Алексей Колышевский

Фендер-Бендер

Он вздохнул и повернулся на левый, запретный бок. «Нельзя спать на левой стороне, плохо сердцу». Чья-то фраза из детства. Кажется, все-таки бабкина. Она умерла пять, нет, восемь лет назад (как летит время, но, видимо, все еще не так плохо, если можно себе позволить манкирование тремя годами). Ее разум потух, словно закатное солнце, и последние свои годы бабка прожила вдали от него, у какой-то родственницы. Не то своячницы, не то золовки – впрочем, он никогда не разбирался в этих родственных титулах, не придавал значения степеням родства, потворствуя сетованию некоторых своих случайных собеседников насчет крепости традиций кавказских диаспор и полной родственной разобщенности тех, кто жил в этом городе не в составе какого-либо племени, а жил, просто потому что жил, оттого что так было заведено не вспомнить уже с какого срока. Кажется, после войны, а значит, так давно, что его еще и на свете-то не было, его дед, бабкин муж, приехал на Казанский вокзал, одетый в огромное пальто с подбитыми ватой плечами, низ которого волочился за дедом по земле. В руках деда был картонный, обтянутый чем-то под кожу чемоданчик с крупными замками. С этого чемоданчика началась их порода здесь, на московской земле. В детстве он, кажется, видел этот самый чемодан-чемоданище; убранный в прихожей на шкап, тот отсвечивал своими замками, отпугивая темноту, постоянно скапливающуюся в этом месте их двухкомнатной, в пятом этаже квартиры, окна которой выходили на две стороны: во двор и на детский сад, закрытый разросшимися тополями. В его комнате не было балкона, вместо него за окном был приделан ящик, который бабка называла «цветник». В цветнике росли какие-то оранжевые, с темными середками цветы, похожие на миниатюрные подсолнухи, и еще что-то, что ему теперь хотелось назвать жимолостью.

Когда чемодан жил с ними, то все было в порядке, но вот затеяли то ли ремонт, то ли какую-то уборку, и он исчез, а вместе с ним исчез и мир в их доме, исчезли пусть редкие, но оттого еще больше запомнившиеся застолья, когда стол накрывался человек на двадцать и все они со значением выпивали и культурно закусывали студнем, и произносили тосты, вспоминающиеся сейчас похожими на панегирики. Потом его отец, объяснившись с матерью, второпях собрался и ушел к какой-то даме, сделавшей его несчастным и тихим. Его мать после этого попалась в пушистые руки попов и, казалось, носила глухой платок, даже когда его на ней не было. А следом за отцом ушел и он, и тоже к даме, с которой затем развелся и поселился здесь, рядом с Сокольниками, в двухкомнатной квартире без цветника. Окна выходили во двор и на аллею под названием «проезд»: узкую в ряд шоссейку и тротуары, обсаженные разросшимися тополями.

В коллективе себя он как-то не нашел, как ни старался. Долго корил себя за это (он и вообще был склонен к раздражительному, какому-то прокурорскому самоанализу). Очередным сокращением или увольнением из конторы бывал несколько дней удручен, испытывая голодный страх по куску хлеба насущного, и необходимость выплачивать за жилье и небольшой серый автомобиль вновь толкала его на панель, где сотни тысяч человеческих существ меланхолично пережевывали ежечасную рутину, перемещаясь от письменных конторских столов в пеналы квартир с сушилкой для белья, стоящей в тесной кухне, и телевизором, вечерним собеседником тупиц.

Однажды, сидя за конторским столом своим и пребывая, возможно, в какой-то послеобеденной полудреме, он, и сам от себя не очень-то этого ожидая, открыл свой календарь – книжку, в которую полагалось записывать напоминания о деловых звонках и еще что-то, рутиной установленное за правило, и мгновенно набросал поэтическую строчку:

– Я ощущаю сладостный (здесь он написал непотребное словечко, тождественное по смыслу слову «конец», или даже, м-м-м… «полный конец», а вернее «конец окончательный»).

