Эрнест Маринин

Узник

УЗНИК

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

В грохоте и реве рвущейся атмосферы, заслоняя звездное небо взмывшим горизонтом, планета с маху обрушилась на корабль и помчалась дальше по орбите, унося на себе смятую жестянку с полураздавленным человеком в кабине.

Это была всего лишь неудачная посадка, но именно так воспринял Олег момент столкновения. Он был один в корабле, возвращавшемся на Землю. Остальные восемь звездолетов экспедиции еще работали в системе КЗГ-1862-2531С. И сотня с лишним космонавтов. А его отправили на Землю за трусость. Не в наказание, нет, просто трус в экспедиции – слишком большая потенциальная опасность. И командор Янсен был прав, когда утверждал решение экипажа. Действительно, лучше потерять корабль, чем рисковать всей эскадрой. Лучше подвергнуть опасности одного человека, чем сотню. Ошибался Янсен в другом: Олег не был трусом. Вернее, он не был просто трусом. Ему была свойственна осторожность, он предпочитал обойти опасность, а не преодолеть ее. Такое предпочтение еще не трусость. Когда другого выхода не оставалось, у него находились и смелость, и мужество. Олега подавляло не в меру богатое воображение. Оно было его главным талантом, источником идей и решений. Благодаря этому дару он и попал в состав Звездной. Но после посадки, в условиях реальных опасностей и риска, оно обернулось другой стороной, превратилось в источник страхов и подозрений, непрерывно отыскивало все новые и новые угрозы, в том числе и совершенно невероятные. А Олег по склонности характера старался этих опасностей избежать. Со стороны все выглядело трусостью, времени – да и желания – на глубокие психологические изыски не хватало, и его отправили на Землю. Дали корабль, рассчитали маршрут – все шесть нуль-переходов до Земли, но в космосе можно рассчитать не все… «Дельта» вышла из второго броска слишком близко к планете. Будь это первый бросок, Олег сразу ушел бы в подпространство, но после второго нужно было хорошо пройтись заборником по обычному пространству, чтобы возобновить запас вакуума, расщепление частиц которого давало энергию для нуль-переходов. Авария была действительно тяжелой, но воображение Олега превратило ее в непрекращающийся кошмарный катаклизм.

…Планета буквально выпрыгнула на экран. Автомат включил тормозные двигатели, но непогашенная энергия выхода и притяжение слишком близкой планеты уже устремили «Дельту» по суживающейся спирали. Корабль неудержимо валился на планету, и она встретила его грохочущим хохотом атмосферы, впившейся в раскаленную обшивку. А потом вой тормозных двигателей был оборван ударом, от которого, наверное, вздрогнули перья сейсмографов на Земле, а грудная клетка хрустнула, как скорлупа, сломанные ребра пробили спину и кресло и со скрежетом уперлись в заднюю стенку кабины. Сознание, скрутившись звенящим жгутом, вырвалось из тела и унеслось в небо вместе с рыжим столбом дыма и пыли, взвившимся над местом падения.

Прошла вечность. Все было пусто и темно, как до Начала, до взрыва Первоатома, и только бесконечная тьма простиралась на двенадцать миллиардов световых лет вокруг. Потом появилась звездочка – едва заметная, чуть серевшая в темноте. Она постепенно светлела и росла, стала точкой, шариком, клубком, шаровой молнией, грибовидным облаком; разбухающее облако заполнило череп, стало твердым и упругим и разорвало хрупкую кость на двенадцать миллиардов осколков, разметав их по бесконечному пространству. Перетянутые струны нервов лопнули с воющим звоном, тело вывернулось от боли, как края рваной раны, но тут хлынули водопады холодного пота, залили пылающее облако в голове, перехлестнули через зазубренные края черепной коробки и затопили Вселенную на бесконечное число парсеков и вечностей…

Олег вздрогнул и открыл глаза. Кошмар кончился. Через иллюминаторы в кабину лился бледный рассвет. Было очень больно, но терпимо. Потом через тишину прорвался звук – часы над пультом шли. Они показывали, что с момента падения прошло двенадцать минут. Он удивился, и это обычное чувство помогло обрести равновесие духа. Боль прошла. Он подумал, что надо встать, и ужаснулся, представив, с каким звуком будут выдергиваться из обшивки кресла изломанные ребра. Его передернуло, на лбу выступили капельки пота, и он остался лежать, только стиснул подлокотники. Их мягкая упругость вернула ощущение реальности, он сказал: «Я не верю в этот бред! Я сейчас встану!» – и рванулся вперед, пока страх не успел сковать мышцы.

На кресле не было ни проколов от ребер, ни пятен крови. Он ощупал грудь и спину. Руки слушались его, движения не причиняли боли. Все было цело. Он опустился на подлокотник и улыбнулся, поверив наконец, что жив и цел, и ощущение вновь обретенной жизни наполнило его бесконечной радостью. «Живой», – тихо сказал он. А потом громче, до крика: «Живой! Живой!» Крик глухо отдался за пультом, что-то там звякнуло, задребезжало. Радость отхлынула. «Живой-то живой, но надолго ли?» Он снова встал и пошел осматривать корабль.

Вычислитель был уничтожен полностью. При ударе микромодули треснули, просыпались сквозь отверстия в кожухе и теперь лежали на полу красивыми кучками разноцветной крошки. Систему регенерации, правда, можно было восстановить. Месяца за два. Ручное управление уцелело, но разрегулировалось. А какая разница? Все равно не было ни вычислителя, чтобы рассчитать маршрут, ни контрольных приборов. А главное – сместились катушки конвертора. Путь через подпространство был для «Дельты» закрыт. Обычного горючего хватило бы надолго, но не на триста светолет. Продукты уцелели, сохранился кислород в одной цистерне – примерно на неделю. А регенераторы надо ремонтировать два месяца.

«Стоит ли выживать? Стоит. Лучше плохо жить, чем хорошо лежать в могиле… Что ж, у меня будет на редкость комфортабельная могила. Наверное, лучше перед концом открыть люк, чтобы горячий воздух хорошо высушил мумию… Собственно, а почему горячий? Может, он сырой и прохладный, и будет не мумия, а полуистлевший скелет. И вообще, что снаружи? Почему до сих пор не поинтересовался? А сейчас дошло, что вот сила тяжести – нормальная. И на том спасибо…»

Он глянул в иллюминатор. Ничего особенного. Обыкновенные желто-серые камни и скалы без следа растительности, какое-то нелепое серо-розовое небо. По нему ползли лиловые кляксы – облака, что ли? Ветер гнал клубы пыли, она застилала серой мутью нечетко прочерченную линию горизонта. Похоже на клюквенный кисель, разбавленный водой из лужи. «Эх, – вздохнул Олег, – если б этим киселем можно было дышать!» Он хотел проверить состав воздуха, но анализатор, естественно, не работал.

«Надо выйти наружу. А если там какая-нибудь дрянь живая? – Ему тут же показалось, что в дымке мелькают тени. – Да нет, не может быть, чудится со страху. Нет тут никого!» В розоватом тумане ничего не было видно, он снова подумал, что пора выходить, и, спиной чувствуя опасность, пошел за скафандром.

Олег одевался медленно, подсознательно затягивая процедуру. Наконец пристегнул к поясу лазерный пистолет и сразу почувствовал себя увереннее.

Он долго стоял в шлюзе перед запертым люком и думал: «Эх, если бы Бог был! Я бы уж от души помолился, я бы сказал: Господи, сделай, ради Бога, из этого киселя нормальную атмосферу, чтоб дышать, чтобы было прохладно и свежо и с запада тянуло жасмином, а с юга, к примеру, ландышем… Эх!» Он тяжко вздохнул, сцепил зубы и открыл люк.

Все выглядело так же, как через иллюминатор: камни, пыль и лиловые кляксы по серо-розовому. Он выбросил трап, спустился вниз, походил для порядка вокруг корабля, а потом сказал себе: «Кончай тянуть. Надо пробовать воздух. Если годится – порядок, будем жить. А если нет – так нет. Ну, еще на неделю быстрее. Это уже все равно». Совсем это было не все равно, но он знал, что надо уговорить себя. Риска почти нет – ядовитые газы через фильтр не пройдут, микробы тоже, а если там нет кислорода, сразу можно будет перейти на баллоны… Ну!

Он открыл клапан фильтра и слегка потянул носом.

Это был воздух – настоящий, прохладный, как летним вечером, немного сухой и пыльный. И он слегка попахивал киселем. Олег принюхался. Точно, пахло клюквенным киселем. Анекдот!

Он дышал и радовался, что все-таки не умрет через неделю. Не было ни ядовитых газов, ни микробов, вообще никакого белка. Индикаторы фильтров остались чистыми. Снова налетел порыв ветра – и принес легкий запах жасмина.

«Черт побери, значит, все-таки бред! А если нет? Тогда откуда жасмин? Самовнушение? Подумал о жасмине и внушил себе, что слышу запах. Ну, тогда я гений самовнушения. И вообще гений. Я – Наполеон».

Он скрестил руки на груди, выпятил живот и опустил голову, надменно глядя перед собой. Не хватало только наполеоновской пряди волос. Потянулся рукой к прическе и, естественно, наткнулся на шлем. Рука скользнула по гладкой поверхности и сшибла наземь… треуголку. Олег поднял императорский головной убор и тупо заглянул внутрь. На подкладке было вытиснено золотом:

Парижский облпромкомбинат

ул. Елисейские поля, 1, тел. 1-23-45

И размер – «59». Треуголка была изрядно поношена – потертые сгибы, пятно на подкладке там, где упиралась макушка.

Это был совершеннейший идиотизм. Наваждение. Он припомнил старинное заклинание и шепотом произнес: «Сгинь, нечистая!» Треуголка не сгинула. Тогда он осторожно положил чертову шляпу на камень и, пятясь, вернулся к кораблю. Забрался в шлюз, прикрыл люк и, прицелившись через щель, коротко нажал кнопку пистолета. Треуголка вспыхнула неярким пламенем, слишком желтым на грязно-розовом фоне неба, долго горела, потрескивая и распространяя запах паленой кожи. Потом ветер унес дым и пепел, на камне осталось только пятно копоти.

Олег снова вылез наружу. Все это было жутко и нелепо. Да, именно нелепо. «Как это там на подкладке: телефон раз-два-три-четыре-пять. Вышел зайчик погулять. Зайка беленький, зайка серенький…»

И тут раздался странный звук, вроде короткого всхрапа. Не раздумывая, Олег отпрыгнул в сторону, перекатился и спрятался за камень. Перевел дух и осторожно выглянул.

Там, где он только что стоял, возник заяц. Вернее, кролик. Шевелил раздвоенной губой, принюхивался, переступал на пару шажков и снова приседал.

«Так. Вот и фауна появилась. Сперва зайчик, а потом будут волки и овцы, дачники и прочие варвары, пишущие на скалах „Оля + Коля“.

Бред зашел слишком далеко. Возможно, это было отравление какими-то составляющими местной атмосферы. Или просто предсмертные видения. Только небанальные. Говорят, человек перед смертью видит родных и близких, дом, жену или, скажем, любимое начальство. А тут ахинея какая-то. Зайчики-кролики. Жасмин. Шипра только не хватает.

Тут же потянуло шипром. Тяжелый, с детства ненавистный запах заполнил легкие. Голова закружилась, стало дурно. Судорога тошноты подступила к горлу. Олег поспешно переключился на баллоны, задышал часто и глубоко. Запах исчез. Стало чуть легче. Он сдвинулся с места – колени совсем ватные! – кое-как дошел до корабля, поднялся по трапу, закрыл люк и, держась за стенки, побрел в кабину. Сбросил прямо на палубу скафандр и тяжело повалился в кресло.

Примерно через час он успокоился, встал и подошел к иллюминатору. Снаружи стало светлее. Камни заливал ровный малиновый свет. Небо очистилось от клякс и потеряло серый оттенок. Большое красное солнце заметно грело через стекло. Прямо против иллюминатора сидел давешний кролик. «Голодный, наверное, – подумал Олег, – морковочку бы тебе. Оранжевую, хрустящую, с зеленым хвостиком».

Морковочка возникла. Довольно крупная каротель. С хвостиком. Повисела в воздухе и упала перед кроликом. Тот, приподняв зад, переступил лапками, подобрался поближе и начал сосредоточенно жевать. Через стекло ничего слышно не было, но Олег представил себе аппетитный хруст, и ему самому захотелось морковки. Под язык набежала слюна. Он сердито отвернулся – и увидел морковку. Она висела в воздухе посреди кабины и покачивалась.

Удивляться уже надоело. Он поймал морковку за хвостик, отер рукавом и сжевал. Морковка была настоящая. Чуть-чуть недозрелая.

Он расхаживал по кабине, старательно поворачивая через левое плечо. На ходу думалось легче.

«Страна чудес. А я – Алиса. Алиса Александрович Блинов. Планета воплощенной мечты. Что хочу, то и воплочу. В смысле, воплощу. Интересно, как они это делают? То есть, кто они? Почему обязательно они? Ну она – сама планета. Или я? Будем считать, что это взаимодействие пси-поля с полями планеты. И вообще, какая разница, как это получается? Получается – и ладно. А интересно! Ну-ка, скажем, давай… яблоко!»

Он сосредоточился и представил себе антоновку. Яблоко возникло. В кабине повеяло замечательным осенним ароматом. Олег повертел антоновку в руке. Она была увесистая и прохладная. «Здорово! А если наоборот?» Он снова сосредоточился и представил, как яблоко исчезает. Колышется и тает в воздухе. Но ничего не произошло. «Так. Обратного действия не наблюдается. Выходит, надо думать, что думаешь, а то такого можно напридумать…» Он надолго задумался, а потом вздохнул и съел яблоко.

Олег проснулся в холодном поту. Снаружи была какая-то инфракрасная ночь, и в ней, как отражение кошмарных снов, возились громоздкие тени. Он долго лежал, уставившись в черно-багровый круг иллюминатора, и мысли, неоформившиеся и бессвязные, нелепо наползая одна на другую, медленно переваливались и застревали в провалах полудремы. Потом он снова заснул.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Утром он собрал вертолет и отправился на разведку. Внизу проплывала однообразная каменистая равнина. На этой планете не было ничего, кроме камней и пыли. Непонятно тогда, откуда в атмосфере свободный кислород… После трех часов полета он повернул обратно. Что-то беспокоило. Вспомнились ночные тени за иллюминатором, мерещились мезозойские чудища, обнюхивающие «Дельту» и ворочающие ее уродливыми лапами. Он постарался отогнать эти мысли и увеличил скорость.

Корабль был на месте. Он только свалился набок и на нем появились царапины. И что-то изменилось вокруг – камни, что ли, не так лежали, а между ними виднелся след. Отпечаток громадной куриной лапы. Очень четкий оттиск. Когти. Чешуйки – каждая с ладонь. «Так… Страшновато здесь думать. Додумался. Это тебе не зайчик», – пробормотал Олег и вернулся в вертолет.

Поднявшись метров на двести, он заметил в стороне движущееся пятно. Выключил двигатель, немного отдал ручку и бесшумно пошел вниз на авторотации.

Это был зверь вроде кенгуру, только размером с автокран. Двигался он плавными прыжками, грациозно отставив хвост. Какой-то хищный динозавр, из крупных.

Когда до зверя осталось метров двадцать, Олег потянул ручку на себя и одновременно включил мотор. Вертолет взвыл и завис. Зверь шарахнулся в сторону, замер в угрожающей позе – весь подобрался для прыжка, раскрыл зубастую пасть-сундук и выставил вперед рог, очень кстати торчащий на конце морды.

Олег вытащил из кобуры пистолет, открыл правую дверцу, тщательно прицелился и ударил лучом прямо между выпученных глаз – желтых, свирепых, с вертикальными зрачками. Луч полоснул по черепу, но этого оказалось мало – зверь прыгнул, достал вертолет кончиком рога и тяжело рухнул вниз. Олег чуть не вывалился при толчке, но удержался и выровнял машину в метре от земли. И тут же дал полные обороты, потому что зверь прыгнул снова. Олег бил лучом, пока динозавр не завалился на левый бок. Из него хлестала черная кровь, отсеченная голова валялась отдельно, а задняя нога, громадная, как рычаги экскаватора, все еще дергалась, расшвыривая камни.

Олег посадил «Муху» в сторонке и осторожно подошел к зверю. Первый луч прорезал толстую пупырчатую кожу и кость черепа сантиметров на десять вглубь, и все же до мозга не достал. Олег хотел потрогать пальцем, но воздержался, поднял камень побольше и кинул в раскрытую пасть. По языку пробежала судорога, челюсть вздрогнула и захлопнулась с экскаваторным лязгом…

У Олега холодно закрутилось внутри, он отвернулся и пошел к вертолету…

Корабль лежал на боку, и люк теперь был под ним. Аварийный люк заклинило при посадке. Внутрь попасть было невозможно. Олег долго топтался возле аварийного люка, бессмысленно дергая рычаг запора, потом решил выжечь замок лучом. Тугоплавкий металл поддавался медленно. Оранжевые брызги разлетались в стороны, ветер относил густой дым. А потом луч исчез – сели аккумуляторы. Олег отбросил пистолет, опустился на камни и заплакал.

Он плакал от безысходности и страха. Остаться один на один с целой планетой. Голеньким. Без укрытия от всего неведомого, что могла сотворить тупая исполнительность планеты чудес под воздействием искореженного страхом воображения. Беззащитным. Можно дышать кисельным воздухом, можно питаться плодами собственного воображения, ел ведь морковку и яблоко. Но как спастись от других воплощенных фантазий? Динозавра убил, но на смену ему придут другие чудища, страшные, могучие, а то и неуязвимые…

Слезы кончились, но в горле остался тугой колючий клубок. Постепенно отчаяние перешло в тупое безразличие, заглушившее мысли и чувства. Он встал, с трудом выпрямился и пошел, не выбирая дороги, не задумываясь, куда и зачем. Зыбкий горизонт окружил его тесным кольцом и сдвигался при каждом шаге, оставаясь далеким и недоступным. Он шел и думал: «Зачем идти? Какая разница, когда это случится – через два дня или через две минуты? Все равно будет желто-серая пустыня, кисельное небо с лиловыми кляксами, монотонно ноющий ветер, и где-то в самом центре унылого мира будет лежать в красивом серебристом скафандре труп – сначала совсем как живой человек, только с закрытыми глазами и желто-серым, как пустыня, лицом, потом отвратительные полусгнившие останки, потом скелет; и скафандр, уже не заполненный телом, станет плоским, как тряпка…»

Он споткнулся и остановился. Он споткнулся о скафандр – только не серебристый, а желто-серый от пыли. Плоский, как тряпка, едва возвышающийся там, где остались ребра. Олег наклонился и стер пыль со шлема. Внутри был череп – белый, с отдельными прядями волос, темными провалами глазниц и носа, с насмешливо отвалившейся нижней челюстью…

Это был его труп, он понял сразу, и стало так страшно, как никогда. Это был уже не осознанный страх перед предполагаемой опасностью и возможной гибелью, а бездумный скотский ужас, и он породил крик – хриплый, длинный, отчаянный звериный вой, прерывающийся жутким стоном на вдохе…

Он побежал, оступился на камне, упал, снова вскочил, заметался на одном месте, бессознательно срывая с себя шлем, опять упал, извиваясь, выбрался из скафандра и помчался громадными скачками. Он бежал долго, и даже его закаленный организм не выдержал. Дыхание стало прерывистым и тяжелым, кровь ударами приливала к голове, раздирая сосуды, заливая мозг, выдавливаясь через глазницы. Он снова упал, ударился головой о камень и потерял сознание…

Большой рыжий муравей прополз по тыльной стороне ладони, остановился, деловито подергался в разные стороны, будто принюхивался, потом перебрался на травинку и исчез. Олег оперся руками о землю и с трудом приподнялся.

Он находился в низинке, заросшей мягкой зеленой травой. Слева, на холме, колыхались под ветром длинные висячие ветки двух берез. За извилистой линией ивняка журчал ручей. Большое приплюснутое солнце уже коснулось горизонта.

Олег встал и почувствовал ломоту и усталость во всем теле. Тяжело переставляя ноги, поднялся на холм. Вдали, за широким зеленым пространством, темнел лес. Где-то чирикнула птица, наверное, на дереве. Захотелось пить. Он спустился к ручью. Ручей был совсем узкий – один шаг – и мелкий, с чистой ледяной водой. От нее ломило зубы, а Олег, стоя на коленях, все зачерпывал ладонью. Тонкая струйка стекла в рукав, и это было так здорово, что он засмеялся от радости.

Дышалось легко, пахло свежей зеленью, живой водой, нагретой за день землей. Детство, далекое деревенское лето… Он сорвал длинную травинку, сжевал сладкий стебелек уже на ходу. Шел, сунув руки в карманы, улыбался, ветер овевал грудь через распахнутый воротник, и усталость сделалась теперь приятной, легкой и мягкой.

