спокойная деловая атмосфера. Я расчехлил двенадцатиструнку, включил тюнер и уселся строиться.

Торжественные минуты начала записи. Серый проводит краткий инструктаж. Мы – само внимание. Всё понятно? Чего ж тут непонятного.

Работа предстоит адова – мы зря мечтали о мультитрековой аппаратуре.

У Серого всё по старинке – пишется весь инструментал в стерео, а вторым заходом накладывается вокал. Нехилая предстоит работёнка – нужно влабать так, чтобы не переписывать по десять раз.

Тишина в студии! Готовы? После отмашки Серого считаем до пяти и начинаем. Поехали!

И мы поехали! Первый дубль, второй, третий… Сколько их было, этих дублей? Кто знает? Этого никто не считал. Скажу только, что мало нам не показалось. Особенно с непривычки. Обычно у молодняка при записи начинается "синдром кнопки". То есть, при нажатии кнопки

"record" начинают дрожать пальцы, путаться фразы, аккорды, выползать всяческие "киксы". Приходится переписывать, компоновать, изощряться. В нашем случае если один человечек лажал, приходилось переписываться всем. Издержки отсутствия мультитрека.

К обеду мы были не способны ни на что. Повторные дубли, сковывающая непривычная атмосфера, "синдром кнопки" и, в конце концов, физическая усталость брали своё. Когда мы не смогли записать очередную вещь с восьмого дубля, Серый предложил прерваться на "обед".

Обед заключался в поглощении неимоверного количества пива под трёп "за жизнь". На огонёк забрёл Данила Куков, гитарист и вдохновитель группы "Окрестности Шлиссельбурга", и "обед" плавно перешёл в "ужин". Данила приволок с собой здоровенную полотняную сумку, под самую завязку набитую "горючим", и этим перечеркнул все наши творческие поползновения.

Под вечер расположение сил выглядело следующим образом. Посреди помещения восседал Данила. Рядом с ним каталась по полу использованная тара. Данила вёл серьёзный разговор и непрерывно курил, стряхивая пепел в здоровенный аллюминиевый таз, игравший роль пепельницы, и постоянно промахиваясь. Он вещал о том, что жизнь музыканта – говно, публика в своём большинстве не хавает правильный музон, посему всем нам в недалёком будущем придёт пиздец! И вообще, видать, все мы были в прошлой жизни великими грешниками, если в этом рождении нам пришлось быть музыкантами в этой грёбанной стране.

Уважаемые участники группы "Клан Тишины" в меру своих физических возможностей изо всех сил старались "соответствовать". Но подточенные пивом организмы годились только на кивание и получленораздельное поддакивание. Хрупкие рокерские души точила слеза по настоящему меломану. Хотелось выбежать на улицу в поисках

"своего" слушателя, но сил на это не осталось. Так прошёл наш первый

"студийный" день. А утро, к тому же, было ознаменовано разноцветными малоприятными бодунами с отмачиванием в холодной воде той части организма, которая ответственна и за мышление, и за спиртопоглощение.

Откровенно говоря, следующие дни не особенно отличались от первого. До обеда мы старательно работали, выкладываясь в поте лица, а часика в три Серый произносил дежурную фразу:

– Ну что, чувачки, сделаем небольшой перерывчик?

Взмыленные "чувачки" были готовы на всё, лишь бы малость передохнуть, и вторая половина дня была отдана на откуп

"оттяжничеству". Так продолжалось до четверга.

В четверг Серый спохватился:

– Ёбтыть! Это ж неделя на исходе, а мы почти ни хера не записали!

Всё, пьянству – бой! Работать, коньки-горбунки!

Пришлось нагонять время, потерянное в пивных баталиях. Никаких

"перерывчиков", "обедов" и "пивасиков". Работать, работать и ещё раз работать!

– Не могу! В седьмой раз в этом соляке лажаю в одном и том же месте!

– Ещё разок! Поехали!

– Блядь! Ни хуя не получается!

– Паша, возьми себя в руки. Соберись!

– Не могу, у меня уже пальцы не работают!

– Чувак, войди в кач, и влабаешь всё как надо! – пьяно сипел

Данила, раскачиваясь в углу. Пивной запрет на него не распостранялся, и он вовсю этим обстоятельством пользовался, вызывая у нас обильное слюнотечение.

– Батькович, не спать! Ты же скелет! – любимая поговорка Палыча.

– Не сплю я. Ты за собой следи, загоняешься так, что за тобой вприпрыжку лететь приходится!

Наконец, все минуса8 были записаны. Наступил мой звёздный час – пришло время петь вокалы. Я ещё не оклемался после Карпат, и мог только простуженно гундосить и хлюпать носом, гоняя сопли по своим хрупким организьмам. Вконец изнурив себя всяческими ингалляциями и прогреваниями, ощутимых результатов я не добился. Но другого выхода не было – нужно было петь. Отложить запись не было возможности.

Через неделю у меня должна была состояться свадьба, и всю работу по альбому нужно было закончить к этому сроку.

Вся банда расселась возле режиссёрского пульта, оставив меня один на один с микрофоном. Прижимая "лопухи" к ушам, я ждал "трёх зелёных свистков", стараясь сосредоточиться. Палыч через стекло корчит мне вдохновляющие рожи, Паша сосредоточенно блестит очками, Батькович мусолит своего "Эдичку". Серый включает магнитофон и машет рукой.

Поехали!

Час

Заблукав в тротуарних снах,

Нервовий годинник

Сплів павутиння хвилинних мрій,

Окреслених сміхом стрілок.9

Эх, блядь, тут есть что петь! Напридумывал на свою голову!

Длиннейшие вокализы с резкими интервалами, где задействуется весь диапазон. Сейчас придётся лезть наверх. Курва мать! Мимо! Всё сначала! И так несколько раз.

Пробуем по-новой! Аккуратненько! Но так, чтобы сохранить экспрессию! А-а-а-атлично! Дальше!

Мить,

Циферблатний диктатор мрій,

Крокує по колу

Цифр, непідвладних законам сил,

Спиняючих кроки світла.

Что там дальше? Выход на коду. Палыч играет на бонгах, и моё соло на блок-флейте. Кода!

– Серый, что там за грохот был?

– Какие-то мудаки малолетние бросили в открытое окно камни!

– Записалось?

– А ты как думал?

– Это пиздец! – я треснулся лбом об стекло.

– Ладно, не убивайся ты так. Сейчас послушаем, может, сойдёт за эффект.

Послушали. С натяжкой сошло за эффект. Типа раскаты грома вдалеке. На том и успокоились. Поехали дальше. Ещё дальше. Ещё дальше.

Альбом будет двуязычным. Русско-украинским. Он продемонстрирует нашу незацикленность на национальном вопросе и заткнёт глотки тем, кто упрекает нас в приверженности "москальський мови".

Чёрт побери, тяжело петь с насморком. Тембр получается гундосый, как у старого сифилитика. Ладно, сморнёмся ещё разочек. Носовой платок ни на что не годится, так что, брякнем соплёй оземь (прости, впечатлительный читатель). И поехали петь дальше.

Синий вечер

Шляется беспечно тут и там,

И от скуки

Дохнут мухи по углам…

Эта вещь понравилась Серому больше всего. Он называл её

"Колыбельная".

Трое панков

Цедят пиво прям из банки – ох, тоска!

А малыш в цветной панамке

Смылся втихаря от мамки,

Накурился где-то травки

И строит замки из песка.

И цветёт сирень.

Да, эта песенка так и называлась – "Сирень". Ленивое созерцание окружающего мира вашим покорным слугой. В то время уже наметилась основная тенденция – музыка писалась группой, а все тексты писал я.

Но эта вещичка полностью была на моей совести.

По кварталу

Ветер шалый носит клочья парика –

Там две старухи,

Словно шлюхи

Делят деда-жениха.

Ну а в сквере недалече

Я сижу и жру беспечно

Чуть подтаявший пломбир,

И, вздыхая, размышляю,

Как прекрасен этот мир.

И цветёт сирень.

Детские игры в философов. Но Серый тогда искренне ржал, вертя ручки пульта.

В общем, материала вышло на альбом и ещё немножко. Две песни мы решили пустить отдельным паровозом. "Глоток свободы" в новом варианте и "Сирень". Вдруг вспомнилось, как на одной из пьянок во время долгой философской беседы влез в жопу пьяный Палыч с ценным замечанием:

– Всё это хуйня! Главное – чтобы мир на земле был!

Мысля всем понравилась. Её решили увековечить. Нецензурную

"хуйню" заменили на более удобоваримую "чухню". И вставили в

"Сирень". Во время длиннющего пашиного соляка я произносил пофигистическим голосом:

– А-а-а-а! Всё это чухня! Главное – чтобы мир на земле был!

Сингл из двух вещиц так и назвали – "Чухня". А альбом получил название "Ослепительно тихий". Ни то, ни другое никогда не было издано. И альбом, и сингл разошлись исключительно по рукам знакомых, приятелей, группы поддержки, случайных людей. Некоторые пьесы оттуда крутили местные FM-радиостанции. Вот, собственно, и всё, что касается альбома.

В честь завершения записи мы устроили грандиозную пьянку на студии у Серого. Участвовал весь "Клан Тишины", Серый и его гитарист

Дядюшка Ау. Было поднято немало важных тем и выпито немало водки.

Ну, в общем, как всегда в те времена.

После записи наша команда брала на месяц тайм-аут. По причине летних отпусков и моего бракосочетания. Я готовился с головой броситься в омут новой жизни.

ГЛАВА 9

Солнце било в окно с неприятной настырностью, давая понять, что хватит дрыхнуть. Собственная свадьба – это вам не шуточки.

Покряхтев, я продрал глаза и оторвал голову от подушки. Прислушался.

В квартире было шумно. Не то слово – движняк неимоверный. Щурясь от солнечных лучей, я сел на диване, опустил ноги на пол и потянулся.

Где-то в глубине мозга пульсировало потаённое желание плюнуть на всё и завалиться досыпать. Признаюсь честно – для меня ранний подъём равносилен четвертованию. А уж если мне всё-таки пришлось рано проснуться, то под руку мне лучше не попадаться.

Подтянув трусы, я поплёлся в ванную. По квартире сновали в различных направлениях моя маман, тётя Вера, бабушка, батя и Женька, которого все напрягали по страшной силе и гоняли, аки духа в

Вооружённых силах. Братец, небось, в душе ругал меня распоследними словами за пошлую привычку долго дрыхнуть, благодаря чему все утренние хлопоты легли на его хрупкие плечи.

– Давай, приводи себя в порядок. А то собственную свадьбу проспишь, – приветствовал меня батя.

– Угу, – промычал я, скрываясь в недрах ванной.

Совершив утреннее омовение и побрившись, я принялся размышлять над важной проблемой. Требовалось из моего непослушного хаера соорудить какое-то подобие сносной причёски. Будущая тёща лелеяла надежду на то, что я явлюсь на церемонию бракосочетания стриженным.

Нет уж, дудки! На провокации я не поддамся! И теперь, созерцая в зеркале свой светлый лик с двумя царапинами от бритвы в обрамлении всколоченной кудрявой гривы, я прикидывал, каким образом всё это буйство можно цивилизовать. В конце концов, я помыл башку, и, не рассчёсываясь, щедро умастил её гелем для волос. Глянув на себя в зеркало, я остался доволен результатом – оттуда смотрело некое подобие крэйзанутого кутюрье западноевропейского пошиба. Не хватало только свиты из парочки кобыл-моделей сантиметрами тридцатью выше меня. А всё остальное было в наличии – страшноватая рожа, не отмеченная печатью добродетели, длинная масляная грива и отсутствие признаков согласия с внешним миром.

Выйдя из ванной, я облачился в свадебный прикид и встал пред очи родственников для оценки. Маманя с отцом, привыкшие к моим филдракам, показали большие пальцы – мол, ништяк! А бабуля с тётей

Верой были несколько смущены моим решением причёски. Но замечаний делать не стали. Тётя Вера только робко заметила, что груда

"фенечек" не совсем гармонирует с костюмом, но я равнодушно ответил ей, что всё это предрассудки и эстетику внешнего вида не следует воспринимать стереотипно. Спорить со мной никто не стал. Бросив последний холостяцкий взгляд на наше жилище, я последовал к выходу.

День обещал быть жарким. Я вышел из подъезда и в глаза мне брызгнуло наглеющее солнце. На какой-то момент я почувствовал себя

Оводом, идущим на казнь. Женатые мужчины меня поймут – как мы ни жаждем восоединиться с возлюбленной, дабы на законном основании вкушать совместно плоды любви и верности, в последние секунды возникает неизбежный страх перед началом новой, уже не холостяцкой, жизни. Эдакая моральная дефлорация.

Возле машин суетились мои свидетели – Паша с Палычем. Палыч в своём блестящем, как аллюминиевый таз, костюме был неотразим. Паша щеголял в клетчатом пиджаке, напоминая очкастого лондонского студента средней руки. Они щедро обвешивали машины разноцветной лабудой, положенной в таких случаях, стараясь им придать праздничный вид.

– Ну что, чувачки, по машинам! – скомандовал я. – Нужно успеть забрать невесту. В полдень нам нужно быть в церкви.

Вся гоп-компания расселась по машинам, водилы взвыли своими бибикалками, нажали на газ, и мы помчались за моей невестой. В окне машины проносились узенькие улочки нашего городка, по которым я столько раз шлялся пьяный, безобразничал и отрывался. Сегодня у меня будет уже другой статус.

Возле таткиного дома царила суета, сходная с той, что я наблюдал полчаса назад возле себя. Галка и Нинка, дружки невесты украшали тачку. Я выскочил из машины и молодецки им подмигнул:

– Здорово девчонки! Какие вы клёвые!

– Привет женишок! Чё это ты копытом бьёшь некстати? Тебе на барышень заглядываться не положено.

– Пока что положено! Вот пользуюсь последними минутками!

– Вали наверх! Невеста ждёт!

– Валю! – я покорно затопал по ступенькам.

Татка была ещё не готова, и нас попросили подождать. Её матушка с осуждением покосилась на мою причёску, но от комментариев воздержалась. По телеку врубили ACDC с убойным песняком "Big gun", и Палыч, позабыв о своём высоком статусе первого свидетеля, стал изображать "хэви-метал-экстаз", изгибаясь в бублик и тряся хаером.

Ни на какие увещевания он не поддался до самого выхода невесты, и первое, что увидела Татка, был зверский оскал Палыча и нимб растрёпанных волос вокруг головы. Это чудо галантно ей поклонилось и произнесло:

– А мы тут тебе женишка подогнали, – он ткнул в меня пальцем, – ничего так, справный парнишка. Берёшь?

– Беру, – улыбнулась Татка.

Через час мы были на месте. На паперти нас встретил батюшка весьма стильного вида. Он окинул весёлым взглядом всю нашу кодлу и пригласил войти в храм. Я подал невесте руку, и мы переступили порог церкви. Грянули певчие. В глаза брызгнуло золото церковной утвари. С образов на нас неодобрительно смотрели святые всевозможных мастей.

Судя по всему, для этого заведения мы являли собой непривычное зрелище.

Священник совершал привычные манипуляции, а я прислушивался к ощущениям внутри себя. Что мы имеем? Вполне понятное волнение и непонятный холодок внутри.

Свидетелям вручили венцы и сказали держать над нашими головами.

Торжественность обстановки нагнеталась с каждой секундой. Венцы торжественно водрузили нам на головы. Певчие тянули нити псалмов.

Мелькали вспышки фотоаппаратов. Палыч сзади бормотал мне на ухо:

– Брат, да это же как в "November Rain"10! Вот б… – он поперхнулся, чтоб не ругнуться, – вот гадом буду, как в "November

Rain"! – он аж приплясывал от восторга.

– Ты только по ногам мне не топчись, – попросил я его.

Батюшка пустил по рядам крест для целования. Через какое-то время его вернули со смачным следом ярко-красной губной помады на лике

Христа.

– Нинка, – с первого взгляда определила Наташа, – она брюнетка, и одна пользуется такой помадой.

Церемония подходила к концу. Я ощущал на пальце непривычную тяжесть обручального кольца. Наконец священник отпустил нас с миром.

Я вышел на церковную паперть, а рядом со мной шла моя жена перед

Богом и людьми.

Потом напряжение всех отпустило и началось повальное веселье. Во

Дворец Торжественных Событий мы прибыли в совершенно неуправляемом состоянии. Нам предстояло ещё расписаться, но после церковного пафоса это казалось семечками. Мы весело ввалились в зал, посмеиваясь и обмениваясь шуточками. Изумлённые тётки в протокольных нарядах косились на невесту в свадебном платье и круглых тёмных очках а-ля Кот Базилио. При подаче паспортов вышла заминочка – Палыч в паспорте был изображён стриженым. Фотографию приличного вьюноши в паспорте упорно не желали идентифицировать с длинноволосым распатланным существом, имеющимся в наличии.

В конце концов, все формальности были улажены, и церемония началась. Бандуристки в вышиваных сорочках падали от хохота при каждом взгляде на нашу тусню. Распорядительница отворачивалась, пряча улыбку и изо всех сил стараясь оставаться серьёзной. Главная тётка рассказала нам стандартный текст про князя и княгиню11, мы расписались там, где нужно и нам дали выпить на двоих бокал шампанского. Я приложился к ёмкости и услышал замечание Палыча:

– Эй, брат, ты чересчур присосался! Без фанатизьму!

Все вокруг рассмеялись. Церемония была закончена. Мы вышли на ступеньки, я взял Татку на руки и понёс к машине, сопровождаемый причитаниями неугомонного Палыча:

– Эй, ты куда её поволок! Потерпи до ночи! Нам ещё в кабаке кирять! Брачная ночь позже, ты уж потерпи! Ишь, набросился на девицу, аки коршун!

Нас в машине завалили цветами, и вся компания поехала веселиться.

Перед этим предстояло совершить ещё одно важное дело. Существует примета, что на счастье молодые должны проехать под семью мостами. У нас в городе нет семи мостов, но мы нашли один железнодорожный.

Местечко, конечно, было то ещё! Мусорные баки, грязные узкие тротуары. Окраина города. Мы вылезли из машины и стали ходить под мостом туда и обратно. Паша стоял рядом и считал:

– Один, два, три…

Вокруг нас суетился фотограф. Потихоньку собиралась толпа зрителей, привлечённых необычным зрелищем. То и дело слышались возгласы:

– Нашли, где фотографироваться!

Когда Паша насчитал семь раз, мы погрузились в тачку и отбыли в харчевню, где предстояло оттягиваться. На пороге нам положили тарелку, которую мы лихо растоптали вдвоём с Таткой. А дальше пошла свадьба, как свадьба. Всё было весело, приятно, как у людей. За исключением музыки. Вместо свадебных гоцанок народ отттопыривался под "Led Zeppelin", "Rolling Stones", Элвиса Пресли и тому подобное.

Бесились до потери пульса. Оттопыривались так, что персонал кабака только диву давался. Рок-н-роллы, "грязные танцы", очень впечатлившие мою бабушку, дивные тосты, веселуха. В пять утра решили разбегаться. Автобус развёз всех по домам, и в конце доставил нас к месту назначения. Держа в руках огромные охапки цветов, мы вошли в дом. В первый раз вошли мужем и женой.

В этом месте я задёргиваю занавески, потому как начинаются дела сугубо интимные и вас, уважаемые, абсолютно не касающиеся.

ГЛАВА 10

Итак, я заматерел. Стал солидным семейным человеком, на которого легла почётная обязанность заботиться о благосостоянии семьи.

Впрочем, я мало изменился – остался таким же "ковбойцем", каким был до женитьбы.

Мы с Таткой съездили в дальние веси навестить мою бабульку, заскочили на недельку на море и, вернувшись, поселились в её квартире. Я стал врастать в непривычную обстановку. Учиться говорить тестю с тёщей по утрам: "Здравствуйте". Налаживать отношения с

"чужим холодильником".

Поскольку я типус ещё тот, сосуществовать со мной новоприобретённым родственникам было, мягко говоря, сложно. Они наотрез отказывались воспринимать мой стиль поведения, мои шуточки на грани фола, моё наплевательское отношение к общественному мнению, моё игнорирование авторитета "старшего поколения". Шёл нелёгкий процесс притирки характеров, в котором Татка служила компенсатором резких движений.

После приезда я созвонился с коллегами, сообщил о своём прибытии, и мы составили график репетиций. Рабочий сезон должен был начаться первого сентября. Оставалось несколько дней на аклиматизацию в родном городе.

Начать процесс аклиматизации я решил с маленькой пирушки в компании Палыча. Сие мероприятие должно было "закрыть" холостяцкий период моей жизни и в то же время дать понять брату, что мой статус

"оттяжника" не изменился.

В назначенное время мы с ним собрались на моей квартире, дабы душевно распить энное количество спиртного и в меру оттопыриться.

Маман гостила у бабушки, квартира была забита неиспользованной на свадьбе водкой и, следовательно, являлась опасным плацдармом для тихого душевного оттяга. Этого обстоятельства я не учёл, к великому сожалению.

Мы открыли банку салата, нарезали хлебушка, колбаски, налили по полтишку, опрокинули, закусили, и процесс пошёл. Пошёл, родимый.

Сидим, беседуем о высоких материях, в головах плавает лёгкий хмель.

Обстановка самая, что ни на есть, приятная. Поднимаются вопросы глобальные, касающиеся мировой музыкальной политики. Поднимаются вопросы локальные – местные тусовочные сплетни и сенсации.

– Слыхал, "Липтон Клуб" распался? – вещает Палыч, хрустя огурчиком.

– Слышал, ещё бы! Весь город гудит!

– Чего они не поделили, как ты думаешь?

Я располагаюсь поудобнее и ныряю в пучину сложнейших аналитических умозаключений:

– Понимаешь, у них в команде – все звёзды. Куда ни плюнь – творческие индивидуальности…

– Ну! Чем это плохо?

– Каждый тянет одеяло на себя. У каждого своё собственное мнение, основанное на тараканах, которые водятся в мозгах всякого мало-мальски творческого субьекта…

– Ты хочешь сказать, что все творческие люди – долбоёбы?

– Сам ты долбоёб! – злюсь я. – Не долбоёбы, а люди со специфическим мышлением. Посмотри на Батьковича…

– А что Батькович?

– Ничего. Талантливый чувак с неординарным мышлением, а в башке – птеродактили водятся, не то, что тараканы. Издержки одарённости.

Наливай.

Палыч наливает по очередному полтиннику, и мы чокаемся:

– За рок-н-ролл!

Занюхав корочкой хлеба, Палыч погружается в раздумья. Вдруг он спохватывается:

– А я?

– Что – ты?

– А я что – не творческий чувак? У меня же нет тараканов!

Я долго хохочу, хлопая себя по коленям:

– Иди на себя в зеркало посмотри! У тебя тараканы похлеще, чем у

Батьковича. Он, по крайней мере, не опасен для окружающих!

– Ни хуя себе! – возмущается Палыч. – А я, значит, опасен?

– А скажи – нет! Кто на Настином дне рождения прохожих пугал?

На праздновании дня рождения нашей общей знакомой Палыч показал себя во всей красе. Он нацепил на себя майорскую форму, оказавшуюся у хозяйки в шкафу. В кителе с погонами и в фуражке, покрывающей пышную шевелюру до плеч, Палыч выглядел, мягко говоря, неожиданно.

Сначала он бродил по квартире, пугая гостей, не отличающихся адекватностью восприятия под влиянием наркоты и алкоголя. Потом, заскучав, он вылез через окно на тротуар, выволок вслед за собой полутрезвую барышню и под блюзаки "роллингов", шпарящие из квартиры, стал танцевать с ней посреди улицы. Через пять минут всё пространство вокруг запрудили зеваки, собравшиеся полюбоваться на майорчика с развевающимися патлами и в шлёпанцах, тискающего томную девулю. Зрелище было поучительным и познавательным.

– Да, – загрустил Палыч, – все мы малость не того.

– Ничего, это возрастное, – успокоил его я.

С увеличением объёма употреблённого спиртного нарушалась связность речи, и голову посещали самые неожиданные идеи, требовавшие немедленной реализации. Мы попели под гитару, посмеялись над фотографиями последней выпечки и открыли следующую бутылку водки. Она стала лишней. Всё вокруг путалось, языки заплетались, изображение окружающих предметов было нечётким и размытым.

Я вспомнил, что нужно покормить кота. Мать для этого оставила ключи бате, но насколько часто он сюда захаживает, я не знал. В холодильнике мы обнаружили здоровенный ком мёрзлой рыбы. По большому счёту, её следовало разморозить и отварить. Но я не стал заниматься такими пустяками. Я достал из загашника топор и принялся старательно отделять кошачью "одноразовую пайку". Во все стороны полетели осколки льда и рыбьих внутренностей. Поскольку я был более чем нетрезв, руки меня слушались плохо, топор упорно не желал попадать в одно и то же место, и нужный кус не отделялся. Мой собутыльник внимательно следил за моими действиями, подбадривая меня доброжелательными возгласами и сопровождая каждый удар ценными указаниями. За работой мы не заметили, как открылась входная дверь, и на пороге возник мой родитель. Некоторое время он созерцал нашу суету, после чего поздоровался:

– Добрый день, работнички. Бог в помощь!

"Работнички" с недоумением воззрились на вошедшего.

– Батяня! – наконец "прозрел" я.

– Батяня! – эхом повторил Палыч.

– А мы тут кота кормим.

– Я вижу, – сиронизировал отец, – давайте-ка я этим займусь.

Думаю, что у меня лучше получится.

Я с радостью передал папаше бразды управления и плюхнулся на стул. Тот положил рыбу размораживаться и окинул взглядом нашу весёлую компанию.

– Выпьешь? – радушно предложил я.

– Выпью. А тебе не влетит за такое празднование?

– Я – свободная личность! – при этих словах я гордо ударил себя кулаком в грудь, – поэтому никто не вправе запретить мне оттягиваться в меру своих возможностей.

– Думаешь, жене приятно встречать дома мужа, пришедшего на четырёх ногах?

– Папаша, хватит демагогии! Давайте выпивать и закусывать, а не обсуждать этих глупостей!

Что было дальше – я почти не помню. Подозреваю, что родитель основной удар принял на себя, тайком оберегая меня от дальнейших возлияний. Когда с водкой было покончено, я засобирался домой, гордо отказавшись от предложения провести меня. В последний момент я вспомнил о свадебных фотографиях, не виденных отцом. Оставив Палыча дремать на стульчике в кухне, мы пошли в комнату посмотреть снимки.

Через некоторое время с кухни послышалось сдавленное: "К-к-кися!" и страшнейший грохот, сопровождаемый бессвязными ругательствами.

Ворвавшись на кухню, мы обнаружили Палыча лежащим под умывальником в горе опрокинутых кастрюль, сковородок и прочей кухонной хренотени.

Рядом стоял кот и, выгибая спину, шипел и фыркал на страдальца.

Палыч посмотрел на нас тусклым взглядом и проскрипел:

– Не н-надо, я сам!

После этих слов он по стеночке поднялся, пытаясь принять вертикальное положение, что имело сомнительный результат. Он с ненавистью посмотрел на кота и сказал ему с упрёком:

– Я ж т-тебя, па-адла, погладить х-х-хотел!

Судя по воспоминаниям Палыча, он очнулся от тихой дрёмы на табуретке, увидел перед собой любопытную кошачью морду и решил приласкать животное. Со словами: "К-к-кися!" он протянул руку, потерял равновесие и завалился на столик с посудой.

Батя пообещал посуду собрать сам и выпроводил нас от греха подальше, предложив напоследок всё-таки проводить меня. В ответ он услышал заверения в том, что я трезв, как стекло и в провожатых не нуждаюсь.

Если вы думаете, что после этого мы отправились по домам, то жестоко заблуждаетесь. Мы решили навестить Пашу. Это было большой ошибкой, поскольку Паша спиртного не употреблял, вёл здоровый образ жизни и страшно не любил общаться с выпившим элементом. Можете себе представить, как он обрадовался, когда в его квартире раздался звонок, и нарисовались два пьяных в дымину субьекта.

Что мы там вытворяли – не помню. В памяти гвоздём засел укоризненный взгляд Пашиной матери и сдавленное рычание самого Паши.

Кажется, мы устроили там небольшой сабантуй и испортили какую-то сантехнику. Последующие попытки разузнать у Паши, чего мы там творили, ни к чему не привели – он молчал, как партизанка Таня. И неделю после этого с нами не разговаривал.

Моё возвращение в новый дом было торжественным и многозначительным. Поглядеть на меня вышли тесть с тёщей, как ни старалась Наташа поскорей сунуть меня спать, не предъявляя родителям. Я упорно не желал ложиться спать без предварительной беседы с новым комплектом родителей. Я долго излагал им свои взгляды на жизнь, на любовь, на взаимоотношения поколений. В конце концов, я удалился спать со словами:

– Человек – это грязный поток. И нужно быть морем, чтобы принять в себя этот поток.

– И сколько же вы сегодня приняли? – поинтересовался мне в спину тесть.

– Сие тайна великая есть! – важно ответил я и удалился почивать.

Неважное начало совместной жизни с любимой женщиной. Так скажет любой здравомыслящий человек. Так сказала мне и Татка на следующий день. Что я мог ей ответить? Только то, что я больше не буду.

Кажется, она мне не поверила.

ГЛАВА 11

По всему городу висят афиши. По радио в полный рост хиляет реклама. У "Клана Тишины" первый серьёзный сольник. Не в маленьком доме культуры, не на квартире, не в школе или в вузе. Нормальный концертный зал Дома офицеров, приличная сцена, комфортная акустика.

Заказан серьёзный "аппарат" по полной программе. Хрен знает, сколько света. Приличная реклама. В общем, всё "как книжка пишет". Конечно, существуют громадные столичные концертные залы, стадионы, "взрослые" концертные площадки, но нам до этого ещё расти. Пока что мы рады тому, что есть.

От Дома офицеров концертом занимается "ответственное лицо" Арон

Семёнович Пружинер. О, это примечательная личность! Он важен как пеликан и серьёзен как передовица в центральной газете. Это чистой воды педант, по-военному конкретный и по-еврейски деловитый. Он постоянно находится в движении, он "решает вопросы", он "утрясает проблемы". Всё висит на нём. Как только начались переговоры с Домом фицеров, Пружинер огорошил наших спонсоров таким количеством тонкостей и нюансов, что у бедного Валентина волосы дыбом на голове встали. Но Арон Семёнович сразу же мягко "съехал". Он намекнул, что если мы всё будем делать так, как он, Пружинер, скажет, то всё будет в лучшем виде. Мы, естественно, слушаемся беспрекословно. Человечек развил кипучую деятельность, бешено распространяет билеты, занимается афишами, решает все организационные вопросы.