Некоторое время он, стряхнув с век остатки обеденной тяжести, разглядывал эту ни к чему не обязывающую на первый взгляд строчку, недоумевая, что это вдруг вышло из него и приняло столь необычную форму. В четырех ничтожных словах ему увиделось нечто глубокое, то, с чего обычно начинается какой-нибудь новый поворот, новое дело, словно он вдруг поднял голову и увидел солнце, но не так, как видел его обычно, не задумываясь или, наоборот, считая, что солнце лишь пустяк, а по-новому. И не сказать, чтобы проделал он это с радостным идиотизмом, расправив плечи и набрав полный пузырь воздуху, но все же глубоко задумался и не пошел в тот вечер домой сразу, а вместо этого сел в какой-то пивной и, заказав себе кофе, стал пить его, глазея по сторонам и наблюдая за теми, кто собрался в пивной ради фетиширования с грубой и толстой стеклянной кружкой. Это показалось ему вдруг очень забавным, и во второй раз он ощутил именно сладострастие, разглядывая людей каким-то новым для себя взглядом. Ему хотелось сказать что-то вон о том толстяке одних с ним примерно лет, с курчавыми жесткими волосами и в обтягивающей его плюшевомишкообразную фигуру рубашке. Ему казалось очень важным не пропустить ни малейшего штриха в облике брюнетки с неестественно большими ресницами и наклеенной на верхней губе мушкой. То, как она одета (в кофту с рукавами-фонариками), ее худые, какие-то плоские и обтекаемые, словно весельные лопасти, руки. И то, наконец, как держала она этими руками всякие предметы, беря со стола то нож, то салфетку. И были вокруг еще и еще люди, и то, что всегда казалось ему однородным и колышущимся, словно перед потерявшим очки бедолагой, миром, теперь превратилось в разноцветную карту стран, каждой из которых был его сосед или соседка в рамках собственных границ. Кто-то напоминал крошечную Бельгию, кто-то со снисходительной значительностью мог претендовать на Бразилию или Аргентину, кто-то был небольшой, но вполне самодостаточной Францией, кто-то узкой прибрежной полосой Чили – страны, состоящей из берега океана. Испугавшись, что все забудется, лишь только он выйдет за порог, он спросил авторучку и бумаги, и ему принесли, снисходительно осведомившись, не собирается ли он писать стихи.

– Нет, нет, что вы! – вспылил он и сделался немного горячим. – Просто мне нужно тут кое-что, я вспомнил по работе.

И, законспирировав таким образом свое намерение, принялся за дело, исписав каждую принесенную страницу с двух сторон, да так быстро, что даже заныла рука. Лишь только он закончил, как место стало его тяготить, он быстро расплатился за свой кофе и вышел, на ходу заталкивая свои листки в портфель. Дома он уселся было перед телевизором и даже задремал, а когда проснулся, то увидел, что все передачи давно кончились и вместо изображения лишь серая однообразная кашица. Тогда он вышел на кухню и открыл окно.

За «проездом», за тополями, притаилась железная дорога, о существовании которой он никогда не вспоминал, а сейчас с удивлением услышал присвист тепловоза, мягкое постукивание колесных пар, подумал о прожитом дне, выделив его из череды предшественников за то, что день подарил ему строчку и – ну разумеется, как он мог позабыть! – его листки с портетами людей из пивной. И спустя минуту он уже сидел, разложив перед собой свои записи, радуясь, что он так подробно, так по-свойски, с одному ему понятными сокращениями описал и толстяка, и брюнетку, и пару молодоженов, отмечавших покупку новой кровати, и каких-то строителей, тяжело, словно кувалдой, забивающих сваи матерных слов в частые промежутки своей речи. Перечитав все, он еще некоторое время оставался неподвижен, размышляя и прислушиваясь к чему-то новому внутри себя. Строчка продолжала властвовать над ним, разрастаясь и принимая форму, готовясь явить свой подлинный смысл, который был ему приятен, и он ждал его, с нетерпением желая сорвать покров с этого нового самого себя, скрытого пока под пеленой. Одна страница оказалась пустой, и он вывел вверху: «Пивная», затем чуть помедлил и, переведя дух, подписал под названием: «Рассказ».