Солнце село, небо заполыхало всеми оттенками красного, лилового, сиреневого цветов. Над горизонтом засветилась длинная блекло-зеленая полоска. Повеяло свежестью близкого вечера. Надо было думать о ночлеге. Наверное, он бы не замерз просто в траве, но перед глазами на фоне заката вдруг выросла до зенита надпись черными буквами с лохматыми потеками внизу: «Н О Ч Ь» – и сразу стихло журчание ручья и шелест листьев, отдаленным громом пронесся звериный вой и едва заметно потянуло зоопарком. Олег плотно застегнулся и сосредоточился. Налетел порыв ветра – и вдруг замер на месте. Воздух загустел, стал мутным и непрозрачным. Взвихрились струи, устремились как будто беспорядочно и застыли, обретая форму и твердость.

На склоне холма встала кубическая бетонная громада. Высоко вздымались глухие зеленовато-серые стены, в передней чуть поблескивала в сумерках утопленная стальная дверь.

Олег подошел к двери и уперся в нее плечом. Медленно, с едва слышным рокотом дверь повернулась и встала поперек проема, наполовину загородив его своей метровой толщей. Олег вошел внутрь, с усилием повернул дверь обратно и задвинул массивные засовы. Нащупал на стене выключатель. Вспыхнул слишком яркий после сумерек свет. Постепенно глаза привыкли, он разглядел легкую деревянную лесенку, круто поднимающуюся на второй этаж. Она упиралась в горизонтальную стальную плиту. Олег поднялся и приложил к плите ладонь – щелкнуло реле, заурчал мотор, плита поднялась, как крышка погреба. Открылся ярко освещенный коридор, выходящий в просторный зал. Олег прошел коридором, задвинул за собой еще одну стальную дверь (эта была зашита дубовой панелью) и перевел дух.

Зал получился хорошо. Большой камин. На решетке клетью уложены сухие дрова. Слева – широкий стол с лампой на складном рычаге. Стопа чистой бумаги, стакан с ручками и карандашами. Стул с низкой спинкой и подлокотниками. Лицом к камину – глубокое кресло. Вдоль стен сплошные стеллажи, уставленные книгами. Толстый зеленоватый ковер. Справа – дверь в спальню. Олег заглянул в ванную комнату, на кухню и вернулся в зал.

Какое-то время он стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, сунув руки в карманы, довольно оглядывая свое жилище. Потом подошел к стеллажу, снял книгу – там были одни чистые страницы… Он долго ходил вдоль полок, снимая книги наугад – все они были без текста. Кроме одной, томика стихов под названием «Багровая Луна». Это были его стихи, которые когда-то, еще в школьные времена, ему вернули из редакции с вежливыми ссылками на перегруженность типографии и сверстанные на несколько лет вперед планы издательства. Он криво улыбнулся, задвинул томик поглубже и пошел принимать душ.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Утром он отправился к кораблю. Ремень автомата приятно оттягивал плечо. Тяжелые башмаки приминали траву, которая на глазах вырастала узкой дорожкой вдоль его вчерашнего пути. Это все-таки была удобная планета.

Он издали заметил то, что так напугало его вчера – скафандр со скелетом, – подождал, пока трава выросла над этим местом повыше, и прошел стороной. К полудню он добрался до корабля.

Все было как вчера. Невдалеке стоял вертолет с открытой дверцей кабины. Лопасти винта медленно поворачивались под ветром. Только трава, которой не было раньше, уже поднялась выше колес. Олег влез в кабину и сел в кресло – отдохнуть и собраться с мыслями. А потом создал кротов. Наверное, они мало напоминали настоящих – кто их видел, настоящих кротов? – но копать эти зверюги умели и копали в нужную сторону: прорыли канаву под кораблем до самого люка, а там сразу полезли вглубь – больше они нужны не были.

Олег подобрал пистолет, так и валявшийся возле кормы, и забрался в корабль. Первым делом нашел запасные аккумуляторы и перезарядил пистолет. Потом взялся за ремонт. Чинить было легко – все, чего не хватало, создавалось на месте. Но работы было все равно много, и до вечера он только как следует начал.

Обратный полет до замка занял несколько минут. Вертолет сел в середине черного квадрата на плоской крыше. Лифт опустил его на второй этаж. Крыша плотно сомкнулась над головой. Олег заправил машину чистым изооктаном и пошел ужинать. За едой почитал свои стихи из маленького томика, устыдился и лег спать. Но сон не шел. И голова разболелась. Он встал, набросил на плечи куртку и вышел в зал. Было приятно ступать босыми ногами по мягкой колючести ковра. Сел за стол, включил лампу. Сидел, уставясь на чистую бумагу. Голова так же болела, и вообще на душе было гнусновато. Потом замерзли ноги – тянуло из камина. «Разжечь, что ли?» Подошел к камину, чиркнул зажигалкой, поднес огонь к дровам. Береста, оттопырившаяся на полене, вспыхнула, разгорелась – и погасла. Попробовал еще – не получалось. «Черт возьми, как же эти несчастные лорды мучились?» Почесал в затылке, сотворил канистру с соляркой, облил дрова. Скомкал несколько листов бумаги, поджег и издали кинул в камин. Пламя полыхнуло с гулким звуком, загудело в трубе, жаркая волна ударила в лицо. Занялись дрова, пламя поутихло. Олег отодвинул кресло и улегся на ковер, опершись подбородком на кулаки, глядя в огонь. Беспрерывно меняющиеся оттенки пламени завораживали и успокаивали, постепенно проходила головная боль. Когда дрова прогорели, он встал, потянулся и пошел спать.

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

К полудню солнце раскалило кабину так, что пришлось раздеться до трусов. Ремонт близился к концу. Корабль уже не лежал, а стоял, нацелившись в зенит, баки были полностью залиты, все системы восстановлены и отлажены. Оставались пустяки, но жара лишала сил. И тут Олегу пришла в голову мысль, от которой он улыбнулся и обозвал себя остолопом. А потом сел за пульт, включил вычислитель и защелкал клавишами.

Корабль ожил. На экране один за другим вспыхивали сигналы готовности, складываясь в знакомый стандартный рисунок. Реактор завел привычную мелодию нормальной работы. Щелкали реле, едва слышным гулом отзывались трубопроводы – и включилась система климатизации. Повеяло прохладой, тело понемногу остывало, обсыхало. Стало легче дышать – и настроение стало бодрым и радостным.

Это были последние сутки на планете, работы оставалось совсем немного. Собственно, можно было бы взлететь через час, но все равно пришлось бы ждать на орбите – вычислителю надо было перезагрузить навигационные тома из резервной памяти, а это процедура долгая. Болтаться лишнюю ночь в невесомости – никакого удовольствия. И еще хотелось побыть напоследок в замке. Наверное, это было подсознательное недоверие к «Дельте» – ведь с ней он уже однажды попал в беду – и такая же неосознанная вера в несокрушимый бетон и стальные плиты замка.

Олег закончил работу рано и улетел домой с твердым намерением отоспаться.

Среди ночи его разбудило ощущение беспокойства. Он проснулся не сразу, некоторое время лежал в полусне, но постепенно очнулся совсем, и смутное беспокойство вдруг обрело конкретную форму. Забыл закрыть наружную дверь! Правда, спал он очень крепко, и вряд ли ему что-нибудь снилось, так что это было неопасно. Но под утро сон стал бы менее глубокими, могло что-нибудь присниться, и тогда…

Он поднялся, зажег свет и пошел к выходу. Везде было тихо и спокойно. Стальная дверь зала мягко скользнула в сторону. Олег нажал кнопку в коридоре. Тяжелая плита, перекрывающая лестницу, начала поворачиваться, и тут страшный удар снизу сорвал ее с оси. Из отверстия полезла огромная, в рост человека, многорогая голова, пасть распахнулась, обдав Олега зловонным выдохом. А за головой тянулась толстая чешуйчатая шея. Олег закричал и бросился обратно. Он успел закрыть дверь зала и прислонился к ней, переводя дух, но тут же упал, отброшенный могучим ударом с той стороны. Удары повторялись, на третьем дверь рухнула вместе с куском стены, в проеме показалось бессмысленно свирепая морда и метнулась к Олегу. Он едва успел перекатиться на другое место, задев рукой холодную чешую, и спрятаться за стол. Голова медленно поворачивалась в поисках ускользнувшей добычи, а он, рванув крышку с горловины, опрокинул канистру на пол и, прямо с четверенек прыгнув к дверям спальни, бросил в бензин горящую зажигалку. Вспышка пламени на время задержала чудовище, а Олег схватил со стула пояс с лучевиком и помчался к лифту. Его подгонял шум огня, треск и рев пожара. Крыша раздвигалась медленно, лифт едва полз кверху, но вот наконец открылся проем, тут же взревел мотор, и «Муха» рванулась в небо прямо из колодца.

Олег включил посадочные фары и посмотрел вниз.

Замок как будто стал вдвое длиннее. Рядом с ним высилась округлая, металлически блестящая гора. Она вздрагивала и шевелилась, и замок тоже шевелился, по нему пробегали черные трещины; крыша раскололась, оттуда вырвалось пламя, и в нем поднялась длинная шея, толстая и блестящая, как ракета на старте; она все вытягивалась, выпрямлялась, голова с раскрытой пастью тянулась к вертолету…

Олег бросил машину в сторону, и вслед ему из пасти вылетела длинная огненная струя, изогнулась дугой и, рассыпавшись фейерверком, упала вниз, на траву. Трава загорелась. Олег гнал вертолет на полной скорости, а позади взлетали в небо огненные струи, и он видел, оглядываясь, что огнеметный дракон прыжками гонится за ним.

Когда он подлетел к «Дельте», их разделяла какая-то минута. Вертолет плюхнулся на камни, прикрытые травой. Олег поставил рычаги на взлет, толкнул вперед ручку газа и выкатился в дверцу, сильно ударившись спиной. «Муха» взлетела косо вверх и медленно поползла, набирая высоту, а Олег уже ворвался в кабину и, левой рукой затягивая ремни, правой включал системы. Теперь надо было ждать пять минут, пока корабль приготовится к старту. Засветились экраны. На правом зеленой точкой двигалась «Муха» – и вдруг полетела вниз и пропала. Олег включил инфравизор и увидел большое яркое пятно там, где догорал вертолет. А потом оно раздвоилось, и второе пятно, вначале едва заметное, быстро становилось ярче и крупнее. Это был дракон, он приближался, и Олег сразу включил прогрев, хотя было еще рано. Рука лежала на рычаге тяги, но он ждал, сцепив зубы, потому что корабль не был готов. «Еще хотя бы три минуты…» Дракон был уже совсем рядом. Олег дал малую тягу. Из дюз ударило пламя, мгновенно испепелило траву и подняло пыль. Дракон остановился и выплюнул струю, но она не долетела. Две с половиной минуты. Огненные струи уже лизали обшивку. Две минуты… «Лишь бы он сам не полез на корабль!» Полторы… «Пару ударов из бокового сопла – не отпугнут, так хоть озадачат». Пятнадцать секунд… Десять… Пять… «Как много это – пять секунд! Ну, наконец!» Он врубил полную тягу, и корабль рванулся вверх. Навалилась перегрузка. «Интересно, кто-нибудь стартовал в одних трусах, или я первый? Ох черт, ну и тяжко… Но ведь надо выйти на орбиту… Программу вычислителю… Черт, заржавела, что ли, кнопка, никак не нажмешь… Фу ты!»

Вычислитель принял программу и взял управление на себя.

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

В 10.30 бортового времени Олег стартовал к Земле. Нужно было разогнаться до рабочего режима вакуум-заборников. Двадцать часов работы накопителей – и можно входить в первый бросок. А потом еще три с безопасными выходами в пустом пространстве между спиральными ветвями Галактики, а потом – Земля. Родина. Планета, где можно иметь воображение, где можно видеть сны. Можно не бояться. Может быть, позже, когда экспедиция уже вернется, хватит храбрости встретить Лену. И сделать что-то такое… доказать ей, что тупая бездумная отвага – не главное. «Конечно, там, на Земле, я уже не буду Алисой, но голова у меня достаточно хорошая, чтобы и без чудес что-то сделать. Например, вернуться на эту проклятую планету с комплексной экспедицией. Этим определенно стоит заняться. Если разгадать тайну чудес, секрет этого хитрого поля, и научиться воспроизводить его… Кстати, будущей экспедиции будет тут весело. Сперва они встретят огнеплюйного дракона. А потом наплодят своих… Или отбирать участников по принципу отсутствия воображения? Много они наисследуют… Да и где найдешь таких? Разве что роботов. Впрочем, у тех все равно мозги экранированные… Стоп! Идея. Экран!.. Нет, ерунда, ведь корабль не экранирует. А если глушитель? Самая примитивная давилка. Сеточка на голове, через сеточку – слабый ток. Какие-нибудь высокочастотные колебания – и проблема решена!»

Он так обрадовался, что не сразу услышал сигнал тревоги. Но тут вырубились двигатели, наступила невесомость, кресло спружинило, и он крепко долбанулся головой в потолок. От потолка его отбросило обратно, он схватился за кресло и удержался.

«Что это?!» Быстрый взгляд на пульт – горючее кончилось. И вычислитель отключился, ни одна лампочка не горит. «Да что же это делается?» – Он рванул дверь приборного отсека – и сразу все стало ясно. Там было почти пусто. Исчезло все, установленное при ремонте. Точнее, все созданное, воплощенное. Все было как в первый день, даже хуже, ведь он выбрасывал негодные детали, заменяя их придуманными. А теперь все это исчезло. Где-то шипел пар, где-то капало, журчало… Очевидно, корабль уже вышел за пределы магического поля, и потому все созданное дестабилизировалось. Разрушилось, испарилось… И снова, как пятнадцать дней назад, вспухала на экране желтая планета, готовясь поглотить разбитый корабль.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Олег проснулся рано и, упершись локтем в подушку, долго глядел на спящую Лену. Жена… Любимая… Вот она – рядом. Он коснулся пальцем руки, лежащей поверх одеяла. «Какая у нее гладкая кожа! Интересно, это только у нее или у всех женщин?» Он не знал. Сначала он был слишком молод, чтобы узнать. Потом была Академия – пять лет каторжного труда. Тогда он только слушал разговоры других. Слушать было неприятно – ему не нравилось, как говорили, хотя очень интересовало, что говорили. А сразу после Академии он попал в экспедицию, и тогда единственной женщиной для него стала Лена. Далекая, чужая. Бесконечно дорогая, но от этого не становящаяся ближе. И вот теперь она рядом. Она? Да, она! Настоящая. Почти… Но это все равно, теперь у него вся жизнь такая – почти настоящая…

Лена появилась однажды вечером, потому что он забыл включить генератор глушителя. Он теперь, ложась спать, обязательно включал генератор, и ночи проходили спокойно, без неприятных визитов. Вообще все шло проще. Тогда он успел заполнить баки перед посадкой и сел нормально. Сразу построил дом глубоко под поверхностью, вырастил лес, траву, провел ручей. Потом сделал вертолет, слетал к месту первой посадки, собрал все настоящие детали. Понемногу ремонтировал «Дельту» – по инерции, потому что полностью восстановить ее было невозможно, а на придуманных деталях далеко не улетишь. В самый первый день сделал сеточку-экран и генератор. Действовало очень здорово, ему теперь было намного спокойнее.

А потом появилась Лена. В ту ночь она приснилась ему. Не такая, как в жизни, приветливая, но посторонняя, а такая, какой ему хотелось ее видеть.

Он заснул в кресле перед камином, и ему приснилось, что он спит в кресле перед камином. Поздний вечер. Лена подходит к нему, гладит по щеке, говорит: «Алик, вставай, пора спать ложиться!» – и смеется. Он, не открывая глаз, протягивает руку, привлекает ее к себе. Она сопротивляется, потом легко присаживается на подлокотник, склоняется к нему, щекочет длинными ресницами. Он целует ее в ямочку между ключицами. Сердце сжимается от нежности. Никогда в жизни ему не было так хорошо… Лена вскакивает и начинает тормошить его, смеется, кричит: «Вставай, хватит притворяться!»

Олег проснулся и открыл глаза. Камин почти погас, было темно, но он сразу узнал ее. Вскочил и зажег свет. Она зажмурилась, закрыла глаза рукой. Олег пощупал генератор – так и есть, отключен! Закусил губу. Пробормотал:

– Подожди, Лен, я сейчас проснусь.

«Что же делать? Что сказать ей, как объяснить?…»

Ее глаза уже привыкли к свету, она опустила руку и смотрела на него с улыбкой, но тут ее взгляд изменился, она огляделась – улыбка стала растерянной и робкой, а потом совсем пропала.

– Олег… Ведь ты же Олег, да?

– Ну конечно, Олег, а кто же еще? – почти естественно улыбнулся он.

– Подожди, я ничего не помню, ничего не понимаю… Где мы? Это ведь не «Гамма». А почему я в халате? Где все? Что случилось?

– Лена, ты вот что… Ты сядь, ладно? А я все по порядку объясню.

Он усадил ее в кресло, сам устроился на ковре, боком, чтобы не все время глядеть ей в лицо. Она зябко поежилась, подобрала под себя ноги и натянула на них полу халата.

– Холодно? Подожди, сейчас подшурую…

Он подбросил в камин несколько тонких поленьев и раздул огонь.

– Ну, так лучше? А теперь слушай. Понимаешь, ты заболела на четвертой планете. Подхватила там какую-то дрянь вроде летаргии. Эжен ничего не мог сделать, тебя положили в гибернатор, но через два месяца пульс уменьшился, еще что-то там стало ухудшаться, и тогда Янсен решил отправить тебя на Землю. И послал меня.

– А почему тебя?

– Ну… Не знаю, он так решил. И вот мы полетели на «Дельте». Сперва было плохо, а потом я заметил, что пульс у тебя стал устойчивым и вообще показатели улучшились. Может, повлиял анабиоз, может, ускорения, а может, нуль-переходы, кто знает? Но тут подвернулась эта планета. Понимаешь, я вышел, конечно, рискованно близко к звезде, но считаться с вероятностью, что прямо под носом окажется планета… Пытался затормозить, горючее выгорело, вынужденная посадка. От корабля воспоминание осталось… А потом я обнаружил, что эта планета необычная. Поля, что ли, какие-то. В общем, материализуются предметы. Вот подумаешь о чем-нибудь – оно и возникает. Я сделал дом, тебя туда перенес, настроил гибернатор на пробуждение, но ты все спала. Я отремонтировал «Дельту», взлетел – в смысле, мы с тобой взлетели, – но на расстоянии около трех тысяч поле ослабело, все, что я насоздавал, испарилось, пришлось опять сесть. Я снова построил дом, снова начал латать корабль – не знаю, зачем, все равно на нем лететь нельзя. А потом ты пришла в норму, только еще спала – просто спала, а сейчас проснулась. Вот…

– Странно… Я ничего не помню и совсем не чувствую, что болела. Все нормально, только в памяти провал… Но это ерунда, пройдет. Самое главное – верно я поняла? Мы застряли, да? Не можем ни выбраться, ни подать сигнал?…

– Да. И должны будем тут жить неизвестно сколько.

Оба замолчали, оба глядели в огонь. А потом Олег сказал:

– Лена… – у него вдруг сел голос, и он откашлялся. – Я тебя обманул. Я знаю, почему Янсен послал меня. Он знал, что я… что я тебя люблю… Вот и послал, – он повернулся и уставился на нее в напряженном ожидании. А у нее на лице тревожную задумчивость постепенно сменила улыбка.

– Ах, Олег, Олег… это все знали, кроме меня. Ты ведь мне ничего не говорил. Может, теперь скажешь?

– Лена! – он бросился к ней, схватил за руку. – Лена! Я люблю тебя! Тебя одну, никого раньше не любил, тебя первую и буду всегда, сколько живой… Лена…

Она сдвинулась в кресле, протянула свободную руку и погладила его по щеке, как тогда во сне.

Они долго сидели рядом, обнявшись, целовались и говорили самые нужные глупые слова.

– Алик… Я тебя буду звать Алик, ладно?

– А я тебя как?

– А как ты хочешь?

– Не знаю. Еще не придумал. По-моему, Лена – лучше всего.

– По-моему тоже.

Они оба рассмеялись, а потом она отстранилась, нахмурила брови, критически оглядела его и очень серьезно произнесла:

– А ты мне не подходишь. Мальчишка ты еще…

– Сама такая!

– Это мое дело, какая я. Вот возьму и придумаю себе другого, подходящего – с сединой на висках, высокого, стройного и с орлиным взором.

– Кстати, Лен, ты вот что: на тебе эту штуку, – он снял сеточку, отстегнул генератор и передал ей, – нацепи на себя и пореже выключай. А то напридумываешь чего-нибудь. Я вот, когда первый раз сел, еще до этого экранчика не додумался, так я уж тут насоздавал…

Он замолчал, сосредоточился и сотворил второй комплект. Лена от изумления широко раскрыла глаза.

– Слушай, а как ты это делаешь?

– Ну как – в общем, очень просто. Сосредоточься, представь себе почетче и поподробнее, захоти сильно – и возникнет.

– Я попробую, а?

– Давай, только сетку сними.

Лена сидела, сведя брови, напряженно глядя перед собой, а потом вдруг повернулась к нему и растерянно спросила:

– Слушай, а что?

– В каком смысле – что?

– Ну, что создать?

– А что ты хочешь?