Мы же вовсю "рыпаем". Мы успеваем по нескольку раз за репетицию переругаться, обсуждая программу концерта. Мы пересматриваем аранжировки всех вещей. Мы доделываем новый материал. У нас в активе новая песенка на французском языке, несколько приличных рок-баллад, пьеска на английском и, конечно же, новые украинские вещи. После удачного дебюта мне понравилось писать по-украински. Интересное это ощущение – создавать свою "фишку", открывать для себя новую сферу творчества. Я поплыл в новом море.

По вечерам со мной созванивается месье Пружинер и выкладывает очередную порцию новостей. Официально организатором концерта является фирма "Минотавр". Соответственно, курирует всё это дело

Валентин. Но поскольку он "не в курсах", я являюсь чем-то вроде консультанта. Уполномоченный по рогам и копытам, так сказать.

Наконец наступает долгожданный день. Меня с утра бьёт не то что мандраж, а просто судороги какие-то. Я бестолково мечусь по квартире, не находя себе места. Судорожно чехлю весло, собираю манели, попутно сую в сумку бутылку коньяку. Сколько раз я обещал себе не пить перед выступлением, но частенько не выдерживаю. Нервы, батенька.

Возле кассы Дома офицеров стоит внушающая уважение очередь. Я проскальзываю в служебный вход и взбегаю по лестнице. Попутно заглядываю в концертный зал. Там всё готово. Сцена по самую завязку упакована аппаратом. Сверху свешиваются сложные металлические конструкции, удерживающие осветительную технику. Цивилизация, бляха муха.

Нам администрация Дома офицеров выделила генеральские апартаменты. На парчовом диване, положив ноги на зеркальный столик, восседает Палыч и курит, стряхивая пепел в какой-то серебрянный кубок. Батькович наводит на себя последний глянец. Паша висит над душой у Эдика Григорьева, отвечающего за звук на концерте. Он в сотый раз объясняет то, что Эдику и так давно известно. Поэтому

Григорьев морщится как от зубной боли, но, тем не менее, делает вид, что внимательно слушает Пашины советы.

Я настраиваю гитару, и нас приглашают на саундчек. Всё проходит в суете и спешке. Мы по-быстрячку пробуемся, взлабываем по паре тактов из каждой вещи и считается, что всё в порядке.

До концерта остаётся полчаса. Я мчусь в гримёрку, где за меня, несчастного, принимается девушка-гримёр. Мой хаер мажут какой-то дрянью типа геля для волос. Причёска начинает принимать цивилизованные очертания. На лицо мне накладывается сложный рисунок, напоминающий шаманскую раскраску. Сегодня будет маскарад-скарад-скарад! Короче, из меня получается некое подобие прихиппованного персонажа японского театра. Бр-р-р!

В зале аншлаг. Я знаю, что там сидят мои родители, бабуля с дедом, Терентий с женой, тесть с тёщей. У моих коллег ситуация аналогичная. Там в зале собрались все знакомые и, похоже, родственники до седьмого колена.

Медленно гаснет свет. Сцену заволакивает дымом. Эту завесу пронизывают узкие фиолетовые лучи. Они скрещиваются на чёрно-белом оскале клавиш. Пора! Я делаю прямо из горла солидный глоток коньяку и выскальзываю на сцену. По публике пробегает рябь аплодисментов.

Легко касаюсь пальцами клавиш и мягко стелю прелюдию. На сцене появляется Паша, и в мою тему вплетаются воздушные гитарные фразы.

Они рассыпаются причудливым водопадом, пока медленным глисом в нашу музыку не въезжает Батькович. Он берёт наши россыпи в чёткие грани басовых нот. Наконец, завершающий штрих прелюдии – железо Палыча. Он легко пробегается палочками по тарелкам, и прелюдия плавно переходит во вступление к "Костюмированному Балу".

Публика, затаив дыхание, наблюдает за развитием событий.

Вступление идёт своим ходом. Я постепенно "гашу" клавишные, выхожу из-за инструмента и надеваю гитару. Ярко вспыхивают прожектора и

"Бал" начинается. Это приглашение к действу. Это настроение обещанной музыки, которую мы собираемся показать. Это загадка, которую слушателям предстоит разгадывать на протяжении концерта и после него.

Он

Пригласит тебя

На Костюмированный Бал…

Мы наращиваем саунд, Палыч безумствует, Паша плетёт хитрые интриги соляков. Я прекращаю петь и снова становлюсь к клавишам.

Резко падает экспрессия. Паша берёт в руки смычок и касается ним гитарных струн. Он погружает свои тягучие фразы в вязкие облака моих медленных аккордов. Лучики света выхватывают мелкие детали – развевающийся хаер Палыча, задумчивый блеск глаз Батьковича, расслабленную Пашину кисть, держащую смычок…

Мы снова наращиваем темп.

Быстрее…

Ещё быстрее…

Гораздо быстрее…

Быстро, насколько это возможно…

Ещё быстрее…

Кода!

Аплодисменты. Целый шквал аплодисментов! Я здороваюсь с залом, чего-то вещаю о разных спасибах. За то, что соизволили, мол, придти.

Народ в ответ радостно аплодирует. Мол, всегда готовы. Мы в ответ играем следующие вещи.

Всё развивается отлично. Мы – вам, вы – нам! Усё честно и справедливо, гражданы. В программу привычных песняков мы вплетаем новые пьески.

Дивна, пролиє вино

Дівчина, що розчинилась в дощі,

Несподівано помре

Мова ліхтарів

Крик безсоння

Поверне її.12

Медленная, раскачивающаяся баллада. Сюрреалистические дождливые образы. Настроение отрешённости.

Сестри скляних листонош

Вішають дзвони на гілках дерев…

Паша усиленно вылабывает наилиричнейшее соло. Я выгибаюсь в дугу.

В зале вспыхивают огоньки зажигалок.

Паперові літаки

Розшукують мене

Щоб згадати

Формулу дощу.

Кода! И без перерыва "Дирижабль"! Медленный вязкий рисунок блюза.

Кашель путается в струнах гитары,

Как стружки в бороде у плотника…

Я, качаясь, бреду по сцене. Бреду и брежу… Бреду в бреду… Я абстрагируюсь от зала, я абстрагируюсь от того, что им нужно что-то петь, что-то показывать… Я один на один с командой… Я один на один с музыкой…

Звякнуло железо, и загромыхала кованая колесница. Жёсткий, не оставляющий места ни на что более, рифф.

Нам не нужен тонущий корабль,

Мы построим новый дирижабль,

Это будет круто,

Это будет в кайф,

Это будет бесконечный лайф!

Я выплёскиваю себя полностью, без остатка. Народец с радостью поглощает мои постхипповские стенания. В проходах бьются в экстазе потёртые барышни юного возраста. Паша мечется в узких рамках тяжёлого буги, я завязываюсь в неудоборазвязываемые узлы. Благо дело, комплекция позволяет.

Мы доигрываем вещицу. Зал визжит. Зал радуется. Зал оттопыривается. Переломный момент. Французская песенка, неожиданная даже как на нашу экстравагантную репутацию.

Медленно гаснет свет. Остаётся мерцание неонок и жадные тонкие пальцы "робосканов". Батькович играет вступительную тему. Я тихонько пою о маме, которая должна объяснить целую кучу непонятных, даже на мой взгляд, вещей. Раскатистое французское "Р" добавляет перчику и без того переперчённой аранжировке. Мы постепенно наращиваем экспрессию и срываемся на пронзительный фанки. Я начитываю речитативы, Батькович слэпует, Палыч сыплет синкопами. Мой речитатив трансформируется в прозительный вой, из которого Паша вытягивает первые ноты своего соло.

Э-э-э-эх! М-мать вашу! Я иду вразнос, несу своё тело в каких-то немыслимых прыжках, кульбитах. Что-то задеваю ногой, слышится звон разбитого стекла, один из прожекторов гаснет. Мне по фигу! Для меня сейчас ни черта не существует, кроме настроя моего отвязного! А на всё остальное насрать! Спонсоры заплатят по счетам! Бей посуду, я плачу!

Последние ноты. Я опадаю на сцену и замираю. Зал взрывается аплодисментами. Что это у меня за дерьмо на рукаве? Ага, это я вытер пот с лица, и размазал к бениной маме весь грим. Ма-а-ла-де-е-ец!

В толпе разворачивают громадный транспарант: "КЛАН ТИШИНЫ! МЫ ВАС

ЛЮБИМ!" Мерси, родненькие! Аналогично! В смысле – мы вас тоже!

Дальше программа идёт своим ходом. На конец концерта мы оставляем несколько старых наших хитов. Народ поёт их вместе с нами, я "даю из себя звезду", в общем, всё ништяк! Действо заканчивается жизнеутверждающей темой "Глотка свободы", зал встаёт, мы проигрываем последний припев хрен знает сколько раз, после чего я линяю со сцены.

В наших аппартаментах устало плюхаюсь на диван и прикладываюсь к бутылке с коньяком. Успеваю сделать буквально несколько глотков, как распахивается дверь, и комната наводняется народом. Приятели, родственники, журналисты. Все они галдят, наседают, чего-то вещают на повышенных тонах. Я с опупением наблюдаю всю эту картину и подумываю, как бы мне их культурненько отсюда выпроводить. К счастью, за меня это делает офицер с повязкой "ДЕЖУРНЫЙ" на рукаве.

Он выталкивает всю галдящую толпень в коридор, оставив несколько журналистов.

В двери протискиваются "ковбойцы", и начинаются бесконечные карны, так любимые журналюгами. У меня абсолютно нет сил общаться, но я понимаю, что нужно поднапрячься. Очень важно то, что они накорябают в своих статьях. Формирование общественного мнения, знаете-ли.

В конце концов, нас оставляют в покое. Я имею возможность расслабиться. В гримёрку заходит Валентин. Он доволен чрезмерно.

– Молодцы, ребята! Всё было просто потрясающе!

Далее следует предложение собраться на днях и отметить удачный концерт. Мы, конечно же, согласны. Договариваемся на послезавтра.

Место встречи – у Батьковича. К Валентину ехать неохота – далеко и неудобно добираться. Расставив все точки над "Ё", мы собираемся и покидаем гостеприимный Дом офицеров. Завтра сюда приедет папик для финансово-дипломатических переговоров. А на сегодня – всё!

ГЛАВА 12

Место действия – квартира Батьковича. Дымно, шумно, суетливо.

Галдёж стоит неимоверный. Говорят все разом, и никто никого не слушает. Над всем этим шумом царит тонкий фальцет Планта – "Baby I'm

Gonna Live You!". Полным-полно какого-то полузнакомого народу -

Батькович любит приглашать всех, кто подвернётся под руку. В коридорчике есть возможность потоптаться по бесчувственным телам безвременно потухших.

Мы обмываем наш первый серьёзный сольник. Я принял коньяку в количестве избыточном. Перед глазами всё плывёт. Из сизого сигаретного тумана взгляд выхватывает лица Паши и Валентина. Они – самые трезвые люди на данном отрезке пространства. Мой "гитараст" грузит папика очередной дозой планов на будущее. Разумеется, не без намёка на необходимость финансового подогрева. Я же не согласен с

Пашей в принципе. На мой взгляд, не стоит жать из бедного спонсора все соки. Нужно дать ему нарастить жирок после того, как он профинансировал наш концерт.

Кстати, насчёт концерта – нас самым беспардонным образом надули.

При полнейшем аншлаге нам не удалось заработать ни копейки.

Администрация Дома офицеров уверяет, что билетов была продана самая малость. Остальная же публика проходила по поддельным контрамаркам.

В результате, после погашения всех организационных расходов мы остались на нулях. Хорошо, что не в минусах. Так что, не стоит особо доить Валентина – он и так расстроен финансовым пролётом.

Правда, он себя успокаивает тем, что основная цель достигнута.

Шороху мы навели. Получили хорошую прессу. Продемонстрировали свою способность отработать большой концерт. А финансы… Что финансы?

Дело наживное.

Я ещё какое-то время слушаю Пашины сентенции, а потом, держась за стены, бреду в другую комнату. Там весело, там танцы. Я перешагиваю через тела пьяного люда и захожу к танцующим. Ни черта там не видно

– сплошные рукиногиволосыгрудипопкиитомуподобное. В тёмном углу я нахожу взглядом останки Палыча, оплетённые конечностями полупьяной девицы. Подразумевается, что проделываемые ими упражнения подпадают под классификацию "поцелуй обыкновенный". Не задерживаясь на этом безобразии дольше обычного, я скольжу взглядом дальше. Рассматривать больше нечего. Кроме нескольких бесчувственных тел, здесь ничего примечательного.

Мне скучно. Погрязать в длительных умствованиях Паши и Валентина мне неохота. Нырять в клубок потных танцующих девиц тоже не с руки – я помню о своём положении человека семейного. Неплохо бы учудить чего-нибудь эдакое, да вот только необходимое звено – Палыч – отсутствует. Его из цепких объятий выдернуть нереально. А бузить в одиночку – мальчишество. Что ж, придётся поскучать. Я сую в зубы сигарету и выхожу на балкон.

Меня охватывает сырость дождливого осеннего вечера. Я курю, прислушиваясь к гаму, доносящемуся из квартиры. А потом незаметно погружаюсь в размышления "о делах своих скорбных".

Что-то неладно у нас в последнее время в группе. Нет, ничего особенного. Просто, лёгенькие звоночки тревоги. На первый взгляд, всё идёт нормально. Движняк, спонсоры, записи. Постоянная гонка. А за всем этим незаметно тускнеет то основное, ради чего и был заварен весь этот компот. Слегонца стало подгнивать творчество. Хлопчики мои малость приболели конъюнктуркой, таскают понемножку всякую дрянь под видом нового материала. Особенно страдает этим Паша. В его приготовлении я наслушался предостаточно перепевок Ленни Кравитца,

Спин Докторз, Ганз-н-Роузес. На первый взгляд, ничего страшного.

Невозможно избавиться от подражательства на все сто процентов. Но меня настораживает настойчивая тяга к облегчению звучания.

Попроще-поприятней.

Но в принципе, всё это фигня. Разберёмся. Просто все устали, слегка запутались. Не стоит обращать внимание – рассосётся само. Я зря гоню и выпячиваю все маленькие некайфы. Пора возвращаться в компанию. Замёрз я тут как цуцик.

Я покидаю балкон и снова иду к столу. Там уже обретается Палыч, покончивший к этому моменту с эротоподвижничеством. Как его не мутит от постоянных поползновений девиц? Вечно он, бедный, становится объектом страстных домогательств очередной неудовлетворённой поклонницы. Впрочем, сам он тоже хорош. Мало кто из хорошеньких ускользает от его глаза-алмаза. Слава Богу, он перестал каждую свою вспышку воспринимать всерьёз. Моя жилетка получила возможность основательно подсохнуть от его привычных стенаний по очередной прелестнице.

– Давай, брат, бахнем! – Палыч тянется ко мне рюмкой.

Он уже основательно набрамшись, и у меня есть все основания предполагать, что мы, всё-таки, чего-нибудь вытворим. Я чокаюсь и выпиваю большой фужер коньяку. В голову ударяет мягкая приторная волна хмеля. Голова самопроизвольно свешивается и всё норовит упасть в тарелку с ништяками. Классика! Мордой в салат! Чего это я осоловел раньше времени?

Паша старательно аккомпанирует кучке слезливых пьянчуг, с надрывом выводящих "Runaway train". У них получается вкривь и вкось, что, впрочем, никого не смущает. Ганс, смахивая слезу, бормочет:

– Ч-ч-чуваки, мы все пропали без вести сегодня, двадцатого октября тысяча девятьсот девяносто третьего года.

"Чуваки" от такого заявления впадают в депрессняк и рыдают за компанию с Гансом. Я чувствую, что нужно разрядить волну смура, и нарочито громко вещаю Палычу:

– Идём, брат, помочимся на брудершафт!

Тот, тяжело опираясь на стол, приподымается, и мы медленно бредём по коридору в сортир, пошатываясь, как два раненых гренадёра. В туалете мы мочимся в унисон, скрещивая струи, когда я замечаю интересную деталь – высоко висящий рулон туалетной бумаги. Закончив своё мокрое дело, я застёгиваю штаны, и устремляюсь к заинтересовавшему меня объекту. Ухватившись рукой за конец, я с силой дёргаю. Рулон с гудением быстро вращается, приводя нас в жуткий восторг.

Через каких-нибудь пару минут мы преображаемся. Использовав почти всю туалетную бумагу, мы обматываемся ею с ног до головы.

Подразумевается, что мы мумии египетских фараонов. После чего отрываем седушку от унитаза, и, держа её перед собой, выпуливаемся в коридор под мелодичное хлопанье унитазной крышки.

Наше появление в гостинной производит фурор. Мы вваливаемся, исполняя древнеегипетский народный танец и напевая бессвязный мотив с явно каннибальскими интонациями. Клочья пипифакса разлетаются по всей квартире. Аборигены приветствуют нас яростными аплодисментами и навязчивыми подтанцовками. Через какое-то мгновение всех охватывает настоящее безумие. Пипл, способный двигаться, пляшет вокруг нас качучу и поёт гимн древних египтян. На древнеегипетском языке, разумеется.

Моё самое яркое впечатление того вечера – изумлённое лицо

Валентина, созерцающего нашу экзотическую дискотеку. Судя по всему, ему пришло в голову, что общение с музыкантами имеет свои минусы.

Зануда Батькович остался недоволен перерасходом туалетной бумаги и поломкой такой важной сантехнической детали, как унитазный стульчак. Издержки гостеприимства, блин! Я так ему и сказал на следующий день. А он в ответ посмотрел на меня, как на мудака. И, по-моему, не согласился.

ГЛАВА 13

"И не ешьте на ночь сырых помидоров". Эта проклятая фраза крутилась у меня в голове на протяжении двух последних дней. Всё это время я валялся дома и болел. Болел, если таким безобидным словом можно обозначить моё тогдашнее состояние. Я умудрился где-то подхватить желудочную инфекцию, и теперь меня "харило, плющило и колбасило одновременно". Я занимался тем, что поочерёдно блевал и матерился. Сначала блевал. Потом матерился. Потом снова блевал. И так до бесконечности. Кроме того, меня донимала высокая температура.

Тоже дерьмовая штука, скажу я вам.

Татка поила меня какими-то незнакомыми травяными настоями.

Горькими до опизденения. Я отказывался их в себя тусовать, чем вызывал гору упрёков по поводу капризности больных мужиков.

Впрочем, когда позвонил Паша, меня стало попускать. Я уже мог проводить некоторое время, положив голову на подушку, а не свесив её в унитаз.

– Привет, старичок, как твоя срачка? – любезно поинтересовался приятель.

Я поведал этому издевателю, что срачки-то как раз и нет. Но попытки объяснить ему разницу между тривиальным поносом и инфекционным блёвом ни к чему не привели. Засранец настойчиво желал насмехаться надо мной.

– Аська, между прочим, за бугор сруливает, – сообщил он мне между порциями своих подколок.

– Надолго?

– Навсегда! А завтра устраивает отвальной. Мы приглашены. Так что, спрыгивай с унитаза, подтирай задницу, и вали завтра на шесть вечера к Аське. И не забудь, что "Тампакс" – лучшее средство от поноса! – захохотал Паша.

– Пошёл ты в жопу, – с чувством пожелал я и бросил трубку.

После долгих раздумий на тему "идти-не идти" я склонился в сторону "идти". Всё-таки, Аська – одна из самых клёвых барышень нашей группы поддержки, и не сказать ей последнее "гуд бай" – просто свинство. Посему, назавтра, приведя в порядок свои организмы, я собрался в гости. Правда, Татка пообещала всячески меня ограждать от тлетворного влияния Палыча на предмет злоупотребления спиртным. Я же клятвенно ей заявлял, что не собираюсь не только злоупотреблять, но и потреблять, вообще.

Несколько припоздав, мы заявились к самому шмиру. Давя пальцем в звонок, я воспринимал из-за двери явные признаки серьёзного гульбана. В общем спектре галдежа угадывались обрывки песен, топот танцующих, визги девиц и прочие, хорошо мне знакомые, составляющие.

Послышалось теребление замка с той стороны.

– Андрей, по поводу спиртного я тебя предупредила, – шепнула мне напоследок Татка, и мы упали в Аськины объятия.

Пожелав ей всяческих успехов в новой забугорной жизни и вручив принесённую с собой бутылку коньяку, мы ринулись в вихрь удовольствий. Впрочем, это слишком сильно сказано – моих подточенных хворостью сил хватало только на то, чтобы наслаждаться зрелищем удовольствий чужих.

Вся обстановка из квартиры была уже вывезена, и из мебели присутствовали старое разбитое пианино, раздолбанная тахта и газовая плитка на кухне. Таких излишеств, как столы и стулья, не наблюдалось. Здесь же толклось около сорока человек, вознамерившихся отдать уезжающей Аське "последние почести". Народец успел основательно принять на грудь и теперь вовсю оттопыривался.

Едва я успел попасть в квартиру, как на плечо мне упала голова пьяного вдрабадан Палыча и моя жилетка оросилась первой порцией его слёз. Как я смог понять из бессвязных рыданий страдальца, он, дефилируя по центру, встретил какую-то из своих давнишних пассий.

Пассия была в мужчинском обществе, что само по себе явилось для

Палыча ударом ножа в любвеобильное сердце. Живое воображение моментально нарисовало ему несчастливые глаза барышни, а услужливая память подбросила парочку эпизодиков, когда эти самые глаза светились "счастьем неземным". Брат от всего этого пришёл в расстройство, и ему захотелось вернуть мамзель в свои непостоянные объятия. А придя на вечеринку, он хорошенько дерболызнул, и по пьяни ему стало себя жаль. Теперь он изливал свои печали у меня на плече.

Я взял страдальца за шкирку и поволок в гущу танцующих, вознамерившись сдать его на попечение одной из барышень. Сам я по причине своего трезвого состояния не мог принять живое участие в

Палычевом горе. По пути я наткнулся на Пашу, беседующего с незнакомым юношей. Проходя мимо них, я поздоровался с Пашей, а незнакомец царапнул по мне внимательным глазом.

Окунув Палыча в объятия пышной брюнетки, я стал выбираться из массы танцоров.

– Кстати, как здоровьичко? – поинтересовался Паша, когда я проходил мимо него.

– Да так, средней паршивости, – пожал я плечами.

– Кстати, познакомься, это – Владик Макарчук, меломан в некотором роде, – представил мне Паша своего собеседника.

Я пожал "меломану в некотором роде" руку и стал слушать, как он рассказывает мне о том, что интересуется творчеством "Клана Тишины", ходит на концерты, рад познакомиться и тэ дэ. У Владика был слегка хрипловатый голос с неверными интонациями. Я прислушивался к нему, думая о своём и иногда кивая головой, чтобы дать понять, что я слушаю. Кажется, юноша что-то вещал о своих музыкальных вкусах, о намерениях собрать группу, о том, что пишет песни. Из всех меломанов, с которыми мне приходилось общаться, этот был наименее навязчивым. Хотя бы это радовало.

Немного побеседовав с Владиком, я пошёл поискать Татку. Первым делом она оценила моё состояние на предмет алкогольного опьянения.

Поскольку я старательно себя блюл, она осталась мной довольна.

Танцевать я не мог, поэтому мы устроились на полу и стали наблюдать за праздником. Вскоре к нам подсел Паша.

– Этот Макарчук – сын ректора универа, – возбуждённо затараторил он мне на ухо.

– Ну и что? – сообщение не произвело на меня никакого впечатления.

– Как "ну и что"! – забрызгал слюной Паша, – Знаешь, сколько вещей можно провернуть через ректора универа! Эх ты, валенок!

– Ректор же его папа, а не сам Владик! – мне был непонятен Пашин восторг.

Паша с сожалением посмотрел на меня, как на недоумка:

– Или ты действительно безмозглый кретин, или очень талантливо притворяешься.

После этих слов он поднялся на ноги и направился в другую комнату. Вскоре оттуда раздались звуки фортепиано. Инструмент годился только на дрова, посему музыкой назвать это было сложно. Я заглянул посмотреть, что там деется, и узрел Владика, старательно аккомпанирующего и поющего вкупе с Пашей нафталиновые хиты из репертуара "Битлов", "Квинов" и прочих знаменитостей.

Я отметил, что у чувачка приятный тембр и очень лиричная подача.

Если бы не слишком заметный дефект дикции, он действительно имел бы все шансы на успех в роли вокалиста. Народ обращал мало внимания на импровизированный сэйшен, а мне было по приколу. Мы с Таткой расположились поблизости – это было приятней, чем пьяные танцы в соседней комнате.

– Ничего так голосок у ректорского дитяти, – шепнула мне Татка, – и держит он себя без выпендрежа.

– Чего вы прицепились к человеку! – удивился я. – Тоже мне, клеймо поставили "сын ректора"! Бедный чувак, наверное, имеет кучу комплексов по этому поводу! Это ж надо – все в нём видят только навороченного сыночка.

– Кстати, он с Аськой встречается, – сообщила мне жена.

– И как же он теперь, бедненький? – картинно ужаснулся я. – Они вымрут в разлуке.

– Клоун, – констатировала Татка.

За некоторый промежуток времени на звуки живой лабы сбежался народ. Но поскольку песни "Битлз" в доморощенном исполнении слушать было неохота, публика стала требовать клановских хитов. Я петь был не в силах, и переложил эту почётную миссию на Пашу. Тот взял в руки гитару, и помещение огласилось разухабистыми аккордами "Глотка свободы". Слушатели с полуслова подхватили заезженные строчки.

Короче, до боли знакомые, замусоленные ощущения. Гордости по поводу моих песен, распеваемых на пьянках, уже не было. А подкатывало к горлу ощущение, что всё должно быть другим. И музыка, и тексты… Да и слушатели тоже.

Я потихоньку вышел из гостинной и наткнулся на тело Батьковича, обретающееся на тахте. Там же копошилось несколько девиц совершенно растерзанного вида. Батькович не подавал никаких признаков жизни. Он был обнажён по пояс и лежал на животе. Вся его спина была испрещена многочисленными доказательствами "любви и поклонения" противоположного пола. Такими, как синие следы засосов, глубокие царапины и обильные следы губной помады. Я представил, как он себя будет чувствовать завтра, и поёжился. Бр-р-р!

Я глянул на часы – пора линять домой. Мы ушли по-английски, не прощаясь. И ожидая троллейбус, и глядя на мокрые улицы города, и поднимаясь по ступенькам к квартире, я не знал, что сегодня произошло нечто важное. И чуйка не пнула меня в задницу и не ткнула в это "важное" носом.

ГЛАВА 14

Всё катилось своим чередом. Мы репетировали, делали новые вещи, играли концерты. Из стоящего можно назвать совместный концерт с

"Пятихатками". Для нас это была ступенька – выступление с музыкантами такого уровня. Да и вообще, мы медленно вживались в местную музыкальную тусню. Мы много общались с "Пятихатками",

"Астральным Планом", Олесей Остапчук, с "Отрядом Особого

Назначения". В последнее время я подружился с Сашкой Качумовым, лидером "Долины Снов". Короче, рок-н-рольная жизнь стала засасывать.

У нас появился клавишник. Молоденький хлопчик, играющий на гробовидной "Вермоне". Звать Никитой. Без сомнения, он талантлив. И гармонично вписался в нашу "контору". Так что, наши опусы разукрасились размашистыми соляками в духе Лорда и Манзарека13.

Жизнь, вроде бы, налаживалась. С одной стороны.

А с другой – звоночки некайфов напрягали всё чаще. Мы слегка потеряли ориентиры. Выступления случались регулярно, и мы явно видели, что усложнение репертуара есть момент, чреватый осложнениями. Публика требовала песен периода "Ушей" и "Глотка свободы", и очень немногие покупались на завёрнутую эстетику новых

"шлягеров". Ребятишки мои подсовывали постоянно "ноты, до боли знакомые". Мне смешно слышать в новых Пашиных заточках следы Ленни

Кравитца и Ганз-н-Роузес.

– Ты чего, под подушкой их диски держишь, что-ли? – прикалываюсь я над Пашей.

Он злится, доказывает, что пара переходов – это ещё не плагиат. В ответ он проваливает несколько моих задумок. Впрочем, он прав – это не первый сорт. Этот самый "первый сорт" ещё не найден. Но я верю, что мы отыщем его.

Сказать честно, нам не помешало бы приостановиться и побарахтаться в своей лужице. Постоянный рабочий ритм не оставляет времени на эксперименты. Но с другой стороны, я понимаю, что исчезать сейчас мы не имеем права. Мы должны мозолить глаза.

Впрочем, всё это мелочи. Главное – движняк, работа, паханина. Мне приятно ощущать движение "большой машины". Но мне пока что невдомёк, что её шипастые колёса попросту перемалывают тех, кто отказывается играть по правилам. А ведь это стиль нашей команды – играть не по правилам. Мы выдюжим. Я верю в это. Я верю в это, наивный кретин, начитавшийся книжек о Добре и Зле. Я верю в это, замешивая свои принципы на жиденькой кашке таких протухших символов, как Дружба,

Честность, Творчество. Я не чувствую той страшной вони, которой шибает от этих заплесневелых догм. И некому ткнуть меня носом в липкую жижу разложения. Я слеп, глух и радостно пускаю слюни, созерцая воздушные замки, построенные этим тупым мудаком, Его

Величеством Наивностью. Я радостно дрочу на свои идеалы, не глядя по сторонам. А следовало бы. Хоть изредка.

Но размышлять над этим не было ни времени, ни желания. На носу висела ещё одна запись. Мы решили увековечить парочку наших опусов в

"сыром" виде. Студию нам пока что не давали, но была возможность записаться на шару. Кстати, об этом стоит рассказать подробней.

Довелось нам недавно познакомиться с одним интересным человечком.

Не помню, как состоялось знакомство. По-моему, нас свёл Джузеппе, барабанщик трэшевой команды с распространённым названием

"Эвтаназия". Хотя, я не уверен в этом. Да это и неважно. В общем, однажды в обойме наших хороших знакомых появился некто Аргунов.