Для «Пивной» ему понадобилось не то десять, не то двенадцать страниц. Маленький серый автомобиль корчился от счастья в руках знакомого автослесаря, и утром, по дороге на работу, он, стоя в троллейбусе, читал написанное за ночь. Ехать ему было до конечной остановки, и в середине пути освободилось одно место, прямо перед ним, и он сел. Попутчик его, отчаявшись смотреть в окно, сперва скуки ради, а потом с нарастающим интересом стал заглядывать в читаемое соседом и, разбирая почерк, щурясь и шевеля губами, дошел до какого-то особенно смешного места, не выдержал и громко расхохотался. Он отвлекся от чтения и с вопросом поглядел на своего довольного попутчика, а тот, продолжая хихикать, спросил, что такое он читает. «Да так, один приятель написал и дал вот, чтобы я оценил». – «Так скажи своему приятелю, что он талант. Смешно прямо до слез, настроение с утра поднял», – и довольный попутчик теперь уже не украдкой, а на совершенно законных основаниях дочитал рассказ до конца и еще несколько раз громко похвалил его.

Придя в свою контору, он, окрыленный похвалой случайного человека, составил портреты на своих сослуживцев, дома, под редкие звуки ночной железной дороги, написал еще один рассказ и с тех пор почти каждый день стал делать это, возведя свое увлечение в привычку и даже в ритуал.

Он не был совсем нелюдимым, и к нему ходили гости, а он развлекал их своими рассказами; однажды кто-то попросил разрешения взять рукопись с собою, чтобы почитать друзьям, и он, конечно, разрешил. Где-то, когда-то, среди читателей порядком потрепанных страниц оказался редактор крупного издательства, и они встретились, а встретившись, он получил предложение попытать счастья в этом новом необычном для него деле и, будучи на тот момент в очередной раз безработным, с легкостью согласился. Редактору не нужны были рассказы, ему был нужен роман. «Роман лучше продается», – объяснил редактор, и он засел за роман и написал его, взяв за основу собственную жизнь, как это почти всегда бывает в первой книге. Роман оказался удачным, хоть и критиковал его невесть по какому случаю озлобившийся вдруг на него толстяк лет пятидесяти, занимающий некий высокий пост в этом же издательстве. Это сейчас, когда счет романов пошел на второй десяток, он понял, что у толстяка, разумеется, у самого были писательские амбиции, которые он по неведомым причинам так и не реализовал, вот и ярился он, видя в молодом писателе конкурента, хоть, конечно же, понимал, что совершенно не прав.

Пройдя крещение первой книгой, он принялся за вторую, а затем и за третью. И если первая и вторая вышли легкими и даже имели определенный успех, то на третьей он расслабился, решив, что поймал Бога за бороду и теперь успех его книжек обеспечен лишь его именем, впечатанным в переплет обложки. Хитрый Бог, чья борода оставалась в полной целости, в два счета указал ему его место, и третью книгу единогласно отвергли, причем толстяк, конечно, триумфаторствовал. Он многозначительно выпячивал нижнюю губу и рассуждал о закономерности такого исхода, поспешив похоронить «автора двух книг» под толстой плитой собственных мизантропских вожделений.