– Не знаю… Может быть, пирожное?

– Давай пирожное, – он усмехнулся, вспомнив свои первые пробы – морковку и яблоко: почему-то ее тоже тянет на съестное.

Лена, видно, плохо сосредоточилась – ничего не получалось. Олег, стоя у нее за спиной, представил себе продолговатую трубочку эклера, политую шоколадной глазурью. Теперь получилось.

Лена нерешительно протянула руку:

– Алик, но я ведь хотела миндальное, а тут с заварным…

– Ну… это я тебе помогал.

– Слушай, никогда не лезь в мои личные пирожные! Не буду я его есть! Уничтожь!

– А вот это не выйдет. Обратно не получается. Придется, лапушка, съесть.

– Нет уж, ешь сам!

– Что ж, на какую жертву не пойдешь ради любимой женщины! Лена, а может, ты всерьез хочешь есть? Ты ведь уже сколько месяцев постишься!

Он усадил ее обратно в кресло, а сам быстро уставил стол тарелками и блюдами. Посредине, между двумя высокими бокалами, появилась бутылка шампанского.

Он возился, а в голове неотступно вертелась мысль: «Почему у Лены не вышло? Еще не приспособилась? Или на это годится только мое пси-поле с гипертрофированным воображением? Или потому, что она… ненастоящая?» От последнего слова у него резко сжалось сердце.

– Ну как?

– Гм… Слушай, скатерть-самобранка, а где салфетки?

– Ой-ей-ей, да как же это я оплошал… Совсем одичал без женского глаза. Как благодарить вас, сударыня…

– Ладно-ладно, не подлизывайся. Слушай, раз уж мы занялись хозяйством, покажи, где у тебя что.

Олег повел ее по комнатам.

– Вот спальня, тут – кухня, тут – ванная, это выход наверх. Вот эта кнопка – дверь, эта – лифт, – он показал, как что действует.

– Алик, а зачем нам такие двери?

– Понимаешь, я ведь тебе уже говорил: я тут сначала наплодил всякой дряни – ящеры, кроты, где-то гуляет такой Змей Горыныч, бронированный и огнеметный, он мой первый дом разрушил. Так что это на всякий случай. И запомни: без оружия наверх ни шагу. Генератор всегда держи включенным, ясно? И вообще, лучше ты без меня первое время наружу не выбирайся…

* * *

Прохладный душ бил по коже. Олег наклонился и подставил спину. Приятно… Потом завернулся в махровую простыню, сел на край ванны и задумался. «Итак, я счастлив…» И от этой мысли ему стало тоскливо и тяжело.

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЫЙ

«Сашка уже наелся и уснул. Все-таки он больше похож на Олега – курносенький, бровки беленькие. Хороший мальчик, спокойный. Первый месяц только спать не давал, а потом – как отрезало. И вес набирает хорошо. Вот только развитой какой-то не по возрасту – пятый месяц, а уже зуб лезет. Сейчас сосал – так укусил… И вообще, мудрый, видно, парень будет: когда не спит, все глазеет по сторонам, улыбается, а потом нахмурится, пальцы считать начинает. Смотрит на каждый по очереди, шевелит, будто загибает. Не пора ли ему под капор сеточку надевать? Кто их знает, детенышей, когда они соображать начинают. Надо с Аликом посоветоваться».

Тут Лена услышала тихий рокот лифта. Хлопнула дверь. «Теперь, наверное, он задвигает эту кошмарную плиту – ну да, вот дошел через пол мягкий толчок. Шагов не слышно – ковер заглушает». Лена считает: двенадцать, тринадцать, сейчас откроется дверь…

Открылась дверь и вошел Олег. Наклонился над кроваткой, нежно коснулся губами румяной щечки. Потом сел рядом с женой, обнял за плечи, прижался лбом, устало откинулся на подушку.

– Маленький, скажи тете здрасьте!

– Вот я сейчас одной тут тете по шее надаю. И пониже. Лен, ну нельзя же так, я тебе сколько раз говорил, запирай дверь.

– Вечно ты чего-то боишься…

– Глупая, я ведь не за себя боюсь. Залезет, не дай бог, какая-нибудь дрянь сюда…

– Ну ладно, я больше не буду, о мой муж и повелитель! А как твои успехи? Принес ли ты на ужин добычу? Много ли собрал слоновой кости?

– Кстати. Горыныч слониху сожрал. Машу. И саванну зажег. Выгорело до самого озера. Вот черт никелированный!

– Слушай, убей ты его. Никакой от него пользы, кроме вреда.

– Уже. Жалко было сперва – все-таки уникальный зверь. А потом решил: надо будет – нового сделаю. Но до чего живучий оказался – четыре ракеты я в него всадил, а он еще дрыгался! А серые – тоже твари! Пяти минут не прошло, а они тут как тут!

– Алик, а может, и их?

– Нельзя, а то твои олешки расплодятся, всю флору съедят, болеть начнут. Пусть поддерживают экологический баланс.

– Какой ты у меня умный, знающий и предусмотрительный!

Олег привлек к себе Лену, обнял и поцеловал. Она положила голову ему на плечо, водила пальцем по подбородку и пилила, что он вечно небритый. Он обнял ее покрепче и начал целовать губы, щеки, шею. Но тут она выскользнула и заявила:

– Нечего, нечего, ужинать пора.

Поправила перед зеркалом прическу и удрала на кухню. Олег пошел следом, стал в дверях в любимой позе – плечом к косяку, руки в карманах. Смотрел, как она накрывает на стол. Она осталась такая же стройная и изящная, как и до Сашки, а лицо еще похорошело. И она никогда не вспоминала того, что было раньше. До ее появления здесь. Только иногда они говорили о Земле, но редко: они старались не говорить о Земле.

– Да, Лен, а Земля нас никогда не услышит – волны не проходят.

– А хоть бы и услышала – кому это надо через триста лет?

– Ну, по крайней мере там узнают об этой планете…

– Разве что. А откуда ты знаешь, что волны не проходят?

– Утром запустил «Дельту» на длинную орбиту. Локатор фиксировал ее до трех тысяч, а потом – как отрезало. Через два часа, когда расстояние уменьшилось, пожалуйста, все в порядке. А с корабля, с настоящего передатчика, сигнал проходил все время.

– Она и сейчас на орбите?

– Да. Я оставил передатчик включенным. Конечно, до Земли он не достанет, но, может, кто-нибудь будет пролетать. Услышит «СОС», сядет и заберет нас на Землю…

– «СОС»… Кажется, это по-английски «Спасите наши души»?

– Да нет, просто условное сочетание букв. Договорились когда-то на международной конференции…

Он вспомнил разные толкования традиционного сигнала беды, и ему пришло в голову еще одно: «Спасите От Себя».

Олег заснул в кресле перед камином. Записная книжка упала на пол, рука, свесившаяся через подлокотник, налилась кровью, резко проступили набухшие жилы. «Как он устает!» – подумала Лена. Она выключила верхний свет и подошла поднять книжку. Олег что-то невнятно пробормотал во сне, зашевелился и перевернулся на правый бок. Сетка у него на голове сдвинулась, и Лена увидела красные отпечатки там, где проволочки вдавливались в кожу. «Еще сетка эта ужасная, как он ее терпит?»

Она осторожна сняла сеточку с головы мужа и сунула в карман куртки.

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ

Первое, что увидел Олег, выйдя утром на поверхность, был корабль. Его верхушка сверкала за рощей в лучах поднявшегося солнца. Сначала он не поверил, но когда пробежал через рощу и остановился на опушке, корабль открылся весь – высокий, на трех могучих опорах, врезавшихся в опаленные камни. Люк был открыт, внизу стояли две фигуры в скафандрах.

«Неужели все? Неужели конец? Корабль. Люди. Или только похожи? Хоть бы люди!» Он стоял в нерешительности, а потом ринулся вперед, побежал, крича и размахивая руками. Его заметили: повернулись к нему, один положил правую руку на пояс. В люке появилась третья фигура.

Метров за двадцать Олег перешел на шаг. Он уже успел заметить на корпусе корабля надпись «ORION-BETA». Приблизившись, остановился и тихо сказал:

– Ну, здравствуйте, земляки.

Они переглянулись, что-то сказали друг другу. Через шлем не было слышно. Тогда он полез в пустой внутренний карман, вытащил оттуда блокнот и ручку, написал: «Откройте щитки, здесь безопасно». Те снова переглянулись, совещаясь. Левый подошел, взял блокнот, написал: «Кто вы?» – «Я из экипажа „Регула“, Олег Блинов. Потерпел аварию». Они опять посовещались, жестами пригласили в корабль. Олег кивнул.

В шлюзе Олегу дали маску и включили продувку. Наконец внутренняя дверь открылась, незнакомцы откинули щитки. Раздевались, с любопытством поглядывая на Олега. А он задыхался от радости:

– Ребята… Земляне, родные… Сколько же я вас ждал…

Тот, что писал в его блокноте, подошел, обнял, потом, держа за плечи, спросил:

– Вы есть рашн? Я не очень хорошо могу говорить рашн. Мы есть из Юнайтед Стейтс.

– Да какая разница, елки-палки! Черт, он же не понимает… Это все равно, безразлично, андифрент, понимаешь? Ай кэн спик инглиш, бат май инглиш из нот соу гуд…

Те засмеялись, похлопали Олега по плечам, представились: Том Дрейк, Джим Коллинз. Потом повели в рубку.

Капитана Олег узнал сразу. Это был Стил Т. Дэвидсон, командир трех звездных, Герой Земли. Олег представился:

– Олег Блинов, планетолог. «Регул-Гамма».

– Стил Дэвидсон, командор. «Орион-Бета».

– Мистер Дэвидсон, я хотел бы побеседовать с вами наедине.

Американцы, переглядываясь, вышли из рубки. Последний плотно притворил за собой дверь.

– Мистер Дэвидсон, – начал Олег.

– Меня зовут Стил.

– Хорошо, Стил… Скажите, вы идете на Землю?

– Да.

– Мне нужно на Землю. Мой корабль поврежден.

– Мы видели его на орбите, вашу записку прочли.

– Да. Вы сможете взять меня с собой?

– Конечно, Олег.

– Но, видите ли, я здесь не один. Со мной жена и ребенок.

– Мы возьмем и их, естественно.

– Нет, Стил, они должны остаться. Я не могу сказать вам всего, но… они не могут улететь отсюда.

– Вы не боитесь оставить их на планете?

– Нет, здесь безопасно, они хорошо устроены. Но взять я их не могу. И объяснить вам подробнее тоже не могу.

– Вы не находите, Олег, что это звучит странно?

– Конечно, Стил, но пока я больше ничего не могу сказать.

– А что вы будете говорить на Земле?

– Там я смогу сказать правду – полностью.

– Допустим. А что вы скажете им?

– Скажу, что вы идете от Земли, что сообщите о нас на базу, что за нами пришлют корабль. Я улечу с вами, но они не будут знать об этом. А потом я вернусь за ними.

– Так… А что я скажу команде?

– То же самое. Или что сочтете нужным. А теперь, – Олег встал, – прошу вас и весь экипаж посетить мой дом. Здесь можно ходить без скафандров. Планета абсолютно безопасна в смысле атмосферы и микроорганизмов. Бластеры на всякий случай берите – попадаются животные.

Дэвидсон нажал кнопку вызова. Экипаж собрался в кают-компании.

– Джентльмены! Наш маршрут меняется. Мы должны обследовать эту систему. Сейчас мы все приглашены к живущему здесь мистеру Олегу Блинову, планетологу. На вахте остаются Том и Кеннет. Всем побриться, надеть парадную форму. Выходим без скафандров. Бластеры с собой. Вопросы есть? Разойтись.

Когда они снова остались вдвоем, Дэвидсон, отвернувшись к иллюминатору, спросил ровным тоном:

– Вас устраивает то, что я сказал, мистер Блинов?

– Да, сэр, вполне.

Обед прошел хорошо. Американцы хвалили все – и дом, и стол, и хозяев, особенно хозяйку. С удовольствием возились с Сашкой – таскали на руках, пели непонятные песенки, а он весело гукал, таращил глаза и пересчитывал их по пальцам.

Дэвидсон в углу разговаривал с Леной.

– Ну что же, миссис Блинова, обследование планетной системы займет минимум два месяца. При этом мы сможем собрать только отдельные кусочки, как это, крохи информации. Возможно, это продлится более долго, но незначительно. Максимум – полгода. Как я знаю, вы ждали значительно более?

– Да, мы здесь уже полтора года.

– Но, я вижу, вы неплохо устроились.

– О, это все Олег!

– Как? Один? Но разве возможно одному человеку сделать так много? Это же чудо!

– Ну конечно чудо. Чудеса-юдеса.

– Извините?…

– Ну, – Лена засмеялась, – это уж настолько по-русски, что вряд ли иностранец, даже так блестяще владеющий языком, сможет понять… Есть такая старинная русская идиома: чудо-юдо. Она часто встречается в сказках и всегда в единственном числе. А Олег в шутку перевел ее во множественное число – чудеса-юдеса.

– Теперь я понял и в будущем всегда буду говорить чудо-юдо и чудеса-юдеса. Но главное чудо на этой планете – наша очаровательная хозяйка. Не так ли, джентльмены?

Джентльмены ответили одобрительным гулом.

– А теперь, – Дэвидсон встал, – нам пора. Завтра в восемнадцать часов бортового времени мы стартуем.

– Мы придем, – сказал Олег. – А сейчас я вас провожу.

Олег медленно шел домой. Он чувствовал себя негодяем. Необходимость расстаться с Леной и Сашкой угнетала его. А он убедил себя, что это необходимость. В нем боролись два желания: вернуться на Землю, жить как все люди и навсегда забыть о страхе или остаться здесь, с любимыми людьми, на планете, где он научился быть властелином, но остался рабом – рабом своего страха. «Вернуться и стать человеком. И быть одиноким. Или остаться с любимыми людьми. Но разве они люди? Они ненастоящие. Я сам их создал. А Сашка? Он настоящий или нет? Или наполовину? Улететь – и предать. Пусть ненастоящих, но любимых. И любящих. Или остаться честным перед ними и собой – и остаться здесь навсегда, и всю жизнь тосковать по голубому небу и настоящим людям. И ненавидеть этих…»

Он плакал и ругался вслух, сердце его мучительно сжималось, но и слезы, и попытки найти правильное решение – все это была только торговля с совестью. Он уже давно выбрал и решил – еще когда говорил с Дэвидсоном. Даже раньше, когда только увидел корабль.

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ

Они уже попрощались с американцами и отошли подальше к опушке леса. Лена держала на руках спящего Сашку. Олег взглянул на них и вдруг понял, что ничего ему не хочется так сильно, как остаться здесь с ними. Но он тут же подавил в себе эту мысль и торопливо проговорил:

– Лен, подожди немного, я забыл одну штуку. Сейчас смотаюсь на корабль и вернусь, это всего десять минут.

И даже не поцеловал их на прощание.

В шлюзе «Ориона» он остановился, уперся рукой в стену, зажмурился. Сосредоточился. Постоял так несколько секунд. Открыл глаза.

Рядом с ним стоял, упираясь рукой в стену, человек в потертом комбинезоне. Вот он поднял голову, посмотрел направо, потом налево и повернулся лицом к Олегу.

– Олег, – тихо сказал Олег, – это ты… или я? Черт, как обращаться к самому себе?

– Да, Олег, это я. В смысле ты.

– Ты ведь все знаешь, все понимаешь?…

– Да, я все знаю, все понимаю.

– Ты сделаешь все как надо. И еще: я создал тебя не совсем таким, как я сам. Ты лучше. Честней, смелей… Ты ведь любишь их, верно? И для тебя не будет проблемы – уйти или остаться.

– Конечно, Олег. Не бойся. Счастливо!

– И тебе. Ну – давай!

Они крепко обняли друг друга и поцеловались. Потом двойник повернулся и легко выпрыгнул наружу. Люк закрылся. Олег открыл внутреннюю дверь и вошел в подъемник.

Наверху он заглянул в рубку и доложил:

– Я здесь, командор, все в порядке.

– Дэм ит, – вскочил Дэвидсон, – если это вы, то кто же там бежит к роще? – он ткнул пальцем в экран.

– И это я… Ну какая вам разница, командор? Просто еще одно чудо-юдо. На этой планете много чудес…

– Чудеса-юдеса, да? Вэлл…

– Пора, командор. Семнадцать пятьдесят семь. Найдется свободная койка?

– Да. Пятая каюта, вторая койка. Поторопитесь.

Олег, тяжело дыша после бега, стоял рядом с Леной и смотрел на корабль. Вот заклубился под дюзами дым, взвилось облако пыли, из него полез кверху нос «Ориона», на мгновение остановился, опираясь на столб пламени, пополз, потянулся вверх все быстрее, колонна огня вырастала из клубов дыма, вознося на себе ракету – и тут налетел бесконечный гром, вихрь рванул листья с деревьев. Олег едва успел, уцепившись за ствол, другой рукой прижать к себе жену.

На обратном пути он сам нес Сашку, в который раз поражаясь, какой он теплый.

Олег попросил Дэвидсона найти «Дельту». Он хотел забрать свой пустотный скафандр и кое-что из мелочей. Командор вначале отказался, но Олег убедил его, пообещав дозаправить «Орион» горючим из баков своего корабля. Они маневрировали несколько часов, пока мощный радар не нащупал вдали «Дельту».

Заправка прошла нормально, баки «Ориона» заполнились. Дэвидсон сказал, вежливо улыбнувшись:

– Вы довольно щедро оплачиваете свой перелет.

– Стоит ли говорить о таких пустяках?

– Простите меня, мистер Блинов, но вы странный человек.

– Да, сэр, я на днях после ужина тоже это заметил.

– Вэлл, – пробормотал Дэвидсон и покачал головой.

Они стартовали к Земле в три часа, а в 3.25 Олег вылетел из койки и увидел, как тают в черноте космоса стены каюты. Он успел захлопнуть щиток гермошлема и какое-то время летел, сдерживая дыхание, а звездное небо кувыркалось вокруг него.

«Все – мираж! Все! Теперь уже все! И пусть, пусть, так мне и надо!» – шептал он в отчаянии. Все исчезло, все – и корабль, и Дэвидсон, и Том, Джим, Кеннет… Все это было миражом, порождением сна. «Ну что ж, наверное, пора умирать», – сказал он себе и потянулся рукой к замку шлема. Но тут навалился страх смерти – безобразный, огромный и бесконечный, как космос. В ушах стоял вопль, и он не знал, кричит ли он сам или это смерть. И как тонущий гребет из последних сил, вкладывая всего себя в отчаянный порыв, так Олег – весь до последней клеточки – рванулся к жизни. «Нет, еще не все потеряно! Еще можно вернуться, сесть!» Вращая руками, он сориентировал тело вперед ногами – елки-палки! – и включил ранцевый двигатель, но горючее быстро кончилось, а до планеты было больше трех тысяч.

А потом было два часа ожидания. Два миллиона вечностей, два миллиона попыток оживить двигатель, два миллиона смертей и рождений. И космос рывками набрасывался на него, сжимая до размеров молекулы, и нехотя освобождал на мгновение, чтобы дать пробудиться надежде, а потом снова сжимал так, что для надежды уже не оставалось места.

Но через два часа он оказался достаточно близко к планете, и двигатель заработал снова, а планета все наползала на него, заполняя собой пространство; потом он услышал первый шорох атмосферы, коснувшейся скафандра, и начал создавать парашюты. Они рвались в клочья, но он создавал все новые и новые, пока наконец не повис под куполом, и ветер медленно понес его к поверхности планеты, озаренной первыми рассветными лучами.

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ

Олег встал рано утром, когда на небе только начали светиться самые высокие облака. Роща была затянута дымкой, на сизой траве блестела роса. Он с удовольствием рассматривал новый дом. Полуметровые бревна сруба заросли мхом, нависала над сверкающими окнами мохнатая тростниковая крыша. В гнезде на высокой печной трубе возились аисты.

И тут ему показалось, что над трубой мелькнул светлый дымок. Откуда? Никто не топил… Но, присмотревшись, он понял свою ошибку. Вдали медленно опускался парашют. «Кому-то не повезло», – подумал Олег и бросился к вертолету.

Когда он подлетел, человек уже успел погасить парашют и возился с лямками. Он был в скафандре и шлеме и стоял спиной, поэтому Олег узнал его не сразу. Выскочил из кабины и остановился в растерянности:

– Это ты? Откуда? Ты же улетел… Или ты третий?

– Улетел! Кой черт!.. Все мираж… Ничего, ничего здесь нет настоящего, кроме меня, идиота. Поверил, болван… Все миражи, ублюдки, создания, такие, как ты и она!

Олег стоял, опустив руки, не находя слов, а тот, снова отвернувшись и наклонившись над парашютом, замолчал. Потом замер, будто ему пришла в голову неожиданная мысль, и глухим, каким-то чужим голосом сказал:

– Ты уж извини меня, но я не третий. Я первый. И единственный!

Он резко повернулся, вскинул руку с пистолетом, и Олегу в глаза ударила ослепительно яркая звезда…

Ветер унес пепел, но обгорелые кости остались. Их пришлось закопать.