Ядовитейший типус из всех представителей рода человеческого, с которыми мне приходилось общаться на протяжении своей богатой впечатлениями жизни. Более неприятного, на первый взгляд, индивидуума отыскать было сложно. За очень короткий промежуток времени он был способен облить дерьмом неограниченное число человеческих особей, имевших неосторожность к нему приблизиться.

Люди, мало с ним знакомые, считали Аргунова неисправимым циником, отравляющим существование наиболее достойным представителям рода человеческого, независимо от их половой принадлежности, ибо мерзавец в своих злобных выпадках не щадил никого.

Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это ларчик с двойным дном. Цинизм и ядовитость объяснялись его нонконформизмом и честностью в оценке людей и поступков. Жёсткость его мерок можно было объяснить наличием принципов, которые Андрюха не желал рекламировать, но, тем не менее, твёрдо их придерживался. В сущности, весь его паскудный наборчик средств общения помогал ему выживать в обществе человекообразных. И ещё одна деталь – почему-то в трудных жизненных ситуациях оказывался рядом и предлагал реальную помощь именно он, Аргунов. В общем, был этот экземплярчик не так прост, как казался на первый взгляд.

С первой минуты знакомства Андрюха облил нас помоями презрения на предмет нашего приспособленчества. Он считал, что начав играть украиноязычную музыку, мы поступили мерзко и гнусно. По этой причине он именовал нас не иначе, как шайкой приспособленцев, жополизов и рогулей14. Попытки объяснить ему эту нашу трансформацию с точки зрения творческой целесообразности успеха не имели. В ответ на оправдания этот гнусный тип только мерзко ухмылялся.

Тем не менее, именно Аргунов предоставил нам возможность записаться бесплатно. В то время он занимался записью своего проекта

"Старые истории", и квартиру свою на какое-то время превратил в подобие студии. Всё свободное пространство было загромождено аппаратом. Как среди этого бедлама умудрялся проживать сам хозяин, для всех оставалось загадкой. На взгляд нормального человека, жизненного пространства там просто не было. Но это на взгляд нормального человека. А Аргунова считать таковым было нельзя.

Короче, вприкуску к своему музону сей "добрый ангел" предложил записать и нас. А мы что? Мы люди наглые – на все заманчивые предложения отвечаем твёрдым согласием.

Запись назначили на ночь – днём мешали шастающие рядышком трамваи. Я подгрёб часикам к одиннадцати вечера. Ковбойцы были в сборе. Паша отстраивал примочки, Батькович отстранённо поигрывал гаммы, Палыч монтировал перкуссию – не греметь же в жилом доме, да ещё ночью, на барабанах. Аргунов вдохновенно ковырялся во внутренностях неизвестного мне прибора. Время от времени он выбегал в соседнюю комнату и рыскал там по всем шкафам в поисках очередной детали. Там же лежало незнакомое мне тело, пытающееся выспаться в экстремальной обстановке.

– Это Хирург, – кивнул Андрей на туловище, распластавшееся на расстеленном на полу спальнике.

Я искренне пожалел Хирурга – попробуй-ка, поспи, если через тебя постоянно перешагивают неугомонные дауны, спотыкаясь и матерясь шёпотом.

– А чего это он у тебя ночует? – поинтересовался Паша.

– А бес его знает. С родоками, кажись, посрался. Мне-то какое дело? Пришёл человек, сказал: "Поживу я у тебя пару деньков". Я ему:

"Живи. Жалко, что ли?"

Мы поцокали языками, посочувствовав чужой беде. Но на длительное цоканье и более горячее участие в судьбе Хирурга не было времени.

Нужно было работать. Прозвенел очередной трамвай. Аргунов сверился с часами:

– Последний по графику. К барьеру.

Меня с микрофоном посадили за шкафы, чтоб остальные инструменты не лезли в мой трек. В противоположном углу разместился со своей кухней Палыч. Паша с Батьковичем – посреди комнаты. Сам хозяин уселся за пультом.

– Следите за моей отмашкой. На "четыре" – начинаем.

– Урлайт!

Андрюха нажал "рекорд" и дал отмашку. Палыч легко пробежался ладошками по бонгам. Мы вступили.

Боги смарагдових осель

П'ють сполоханість вітрів,

Все вважають за живе

До найближчої війни.15

Мы играли, Андрюха яростно шуршал фейдерами пульта, выставляя параметры обработок. Потом прервал нас на половине фразы:

– Стоп, машина! Пошлюхаем, чего получилось.

Мы сгрудились возле мониторов, а Аргунов запустил "пробку".

– Ух, бля! "Калинов Мост", в натуре! – восхитился он, отслушав фрагмент с отстроенным балансом. – Если бы на русском – вообще было бы охуительно!

– Шовинист хуев! – обличил его Паша, яростно посвёркивая очками.

– Жополизы, – не остался в долгу инсинуатор.

– Брэк! – развёл их я. – Может, продолжим?

– Брысь по норкам! – скомандовал Аргунов, занимая место за пультом. – Попробуем первый дубль "чистяка".

Первый дубль, второй, третий. Не то. Постоянно что-либо выпадает из картинки. Дико хочется спать. В глаза будто кто песку насыпал. Я куняю перед микрофоном. Пальцы отказываются становиться в нужную позицию на грифе гитары. Хорошо Палычу – пританцовывает за бонгами, сон разгоняет. А я тут в позе лотоса за мебелью тухну! Говорил мне папа – не ходи в музыканты! Эх, жизнь!

– Блядь! Опять блок питания наебнулся! Перерыв на двадцать минут!

– Андрей яростно ерошит волосы и лезет в недра опупевшего механизма.

Сопровождением к его нервным манипуляциям сыплются непонятные мне

"кондюки", "резисторы", "транзисторы" и всякие другие "исторы".

Когда под рукой каких-то "исторов" не оказывается, Андрюха устремляется в соседнюю комнату, где мирно покоится тело Хирурга.

Без зазрения совести этот гад тревожит сон несчастного юноши. С матюками Андрюха перешагивает через него туда-сюда, высыпает ему прямо на подушку горы радиодеталей. В конце концов, бедняга не выдерживает:

– Да перестаньте вы тут колобродить! – взрывается он. – Дайте же поспать! Мне на пары завтра!

– Ш-ш-ш! Пчёл разбудишь! – мягко унимает его хозяин дурдома.

– Какие, блядь, пчёлы, ёб твою мать! – спросонья объект пытки бессоницей не может обрести нужные ориентиры.

– Полосатые, маленькие, с жалом в жопе, – Аргунов с радостью вступает в беседу со страдальцем, временно приостанавливая процесс поиска нужных деталей.

– Ни хуя не понимаю! – Хирург отрывает от подушки взлохмаченную голову и окидывает полуосмысленным взглядом всю нашу весёлую компанию. – А они откуда взялись?

– Это соседи, – терпеливо поясняет ему мучитель. – Они сбежались на твои крики из разных квартир. Сейчас они будут давать тебе пиздюлей за то, что ты сам не спишь, и другим не даёшь.

Столь явная несправедливость изгоняет из головы Хирурга последние остатки сна. Он садится и пытается как-то осознать услышанное.

– Это же вы тут хернёй занимаетесь, спать мешаете… – он водит взглядом по нашим подленьким физиономиям.

– Слышали? Это мы ему мешаем спать! – Палыч включился в игру. – Я живу над вами. Сплю себе спокойно, знать ничего не знаю, тут слышу – крики, мат… Нельзя же так, в самом деле! Пришёл вот выразить своё возмущение!

– Да! – поддержал его Паша. – Вконец распустились, хиппи проклятые! Волосы отпустят до плеч, наркотиками наколются, и мешают людям отдыхать!

Хирург ошалело водил глазами от одного к другому. Потом обречённо произнёс:

– Да идите вы на хуй!

После этого он укрылся с головой, и ни на какие внешние раздражители больше не реагировал.

– То-то и оно! – радостно подытожил Андрюха. – Так оно правильней! А то "спать дайте", "не будите"! Спи спокойно, дорогой товарищ!

С этими словами он с энтузиазмом погрузился в недра своих шкафов.

Через полчаса всё заработало и "вновь продолжается бой". Девятый дубль, десятый.

Вони прийдуть повесні,

Діти бісерних дощів,

І, шукаючи себе,

Не побачу серед них.

Действительно, много бисера в последнее время. Очень много.

Просто в глазах рябит от бисера. Бисер на "феньках", бисер на

"ксивниках", бисер в стихах, в музыке бисер. Я погружаюсь в размышления, из которых меня выводит матершинный рык Аргунова.

– Андрюха! Ты что, дрочишь там за шкафом? Почему не переходишь на коду?

Действительно, почему я не перехожу на коду? Спать, наверное, хочу. Потому и не перехожу. В окнах колеблется спермообразная муть утренних сумерек. В глазах скрипит песок. Я поднимаюсь со стульчика и с хрустом потягиваюсь. Похоже, на сегодня – всё. Вон, трамвай первый прогремел.

– Всё, голуби! Потрудились – и будя! Теперь баинькать! – Андрей щёлкает тумблерами.

– Да, кому баинькать, а кому – на пары, – ворчит Палыч.

– Это, родненький, твои личные некайфы. Всё, выметайтесь.

Созвонимся и решим, когда продолжим. Из сегодняшнего, похоже, ничего отобрать не удастся. Ничего страшного. С балансами отдуплились – и то хлеб. А теперь – кыш по домам.

Андрюха зевает, выворачивая челюсти наизнанку. Мысленно он уже в люле, и ждёт, не дождётся, когда мы выпульнемся из его квартиры.

Дверь захлопывается за нашими спинами, и мы погружаемся в вязую утреннюю мряку. Туман, мелкий дождец, сырость. Лондон, бля! И какой кретин назвал наш городишко "маленьким Парижем"?

ГЛАВА 15

Скукота! Выходные – а деть себя некуда. Репетиций нет – отдых после очередного концерта. Запись закончили. Причём, с нулевым результатом – ни черта не получилось. Только убедились, что в домашних условиях записать что-либо стоящее крайне сложно. Даже при наличии аппарата.

Погода – говно. Пятый день подряд долдонит глупый дождь.

Стандартная местная погода. Мерзко и сыро. Неохота даже в окно смотреть. Полузакрыв глаза, слушаю "Цеппелинов". Через плохо закрытую дверь доносится монотонное бормотание – тёща в честь выходного дня с наслаждением пилит Татку. Я морщусь – жизнь со старшим поколением даётся нелегко. Из полудрёмы меня выводит трель телефонного звонка. Раздаётся рыдающий возглас тестя:

– Возьмите же трубку, наконец!

Я подхожу к телефону:

– На проводе.

– Привет, лишенец! – радостный голос Аргунова.

– Здорово, коли не шутишь. Чего надо?

– Тут такое дело… В общем, у меня день рождения. Я жду тебя к пяти.

– А ты раньше не мог предупредить? Мне и подарить-то нечего.

– А кто от тебя подарков ждёт? Просто садись на троллейбус и дуй ко мне. Делов-то!

– Я с женой приду.

– Да хоть с дедушкой! Главное – приезжай.

– Ладно, дедушку не обещаю, а жену прихвачу.

– Давай! Жду!

Я объясняю Наташе раскладку. Она радуется. Она согласна ехать хоть к чёрту на рога, лишь бы подальше от материнских поучений. Я так и не понял, в чём там у них разногласие вышло. Да это и неважно

– повод всегда можно найти. Короче, через полчаса мы линяем из дому, а ещё через полчаса переступаем порог аргуновской квартиры.

Картиночка – зашибись! Стола нет. Весь пипл сидит просто на полу.

На большой клеёнке расставлены бутылки с водкой, вином и пивом. Из закуски – яблоки, хлеб, картошка в мундирах. Всё скромно и со вкусом. Присутствует, естественно, толпа музыкального и околомузыкального народу. Пофигисты, энтузиасты, циники, алкоголики и всё из той же серии. Именинник восседает во главе стола, подложив под тощую задницу увесистую подушку. Мы устраиваемся неподалёку.

Пипл пьянствует без тостов. Подразумевается, что всё сегодня выпитое – во благо виновнику торжества. Посему времени на излишний пафос здесь не теряют. Я знакомлю Татку и Аргунова. Сей экземпляр, переливающийся ядовитой желтизной постоянного сарказма, производит на мою жену неизгладимое впечатление. Её можно понять – Андрюха есть раритет по всем понятиям.

Возле него обретается тоже примечательный человечек – Олег

Умский. Его Превосходительство Композитор. Глыба украинского инструментализма. Умский – бывший директор и бывший клавишник бывшего бэнда "Липтон Клуб". Недавно "Липтоны" распались, но Умский знаменит и сам по себе. Многие носятся с ним, как с талантливым композитором и аранжировщиком. Для нас это птица очень высокого полёта. Паша даёт мне понять, что неплохо бы познакомиться с композитором поближе. В принципе, я согласен, но непринуждённо укреплять полезные знакомства, увы, не обучен. Нет у меня таких талантов. Зато Паша в этом искусстве любому даст сто очков форы.

Весь вечер он струится патокой, разглагольствует на высокие темы, вставляя незаметно комплименты интересующему лицу. Лицо же, чувствуя свою значительность, тает, купаясь в ручейках лести. Ну и, соответственно, обещает помощь, поддержку и прочая, и прочая.

Аргунов, слушая высказывания великого человека, слегка кривит рожу. Его можно понять – в последнее время талантище взял себе за привычку творить у Андрюхи дома. В своей хате Умского напрягает не в меру аристократичная мать, неудовлетворённая в сексуальном плане жена и огромное количество заказчиков, каждому из которых Олег должен. Распыляться же на такие мелочи, как семья и общественность, наш гений не склонен. Его занимают только высшие сферы – музыка и потрындеть о ней. Желательно за чашечкой кофе и жбанчиком хорошего коньячку. Вот и воспользовался Умский безотказным характером циника жёлтого – раз пришёл поработать, второй, третий… Я к вам пришёл навеки поселиться…

А через какое-то время чрезмерно впечатлительный Аргунов стал чувствовать легчайшее неудобство в личной жизни. Судя по его рассказам, гений великий страдал словесным недержанием. А это, скажу я вам, вид болезни, общественно опасной. Кроме того, имел крайне неприятную привычку мочиться мимо унитаза. Мелочь, но настроение портит здорово. А тут ещё жена гения зачастила в гости. И отчаявшись заинтересовать мужа, витающего в высших сферах, решила получить с несчастного Андрюхи "хоть шерсти клок". В результате, Умский отгородившись от всех наушниками, ваял "музык разных", а евойная супружница пугала гостеприимного хозяина похотливыми взорами и вопросцами "с переподвыподвертом". Андрюха же, преследуя противоположные цели, спасал невинность, как мог.

Но в то время мы об этом и не подозревали. Умский нам казался великой Цацей, и мы смотрели на него снизу вверх. В тот вечер он надавал нам море всевозможных обещаний, и если верить его словам, мы могли смело паковать чемоданы для переезда в столицу и серьёзной гастрольной деятельности. Гений обещал полнейшую поддержку. А мы, раскрыв рты, внимали ему и радостно пускали слюни восторга.

Шоу-бизнес, на мой взгляд, держит первое место в рейтинге родов деятельности, где легко раздаются самые разнообразные обещания, и так же легко забываются. В своё время мне пришлось выслушать немало сказок и примерить на свою нескладность горы радужных перспектив.

Слава Богу, мне хватило ума перестать обращать на них внимание.

Пока Паша обольщал Умского, народ весело гульбанил. Пошли песни под гитару, рассказы о гастролях и выступлениях. В соседней комнате народ устроил импровизированный сейшен. Палыч, за неимением прекрасного пола, вовсю колбасил по бонгам. Радуга и Витёк, музыканты из "Старых Историй", лабали под это что-то сентиментально-блюзовое. Именинник под весь этот бардак в очередной раз вещал мне о том, какие мы мудаки и предатели родного языка.

– Андрюха, я заколёбся тебе объяснять, что в смысле национальности я – полукровка. Так что, украинский может тоже считаться моим родным языком…

– Я знаю, что ты наполовину рогуль, но думаешь-то ты по-русски.

– Когда я пишу, я думаю на том языке, на котором сочиняю.

– Угу, – он кривит губы, – складно карнаешь. Ещё скажи, что ты пришёл к украинской музыке без мыслей о раскрутке.

– Не скажу. Потому, что мыслей о раскрутке нет только у тебя. И просидишь ты всю жизнь в глубокой жопе! А я не делаю того, что мне не нравится. Моя музыка и мои тексты – честные.

Такой дозы пафоса Аргунов не выдержал – он завалился на спину и непристойно заржал. Я выдул одним махом бокал пива и закурил. Хрен с ним! Он же специально меня достаёт. А я ведусь на это, как мальчик.

– Ты – гондон! – констатировал я.

– Ну и что? – не обиделся Андрюха. – Быть гондоном веселей, чем им не быть. Да и честней.

– За это я и люблю с тобой общаться.

– Только носки наизнанку не надо здесь выворачивать! – поморщился

Андрей.

Любое проявление мягкости характера он называл "выворачиванием носков" и пресекал в корне. Яд кромешный. Общаться с таким экземпляром – сплошное удовольствие, ёшкин кот.

Короче, гульбан этот ничем не отличался от всех других. Пили, трепались, острили скучно и не совсем, орали песни, безобразничали.

На следующий день маялись бодуном. Как обычно.

Тогда какого чёрта я вставил в книгу эту главу? Ну, во-первых, для объёму – чтоб книжка потолще получилась. А во-вторых, именно отсюда началось наше знакомство с Умским. Оно ещё сыграет свою роль для каждого из нас. Правда, не для "Клана Тишины" в целом.

Олег пришёл посмотреть наше очередное выступление, выслушал наши предложения о сотрудничестве и пообещал "всего и много". Правда, дальше разговоров дело так и не двинулось – Умский был человеком практичным и превыше всех творческих радостей ценил хруст купюр в собственном кулаке. Мы же на том этапе могли пообещать не более, чем полёт души. Бесплатный.

ГЛАВА 16

Спать хотелось дико. Утро было мерзким и промозглым, с неба падала какая-то микроскопическая дрянь, непроснувшиеся ноги не слушались абсолютно, и постоянно норовили ступить в очередную лужу.

Мне оставалось прилагать усилия к экстренному просыпанию и тихонько материться под нос.

Ненавижу вставать рано. На мой взгляд, это форменное издевательство над организмом. А он, подлец, приспособлен у меня к ночному образу жизни, и наотрез отказывается функционировать в активном режиме раньше двенадцати часов утра.

Плача и стеная, я тащился к условленному месту сбора. Великая и неповторимая группа "Клан Тишины" совершила очередной прорыв в отечественном шоу-бизнесе и получила приглашение на Всеукраинский фестиваль "Новая Генерация". За какие заслуги и каким макаром – сие мне неизвестно. Знаю только, что подсуетился Батькович, там по цепочке подсуетился ещё кто-то из его знакомых, и, в результате, мы приглашены на "Новую Генерацию". Фестиваль полностью "фанерный", так как делается сугубо для телевидения. Вывод – нам нужна качественная

"фанера". Мы технично подоили нашего спонсора и записали несколько новых вещей. Получился сингл, который мы нарекли "Літоманія". Как на мой взгляд, слишком попсовый, слишком чужеродный для нас. Но "други мои" били себя в грудь и кричали, что всё это кино должно выглядеть именно так, а не иначе. Мы, мол, и так имеем твёрдую репутацию завёрнутой группы, посему не грех выпустить что-нибудь послаще.

Пусть жрут. До конца меня не убедили, но под натиском толпы из трёх человек я сдался. В результате всех этих событий мне пришлось сегодня вставать ни свет, ни заря и переться на место сбора.

Я подошёл и окинул взглядом внушающую уважение толпу народа возле автобусов. Пестрота неописуемая. Вытертые косухи рокеров, лощёные пиджаки дирекции, фотовспышки журналюг, модельные улыбки попдив. Я с сомнением осмотрел свой потёрто-кожанный прикид – прошли, блин, хипповские времена. Одёжка явно не по теме.

Палыч, стоя возле автобуса, беседовал с лидером группы

"Безголовые" Хендриксом. В принципе, парень носил заурядную фамилию

Окрайский, но почему-то его прозвали Хендриксом. Палыч с упоением слушал в его изложении историю недавних гастролей.

– Короче, киряли мы всю ночь. До опупения. Санёк утух прямо на стуле. Ну, смотрим мы – он втыкает, ну и пошли себе друшлять по номерам. С утра заваливаемся к нему, а он лежит на полу, окно настежь. Мы его будим, он встаёт, а на щеке – вот такой флюс. Я говорю: "Чуваки, "скорую" нужно!". А Санёк смотрит на нас и не может отдуплиться, чё это мы так суетимся. А потом начинает лахать, и достаёт из-за щеки во-о-от такой шмат хлеба!

Мы дружно залились хохотом. У Палыча текут слёзы по щекам – любит он такие байки. Я вознамерился, было, поведать чего-нибудь в ответ, но тут появились остальные "ковбойцы". За фигурами Паши и Батьковича вырисовывается Владик Макарчук. После знакомства на вечеринке у

Аськи Владик ходил за нами, как привязанный. На репетиции, на концерты, на пьянки-гулянки. Ему было жутко интересно наблюдать с близкого расстояния за "настоящей рок-н-ролльной жизнью".

В последнее время по городу пошла мода на параллельные проекты.

Музыканты, кроме основной команды, сбиваются во временные формирования для экспирьянсов и шмиру. Мои гаврики тоже следуют моде. Они аранжируют песни Пашиной девушке. Танька мыкалась в поисках команды, пока не осознала, что всё необходимое под боком.

Теперь музыканты "Клана" изредка выползают подлабать Таньке.

Макарчук, насколько мне известно, тоже обращался к ребятам с подобной просьбой. Ему была обещана помощь, и теперь он постигает азы рок-будней. Впрочем, человечек он не напряжный, и если бы не щенячья восторженность, то общение с ним можно было бы назвать приятным.

Началась погрузка в автобусы. Попсе выделили две машины, а рок-тусовку, как самую малочисленную, подселили к дирекции фестиваля и журналистам. Это стало роковой ошибкой. На протяжении всей поездки бедные администраторы и журналюги не знали покоя. Рокеры так

"зажигали", что "пиджаки" только диву давались. В задней части автобуса расположился Серый со своим "Отрядом Особого Назначения", рядышком пристроились соратники из дружественных команд, а в качестве "десерта" были ангажированы несколько начинающих попсовых певичек. "Горючее" принималось в количестве достаточном, и через короткий промежуток времени наш автобус стал напоминать офицерский бордель времён первой мировой войны. Табачный дым стоял коромыслом, спирт капельками конденсировался на потолке, в воздухе густо висел мат. Обнажённые по пояс "служители муз" тискали разомлевших барышень, которые сопротивлялись только ради формального соблюдения приличий. Из головной части автобуса периодически бегали пронырливые писаки фотографировать развлечения украинской богемы.

На вопли возмущения и душеспасительные призывы внимания обращали ровно столько, сколько на пробегающие пейзажи за окном. Угрозы не выпустить пьяных на сцену тоже не возымели действия – фестиваль-то фанерный. В общем, сплошной Содом с Гоморрой.

После прибытия на место нам раздали гримёрки и зачитали программу фестиваля. Маленькая оплошность со стороны организаторов – фуршет перед выступлением. Это кто же, скажите мне, будет в состоянии держать в руках инструменты после фуршета? Здесь падут даже те, кто уцелел после автобуса. По окончании фуршета – экскурсия на местную электростанцию. Почему на электростанцию? Да потому, что она – генеральный спонсор данного действа. Там нам наденут на хаератые головы каски и будут таскать по электрозакуткам. А опосля – концерт.

С самого начала программа стала сокращаться – пипл так нафуршетился, что ехать на экскурсию отказались наотрез. Серый популярно объяснил, где он видел все электростанции страны, и его примеру последовали все, включая журналистов. После чего все дружно продолжили трапезу.

После оной мало кто мог считаться полноценным членом общества.

Ноги с трудом ходили, руки двигались неуверенно, языки вещали не в тему. Наш бэнд тоже выглядел не лучшим образом. Хотя, справедливости ради, замечу, что мы выглядели не так безнадёжно, как остальная часть рок-тусовки. В стороны нас почти не кренило, и на внешние раздражители мы реагировали почти адекватно.

Времени оставалось только на то, чтобы переодеться. Никакого саундчека, естественно, не делали. Какой, к чертям, саундчек на

"фанерном" фестивале? Я выглянул из-за кулис – в зале аншлаг. На сцене ошивались ведущие – концерт уже начинался.

Мы находились где-то в середине списка, и времени оставалось выше крыши. Сидеть в гримёрке было в лом. Мы предпочитали находиться в баре. Там нас щёлкнули пару раз какие-то неугомонные репортёры, молоденькая барышня взяла у меня коротенькое интервью, несколько местных аборигенов пялились на нас, как на пришельцев "из оттуда". В смысле, из других миров.

Ожидание было нудноватым. Алкогольный гон в крови закончился, оставалось тупо ждать, когда нас объявят. Мы курили, слонялись за кулисами, беседовали с "коллегами по цеху". В общем, коротали время.

Палыч предусмотрительно "клеил" молоденькую певичку – не исключалось, что мы останемся здесь ночевать. Наш Казанова был, как всегда, на высоте – барышня смотрела на него преданными глазами, и, что называется, велась в полный рост. А коварного соблазнителя только одно удерживало от соблазна затащить мамзель в койку немедленно – отсутствие этой самой койки. Гримёрка исключалась, поскольку мы делили её ещё с двумя группами. Палыч строил глазки соблазняемой, направляя параллельно все свои мыслительные способности на решение животрепещущей проблемы. Судьба избавила его от немедленного принятия решения – объявили наш выход.

Парни выбежали на сцену, пошла фанера и после этого на сцене появился я. Мы начали с "коронки". Эдакая примоднённая, прирокованная темка. "Тінь у вікні". Хлопцы изо всех сил "давали жизни". Батькович тряс хаером, Паша совершал экзотические телодвижения, Палыч насиловал барабаны.

Нахабна тінь повзе в моє вікно,

Лишивши слід у немитому небі,

А я один, я випив все вино,

Мене лякає власний регіт.16

Паскудное, скажу я вам, ощущение – петь под "фанеру".

Отвратительно! Хуже не бывает! Чувствуешь себя полнейшим дебилом, скачешь, открываешь рот, не попадаешь сам в себя… Говно, короче говоря! На сцене пафос стопроцентный – прожектора, камеры, кран, звук офигенный! И среди всего этого великолепия мечутся несколько отщепенцев, здорово напоминая душевнобольных, и изображают полёт души. Я ещё умудрился в суматохе наступить на шнур микрофона и вырвать "канон"17 из гнезда. Ну и "спалился", естественно! Кто разглядел, тот "выкупил", что вся петруха происходит под "фанеру".

Кода! Аплодисменты! На сцену выбегает молоденькая мамзель и дарит мне букетик гвоздик. Мерси! Премного, так сказать…

Играем вторую пьесу. Я мечусь по сцене с губной гармошкой.

Танцы-шманцы!

Я маю право бути беззахисним,

Забувши необхідність слова "ні",

Я не знайшов

Достатньої умови зберегтись!18

Народец в зале приплясывает. И я приплясываю. И Паша с

Батьковичем тоже приплясывают. Всем хорошо. Всем весело. Все довольны. А я чувствую себя лупнем в квадрате. Нет, братцы, лучше уж живые "квартирники", чем "фанерные" понты! Я, конечно, осознаю всю важность и полезность данного маппет-шоу, но душа у меня не принимает такого даунизма!

Паша решает сделать эффектный выход на соло. Он разбегается и выскакивает на язык сцены. Да вот только, бедолага, путается в шнурах при этом и валится на сцену. Правда, ему удаётся сделать хорошую мину – он делает вид, что всё так задумано. Народец радуется. А мы под завязку маршируем по сцене и "фанера" орёт:

Пожежа нам дарує

Світло і тепло!

На этой радостной ноте мы заканчиваем выступление и под вой толпы линяем со сцены. Ощущения? Лично у меня – стыдобан невообразимый! В жопу фанерные фарсы! Даёшь "живьё"!

Дальше концерт катился то так, то сяк. Серый нагнал рок-пафосу, как всегда, а его пиротехники сожгли ковровое покрытие сцены. Пипл в зале очень радовался. Шоу – это вам не хухры-мухры! Фейерверки были очень даже настоящими. Как на войне, блин!

Боевой настрой разбавила попса. Потом очередная доза шмиру от

"Безголовых". И так до бесконечности. А в конце фестивальный гимн с пафосом и соплями. Цветы, девки, сувениры! Мишура! Все веселились до упаду.

После концерта – лёгкий перекус, интервью навскидку, пакование манелей и регалий. Разочарования мамзелей! Походки от бедра не канают – ночевать не остаёмся. Прощайте бабы, папиросы!

В автобусе пипл мирно дрыхнет – намаялись касатики. И касатихи, конечно же… В город въезжаем ночью. Киевлян везут в гостинницу, а местных звёзд развозят по домам. Брусчатка, фонари, мигающие светофоры, витрины ночных магазинов. Дождец лёгонький. Выхожу из автобуса, машу рукой ребятишкам и захожу в подъезд. Устало поднимаюсь по ступенькам – лифт не работает.

Татка открывает мне дверь – ждала. Я вручаю гвоздики – наше вам!

Она же требует подробностей. Она ждёт моих повествований. Ей всё интересно. Я полночи вещаю о наших похожениях – veni, vidi, vici19, мол, не сомневайся. О своих "фанерных" некайфах умалчиваю – зачем казаться глупее, чем я есть на самом деле? Может, есть шанс поумнеть в будущем? Главное – чтобы дело крутилось!

ГЛАВА 17

После "Новой Генерации" всё изменилось. Пошли интервью на радио, выступления, статьи в прессе. Там же, на "Генерации" мы завязали некоторые полезные знакомства и получили несколько интересных приглашений. Короче, машина набирала обороты. От нас требовалось только поддерживать запущенный нами механизм. Мы находились в клубке событий, светились во всех возможных ракурсах, работали на имя, на некоего быстрорастущего уродца, именуемого "Кланом Тишины".