Вопреки толстяку, вопреки всему, что пришлось пережить после этого краха, он собрался и начал новый роман, и его приняли, напечатали, о нем стали говорить, но с тех пор каждый раз, сдавая новую рукопись, он страшно переживал и не находил себе места, навсегда запомнив то чувство опустошения, которое испытал после фиаско с третьим своим романом. Кто сказал, что писательский труд легок? Так могут утверждать лишь глупцы, находящие особенную сладость в глумлении над чужими книгами. Такого народа всегда было достаточно, и забавно видеть, как какой-нибудь вечный студент, выступающий против жизни в весе пера и вечно получающий от нее тумаки да затрещины, со значением дребезжит что-то похабненькое в адрес непонятого им по причине скудоумия романа.

Вот и сейчас, перевернувшись на левый, запретный бок, он внезапно пожалел себя. Пожалел, что так и не научился быть толстокожим и не волноваться, принимая сюрпризы судьбы с элегантной рассеянностью, так, словно к нему это вовсе и не относится. Пожалел, что спит один, не ощущая затылком лукового дыхания супруги и сонных вскриков собственых чад сквозь тонкую перегородку соседней спальни. Пожалел, что предпочел надежному и простому конторскому столу кухонный, с часто кипящим чайником и засахаренным мармеладом в вазочке. Доведя себя до полного отчаяния, зажег свет и, собрав с пола разбросанные листки копии нового романа, стал беспорядочно читать его, изредка кривясь от осознания того, что сейчас он, наверное, мог бы переписать вот это или это предложение, улучшив его. Но поздно, такую же копию держит сейчас в руках редактор и завтра приговор. Да или нет? Получилось или…

Дав себе слово в случае провала прекратить писать вовсе и наняться таксистом, он уснул и проспал до обеденного времени и, возможно, спал бы еще дольше, но телефонная трель заставила его проснуться и ощутить, как тревожно забилось сердце, когда услышал он, что звонит его редактор, его судия, готовый огласить свое решение и, стукнув молотком по кафедре, утвердить приговор, придав ему полную силу.

– Замечательно, старик! Великолепно! Я зачитался и не смог оторваться, покуда все не прочел!

Пробормотав в трубку какие-то слова благодарности, он вышел на кухню, зацепившись ногой за сушку с развешанным бельем, но не выругался, а со счастливым лицом сел за свой столик, включил чайник, вытащил из вазочки кусочек засахаренного мармелада и, придвинув к себе чистую страницу, написал первое предложение. Поглядел в окно. Услышал шедший с перестуком поезд. «Иркутский», – подумал он и улыбнулся. Жизнь продолжалась.