Олег посадил вертолет во дворе и долго смотрел на новый дом. «Да, он действительно был лучше – он не боялся. И, кстати, мог воплощать. Что ж, неудивительно. Ведь это был я, хоть и ненастоящий… Все лучшее во мне – вот кто он был. А я убил его…»

Он сжал зубы и пошел в старый свой дом.

Лена еще спала. Он потихоньку прошел в ванную и долго отмывал руки горячей водой. Ему все казалось, что на ладонях песок и зола, и он продолжал тереть руки щеткой и мылом, и думал о том, что проживет еще много лет и каждый день будет пытаться смыть с рук песок и золу…

1970

ОЖИДАНИЕ ТЕПЛА

Повезло ли мне? Не знаю. По крайней мере, я не должен круглый день ползать, чтобы отыскивать под снегом пищу. Мне ее приносят – жалкие крохи, но приносят, чтобы я не тратил времени и обучал детей. Утром и днем я учу их, зато вечер мой, и даже часть ночи – все же моя работа не так выматывает, как бесконечное рытье туннелей, я могу сократить ночной отдых – и размышлять.

Я учу детей считать и иногда, если выкрою время, учу думать. А надо бы наоборот… Впрочем, и думать-то они будут нечасто, жизнь их пройдет в непрестанных поисках пищи, но если они научатся думать, то, может быть, исхитрятся чуть быстрее находить мох, прозябающий под толщами снега, чуть быстрее сообразят, как, найдя один гриб, проследить нити грибницы и добраться до следующего, чуть раньше отличат старый ход снежного червя от свежего… И тогда, затратив чуть меньше времени на поиски дневной порции пищи, они, может быть, хоть на минуту задумаются о чем-то, не связанном с едой…

Самым старшим я рассказываю о нашем мире. Но, по-моему, они не верят. Да и как поверить? Что они видели за свою недолгую жизнь, кроме снега да промороженной пещерки, куда собирается на ночь вся семья, – заплетут вход шелковинками, собьются в ком, чтоб теплее было, и засыпают, тесно прижавшись друг к другу и вздрагивая во сне все в тех же нескончаемых поисках пищи… Конечно, видели они и вощеные ячейки, куда забираются старшие из них, кому пришло время окуклиться. Видели, как, прорвав кокон, выбирается из него Перевоплощенный, великолепный в новом стройном теле, окруженном радугой крыльев. Как спешит он по узким ходам вверх, туда, где кончается толща снега и где должно быть солнце, тепло и свет… И уж хотя бы раз каждый из них прополз следом, чтобы самому увидеть, что его ждет в будущем, какое оно, это воспетое в сказаниях Небо, это небывалое и неимоверное Солнце, что это за Свет, Тепло, а главное – Полет! А там – ни неба, ни солнца, лишь низкие промерзшие облака да белесый сумрак над головой, который они по неведению принимают за истинный свет. И Полет оказывался обманом – да, Перевоплощенные отрывались от земли, крылья в частых взмахах сливались в радужное сияние, это было великолепно… Но тут налетал порыв ветра, мгновенно стекленели неокрепшие крылья, новый порыв ветра раздирал их в клочья, и Перевоплощенный валился вниз… Конечно, некоторым везло, они не разбивались ни на острых ребрах ледяных глыб, ни на твердой коре наста, им – о счастье! – удавалось упасть в рыхлый снег и спастись. Потом они ползали вместе с личинками, пока не встречали себе пару – такую же чудом уцелевшую Перевоплощенную… И тогда вместо брачного полета они совершали брачное пресмыкание, выкапывали пещерку и заводили семью… Вот это мои ученики видели, это они знают, в это верят, а я пытаюсь убедить их, что все же мир не кончается промороженными тучами, что есть за ними небо и солнце, свет и тепло… Что ж, они дети, им так хочется чуда, они слушают и порой даже верят, на мгновение, как в волшебную сказку. И я рассказываю – пусть не верят, но знать должны: рано или поздно придет весна – или хотя бы оттепель…

Я рассказываю, а совесть мучит меня, потому что в нашем мире никто не знает, когда будет весна. А почему так, я рассказываю лишь тем немногим, кто станет учителем, как и я, – этим приходится узнать многое и поверить без доказательств, и потому я отбираю их с осторожностью и тщанием. Нелегко найти способных к абстракциям и игре ума, готовых усвоить, поверив на слово, понятия «звезда», «планета», если я сам в жизни ни видел ни солнц, ни светлых точек в ночном небе. Мне остается убеждать их собственной верой. Счастье, что хоть иногда это удается. Как все же тяжело! Нет, мне никто не мешает впрямую, меня не преследуют, не пытаются диктовать, но я один на всю округу говорю: «Солнце, свет, тепло, небо»… А что они слышат дома? В лучшем случае: «Не высовывайся! Нет там ни тепла, ни света, лишь холод и леденящий ветер, а главного, пищи, – нет, нету ее там! Не высовывайся, нечего…» И это – в лучшем случае! А не в лучшем? «Нас много, а пищи мало, на всех не хватит. Урви, где сможешь, за соседом следи: чуешь, он гриб нашел – не зевай! Он обжирается, а ты иди кругами, вынюхивай грибницу, заползи вперед. Пока он дожует, ты три утащишь!» И это полбеды. А есть ведь и такие: «Мир жесток, жизнь не прощает, выживает сильнейший. Мы должны продлить свой род – и это право сильных, слабым нечего плодиться, породу портить! Встретишь слабого с пищей – отбери! Не отдаст – убей! И съешь его, не будь слюнтяем, слабый – лучшая пища для сильного. И всегда убей и съешь иного: смотри, как хороша твоя зеленая окраска, как горят на ней красные пятна, а иной? Он сизый! Пятна на нем желтые, как подгнивший гриб, усики вялые и короткие… Встретишь такого – убей и съешь. Это – враг, он совершит полет и уведет твою пару, оставит такое же мерзкое потомство, а что станет с родом?»

Дети, пока они малые и слабые, такого не приемлют: ведь это у них отнимают крохи, и не всегда удается сплотиться слабым против сильного, что ж, такова жизнь, каждый ищет для себя… Поэтому дети против, они мечтают о справедливости, чтобы сильный не мог отнять, чтоб было законом право, а не сила. Но дети растут, набираются сил – теперь уже и они могут у кого-то отнять. Тут и меняются представления о справедливости: «Пока закон мешает отнять у меня – он благо, но если он не позволяет отнимать мне? Подавай другую справедливость: что для меня, то и благо…»

Тяжело с детьми. Они вырастают быстрее, чем я успеваю их учить и воспитывать. Жить вообще тяжело, но видеть, понимать и не мочь– вдвойне тяжело. Это – удел учителя. Но зато у нас есть отдушина – время думать и искать. Думаешь, ищешь – и на миг забываешь… А когда найдешь – о, это счастье!

Я счастлив. Я провел опыт. Мы с детьми взяли пустой чехол червя-трубочника, твердый и гладкий, насадили его на ось и стоймя закрепили на полозе. А потом вытащили на поверхность. Был ветер, как всегда, был отполированный им наст, ветер шуршал по торчащему вверх чехлу, полоз скользил по снегу, нам становилось все холоднее, озноб охватывал и от ветра, и от непривычного ощущения – ведь мы ехали! И тогда я скомандовал, и дети начали крутить ворот. Заскрипела веревка, восьмеркой охватывающая трубу, та завертелась, начал меняться тон ветра. Дети крутили все быстрее, и полоз все заметнее отклонялся от прежнего направления. Нас сносило! Мы вертели чехол, и появлялась сила, толкающая нас поперек ветра… Так я обрел надежду.

Я живу странно и необычно. Я работаю допоздна, засыпая лишь к утру, думаю и считаю, сравниваю результаты расчета с тем, что показал опыт, и надежда разгорается все сильнее. Это безумие, так много нужно, чтобы надежда сбылась, но она есть, потому что открылся путь.

Наша планета блуждает в системе девяти солнц, маленьких и холодных, среди плотных облаков межзвездной пыли, по извилистой, как червь, орбите. Дни и ночи сменяются сложно и прихотливо, планета вращается то быстрее, то медленнее, часто содрогается под нами, но мы привыкли: снег смягчает толчки, и гибнут немногие. Хуже, когда падают небесные камни. Они пронизывают снег и взрываются, столкнувшись с твердью. Взрыв уничтожает и нас, и пищу по всей округе.

Когда падает особенно большой камень, планета сбивается со своего пути и раньше или позже приближается к какому-то из солнц. Наступает оттепель, тают снега, бурно вскипает жизнь, зелень лезет из всех щелей, талая вода разливается, сколько видит глаз, мы спешим вытащить коконы повыше, куда не достанет половодье, и с нетерпением ждем вылета Перевоплощенных. Вода постепенно впитывается в землю, все больше зелени вокруг, все теплее, в одну ночь все затапливает аромат цветов – и вот разрываются коконы, взмывают в небо радужные крылья, гремит их радостная музыка, льются песни счастливцев, совершающих Полет… Но недолго длится радость – это лишь короткое потепление среди бесконечной зимы, мы все дальше уходим от звезды, на миг обогревшей нас скупым и слабым своим теплом, вновь планета ввергается в облако космической пыли – и сковывает ее мороз…

Оттепель случается редко Я прожил дольше многих, но помню лишь одну, а хватило этого воспоминания на всю жизнь. Мне не надо верить в свет и тепло, я просто знаю, что они бывают, и, надеюсь, это помогает мне убеждать детей…

Часто по ночам, когда мороз проникает особенно глубоко под снег, я зову друга, моего старого учителя, и мы беззвучно переговариваемся: мысли наши летят сквозь снега, мы далеко, но слышим друг друга. Нас могут услышать все, да все и слышат – но не воспринимают: ведь это разговор не о пище…

Я делюсь с ним успехами и надеждами, он осторожен и скептичен, он замечает ошибки, но не останавливает меня, даже не напоминает, как много требуется для осуществления моей мечты, как много зависит не от меня… Это безумно трудно, но это возможно.

Нам нужно одно – стабильная орбита, достаточно близкая к солнцу, чтобы хватило тепла и света. Наши предшественники давно вычислили такие орбиты для каждого солнца и, судя по преданиям, мы не раз были близки к ним. Но что толку, если неизвестно, как удержать планету на орбите…

Теперь это стало понятно.

Если тело вращается в потоке текучей Среды, возникает поперечная сила, которая искажает его траекторию. Наша планета несется сквозь скопления межзвездной пыли – это и есть поток текучей Среды. Планета вращается, и пыль воздействует на нее, отклоняя орбиту. Эти отклонения можно регулировать, меняя скорость вращения планеты – или хотя бы скорость вращения атмосферы. Правда, даже и это нам не под силу. Пока…

А если нас будут миллиарды и триллионы? Если в один прекрасный день все мы по команде поднимемся в воздух и полетим в одну сторону? Мы поднимем ветер. Могучий воздушный поток, который взметет всю атмосферу. И тогда изменится сила, смещающая орбиту. Можно рассчитать, можно выбрать время полета – и изменить путь планеты! Конечно, это будет невероятно трудно, а может, и страшно. Кто предскажет последствия всепланетного урагана? Нас расшвыряет по свету, но крылатый всегда найдет путь домой! Хуже всего придется тем, кто не посмеет подняться в воздух, – их заметут смерчи, засыплют обвалы. Кто-то спасется в подземных пещерах и будет прозябать там всю жизнь. В безопасности – но во тьме и холоде.

Непрост и нелегок путь, но другого нет. Вчера мы не видели и его, мечтали, но знали – невозможно. А теперь путь открылся.

Это осуществимо – если нас будут триллионы. Если мы перевоплотимся. Если мы обретем крылья. Если все поверят. Главное – если поверят.

А для этого нужно долгое тепло. Чтобы сошли снега, распустилась зелень, чтобы пищи стало вдоволь. Чтобы успели вызреть и перевоплотиться многие поколения. Чтобы мы не растрачивали жизни в бесконечных поисках пропитания, чтоб не губили свои души в борьбе за пищу, чтобы никому не приходило в голову отнять, убить, съесть. Чтоб навсегда забыть о таком…

О вечные солнца! Как нужно долгое тепло! Настоящая весна. Подлинное лето. А пока мы видели лишь оттепели.

Оттепель прекрасна, но после нее вновь приходят ветра и морозы, и сердца, чуть отогретые надеждой, еще сильнее сковывает холодом, они становятся ледяными и хрупкими. Так, может быть, не надо и оттепели? Нет! Пусть будет, чтобы воскресить память о тепле, чтобы укрепить надежды и оживить мечты…

Из ночи в ночь эти мысли терзают меня. Мечты разрывают душу, переходя в отчаяние, и сон не приносит облегчения.

Но вот однажды меня разбудил друг.

– Проснись! Важная весть! Я закончил расчеты. Помнишь ли вспышку на Четвертой, протуберанцы и выбросы? Резко возросла плотность пыли впереди нас, скоро мы войдем в это новое облако – и нас начнет сносить к Шестой. Мы пройдем очень близко, может быть, даже совершим несколько оборотов вокруг нее. Ты слышишь?

Я услышал – и забыл сон. Каждый день я поднимаюсь на поверхность, я вижу, как появляются голубые просветы в тучах, как углубляются проталины под деревьями и на южных склонах. Тепло, идет тепло! Слышите? Идет тепло, мы согреем души, мы осмелеем и поднимемся в воздух! И тогда, может быть, мы научимся взмахивать крыльями в лад – и поверим… Мы сможем все. Мы понесем наш мир на своих крыльях и отогреем его навсегда. Но сначала нам нужно отогреть крылья души. И сейчас это возможно.

Спешите! Рвите коконы, расправляйте крылья! Спешите.

Потому что если мы не сделаем это сегодня, то завтра будет поздно – законы природы неумолимы. Только постоянными усилиями можно поддерживать орбиту; стоит сложить крылья – и вновь небесные камни и пыль отклонят наш путь. Может быть, когда-то мы очистим космос и навсегда избавимся от угрозы. Сегодня мы не знаем, как сделать это – завтра кто-то придумает. Если будет тепло вокруг, чтобы не заледенела мысль… Придумает один – но осуществлять придется всем. Один не может ни сдвинуть мир, ни удержать на своих плечах, ни, тем более, изменить его. Только все вместе…

Наступает оттепель. Пока – оттепель, и превратить ее в настоящее лето можем лишь мы сами. Надо спешить.

1987

МИР ДЛЯ СЕБЯ

С юга донесся нарастающий гул. Павел нехотя приподнялся, посмотрел, защищая глаза рукой от солнца, и со вздохом опустился обратно на траву.

– Опять колбаса…

Колбаса чуть сбавила скорость, плавно изогнулась на кольцевом съезде, несколько секунд тянулась мимо, подрагивая раздутым лоснящимся боком, наконец кончилась, фыркнула и умчалась под мост, на запад, удовлетворенно дорыкивая на басах. Павел перевалил голову налево и покосился на часы.

– Ровно четыре минуты, – констатировал он.

Над дорогой повисло сизое марево выхлопных газов. Кусты у обочины медленно зашевелились, свернули толстые мохнатые листья воронками и направили их раструбами к проезжей части. Марево, вытягиваясь струйками, поплыло к обочине и исчезло в кустах. Воронки не спеша раскрылись в большие круглые копыта и вывернулись наискосок, глянцевой зеленью к солнечным лучам.

– А хорошие тут селекционеры, а, Роб?…

– Да, – отозвался Михайлов.

Павел снова посмотрел на часы.

– По графику сейчас должна быть сороконожка.

Сороконожка появилась почти сразу – проскочила под мостом, вывернулась вверх по кольцу и через мост укатила на юг. Снова сработали экологические кусты.

– А сороконожки – это те же колбасы, только пустые, – сказал Михайлов. Емкость сжалась и подтянула колеса одно к другому.

– Ну и что?

– Они где-то там сливают груз.

– Сливают… А почему ты думаешь, что это жидкость? – проснулся у Павла дух противоречия. – С тем же успехом может быть газ!

– Емкости эллиптические – они мягкие, их жидкость растягивает своим весом. А газ раздувал бы равномерно, цилиндром, – пояснил Роберт.

– Убедительно. На Земле было бы абсолютно убедительно, а здесь… Понимаешь, дед, меня все преследует мысль, что все тут совсем не то, за что мы его принимаем. Мы ко всему подходим с земной меркой…

– А с какой еще меркой мы можем подходить? Господи, ну видели мы десятка полтора чужих планет, но сами – все те же люди-человеки, земные, и нет у нас пока другой мерки.

– Елки-палки, но это же совсем новая планета, чужой, непонятный нам разум, и тут все может быть совсем иначе. А мы пытаемся искать аналоги чему-то земному, какие-то подобия – что за глупая предвзятость!

– Предвзятость всегда глупая… Но, кстати, – Михайлов ухмыльнулся, – твердо верить, что на другой планете все обязано быть не как на Земле – тоже предвзятость. Павлинчик, не морочь голову: обыкновенная машина, даже старомодная, с обыкновенной цистерной – и не пытайся уговорить меня, что это самоходная картофелечистка. Едем!

– Опять едем… Куда?

– На запад.

– Ну вот, теперь на запад… Зачем?

– Посмотрим.

– А может, еще полежим? Надо это… накапливать статистический материал.

– Жир ты так накопишь. Можешь в машине полежать. – Роберт встал и потянулся.

Павел с завистью вздохнул:

– Как тебя много!.. А ты мог бы донести меня до машины?

– Нет, но я мог бы погрузить тебя манипулятором.

– А вот этого не надо, он ведь железный, знаешь, какой твердый? Ну ладно, хоть подними меня.

– Пожалуйста, Поль. – Роб наклонился и резко ткнул Павла пальцем под ребро. Тот вскочил с воплем и, набычившись, ринулся на агрессора.

Михайлов поспешно выставил вперед ладонь:

– Пауль, дитя мое, веди себя достойно! За нами наблюдают сотни незримых глаз!

– …и незрячих ушей, – буркнул Павел, успокаиваясь. – Нужны мы тут кому-то… Идиотская планета! В промышленном районе, в двух шагах от шикарного шоссе, садится корабль инопланетян, мимо прут одна за другой машины, и хоть бы одна собака обратила внимание!

– Допустим, они невнимательны. Или им не до нас. А может, еще никто не знает – машины-то все автоматы, без кабин… – Роберт оглядел сзади брюки и стряхнул травинку. Подумал и добавил: – И вообще, ты ждешь нормальной человеческой реакции, а это все же не Земля, и людей тут нет. Только что сам меня убеждал, что нельзя подходить с земными мерками…

– Да уж очень тут по-земному. Такое все… пушистое, домашнее…

– Во-во. Настолько, что мы и думать забыли о бдительности.

– А какая тут, к черту, бдительность нужна? Переходя улицу, оглянись по сторонам – вот и вся бдительность. Дача! Справа садись, я поведу.

– Ты же спать хотел? – удивился Роберт.

– Раздумал. Ты меня разбудил. Теперь рулить буду.

Павел пощелкал клавишами и придавил акселератор. Негромко заворчали моторы, вездеход, переваливаясь, выполз на шоссе. Проплыла по прозрачной крыше кабины тень от моста. Вездеход быстро разгонялся. Навстречу, взорвав воздух, пронеслась очередная сороконожка. Роберт поморщился:

– Шумно у нас здесь… И припекает. Сделай тень, Паблито.

Павел затемнил крышу:

– Так хорошо?

– Более-менее. Хоть солнце в глаза не бьет. Посмотреть можно… Э-э! Гляди, что-то новое катит. Тормозни, Паш, а то не успеем разглядеть.

По встречной полосе, за грядкой невысоких кустиков, ехали, неистово лязгая, трубы – огромный пакет трехдюймовых труб, схваченных толстыми кривыми зажимами. Трубы опирались на две далеко разнесенные шестиосные тележки.

– Опять сороконожка, только распополамилась, – догадался Павел. – Вот идейка: сказка о том, как сороконожка, страдающая раздвоением личности, разделилась на две двадцатиножки.

– Правую и левую. Только пиши белым стихом, а то рифмы будут затасканные: рожки, мошки, блошки… А также стежки-дорожки.

– Напишу на привале. И потом буду читать тебе вслух.

– Да, всякая инициатива наказуема, – грустно вздохнул Михайлов и поджал губы.

Павел изобразил горделивую улыбку.

Чадя нефтяным перегаром, дребезжа и громыхая на разные голоса, проехали на восток еще шесть машин с трубами и затесавшаяся среди них рыжая сороконожка.

– Погоняй, Паулино, хватит тебе…

Павел погнал. Однообразно мелькали непарнокопытные кусты вдоль дороги, сливалось в шевелящуюся полосу серое шоссе, бахали встречные машины…

Роберт посмотрел назад и сообщил:

– За нами гонятся.

– Ну да! Кто?

– Очередная цистерна.

– Уйдем! – усмехнулся Павел и придавил акселератор.

– А зачем? Наоборот, притормози. Спешить нам некуда, посмотрим, что она будет делать.

– Например, наедет на нас.

– Увернешься, обочина широкая.