А вырастал, таки, уродец. Маленькие творческие некайфы превратились в огромный ком дерьма. И разгрести его представлялось весьма проблематичным. Я искал "фишку", а ребятки вещали мне о рейтингах и хит-парадах. Я блуждал в лабиринтах гармоний, ритмических заковык, поэтических заморочек, а коллеги подбрасывали очередной "беспроигрышный" хит с ходами, знакомыми до опупения. В результате, всё творчество выродилось в надувание щёк и многозначительное выпучивание глаз. Остались одни амбиции.

Мы разошлись во мнениях относительно дальнейшего продвижения

"Клана". Я считал, что нужно найти своё звучание и характерный стиль. А "ковбойцы" нацелились на то, что умный учится на чужих победах и поражениях. Всё найдено до нас, и нужно только правильно интерпретировать чужие находки. А в процессе найдётся что-нибудь своё.

Меня били в лоб одним и тем же козырем – предлагали показать пример того, что, по моему мнению, нужно играть. Я же на тот период не мог предложить готовое решение. Я считал, что вправе рассчитывать на помощь единомышленников. На их мозги и идеи. На их время и силы.

Но они сдались, не начав поиска. Их привлекала коммерция и популярность. Но не осточертевшее "пойди туда, не знаю, куда и найди то, не знаю, что".

Я устал от "внутриклановой" борьбы. Я устал от войны на своей территории. Мне хотелось спокойного творчества и целенаправленной работы. Меня не радовали наши победы в хит-парадах – мне было стыдно за вещи, которые там представлялись. Меня тошнило от интриг внутри группы. И выхода я не видел.

Всё случилось настолько неожиданно, что я не успел опомниться.

Просто однажды я огляделся, и понял, что всё плохо. Всё очень плохо.

И что делать – неизвестно. Тогда я поступил не лучшим образом – впал в депресняк. Ступор. Гайка. Я по инерции ходил на репетиции, давал интервью, выступал на концертах. Но, по сути, это был не я. Это был мой труп. Моя безжизненная оболочка.

Обсудить создавшуюся ситуацию было не с кем. Палыч, брат мой, с которым мы сообща разгребали горы проблем, на этот раз был в противоположном лагере. Несколько раз я затрагивал этот вопрос в разговорах с ним, но он отмалчивался. Его глаза начинали бегать, а язык – выдавать общие, ничего не значащие, фразы. Я остался один.

Размышляя на эту тему, я двигался по направлению к Политеху. Мы должны были участвовать в большом студенческом фестивале

"Деформация". Грандиозное действо, две сцены, толпы народу, море музыкантов. "Гады", "Пятихатки", "Живая Вода", "Индюки" и другие. В честь такого события даже "Липтоны" решили тряхнуть стариной и выйти на сцену.

Для нас было очень важным участие в акции такого плана. Одно дело

– "фанерный" фестиваль, пусть даже транслируемый на всю страну, и совершенно другой компот – живая тусовка вкупе с "динозаврами". Я отбросил ко всем чертям свои депрессняки и решил "полностью соответствовать".

Погодка, правда, та ещё! Пронзительная сырость, ветер, пробирающий до костей. Осень, батенька! Дома я основательно подзаправился клюквенной водкой, и теперь почти не мёрз. Смуры я попытался спрятать поглубже, и, чтоб настроиться на нужный лад, мурлыкал себе под нос "штучки-дрючки".

По дороге я заскочил за Палычем. Он, по причине непогоды, тоже посчитал нужным "согреться". Я, естественно, составил ему компанию.

На саундчек мы почти успели. Быстренько настроились, попробовались и слиняли со сцены. До вечера можно было отдыхать.

Всей командой мы затарились в ближайший бар и тихо-мирно промариновались там до времени "Ч". Вернулись мы как раз ко времени своего выхода на сцену. Весь групец был в подогретом состоянии и настроевич держался на наивысшей отметке.

А концерт уже буял вовсю. На сцене корячился "Астральный План", где играл на басу наш "друг любезный" Ганс. Вокалист шаманил, и пипл оттягивался в полный рост. Руки, руки, руки! Раззявленные в крике рты, размытые движения. Кач, скажу я вам, некислый!

"Астральный План" освободил сцену. Юркий ведущий орал в толпу какие-то призывы, а потом махнул рукой:

– Встречайте! "Клан Тишины"!

Толпа заорала, и мы ринулись на сцену. Я обхватил задубевшими пальцами горло микрофона и заорал:

– Мы приветствуем всех людей с деформированным сознанием!

Море внизу заколыхалось и ответило мощным рёвом. "Ковбойцы" вступили с совершенно дикой подачей. Меня понесло по сцене в каскаде изломанных поз и махов. Короткие штрихи жестов, размашистые броски в стороны. Танцы. Танцы слепого. Танцы слепого на краю крыши.

Танці сліпого на даху,

Ваблячий культ безодні,

Прагнення низу наверху,

Музика падінь…20

Я изображал тонкую грань, на которой существует мой персонаж.

Бешеный выброс адреналина в кровь. Волна энергии оттуда, снизу, от толпы. Ярость выживания. В какой-то момент всё пропало. Осталась бездна, и на краю её – я. Одинокий слепой танцор. Где-то здесь момент истины, и его нужно найти наощупь. Шаманы высоты поют мне свои молитвы. Мы камлаем хором. Нате, жрите, демоны бездны! Я давился строчками, выплёвывал их, меня несло. Я летел в этом ветре, в этом дожде, в этом страхе своём непреодолимом. Таком тонком, готовом лопнуть, порваться в любой момент. И таком сладком. До спазм в горле, до боли в скулах. Кода! Я подыхаю в последнем гитарном запиле.

Море лиц зловеще ревёт. Паша без перерыва начинает "Тінь у вікні". Внизу начинается абсолютное безумие. На сцену летят шапки, носовые платки. Я пою на пределе. Я сцеживаю им всю мою кровь. Не по капле, но густой чёрной струёй. Я здесь перед вами наизнанку. Рвите меня на кусочки. Истерика! Хрип! Хруст сжатых пальцев! Кода!

Медленный балладный перебор.

Дивна пролиє вино…

Опускаю взгляд и вижу огоньки зажигалок. Площадь огней. Всё размыто, как на акварели. Слёзы? Ветер… Это всё мне.

Напоследок играем "На сьогодні – все". Про "пожежа нам дарує світло і тепло" скандируют все. На секунду удивляюсь, но не оставляю себе на это времени. До конца, до точки, до последней капельки.

Пляски с губной гармошкой! Кода! Несколько прощальных фраз. Амба! Я всё сказал! Аста ла виста! Меня больше нет. Но мы обязательно встретимся. Хотя, не исключено, что в другой жизни.

ГЛАВА 18

– Охо-хо! Вот идёт звёзда мудаков с деформированным сознанием! – заплясал Палыч в момент моего появления на "точке".

– Да, старичок, оттянул ты вчера народец в полный рост, – покачал головой Паша, – что это тебя так протащило?

– Ничего. Просто решил немного оттопыриться. Не стоит внимания.

– Нас вчера за тобой драйвануло до красной метки. В кайф.

– Ну-ну! Чё сегодня делаем?

– Новьё. Старую программу гонять нет смысла.

– Тогда поехали. У кого чего есть?

Было у всех. И опять началась тягомотина. Мы мурыжили куски гармоний, обрывки задуманных текстов, пытались импровизировать. И всё в ноль. Бесполезно. Мы чувствовали, что это никого не прёт.

Противостояние опять висело в воздухе и смердело громко и отвратительно. У меня временами появлялось такое впечатление, что все эти годы мы двигались не в одну сторону, а в противоположные.

Курва мать! Как же так? Ведь всё это время мы варились в одном баняке, жрали одно дерьмо, набивали одни и те же шишки. Почему же по концовке мы сделали разные выводы?

Доска моя кончается, сейчас я упаду… Упаду. Потому что, на одном конце доски – я, а на другом – они. И понятия "мы", похоже, не существует.

– Чем тебе не нравится эта тема?

– Всем.

– Это же готовый хит!

– Возможно! Но эту прекрасную песню ещё до нас написал и спел

Лени Кравитц.

– Ничего подобного! Ну, похоже немного. Ну и что? Всё написано до нас.

– Браво! Прогресс налицо! Стоило надрываться все эти годы, чтобы в конце заняться тривиальным плагиатом.

– В рок-музыке нет понятия плагиата.

И так – до бесконечности. Я – их, они – меня. Мои заточки критиковались с противоположной стороны:

– Оно, конечно, интересно… Только не поймёт никто. Заумь сплошная.

– Угу! Выгоднее штамповать до тошноты знакомые мелодийки.

– Не иронизируй. Сейчас важно решить, куда двигаться дальше.

– Пойми, нужно брать во внимание фонетику. Если мы поём по-украински, значит, музыку нужно делать, исходя из этого, а не драть заготовки с "фирмы".

– Коломыйки, что ли, играть?

– Пошёл ты в жопу!

Плохо! Плохо! Всё плохо! Сука, что же делать! Я устал! Устал биться головой в стену! Устал объяснять очевидные вещи! Меня никто не старается понять. Всем пофиг. Даже не пофиг, а похуй!

– Чуваки! Мы же всегда пытались делать что-то своё. Хорошо ли, плохо ли, но у нас получалось. Вчера же всё было замечательно! У нас только начинается нормальная раскрутка. Зачем же херить всё и бросаться в дешёвку?

– Это не дешёвка. Нельзя всю жизнь изобретать велосипед. Детство заканчивается, начинается жизнь. Разуй глаза и оглянись вокруг.

– Спасибо за совет. Но, я не вижу причин бросаться в банал. Да, нужно что-то менять. Но не в худшую же сторону!

– Идиот! Ты что, не понимаешь, что народ стремается непонятного.

Люди хотят, чтобы музон был проще, понятней. Они не хотят напрягаться.

– Так вы собрались для доярок играть?

– И для доярок тоже.

Пиздец! Приплыли! Элитная музыка, твою мать! Что же всё-таки случилось? Не могу понять. Вроде бы не дурак, вроде бы и соображаю, а здесь чего-то не пойму. Такое впечатление, будто у каждого в рукаве запасной козырь, а я, кретин, в открытую стараюсь.

– Это вы со своими параллельными проектами ёбнулись! С Таньками и

Владиками своими! Так если вы обратили внимание, народ не особо прётся от вашего с Танькой проекта! Скудненько!

– Ты ошибаешься. Здесь не об этом речь.

– Об этом, именно об этом. Да, сейчас вся тусня двинулась на параллельных проектах. Но не в ущерб же основному! Это же всё вопрос понтов и новизны. А есть же ещё и работа!

– Дело в другом! Пипл прётся от простенького и модненького. И ему лепят такую херню, что слушать противно! Неужели мы не сможем сваять что-нибудь в таком роде, только поприличней?

– "Что-нибудь в таком роде" – это значит драть с кого-либо. А это

– говно! Я на это не подписываюсь.

Таким макаром мы пререкались долго и нудно. Тем более, что этот разговор был логическим продолжением многих других. Мы не понимали друг друга. Мы даже не ссорились. На это не хватало драйва и желания. Мы вяло перебрасывались словами и не могли придти к общему знаменателю. Тогда-то решил, что пора мне тоже заиметь в рукаве припрятанный козырь. И идти ва-банк.

– Чуваки! Раз такое дело, раз мы не можем толком договориться между собой, я предлагаю на какое-то время разойтись. Пусть каждый реализует свои собственные планы, свои задумки. Пусть каждый определится с приоритетами. А позже, когда мы будем знать, что нам делать, мы, возможно, соберёмся опять. Если это будет кому-нибудь нужно.

Вот он, мой козырь!

Я обвёл глазами всех присутствующих. Никто не произнёс ни слова.

Я физически слышал что-то, что носилось в воздухе. Но не мог определить, что именно. Пауза затягивалась. Они переглядывались, и никто не произносил ни слова. Наконец, Паша высказался:

– Раз ты ставишь вопрос в таком ключе – это твоё право. Отнимать у тебя право на свои проекты никто не собирается. Пробуй. Пока разойдёмся, а там будет видно.

Щёлк! Что мы имеем? Пиздец и полные карманы смура.

– Тогда имеет смысл объявить о распаде группы?

– Погоди, не спеши. Торопиться не следует. Чем думаешь заняться?

– Да так, есть одна идейка. Что-то вроде сольного проекта… А вы?

– А мы повертим пока Таньку и Владика. А там видно будет…

Ку-ку! Мы строили, строили, и, наконец, построили! Спокойно, без соплей!

– Ну, бывайте! Удачи вам.

– Тебе того же. Созвонимся!

Как я устал! Теперь отдохну всласть! Оботдыхаюсь, курва мать!

Вот идёт человек, который только что зачеркнул несколько лет своей жизни! Как смешно! Да, правильно кто-то сказал: "Приходит время, когда нужно либо срать, либо освободить сральню"…

А вас, чувачки, никто не станет напрягать по поводу никому не нужных "экспирьянсов". Правильно, всё уже написано до нас, а в роке своё понятие плагиата. Я не мог не видеть, что у их идеи больше шансов на успех, но какая-то сволочь внутри меня не захотела играть по правилам. По концовке я потерял результат нескольких лет беспробудной паханины ради сомнительного права творить то, что я сам себе пока что слабо представлял. Но я знал точно – "Клана" больше не будет. Почему я мог потратить кучу сил и времени на то, чтобы

"найти" каждого из них, ждать, пока они "врастут" в музыку, ощутят себя музыкантами, перестанут тонуть в трёх аккордах? И почему они отказали мне в своём времени и в своей помощи, когда я нуждался в этом? Я заблудился в поисках СВОЕЙ музыки именно потому, что искал её один. А они смеялись мне в спину и просто ждали, когда я перестану изобретать велосипед. Я не перестал – я ушёл изобретать его в одиночку. Им легче – они знают чего хотят. А мне предстоит в этом болоте барахтаться самому. Закончилась тусовка друзей. Начался бизнес. И здесь нам не по пути.

ИЗ БОЛЕЕ ПОЗДНИХ ИНТЕРВЬЮ

… Мы сделали всё, что могли сделать в этом составе. Мы не чувствовали прежней связки. Андрей охладел к музыке, его перестало это интересовать. В конце концов, он ушёл из группы. Поскольку "Клан

Тишины" был его детищем, абсолютно логично, что в своём прежнем виде он перестал существовать. Теперь будет другая музыка, другие идеи.

Думаем, что наш новый материал будет более коммерческим и менее заумным. Хотя наотрез отказываться от "элитности" мы не собираемся.

… Я не мог больше работать в "Клане Тишины". В тот момент, когда началась серьёзная работа, всплыли "подводные камни", о которых никто не подозревал. Оказалось, что у нас кардинально разные взгляды на схему "раскрутки" группы. Я не считаю возможным в угоду коммерческим интересам жертвовать качеством музыкального материала, предлагаемого публике. Мои же коллеги готовы жертвовать

"творчеством" до момента обретения группой стабильного статуса на музыкальном рынке. Мы не нашли компромисса, и я был вынужден покинуть группу, поскольку не считаю возможным профанировать.

Возможно, в дальнейшем я буду более лояльно относиться к

"коммерциализации", но в данный момент я к этому не готов. Можете считать это недальновидностью или юношеским максимализмом. Я же называю это честностью.

ПЕРИОД ПОЛУРАСПАДА

Одиночество – изнанка свободы.

C. ЛУКЬЯНЕНКО "ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ"

ГЛАВА 1

This is the end

Beautiful frend,

This is the end

My only frend,

The end.1

Это конец, браток, окончательный и бесповоротный. Крах инженера

Гарина! Ты мчался, как подстреленный, ты выжимал из себя все соки, ты убил уйму времени! И каков результат? Ты лежишь на полу в своей квартире, пьяный и никому не нужный, там, в углу, склад пустых бутылок, шторы задёрнуты, и ты никого не хочешь видеть. Ты наблюдаешь за тенями от вращающегося светильника на потолке, и в девятисотый раз слушаешь, как мёртвый торчок2 Моррисон поёт тебе про

"The end". This is the end. Вот так-то.

Ты распечатал все свои надежды, ты вскрыл все конверты с сюрпризами и что ты там обнаружил? Свой пропитанный спиртным, никотином и безысходностью полутруп, к которому не решается приближаться даже жена. Она боится, что ты сделаешь с собой что-нибудь. Напрасно. Тебе страшно умирать, потому что ты знаешь, что ничего в этой жизни путного не сделал, и о тебе через полгода забудут все, кроме родственников. А ведь ты боишься быть забытым, выброшенным на помойку воспоминаний, стать никому не интересной тенью прошлого.

В тебе живёт какая-то дрянь, толкающая тебя на экстремал. Это

ОНО, а не ты, заявило о твоём уходе из группы. Это ОНО частенько принимает за тебя решения. Ты пытаешься с ним бороться, но ОНО сильнее благих намерений. Иногда вы заключаете перемирие и беседуете по душам. Вот и сейчас ОНО теребит тебя:

– Ну что, как жистянка?

– Иди к чёрту, – лениво отмахиваешься ты.

– Я поговорить. Тебе же хочется с кем-нибудь поговорить? Ты ведь устал быть один, а?

– Какое твоё дело?

– Не ерепенься. Ведь я – это ты. От меня никуда не денешься.

– Я тебя не звал, уходи.

– Давай подведём итоги, – продолжает ОНО.

– Давай, – тебе не остаётся ничего, кроме как согласиться.

– Ты хотел делать музыку…

– Хотел, – лениво соглашаешься ты.

– Собирал друзей, надеялся на что-то, пробовал, рвал жопу на клочки, чтобы что-либо вышло…

– Ну?

– А потом, когда стало тяжело, послал их к бениной маме, и угробил тобой же созданное детище.

– Не передёргивай. Меня поставили в такие условия, что я не мог оставаться. Может быть, это было сделано не специально, но это было сделано, – ты не замечаешь, как начинаешь поддерживать разговор

– Они имеют право поступать так, как считают нужным. Ты не можешь им навязывать своё видение музыки.

– Формально это так. Но практически всё обстоит иначе. Мы были больше, чем просто группа. Мы были друзьями. Из этого я исходил, когда создавал "Клан Тишины". Из этого я исходил, когда не искал готового гитариста, а учил Пашу. Из этого я исходил, когда Паша предложил учить Батьковича только потому, что он "наш человек" и у него пальцы длинные. Из этого исходили мы все, пока ждали, когда

Палыч освоит элементарные навыки игры на барабанах. Я мирился с недостатками каждого из них во имя общего дела. По этой же причине я отказался от руководства группой, требуя, чтобы все имели одинаковое право принимать решения.

– А когда ты сам запутался, и нужно было тебе самому помочь, они бросили тебя, – весело подхватывает ОНО и хохочет в полный голос.

Ты зажимаешь уши, но этот блядский хохот проникает в твой мозг через ноздри, глаза, рот… Он рвёт тебя на ошмётки, и ты никуда не можешь убежать от этого.

– Они не обязаны заниматься моими проблемами! – кричишь ты в исступлении.

– А ты? Ты обязан был заниматься ИХ проблемами? Учить Пашу первым аккордам, заставлять его, подбадривать и говорить, что всё получится. Ты обязан был принимать все проблемы Палыча как свои?

Считать его братом, и быть братом для него? Пахать почти в одиночку, отрабатывая аппарат? Вспомни, ведь практически отрабатывали только ты и Батькович!

– Я поступал так, как считал нужным, – бурчишь ты.

– То-то и оно! А они даже не посчитали нужным понять, что ты остаёшься один, тогда как они – втроём. Тебе нужно начинать с нуля, а им – всего лишь найти вокалиста. Тем более что есть Танька и есть

Владик, который спит и видит себя на твоём месте. Они не будут по тебе скучать, – злорадствует ОНО. – Они даже не посчитали нужным поинтересоваться, что ты делаешь сейчас. А ведь они – твои друзья!

Вы не играете в одной группе, но вы же не перестали быть друзьями?

При этих словах ты горько усмехаешься и ничего не отвечаешь.

– Им насрать на тебя и на вашу дружбу, – делает вывод ОНО.

– Открыл Америку…

– Так что, у тебя больше нет друзей. Твои действия?

– А бес его знает! Знаю только одно – я больше не хочу друзей. Я не буду рассчитывать ни на кого, кроме себя самого. Тогда не будет таких жестоких обломов. Я всегда буду один, и никого не подпущу к себе и на пушечный выстрел, – ты постепенно набираешь обороты и впадаешь в пафос.

– Тихо. Тихонечко, – ОНО прикладывает к губам палец. – Не кипишуй, кочумни. Я всё понял. Спасибо за интервью.

ОНО исчезает, ласково шепнув на прощание:

– И, всё-таки, это ты задушил малютку. Я имею в виду "Клан Тишины".

– Иди на хуй!!!

Некоторое время ты куришь, переваривая разговор и перемешивая мысли с хриплым речитативом Моррисона. Потом, качаясь, добредаешь до балкона, и тебя тяжко рвёт вниз, на чьи-то простыни и наволочки этажом ниже. This is the end!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Андрей ты должен взять себя в руки милый не расклеивайся я умоляю тебя ты не должен так много пить мне страшно за тебя Господи что же это такое подонки вот кто они такие я их ненавижу милый я тебя умоляю встряхнись всё будет хорошо ты увидишь ты не можешь так просто наплевать на себя я прошу тебя умоляю не пей посмотри на себя ты уходишь и я ничего не могу сделать будь оно всё проклято!

ГЛАВА 2

Всё-таки, приятно вновь ощутить себя живым организмом! Шагать по мокрым тротуарам, ни о чём не думая, и вдыхать влажный воздух, впитывать его каждой клеточкой организма. Я осматривался по сторонам, и всё казалось мне новым, незнакомым, интересным.

Последнюю неделю я пил беспробудно, практически не приходя в сознание. Краткие минуты просветления я использовал для того, чтобы заправиться новой порцией спиртного и снова ухнуть в сумрачные ущелья болезненного смура. На улицу я не выходил – город с его движняком наводил на меня панический ужас. Я чувствовал себя похороненным в его узких улицах, лица прохожих вызывали отвращение.

Паника захлёстывала моё сознание тяжёлой мутной волной.

Звонок Палыча совпал с одним из немногих просветов в моём

"штопоре". Я поднял трубку, и вздрогнул от неожиданности:

– Привет, брат! Как делишки?

– Спасибо, нормалёк, – я пытался справиться с внезапно охрипшим голосом.

– А я, вот, к сессии готовлюсь. Опять хвосты, – пожаловалась трубка.

– А ты чего звонишь? – я пытался унять дрожь в руках.

– Ёксель-моксель! Что значит, зачем? Ты мне брат, или не брат? – зачастила скороговоркой трубка, – ты ж братик мой, брательничек, братишечка…

– Братишечка, – согласился я.

– Давай встретимся, посплетничаем, похихикаем, – предложила трубка, – у меня новость есть, закачаешься.

Что ж, встретимся, так встретимся. Мне паршиво, а он всё-таки мой друг…

– Когда?

– Давай завтра у Маринки дома! Чего на улице мокнуть? Подгребай часикам к шести, лады?

– О'кей, я буду.

– Вот и ладушки, – обрадовалась трубка и зависла на коротких гудках.

Я срочно стал приводить себя в порядок. Не хватало ещё показаться

Палычу и Марине в виде рыцаря печального образа с недельным перегаром и опухшей мордой. Вывести с физиономии следы "путешествий в другие отражения" так и не удалось, но я не стал особо расстраиваться. Чёрт с ними! Главное, что удалось хоть на день разжиться сносным настроением.

На следующий день в назначенное время я топтался перед маринкиной дверью. Я надавил кнопку звонка, и дверь открылась, предъявив улыбающиеся физиономии Палыча и Маринки. В первый момент в моё сознание снова рванулась паника, но сникла, убаюканная неожиданно навалившейся усталостью. Я выдавил из себя улыбку и перешагнул через порог.

– Хрювет, – мы обнялись с братом, обменялись улыбками с Мариной.

По-моему, она понимала, что творится у меня внутри, но притворялась, что ничего не замечает. Вообще, они оба пытались делать вид, что всё как в старые добрые времена. Два отпетых безобразника закатились в гости к приятельнице, и у неё только одна забота – чтоб не перепились выше крыши и не кинулись во все тяжкие.

Старая патриархальная темка! Я изо всех сил им подыгрывал. Марина сварила кофе, и мы уселись за стол.

– Что поделываешь? – завязал разговор Палыч.

Что, что? Бухаю, как подорванный! Что я ещё могу делать? Только я тебе, браток, об этом рассказывать не буду, обойдёшься. Незачем тебе знать такие интимные подробности. Считай, что всё у меня ништяк.

– Да так, всякие идейки реализую. Шуршу помаленьку.

– Батькович говорил, что ты собираешься сольник писать?

– Есть такая мысля. Батьковича я на бас подписал, он не против.

– Я знаю. А остальные?

А зачем тебе остальные? Какая тебе разница? Просто для вежливости, или из любопытства?

– Я пока что не знаю. Планирую на каждую композицию разных музыкантов подписать. Если получится.

Если получится. Хрен его знает, получится ли? Согласятся ли?

Нужно будет жопу рвать на фашистские знаки, чтоб согласились.

– Батькович говорил, что ты Апреля подписал?

– Подписал.

– И что, не выпендривался? И вообще, как ты с ним познакомился?

– Попросил Валика, он свёл. Апрель пришёл обдолбанный в дым. Но поляну сёк, послушал материал и согласился сразу. Сказал, что ему такой музон в кайф. Он, вообще-то, по блюзу отвисает, но мой материал его впёр.

Апрель был местной знаменитостью. Очень талантливый гитарист, имеющий стопроцентную "чуйку" на то, как нужно сыграть то, или иное произведение, он роскошно использовал слайдовую технику, и, вообще, был "в курсах". Тем не менее, он не задерживался подолгу ни в одной группе, так как имел один недостаток, который перечёркивал все его достоинства. Апрель "торчал". Причём, "по-чёрному". В конце концов, тем, кто с ним играл на данный период времени, надоедали его

"манцы", и Апрель вылетал из очередной группы. Мне он не требовался для постоянной работы, а для того, чтобы записать пару вещей, отстранённо-блюзовая манера Апреля подходила идеально. К моему удивлению, он не отказался работать со мной, и материал его явно заинтересовал, о чём я с удовольствием поведал Палычу.

Палыч на секунду задумался, переваривая информацию. Известие о том, что я буду работать с Апрелем, его явно заинтересовало. Немного подумав, он произнёс:

– Ну, если моя помощь понадобится, то ты обращайся. Я всегда помогу.

Спасибо, милок. Если бы ты вызвался до того, как всплыла информация об Апреле, я бы ещё подумал. А теперь – шиш. Понятно, что тебе интересно и на ёлку влезть, и жопу не ободрать – поиграть с гитаристом такого уровня хрен бы тебе выдалась возможность! Только мне такие игры не нравятся. Держись своего берега, а я уж как-нибудь сам о себе позабочусь.

– Я буду иметь в виду, – я не ничем не выдал своих мыслей на этот счёт.

– Можно вопрос? Почему ты пригласил Батьковича? – вкрадчиво поинтересовался Палыч.

Не знаю. Только с ним, почему-то, мне не внапряг общаться.

– Так получилось. Он подходит к моей задумке.

– Хватит вам о музыке, – вмешалась в разговор Марина и многозначительно посмотрела на Палыча, – нет, что ли, других тем?

– У меня язву нашли, – горестно сообщил Палыч.

Я в ответ посочувствовал. Ему теперь нельзя пить и жрать всякие вкусности. Несчастный человек. Что ещё можно сказать? Какое-то время мы болтали о всякой всячине. Подкалывали Марину, которая после долгой и безнадёжной любви к Палычу стала встречаться с Пашей.

Марина отшучивалась и краснела в ответ на наши непристойные шуточки.

Внешне всё выглядело так, как оно должно было выглядеть. Но…

Всегда это проклятое "но". В воздухе висела напряжёнка, стрём какой-то. Что-то не давало расслабиться. Марина поглядывала на

Палыча и будто старалась заставить его что-то сказать. Палыч делал вид, что не замечает её взглядов и трындел обо всём, что приходило в голову. В конце концов, я устал от этой игры в гляделки и собрался идти.

Потом мы шли к троллейбусу, не обращая внимания на мерзкий холодный дождь. Я расспрашивал его о том, чем занимаются остальные участники чудесной группы "Клан Тишины". Палыч рассказывал, что они записали несколько песен Таньке и аранжируют песни Владика.

– Знаешь, по сравнению с "Кланом Тишины" – полнейшая коммерция.

Слёзы мешают говорить. Но это даже интересно – сменить стиль.

Прикольно, брат.

Дальше Палыч плакался, как их всех достаёт непрофессионализм

Владика, чему я неподдельно удивлялся. Парень имел очень приятный тембр, неплохо с ним управлялся, и я слабо представлял, какие могут возникнуть проблемы, кроме дикции. Избавится от привычки завывать во время пения, походит к логопеду – и дело в шляпе. Но уточнять я не стал.

Палыч поведал, что они планируют попробовать сделать с Владиком программу, чему я не удивился. Король умер, да здравствует король!

– Только вот, тексты у него – полное говно, – Палыч напрягся и выстрелил, – Слушай, а может у тебя есть парочка невостребованных текстов? Для нас, а?

Вот оно что! А я гадаю – в чём причина такого желания повидаться. А вам нужны тексты! Нет, больше я дурака валять не буду!

– Прости брат, ничем не могу помочь. Сам понимаешь – себе срочно ваяю. Не обижайся, но ничего подходящего нет.

– Ну, если что-нибудь нарисуется, ты свистни. Ладно?

И тут мне стало противно. В буквальном смысле этого слова.

Тошнота подкатила к горлу и встала комом. Вот она, причина сегодняшней встречи – тексты. А я-то голову ломал! Я изо всех сил боролся с позывами рвоты, и при этом старался не подавать вида, что что-то не так. На моё счастье подошёл троллейбус, Палыч торопливо распрощался со мной и отбыл.

Я постоял, прислонившись к дереву и вдыхая густой туман. Снова накатывала липкая, как грязь, паника, страх перед городом, перед незнакомыми лицами. Я пытался с этим справиться и не мог.

Тогда я заскочил в ближайший "сквозняк", взял себе бутылку водки, и в ближайшем сквере влил её в себя в три приёма. Всё замерло, время остановилось и меня уже ничто не волновало.