Маленький серый автомобиль наконец вышел из ремонта. В его железных кишочках булькало новое масло, свечи исправно искрили, колеса упружили, а пластмассовая обивка приятно и деловито поскрипывала на поворотах и пронзительно, так что кожа вмиг становилась похожей на гусиную, – когда автомобиль проваливался в какую-нибудь дорожную канаву. Утром ему нужно было ехать в Подмосковье: писатель поддался всеобщему порыву и сделался карликовым ленд-лордом, приобретя участок земли неподалеку от Новоиерусалимского монастыря. Участок и впрямь был небольшим, но достаточным, чтобы построить на нем дом – не дом, а так, домик, в котором предусматривался кабинет. Собственно, ради кабинета он все это и затеял, всю эту возмутительную, иссушающую всякого кавардачную чехарду. Он долго искал каких-то «рекомендованных» строителей, непременно не из Азии или с Кавказа, хотя лично ничего против них не имел, просто не знал, как ему вести себя с этими, как ему казалось, весьма своеобразными и вспыльчивыми людьми. Наконец отыскался какой-то лупоглазый, кажется, из Черновцов, парень с неправильной фамилией «Фрунзе». В том смысле, что у самого легендарного большевика Фрунзе его фамилия была, разумеется, такой, какой ей и положено быть, а у лупоглазого прораба она была Фрунза, и от этого сразу начались вокруг строительства разные злые чудеса. Перво-наперво этот, который с неправильной фамилией, соорудил на участке сарай без окон и дверей, который именовал «вагончиком». В вагончик этот он поселил четверых своих односельчан. Вагончик представлял собой удручающее зрелище, так как помимо отсутствия естественных отверстий, служащих для проникновения дневного света, он был снаружи фрагментарно оббит какими-то подручными материалами, среди которых был и кусок кровельного железа, и отрез линолеума, и свернутая втрое целлофановая пленка. Словом, до боли напоминал паскудный вагончик одиночный фрагмент трущобного города из голливудского культурного наследия. И казалось, что вот-вот из-за неплотно прикрытой дверки появятся залихватские негры или мексиканцы, сине-радужные от своих татуировок, с никелированными револьверами и при том в вопиюще драной одежде. Но вместо этого выползало из вагончика уставшее и покряхтывающее семейство Кiфу: отец и три сына, – и вот этот служащий основой всякой русской сказки квартет, в котором, как водится, «у крестьянина три сына, старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак», и строил домик с заветным кабинетом в мансарде. Четверо сомнамбул копошились в земле, рыли какие-то траншеи, страдали от того, что на них сверху обваливались земляные стены, размытые дождливым летом. Отсутствие элементарных удобств их вовсе не смущало, питались они крупами и горохом, варя всегда одну и ту же похлебку в той половине вагончика, что была одновременно за кухню и за хранилище разнообразного инструмента. Кастрюли и кувалды столь удручающе подействовали на него однажды, когда он решил заглянуть в вагончик, что больше он туда уже никогда не заглядывал, опасаясь повторения того щемящего сострадания, которое родилось в нем при виде убожеского быта рабочих. Сострадание надобно расходовать по чуть-чуть, по миллиграмму, чтобы хватило его на всю жизнь. Тот, кто израсходует его быстро и понапрасну, обречен в пятьдесят лет сделаться неврастеником со слезящимися глазами и неуверенной походкой, моционирующим по одному и тому же ежедневному маршруту, крадясь вдоль стен многоэтажек и опуская голову, когда мимо проходят жизнерадостные организмы. Опять же надо разбираться в том, кому сострадать. Рабочим сострадать не нужно вовсе. Они, так же как и профессиональные военные, сознательно выбрали свое нелегкое ремесло, за которое расплачиваются здоровьем, а в конечном итоге и жизнью, грозящей рано оборваться по причине пренебрежения ею.

Злые же чудеса, творимые пронырливым Фрунзой, заключались в совершенно катастрофичном расходовании денежных средств на какие-то доски, «писок» и щебенку, название которой, так же как и «писок», Фрунза писал с искрометной оригинальностью, не догадываясь об этом. «Шибионка» сплошь и рядом встречалась в его речи и тех коротких, на огрызках бумаги записанных подсчетах, которые Фрунза называл отчетами, предоставляя бумажные лоскутки взамен наличности, поглощаемой им в чудовищных количествах. Однажды прораб даже приснился ему в виде нарисованного на картонном щите существа с разверстой пастью, в которую въезжала транспортерная лента, усыпанная купюрами, а позади щита росла гора «шибионки», достигшая неба и заслонившая собой ночное и дневное светила. По робким догадкам писателя Фрунза употребил неизвестно куда столько «шибионки», что ею можно было бы засыпать кратер тунгусского метеорита или, скажем, русло такой реки, как Яуза. И нужно было бы дать этому Фрунзе отлуп и прогнать его прочь, но делом это было скверным и пахло дурными последствиями, из которых самым главным был вопрос «а найдется ли кто-то получше, чем этот лупоглазый прораб?». В самом деле, племя прорабов, их исключительно подлейшая порода может лишь предложить более-менее обаятельных экземпляров, но уж никоим образом не может произвести на свет хоть что-то мало-мальски честное. А Фрунза был обаятелен, врал честно, глядя в глаза, не курил, не пил, пользовался популярностью в кругах интеллигенции, преимущественно из синематографа. Какой-то кинодеятель, кажется, даже народный артист и лучший в стране оператор, так вот, он-то и сосватал его. Будучи человеком далеким от строительных грубостей и неискушенным в количестве щебенки, он считал лупоглазого прораба за честного парня. Услуга оказалась медвежьей, но что имеем – не храним, рассудил писатель и с Фрунзой решил не расставаться.