– Ну, допустим, – качнул головой Павел и, отпустив акселератор, принял чуть вправо. Он поглядывал в зеркало, а Роберт вывернулся в кресле. Но ничего экстраординарного не произошло. Цистерна своевременно вышла в левый ряд и, мелодично завывая сигналом, произвела обгон по всем правилам.

– А теперь ты ее обгони!

Павел обогнал – и опять все получилось, как положено: колбаса прижалась вправо и не выказала никаких агрессивных намерений, только снова погудела.

– Ну и что? – поинтересовался Павел.

– А черт его знает. Я пытался проявить какую-то маломальскую активность и отследить реакцию. Но разве это реакция? Все по правилам движения… Сколько прошли от перекрестка?

– М-м… Пятьдесят пять.

– Знаешь, давай догоним переднюю колбасу и сядем ей на хвост. А то свернет куда-нибудь, а мы прозеваем.

– Ну, следующий перекресток не скоро. Между ними ведь приблизительно по сто километров, вроде так мы намерили сверху?

– А вдруг проселок?

– Действительно… Умный ты, дед!

– Я не умный, я старый, – вздохнул Михайлов.

Павел увеличил скорость, и минут через десять они догнали переднюю цистерну. Она шла с постоянной скоростью около восьмидесяти километров в час, слегка покачиваясь на подвеске. Павел включил автопилот и откинулся вместе с креслом, уложив ноги на баранку. Прикрыв глаза, он шевелил губами и изредка чертыхался. Видно, всерьез сочинял балладу о сколопендре-шизофреничке. Михайлов посмотрел на него, ласково улыбнулся и, чтобы не смущать, притворился, что спит…

Когда он проснулся, вездеход стоял.

– Что случилось, Павел?

– Приехали.

– Куда?

– На разгрузку, как ты и обещал. Похоже на заправочную станцию.

Действительно, выглядело очень похоже. Сзади был перекресток – развязка на двух уровнях, с клеверным листком съездов. Справа поднималось над кустами что-то прямоугольное и бетонное, вроде трансформаторной будки. Из-за будки высовывался жирный задок знакомой колбасы. Колбаса, сунув в землю толстый кольчатый хобот, на глазах худела и съеживалась. Сперва было видно только последнее колесо, но потом из-за бетонного угла, медленно поворачиваясь, выползло краем еще одно. Как и предполагал Роберт, колбаса превращалась в сороконожку.

А перед будкой стояла машина с трубами и заправлялась, явно и недвусмысленно.

Михайлов спрыгнул на асфальт и подошел поближе. Под трубами что-то щелкнуло, шланг зашевелился, полез кверху и довольно быстро утянулся в круглую дыру в бетонной стене будки, а на асфальте осталась тонкая струйка вытекшей из шланга жидкости. Роб мазнул пальцем и понюхал – обыкновенный, не очень чистый бензин.

Тем временем трубовозка зафырчала, посигналила в терцию и тронулась. Из-за будки выехала бывшая колбаса, а ныне сороконожка, и заняла освободившееся место. Со щелчком откинулась крышка бака, показав оранжевую изнанку, заныл сигнал. Механическая рука вытянула из бетонной стены шланг и ткнула в горловину. В будке щелкнуло и заурчало.

Заправка была полностью автоматизирована. Михайлов осмотрел будку со всех сторон, но никаких признаков наличия аборигенов не нашел. Даже кассы. Он плюнул и вернулся в вездеход.

– Давай дальше. Тут никого нет.

– Вот это как раз понятно: пары, вредные выделения, тут и не должно быть людей. Само собой… Ладно, дальше – так дальше, а куда?

– На север, наверное. Посмотрим, откуда трубы везут.

Когда стемнело, они сделали привал. Вездеход оставили на обочине, разлеглись на травке и поужинали всухомятку при свете переноски.

– Ленивый ты, Паоло, – вздохнул Роб. – Худо тебя воспитали, без внимания к быту и людям. Сейчас бы похлебать окрошечки…

– Нет, Роберт, нельзя, – проникновенным тоном возразил Павел. – У человека всегда должна быть какая-то неудовлетворенность. Вот пусть окрошка останется твоей заоблачной мечтой, чтоб было к чему стремиться, чего жаждать и алкать, что влекло бы обратно на Землю. Должна же у тебя быть какая-то материальная заинтересованность!

– Окрошка – это не материальный стимул, это духовная потребность, – томно объяснил Роб.

– Ловко ты стираешь грани между материальным и духовным. А между умственным и физическим тоже можешь?

– Еще не очень. А вот аборигены, похоже, стерли – все на машины перевалили… Тьфу ты черт, ну и клаксоны у них! (По шоссе с квакающим ревом пронеслась цистерна, сверкающая фонарями как новогодняя елка…) Вот я и говорю, все на машины перевалили, а сами, небось, расползлись по уютным уголкам и умствуют. Удовлетворяют духовные потребности…

– Окрошку кушают?

– Может, и окрошку… Э-э, а тебе чего надо?! – Михайлов вскочил на ноги.

– Ты кому?

– Да вон колбаса с нашим вездеходом заигрывает!

Только что проехавшая цистерна остановилась и, поквакивая, помаргивая цветными огнями, сдавала назад, к вездеходу.

Тут и Павел вскочил:

– Передок помнет!

– Он отъедет…

Но цистерна остановилась в метре от вездехода, поквакала еще немного и, не дождавшись ответа, уехала.

– Чего это она? – Павел растерянно смотрел на Михайлова.

– Ты у меня спрашиваешь? Как говорил кто-то умный, на пустом месте гипотез не измышляю. – И тут же, противореча самому себе, предположил: – Может, хотела сигаретку стрельнуть… Так вот, возвращаясь к потребностям: как ты смотришь на еще одну чашечку чаю?

– Одобрительно, – оживился Павел.

– Ну так сходи согрей.

– Но, с другой стороны, чай горячит и возбуждает, может перебить сон… Я, пожалуй, уже не хочу.

– Тебе колом сон не перебьешь. Ну, Панчо, не капризничай, уважь старика, согрей чайку.

– Человек каждый день роет себе могилу зубами, – задумчиво проговорил Павел, глядя в пространство.

– Я не буду пить чай зубами. И вообще, кто сегодня дежурный?

Павел тяжко застонал, поднялся и побрел в вездеход…

После третьей чашки Михайлов утомился и удовольствовался.

– Вот видишь, Полоний, как хорошо, что ты нашел в себе силы.

– Последние, между прочим. Сейчас я лягу и буду спать долго-долго.

– Нет, Пашуня. Сейчас ты помоешь посуду. Из метапоследних сил. А потом ляжешь и будешь спать долго-долго – до самых двух часов ночи.

– А после – во вторую смену, да?

– А после на вахту.

– Зачем? Склянки бить или «Слуша-а-ай» кричать?

– Ну, скажем, выполнять пункт 32-д Инструкции.

– Разве что… Глубокоуважаемый начальник, а может, ну ее, Инструкцию? На такой даче…

– Не ну. Допустим, аборигены предпочитают ночной образ жизни.

– Ну да! Что они, психи?

– Очень может быть. И вообще, один мой знакомый тут долго распинался насчет вреда земных мерок и понятий. А вот мне, скажем, земные понятия подсказывают, что жизнь полна неожиданностей и что береженого Бог бережет.

– Ладно, шеф. Намек понят, босс. Только я и посуду тогда, а?

– Черта с два. Тогда ты скажешь, что уже другие сутки и что ты уже не дежурный. Кроме того, мысль о грязной посуде не даст тебе спокойно спать, и ты не наберешься сил для ответственной вахты. Так что давай сейчас.

Около полуночи Михайлова начало клонить в сон. Шоссе давно опустело. «Странно, кстати. Что, автоматы спать легли?…» Над прозрачной крышей кабины дышали в небе колючие чужие звезды. Стало холодней. Кусты свернули листья на ночь в мохнатые трубочки. Изредка в отдалении мелькали через дорогу бесшумные расплывчатые тени. Небольшие и нестрашные.

Роберт поставил спинку сиденья вертикально – чтобы неудобно было дремать – и задумался. Он пытался систематизировать нелепые впечатления первого дня, но для гипотез и в самом деле было мало информации. «С первого взгляда все тут напоминает самую что ни на есть среднюю полосу. Шоссе Владимир – Москва. Разве что без населенных пунктов. Но это как раз объяснимо: жилье, конечно, где-нибудь в стороне, подальше от ревущих, грохочущих, лязгающих машин, всех этих многоликих сороконожек – какого дьявола они такие шумные, кстати?… Люди, или кто они там, аборигены, в общем, живут в тихих уютных поселках среди природы, шоссе туда не нужны, есть линии доставки, а на работу – индивидуальным воздушным транспортом… Хотя ничего такого видно не было… А, собственно, зачем на работу? Автоматика у них на уровне, значит, коллективный труд в простейших формах уже не нужен. Физического труда вообще нет, для большинства видов творчества уединение даже полезнее… Обыкновенная компьютерная сеть – или там ТВФ – позволяет связаться с любым человеком, учреждением, инфотекой… Нужно совещание или мозговой штурм – включай полиэкран или трехмерку… А что, непротиворечивая картина. Второй виток спирали исторического развития. Пока машины делают всю черновую, тяжелую, обыденную – короче, механическую работу, люди могут развивать искусство и науки. Как рабовладельцы в античные времена. Пока рабы пахали, Лукреций Кар сочинял поэму „О природе вещей“. Но потом ведь появляется какой-нибудь Спартак, Савмак, Бабек, и идиллия летит ко всем чертям. (Ну вот, опять злополучный бунт машин!). Положим, пока тут таким и не пахнет. Но пока у машин мало индивидуальности. А прогресс требует, рано или поздно все эти железяки станут личностями. И вот тогда жди Бабека… А интересно, как это может выглядеть: машины просто откажутся работать по программе или начнется, извините, механический террор? Ну-ну… И если б такое на Земле, так на какой стороне баррикады я окажусь? Нет, правда, несправедливо ведь… Тьфу ты, какая чушь в голову лезет, точно засыпаю…»

Он вдруг увидел себя в засаде, с тяжелым гранатометом – один конец на бруствере, другой на плече, и шоссе в прорези прицельной планки, и вот из-за бугра выползает двенадцатиосная громадина на толстенных ребристых скатах, далеко разносится утробный, стегозаврий рев, настороженно поворачиваются решетки радаров и излучателей, из люка выглядывает голова в черном шлеме… Роб целится на полметра выше верхней кромки колес, между шестой и седьмой осями, делает упреждение, ведет тяжелый ствол за машиной, и когда передок закрывает березу-ориентир на той стороне дороги, плавно тянет спусковой крючок второй фалангой указательного пальца. С визгом вырывается ракета из широкого дула базуки, тянет за собой бело-рыжий сноп огня, летит долго и медленно, а колеса продолжают вращаться, перекрывают по очереди ориентир, поворачивается на шум голова в шлеме – и тут удар! С грохотом рвутся топливные баки, взвивается кверху клуб подкрашенного снизу пламенем дыма, верещат и свистят осколки, вываливаются из люков фигуры в горящей одежде, а тяжеловесная громадина продолжает ползти вперед по инерции, замедляет ход, вертится на месте, но антенны тянутся в сторону восемнадцатилетнего Роба, на него накатывает волна ужаса… Не хочу, не хочу, нет, за что?! Мне сказали: «Стреляй» – я стреляю, я знаю, вы враги, потому что убиваете нас…» – «Нет, это ты враг, это ты убил моего брата и моих друзей», – слышится ему беззвучный ответ, а он не знает, где правда, потому что он стреляет и в него стреляют, а за что? За кого? За чью свободу, за чье счастье? Он поворачивается, кидается бежать, бросив горячую трубу базуки, а сзади все еще ревет и скрежещет… Рев усиливается, приближается, сейчас навалится и раздавит…

Роберт передернулся и проснулся. Сзади доносился негромкий рокот чужого мотора, работающего на холостых. Заквакал клаксон – серия коротких сигналов разного тона. Вспыхнули и погасли несколько раз фары, перемигнулись разноцветные фонари.

«Ну вот и контакт», – подумал Михайлов и дернул за ногу Павла.

– Вставай, сынок, за нами приехали.

– Где? Что?…

– Вставай, вставай, пошли встречать делегацию.

Роберт включил все фары, расстегнул кобуру бластера и выпрыгнул из вездехода. С другой стороны появился зевающий Павел.

– Так где делегация?

– В другой раз будет, – разочарованно проворчал Роберт.

Это был очередной автомат. Меньше сороконожки, без емкости и кузова – и без кабины. В передней части торчали шарнирно-рычажные манипуляторы. Вот они зашевелились и потянулись к вездеходу. Долго скребли крючковатыми захватами по гладкому округлому корпусу, как будто искали что-то. Потом левый манипулятор вывернулся назад, поковырял наверху машины и снова повернулся, волоча за собой шланги. Резко хлопнув, загорелось шипящее синеватое пламя. Вездеход рванулся и отъехал. Чужой автомат зарычал сильнее и покатился за ним. Вездеход развернулся на месте, по-танковому, из-под лобового щитка выдвинулся ствол дезинтегратора.

– Ложись! – заорал Михайлов, падая на шоссе.

Но автомат вовремя остановился и снова начал гудеть и мигать. Вездеход повторил его серию сигналов. Автомат коротко прогудел и мигнул зеленым фонарем. Вездеход воспроизвел и это. Тогда автомат подобрал манипуляторы, развернулся в левую сторону, перелез, давя кусты, через газон – и уехал.

Роберт медленно поднялся на ноги, отряхнул комбинезон и пошел к машине. Павел, выбравшись из кювета, облизывал ободранный палец.

– Роберт, что это было?

– Контакт двух цивилизаций.

– Ну и что?

– Все в порядке – поговорили, договорились и разошлись. Понял, Паня?

– Паня – не из той оперы, это Панкрат… Ладно, и до чего они договорились?

– Спроси у вездехода. Но, по-моему, нас просто хотели отремонтировать.

– Ну да! – дернул головой Павел.

– Паш, ты что, ремонтных летучек не видел?… Она подъехала, посигналила – что, мол, стоишь? Вездеход молчит – значит, обломался. Она снова сигналит: что неисправно, почему не отвечаешь? Опять молчание. Значит, нет энергии – движок полетел. Она лезет в движок, а капот не открывается. Не открывается – значит, заклинило. Она резаком, а вездеход удирает. Она удивлена: ездить может, а на сигналы не отвечает. Снова начинает все сначала, по программе: ты как? Вездеход повторяет: ты как? Она отвечает: все в порядке. Вездеход – то же самое. Ну, а раз в порядке, я поехала. Таким путем, примерно.

Павел уже проснулся и завелся:

– А может, совсем наоборот? Скажем, так: давеча к нам подъезжала колбаса, обнюхала – чужие! Сообщила хозяевам. Хозяева из осторожности высылают автомат. Автомат обнаруживает неживой предмет, пытается вскрыть. Предмет двигается. Автомат начинает стандартную серию сигналов первого контакта. Предмет реагирует правильно. Автомат спешит к хозяевам, доложить, что, мол, прибыли разумные и не нападают.

– О-хо-хо… И какие отсюда вытекают предложения?

– Стоять на месте и ждать хозяев!

– Ой, Павлик, боюсь, долго ждать придется. Что-то мне брюшной мозг дает пессимистические прогнозы… Но я твоего энтузиазма гасить не намерен. Садись и жди, тем более время все равно к двум и тебе пора на вахту.

* * *

Хозяева не появились и через месяц, когда маршрут был завершен. Не удалось увидеть хозяев. Видели машиностроительные и металлургические заводы, открытые разработки руд, нефтяной промысел, перерабатывающий комбинат – и бесконечные прямые шоссе, идущие в меридиональном и широтном направлениях, со стандартными пересечениями на двух уровнях, стандартными заправками на каждом втором перекрестке, стандартными ремонтными мастерскими на каждом четвертом перекрестке; шоссе, усеянные бесчисленными сороконожками, цистернами, фургонами, трубовозами, ревущими на разные голоса, мелодично завывающими, громыхающими, дребезжащими, звякающими… И ни одного проселка. Ни одной тропинки. Ни одного города, селения, хутора – ни возле шоссе, ни в стокилометровых квадратах, сплошь заросших пышной зеленью – деревьями, кустами, травами…

И ни одного человека. Что-то живое было: мелкие пугливые ночные животные размером от землеройки до собаки, четвероногие и шестиногие, большеглазые, хищные и травоядные, мохнатые постоянно и обрастающие на ночь, симпатичные и противные – но все до одного безнадежно неразумные. А разумных не было, и не было никаких признаков их наличия.

Если не считать развитой и исправно функционирующей промышленности.

Утром тридцать первого дня, после долгого сна без вахты в привычных и уютных каютах корабля, после душа и гаргантюозного завтрака, они устроились в рубке за штурманским столом и начали подводить итоги.

Павел расстелил большой лист бумаги и разрисовал его квадратиками и стрелками:

– Значит, так: добывающая промышленность – нефть и руда. Перерабатывающая: нефтехимия и металлургия. Машиностроение производит оборудование для всех отраслей промышленности, а также транспортные и управляющие машины. Путь нефти – добыча, переработка, потребление. Потребители: вся промышленность, энергетика и транспорт. Смысл существования этих отраслей – обеспечивать оборудованием, энергией и транспортом нефтедобычу. Итог: замкнутая система, находящаяся в динамическом равновесии. Нефть добывается, чтобы сгореть в машинах, которые работают, чтобы добывать, перерабатывать и транспортировать нефть. И абсолютно нет производства предметов потребления.

Михайлов слушал, постукивая карандашом по столу. Когда Павел замолк, он подумал немного, отложил карандаш в сторону и подытожил:

– Значит, некому потреблять.

– Значит так, – согласился Павел.

– Тогда зачем? Кому и зачем нужна вся эта промышленность? Откуда она взялась и куда развивается? А ведь развивается – новые машины, сходящие с конвейера, совершеннее старых… Но зачем? Сейчас это замкнутая система, она сама себя сохраняет и развивает, но она не могла сама собой создаться. А тогда – где создатели?

– Создателям надоело, и они улетели на другие планеты. Или вымерли от ветрянки.

– Ну-ну, должны были остаться пищевые комбинаты, скот, пусть одичавший, легкая промышленность, руины городов…

– Это все под землей, – без энтузиазма отстаивал свою версию Павел.

– Скот под землей? Нефтекомбинаты снаружи, а птицефабрики под землей? Если б наоборот – еще туда-сюда… А-а, бред, – махнул рукой Роберт.

– Бред, – уныло согласился Павел. Но тут же оживился: – А вот вариант получше: основное население планеты – растения. Они создали промышленность, которая добывает, перерабатывает и сжигает нефть, а сами потребляют углекислый газ. Взамен выделяют кислород, необходимый для работы машин – без него нефть гореть не будет. Автомобили курсируют по всей территории и распределяют углекислый газ равномерно. А заодно перевозят грузы, которые нужны, чтобы добывать нефть и делать машины…

– Прекрасно. А не проще было бы сжигать нефть на промысле, а СО_2 гнать направленными ветрами во все стороны?

– Так нельзя: во-первых, это привело бы к скоплениям населения в местах наибольшей концентрации углекислого газа, во-вторых – вызвало бы перегрев атмосферы.

– Пабло, в твоем безумии не хватает системы. В смысле последовательности. Прямое сжигание имело бы намного больший КПД… Господи, чем мы с тобой занимаемся! Сидим, сочиняем бредовые гипотезы…

– Отчего ж это бредовые, моя растительная гипотеза учитывает и объясняет все факты…

– Не все. Мы не коснулись одной детали… Павлик, ты обратил внимание на антенны?

– Которые?

– Возле каждого перекрестка, завода, заправки торчат на столбах антенны-параболоиды.

– А, эти… Это направленные антенны системы координации.

– Направленные, говоришь? Ты гляди, соображает… – одобрительно покивал головой Роберт. – А вот куда они направлены?

– А куда?

– Мне вот чудится, что вроде бы в одну сторону. Давай кассеты.

Павел приволок ящик видеокассет, а Михайлов сел к компьютеру и вызвал на экран схему маршрута. Когда на видеомониторе появлялась антенна, Павел перегонял стоп-кадр в компьютер, Роберт обсчитывал угол направленности и наносил на схему.

– Найди кассету подальше, с самой восточной точкой, где медный рудник… Ага! Ну вот, гляди.

На схеме было видно, что все направления сходятся примерно в одну точку – где-то далеко на юго-востоке.

На следующее утро они вылетели туда на вертолете.

Внизу однообразно тянулись зеленые стокилометровые квадраты, разделенные серыми ленточками шоссе. Через шесть часов полета картина изменилась – в зелени появились бурые проплешины, их становилось все больше, пока леса и луга не сменились бурой выгоревшей степью. Но все так же по ниточке стелились одинаковые шоссе, сплетались в стандартный узор клеверного четырехлистника на перекрестках и снова разбегались в четыре стороны. Изредка проплывали заводы и карьеры.

– Знаешь, дед, – не выдержал наконец Павел, – самое тошное будет, если и там окажется автомат.

– Я уже давно об этом думаю, только молчал, чтоб не сглазить, – проворчал Роберт, нервно передернул лопатками и вздохнул.

Еще через три часа снова появилась зелень и быстро заполонила все пространство от горизонта до горизонта. А впереди засинели смутные контуры гор.