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Ничего ничего не бойся всё будет хорошо я просто немного растерялся нет я не пропаду нет Татка я тебе обещаю я справлюсь с этим только подожди немного ты же знаешь стоит мне взять себя в руки и всё наладится лучше посиди со мной я что-то выбился из сил тебе страшно мне самому страшно но я тебе обещаю что я исправлюсь…

ГЛАВА 3

Тихо-тихо капает Тишина, стекает тоненькими струйками по лицу, забирается в волосы и ресницы. Тихо-тихо бродит Страх… Он выжидает, описывая круги вокруг тебя. Мягкое, аморфное поддатливое существо – Страх. Из него ты можешь лепить всё, что пожелаешь. Всё, на что хватит твоего воображения. Вслушайся, вслушайся в чуть слышный шелест его шагов, пусти в себя его вкрадчивые шёпоты. Тихие, тихие шёпоты… Они так многообещающи, они сулят так много интересного… Любопытное существо – Страх. Он – твоё домашнее животное. Вместо рыбок, вместо кошки. Он ластится и намекает на то, что голоден. Накорми его… Он питается твоими Фантазиями, он питается твоей Слабостью. Накорми его, и он раздвинет границы невозможного… Накорми его.

Почему бы тебе не заглянуть в зеркало? Для чего? Ну, хотя бы для того, чтобы побриться. Ты же совсем перестал следить за собой, глупенький. А недельная щетина – это даже не стильно. Ну же, не бойся, сделай два шага и загляни в зеркало. Страшно? Это, чувачок, у тебя едет чердак. Сползает эдак набекрень. Не веришь? Твоё дело.

Только нормальный человек не станет неделями лежать, отвернувшись лицом к стене и ни с кем не разговаривая. Пожалей хотя бы Татку. Она не заслуживает такого обращения, она не виновата в твоих проблемах.

Ты садишься на пол, подобрав под себя ноги. Каждое движение даётся с трудом. Ты обводишь глазами комнату и цепляешься взглядом за гитару. Сколько времени ты не брал её в руки? Месяц? Или больше?

Ты обхватываешь сухой ладонью узкий гриф и трогаешь струны. Не строит… Подкручиваешь колки и берёшь аккорд. Перебираешь струны, просто импровизируя на ходу. Давно забытые ощущения. Ты сам не замечаешь, как втягиваешься в игру, пытаешься выстроить мелодию.

Построенная гармония зыбка и трепетна. Она – словно гостья, зашедшая на минутку. Подсознательно ты прикидываешь, как можно было бы сделать канто. Нет, ничего не вырисовывается. Зато рождается сам собой текст. Отвыкшим от пения голосом ты накладываешь на паутинку гитарных звуков медленный речитатив:

Брате мій,

Хочу розповісти тобі про себе.

Уяви на мить, що ти – це я…

Я розумію, що бути мною – незручно…

Це – як дивитись в очі сліпого,

Це – як пити із дзеркала,

Це – як тікати від власної тіні.3

Тебе нужно поделиться своей Болью, своим Ужасом, своим медленным умиранием. Ты должен рассказать о том, как ты познал на вкус приторно-сладкое Безумие, о том, как ты слушаешь бормотание голодного Страха. Тебе нужно рассказать о Голосах, которые приходят к тебе, как только тебя перестаёт доставать мерзкое, надоедливое

ОНО. Нужно из всего этого смердящего клубка вычленить основное. А что основное? Голоса…

Ты меняешь характер аккомпанемента, сделав его летящим, стремительным, воздушным, и стелишь поверху протяжное канто:

Голоси,

Що кличуть тебе,

Голоси,

Що несуть тебе,

Лелеки, що знають давній обряд

Священного смутку,

І осінь, що шле тобі листя замість листів.

Не прерывайся! Волна может уйти так же неожиданно, как и пришла.

А тебе нужно это закончить обязательно. Зачем? Потом будет видно.

Но ты откладываешь гитару в сторону и подходишь к шкафу. Погремев дверцами, ты достаёшь шкатулку, открываешь её и достаёшь туго набитый "джойнт"4. Несколько секунд рассматриваешь его, а потом привычно "взрываешь". Затяжка – и вязкий дым цепкими щупальцами обхватил лёгкие. Несколько "хапок", и ты начинаешь чувствовать

"приход". Сознание становится прозрачным, словно вымытым до блеска.

В мозгу теснятся образы, распирают его, разрывают изнутри. Ты отстранённо следишь за столпотворением в собственной голове, и снова берёшь гитару. "Приход" повлиял на настроение, и ты опять меняешь тему – отрывистое, резкое стаккато:

Заповіт волхвів ти щодня читав на своїх долонях,

Слухав сміх лелек, що шукали стріл в висоті небес,

Виливав свій плач за померлими на чужих могилах

І гарячу кров ти перетворив на міцне вино.

А теперь опять на тему куплета:

Голоси,

Що читають час,

Голоси,

Що біжуть від нас,

Прокинешся мертвим і станеш прозорим, як день,

Пройдеш повз них – ніхто не побачить тебе.

Ты резко останавливаешься и прислушиваешься, тяжело дыша. По лицу катятся слёзы, и ты, задыхаясь, вытираешь их тыльной стороной ладони. Чёрт, совсем расклеился что-то. Стараешься отдышаться, изредка разрывая тишину короткими всхлипами. Ты всё правильно рассказал о себе. Но чего-то не хватает. Коды?

Пусть он плачет хотя бы в твоём воображении… Сопли, блядь, розовые сопли! Ну и пусть! Не выпендривайся хотя бы сам перед собой

– тебе же нужно, чтобы по тебе плакали.

В тебе опалені вії, і сльози на очах –

Не можна дивитись на сонце, не прикриваючись рукою.

Всё! Точка! Занавес!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Андрей мне страшно ты не думаешь ни о себе ни обо мне ты вообще ни о чём не думаешь я знаю ты употребляешь наркотики это становится серьёзным это становится уже слишком серьёзным Андрей ты меня не слушаешь хватит рок-н-ролла нужно возвращаться к живым ты пропадаешь будь проклята эта музыка!

ГЛАВА 4

Телефонный звонок. Это не ко мне – некоторое время мне вообще никто не звонит. Кто-то снял трубку, потом в комнату заглядывает

Наташа:

– Андрей, это тебя. По-моему, Батькович.

Я поплёлся к телефону. Наверное звонит, чтобы узнать, как там с записью, в которой я пригласил его поучаствовать. А какая может быть запись, если я на улицу боюсь выйти? На институт совсем болт забил, скоро выгонят оттуда к бениной маме…

– Алло, я слушаю…

– Андрей?

– Нет, Андрей был сегодня убит у себя на квартире при помощи стрелы, отравленной ядом кураре. Вы разговариваете с Эркюлем Пуаро – меня вызвали из Брюсселя расследовать это убийство.

В трубке повисает гробовая тишина. Слышно только дыхание.

– Алло, Батькович!

– Да, я слушаю!

– Ну, чего звонишь? По записи ещё не всё известно, я тебе сам позвоню, когда всё буду знать точно.

– Я не по поводу записи звоню…

– ???

– Может придёшь завтра на репетицию?

Я превращаюсь в соляной столб. Может я ослышался?

– Чего, чего? На репетицию? А чего это вы, вдруг?

Батькович помолчал, и выдал:

– Ну мы же договорились, что может быть ещё соберёмся.

– Мгм! Да я не против. Когда?

– Завтра, в шесть.

– Хорошо я буду.

Трубка ещё некоторое время молчит, потом голосом Батьковича взывает:

– Андрей!

– Чего?

– Так тебя не убили? – это у него юмор такой.

– Убили, убили. Это мой фантом!

Я положил трубку и обалдело уставился на телефон. Чего это они? С какой стати?

Целый вечер я ломал голову,спрашивая себя, зачем мои бывшие коллеги решили вызвонить меня. Ничего умного в голову не приходило.

По идее, у них сейчас есть два проекта, которые нужно тянуть в полный рост. Распыляться на остальное просто нет смысла. Тогда зачем? Ничего не понимаю. Ладно, завтра всё выяснится.

На следующий день в назначенное время я бодро ковырялся ключом в знакомой наизусть замочной скважине. Дверь отворилась, и я вошёл туда, где до недавних пор я реализовывал свою "мечту всей жизни".

Н-да! Ничего не изменилось. Вот матрац на двери, вот Галкины рисунки на стенах, вот Палычевы лозунги-подъёбочки. А если заглянуть вот в этот шкафчик, то можно увидеть всё ту же "коллецию юного извращенца", состоящую из таких экспонатов, как обёртки от презервативов, использованных здесь на точке, книжки с непристойными рисунками Палычевого исполнения, бутылочка с запахами и тому подобное. А вот и "братья по оружию" ухмыляются и вовсю демонстрируют радость по поводу встречи.

– Чем обязан? – поинтересовался я после взаимных приветствий.

– Как это чем? – Паша изображает благородное негодование, – Поди, не чужие! Вот, решили, что хватит дурака валять, решили опять рыпнуть!

– Ну-ну! – я пытаюсь скрыть сарказм. – И что мы будем рыпать?

– Повторим старое, а если у тебя чего-нибудь есть – помусолим.

– У меня чего-нибудь есть, только опять скулить будете "Неформат!"

– Посмотрим, – они на удивление оптимистичны.

Начинаем рыпать. "Скляні вірші", "Це – мені", "Танці сліпого" – знакомые призраки начинают ломиться в меня. Просыпается былой кач. Я вполную выкладываюсь перед микрофоном. Конечно, недели "буха" и

"торча" дают себя знать – не всегда хватает дыхалки, не совсем уверенно держу верх. Но это мелочи. Мне в кайф, да и остальным, похоже, аналогично. Паша трясёт хаером, вылабывая соляки, Палыч чуть ли не пешком бегает по тарабанам. Батькович, как всегда, серьёзен и деловит.

Доигрываем программу и делаем перерыв. Я снимаю абсолютно мокрую майку и откидываюсь на спинку стула. Палыч заваривает чай, Паша достаёт какие-то сладкие коржики, испечённые матерью. Мы всё это поглощаем под аккомпанемент пьяной ругани, доносящейся из коридора – у студентов сессия. Я допиваю свой чай:

– Ну, что поделываете братцы-кролики?

"Братцы-кролики", не торопясь, рассказывают, что пишут Владиковы вещи и параллельно делают с ним программу. Говорят, что способный парень, но работать с ним трудно – приходится объяснять элементарные вещи. Говорят, что интересно работать с коммерческим материалом – непривычно и здорово! Говорят, что будут играть зарубежные хиты и его вещи в одной из пиццерий. Говорят, что есть планы, о которых рано говорить. Интересуются, что у меня. Я рассказываю им идею сольника. Больше мне похвалиться нечем.

– Ну что? – Паша берёт гитару, – показывай новьё.

И тут, поддавшись секундному порыву, я решаю показать то, что выплеснулось пару дней назад из моего обкуренного сознания. Ведь это предназначалось им! Пусть слушают! Может быть, тогда они поймут, в чём заковыка! И я беру первый аккорд:

Брате мій,

Хочу розповісти тобі про себе.

Уяви на мить, що ти – це я…

Они слушали очень внимательно. Вникали, переваривали. Но когда я доиграл, я посмотрел в их глаза, и понял, что докричаться до них мне не удалось. Они восприняли это как очередной сюрреалистический мазок, а не как кровь мою, которую я перед ними выпустил из вен, чтобы показать, чем дышу. Это меня сломало вмомент.

Мы принялись аранжировать пьесу, вертеть её вправо-влево, примерять на неё разные одёжки. Причём, получалось неплохо – видать, измученные коммерческими экскурсами, они пытались отдохнуть душой.

Но… Меня это уже не интересовало. Они не взяли главное – то, что лежало на поверхности, то, что я протягивал им в раскрытых ладонях.

А без этого сыграть вещь было невозможно.

– Знаешь, – Батькович после репетиции подошёл ко мне, – очень классная вещь. Но для среднего человека она слишком сложна.

– Я никогда не стремился играть для "среднего человека", – ощетинился я.

Эти постоянные разговоры о "среднем человеке", о "толпе", о

"стандартном потребителе" выводили меня из себя. Я хотел играть свою музыку и не беспокоиться о том, хватит ли у сантехников и слесарей интеллекта её принять. Чхал я на "среднего человека"!

Мои коллеги, судя по всему, поняли моё настроение, и вопрос о следующей репетиции не поднимался. Мы просто пили чай, трепались о всякой всячине, вспоминали разные весёлости, но я знал – это наша последняя репетиция. Логическая точка. Мы можем надеяться на что-то, или не надеяться ни на что -основной сути это не меняет. Нет смысла раскапывать полуразложившихся покойников – лучше создавать что-то новое.

С репетиции мы шли без обычного "шмиру". Не хохотали над шутками, не сочиняли на ходу побасенки похабно-эротического содержания.

Просто шагали, обмениваясь на ходу короткими замечаниями. Когда мы подошли к развилке, на которой мне предстояло свернуть, мы пожали друг другу руки и разошлись, не оглядываясь. Всё когда-нибудь заканчивается, и нужно быть к этому готовым.

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Не спрашивай ничего не спрашивай нет смысла говорить о том чего уже нет видишь я не пью не торчу не бойся я выздоровел это был просто страшный сон мы будем вместе и мы будем счастливы а музыка что музыка никуда она не денется хватит нас в этой жизни и на музыку

Таточка не плачь я обещаю всё будет хорошо.

ГЛАВА 5

Иногда всё происходит не так, как мы ожидаем. Иногда игры наугад заканчиваются с непредвиденным результатом. Иногда приходится признать, что после долгого и трудного пути ты оказался не там, куда стремился. И вот, я лежу в ванной, наполненной тёплой водой, и наблюдаю за изящными розоватыми узорами, выплетающимися в воде.

Странноватый финал…

Сознание бесплотно и воздушно. В нём возникают хрупкие образы, незаметно сменяющиеся и трансформирующиеся. Тонкие, хрустальные лучики томительного, неопределённого ожидания пронизывают меня насквозь. Иногда я поднимаю руки кверху и рассматриваю аккуратно вычерченные линии, из которых убегает моя жизнь. Впрочем, убегает – это неверно. Скорее, уходит украдкой, на цыпочках, воровато оглядываясь. Я любуюсь красивыми рубиновыми капельками, бегущими по предплечьям. С неуловимым изяществом они падают вниз, и тогда в жидком прозрачном тепле воды распускаются прозрачно-розовые цветы, ежесекундно меняющие форму и окраску. Эти лепестки – моё последнее впечатление в этой жизни. Интересно, будут ли другие?

Я имел в виду жизни…

Запряги воду в ладони,

Сплети струи в тугой узел,

Вышли голодных псов в погоню,

И я никому не скажу, что ты струсил.

Мы долго вязали узлы, пока они не сплелись в один бесформенный ком, который можно лишь рассечь лезвием опасной бритвы. Чирк…

Чирк… И всё… И вместо узлов – цветы в воде… А страх… Страх ушёл ещё до того, как ушла первая капелька из моих вен. Так-то…

Меня поймать будет несложно,

Цепочка следов держит крепко,

Но я буду бежать, пока возможно,

И дышать, пока не загонят в клетку.

Самое интересное – по концовке оказывается, что бегаем мы сами от себя. От других – намного реже. Получается – в клетку я загнал себя сам. Фу, как банально. Но в жизни всегда так – самые истасканные и банальные истины оказываются самыми неопровержимыми. Глупая реальность не даёт нам права выпендриться и быть другими, не такими, как все.

Я буду топтать змеиные норы,

Но ударюсь лицом о зеркальные двери,

И, очнувшись, почувствую, как моё горло

Держат зубами твои звери.

Да уж, псы-то сегодня будут сыты. Я чувствую их смрадное дыхание, капли вонючей клейкой слюны падают мне на лицо. Ворча, они рвут зубами мою гортань, наступая лапами мне на грудь и оставляя там грязные следы. Псам не интересна падаль, они любят живое, пульсирующее, трепещущее. Поэтому они спешат.

Я слежу за тем, как розовеет вода. Чем больше розового – тем ближе финал. Розовый – цвет смерти. Не нужно любить розовый цвет.

Розовые мечты убивают эффективней, чем оружие массового поражения.

Судья в мантии, изъеденной молью,

Станет плести из слов узоры,

Он напоит тебя моей болью.

И пригласит нас в театр одного актёра.

Почему нет боли? Я всегда боялся боли. Может, если бы было больно, я бы не оказался здесь, в этой ванне?

Хотя нет, я здесь как раз потому, что боюсь боли, не хочу с ней существовать. Я всю жизнь боялся боли. Поэтому сейчас доигрывается последний акт спектакля. Я – единственный актёр на этой сцене, и этот акт в пьесе – мой.

Стоп! А где же те, кто шёл вместе со мной? Помню ли я о том, кто они? Наверное, да. Хотя, смутно… Наверное, я помню их в гриме. А их лиц я не знал никогда. Как оказалось…

Мы писали эту пьесу вместе, но потом они осторожно спустились в зрительный зал, пряча свою неловкость в его спасительной тьме, стараясь не топать ногами и дышать как можно тише. Они оставили доигрывать меня одного.

– Это не по сценарию!

– Это по жизни…

Аккуратно… Не показывай, что ты растерян. Не показывай, что тебе страшно. Играй! Играй!

Что это? Куда это все подевались? Я один на сцене, а зрителей нет. Они спешили на последнюю электричку… Дрались за места в вагоне… Как дерутся за последний парашют в падающем самолёте.

А что же произойдёт в последнем акте? Не по сценарию, а по жизни.

Утренний оркестр настроит инструменты,

Медленно поднимет шпагу дирижёр,

И сразу, в тот же миг, под гром аплодисментов

Пойму, что я и есть единственный актёр.

Завязанным глазам не видно отчужденья

В зрачках ружейных дул, стыдящихся взглянуть,

И птицей над оркестром взметнётся нетерпенье

И музыка их пальцев разорвёт мне грудь.

Я как-то не заметил, что сил осталось только на то, чтобы слушать, как падают капли из крана. Каждый звук разрастается в мозгу до громадных размеров и лопается, как проколотый воздушный шарик.

Предметы становятся размытыми, теряя свои чёткие контуры.

Натка, я бросаю тебя. Так нужно. По-другому не вытанцовывалось. Я был плохим мальчиком. Был… Уже был…

Всё… Я ушёл… Шторы, двери, шаги… Где-то здесь должен быть яркий свет. Где? Врут, что-ли? Значит, врут… А, не имеет значения… Уже…

ГЛАВА 6

Из того, что предыдущая глава расположена не в самом конце книги, вы, наверное, догадались, что мои суицидные поползновения успехом не увенчались. Смешно, правда? Гражданский пафос предсмертных размышлений, последнее "прости", вирши напоследок, и, в результате, вместо занавеса – лекарственный смрад больницы, банки-склянки-капельницы и толстые медсёстры вкупе с врачами-спасителями. Ну и, как у всякого неудавшегося самоубийцы, психушка в перспективе.

Очнувшись после длительных плаваний в "бессознанке", я имел удовольствие узнать, каким образом остался вживых. А ларчик просто открывался. Местом своего прощания с этим миром я выбрал квартиру, где жил до своей женитьбы вместе с матерью. Маман месяц назад уехала к бабушке, и я был абсолютно уверен, что никто мне не помешает, совершенно позабыв, что каждый день туда приходит батя, чтобы покормить кота. Он в этой твари души не чаял, и закармливал его карасями по полной программе. В тот день мой родитель, нагрянув на квартиру, обнаружил в ванной сюрприз – своё возлюбленное чадо, изо всех сил ломящееся в мир иной. Замечу, что "пациент был скорее мёртв, чем жив", на внешние раздражители не реагировал и признаков жизни не подавал. Папаше следует отдать должное – он подхватил мои бренные останки на руки, выволок из ванной, перевязал вены и ломанулся в больницу. Он швырнул моё тело в первую попавшуюся машину, стоявшую возле дома, дал в рыло водителю, пытавшемуся объяснить, что для таких дел существует "скорая помощь", выбросил его из автомобиля и повёз меня в ближайшую больницу. Успел он вовремя – меня умудрились спасти. А к чести ментов, нужно сказать, что они отказались возбудить уголовное дело об угоне автомобиля по заявлению его хозяина. Такие вот пироги!

В результате, я валялся на больничной койке, ждал своего физического выздоровления и предвкушал предстоящее общение с психами в "дурке". Вот здорово будет! Я представлял, как меня выгуливают в парке здоровенные санитары, ширяют убойными уколами, а тихими вечерами в компании других пациентов я с жаром распределяю роли

Наполеона, вице-короля Индии, Александра Невского и, наверное,

Степана Бандеры, учитывая специфику местной политики. Идилия!

Пришедший меня навестить папаша развеял мои страхи. Он сообщил мне, что от "дурки" меня отмазали, и сказал, чтобы я побольше жрал, спал, поскорее выздоравливал и поменьше думал о глупостях. Он рассказал, что Наташа вместе с ним дежурила в больнице всё время, пока за меня боролись врачи. Когда я пришёл в себя, ко мне не пускали посетителей, и она совершенно извелась, ожидая встречи со мной. В конце концов, батя отвёз её домой – пусть выспится немного.

– Покажешься Андрею отдохнувшей. Нечего мозолить человеку глаза своим измученным видом – ему и так хреново, – заявил мой родитель.

– Таким макаром удалось её отправить поспать. Она сама на себя не похожа, – рассказывал он мне.

Вопросов о причине моей попытки "самоустранения" отец тактично не касался – видать, Татка ему всё выложила. Он старался выглядеть бодрячком, но я видел, что мой выбрык его здорово подкосил. Он ещё больше поседел и выглядел не лучшим образом.

Я слушал отца и боролся с приступами тихого отчаяния – ну какого чёрта? Опять всё сначала? Опять страхи, паника, опять водка и наркотики, опять безысходность? Зачем? Ведь я всё так красиво решил!

Зачем мне мешать?

Отец внимательно следил за моим лицом, и, наверное, понял, что со мной происходит. Он сжал мою руку и сказал:

– Отдохни. Не думай ни о чём. Просто отдохни. Всё образуется. Ты попробовал выбрать самый простой путь, но не самый правильный. Я знаю, что ты всё сделаешь хорошо – ты же умный мужик!

Мне стало стыдно перед ним. Действительно, я тут занимаюсь собой, мусолю свои проблемы, а на всех остальных забил. Не подумал я, как они будут существовать с гирей, которую я попытался на них повесить.

Нет, нужно срочно приходить в себя. Побанькался – и будя!

Татка пришла ко мне вечером. Как только она вошла в палату, я, чтобы предупредить неизбежные слёзы, нарочито весело сказал:

– Татка – я мудак! Прости меня за такие экстремальные выражения, но иначе как мудаком и долбоёбом, назвать себя не могу. Я портил тебе жизнь, думая только о себе. Больше этого не будет – я обещаю!

Я тараторил эти слова, чтобы не дать ей разрыдаться. Не выношу я женских слёз! Особенно тех, в которых повинен я. Поэтому я продолжал изощряться в обещаниях и шутках-прибаутках. Она стояла, слушала меня, и я видел надежду в её глазах.

Вдруг, я почувствовал, что верю сам себе. Всё, хватит дурака валять! К чёрту депрессии и самокопания. Дайте мне только выбраться из больницы – я перестану смурить, перестану травить себя всякой гадостью, я буду делать музыку! И у меня получится! Я уверен!

Она сидела возле меня, держала мою руку, говорила нежности всякие, ласковые слова, целовала мои пальцы. Ни слова о плохом. Я начинаю новую жизнь – без дерьма и смура. Ни к чему ворошить прошлое. Даже то, что закончилось несколько дней назад.

Мы ворковали таким образом, когда в дверь просунулась длинноволосая голова Аргунова. Он посмотрел на нас своим ехидным взглядом и ядовито спросил:

– Это тут, что-ли, страдальцев складируют, какие руки на себя накладывают?

Мы прыснули от смеха, и я сказал:

– Заходи, не стесняйся! А сарказм свой оставь за дверью, будешь мне тут мозги полоскать!

– Я подожду в коридоре, – тактично сказал Аргунов, – не хочу мешать вашей идилии. Я вижу, у вас тут интим. Кама-сутра.

– Какая Кама-сутра? Он же даже сидеть не может, – возмутилась

Наташа.

– А ебаться лёжа он может? – полюбопытствовал Аргунов. -

Представляешь, секс с неудавшимся самоубийцей? Это, между прочим, очень ценный жизненный опыт! А нервишки как щекочет!

– Да ну тебя! – махнула рукой Татка. – Ты без своих штучек не можешь!

– Я без своих штучек буду не я! В них – вся прелесть! – самоуверенно заявил Андрюха, взгромождаясь на стул. – Я тут кой-чего прихватил.

С этими словами он стал доставать из сумки всяческие "ништячки": фрукты, несколько пакетов сока, банку красной икры и две бутылки грузинского красного вина. Я знал, что в последнее время Аргунов плотно сидит на мели, и значит, для того, чтобы закупить всё это продуктовое великолепие, ему пришлось влезть в долги, или что-то продать.

– Андрюха, ну что ты, в самом деле? Это уже лишнее!

– Короче, не возбухай! Дают – бери! – похоже он не собирался со мной пререкаться по этому вопросу.

– Ну, чего там, спасибки тебе…

– Э, давай не будем выворачивать носки наизнанку! – Андрюха в корне пресёк мои попытки поблагодарить его.

Мы ещё долго трепались о всякой всячине. Табу на разговоры о моём суициде Аргунов проигнорировал наинаглейшим образом. Более того, этот гад высмеял меня так, как умел это делать лишь он один – весело, язвительно и беспощадно. Он сделал краткий иронический анализ моих предполагаемых переживаний, сыграл в лицах мою смерть в ванной, а потом рассказал, какой приём меня ожидал в загробном мире, если бы меня не успели спасти. В момент, когда Андрюха в лицах изображал мой спор со Святым Петром на предмет моего принятия в рай, в палату ворвалась медсестра, и заявила, что посетителям пора топать ножками. Аргунов попытался подвергнуть сомнению целесообразность

"топания ножками", но его слушать не стали. Невзирая на Андрюхины попытки "произвести впечатление", медсестра отвела нам три минуты на прощание, после чего выставила моих гостей за двери. И долго ещё из гулкого коридора доносились обрывки аргуновских комплиментов медсестре и её короткие рубленые фразы на манер: "Не положено".

А я с удивлением обнаружил, что от былой депрессии не осталось и следа. Она как-то незаметно испарилась, пока Аргунов доставал меня своими шуточками и хохмил о моих похождениях в загробном мире.

Действительно, какого чёрта смурить? Я же никогда не был смурным чуваком, и таких людей на дух не переносил! Что же это я других теперь напрягаю? Подумаешь, группа развалилась! Тоже мне, один свет в окошке! Зато я теперь свободен и могу сотрудничать с любыми интересными мне людьми. Грех этим не воспользоваться! Стану на ноги, и брошусь экспериментировать – я, ведь, давно этого хотел! Тогда не останется времени на то, чтобы заниматься хернёй и напрягать своих близких идиотскими закидонами. Заснул я со спокойной душой, чего давненько со мной не случалось.

ГЛАВА 7

Конечно же, проще что-либо решить, чем претворить своё решение в жизнь. Разумеется, я не перестал плавать в депрессняках сразу же после принятия решения "не смурить". Я, конечно же, смурил, кис, напрягал всех своими отвратительными выходками, но перелом произошёл. У меня исчезло желание убить себя. Во мне проснулась эдакая звенящая злость, кураж, кач. Я не хотел уходить, прикрыв за собой потихоньку двери. Я не хотел быть выброшенным на помойку воспоминаний. Я найду в себе силы остаться вживых.

Долгонько пришлось мне проваляться в больнице. Меня пичкали лекарствами, переливали кровь, ширяли болючими уколами. Каждый день меня навещали Татка и батя. Частенько заскакивал Аргунов – головная боль всех медсестёр в отделении. Человек, не понимающий значения слова "нельзя".

– Если нельзя, но очень-очень хочется, то можно, – втолковывал он очередной "сестричке", саркастически улыбаясь.

Больница с её строгими правилами, крахмальными халатами и горой всевозможных запретов повергала его в праведное негодование.

– Дуры, блядь, тупоголовые, рогулихи кривоногие, безмозглые, – ругал он медсестёр после попытки пресечения его очередной выходки. -

Не понимают, суки, что охуительное настроение лечит круче, чем все их сраные уколы.

Без мата он не мог обходиться физически, но матерщина его выглядела незлобливо и как-то естественно, что-ли…

– Ничего, ничего, – говорил он мне, – не плачь, мы на ноги тебя поставим, – и откупоривал очередную бутылку своего безумно дорогого грузинского вина, ящик которого ему недавно презентовали за хорошо выполненную работу.

– Да не плачу я.

– Вот и не плачь, – это у него была такая присказка: "Не плачь".

– Лучше пей вино – оно кровь восстанавливает.

Когда я смог нормально передвигаться и пошёл на поправку, Андрюха приволок мне в палату шашки. Целыми днями мы теперь резались в

"чапаева", доводя своими азартными воплями до опупения весь медперсонал.

Когда я лежал один, я много читал. Всё подряд читал – классику, модерн, приключения, детективы. А потом стали писаться стихи…

Понемножку, потихоньку… Я попросил привезти мне гитару, и часами теперь примерял свои новые рифмы на хрупкие плечики разных гармоний.

Вырисовывалось что-то новое, абсолютно незнакомое. Я старался поймать, запомнить это ощущение, чтобы потом развернуть его, дополнить. Я долго искал свою фишку, и теперь она стала проявляться именно здесь, в больнице. Если мне удастся её нащупать, то пара стаканов крови – недорогая цена за удовольствие. Удовольствие обрести себя.

Из этих болезненных ощущений родился "Втрачений"5 – первая ласточка своего стиля. Поиски, блуждания, находки и утраты.

Загубився в запахах лісових,

Чорне небо кутало погляд мій,

Регіт відьми плівся в гілках густих

І русалки щось шепотіли вслід.6

Было ли мне страшно тогда? Страшно – не то слово. Я же был сам не свой от ужаса. Я потерял всё. Я потерял друзей, я потерял себя, я потерял смысл жизни. А вокруг хохотала нечисть, жрала мою боль, пила мою кровь, высасывала мои мысли…

Нашепотіли розлуку прозорую,

Наспівали вогні у тенетах хащ,

Націлували шию зашморгами,

Але ти мене їм не віддаш.