Проезжая по какой-то улице неподалеку от телецентра, он вдруг увидел рядом с собою грузовик с одним только решетчатым оконцем в кузове, синей полосой и надписью «милиция». Сообразив, что этот грузовик катает заключенных из суда в тюрьму и наоборот, он принялся разглядывать его пристальней и, дойдя наконец до кабины, невольно содрогнулся при виде лиц конвоиров, более напоминавших каких-то медведей: с виду полнейших увальней, а на деле когтистых и жестоких существ, готовых всякую минуту дать отпор амбициям своего согнувшегося в кузове в три погибели «контингента». И словно в довесок к этой сомнительно-романтической тюрьме на колесах приемник маленького серого автомобиля, потеряв сигнал, вдруг сам собою настроился на волну, которую он никогда не слышал, и какая-то осипшая торговка своим грубым, обволакивающим и льдистым голосом запела про лейтенанта, с которым все испытывающие тоску по сильному плечу дамы желали бы танцевать, а лишь она, торговка, не желает ни капли его любви, поучая его о молодости, которая главнее, нежели погоны. Он оказался словно между молотом и наковальней, имея с одной стороны тюремный грузовик, а с другой эту пошлую песенку, и стал, не отрываясь от дороги, пытаться выключить радио, но кнопку на ощупь найти не смог, и пришлось все же на мгновение отвлечься. Правее его и несколько впереди ехал грузовик, а перед грузовиком легковой автомобиль, все порывавшийся совершить обгон, но управляемый каким-то субъектом, фамилия которого могла бы быть Ослов, или Тянитолкаев, или, на украинский манер, Бестолочко. Этот неразъясненный наконец лениво дал влево, не включив оранжевой лампочки поворотника, и отвлекшийся писатель произвел фендер-бендер, как называют такого рода столкновение англосаксы, большие любители вкладывать в одно слово сразу десять смыслов. Тут же пришлось остановиться, образовалась кутерьма, тюремный грузовик очень медленно проследовал мимо, и видно было, как медведи с любопытством и оживлением разглядывают и обсуждают произошедшее на их глазах. Пострадавший водитель с условно-ослиным псевдонимом кричал что-то, кажется, о совести и необходимости иметь глаза не только на жопе, но и там, где им положено быть. Писатель смущенно оправдывался, обещал все возместить и жалобно глядел на свой маленький автомобиль, давеча взятый им из починки. Фары его были разбиты, и от этого казалось, что автомобильчик смотрит на мир с укоризной и немым вопросом «братья живодеры, за что же вы меня?», и этот вид так расстроил скромнягу-писателя, что он внезапно очень ожесточился, чего никогда не бывало с ним прежде, ударил нерасторопного водителя грудью и в ответ на его притязания пообещал, что набьет тому морду, и тот сам не умеет управлять, и вообще, ну его к чертовой матери.

Водитель с неразъясненной фамилией открыл рот, а писатель в состоянии сильнейшего душевного волнения, даже в полнейшем смятении, сел на своего калеку и уехал. Некоторое время он все куда-то заворачивал, потом уж осмотрелся и, слегка остыв, тронул к дому, отставив для себя возможность сегодняшнего свидания с Фрунзой. Дома он нагрел себе супу, ловко управился с ветчинно-сырными бутербродами и, почувствовав зевающую слабость, прилег на левый, запретный бок. И лишь одно не давало ему покоя: он никак не мог забыть довольные глаза обоих сидящих в кабине грузовика медведей.

Content

Алексей Колышевский
Фендер-Бендер