Они летали над горами почти сутки, пока нашли то, что искали. На плоской каменистой вершине, высоко поднявшейся над старыми, заглаженными буро-зелеными холмами, вращались громадные антенны – восемь установок по три скрещенных решетки в каждой. В стороне помахивали крыльями ветряки на трубчатых башнях. А центре восьмиугольника антенн стоял домик – небольшой бетонный параллелепипед с глухими стенами, в которых не было окон, но зато была дверь.

Роберт вздохнул – то ли облегченно, то ли обреченно – и повел вертолет на снижение.

Дверь была незаперта. Скрипнули под ногами старые пересохшие половицы. Короткий коридорчик, из-за внутренней двери – приглушенный многоголосый шум. Михайлов сдвинул кобуру вперед, под руку, и рванул дверь.

Шум обрушился на них лавиной – механический, дребезжащий звук, невообразимая смесь, в которой едва выделялась, как тема, неоконченная музыкальная фраза и исчезала, покрытая ревом, скрежетом, гудками, механическими ударами; вдруг все стихало, и тогда слышался только ровный металлеский шорох, а потом, откуда-то с другой стороны, внезапно прорывалась заливистая трель пневматического перфоратора или вежливое кваканье клаксона; временами можно было распознать лязг труб и надрывное гудение бурового станка…

Посреди комнаты, утонув в глубоком кресле, над спинкой которого едва торчала коротко остриженная голова, сидел человек. Лица его не было видно, только чуть-чуть подрагивало большое розовое ухо и шевелились пальцы, выбивающие на подлокотнике сложный ритм.

Павел кашлянул и громко сказал:

– Здравствуйте!

Пальцы на подлокотнике замерли.

– Здравствуйте! – повторил Павел. – Выключите на минутку эту трескотню, поговорим…

– Чудак, он же не понимает! – пробормотал Михайлов.

Над подлокотником поднялась сухая рука в выцветшем синем рукаве, потянулась к пульту, нажала кнопку. Стало тихо.

Кресло повернулось, и они увидели перед собой маленького, худого, очень старого человека. Он не встал, только поднял блекло-голубые глаза и долго смотрел, не разжимая провалившихся внутрь рта высохших синих губ. А потом они услышали:

– Кто вы?

Это звучало не в ушах, а прямо в мозгу.

– Телепатия, ее так… – буркнул Роберт.

– Мы – люди! – гордо заявил Павел. – Мы прилетели из далекой звездной системы. Мы хотим познать этот мир.

– Спросите. Я отвечу. А потом вы уйдете…

– Да. Потом мы уйдем, – согласился Павел.

– Но это будет нескоро. Сначала мы будем спрашивать, – твердо сказал Михайлов. – Вот главный вопрос: зачем? Зачем все это? Машины, круговорот нефти, индустрия для индустрии. Зачем? Что они все производят?

– Звуки. Каждая машина – свой звук. Вместе – радость, удовольствие, приятность.

– И все?! – у Роберта приоткрылся рот.

– Все. Звуки – самая большая радость. Наивысшее удовольствие. Лучшая приятность.

– Откуда все это взялось.

– От меня. Я сделал машины, которые добывают нефть и руду, и другие, которые их перерабатывают, и те, которые возят, и каждая звучит по-своему, а вместе – это радость.

– Но зачем?! – Роберт закусил губу.

– Чтобы были звуки. По всей планете работают машины, каждая шумит, а вместе – звуки. Радость.

– А почему машины? – вмешался Павел. Говорил он миролюбиво, с явным интересом. – Проще и красивее было бы сделать инструменты, чтобы работали от ветряков – духовые, струнные, ударные. Смычковые и щипковые, медные и деревянные…

– Люблю звуки машин. Инструменты – скучно. Давно надоело. Старое.

– А ты тоже старик, – почему-то недобрым тоном вставил Михайлов.

– Да.

– Ты умрешь? – голос Михайлова звучал скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Да.

– А что будет со всем этим? С машинами, заводами, промыслами?

– Я умру. Мне безразлично.

– Машины умрут вместе с тобой?

– Они останутся.

– И что они будут делать?

– Добывать и сжигать нефть. И звучать. Все лучше и лучше. Они улучшаются.

– Зачем они улучшаются? – настаивал Михайлов.

– Когда-нибудь придет некто. Ему будет нравиться. Радость, удовольствие, приятность.

– А машинам? Каково им? У них ведь, у каждой, есть мозг. Хоть примитивный, но есть. А они совершенствуются.

– Жду вопроса.

– Когда-нибудь у них появится самосознание. Найдут они в такой жизни радость, удовольствие, приятность?

– Не знаю. Не думал. Безразлично. Они – машины. Они существуют только для того, чтобы были звуки. Звуки – радость.

Михайлов сцепил зубы и отвернулся. Лицо его прорезали резкие складки.

– А остальные жители? Им твоя музыка нравится? – спросил Павел.

– Здесь нет остальных жителей. И никогда не было. Я один.

– Почему ты занял эту планету? Она хорошая – чистая, здоровая. Здесь могли бы жить люди, много людей.

– Пусть. Потом. Когда я умру. Я ее не занял. Раньше ее не было. Я ее создал.

– Зачем? Для чего?

– Для себя. Чтобы жить. Чтоб были машины и издавали звуки. Вы хотите еще спрашивать?

– Нет. Тебе ничего не нужно? – спросил Павел – мягко, как у безнадежного больного.

– Новую машину, чтобы были новые звуки.

– Новую машину? А этих тебе мало?! – в голосе Михайлова сгущалась гроза. – На тебе новую!

Он рванул из кобуры бластер и полоснул лучом по стенам. Бахал разряд за разрядом, луч хлестал по пультам и щитам, кромсая и испепеляя…

– Хорошая машина. Приятные звуки. Но портит другие машины. Не годится.

– Может, вот так сгодится?… – Михайлов развернул ствол к старику.

– Стой! – ударил его снизу под руку Павел. – Ты что, ошалел. – Все равно он скоро…

Роберт несколько секунд смотрел на него остервенелым взглядом, а потом вдруг обмяк. Выдохнул, провел рукой по щеке.

– Прости, малыш. Старый я, старый… Слишком много у меня воспоминаний… – Он со второго раза засунул бластер в кобуру и долго застегивал кнопку дрожащей рукой.

– Да, ты прав. Мне осталось немного – лет триста. А почему он хотел испортить меня? – спросил старик.

– Он считает, что подло и безнравственно создавать мир для одного себя. Мир, смысл существования которого исчезает вместе с его создателем.

– Мне это непонятно, – все так же невозмутимо сказал старик.

– В том-то все и дело…

Когда вертолет уже лег на обратный курс, Павел решился заговорить:

– Ну, Роберт Сергеич, ошарашил ты меня. Ты ж его мог убить! А за что? Ну, эгоцентризм – но ведь безобидный, ни у кого ничего не отнял, и никому от него ни жарко, ни холодно…

– Прости, Павлуша, погорячился. Старый я, понимаешь? Я летать начинал еще на досветовых, в анабиозе лежал. Даже говорить не стану, в каком году родился, все равно не поверишь. Насмотрелся я на таких, пацаном еще, и не где-нибудь, а дома, на Земле…

«В прорези прицельной планки», – договорил он про себя и надолго замолчал.

Павлик, однако, долго молчать не мог, правда, хватило ума сменить тему:

– А представляешь, пройдет пара тысяч лет и местные философы на пневмоколесах будут мучить себя вопросом: откуда они взялись и для чего живут. Вот будет для них загадочка!..

– А для тебя не загадочка? – буркнул Михайлов. – Тебе все ясно?

– Естественно! – воскликнул было Павел – и тоже замолчал.

– Ни хрена мы не знаем, откуда взялись и для чего живем на свете, – после долгой паузы заговорил Роберт. – Одно только знаем: раз живем, значит, должны продолжать жить. Закон природы – сохраняй свой биологический вид. Свою самку и детенышей, свою стаю, свою охотничью территорию…

– Свою планету, свою галактику, – машинально продолжил Павел. – Подожди, подожди… Но есть же человеческая свобода.

Михайлов снова подумал.

– Есть, – согласился наконец. – Пока она для своей самки и детенышей, для своей стаи и вида…

– И вся наша мораль – это закон стаи?

– Так выходит. Стаи, имя которой – разумная Вселенная…

1983

ВОСПРЕЩАЕТСЯ

Ян Багер натянул скафандр на широкие костистые плечи и пошевелил корпусом, расправляя упругую ткань. Закрепил ремнями башмаки, прошелся по кабинету. Встал, как предписано инструкцией, между двумя зеркалами, укомплектовал наружные карманы проверенным и заправленным носимым оснащением: энергоблоком, блоками связи, жизнеобеспечения, перемещения в пространстве и времени, мимикроблоком, лингвоблоком… Присоединил шлем, защелкнул крепления, включил контроль герметичности, а сам тем временем вывел на экран монитора задание – нет ли изменений. Редко, но случается. Диспетчерской службе могут в последний момент сменить ранжирование. Да нет, все по-старому.

«Оператор: Ян Багер

Должность: старший оператор

Объект: G2 03-40-09-Н-23-28-08-R-246.6.04_02

РВСт: 18.06.19.08.54:27

РВВозвр: 18.06.19.10.05:38+06

Программа: ПОИСК – РАСПОЗНАВАНИЕ – ДИАГНОСТИРОВАНИЕ АВ ПО ДИАГНОЗУ»

Еще раз не без удовольствия прочел вторую строчку. Все-таки дали старшего. Давно пора. И стаж позволяет, и опыт, и квалификация. А что нет громких успехов – ничего не поделаешь, успех не от Разведчика зависит, он обследует ту систему, какую выберут Координаторы. Так что успех или неуспех – не заслуга Разведчика и не вина его. Да и задача у него другая. Ему не сенсации добывать, ему нужно добросовестно обследовать систему. Если цивилизации нет, так убедиться на сто один процент, что ее нет. А если уж нашлась – изучить толком, разобраться, не составляет ли она угрозу для Земли. Сиюминутную или потенциальную. Военную, экономическую, биологическую, экологическую, культурную, мало ли еще какую… Все-таки Безопасность Планеты превыше всего. А дальше – по обстановке: найдется что-то новое, хотя бы интересные идеи, – позаимствовать, непонятное – зарегистрировать, прекрасное – скопировать…

Самое серьезное, конечно, это диагноз. Тут промахнуться нельзя. Вселенная – довольно большое место, звезд и планет в ней чертова уйма, на каждую заглянуть хотя бы по разу – дело невозможное, так что если уж оказался на месте Разведчик, то должен с одного раза разобраться, сделать заключение и, если что, выполнить АВ – Активное Воздействие.

Какое именно Воздействие, больше всего зависит от возраста цивилизации. Основные объекты Воздействий – минусовые культуры, пока еще не достигшие возраста Земли. Ну, с ними все ясно. Во-первых, если минус глубокий, – Воздействия нравственные. Дух чужой цивилизации должен развиваться так, чтобы не составить угрозу для Земли. Чужая культура должна быть миролюбивой и справедливой… И техника Воздействия не представляет трудности: как правило, хватает чуда. Или нескольких последовательных чудес. А дальше сработает местная мифология, религия или что там у них на месте найдется подходящего.

Сложнее дело обстоит с нулевыми культурами, у которых влияние религии обычно слабее. Порой удается что-то сделать с помощью чудес современных, вроде телепатии, астральных путешествий, избирательной трансмутации, реанимации или реинкарнации. Но иногда всего этого не хватает, приходится прибегать к более радикальным мерам, вплоть до индивидуального или даже группового террора, ничего не поделаешь, Безопасность Планеты превыше всего. Закон природы… Хотя, конечно, это крайности, куда лучшие результаты дает Модифицирующее Поле. Тихо, спокойно, без эксцессов. Дорого, правда: не меньше трех спутников на планетостационарных орбитах, поиск частот, режимов, гармонического состава излучения. Зато эффективно, радикально и надолго.

Но даже эти меры помогают не всегда, частенько с нулевыми приходится работать долго и плотно, только действиями Разведчика дело не заканчивается, в ход идет культурная экспансия, межпланетная торговля и все доступные легальные методы. Ну, в основном легальные… В общем, это работа уже других специалистов: Миссионеров, Торговцев, Дипломатов.

Самый крепкий орешек – плюсовые. Но с ними Багер дела пока не имел, слава Высшей Идее. Почти не имел. Среди девяноста открытых им культур не было ни одной выше плюс десяти во второй степени, то есть старше земной цивилизации более чем на пару сотен лет. Хлопотная работа, приходится становиться невидимкой…

Мысли Багера были прерваны сигналом. Пора в камеру очистки. Эти пятнадцать минут перед стартом, пока автоматика очищала и стерилизовала костюм, служили для сосредоточения и настройки. По традиции, первые три минуты в наушниках звучал Гимн Планеты, а потом наступала тишина, в которой Разведчик мог довести до нужного состояния свой дух. Чем чаще входил Багер в камеру очистки, тем больше он любил эти моменты. Оттачивал умение вслушаться в себя и ощутить духовное перерождение. Сначала – приподнятость и восторг, гордость от оказанного ему Планетой доверия, волнующую и трогательную, от которой щипало в глазах и перехватывало горло, а потом – странное и неописуемое, чего никогда не приходится ощущать в обыденной жизни.

Его разум как будто отделялся от тела, воспарял и, свободный от оков плоти, расширялся, захватывая всю Вселенную, Багер становился мудрым и окрыленным, исчезали всякие границы для мысли, для ее мощи и свободы. В такие моменты ему случалось вдруг, как бы во внезапном озарении, решать загадки, не дававшиеся годами…

Инструктора объясняли, что это всего лишь стимулирующее нейрорезонансное облучение низких и сверхнизких частот, им обрабатывают Разведчика перед стартом, чтобы обострить его способности. Что ж, резонансное так резонансное. Может, оно и неплохо, когда чудо имеет четкое и вроде бы понятное название, тогда оно уже и не чудо, а дело привычное и надежное. Хотя на самом-то деле…

Следующий сигнал, пора.

Три шага вперед, в стартовую.

На табло засветились координаты, Багер последний раз сравнил их с теми, что были указаны в задании. Без изменений – ну и отлично.

Он сдвинул пятки и прижал руки к телу, чтобы уменьшить объем защитного поля. Включил блоки жизнеобеспечения, связи и пространства-времени, поднял глаза. На внутренней поверхности шлема высветился знакомый рисунок зеленых сигналов. Багер подождал несколько секунд, пока стабилизируется режим, дождался желтого огонька в центре поля, сообщил диспетчеру о тридцатисекундной готовности. Приятный женский голос подтвердил маршрут и время. Включился обратный отсчет. Это был не ритуал, а необходимость. Подпространство эксплуатировали не только Разведчики. И, по слухам, не только земляне.

Багер стартовал точно по нулю отсчета. Как и сотни раз прежде, он попытался уловить хоть какие-то впечатления от перехода, но ничего не вышло. Выходило только у О’Доннелла: он говорил, что подпространство заполнено вихрями тускло-красного цвета на лиловом фоне и что оно шумит. Но он, наверное, врал. Пылкая кельтская натура…

Не было никаких вихрей, никаких шумов, просто стартовая исчезла, и тут же вокруг Багера возникло черное небо, густо утыканное звездами, гуще, чем возле Земли, было там намного больше белых и голубых гигантов, а где-то под ногами горела желтая звезда величиной с лимон. Багер, плавно двигая руками, повернулся к ней лицом и включил программу ориентации. На щитке шлема высветилась бледно-зеленая координатная сетка, а потом замигали яркие разноцветные точки – искатель указывал планеты. Как всегда, Багер начал с самой близкой к звезде. Он работал по привычной программе: полярная орбита, экваториальная орбита, при необходимости – посадка.

Садиться пришлось на четвертую планету.

Дверь в корчму распахнулась. На пороге, оглядывая грязноватый полутемный зал, остановился высокий незнакомец в богатой дорожной одежде. Из-под широких полей шляпы посвечивали три розовых глаза. Брезгливо вздрагивал клапан дыхала, кривился на левую сторону рот между двух рядов аккуратно вычесанной голубой щетины. Верхние руки, растопырив локтями алый плащ, опирались на грудной рог, нижние, в перчатках змеиной кожи, сжимали длинную рукоятку меча. Ноги, от ступни до самого колена закованные в бронзу, крепко впивались когтями в порог неистираемого медного дерева.

Кривой Гум, хозяин корчмы, издали углядел важную персону, оставил гостей, через весь зал метнулся навстречу, трепыхая усохшими крыльями, повалился на пол, ткнувшись тупым грудным рогом в доски. Задрал просительно два целых глаза кверху, ласково заурчал сквозь спутанную щетину:

– Добро пожаловать, ваша честь! Чем услужить сиятельному гостю?

– Слава Солнцу! – провозгласил незнакомец, поведя глазами по залу.

– Солнцу слава! – торопливо откликнулись гости, троекратно хлопнув крыльями.

Незнакомец удовлетворенно хмыкнул и опустил взгляд на Кривогг Гума.

– Ты хозяин?

– Я, ваша честь!

– Прослышал я, что в корчме Кривого Гума может путник найти горячий обед, сладкое питье, спокойный отдых и чинную беседу.

– Видит Солнце, святая правда, ваша честь! Прикажете отдельное помещение?

– Подумаем, Гум. А пока – обед и кувшин доброго сока медвяных трав.

Гум, отвешивая поклоны на каждом шагу, повел знатного гостя в почетный угол, а из кухни уже неслась, повиливая украшенным бантами толстым охвостьем, молодая жена хозяина с кувшином и подносом в руках.

Гость сбросил плащ на скамью, потянулся, расправил холеные – чешуйка к чешуйке – крылья, хлопнул, разминая. Громыхнуло, понеслось раскатами по залу. Сел, сложил крылья, похлопал хозяйку по бантам. В зале одобрительно загоготали, Гум улыбнулся угодливо, поспешил налить медвяного соку в тонкий каменный кубок.

Гость отпил, проворчал довольно:

– Хор-рош, слава Солнцу!

– Солнцу слава! – весело подхватили за столами, загремели глиняными кружками, в дальнем углу затрещали, зачирикали – затянули разухабистую застольную песню. Почуяли сразу, что хоть и благородных кровей барин, но не чинится, по-простому, по-свойски держится. И у Кривого Гума отлегло от сердца.

А гость, неспешно приступив к трапезе, велел хозяину к столу присесть, себе налить. Утолив первый голод, поскрипел челюстями, разгладил щетину тонкой рукой, заговорил:

– Ну, хозяин, не желаешь ли побеседовать?

– Слуга покорный, ваша честь!

– Э-э, брат, брось! Кто со мной за столом сидит, тот не слуга, а друг!

Замялся Гум, не знает, что говорить. Не привык он от знатных такие слова слышать – брат, друг… Подумал, поскрипел головным панцирем, выдавил:

– Хвала Солнцу, травы нынче знатно в рост пошли. Дождило славно на той неделе. – Знал Гум, что самый невинный и безопасный разговор – о погоде.

Гость, повернувшись к нему, слушал внимательно.

– Что ж замолчал, хозяин? А на следующей неделе как будет, дождь или вйдро?

– Шутите, ваша честь! Будто сами не чуете!

– Н-ну, видишь ли, Гум… нездешний я, иноземец, не умею вашу местную погоду чуять…

Прикрыл Гум глаза, перемолчал, не стал спорить. «Что ж у них там, в иных землях, дождь сухой идет, что ли? Или, может, перепонки под мышками у них перед дождем не набухают, а засыхают? Странный иноземец…»

– А скажи-ка, друг Гум, хорошо ли торговля идет? Путников много ли? Как, не пустует корчма?

– Да, слава Солнцу, не хуже, чем в любой год об эту пору. Дело-то летнее, гримбли к северу тянутся, от зноя подальше, а кромяки – те к югу.

– А они что же, зноя не боятся?

– Ну… Вы, ваша честь, и впрямь чужеземец, как с неба свалились. Куда же им, кромякам, еще деваться? Они ж не живородки, им яйца класть надо, песочек им нужен, горячий, чтоб вывелись личинки вовремя. А вы, ваша честь, из каких будете?

– А ты что ж, Гум, сам не видишь?

– Э-э, – вывернулся Кривой, – я спросил это… из каких краев, стало быть…

– Из далеких, Гум, из далеких, из-за синего моря…

Снова перемолчал Гум, слепой глаз поплотнее прижмурил. «Ох, завирается ихняя честь, завирается. Может, он и вправду из-за моря. Говорят, стали появляться такие, только из какого же он народа? С виду – чистый гримбль, живородок, как и здешние, вот только сейчас лето, а у него на спине не то что яиц нету, а и карманчики-то не набухли. Стар, что ли? По виду не скажешь, лет пять, не больше…»

– Спросить позвольте, ваша честь, сколько годочков прожить изволили на свете светлом?

– Тридцать семь… Да ты что? Куда валишься? Эй, хозяйка!