Я, честно говоря, думал, что часть меня, пишущая стихи, уже умерла. Ведь было время, когда я был не в состоянии родить ни строки. Я ощущал себя пустым, выжатым, холодным и бесцветным. А теперь, смотри ты, пишется такое, что и не сравнишь даже с прошлыми

"удачами".

– Натка, послушай, у меня тут кое-что написалось, – она пришла, и я весь сочусь довольством и радостью.

– Может, тебе ещё нельзя напрягаться? – она, как всегда, переживает за меня.

– Какое там, напрягаться? Оно из меня само брызжет! Как сперма!

– Очень меткое сравнение! – Тата смеётся. Давно она так не смеялась.

– Ты будешь слушать, или нет?

– Буду, конечно, – она уселась на низенький табурет и смотрит на меня блестящими глазьями.

Пошла вступительная тема, куплет. Руки стали подозрительно мокрыми. Что это я так волнуюсь? В первый раз, что-ли, песни ей пою?

Она слушает, внимательно изучая меня своими большими глазами.

Повернувся, знаючи пісню стріл,

Печаль-траво, ти зберегла сліди,

Сірий попіл замість роси покрив

Мою втечу і тихий плач води.

Ритмическая перебивка. Дробное стаккато:

Очеретяні флейти тужили по мені,

Плакальниць крила вкривали тіло моє,

Поранений птах сів напитися з жмені,

В темній воді вмирання побачив своє.

И самое главное! Кульминация! Я срываюсь на крик:

Їх закляття

Стелилися чорним димом,

Йшов за обрій –

Розпитував шлях у стріл,

В'ялим листям

Опадали години,

Падав з кручі –

Бракувало крил.

Всё! Тихий шёпот коды, последний аккорд! Я всё сказал. Тишина.

Натка смотрит мне в лицо и молчит. Молчит долго, пока её молчание становится невыносимым.

– Ну? Что скажешь? – не выдерживаю я.

– Знаешь, – она медленно растягивает слоги, – это что-то особенное. Это не похоже ни на что из того, что я слышала раньше.

Это твоя музыка.

– Как тебе? Понравилось? Или не очень? – меня гложет нетерпение.

– По-моему, это офигенно! Это одновременно страшно, красиво и недоступно, как мираж. Затягивает в себя, будто воронка. Ты нашёл то, что искал. И уже расплатился за это сполна.

Мы радуемся вдвоём. Мы хохочем от облегчения, швыряемся подушкой, брызгаемся водой. На шум заглядывает медсестра и застывает столбом от изумления. Потом она вихрем врывается к нам и решительной рукой наводит порядок. Она недовольна, она ворчит и ругает нас. Ну и пусть! Ей не понять того, что бушует в нас, что заставляет нас резвиться и "плохо себя вести"! Ей этого не понять!

ГЛАВА 8

– Валёк, пойми, мне Старый – во, как нужен! – я провёл ребром ладони по горлу.

– Андрюха, я всё понимаю, но он не появлялся недели две, – Валика

"колбасит", и он никак не может собраться с мыслями.

– Ну, хотя бы подскажи, где мне его искать, – я трясу его изо всех сил.

Причина моей настойчивости кроется в моей неугомонности. Через три недели начинается отборочный тур очередной "Червоной Руты", и мне позарез нужно там выступить. Мне нельзя сейчас пропадать ни в коем случае. Мне нельзя допустить, чтобы в городе сказали: всё, мол, спёкся Андрюха, хана ему. Мне нужно выжить. Я решил собрать временный проект и показаться на фестивале.

На бас я подписал Батьковича, на барабаны – Полтинника. Да, именно Полтинника! Сам не знаю, почему он согласился играть со мной, учитывая, что на фестивале он будет ещё с тремя командами. Полтинник

– нарасхват! На гитару я планировал пригласить Старого, и уже вторую неделю мечусь по всем знакомым, стараясь его "вычислить".

Валёк ничем помочь не может. Я в отчаянии. Что делать? И тут – о, моя счастливая звезда – раздаётся звонок в дверь! Валёк идёт открывать и впускает в квартиру Апреля. Хе-хе, это в образе Апреля заявился мой ангел-хранитель. Нет, не подумайте, я не сошёл с ума, и не собираюсь подписывать Апреля на "живую лабу". Я с ним разговаривал только по поводу записи. Но Апрель – важный источник информации. Морща лоб, он вспоминает, что пару дней назад он видел

Старого. По словам Апреля, тот продавал майонез на трамвайной остановке возле оперного.

– Знаешь, он ваще без башлей сидел в последнее время, – Апрель возмущён этим обстоятельством, – во страна, бля, где музыканту, чтоб не сдохнуть, приходится майонезом торговать.

Я абсолютно согласен, что это – говно, но у меня нет времени обсасывать этот вопрос. Мне нужно бежать. Наспех прощаюсь, хватаю куртку и бегу к указанному Апрелем месту. Господи, сделай так, чтобы он ничего не перепутал!

Нет, всё в порядке! Вот он, лоток! Ящики с майонезными банками. И

Старый собственной персоной. Слава Богу! Вот он важно расхаживает возле прилавка, иногда поднося ко рту озябшие руки, чтобы согреть их дыханием. Возле него весело щебечет незнакомая мне барышня.

– Старый, привет! – я не в силах скрыть радость от того, что я, всё-таки, нашёл пропажу.

– Здорово! – он суёт мне задубевшую ладонь. – Как жизнь?

– Старый, я ищу тебя две недели!

Старый озадачен. Старый даже не скрывает этого. Старый хочет знать, зачем он мне понадобился.

– Понимаешь, "Клана Тишины" больше нет, – при этих моих словах

Старый делает большие глаза и всей своей мимикой демонстрирует изумление.

– И что? – осторожно интересуется он.

– Я хочу выступить на отборочном "Руты". Хотел подписать тебя на гитару.

– А кого ты ещё подписал? – Старый обязан выполнить все

"формальности".

– Басист "Клана" Батькович, на барабанах – Полтинник, на гитаре – ты.

– Понимаешь, – мнётся Старый, – мы с "Пятихатками" тоже планируем на "Руте" показаться. Если тебя это не наламывает…

– Старый, меня это абсолютно не наламывает! Вон Полтинник вообще с тремя командами лабает – с вами, со мной и с "Электрическим

Адольфом".

– Тогда нет проблем. Где рыпаем?

– На бывшей клановской точке. Помнишь, где это?

– Общага Лесотеха?

– Точно. Когда ты можешь начать?

– Да хоть завтра!

Барышня, внимательно слушающая наш разговор, дёргает Старого за рукав:

– Послезавтра у Полтинника свадьба. Так что, раньше следующей недели не надейтесь.

– А, кстати, познакомься, – спохватился мой собеседник, – это моя жена Галя.

– Очень приятно, – я улыбаюсь ей и перевожу взгляд на Старого, – как тогда договоримся?

– Перезвони Полтиннику, и согласуй всё с ним. Потом подойдёшь сюда и скажешь мне, как вы договорились. Лады?

– Лады!

– Ну, тогда бывай! Рад был тебя увидеть! Слушай, а что вы в

"Клане Тишины" не поделили? Чего разбежались-то?

– У нас разные взгляды на музыку.

– Так ведь вы лабали вместе уже три года!

– Понимаешь, это проявляется тогда, когда на повестке дня становится вопрос о коммерции. Правда, они, почему-то, стыдливо скрывают эту сторону вопроса.

Старый пожал плечами. Что толку что-нибудь говорить? Всегда музыканты срались из-за денег, и всегда они будут из-за них сраться.

Здесь ничего не изменишь. Что такое музыкант? Проститутка, продающая свой талант, своё умение, свои идеи. Приходится выбирать, чего ты хочешь – творчества или стабильного заработка. Нет ничего зазорного в изготовлении коммерческой музыки. Весь вопрос в том, чтобы качественно сделать материал, а стилевые особенности – вопрос вкуса.

Старый подходил к этому с точки зрения профессионала, а я – с позиции любителя. Я ещё не перегорел романтикой творчества и надеялся удивить толпу. А толпа не любит, чтобы её удивляли. Толпа не жаждет ломки традиций. Толпа жаждет хлеба и зрелищ. Для неё главное – чтобы хлеб был дёшев и съедобен, а зрелища – доступны её пониманию. Иначе, она будет не в состоянии "сожрать" их. Есть, конечно, другой путь – обмануть толпу. Войти в моду. Убедить её, что всё, что сожрали Вася, Жора, Коля и Маня, должны употребить и остальные. Кто не с нами – тот лох! Иначе не бывает.

– Знаешь, – Старый не смотрел мне в глаза, – может быть ты и правильный музыкант, но ты кретин. Проблема в том, что они повзрослели раньше тебя. А ты поумнеешь тогда, когда всерьёз начнёшь зарабатывать на хлеб. Не обижайся, я просто сказал, что думал…

Вечером я позвонил Паше. После взаимных приветствий я сообщил ему, что намерен начать репетиции на нашей совместной точке, и звоню, чтобы согласовать графики команд. Паша, естественно, в восторг не пришёл, но продиктовал мне своё расписание.

– Ты только спроси у Палыча разрешения играть на его барабанах, – прощаясь, сказал мне он.

– Не беспокойся, с этой стороны проблем не будет.

Я набрал телефон Палыча.

– Здорово, брат! Как жизнь?

– Да ничего, нормально, вживаюсь в семейный быт, – он женился за неделю до моего "прыжка в ванную".

– И как? Нравится?

– Всяко бывает, – уклончиво ответил брат.

– Слушай, тут такое дело… Я начинаю репетиции у нас на точке, и хотел попросить у тебя разрешения, чтобы Полтинник поиграл на твоих барабанах.

В трубке зашуршало неловкое молчание, потом он неуверенно произнёс:

– Может быть, ты сможешь по-другому решить этот вопрос?

– Брат, если бы я мог по-другому решить этот вопрос, я бы не обращался к тебе.

– Извини, но я ничем помочь не могу. Найди какой-нибудь другой вариант.

Мне показалось, что я ослышался. Это не лезло ни в какие ворота и не умещалось в моём сознании.

– Брат, ты понимаешь, что этим ходом ты меня здорово подставляешь? Ты перечёркиваешь мне выступление на фестивале!

Понимаешь?

– Прости меня, но я не могу разрешить пользоваться моими барабанами, – ему было стыдно, неловко, но он держался из последних сил.

– Это твоё последнее слово?

– Да, – твёрдо произнёс Палыч.

– Хорошо, – я сдерживался изо-всех сил, – я это запомню навсегда.

До сегодняшнего дня ты был моим братом, но теперь я не хочу иметь с тобой ничего общего. Понял?

– Не сердись брат, я не могу поступить по-другому.

– Тамбовский бомж тебе брат! – заорал я, и, перейдя на сдавленный шёпот, зашипел в трубку:

– Пусть когда-нибудь и тебя кинут в такой же безвыходной ситуации самые близкие друзья. И тогда ты вспомнишь меня! – я швырнул трубку.

Всё! Пиздец! Вот тебе и брат! На хер таких братьев! Я сунул в рот сигарету и закурил. Воображение услужливо подсовывало мне картинки из прошлого. Вот мы пьём вино в день нашего знакомства. Вот первый концерт "Клана Тишины". Вот запись первого альбома – мы спим на столах, мы играем, мы пьём водку. Вот "Червона Рута" в девяносто третьем году. Вот Карпаты, дождь, бушующая река, мы идём по воде, и нас сносит течение. Вот моя свадьба, Палыч в церкви держит надо мной венец. Концерты, записи, тусовки. Развал "Клана". Свадьба Палыча, я произношу тост, Батькович льёт шампанское в декольте невесте. И всё.

Больше ничего не будет. Ничего! Случилось самое великое разочарование последнего времени. Хватит. Не нужно мне друзей. Буду один. Лучше не надеяться ни на кого, кроме себя. Так надёжней.

ГЛАВА 9

Проблема с точкой решилась неожиданно легко. Несколько знакомых музыкантов, узнав о моём "попандосе" предложили мне свои репетиционные базы. А Старый при встрече сказал, что всё это ерунда, и мы можем рыпать на точке "Пятихаток".

– Так будет даже удобней, – сказал мне он. – Меньше передвижений

– больше сил для лабы сбережёшь. Ты лучше сегодня приходи ко мне на хату часиков в семь вечера. Пощупаем твои вещички, покумекаем, как их сделать. Хорошо?

– О'кей, – обрадовался я. – В семь буду у тебя.

Начало движняка радовало. До фестиваля оставалось очень мало времени, и я серьёзно беспокоился.

В семь часов с копейками я завалился к Старому "на хаус". Открыла мне его жена Галя. Показав где повесить куртку и выдав мне шлёпанцы весьма заслуженного вида, она провела меня в комнату. Там на почётном месте, аки глава семейства, восседал Старый, и с очень важным и внушительным видом поглощал ужин. Поздоровавшись, он кивнул мне на место за столом и мигнул жене. Та поставила передо мной тарелку.

– Не, не, не, – заупирался я, – я пожрамши. Спасибки.

– Как хочешь, – пожал плечами Старый, – тогда подожди пару минут.

Закончив трапезу, он плотно уселся в потрёпанное кресло и приготовился внимать. Я показал ему "Голоси" и новую вещицу "Місто".

– Красивые штучки, – восторгнулся Старый, – а третья?

– Третью покажу позже. Сначала сделаем эти две.

– Согласен. Много времени это не займёт – одну-две репы.

Старый достал из шкафа "весло", расчехлил его и принялся настраивать.

– Давай помусолим твои заточки. Э-эх, давненько я свежачка не пробовал.

И мы принялись за работу. Я по кругу вертел свои темы, а он вставлял по ходу свои "пять копеек". Не стоит уделять много места и времени описанию нашего совместного музицирования. Ничего особенного не произошло – я не услышал никаких охренительных импровизов, не получил "взрыва эмоций", не искупался в восторгах. В общем, Старый меня ничем не потряс. Он ничего толком не играл, а просто слегка прощупывал почву для своих партий. Ушёл я слегка разочарованный.

На следующий день я встретился с Батьковичем, и мы направились на точку к "Пятихаткам". По дороге Батькович рассказал мне, что

Макарчук официально зачислен в группу. Новая команда тоже готовится к "Руте". Естественно, что название "Клан Тишины" принадлежит мне, поэтому они взяли себе имечко "Море Лаптевых".

– Почему такое странное название? – засмеялся я.

– Просто красивое словосочетание, – пожал плечами Батькович.

Насколько же разные у людей понятия о красоте! Но я не стал иронизировать по этому поводу.

Батькович, также, поведал о том, что они записали несколько новых вещей. Большие планы, большие надежды. С Владиком у них полное взаимопонимание. Он согласен с коммерческим форматом, он согласен со всеми правилами игры. Правда, с текстами – паника. Не получаются они у Владика. Но они надеются, что это явление временное.

Когда мы пришли на место, там ещё репетировала группа

"Электрический Адольф" – "Пятихатки" делили точку на несколько групп. Открыв двери, мы наткнулись на стену тугого ритм-энд-блюза.

Из-за барабанов торчала радостная физиономия Полтинника. Сэм из

"Липтон Клуба" извивался удавом, укрощая струны на басу.

Раскачиваясь правой ногой на квакере, медитативно тух Апрель, исправно выдавая красивые блюзовые фразки. А возле микрофона "давал жизни" вечный рок-н-ролльщик Кеша. Терзая свой "телек"7, он вещал в микрофон что-то смешнючее и изображал "шов-маз-говон"8. Впечатление от конторы складывалось очень симпатичненькое. Мы уселись в уголке и стали постигать.

"Адольфы" – команда со своим шармом. Они имели сравнительно небольшую армию поклонников и стойкую репутацию "матершинников и крамольников". Когда-то весь груз ответственности за эту контору тянули на себе два лидера – Шива и Кеша. Шива придумал "фишку", на которой держались "Адольфы", и активно претворял её в жизнь.

Любители жареного просто сатанели, когда на сцене появлялся этот

"монстрик" в пионерской рубашке и со здоровенной гитарищей а-ля Би

Би Кинг. От него пёрла такая энергия, что зал на концертах ходил ходуном. Потом Шива куда-то исчез. Бесчисленные скандалы, связанные с ширевом, отсутствие уверенности в своём лидере и неимение перпектив почти уничтожили "Электрический Адольф".

Когда Шиву замели за наркоту, бразды управления в свои руки взял

Кеша, ближайший друг и соратник Шивы. Кеша отличался упругим стилем игры на гитаре, весёлым нравом и полувоенным подходом к музыкальным делам. Он не дал "Адольфам" загнуться, пригласил новый состав и стал к микрофону. Своей жизнерадостной энергией он заражал всё окружение.

Теперь Кеша был намерен показаться на "Руте".

– Мне насрать на призы, места, регалии и прочую хуйню. Главное – дать понять, что "Электрический Адольф" продолжает дёргаться, – вещал Кеша о рутовских поползновениях.

К тому моменту, когда "Адольфы" доиграли программу, подгрёб

Старый. Поздоровавшись, он расчехлил "весло", воткнулся в тюнер и стал деловито настраиваться. "Адольфы" с шутками-прибаутками слиняли, и наша первая "репа" началась.

И Старый, и Батькович были знакомы с материалом, посему сразу стали лабать "на Полтинника". Тот, отдам ему должное, врубился с первого такта. Никогда до того момента мне не приходилось играть с барабанщиком такого класса. Что такое мой опыт на то время? По большому счёту – Палыч. Редких джемов я не считаю – там были кадры очень мелкого пошиба.

Я взял первые аккорды, Батькович вступил вместе с Полтинником и

Старый завертелся стальной спиралью длинного соло. У меня потекли слюнки. Вступительная тема обнадёживала. Полтинник дробился в синкопах и сбивках, Батькович старательно держал басовый рифф, а

Старый изощрялся в томительно-чувственных ступенях ритм-энд-блюза.

Пока что не было той психоделии, той отстранённости, о которых я мечтал. Но меня захватил вихрь совместной лабы с ОЧЕНЬ ХОРОШИМИ

МУЗЫКАНТАМИ. Я бросил взгляд на Батьковича, и увидел – тот купается в ощущениях. Ему тоже непривычно приятно вертеться в этом водовороте эмоций.

Старый сидел, привалившись спиной к комбику и полузакрыв глаза.

Его руки, быстрые нервные зверьки, сновали по струнам, словно обнюхивая их. Они жили отдельно от хозяина, витающего в каких-то иных сферах. Бешеная подача сменялась ласковым поглаживанием, головоломные пики кульминаций – медленными угасаниями. Бэндинг рассыпался тэйпинговыми пробежками и забывался серебром флажолетов9.

Полтинник, по моему определению, принадлежал к типу "отчаянных барабанщиков". Он играл, отвернувшись в сторону и надев привычное, знакомое всем "отчаянное" выражение лица. Он настраивал свою "кухню" особым образом и умудрялся играть на ней так, что барабаны "дышали".

Убойное звукоизвлечение, хорошо поставленный хлёст, безумная фантазия – Полтинник умел преподнести себя и музыку, которую он играл.

О Батьковиче говорить излишне – я всегда считал Юрку самым талантливым из всей нашей компании. Если его "чуйка" – результат постоянных медитаций на самые неожиданные предметы, то я готов начать хоть с сегодняшнего дня.

Первой "репой" я остался доволен. Да и вообще я ожил. Движняк начался. Я начал делать то, о чём давно мечтал. "Клан Тишины" последнего образца оставлял мало времени и возможностей для творчества. Мы постоянно куда-то спешили, за чем-то гнались, теряя в этой спешке то основное, ради чего мы собрались – музыку. Теперь, оставив в стороне мысли о промоушене, о необходимости "лепить имидж", я смог просто заняться музыкой. Я пока что не нашёл того, что искал, но я чувствовал, что могу нащупать эту фишку. Я знал, что оно где-то рядом, я слышал его присутствие, я был уверен – оно придёт.

Дальше начались осложнения. Я, привыкший всегда чувствовать за спиной поддержку друзей, встал перед необходимостью полагаться во всём только на себя. Это только на словах легко: "Если хочешь сделать что-либо идеально, сделай это сам". На деле всё оказалось сложнее. Мне приходилось "шуршать" на всю катушку. Я стал единственным ответственным за проект человеком. Нужно было по десять раз на дню всем напоминать о репетициях – чтоб не динамили. Нужно было самому продумывать все нюансы песен, мусолить особенности структуры и аранжировок, чтобы потом доступно объяснить всё это участникам команды. Нужно было привыкнуть к тому, что всё это важно только для меня. Остальные – попутчики, которые будут рядом, пока им интересно. Если не срастётся – они сойдут на первой же остановке.

Времени оставалось мало. Композиции оставались сырыми. Известно, что вещь должна "созреть". Если её "засветить" раньше времени – будут слышны все просчёты, которым не уделили времени. Я был не в состоянии форсировать процесс – отсутствие опыта, ёшкин кот. Посему толком мы ничего слепить не успели. Материал звучал на уровне качественной импровизации.

В назначенный день я пришёл на жеребьёвку и вытянул картонный квадратик, определивший мою очередь в длиннющем списке групп самого разного плана. После процедуры я договорился со Старым и Полтинником насчёт завтрашнего дня и поехал домой. Я понимал, что с сырым материалом шансы у меня нулевые, но на призовое место я и не рассчитывал. Главное – показать, что я не утонул. Остальное – со временем.

Следующий день выдался пасмурным. Вот это январь! Где снег, где стужа, где бодрящий морозец? Налицо совершенно другие декорации: гнилая оттепель, под ногами чвохкает вязкое нечто, сверху сыплется какая-то дрянь, ноги сами собой наступают в стылые лужи. Мерзкий ветер треплет волосы, горстями бросает в лицо колючие брызги.

Короче, погода – дерьмо. Гадость, а не погода.

Я с утра подгрёб к Дворцу Культуры им. Гагарина, где проводился фестиваль. На сцене вовсю вызвучивалась нетерпеливая молодёжь. За кулисами деловито заправлялись вином троглодиты, увешанные хэви-металлическими регалиями. Некоторые из них лениво приветствовали меня, предлагая присоединиться. Я вежливо отказался и побрёл дальше, разыскивая своих музыкантов. Старого я нашёл в самом дальнем углу, где он находился в компании Валика и Апреля. Их, судя по всему, здорово волокло. Обсуждались бесконечно тягучие и непонятные мне темы, обрывающиеся на полуслове и на глазах трансформирующиеся.

– Здорово, чуваки! Как настрой?

– Всё пучком, Андрюха. Падай возле нас.

– А где Полтинник?

– Полтинник побежал с Кешей на пятьдесят.

– А вы что же?

– А у нас свой приход, – вяло улыбнулся Валик, – водка – свинский кайф.

– Как вообще можно пить эту гадость? – поддержал его Апрель, – это же уксус в животе.

Я стал слушать их длинные рассуждения о вреде спиртного и о пользе "правильного кайфа". Расширяет, мол, сознание, не садит печень, и т.п. Все эти аргументы были для меня в новинку, и я слушал с интересом. Тему оборвал на полуслове подбежавший Кеша. Он бросил опытный взгляд на Апреля и возмутился:

– Витяня, мы же договаривались! До лабы – не торчать! Ну что за похуизм?

– Тут, откуда ни возьмись, появился в рот ебись, – прокомментировал Апрель Кешино появление.

– Ты же обещал! – продолжал разоряться Кеша.

– Чувак, не ломай торч! Всё будет в лучшем виде. Я после раскумарки ещё круче лабаю, – оправдывался Апрель.

– Хрен с тобой, – смирился Кеша, – тебя всё равно не переделаешь.

– Кеша, где Полтинник? – спросил я.

– Он по дороге Краба встретил. Они зашли ещё на пятьдесят.

Увидев моё встревоженное лицо, он меня успокоил:

– Да ты не боись. Полтиннику по трезвяне лабать взападло, но до усирачки он не напьётся. Видишь, я не ссу, а он ведь и с нами лабает, и с "Пятихатками".

– Да я не боюсь… Чего мне? Просто не по себе малость.

– А ты и себе соточку тресни – легче будет.

– Или драпцу хапни. Мы угостим, – радушно предложил Валик.

От "драпца" я отказался, а насчёт "соточки" – принял к сведению.

Через час подошла Татка, и я ей сказал:

– Идём, я выпью малость. Мне муторно как-то. Смотри, весь народ вгашенный, один я – как кретин трезвый.

– Смотри, не переусердствуй, – предостерегла меня Татка.

– Не бойся, я чуть-чуть.

Сказано-сделано. Мы зашли в близлежащее кафе, и там я взял Наташе кофе с пирожным, а себе стакан водки.

– Ну, как? – спросила Наташа, прихлёбывая кофе и наблюдая за тем, как я всосал в себя спиртное.

Я прислушался к тому, как внутри разливается приятное тепло и констатировал:

– Нормалёк.

Я подождал, пока она допила свой кофе, и мы направились обратно.

Я заметно повеселел и больше не чувстовал себя "лишним на этом празднике жизни". За кулисами всё кипело. Концерт уже начался, и нетерпеливая молодёжь смотрела выступления "конкурентов", обмениваясь впечатлениями. Динозавры постарше усиленно киряли, а из сортира шёл отчётливый запах "мариванны". Двое полицейских-муниципалов с ужасом следили за шатающимися фигурами конкурсантов, но никаких репрессий не предпринимали. Видимо, им были даны на этот счёт твёрдые инструкции.

Я подошёл и выглянул из-за кулис. Как раз объявили

"Электрического Адольфа", и мне было интересно посмотреть их выступление. Тем более, что после них шли мы.

Возле микрофона уже стоял Кеша и чего-то вещал залу. Зал покатывался со смеху. Бесплотной тенью на сцену вышел Апрель с гитарой за спиной, держа охапку примочек. Он разложил их в нужном порядке, скоммутировал и включился в комбик, после чего выпрямился и показал себя зрителям во всей красе. Действительно, Апрель был неотразим. Ковбойские сапоги-казаки, вытертые до дыр кожанные штаны, спутанный хаер, спадающий на плечи. Майка с короткими рукавами открывала любопытным взорам круг "внеклассных" увлечений Апреля.

Возле басового комбика в "готовности номер раз" замер Сэм, изогнувшись в виде знака ї. А из-за барабанов выглядывала радостная физиономия Полтинника. Кеша подошёл к нему и, наклонясь, произнёс:

– Андрюша, умоляю, если вздумаешь петь – то хотя бы попадай в ноты. Или пой мимо микрофона. Ладно?

– Но, ты, тиран! – насупился Полтинник, – за собой следи!

Кеша безнадёжно вздохнул и пошёл к микрофону.

У Полтинника была непобедимая любовь к пению. Эта, казалось бы, безобидная привычка отравляла жизнь всем, кто с ним сотрудничал. В самый пиковый момент Полтинник имел привычку встать, не прекращая игры, и орать в микрофоны в полный голос. Это у него называлось бэк-вокалом. Естественно, что частенько он пел мимо нот, за что его недолюбливали почти все вокалисты. На все претензии в свой адрес

Андрюха предъявлял железный аргумент:

– Чё вы гоните? Это же рок-н-ролл!

Никто не находился, что ответить на такое "идеологически выдержанное" заявление.

Кеша послал залу одну из своих чертячьих улыбочек и объявил:

– Первая пьеса называется "Горобец".

Полтинник дал сбивку, и "Адольфы" загромыхали ритм-энд-блюзом по бездорожью. Кеша пел и одновременно "давал шоу", в чём он был общепризнанным спецом. У него имелся свой набор прикольных

"заточек", придуманных специально для покорения публики. Теперь Кеша щедро выплёскивал в зал весь "джентльменский набор". Сэм, извлекая из своего инструмента всё возможное, завязывался в немыслимые узлы и уподоблялся всему греческому алфавиту одновременно. Апрель традиционно тух, автоматически пританцовывая на "квакере" и всё-таки попадая "в кассу". Зал реагировал весьма приветливо и живо.

Чуваки доиграли первую вещь. Кеша снова мило улыбнулся и сообщил, что сейчас прозвучит "Алкоголик". Народ в зале засмеялся. Полтинник дал счёт, и пошла жара. Народ пританцовывал, подпевал и вообще всячески оттягивался. Всё происходило очень мило и весело. Вторая вещь закончилась, и случилось непредвиденное. Апрель молча собрал свои манели и, не сказав ни слова, удалился со сцены. Кеша от такого закидона просто оторопел. Ему не оставалось ничего иного, как развести руками и играть третью пьесу без Витяни. Отсутствие Апреля сказалось на общем саунде – третья вещь прозвучала очень тускло и вяло. Доиграв коду, Кеша поблаголарил зал за внимание и ринулся

"вынать душу из этого гада". Наблюдать дальше я не имел возможности

– нас объявили.

Я вышел на сцену последним. Сунул джек в гнездо комбика. Подошёл к микрофону.

– Привет всем. Сегодня я представляю вам свой новый проект

"Граффити". Музыкантов, занятых в нём, называть не нужно – вы их хорошо знаете. Остаётся только показать то, ради чего мы сюда пришли.

На этих словах погас свет, и по сцене зашарили лучи робосканов.

Бесплатный подарок Серёжи Григорьева, одного из хозяев фирмы, обеспечивающей звук и свет на фестивале. В последнее время я подрабатывал у них, латая дыры в семейном бюджете, и Григорьев, видать, решил подбодрить меня классным светом.

Пятак вступил с фирменной сбивки, а Старый ответил затяжным соло в стиле Хендрикса. Я прикрыл глаза и попытался отъехать от посторонних некайфов, сосредотачиваясь на музыке.

Чорно-біле місто слухає гранж

У виконанні дощів,

Багатооке обличчя вулиць

Спливає в мареві снів,

Тремтячі шпилі старих костьолів

Співають реквієм дню,

Уламки кроків перехожих

Лежать в обіймах калюж.10

Всё шло классно, но не так, как надо. Чувствовался класс музыкантов, кач, настроение, но мы не ушли от импровизационности.

Материал выглядел сыроватым. Я впервые не ощущал за спиной знакомую ауру старых друзей. Там, за мной, стояли новые люди, новые идеи, новые ощущения. Даже родной бас Батьковича растворялся в их новизне.

На какую-то долю секунды я запаниковал. Потом всё прошло. Я твёрдо понял – это не "Клан Тишины". Это – другое. И мне предстоит с этим существовать.

На сольном месте у Старого отключилась примочка – все непрухи в мой мешок. Мы доиграли программу, и вышли за кулисы. Я принимал поздравления многочисленных доброжелателей с дебютом, но чувствовал

– рано. Рано было выходить с новым проектом, рано было светить то, что не отложилось в мозгах. Рано. Я остро чувствовал, что выступление нельзя назвать удачным, несмотря на доброжелательный приём. Нужно искать. Шуршать. Пробовать.

Я покалякал с "человеками" и спустился в зал. Как раз объявили

"Море Лаптевых", и мне было интересно послушать их достижения.

Сюрприз "номер раз" – с ними играет Умский. Конспиратор Батькович ничего мне об этом не рассказывал. А ну, а ну!

Пошло вступление. Владик вышел к микрофону. Явно стеснялся. Да и вообще, имидж у группы застенчивый какой-то. Музыка – для меня явно неожиданная. Простенькая мелодичная песенка. Я вслушался в текст – что-то об одиноком ребёнке, просящем милостыню. Сердцещипательные темы какие-то. Владик пел приятно, "фефекты фикции" почти не ощущались. Слегка раздражала подчёркнуто слезливая манера исполнения, но это уже дело вкуса. В принципе, пятнадцатилетних созревающих школьниц это должно впечатлить.

Честно говоря, я был слегка ошарашен музыкой "бывшеньких".

Элитничали, умничали, надувались… И что мы имеем в результате – сладко-романтический бэнд дамских угодников? А где же высокие материи? А где же потуги на великое?

Ладно, Бог с ними. Сами разберутся с приоритетами. Это не моё дело. Я поднялся и пошёл в гримёрку собирать манатки. Пора уходить отсюда. Татка всё восхищалась нашим выступлением, а я думал о том, что будет дальше. И понятия не имел, как мне дальше быть.

ГЛАВА 10

Тёплый июльский вечер. В парке спокойно, уютно, тихо. Народу совсем немного. Я сижу на лавочке и жду. Думать ни о чём не хочется.

Мысли бессвязны и ленивы. Я разглядываю наглых голубей, деловито склёвывающих что-то с земли, и изредка оглядываюсь по сторонам, пытаясь угадать, как будет выглядеть тот, кто придёт на встречу.

Прошло несколько месяцев после выступления на "Червоной Руте".

Чем я занимался всё это время? Смурил и работал вперемешку. Это было время моих странствий по городской "подземке". Новые люди, эксперименты, ощущения. Талантливые музыканты, бездари, трудоголики, лентяи, алкаши, торчки. Этот калейдоскоп был интересной школой.

Наверное, я за это время повзрослел лет на десять. И понял главное – нужно полагаться только на свои силы. Есть только моя воля и моё

"я". И за это нужно драться.

С момента моего ухода из "Клана" мне пришлось заново утверждать себя в глазах музыкантов. "Клан Тишины" всегда держался обособленно от тусовки, и поодиночке никто из нас не имел никакого веса. Посему мне предстояло завоевать своё место под солнцем, чтобы музыканты захотели со мной сотрудничать.

В последнее время я работал с Юркой Челеком, гитаристом

"Индюков". Я познакомился с ним на каком-то сейшене и предложил поиграть вместе. Юрка послушал материал и неожиданно согласился. Мы щупали гармонии, искали интересные ходы, характерные штрихи. А потом

Челек сказал:

– Я знаю, что здесь нужно – виолончель. У меня есть на примете один интересный человечек. Думаю, он придётся ко двору. Тем более, что он давно рвётся играть в группе.

Я в то время был жутким жадиной – тянул к себе всех людей, способных отвязно мыслить и талантливо излагать придуманное.

Предложение Юры меня заинтересовало. Я записал телефон "интересного человечка", созвонился с ним и договорился о встрече. И вот теперь я сижу в парке на скамеечке и жду его.

Я задумался и не заметил, как возле меня кто-то остановился.

Вежливый голос спрашивает:

– Андрей Поляк? "Клан Тишины"?

Я поднимаю глаза. Вот это персонаж! Коротенькие шортики, здоровенный пояс-кенгурятник, тёмные очки. Под мышкой виолончель в потрёпанном чехле.

– Васыль?

Он утвердительно кивает головой. Тогда я приглашающе хлопаю ладонью по скамейке:

– Падай.

Он располагается рядом. И я полчаса ему рассказываю о своих идеях относительно группы. Сначала он терпеливо слушает, а потом перебивает меня:

– Я всё понял. Есть предложение начать сейчас же. Я живу здесь недалеко. Поедем ко мне, ты покажешь свои песни, а я попробую подыграть. Лады?

– Лады!

Мы садимся в старый дребезжащий трамвай и едем две остановки.

Походим к стандартного вида пятиэтажке и поднимаемся на четвёртый этаж. Небольшая чистенькая квартирка.

– Проходи. Вот моя комната.

Захожу. С интересом оглядываюсь. Разбросанные ноты, две виолончели, пластинки с классической музыкой. Смотрю на названия -

Бах, Чайковский, Паганини…

Васыль приносит две чашки с дымящимся кофе. Пока мы его пьём, он расспрашивает о "Клане Тишины", о моих репетициях с другими музыкантами, о планах на будущее. Потом я расчехляю гитару. Он скептически смотрит, как я её настраиваю. Свой постоянный инструмент я не успел забрать от Старого, и пришлось взять походную

"балалайку". Звучит она отвратительно и фальшиво. Васыль прерывает мои мучения:

– Чёрт с ней! Всё равно эти дрова толком не настроишь. Играй. Я пойму и так.

Я показываю ему то, что "настрогал" за время своих поисков. Он слушает, изредка кивая головой. Потом выдаёт вердикт:

– Если честно, мне не нравится ни музыка, ни слова, ни то, как ты поёшь. Но мне всё равно будет интересно попробоваться – может быть, первое впечатление обманчиво.

Откровенно говоря, я тоже не испытываю особой симпатии к этому субьекту, но… "Первым делом самолёты". Вдруг он гений?

– Давай ноты, – он привинчивает шпиль к инструменту.

Я недоумённо смотрю на него:

– Какие ноты?

– С моей партией.

– Нет у меня никаких нот.

– А что же мне играть? – чувак явно не может въехать в ситуацию.

Чёрт бы побрал этих перцев с консерваторским образованием!

– То, что подберёшь, то и будешь играть.

– Погоди! Кто из нас композитор?

– Никто из нас не композитор! Я принёс написанные песни, а каждый свои партии делает сам, в результате – музыка группы. Понял?

Чувак повозмущался для приличия, а потом покорно взял инструмент в руки. Я продиктовал ему гармонию, и репа началась.

Не скажу, чтобы я пришёл в жуткий восторг от Васылёвой игры.

Песни превратились в одно сплошное соло на виолончели. Причём, даже это соло было сумбурным и не выражающим ничего, кроме попыток Васыля самовыразиться. Все мои потуги обуздать его исполнительский кач успеха не имели – он смотрел на меня со снисходительной улыбкой.

Кто, мол, здесь образованный перец? Ты или я?

Короче, первая репа закончилась полным крахом. Я вышел оттуда с горячим желанием никогда больше с этим человеком не видеться и не слышать о нём более ни слова. Редко кто вызывал у меня с первого взгляда такую антипатию.

Последующие репетиции с ним и с Юркой тоже ничего не дали. Васыль играл сплошной бред, и слушать наших замечаний относительно аранжировок не желал. Сама по себе виолончель звучала изумительно, но когда наш Казальс начинал "поливать", мне хотелось подойти к нему сзади и задушить струной. В общем, всё шло паршиво. Хуже некуда.

Юрка потерял интерес к репетициям, и стал "динамить", отговариваясь занятостью в "Индюках". Мы остались вдвоём.

Почему я не плюнул на всё это и не распрощался с этим диверсантом? Наверное, потому что я подсознательно чувствовал, что при помощи виолончели можно слепить интересный саунд. Приходилось терпеть виолончелиста и надеяться на лучшее.

Спасение пришло оттуда, откуда я его меньше всего ожидал. Оно явилось в образе Оли, девушки Васыля. Однажды он привёл её к нам на репетицию. Я только скрежетнул зубами – не перевариваю, когда на репетициях присутствуют посторонние. Но пришлось молчать. В то время мы репетировали в подвале Васыля, и он был волен приводить всех, кого считал нужным пригласить.

Барышня послушала наши опусы и прямо в лоб заявила:

– Васыль, ты играешь отвратительно! Вместо того, чтобы создать настроение и подчеркнуть характер произведения, ты выпендриваешься и стараешься показать, какой ты классный виолончелист. Но вместо того, чтобы восторгаться тобой, слушатели к концу концерта возненавидят тебя – ты не подчёркиваешь, а зачёркиваешь настроение.

После этих её слов мне захотелось грохнуться ей в ноги. Пароксизм благодарности, знаете ли. Причём, что удивительно, Васыль принял её слова к сведению, и концу репетиции мы сваяли вступление и первый куплет к одной пьесе.

А дальше всё пошло как по маслу. Правда, имелся один большой минус – Васыль абсолютно не умел импровизировать. Недостаток консерваторского образования. Путём длительных лаб мы вытравили из него это. Через какое-то время он научился схватывать на лету гармонию и "валять в кассу".

Мы кропотливо пахали на протяжении полугода. Вдвоём. Мы не приглашали никого, а старательно искали свой звук, подачу, настрой.

По капельке, по зёрнышку. Если за репетицию находился один удачный ход – мы были счастливы.

Как вам передать атмосферу тех репетиций? Наверное, это невозможно. Обшитый деревом подвал, неверный свет тусклой лампочки.

Тихие заклинания моих песен. Виолончель, то вкрадчивая, то настойчивая, то плачущая.

Часто, чтобы поймать настроение, мы играли в абсолютной темноте.

Когда всё воображение работает на слух, не отвлекаясь ни на какие зрительные образы. Стиснутое в рамках слышимого сознание бунтует, и прорывается в область подсознательного.

Однажды Васыль сказал мне:

– Знаешь, я был неправ относительно твоих произведений. Может быть, я никогда не смогу до конца понять твои песни, но я их чувствую. Наощупь. И мне очень интересно с тобой работать.

Васыль оказался очень талантливым импровизатором. Через какое-то время я понял: "Вот оно! То, что я так долго искал!". Шаманство, язычество, древние заклинания волхвов. Главное найдено. Остальное – дело техники и терпения. Тем более, что у меня появился единомышленник. Вместе прорвёмся.

ГЛАВА 11

– Андрюха, ну какая тебе разница? Придёшь, поиграешь, получишь башли и свалишь. А впридачу ещё и вкусно пожрёшь.

Женя был терпелив и настойчив. Он пытался подписать меня на

"халтуру", а я сопротивлялся изо всех сил. В последнее время мне приходилось пахать изо всех сил, чтоб не пропасть с голоду. В основном, я работал на фирме у Эдика и Серёги Григорьевых.

Обеспечивал звук и свет на концертах, дискотеках, презентациях и так далее. Сегодня же передо мной разворачивалась завораживающая перспектива ощутить себя в роли кабацкого лабуха. Я активно упирался, но собеседник мой не сдавался. В результате, разговор зашёл в тупик.

Мы учились в одной группе в Политехе. Женя был достопримечательностью нашего коллектива. Мы гордились им, как очень редким ценным человеческим экземпляром. Примером того, насколько может быть капризна мать-природа.

С первого взгляда Женя казался обыкновенным интеллигентным мальчиком из хорошей семьи. Но это лишь с первого взгляда. После непродолжительного знакомства он мог "порадовать" таким глюком, что волосы дыбом становились. Дело было в том, что Женя обожал эпатировать. Он мог на спор пытаться съесть швабру. Мог пить одеколон "Русский Лес" только для того, чтобы произвести неизгладимое впечатление при знакомстве. Мы не раз были свидетелями невообразимых историй, в которые он очень талантливо влипал, и не менее талантливо из них выпутывался.

Недавно он потряс наши юношеские сердца своей женитьбой. С первого взгляда оно неплохо – человек решил остепениться и обзавестись семьёй. Но если учесть то, что Женя решил жениться только лишь для того, чтобы досадить своим родителям, и что семья узнала о его браке только в день свершения сего славного события, то это всё начинает выглядеть не столь мирно.

Аргунов, который знал Женю по школьным годам, рассказал мне, как новоиспечённый жених обратился к нему с просьбой предоставить жилплощадь для проведения столь важного мероприятия, как первая брачная ночь. Андрюха не вошёл в тяжёлое положение современных Ромео и Джульетты и отказал. Где они сорвали свой первый законный цветок страсти неизвестно. Да, наверное, и неважно. Важно другое – кто-то дезинформировал Жениного папеньку. Андрюха возмущённо повествовал мне о том, как в двери его квартиры в два часа ночи ломился разъярённый родитель новобрачного и хрипло орал:

– Открывай, падла! Я всё равно двери выломаю и убью этого подонка и его блядь!

Если учесть, что в обычных обстоятельствах Женин отец отличался крайней скромностью и интеллигентностью, то можно понять, насколько он был выведен из равновесия сумасбродной выходкой сына.

Здесь же отмечу, что помотав родственникам нервы и добившись таким образом желаемого результата, Женя поспешил разрушить ячейку общества, скоропостижно подав на развод. Приобретя вновь холостой статус, блудный сын вернулся в лоно семьи. Резал ли отец тельца в честь его возвращения, или же попросту надрал строптивому потомку задницу – сие тайна великая есть. Пусть это останется их маленьким семейным секретом.

В данный момент Женя влез в очередную афёру – он решил вкупе с приятелями открыть кафе. Сказано – сделано. Они достали где-то денег, выкупили старую водонапорную башню, отремонтировали её, наняли песонал и всякое такое.

Через два дня должно было состояться открытие кабака, и Женя приглашал меня помузицировать на этом торжественном событии. Вместо дискотеки дирекция хотела сделать уютный душевный вечер при свечах.

От меня требовалось спеть под гитару всё, что я знаю. Высоцкого,

Розенбаума, цыганщину и тому подобное.

Перспектива играть в кабаке меня абсолютно не воодушевила. Не играл я в кабаках никогда, и не тянуло меня в ту степь. Женя же соблазнял меня высоким гонораром и вкусной жратвой с выпивкой. В конце концов, была названа такая цифра, что я не смог отказаться. Я и так скатывался в финансовую бездну, поэтому приработок не помешал бы. Пришлось согласиться.

В назначенный день я подошёл в нужное место в нужное время. Возле дверей заведения меня встретила симпатичная барышня-менеджерица и провела "увовнутрь". В банкетном зале всё блестело глянцем последних приготовлений. Столики-салфеточки, бокальчики-виньеточки. Ожидание первого парада. Готовность "номер раз". Никого из гостей ещё не было.

Мне был выделен отдельный столик. Я настроил гитару и стал дожидаться начала представления. Халдеи шуршали, наводя окончательный шик. Я наблюдал за ними, потягивая из большого бокала коньяк.

Вскоре появился и Женя. В роскошном двубортном пиджаке и сверкающих мештах11 он был неотразим. Общее впечатление не портил даже подобранный не в тон галстук. С ним была молоденькая стройная блондинка в вечернем платье.

– Познакомься, это – Марина. Марина, это – Андрей, – он представил нас друг другу.

– Будешь сегодня здесь петь? – она рассматривала меня с откровенным интересом.

– Попытаюсь.

– Ты ведь музыкант, да? Женя мне что-то говорил… У тебя, кажется, какая-то группа? – её глаза старательно изучали мою небритую физиономию.

– Не то, чтобы группа… Так, эксперименты всякие, – у меня не было настроения обсуждать здесь свои творческие заморочки.

– А Женя говорил, что группа. Клан чего-то там…

– Я раньше играл в "Клане Тишины". Потом группа перестала существовать. Я сейчас в свободном поиске.

– И что же мы ищем? – её настойчивость сбивала с толку и раздражала.

– Марина, идём к нашему столику. Скоро начнётся, – Женя пришёл мне на помощь.

– Идём. Посмотрим, что ты нам споёшь, – она вызывающе мне улыбнулась и пошла за Женей.

Народ понемножку подтягивался. Я с неудовольствием отметил, что оделся малость не в тему. Я рассчитывал на простецкий сабантуй и отнёсся к этому соответственно. Теперь же, разглядывая фигуры в вечерних туалетах, я в своих вытертых джинсах и вытянутом до колен свитере чувствовал себя неловко. А впрочем, какая разница? Я же здесь работаю, значит всем по фигу то, как я одет. Имидж у меня такой, и всё тут!

Зал быстро заполнялся гостями. Все столики были уже заняты. Ко мне подбежала менеджерица и зашептала:

– Сделаем так – сначала речь шефа, потом выступают почётные гости. После этого дадим им всем выпить и закусить. То есть, ты выходишь через полчаса после выступлений. Представлять тебя не будем, здесь это будет не к месту. Просто выйдешь и споёшь четыре-пять вещей. А потом садишься за свой столик и спокойно отдыхаешь. Перед следующим выходом я к тебе подойду.

Так оно и было. Сначала тип в блестящем пиджаке трепался о всяком-разном, потом лощёные субъекты нанизывали гроздья пустых речевых оборотов, потом все дружно аплодировали. А после этого начался банкет. Пипл накинулся на жратву, как дети Поволжья на колоски. Между столов засновали халдеи, затрепыхали ресничками барышни-распорядительницы. Я честно засёк по своим часам тридцать минут, после чего взял гитару и пошёл на сцену. Там я уселся поудобней и обвёл глазами зал. На моё появление, похоже, никто не обратил внимания. Только Марина озорно подмигнула: "Давай, мол…" Я взял первый аккорд и запел свой старый истасканный блюз раннеклановских времён:

Пусть свет от лампы

Во тьме струится…

Наблюдать за реакцией публики было очень смешно. Как только я стал играть, все как по команде подняли головы и стали слушать. Я допел, народ покочумал несколько секунд, потом все вежливо поаплодировали. Я дождался тишины и продолжил ещё одним опусом.

Странно было ощущать себя в качестве кабацкого лабуха – ни тебе сценического кача, ни тебе энергетических взлётов… Сплошной холодный расчёт.

Я спел четыре пьесы и спустился в зал. За своим столиком я обнаружил Марину. Она усмехнулась:

– Хорошо поёшь. Искренне. Мне понравилось…

– Я польщён, – я упал за столик и плеснул себе коньяку. – Женя не обидится, что ты его оставила?

– Женя, как видишь, занят, – она кивнула головой на своего возлюбленного, увлечённо беседующего с высокой фигуристой брюнеткой.

– Насколько мне известно, эта мамзель из администрации данного заведения, – осторожно заметил я.

– А насколько мне известно, эту мамзель зовут Линой, и Женя трахает её по средам и субботам, – продолжила мне в тон Марина. – Но меня это очень мало трогает.

– Поверь мне, меня ещё меньше, – не хватало мне ещё быть судьёй в их разборках. – Я хочу отработать здесь без лишних достач и менингитов.

– А меня куда ты отнесёшь – к достачам или к менингитам?

– И к тому, и к другому.

– Не груби, тебе это не идёт… Хотя ты и похож на беглого каторжника, – она засмеялась. – Образ романтический до охренения.

Своего она добилась – вогнала меня в краску. Не умею я флиртовать с молоденькими светскими кошечками, оттачивающими на мне свои коготки. Потому я молча сунул нос в бокал с коньяком. Какого чёрта ей от меня нужно?

Веселье набирало размах. Смех, тосты, звон посуды. Мне пора было на сцену. Я взял гитару и поднялся:

– Прости, мне пора работать.

– Работай, я тебя подожду, – "успокоила" она меня.

После второй песни ко мне подошло пьяное тело. Оно сунулось ко мне носом в ухо и бормотнуло:

– Братан, а "Утки" можешь? – и высыпало мне на колени горсть купюр. Я прикинул – это раза в два превышало мой гонорар за целый вечер работы. Я молча сгрёб "парнас"12 в карман и кивнул головой.

Тело побрело к столику, а я запел:

В плавнях шорох, и легавая застыла чутко…13

Половины слов я не помнил, и заменил их по ходу жутчайшей отсебятиной. Впрочем, никто этого не заметил – народ был в кондиции.

На "Уток" отреагировали живо – хлопали, топали, орали: "Давай ещё чё-нибудь!" Тогда я пошёл по Розенбауму – "Белым полем дым",

"Гоп-стоп", "Вальс-бостон"… И снова ко мне подползло тело и, сунув мне в руку горсть мятых кредиток, потребовало:

– "Утки" давай!

"Утки", так "Утки". Я снова спел "Уток". И пошёл в зал. Идти за столик, где меня ждала Марина, не хотелось. Я вышел на улицу в густой осенний туман. С наслаждением втянув в себя сырую прохладу, я закурил. Приятно было вот так стоять, подрагивая, и чувствовать на лице холодные капельки дождя. Осень брала своё.

– Убегаешь? Боишься? – мне на плечо легла узкая ладонь.

Я обернулся и посмотрел Марине в глаза:

– Боюсь. Ни к чему мне эти игры. Найди себе противника поинтересней.

– А-а-а! Понимаю! – она взяла мою руку и постучала ногтем по обручальному кольцу, – мы приверженцы патриархальных семейных радостей.

Я отнял руку и пошёл в зал. Ко мне подбежала дама бальзаковского возраста, увешанная драгоценностями, и зачастила:

– Хороший мой, а спойте что-нибудь лирическое, чтобы за душу брало. Романсик, или что-то в этом роде. А?

– Сделаем, – я взял гитару и направился к сцене.

– Нет, пожалуйста, за наш столик. Так сказать, в узком кругу, – она потянула меня за рукав к столику, откуда призывно скалилась целая кодла расфуфыренных мадамей.

Я покорно расположился возле них, и принялся пронзать их истосковавшиеся по романтике сердца суровыми сердцещипательными романсами. "Девочка из Нагасаки", "Устал я жить в родном краю", белогвардейщина разная… Слёзы вперемешку с соплями. Оказалось, это то, что нужно.

Отпустили меня не скоро. Я вдрызг изрезал себе пальцы струнами – инструмент был чужой и непривычный. Когда я, наконец, сбежал от этого дамского кружка и расположился у себя за столом, ко мне снова подсела Марина. Она молча положила передо мной купюру. Я недоумённо воззрился на неё:

– Это ещё что?

– Хочу заказать песню. Спой для меня что-нибудь. Только для меня.

– А если я откажусь?

– Ты не можешь отказаться. Я такой же гость, как и все остальные, и петь для меня – твоя работа.

– Ладно, – я смёл деньги со стола и бросил себе в карман. – Чего хочешь?

– Мне всё равно. Спой то, что тебе самому хочется спеть. Хотелось бы услышать что-нибудь твоё.

– Мои песни не предназначены для исполнения в кабаках.

– Какие мы гордые, – специально, что ли она выводит меня из себя?

– Какие есть.

– Тогда пой, что хочешь.

Я спел ей "Мусорный ветер"14. Просто потому что устал орать и хотелось передышки. Она слушала, положив подбородок на кулаки, и глядела на меня, не отрываясь. Когда я закончил, она поднялась:

– Спасибо, – и ушла.

Я облегчённо вздохнул. Будем надеяться, она оставит меня в покое.

Ни к чему мне эти игры в загадки. Тем временем, веселье вступило в решающую фазу. Мне уже не давали передышек, и я пел, и пел, и пел, и пел. Когда руки меня уже не слушались, менеджерица попросила:

– Давай пять самых лучших песен, и на сегодня всё.

О, матка бозка!15 Дай мне дожить до конца этих пяти песен! Я надулся и выдал им эти пять песен. После чего демонстративно зачехлил гитару и уселся отдыхать. Было довольно поздно и нужно было ждать, пока меня отвезут домой. Я потихоньку налегал на всякие вкусности, потягивал коньячок и приходил в себя. Общаться ни с кем не хотелось. Волнами общего оттяга ко мне прибивало каких-то надоедливых баб, виснущих на плечах, пьяных настырных мужиков, желающих потрепаться о музыке… Я старательно отфутболивал их – хотелось отдохнуть. Тяжёлая хрустящая усталость навалилась как-то вдруг. Неожиданно. Срочно нужно было ехать домой. Хватит праздничных фейерверков! Несмотря на внушительный "парнас", меня тошнило от самого себя. Верх стремлений – просирать себя в кабаках.

Подошла ответственная девица, выплатила мне гонорар и сказала, что машина ждёт меня внизу, возле входа. Я взял гитару, оделся в гардеробе и пошёл к выходу. Возле дверей меня поджидала Марина.

– У тебя есть телефон?

– Нет, – нагло соврал я.

– Не хочешь, значит, чтобы я звонила. А я, ведь, могу у Жени узнать. Но не буду этого делать – не в моих привычках навязываться.

Вот номер моего телефона, – она протянула мне листочек из блокнота,

– позвонишь, когда захочешь.

– Хорошо, – я сунул бумажку в карман.

– Удачи, музыкант, – она быстро провела ладонью по моей щеке.

– Счастливо, – я повернулся и быстро пошёл к дверям.

Перед тем, как сесть в машину, я вынул из кармана листок с номером телефона, скомкал его и выбросил. Потом я закинул гитару в салон и плюхнулся на заднее сиденье. Машина тронулась, а я уголком глаза заметил, что в дверях стоит Марина и наблюдает за мной. Но меня это не волновало – я просто хотел поскорей попасть домой.

Потом мне не раз приходилось зарабатывать деньги таким макаром и я перестал стыдиться этого. Я стал относиться к такой работе проще – как к работе грузчика, например. Но этот первый опыт мне почему-то запомнился, и я вспоминаю о нём всякий раз, когда встают в памяти времена ломки больших надежд и знакомства с реальной жизнью.

ГЛАВА 12

Время катилось старым потрескавшимся раздолбанным колесом. Я как-то потерялся в своих лабиринтах и на действительность реагировал слабо. После того, как произошёл перелом в репетициях с Васылём и наши упорные "искания" стали давать первые результаты, я ожил. С наркотиками и алкоголем было покончено – я не собирался себя хоронить после того, как нашёл выход из вонючего тупика, в котором прозябал столько времени. В меня будто влили новую кровь. Я чувствовал, как она шурует по моим венам, гонит в мозг новые задумки, новые образы, новую энергетику. Я снова стал дышать. Я стал по-другому ощущать время.

Это было время мистики, время ощущений, найденных наощупь, время заклинаний произнесённых вслух. Мы пытались добиться того, чего добивались шаманы – методом иррациональных воздействий, найденных эмпирически, ввести человека в транс, провести его по тропинкам подсознания, расщепить его воображение. В нашем случае слушатель становился необходимым звеном энергетической цепи, воссоздающей требуемый атмосферик. Это было время поиска и экспериментов.

Васыль отбросил свои консерваторские заморочки и с головой окунулся в наши экзерсисы. Оказалось, что он обладает тонкой чуйкой, мощной подачей и неисчерпаемыми запасами энтузиазма. Он умел заставить свою виолончель рассказать то, что требовалось. И в её рассказах слышались и ведьмины рыдания, и змеиные шёпоты, и рёв водопадов, и лирика сумерек… Там было всё.

А потом нашёлся Димка. Именно нашёлся, материализовался из толп пипла, шляющегося по "подземке". Я привёл его на репетицию и предложил попробовать себя в качестве гитариста. Играл он довольно коряво, но в тему въехал моментально. Его своеобразная манера была спрятана именно в его корявости, в его непрофессионализме. Мы услышали его в нашей музыке и сказали хором: "Это самое ТО!"

И теперь уже три фанатика вылавливали по крупицам то, что удавалось расслышать в хаосе музыкальных нагромождений. Было много работы, много ссор, много всего. Мы притирались друг к другу, учились сосуществовать в цепкой паутине созданных нами же музыкальных образов. Ежедневные изматывающие репетиции с утра до вечера, радости находок, депрессняки разочарований – мы прошли через всё это.

Позже Васыль привёл Божену. В наш круг вошла молоденькая девушка, не отличающаяся, на первый взгляд, ничем от тех барышень, которых каждый день встречаешь на улице. Но только на первый взгляд.

Дело в том, что Божена сама по себе была звездой. С детства оттачивавшая мастерство игры на деревянных духовых инструментах, она каталась по всему миру с концертами, и я до сих пор не знаю, чем могла её заинтересовать наша тусовка. Мы были чрезвычайно далеки от строгой атмосферы академической музыки, соприкасаясь с ней сугубо формально. Но факт остаётся фактом – Божена стала с нами работать.

Она принесла в наши изыски женственную утончённость, лёгкий налёт печали, мягкую лирику.

Теперь на репетициях было очень оживлённо. Васыль с Боженой сражались, отвоёвывая для себя музыкальное пространство и подтрунивая над партиями друг друга. После долгих споров, подначек и полусерьёзных наездов они умудрялись так согласовать свои линии, что у меня просто слюнки текли. Мы же с Димкой "рвали тельняшки" в поисках гитарных фишек и достойного обрамления находок наших академистов. В общем, скучать было некогда.

В такой напряжёнке промелькнул год. Васыль стал всё чаще заикаться, что пора выходить из подполья. Я же, помня своё последнее выступление на "Червоной Руте" с сырым проектом, яростно противился преждевременной засветке. На мой взгляд, требовалась ритм-секция, без которой мы звучали недостаточно выразительно. Закончилось всё это ультиматумом.

– Чуваки! Так существовать дальше нельзя! Нефиг прятаться в подвале и тихонько плесневеть! Нужно идти в народ!

Так начал Васыль своё выступление на одной из репетиций. Дальше он выразился в таком духе, что есть один интересный фестиваль, и если мы в нём не примем участия, то он, Васыль, умывает руки и посылает нас всех в одно известное место. Нет смысла играть для самих себя – каждый мало-мальски нормальный музыкант заинтересован в аудитории, которая будет слушать его музыку.

Дальше разразился очередной скандал. Говорили все и говорили много. В результате, было решено в фестивале участие принять.

Особенно после того, как Высыль подробно о нём рассказал.

Оказывается, он имел в виду Всеукраинский фестиваль акустической музыки "Подкова". Наш формат, наша фишка. Неделя на подготовку.

Ещё немного ора по поводу названия группы – мы ещё не удосужились назваться. Через каких-нибудь двух часов криков, угроз и оскорблений останавливаемся на названии "Отдельная Территория". Всё, запускайте праздничные фейерверки и пойте радостные песни! В этот, и ни в какой другой, момент родилась новая группа!