Чужеземец подхватил Кривого, посадил обратно на скамью, захлопотал, попытался напоить соком – пролился сок, побежал струйками по груди, по брюху. Прибежала хозяйка, поохала, покланялась, попросила милостиво отвернуться, не глядеть, выпростала из-под цветной косынки жвалы, пошла щекотать вдоль брюха. Очухался Гум, застонал, заскрипел, глаза разлепил – а они глядят в разные стороны… Пошкандыбал к себе на кухню.

Чужеземец посидел один, потом, набросив поверх крыльев алый плащ, прошелся по залу, подсел к компании гримблей, разговорил, выспрашивать начал – кто да откуда, да как зимовалось на юге, какие ремесла знают, какие новости несут, да где что слыхать… Удивлялись гримбли вопросам таким, не знали, что отвечать – слепой, что ли? Или сам не видит, что карманчики почти все пустые, значит, опять букраши по пути перехватили, яйца повыдирали, поутаскивали; а ремесла, а? Тоже спросил! Что ж тут спрашивать? Вон, у Скрима жвалы здоровенные, наружу торчат, да меч еще – ясное дело, солдат, так ведь? А Шунг лапы свои, лопаты, на стол все четыре выложил – тут и дурак поймет, что работяга, добытчик. А бабы, бабы – у них-то какое ремесло? Жрать, да мужиков жвалами щекотать, да яички откладывать на спины – вот и все их ремесло. Дурак, не иначе. А поди попробуй ему так прямо ляпнуть: дурак ты, мол, ваша честь! Изрубит, и не скрипнешь. Это ж знатные, это ж похуже букрашей, пали их Солнце! Помалкивали гримбли. Крепко помнили дедовскую заповедь: «Бойся журца голодного, а барина – веселого». А видать, не всякий барин зловредный. Этот, вишь, обхождение понимает: гикнул, свистнул, хозяйка с выводком прибежали, кувшинов натаскали, снеди всякой отличной – пошел пир горой. Жвалы зашевелились, щетинки навострились, челюсти заработали, а погодя и веселье началось – чистый тебе праздник, святой Солнцев день! И барин-чужеземец не отстает, пьет-похваливает, щетину свою голубую утирает, покряхтывает, веселится, рядом с Шунгом сидит, хлопает работягу по спине промеж крыльев…

А Шунг, простая душа, разговорился, соку медвяного нахлебавшись, объясняет дурню чужеземному, что к чему: зачем у солдата меч, зачем – хе-хе! – у бабы жвалы, зачем у него, Шунга, лапы лопатами… Вот тут чужеземец его и огорошил: а что, спрашивает, долго ли им, гримблям, до места еще лететь?

Шунг и заткнулся, щетина вся дыбом встала. По столу шепот пробежал – и замолкло все, тихо стало… Тут Скрим – знает, солдатик, свое дело! – на стол вспрыгнул, крыльями захлопал, жвалы растопырил, мечом загремел. Да только, видать, не на того напал – знатный-то и щетинкой не повел, зыркнул только красными своими зенками. Скрим, как и не было его, в момент со стола под лавку забился. А чужеземец вроде, значит, и не заметил ничего, спокойненько так это спрашивает:

– Что ж это вы, братья, не отвечаете?

Шунгова баба храбрости набралась:

– Ваша честь, храни вас Солнце, да как же можно слово-то такое поминать?!

– Какое слово?

– Лететь, – проскрипела едва слышно. – Мы народ простой, честный, деды-прадеды наши не летали и нам не велели. Мы уж понизу, землица-матушка, трава-сестрица не подведут, и от журца укроют, и от букраша…

– А зачем же вам тогда крылья?

Тут и Шунгова баба заткнулась. Вот уж вопрос так вопрос – зачем крылья! А Солнце их знает, зачем они…

Покачал чужеземец головой, вздохнул долго да тяжко и говорит:

– Эх, горемыки! Темь-темнота беспросветная, бездольная… Счастье свое позабыли, силы своей не знаете. Слушайте меня и запоминайте, открою я вам счастье да силу вашу: дало Солнце вам, гримблям и кромякам, крылья не для того, чтоб по утрам славу ему хлопать троекратно, не для того, чтоб перед милашками красоваться, ветерок на них в жару нагонять, а для того, чтоб лететь по небу, как Солнце наше светлое по небу ходит, чтоб ноги себе о камень не сбивать, чтоб трехдневный путь за день одолевать, чтоб кругом поспевать – и на работу, и на праздник, и врага встретить да приветить.

Шунгова баба – быстра не по чину! – снова вылезла:

– Да как же, ваша честь, летать-то?

– А вот так!

Встал чужеземец, прошел между столов на чистое место, где кромяки по праздникам выплясывают, плащ сбросил, распрямился. Крылья расправил – ох и крылья! – взмахнул раз-другой, подпрыгнул – и поднялся в воздух! Летит над столами, поворачивает, парит, чуть по потолку закопченному не чиркает. Пораскрывали все рты, глядят. Дело дивное, чудо, спаси нас Солнце…

А Кривой Гум тем временем вроде и не брякался, ожил, завертелся по кухне, выхватил меньшого из-под лавки, разбудил, велел немедля за солдатами гнать, потому как забрел, видно, колдун или шпион, и надо его привести куда следует, да крылышки ему по чешуйке ощипать. Чтоб не летал, проклятый, ручки в перчаточках, ножки в медяшечках повыкручивать, щетинку повыдергивать, а после за рог – и к журцам, под самое гнездышко, те его живо к делу пристроят, личиночки у них ох и шустры из живого соки пить!

«Погоди, знатный, тут ни мечи, ни бронза не помогут, ишь, разлетался, честным гримблям мозги морочит!.. А что это там Шунг выделывает, нечистая душа?»

А Шунг – вот уж верно сказано, как захмелел, так и осмелел, – на середину выскочил, давай себе крыльями трепыхать, да притопывать, да подпрыгивать… Чужеземец спустился. Встал рядом, показывает ему, объясняет. Да только не вышло ничего у Шунга. Оно и понятно – кто душу ночной силе продал, того она и на воздух подымет, а кто честный да закон блюдет – тому в самый раз по земле ходить, на небеса не зариться…

Однако ж расстроился Шунг, что грех понапрасну на душу взял, плюнул под ноги, барина последними словами обругал, разгорячился, драться полез. Другие гримбли – за ним. Чужеземец отбивается, кромяки за него встали – всегда рады с гримблями подраться.

Но тут застучало, загремело, ввалились солдаты, в двери, в окна, из кухни поднаперли, вмиг чужеземца скрутили, его же плащом повязали, меч отобрали – и понесли проклятого, помогай им Солнце…

Вот так всегда получается с минусовыми: ни видео у них, ни радио, что узнаешь с орбиты? После посадки успеть бы мимикрию настроить и лингвоблок. Потом, когда выучишь пси-код аборигенов, становится легче. А до этого приходится говорить, говорить – и попадать впросак, м-матосас… Впрочем, Багер еще не знал наверняка, минусовая ли это цивилизация. При нуль-переходах срабатывает принцип неопределенности: чем большее расстояние преодолеваешь за один прокол, тем сильнее дрейф во времени – и, естественно, наоборот. Так что после перехода разведчик оказывается в прошлом, а потом дотягивает чистыми тау-переходами до современности. Обычно этим пользуются для быстрого обзора истории развития цивилизации за последние несколько сотен лет.

При возвращении на Землю наблюдаются те же эффекты, и разведчики любят между делом заглянуть в прошлое своей планеты, хотя правилами это категорически запрещается: есть опасность оказать нежелательные воздействия на историю. Почему-то возможные воздействия на историю чужой цивилизации ни у кого опасений не вызывают…

Багера это всегда забавляло. Но за историю он не тревожился – считал, что штука она слишком вязкая и инертная, чтобы в ней можно было вызвать заметные деформации случайным нецеленаправленным вмешательством…

Тем временем двухметровые жуки притащили его куда-то, бросили наземь, попинали когтистыми ногами, зашвырнули в нору, потрещали – матерятся, подлецы, лингвоблок не берет – завалили нору камнем и ушли.

Багер выскользнул из хитинового панциря, прошелся, разминаясь, по подземелью. На стенах борозды – рыли, заботясь о ближнем… Ничего не скажешь, тюрьма. Усмехнулся, присел под стеной, глотнул пару таблеток. Обеденный перерыв…

Вызвал центр. Лиззи подняла глаза – никак не отучится читать на дежурстве! Багер улыбнулся про себя.

– Мастер Ян, где это вы?

– В тюрьме, Лиззи.

– Ой, это надо же! А вы зачем там? Господи, да что это я! Нужна помощь, да?

«Ишь, не терпится малявке! ЧП ей подавай… Не бывает у Багера ЧП».

– Все в порядке. Мои координаты – по заданию, планета четвертая от светила. Имеется инсектоидная цивилизация. Системы функционируют нормально, запас ресурса – 0,8.

– Мастер Ян, а кто это вас туда?

– Жуки, Лиззи. Такие страшные-страшные… Все в норме. Сейчас я на десять в минус третьей. Побуду тут еще, надо посмотреть, что у них дальше. Какие новости?

– Тимоти плюс два нашел. Привез вечный двигатель!

– Ну-ну, Лиззи, Тимоти всегда немножко преувеличивает… Прошу прощения, кажется за мной пришли. Конец связи.

Снаружи возились. Шуршало, сыпался песок – камень отодвигали. Багер нырнул обратно в панцирь. Подумал отвлеченно, что Лиззи – забавная девчонка, напоминает Мэри в молодости. Сосредоточился, напрягся – чуть пошевелились стянутые плащом руки, жвалы под шляпой…

В нору по двое сошли солдаты, числом шесть, подхватили связанного пленника, понесли. Ударило в глаза солнце. Опустил зенки чужеземец.

– Ишь, нечисть ночная, не нравится святое Солнышко!

Пронесли узкой тропинкой среди высоких трав, затащили в дом, лепленный кромяками из красной булыги, бросили на каменный пол перед его честью окружным судьей. Медленно вырос над столом судья, крылья расправил, хлопнул трижды. Засиял начищенный медный круг на брюхе, засверкал рог вызолоченный.

– Слава Солнцу! – проскрипел судья.

– Солнцу слава! – отозвались солдаты.

– Развязать его, – сказал судья.

Чужеземец встал, потянулся, оглядел с любопытством помещение.

Судья прикрыл глаза, важно помолчал, после начал допрос:

– Узнай, чужеземец, что предстал ты перед окружным судом светлого нашего Солнца; поставлено тебе в вину, что обычаи нарушаешь, разговоры ведешь крамольные, якобы летаешь и, следовательно, есть ты колдун и букрашевский шпион. Признаешь ли свою вину, согласен ли отвечать всю правду или же будем, хе-хе, подвергаться пыткам?

– Странно говоришь, судья. Я – отпрыск старшей ветви благородного дома Багов, положено обращаться ко мне во множественном числе, добавляя «ваша честь, благородный господин Баг».

– Ну что ж, благородный господин Баг, а скажи-ка, падаль, честь свою за какую цену нечистой силе продал?! В погреб его!

– Не спеши, судья… Знай, что я – последний хранитель великой тайны, от которой произрастет благоденствие всей страны, и не станут страшны ей ни букраши, ни журцы, ни враги иноземные!

С этими словами выпрямился гордо чужеземец, глаза засверкали, крылья распахнулись с громом, ударили с силой, пыль столбом поднялась – и воспарил чужеземец, взмыл под самый потолок. Поплыл, крыльями взмахивая, на солдат и судью великий ветер нагоняя. Попадали солдаты на пол со страху, да и судья заробел. Задрожал, попросил хилым голосом:

– Ваша честь, благородный господин Баг, соблаговолите спуститься вниз!

Плавно опустился господин Баг на пол, крылья свои ужасные сложил, плащом алым укрылся, сел в судейское кресло. Солдаты, поскрипывая челюстями от пережитого страха, поднялись на ноги, мечи подобрали, отряхнулись. Вот тут и мигнул им господин окружной судья правым глазом, набросились солдаты на летуна чужеземного, схватили, скрутили, туже прежнего связали. Бросили на пол, принялись молотить ножнами мечей. Когда хитиновый панцирь затрещал под ударами, Багер включил тау-блок и перенесся на двести лет вперед.

* * *

Ян Багер сидел на неудобном деревянном стуле, прикрученный к спинке толстой просмоленной веревкой. Каменные стены грубой кладки переходили в сводчатый потолок. Сквозь узкое зарешеченное окно лился неяркий дневной свет, лучи его освещали две фигуры в длинных глухих грязно-коричневых балахонах с низко надвинутыми капюшонами. Слышался редкий звон капель где-то в углу и негромкий разговор.

– Взгляните, ваша святость, сколь поразителен по красоте и правильности узор на крыльях! Я не встречал подобного даже в несравненных коллекциях Святейшего Сына Солнца!

Багер шевельнул крылом. Коричневые балахоны поспешно отодвинулись и разместились по ту сторону широкого стола – один в кресле с высокой резной спинкой, второй рядом, перед подставкой для письма.

Сидящий в кресле заговорил очень старым, очень скрипучим голосом:

– Святой храм рад видеть благородного господина Бага наконец-то вышедшим из ужасного оцепенения, тянувшегося более двухсот лет. Поражает мудрость и предусмотрительность предков, не рискнувших предать земле почему-то нетленные останки столь великого грешника и державших недвижное тело в заключении весь этот долгий срок.

– Грешника? В чем же мой грех?

– О-о, сын мой, я сам хочу в этом разобраться…

– Мне отрадно знать, что для этого мира время не прошло даром, что здесь появилось желание разобраться…

– Да, сын мой, с течением времени нравы смягчаются, появляется любознательность… Раньше ее полагали грехом, теперь же мы считаем любовь к знаниям естественным свойством разумного существа, лучшим путем к познанию воли Святого Солнца.

– Ну-ну… – протянул Багер. Что-то не понравилась ему эта пылкая любовь к знанию. – Так что же вам хотелось бы узнать?

– Сын мой, правда ли то, что я прочел в древних книгах?

– А что именно вы там обнаружили?

– Что ты умеешь… гм, дальше не записывайте, святой брат… что ты умеешь летать…

– Правда. А почему это вас так удивляет? Странно не то, что я летаю, а то, что в мире, населенном крылатыми существами, летаю только я. Странно, что в таком мире умение летать считается грехом и преследуется со строгостью, достойной лучшего применения. Это так же странно, как если бы в мире, населенном разумными существами, никто не умел думать и умение такое почиталось бы грехом и каралось.

– Гм… А что, святой брат, здравая мысль, не так ли?

Святой брат поскрипел челюстями и хмыкнул.

– Сын мой, мысли твои идут путем неожиданным… и весьма, весьма интересным. Об этом стоит подумать, гм… А запрет летать, завещанный нашими предками, имеет простое объяснение. Когда-то, многие века тому, и гримбли, и кромяки летали. Но однажды из отдаленных пустынь нахлынули стаи прожорливых журцов. Они настигали в воздухе и тяжелых гримблей, и неспешных кромяков, обгрызали им крылья и конечности и живьем скармливали своим личинкам. Спасались лишь те, кто находился на земле – под скалами, среди трав, в расщелинах. С той поры и возник этот запрет. На земле журцы не могли справиться с нами. Их крылья, прямые и длинные, не складывались и только мешали в схватках. Так что, сын мой, мудры были древние, и если бы не этот запрет… кто знает, может, не было бы теперь ни тебя, ни меня…

– Так. А что же журцы? С голоду повымерли?

– Большая часть их покинула наши края, а те, что остались, тоже перестали летать, и новые поколения их лишились крыльев…

– Так почему же не летать теперь?

– Сын мой, сложные вопросы ты задаешь. Во-первых, мы разучились летать. Во-вторых, мы прекрасно без этого обходимся. И наконец, в-третьих, опасно сказать народу, что древний запрет потерял смысл. Сегодня мы отменим запрет летать, а завтра кто-то потребует отмены других законов – например, владения собственностью, неприкосновенности жизни знатных или почитания Солнца, упаси нас судьба!

– Тоже не мешало бы…

– Гм… Святой храм Солнца придерживается другого взгляда.

– Ладно. Не будем ходить вокруг да около: что нужно от меня Святому храму?

– Сын мой, разум твой представляется мне обширным…

– Польщен.

– Мы говорили о любви к знанию… Как любое явление, она имеет две стороны. К сожалению, произвольное толкование новейших открытий науки дает почву для сомнений в некоторых положениях нашей солнечной религии…

– А-а… Святому храму требуется чудо?

– Гм… Сын мой, твой разум не только обширен, но и скор…

– А если я откажусь?

– Видишь ли, сын мой, мы – традиционалисты… Мы сохраняем древние традиции не только в почитании Светила, но и в… гм… методах убеждения…

– Яснее не скажешь. Что ж, пусть Святой храм подождет. Разум мой скор, но решения не скоропалительны…

Багер включил блок пространственных перемещений и исчез.

Великий праздник, светлый праздник Солнцев день! Приходится он на светлую осеннюю пору, когда гримбли уже выкормили своих личинок и те окуклились до следующего лета, а кромяковы детишки крыльями успели обзавестись; когда святое Солнце зной умеряет, а зима еще далеко, когда сады и поля принесли урожай… Славный праздник Солнцев день!

Каждый честный гримбль встречает зарю этого дня за городом, среди трав высоких, с семейством своим, с кувшинами да с закусью, хе-хе…

Вот и Таюн так. Чин-чином, с бабою, с двумя детишками прошлогодними – остальные, бедняги, букрашам на поживу пошли… Святое Солнце встретили-приветили, славу ему прокричали, крыльями похлопали, соку медвяного испили с соседями – Привой-Гвоздем да Сагой-пекарем, песен попели, в ручье поплескались за милую душу. Как Солнце до полудня поднялось, еще пославили, еще кувшины стопкам покланялись… Разморило Таюна, прилег под лопушком соснуть. Мальцы с Сагиными девчонками сбежали, на баловство уже потягивает, хе-хе… Взрослые по грибочки двинули в лесок. А Таюн разоспался, крепок сон хмельной!..

Багер огляделся по сторонам. Возник он на освещенной солнцем лужайке. Вдали – лес, до самой опушки все заросло густыми травами. Слева ручеек журчит. Посреди лужайки – узорчатая скатерть, на ней остатки пищи, пустые кувшины, ножи с резными рукоятками, вилки – ого! Молодцы жуки, прогрессируют. А в стороне, под лопухом, разлегся здоровенный абориген. Храп доносится и перегар медовый. Ну что ж, можно и так…

Багер включил пси-блок, не спеша внедрился в мозг спящего, потихоньку, чтобы не разбудить. Покопошился, полистал последние мысли, впечатления. М-да… Как в хрестоматии. Святого храма Солнца верный слуга, подмастерье цеха ножовщиков Таюн. Не бедный. Так сказать, зарождающаяся буржуазия. Представитель прогрессивного слоя общества. Попробуем…

Спит Таюн, и снится ему сон дивный. Вроде явился ему Посланник Солнечный – красив да светел, хоть по обличью простой гримбль, только голый. Глаза добрые, глядят ласково, щетина улыбкой топорщится. И спрашивает, значит, Посланник:

– Ну, как живешь, Таюн?

– Да неплохо, слава Солнцу, неплохо, хе-хе…

– Доволен жизнью?

– А как же! Что ж я, грешник какой или, упаси Солнце, еретик, чтоб недовольным быть?! Живу хорошо и всем доволен. Ремеслом владею, заработки не хуже, чем у кого, баба славная, детишки каждый год подрастают… Чего ж недовольствовать? Дом свой есть, огородик, трав медвяных двенадцать стволов, за зиму ни один не вымерз, грехов на мне нет… Ну, не так уж чтобы совсем – бабу с похмелья по охвостью поучишь, или пройдешься с народом по кромяковскому кварталу с дубиночкой, или с барина за ножны резные лишний золотой слупишь, хе-хе, не согрешишь – не покаешься! А уж что побалуешь разок-другой с Гвоздевой бабой, так это уж и вовсе не грех, кто ж в этом деле чист, хе-хе, разве что отцы святые… которые возрастом постарше…

– А скажи-ка, Таюн, не бывает ли у тебя тоски смутной, мечтаний несбыточных, мыслей вольных?…

– Н-ну… насчет мыслей, так, пожалуй что и нет… а вот тоска да муть – это с похмелья завсегда. Дык и загадка ж есть: кто, мол, с ног валит, а голова болит? Все он, сок-сочок, святое дело! Особливо после баньки… Ох-хо, грехи наши сладкие…

– А сны тебе снятся, Таюн? – все расспрашивает Посланник.

– А то как же! Вот хоть сейчас – ты, Посланник Солнечный, снишься. Или третьего дня, скажем, дивный сон приснился: весна вроде, выхожу я в садик, гляжу – а у меня самый лучший ствол поморозило. Ну что ты скажешь! Расстроился, да делать нечего – взял лопатку, вырыть, значит, стволик. Да только копнул раз-другой – уперлась лопатка, брякнула. Разрыл – кубышка! Ну, думаю, клад! Хвать кубышку, да в сарайчик, от чужого глаза. Крышку отколупываю, думаю: это если даже не золото, а серебро, так и то немало выйдет. Отколупнул – а там дерьмо… Тьфу, как вспомню, аж сейчас муторно… Так загоревал во сне-то, ногами задрыгал, бабу с кровати на пол скинул…

– Н-да, тоже сон… Слушай, Таюн, а не снилось ли тебе когда, что ты летаешь?