На следующий день мы с Васылём отправились подавать заявку. В офисе фестиваля нас впечатлила деловая атмосфера и простота процедуры. Васыль же, в свою очередь, поразил дирекцию фестиваля своей словоохотливостью, любознательностью и рок-безграмотностью. О, его беседы с администрацией – это было незабываемое шоу. Я уже заполнил все анкеты, получил все пропуска, и расположился в уголочке насладиться этим зрелищем. Васыль дотошно вникал в мельчайшие нюансы фестивальной практики, интересовался такими мелочами, что его собеседники только руками разводили. Удивляюсь, почему они попросту не выгнали нас оттуда к бениной маме…

На сам фестиваль я явился в состоянии, близком к обморочному. Про себя я уже жалел о том, что повёлся на провокацию Васыля, но отступать было поздно – все мосты были сожжены.

Я стоял в вестибюле Дома культуры им. Гагарина и рассматривал толпу, вливающуюся в дверь широким потоком.

– Андрюха! Какой сюрприз! – меня хлопнули по плечу ладонью.

Я обернулся и увидел расплывшуюся в улыбке физиономию Серёги

Головина, гитариста "Долины Снов". Он явно рад меня видеть.

– Как жизнь? Ты пропал куда-то… Что делаешь после "Клана Тишины"?

– У меня новая группа. Что-то типа этнической психоделии. Сам услышишь – мы здесь играем.

– Гостями?

– Нет, конкурсантами.

Серёгу это рассмешило – он хохочет, хлопая себя по коленям:

– Ну, чувак, кто же это такой умный, что вас в конкурс пускает?

– Мы сами так решили. Для интересу.

Ещё бы, Серёге не веселиться – большинство коллег по цеху здесь играет в качестве гостей. Ничего, как-нибудь прорвёмся. Я направился в зал. Мы шли пятыми по списку, и мне было интересно посмотреть на тех, кто будет играть перед нами.

В зале я наткнулся на Сашку Качумова.

– Упс! Смотрите, какие люди – Поляк собственной персоной! – Саня радуется и жмёт мне руку.

– А ты какими судьбами? – интересуюсь я, – Акустику послушать захотелось?

– Да нет, я сегодня представляю здесь свой новый проект "Теорема

Ферма".

– Ну и названьице! Долго думал?

– Не-а! В шесть секунд! Никак не мог отдуплиться с названием, взял энциклопедию и ткнул пальцем наугад. Делов-то!

Сашка взбудоражен. Оно и понятно – я наблюдал его метания, которые по времени совпали с моими смурами. На последней "Червоной

Руте" "Долина Снов" играла и с ним, и отдельно с Олесей Остапчук.

Леськины вещи были отмечены жюрями, и группа получила хороший толчок. Интересные предложения, гастроли, записи. Сашка остался как-бы не у дел. Начались косяки, скулы, интриги и прочая хрень.

Закончилось тем, что Качумов ушёл из "Долины". Через какое-то время он собрал новую группу, и сегодня собирался дебютировать.

– Погоди, Саня, у тебя разве акустический музон?

– Мы имеем две программы – в акустике и в электричестве. А что у тебя? До меня доходили какие-то интригующие слухи, но никто ничего толком не знает. Ты как пропал полгода назад, так о тебе ничего не было слышно.

– Да чего там рассказывать? Сегодня сам всё услышишь.

В толпе народа я увидел лица своих "бывшеньких". Батькович радостно заулыбался и потянул к нам Пашу.

– Привет конкурсантам! – они, естественно, в курсе.

– Привет "Морю Лаптевых" от моряков речного пароходства! – шутливо приветствовал их Сашка.

Дальше пошёл обычный трёп "за жизнь". Я понимаю, что толком посмотреть концерт мне не удастся. Беседовать с бывшими друзьями тоже особой охоты нет. Я отговариваюсь срочным делом и линяю за кулисы искать своих музыкантов. В спину мне несутся благожелательные напутствия "Лаптевых". Н-да, прошли времена, когда мы общались, смахивая с языков сочащийся яд.

За сценой я нахожу Васыля с Боженой, согласовывающих по своим нотным записям последние детали. Димка сегодня не играет – мы не ориентировались на "чистую" акустику, и все партии у него в электричестве. Наконец нас объявляют. Делаю глубокий вдох-выдох и выхожу на сцену.

И-и-их! Давно забытое ощущение! Несколько секунд прихожу в себя.

Пипл встречает молча – обо мне попросту забыли за то время, что я смурил, работал, скрывался, сочинял. Да оно и к лучшему – начнём всё с чистого листа. В первом ряду в полном составе сидят "бывшенькие".

На лицах – вежливый интерес. Типа "удиви-ка нас".

Располагаемся на сцене. Я приветствую публику несколькими фразами и подношу ко рту дрымбу16. По залу несётся рваный ритм моих камланий. Васыль и Божена вливаются в них вязкой мутной теменью. Я убираю дрымбу, прикрываю глаза и шепчу в микрофон:

Я забираю вас з собою

Марити неспокоєм,

Я забираю вас з собою

Носити в долонях дощ…17

Виолончель оплетает мои слова тугой кожаной лентой, сопилка берёт низкие клокочущие тона, добавляя пространства. А я продолжаю заклинать, звать за собой:

Дивіться на мене –

Я

Розрізаю

Яблуко!

Час кам'яних ідолів вже скінчився,

А час дерев`яних ідолів ще не настав…

Це мить, коли вмирають боги,

І народжуються богочоловіки,

І головне – вчасно вмерти,

Щоб встигнути вчасно народитись.

Последние слова я швыряю в зал хриплым срывающимся голосом. Потом отпускаю поводья и снова беру дрымбу. Васыль играет вступление к

"Ворожбе", Божена врезается бритвой фрилки18, вспарывая лирику

Васыля. Я вступаю гитарой, и виолончель тянет нить волынкообразного сопровождения.

Берегом ранку тендітного

Хтось тікав, наче навіжений,

Уносив сон під сорочкою –

Крадену сповідь причинної.19

Я не смотрю в зал, я не обращаю на них ни малейшего внимания, но я знаю, что они покорно идут за мной. Они у меня в ладонях. И они никуда не денутся, если не разжать пальцы.

Стогін болю тугий

Скроню п'ястом швидким

Пестив-цілував,

Виливав далечінь

В очі рухом повік –

Сонце доганяв.

Всё-таки, это было не то. Не то, что на репетициях. Мы играли гораздо хуже. Я старался не обращать на это внимания, но чувствовалось, что мы не настолько выразительны, как на репетициях.

Заключительная часть "Ворожбы". Резкий ритм сменяется расплывчптостью.

Дебри.

Дебри звуков и образов.

Здесь можно встретить всё, что угодно.

Всё, что нарисует услужливое воображение.

Ворожба

Чорною чаплею

Крилами ніч торка.

Зазирав

У вікна пустих криниць –

Відповіді шукав.

Я пробираюсь наощупь между виолончельными глиссами. Мне вслед шипят бешеные сопилки, бросающиеся из отстранённости в нечеловеческую ярость.

Околиця спогадів окреслена втомою відьми,

Околиця спогадів позначена полум'ям слів її

Вино прокльонів пролито – розцвітає кропива вночі

Безокий звір виходить із хащ до тебе.

Я не здесь, не на сцене. Я где-то там, где цветёт крапива, где живёт безглазый зверь, который выходит из лесу на звуки моих заклинаний.

Земля горить, траву палить – і я горю, тебе палю,

Земля горить, камінь палить – і я горю, тебе палю,

Ворожба чорною чаплею крилами ніч торка,

Ворожба…

Ворожба…

Завершающие аккорды. Тишина зала. Практически без перерыва мы играем "Голоси". Я чувствую себя всё дискомфортней. Наше звучание нравится мне всё меньше. Такое впечатление, что мы разучились играть. После "Голосов" я говорю:

– А сейчас не песня, а просто кусочек настроения.

Мы играем им этот кусочек. Меня постоянно наламывает отсутствие выразительности, которой мы так добивались на репетициях. Я уже не могу не обращать на это внимания – мне кажется, что это бросается в уши всем, кто нас слушает. До конца вещи моё раздражение достигает апогея. На мой взгляд, настроение похерилось. Доиграв вещь, я встаю, швыряю в зал: "Спасибо" и намереваюсь уйти со сцены.

И тут народ взрывается такими аплодисментами, что я недоумённо оглядываюсь. Божена тянет меня за рукав, и показывает рукой – весь состав жюри аплодирует стоя. Мне суют в руки листок с оценками. Я слегка офигеваю – девяносто восемь баллов из ста! Васыль мне орёт прямо в ухо:

– Говорят, что за всю историю фестиваля таких результатов не было ни у кого!

Мы уходим за кулисы, где на нас сразу набрасывается толпа знакомых, родственников, приятелей и просто зрителей. Где-то в этой толпе моя маман и Татка. Но им не пробраться через этот орущий живой кордон. К нам с трудом прорывается режиссёр фестиваля и сообщает, что завтра мы играем на финале. Дальше на нас снова обрушиваются друзья-приятели, поздравления, цветы, и я слабо помню всё, что там происходило.

На следующий день движняк был неимоверный. На финальном концерте жюри должны были назвать победителей в разных номинациях. Придя на саундчек, я натыкался в разных уголках за сценой на старательно дорепетировывающих финалистов. Мандраж, лихорадка, стук зубей, дрожь в пальцах…

Ко мне сразу же привязался какой-то малахольный и принялся убеждать, что я качаю в зал тёмную энергетику. Причём, требуя от меня комментариев. Я слушал его в полуха, но потом он-таки меня достал. Я развернулся и зашипел ему в рожу:

– Ты розетку когда-нибудь видел? Туда можно включить всё, что хочешь – от пылесоса до дрели. А дрелью можно сверлить дыры в стене для полезных целей, или дырки у тебя в голове для извращённого удовольствия. Так вот, мы – та же розетка. От тебя, дурака, зависит, что ты туда включишь и как сумеешь использовать. А теперь отстань от меня!

Чувак испуганно отвалил. Всё время до концерта и во время концерта я тусовался за кулисами, трындел со знакомыми, врастая в забытую фестивальную атмосферу. Концерт шёл блоками номинаций. После каждого блока объявляли победителей. Цветы, призы, дипломы! Радость гроздьями.

Мы шли последними в своём блоке. Перед нами шли молодая группа

"Крошка Джон" и проект Качумова "Теорема Ферма". Я был уверен, что

Сашка со своим групешником возьмёт первое место. Вчера, правда, они по баллам здорово отстали от нас. Но сегодня всё может сложиться по-другому. Сашка офигенный вокалюга, и это может оказаться решающим фактором.

Нас позвали на сцену. Я вышел и обвёл зал глазами – аншлаг. На этот раз нас встретили бурей аплодисментов. Засверкали фотовспышки, засуетились люди с телекамерами. Васыль гордо выпятил грудь, Божена заулыбалась. Мы разместились на сцене, и я взял дрымбу. Первые звуки

"Ворожбы". Волны. Порывы. Всполохи.

И тут я почувствовал, что сегодня всё по-другому! Куда-то ушло ощущение дискомфорта, исчезло недовольство звуком, нежелание играть… Меня поволокло… Мягко и властно… Исчезала граница между мной и залом, исчезали назойливые фотовспышки, исчезало навязчивое любопытство толпы. Я остался один на один с музыкой. Вот он, кайф неимоверный!

Бездны…

Гривы…

Бешенство ветра…

Ярость реки…

Топоты…

Шёпоты…

Плач потерянных…

Не заблудиться…

Мать огня, помоги…

Демоны…

Кода! Повисли последние аккорды. Зал молчит.

Тишина…

Ещё тишина…

Опять тишина…

Снова тишина…

Есть! Пипл безумствует! Жюри снова аплодируют стоя. Васыль раскланивается… Божена смеётся…

Объявляют результаты. "Отдельная Территория" – девяносто девять баллов из ста! Первое место! Шквал аплодисментов. Нам вручают цветы.

Мне дарят гитару. Дают диплом. Мы, победители, закрываем фестиваль финальной пьесой.

Зал затихает. Оттуда к нам тянутся щупальца ожидания. Мы играем

"Настрій". Очень прозрачная, тихая песня.

Я знаю – ти живеш в дощових краплинах,

Твій погляд провалля на стежці самоти,

Ти вмієш ховатись в прозорих хвилинах

І бавитись в ноти.20

Там тихо-тихо. Пипл слушает не дыша. Настроение витает густым облаком. Васыль легонько трогает струны смычком.

Настрій смичка спливає по струнах,

Віолончельне злітає до стелі,

Ти вмієш блукати берегом суму

Віолончелі.

Я сейчас не думаю о том, что мы первые. Я не думаю о том, что с сегодняшнего дня всё будет по-другому. Я думаю о Татке. Эта вещь была написана для неё дождливой ноябрьской ночью. Тогда всё было плохо, и мне казалось, что выхода нет. Я думал о том, что пришлось ей пережить за всё это время. Я думал о том, что она сейчас чувствует, сидя в зале.

Осіннє дівча малює знайоме

Обличчя зливи в парасольній уяві,

Ти вмієш вертатись з безвиході втоми

В окрему реальність.

Чуть слышные, ускользающие в тишину виолончельные призвуки.

Мягкая вкрадчивая кода. Аплодисменты. Приветствия. Цветы.

Поздравления. Мы теряемся в них. Нас захлёстывает толпа поздравляющих. Камеры, фотографы, вспышки, прожектора…

Я спрыгиваю со сцены в зал и иду к той, для которой я только что пел…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

(не по теме, но в тему)

Полдень струится пёстрым

И бредит изяществом улиц,

Облитых полуденным зноем.

(цветастым платком корриды завязано моё сердце)

По острию ожиданья

Текут, торопясь, мгновенья

И падают в пыль густую.

(цветастым платком корриды завязано моё сердце)

Восточный узор поединка

Причудливой тенью ложится

В изломанности движений.

(цветастым платком корриды завязано моё сердце)

А ветер несёт крылато

Седые пряди пропетых

Не мною моих одиночеств.

(кровавым цветком корриды отмечено моё сердце)

ДОПОЛНЕНИЕ

ПОДСТРОЧНЫЕ ПЕРЕВОДЫ УКРАИНСКИХ

ТЕКСТОВ, ИСПОЛЬЗОВАННЫХ В КНИГЕ.

К РАЗДЕЛУ "БИСЕР"

"СКЛЯНІ ВІРШІ"

"СТЕКЛЯННЫЕ СТИХИ"

Стеклянные стихи сплетаются в дождь,

Что рассекает тело тишины.

Печальные мысли, словно пальцы шлюх,

Лениво ласкают спящий мозг,

Ищу смысл в смене событий,

Но никак не могу его отыскать.

ПРИПЕВ:

Люблю смотреть, как зеркало пьёт огонь,

И сумасшествие тихонечко льёт

В сон.

Ярким дням, идущим босиком,

Стелил под ноги свою грусть,

Наблюдал, как солнечный нож

Разрезал сеть прозрачных слухов.

Слепой аккорд, одинокий, словно боль,

Лежал в объятьях диссонанса,

Он рвёт все связи, словно воздушный змей

В окне небесного пасьянса.

"ДЖАЗ"

Я вклеил тень в воздух и обернул дождём,

Расрисовал лучи, что стали за плечами,

Ероша волосы, я плыву в грёзах

И выливаю пространство в снежную ладонь.

ПРИПЕВ:

Я рисую тени на воде – лунный пейзаж,

Ветер вытрет все мои следы – слёзы на звёздах.

Я болен

Голосом волн,

Я болен

Объятьями ветра,

Я болен

Красками этого дня.

Каждый вечер я брожу по коридорам своих мечтаний

И листаю, словно страницы, мгновенности событий.

ПРИПЕВ.

ДНІ

ДНИ

Время

Заблудилось в тротуарных снах,

Нервные часы

Сплели

Паутину минутных грёз,

Очерченных смехом стрелок.

Мгновение,

Циферблатный диктатор мечтаний,

Шагает по кругу

Цифр,

Неподвластным законам сил,

Останавливающих шаги света.

ЦЕ – МЕНІ

ЭТО – МНЕ

Странная, прольёт вино

Девушка, что растворилась в дожде,

Неожиданно умрёт

Язык фонарей,

Крик бессоницы вернёт её.

Сёстры стеклянных почтальонов

Вешают колокола на ветвях деревьев,

Выстрел осени в лицо

Смоет смех аистов,

Что достался мне в наследство.

Я наклонюсь к воде,

В тёмной увижу я свой портрет,

Бумажные самолёты

Разыскивают меня,

Чтобы вспомнить формулу дождя.

НЕПОВЕРНЕННЯ

НЕВОЗВРАЩЕНИЕ

Боги изумрудных жилищ

Пьют испуганность дождей,

Всё считают живым

До ближайшей войны.

Дирижёр капеллы снов

Тихо позвал мгновение

Невнимательный часовой

Дверь открыл на Восток.

Они придут весной,

Дети бисерных дождей,

И отыскивая себя,

Не увижу среди них.

Неожиданно соберусь

Выжить как когда-то,

Но останусь в "сегодня",

В горле найдя копьё.

Бросьте стрелы в огонь -

Не всё ли ему равно,

Он принимает всё живое,

Кроме несожжённых стихов.

Потеряйте мои следы

В дебрях своих песен

И следите, как истечёт

Чёрной кровью день.

ТІНЬ У ВІКНІ

ТЕНЬ В ОКНЕ

Нахальная тень ползёт в моё окно,

Оставив след в немытом небе,

А я один, я выпил всё вино,

Меня пугает собственный хохот.

Припев:

А-ха-ха, зелёный слонёнок,

А-ха-ха, временная нирвана,

А-ха-ха, пылающая стена,

А-ха-ха, неожиданное утро…

Тень в окне – мой двойник,

Тень в окне, день исчез,

Тень в окне лижет снег,

Дырка в горизонте…

Нахальная тень – жестокий поводырь

Ведёт в миры потусторонних симфоний,

Ласковый палач, одетый в мундир

Властелина сладких агоний.

Нахальная тень накрыла мгновенно

Порнографические рисунки на потолке,

И до сих пор она там мирно спит,

Пустив корни как кактус в пустыне.

НА СЬОГОДНІ – ВСЕ

НА СЕГОДНЯ – ВСЁ

Я имею право быть беззащитным,

Поняв необходимость слова "нет",

Я не нашёл

Достаточных оснований сохраниться

И чувствовал -

Старательно созданный дом звуков

Разрушат дети, воссоздающие войну.

Выключите свет…

Или нет – подождите,

Нет смысла закрывать глаза -

Пожар нам дарит свет и тепло,

Выключите свет,

На сегодня – всё!

Представление в кукольном театре

Только что закончилось – мы сожгли всех кукол,

Вы грели руки, и забывали, что мы рядом.

Выключите свет,

На сегодня – всё!

Пожар нам дарит свет и тепло!

Пожар нам дарит свет и тепло!

Пожар нам дарит свет и тепло!

Пожар нам дарит свет и тепло!

Выключите свет,

На сегодня – всё!

К РАЗДЕЛУ "ПЕРИОД ПОЛУРАСПАДА"

"ГОЛОСИ"

"ГОЛОСА"

Брат мой,

Хочу рассказать тебе о себе,

Представь на мгновение, что ты – это я…

Я понимаю, что быть мной – это неудобно…

Это – как смотреть в глаза слепому,

Это – как пить из зеркала,

Это – как убегать от собственной тени.

Голоса,

Что зовут тебя,

Голоса,

Что несут тебя,

Аисты, что знают древний обряд

Священной печали,

И осень, что шлёт тебе листья вместо писем.

Завещание волхвов ты читал каждый день на своих ладонях,

Слушал смех аистов, что искали стрел в высоте небес,

Выливал свой плач по мёртвым на чужих могилах,

И горячую кровь ты превратил в крепкое вино.

Голоса,

Что читают Время,

Голоса,

Что бегут от нас,

Проснёшься мёртвым и станешь прозрачным,

Как день,

Пройдёшь мимо них и никто не заметит тебя.

У тебя обожжены ресницы и слёзы на глазах -

Нельзя смотреть на солнце, не прикрываясь рукой.

"ВТРАЧЕНИЙ"

"ПОТЕРЯННЫЙ"

Потерялся в запахах лесных,

Чёрное небо кутало взгляд мой,

Хохот ведьмы плёлся в ветвях густых,

И русалки что-то шептали вслед.

Нашептали разлуку прозрачную,

Напели огни в путах чащ,

Нацеловали шею арканами,

Но ты меня им не отдашь.

Я вернулся, узнав песню стрел,

Печаль-трава, ты сберегла следы,

Серый пепел вместо росы укрыл

Мой побег и тихий плач воды.

Камышовые флейты тужили по мне,

Плакальщиц крылья укрывали тело моё,

Раненная птица села напиться из горсти,

В тёмной воде увидела свою смерть.

Их заклятья стелились чёрным дымом,

Шёл за горизонт, расспрашивая путь у стрел,

Увядшими листьями опадали часы,

Падал с кручи – не хватало крыльев.

МІСТО

ГОРОД

Чёрно-белый город слушает гранж

В исполнении дождей,

Многоглазое лицо улиц

Всплывает в мареве снов,

Дрожащие шпили старых костёлов

Поют реквием дню,

Обломки шагов прохожихъ

Лежат в объятьях луж.

Устав блуждать, я растворюсь

В молчаньи статуй, что спят,

Смех фонтанов стечёт между пальцев,

Как тень разговоров младенцев,

Горьковатые сказки кофеен,

И воспоминание Тишины в них,

Сплетение света на тротуарах

Наверное мечтает о снеге.

А мы – мы раздвигаем волны снов,

А мы каждую ночь играем в мёртвых.

INTRO

Я забираю вас с собой

Грезить беспокойствами,

Я забираю вас собой

Носить в ладонях дождь.

Обездоленные пасынки похотливых развлечений,

Я обращаюсь к вам на порогах площадей,

Смотрите на меня -

Я

Разрезаю

Яблоко!

Время каменных идолов закончилось,

А время деревянных идолов ещё не настало!

Это мгновение, когда умирают боги,

И рождаются Богочеловеки!

И главное – вовремя умереть,

Чтобы успеть вовремя родиться.

ВОРОЖБА

ВОРОЖБА

Берегом хрупкого утра

Хто-то убегал, обезумевший,

Уносил сон под рубашкой,

Утерянную исповедь юродивой.

Стон боли тугой

Висок кулаком быстрым

Ласкал-целовал,

Выливал даль

В глаза движением век

Солнце догонял

Мыть покой чужой слезой

За пороги убегать водой

Плачем далёких гор.

Отгулял праздник обречённых,

Через край лился на землю хмель,

Выстрелы, колокола испугав,

Танцевали в небе пробитом.

Вкус крови горький

В горле вязал слова -

Криком вытолкнул.

По холодной земле

Катилась голова -

В тёмное заглянул.

Ворожба чёрной цаплей

Трогает ночь крылом,

Заглядывал в окна пустых колодцев -

Искал ответа.

Околица воспоминаний очерчена усталостью ведьмы,

Околица воспоминаний очерчена пламенем слов её,

Вино проклятий пролито, расцветает крапива ночью,

Безглазый зверь выходит из чащ к тебе.

Земля горит, траву жжёт, и я горю – тебя жгу,

Земля горит, камень жжёт, и я горю – тебя жгу,

Ворожба чёрной цаплей

Трогает ночь крылом,

Ворожба…

Ворожба…

НАСТРІЙ

НАСТРОЕНИЕ

Я знаю – ты живёшь в дождевых каплях,

Твой взгляд – пропасть на тропинке одиночества,

Ти умеешь прятаться в прозрачные минуты,

И играться в ноты.

Настроение смычка стекает по струнам,

Виолончельное взмывает к потолку,

Ты умеешь бродить берегом печали

Виолончели.

Осенняя девочка рисует знакомое

Лицо ливня в пара-сольном1 воображении,

Ты умеешь возвращаться из безысходности отчаянья

В отдельную реальность.

1 три блатных аккорда – тоника, доминанта, субдоминанта.

1 "квакер" – здесь: вау-эффект, устройство, придающее звучанию электрогитары своеобразную окраску.

1 "весло" – здесь: гитара (муз. жаргон)

2 "примочка" – здесь: устройство, придающее музыкальному инструменту нужную окраску (муз. жаргон)

3 "лабать" – играть (муз. жаргон)

4 "овердрайв" – разновидность "примочки". Придаёт звучанию гитары характерную экспрессивную рычащую окраску.

5 "левых" – здесь: фальшивых, неправильных (жаргон)

6 "Флойды" – здесь: рок-группа "Pink Floyd".

"точка" – здесь: место для репетиций (жаргон)

"погремуха" – кличка (жаргон)

1 "Достаевский" – зануда, человек, действующий на нервы. От слова

"доставать"

1 на "стриту" – на улице

1 брейки, форшлаги – приёмы игры на барабанах.

1 "квартирник" – концерт, организованный на квартире. В те времена – весьма распространённое явление в рок-тусовках.

1 бонги – ударный инструмент. Весьма распространёны при выступлениях в аккустическом варианте.

1 бодун – похмельный синдром. Болезнь, распространённая среди музыкантов. Особенно, наутро после выступления.

2 рак совести – болезнь, в 90% случаев сопровождающая бодун.

1 карн – разговор (жаргон)

1 шкары – обувь (жаргон)

2 шкарпетки – носки (укр.)

3 штыняют – дурно пахнут

4 см. учебник по физике для 7-го класса общеобразовательной школы. Раздел "Механика".

5 рыпать – репетировать (муз. жаргон)

6 гармошка – здесь: гармония (муз. жаргон)

1 драммер – барабанщик (от английского drummer)

2 Эра Милосердия – в одноименной книге братьев Вайнеров время, когда не будет войн, преступности и любого насилия над человеческой личностью.

3 Брюховичи – здесь: лес под Львовом.

1 лажа – что-то нехорошее (жаргон)

2 степуха – стипендия (жаргон)

3 сэйшен – здесь: концерт (муз. жаргон)

4 аппарат – общее название комплекта концертной аппаратуры

5 чайники – здесь: новички

6 "пушка" – фронтальный прожектор

7 оттянуться в полный рост – доставить себе большое удовольствие

8 поцупить – стащить, украсть, похитить (украинизм)

9 "факел" – перегар

10 пыяк нэ розбырае – пьяница не различает (укр.)

11 шаффл – ритмический рисунок.

12 кач – кураж (муз. жаргон)

13 vanitas vanitatum – суета сует (лат.)

14 схавать сливку – обмануться в своих ожиданиях

15 опята – тарелки для ударной установки

16 "Кулёк" – училище Культпросвета

17 флэнджер – вид звуковой обработки

1 машина – (здесь) чёткая, слаженная ритм-секция

2 конса – консерватория (жарг.)

3 з народного напившись джерела – из народного напившись источника (укр.)

4 варить шоколад – (здесь) говорить всяческие приятности

5 репа – репетиция (жарг.)

6 ширево – наркотики

7 торчать в полный рост – усиленно принимать наркотики

8 бочка, райд – части ударной установки

9 друшлять – спать (жарг.)

10 "Бавария" – неофициальное название одного из наиболее посещаемых в то время пивбаров.

11 к Евгении Марковне – (здесь) к такой-то матери

12 Ц.У. – ценные указания

13 love story – история любви (англ.)

1 см. переводы украинких текстов в "Дополнении".

"Скляні вірші".

2 топить массу – спать (жарг.)

3 комбик – колонка с встроенным усилителем, предназначенная для вызвучивания электроинструментов.

4 см. "Дополнение"

"Джаз"

5 "варить кашу" – приём игры на ударных щётками (муз. жарг.)

6 слайд – гильза для игры на гитаре. При этом получается характерный "гавайский" звук. Также, широко используется блюзменами.

7 nomme de guerre – (здесь) псевдоним (франц.)

8 минус, минусовка – фонограмма, записанная без какого-либо инструмента, чаще всего без вокала.

9 см. "Дополнение"

"Дні"

10 "November Rain" – клип группы "Guns amp;Roses"

11 стандартная формула брачной процедуры в наших краях

12 см. "Дополнение"

"Це – мені"

13 Лорд – клавишник группы "Deep Purple". Манзарек – клавишник группы "Doors".

14 рогуль – человек низкого воспитания, умственно и культурно отсталый. Применяется и как ругательный эпитет к выходцам из сёл, с трудом адаптирующимся в городской жизни. У русскоязычного населения

Западной Украины используется как ответный ход на термин "москаль", употребляемый борцами за "украинскую национальную идею".

15 см. "Дополнение"

"Неповернення"

16 см. "Дополнение"

"Тінь у вікні"

17 канон – (здесь) вид разъёма

18 см. "Дополнение"

"На сьогодні все"

19 veni, vidi, vici – пришёл, увидел, победил (лат.)

20 Танцы слепого на крыше,

Манящий культ бездны,

Жажда низа наверху,

Музыка падений… (полностью текст не сохранился)

1 Это – конец,

Прекрасный друг,

Это – конец,

Мой единственный друг,

Конец.

(Слова из песни Джима Моррисона и группы "Дорз" "The End")

2 торчок – наркоман (жарг.)

3 см. "Примечания".

"Голоси"

4 джойнт – сигарета с наркотиком

5 втрачений – потерянный (укр.)

6 см. "Примечания"

"Втрачений"

7 телек – (здесь) "Фендер Телекастер". Марка гитары.

8 шов маз говон – show must go on – "шоу должно продолжаться" – цитата из одноимённой песни группы "Queen"

9 бэндинг, тэйпинг, флажолеты – приёмы игры на гитаре.

10 см. "Дополнение"

"Місто"

11 мешты – туфли (укр.)

12 "парнас" – (здесь) плата за заказанную песню (жарг.)

13 песня А.Розенбаума "Утки"

14 "Мусорный ветер" – песня группы "Крематорий"

15 Матка бозка – матерь божья (польск.)

16 дрымба – гуцульский музыкальный инструмент.

17 см. "Дополнение"

"Intro"

18 фрилка – деревянный духовой инструмент.

19 см. "Дополнение"

"Ворожба"

20 см. "Дополнение"

"Настрій"

1 в украинском тексте – игра слов. Парасоля – зонтик, пара-сольність – пара-одиночество.

Content

Андрей Голяк
Ничего, кроме настоящего

ВЕЛИКАЯ РОК-Н-РОЛЛЬНАЯ ЛИХОРАДКА

ИГРЫ НАУГАД

ТАРАКАНЬИ БЕГА

БИСЕР

ПЕРИОД ПОЛУРАСПАДА

ВМЕСТО ЭПИЛОГА