– Упаси Солнце, разве ж можно? Пока в коконе лежал, тогда бывало, как у всех, а как вывелся, в разум вошел – ни-ни. У нас с этим строго!

– Это ты верно говоришь, Таюн! – одобрил Посланник. – Ну, а все же – может, охота полетать, хоть во сне? Дана мне Святым Солнцем власть малая – желания во сне исполнять.

– Да брось, Посланник, на кой оно мне! Если уж сильная у тебя охота сон сладкий на меня навести, сделай милость – пускай приснится мне сон третьегоднишний, с кубышечкой, да только чтоб в кубышечке и вправду золото лежало; и вроде я с тем золотом, значит, подкатываюсь к мастеровой бабе. Ох и хороша, стерва!

– Что ж, Таюн, раз уж ты такой славный гримбль – будь по-твоему! Гляди свой сон!

Вспыхнул Посланник полымем на ярком солнышке – и исчез. А Таюн, на другой бок перевалившись, блаженствует во сне: вот он крышку отколупнул, вот и золото засияло червонное, каждая монетка, что маленькое Солнце святое, вот уж он с деньжатами в мошне – к мастеру в дом. Того, ясно, нету, в храме грехи замаливает, а баба его, Пия, молодушка, сок только что не брызжет, встречает Таюна, привечает. Да только она его жвалами разок щекотнула, только он руки растопырил, примерился ее за бока прихватить, как тут вламываются солдаты храмовые, золото повытрясли, Таюна на дыбу поволокли, а бабу – на площадь, сечению плетьми подвергать; вырвался Таюн – и бежать, а солдаты за ним, он с моста в речку вниз головой…

Проснулся Таюн – стоит он в ручейке на шестереньках, в воде по дыхало, и орет благим матом, совсем ошалел… Вылез на берег, встряхнулся, одежку праздничную по травам развесил сушить, а сам, в бабий плащ завернувшись, присел на солнышке с кувшином в обнимку и так, в расстройстве и хмелю, прогоревал до самого вечера…

Багер тем временем сделал еще два тау-перехода и перенесся на четыреста лет вперед. Он хотел проникнуть дальше, но треск в тау-блоке сменился мерным тиканьем – прошлое кончилось, а в будущее путешествовать можно только с обычным темпом – секунда за секунду. Медленнее – пожалуйста. Но не быстрее, чем будущее превращается в настоящее…

Была поздняя, холодная осень или начало зимы. Ветер тянул по земле солому, мусор, бумажки, редкую снежную крупу, громыхал отодранным железным листом на какой-то крыше. Ян прятался от ветра за неровной, окрашенной в отвратительный бурый цвет стенкой ларька. Козырек дождевого колпака натянут на самые глаза, воротник грубого суконного пальто поднят, руки – в карманах, во рту – кривая трубочка, дымящая едким зельем…

Нешумлив голодный базар. Вещей много, пищи мало. Да и вещи – одно название. Стандартные серые дерюжные куртки, такие же штаны, плащи, платья. Все не новое, ношеное. Тусклые, без блеска, с повылезшей щетиной голодные лица. Сухой, болезненный скрип челюстей, гоняющих по пустому рту круглые морские камешки-окатыши. Изредка – сытые, лоснящиеся морды из меховых воротников. Стоят, широко расставив когтистые ноги над чемоданами и мешками с сушеными фруктами и зерном. Хлопают себя всеми четырьмя ручищами по толстым бокам, греются, м-матосас, возле бочки на колесах, прихлебывают подогретый медвяный сок.

Старинные куранты на башне пробили полдень. Распахнулось под часами окно, засиял в нем писанный яркими красками портрет Великого Впередсмотрящего. Все на базаре обернулись лицом к портрету, посдирали колпаки, платки теплые, затянули скрипучими голосами: «Сияет Солнце над миром – то Великий Впередсмотрящий ведет страну к Неслыханным Свершениям…»

Все пятнадцать куплетов пропели. Шныряли в толпе офицейские в форме и в штатском, следили, чтоб все были охвачены единым порывом, чтоб никто, упаси Солнце, не постеснялся изъявить горячую преданность Великому… Отзвучал последний куплет, сошлись створки окошка, заслонив сияющий лик до вечернего славословия. Прохлопал народ трижды кургузыми крылышками, натянул колпаки, вернулся к торговле.

Тем временем возле ларька остановились двое мальчишек-прошлогодников, забормотали на воровском жаргоне. Один заметил неподвижную фигуру в темном углу, шепнул: «Заткнись!», скосил желтый глаз.

Багер передвинул трубочку в левый уголок рта, сказал негромко:

– Не суетись, я не тихарь…

Ухмыльнулись пацаны, прищелкнули по-особому челюстями, шмыганули в толпу между прилавками. Багер из своего угла следил за маленькими фигурками. Вот одна появилась перед мордатым фруктовщиком, покланялась. Протянулась ручонка – просит… А сам нижней рукой потихоньку сгреб горсть зерна с соседнего прилавка.

Продавец завопил:

– Ворюга! Держи! Хватай!

Шкет сквозанул, бежит, ныряет под прилавки, между ногами вертится ужом… Торговец за ним гонится, сшибает ящики, корзины. От бочки с подогретым соком несется гогот – пооборачивались лоснящиеся морды с кружками в руках, рады забаве; а за спинами у них второй малец неслышно скользит, по карманам шарит. Специалисты, с подсадным работают…

Наконец донесся радостный крик:

– Попался, ворюга!

Ведет мордатый мальчонку, тащит за воротник, а шкет на ходу зерно жует – знает, что в каталажке не накормят. Подтащил торговец мальца к офицейскому, машет тремя руками, за рог хватает, себя по ляжкам хлопает, а четвертой цепко держит пацаненка. Офицейский глазами выпученными поводит, слушает. Тут еще какой-то доброхот объявился, тычет рукой в сторону ларька, объясняет, дескать, был еще и второй, вот с тем, в уголке, разговаривали.

Не успел Багер уйти – надвинулись лоснящиеся морды, стеной встали за общий шкурный свой интерес. Офицейский неспешно подошел, мордатый за ним, мальчишку не выпускает. Начал Багер объяснять – мол, попросили пацаны закурить, а он отказал, малы еще здоровье гробить, оно еще им понадобится для свершения неслыханных побед…

– Ладно, трудящийся, пошли в участок Великого Порядка, там разберемся, – процедил офицейский.

Пожал Багер плечами, пробормотал: «Слава Великому Впередсмотрящему!», засунул руки в карманы, побрел.

В участке дежурный – две медные шестилапки-вошки на стоячем воротнике, глаза хмельные, масленые – в книгу записал, из карманов у задержанных барахлишко нехитрое повычистил, сгреб в ящик, сочинением описи себя не утруждая, разбираться особенно не стал, велел нарушителей Великого Порядка в камеру отвести.

В камере холод, как на улице, только что ветра нет. Задержанных десятка два, сбились на нарах в кучку, чтоб теплей было, вполголоса баланду травят.

Пацан Багера за рукав:

– Айда, дяденька, в кучку. Погреемся!

– Погоди… Давай отойдем, я с тобой поболтать хочу.

– Ну пошли, дяденька, если разговор есть…

Устроились в углу. Багер мальца полой прикрыл, включил подогрев на малую мощность. Малыш отогрелся, засопел, дыхалом захлюпал.

– Тебя как звать?

– Блатные Тлюхой дразнят.

– Тлюха… А по-настоящему как?

– А тебе оно на кой, дяденька?

– И то верно… Тлюха так Тлюха. Скажи-ка мне, Тлюха, давно ты этим делом промышляешь?

– Считай, с начала лета. Прошлый год я поздно из кокона вылупился, уже первый снег прошел. Старики мои в деревне жили. Туговато было, все весны ждали, пока зелень первая проклюнется. А весной новое Неслыханное Свершение началось, заставили всех Солнечную руду добывать, по избам промывалки устроили. Старики болеть стали – щетина лезет, панцирь трескается, а жрать, считай, вовсе нечего. Как они померли, я в город сквозанул. Блатных нашел, первый раз в жизни досыта нажрался… Так с тех пор с ними, ремеслу малость подучился, стал с корешом на дело ходить. Теперь вот сцапали журцы…

– Какие журцы?

– Э, дяденька, да ты совсем фрайер, а я думал, ты свой. Журцы – это так офицейских зовут. Теперь нас с тобой точно в Дом Солнца упекут, на трудовое перевоплощение.

– Что ж, потрудимся, перевоплотимся, хоть крыша над головой будет и какая-никакая жратва…

– Ой, зелень! В жмуриков мы там перевоплотимся! Сквозить надо, иначе нам деревянный кокон светит. Там же рудники, через месяц хитин растрескается – и хана!

– Ну, ты уж совсем страхи нагоняешь… Может, и не отправят нас на рудники, не такое уж преступление…

– Дяденька… Личиночка неграмотная! Сейчас ведь Неслыханное Свершение! Сейчас всех на рудники… Да и то – народу в стране за пять миллиардов перевалило, жрать нечего. А с этим Неслыханным Свершением живо лишних ртов поубавится. Паханы говорят, уже шесть миллионов на рудниках полегло, а сколько по деревням от руды гниет – тех вообще никто не считал.

– Вот так тяжко?

– Святое Солнце, с места мне не сойти, если вру!

– Ладно… Ночью сквозим. Убедил ты меня, Вик.

– Ой, пали тебя Солнце, да ты откуда имя мое узнал, дяденька? А говорил – не тихарь.

– Ну, малыш, не горячись… Какой из меня тихарь, неужто не видишь? Я, скажу тебе по секрету, немножко волшебник.

– А по-моему, дурак ты, а не волшебник. Не понимаешь ничего. Или приезжий? Слушай, а может, ты шпион кромяковский?

– Так уж сразу шпион… Что приезжий – это правда. Потому и не понимаю ничего. Ты бы порассказывал мне.

– А что, дяденька?

– Ну… скажем, кто такой Великий Впередсмотрящий.

– Ой, ты и этого не знаешь! Его зовут трудящийся Ган. Он великий революционер. Он прогнал захватчиков и богачей. Он Единственный Верный Наследник революционного учения.

– А что, есть и неверные?

– А то как же! Кромяки! Они предали революционную идею. И продались богачам.

– Слушай, а ты откуда все это знаешь?

– А мы иногда газеты продаем – для виду.

– Так… Но почему же это – была революция, захватчиков и богачей прогнали, а жизнь у вас вон какая…

– Это временные трудности. Нас окружают богачи и предатели революционной идеи. Мы должны отдать все силы, чтобы быть готовыми победить врагов. Мы должны ковать Солнечное Оружие.

– А может, лучше отдать все силы, чтобы накормить народ?

– Великие идеи Впередсмотрящего Гана помогут нам осуществить Неслыханные Свершения. Не щадя сил… Дяденька, а у тебя пожевать ничего нету?

– Нет, сынок… Потерпи. Ночью у своих будешь.

Глухим вечером, когда из начальства один дежурный остался – заперся в канцелярии, дрыхнет, – конвойные в караулку баб притащили, ужином, для задержанных приготовленным, самогонку закусили, песен попели; за полночь угомонились. Камера спала хрипучим голодным сном. Вик посапывал, лежа на боку, подобрав под себя все руки-ноги…

Багер связался с базой. Дежурила Тайнбридж, по прозвищу Милая Сюзанна. Багер, воспитанный старомодно, ее недолюбливал. Он доложил строго по форме, пообещал вернуться по расписанию и прервал связь. Посидел минут двадцать, тщательно прослушивая участок. Везде было тихо, все спали, кроме караульного в коридоре. Того мучила изжога и мрачные, наверно, не без основания, мысли о жене. Так, в коридор нельзя. С трех сторон – другие камеры. Оставалось вверх. По крайней мере, нет риска выйти из подпространства в уже занятом месте…

Ян снял пальто, завернул в него спящего мальчика, усилил поле и сделал переход на сто метров вверх. Ударил под крылья колючий ветер, крутанул, завертел… Багер, с трудом удерживая равновесие, спланировал подальше от участка, но приземлился неудачно – на освещенном перекрестке. Пробежал за угол, остановился в тени, развернул мальчишку.

Тот не спал – глядел сияющими глазами, бормотал:

– Дяденька, ты же и вправду волшебник! Ух, как мы летели!

– Понравилось?

– Еще бы! А это святое чудо или колдовство?

– Нет, малыш. Это – умение. Любого научить можно.

– Ну! Меня научишь?

– А не боишься? Грех ведь…

– Тю, грех… Нашел чем пугать! Вот статья, правда, есть, даже говорить про это нельзя… Но ты все равно научи!

– А зачем?

– Это было… Не знаю, как сказать, в жизни еще такого не чувствовал, даже не дышал! И потом, удобно ведь…

– Стоп. Удобно – это уже дело десятое. Важно, что оно было вот такое… Ладно, научу, только потом, а сейчас пойдем скорее…

Вик, путаясь в длинном пальто, едва поспевал за Багером, который шел все быстрее, прислушиваясь к тихим шагам позади. Вот они замерли, залязгал телефон, голос забормотал едва слышно. Ян стремительно уходил, но шаги послышались снова, не отставали, а потом из переулка донесся топот многих ног, клацанье затворов…

– Не успели… Стой, Вик!

Они вжались в темный угол у подъезда, и Багер быстро начал рассказывать мальчику, как летать; не переставая говорить, он включил пси-блок.

Лязганье когтей по булыжнику все громче, все ближе. Вот вырвались журцы из переулка, растерянно заметались – куда девались эти… кто эти?… А Солнце их знает, ну, которых взять надо…

Ян подтолкнул мальчишку:

– Лети, Вик!

Малыш неуверенно шагнул, расправил крылья – у него они еще не атрофировались, нормальные, полной длины, а сам легонький… Взмахнул раз-другой, пробуя, сильно оттолкнулся ногами – и полетел! Загремели выстрелы, но Ян мешал целиться, не дал ни одной пуле попасть в Вика, воришку, золотого пацана, самого лучшего мальчишку на всей планете…

А потом вышел навстречу орущим, размахивающим пистолетами, трясущимся со страху офицейским. Бросились толпой – и замерли. Вдруг полыхнуло пламя ярче Солнца, ослепило…

А когда глаза привыкли, не было уже никого, только лежали на обледенелом булыжнике громадные узорчатые крылья…

Как всегда, переход прошел мгновенно, и перед глазами у Багера поплыла Земля. Как прекрасна она, родная планета, как прекрасна!.. Он поймал маяк Службы, проверился. От Современности его отделяло восемь веков. Снова принцип неопределенности: на пути туда развремение составило всего шестьсот двадцать лет… Маяк тянул свою чарующую песню, Багер автоматически совершал необходимые манипуляции органами управления, и мысленно подводил итог работы.

«Итак, Воздействие совершено. На планете гримблей появился летающий мальчик, и теперь жуки узнают, что это возможно. А они ведь, в конечном счете, люди, пусть даже насекомые. А люди делают все, что им доступно, натура такая, и даже многое сверх того, нужно лишь, чтобы они верили. Должен подействовать летающий мальчик! Должен возродить в гримблях веру в осуществимость перемен – а это ведь основа социальной активности, а без нее не построить подлинную Демократию…

Господи, как поет маяк! Волшебство…

Летающий мальчик – это сильный удар по окаменелости мышления. Старый жрец знал свое дело! Один нарушенный запрет – это крах самой идеи абсолютности запретов, законов, обычаев, это признание возможности проверки их человеческим разумом и чувствами, а если проверки – то и отмены. Могут быть отменены законы знатности, святости, почитания – Солнца, Духа, правителя, чего угодно, даже собственности…

Собственности?» – Багер недоуменно свел брови – но тут раздался сигнал. Разведчик скользнул в финиш-камеру, поднес ИД-карту к датчику, в наушниках прозвучал голос диспетчера Марека:

– С благополучным возвращением, старший оператор Багер!

«Приятно возвратиться домой… Полчаса очистки и психокондиционирования, сдать блоки памяти на анализ, час на краткий отчет – и отдыхать…»

Он снова стоял в камере очистки, снова звучал Гимн Планеты, душу переполняло щемящее чувство восторга. Каждое Возвращение – бесконечное счастье!

Гимн кончился, пошло попурри из самых нежных, самых человеческих мелодий Земли. Багер прикрыл глаза, не замечая струй, омывающих костюм дезинфекторами, дезактиваторами, дезинсекторами – нет, он купался в музыке, чувствовал, как отходит приподнятое возбуждение, владевшее им там, как на смену ему нарастает покойное тепло. Он вернулся домой, он врастал в человеческий дом.

Очистка закончилась, он снял костюм и перешел в душевую. Здесь пели сами струи – прозрачные, как горный ручей, голубоватые, как волны Адриатики, зеленоватые, как буколический пруд в родной деревне, горячие и теплые, пенящиеся и едкие… Потом их сменили потоки воздуха, жаркого, как августовский зной над пшеничным полем, теплого и ароматного, как скошенный луг, свежего, как сирень после грозы… Кондиционирующих полей он, естественно, не ощущал, просто знал, что это их воздействие усиливает счастье Возвращения…

Автомат завершил обработку и открыл дверь. Багер вышел в свой кабинет. На стояке ждала свежая смена белья, модный уличный комбинезон с небольшой, почти незаметной, эмблемой Корпуса разведки… Если верить часам на стене, он отсутствовал девяносто две минуты. На столе еще лежала газета, которую он не успел просмотреть перед стартом. Не садясь, кинул взгляд на первую полосу. Полюбовался стереофотографией Председателя в обнимку с мэром Мельбурна. Годы бессильны перед этим великим человеком, так же густы его красивые волосы, так же добр и благостен – именно это слово пришло Багеру на ум – да, благостен взгляд из-под бровей вразлет… Ян с гордостью вспомнил церемонию выпуска в Академии разведки: тогда Председатель обходил строй выпускников, пожимая руку каждому… Багер пошевелил пальцами – память еще хранила давнее рукопожатие, на мгновение у него перехватило горло. Он сглотнул комок, кашлянул, застенчиво вытер набежавшие на глаза слезы.

«В самом деле, что ж это… Пора к делу». – Багер сел за клавиатуру и, заглядывая для надежности в полетные блоки памяти, составил отчет. Он был доволен выполненным Воздействием. Удалось бескровно внести в мир жуков фактор, дестабилизирующий массовое сознание. Сделан первый шаг к тому, чтобы подорвать фундамент тоталитарной военно-религиозной диктатуры, первый шаг на пути, ведущем к нормальному обществу индивидуальной свободы и частной инициативы. Конечно, за планетой придется приглядывать, но теперь можно не опасаться, что ее правители, одержимые безумными идеями, завтра вырвутся во Вселенную во главе многомиллиардных полчищ гигантских насекомых…

Дома было тихо – что удивляться, самая середина дня, не все успевают за одно утро совершить рейс длиной в восемь веков и черт знает сколько парсеков… Багер включил три-видео, усмехнулся: Бай-Бин пел хит сезона. «Мама, познакомься с Реджинальдом, я хочу на нем жениться». По другому каналу девица с аппетитной попкой рекламировала белье «Невидимка». У Багера приоткрылся рот, язык машинально скользнул по верхней губе. Он вытащил из бара бокал, щедро плеснул «Анри Четвертого» и пошел на кухню за льдом.

На холодильнике обнаружилась прижатая магнитом записка от жены:

«Николь вывихнула ногу, я посижу с ней, может быть, заночую. Твоя Киска»

Багер хмыкнул, набрал знакомый номер.

– Мне нужен коммандер Траян.

– Коммандера нет дома, будет после девятнадцати часов, – ответил женский голос.

– Вот и отлично, бэби, значит, у нас с тобой есть время!

– О, Ян! Приезжай скорей!

Багер ожидал лифта, нетерпеливо притопывая ногой, и вдруг снова вернулась мысль, мелькнувшая было при составлении отчета: а ведь непонятно! Он еще раз повторил собственные слова, оставшиеся в блоке памяти:

– …как если бы в мире, населенном разумными существами, никто не умел думать и умение такое почиталось бы грехом и каралось…

«Непонятно! Что я имел в виду? Почему и зачем я это сказал? Нелепость какая-то…»

Он пожал плечами и шагнул в двери лифта.

1986

ЗВЕЗДОЛЕТ «ЗИНГЕР» С НОЖНЫМ ПРИВОДОМ

В динамике щелкнуло, зашипело и раздался голос диспетчера:

– Внимание! Приближается нерегулярный метеоритный рой! Всем укрыться по отсекам, задраить люки, доложить местонахождение!

Посыпалась разноголосица докладов.

– Первая бригада в машинном зале, все на месте!

– Вторая бригада на буксире Зеркала, снаружи никого!

«Ох и тесно ж им там!» – подумал Иван.

– Третья и четвертая бригады в оранжерее.

– Оранжерея, – флегматично отозвался диспетчер, – держитесь за металлическими стенками, подальше от стекол.

– Вас поняли, мы и так держимся подальше.

«Без вас поняли», – перевел Иван.

– Первая и третья смены в жилых отсеках, отлучившихся нет!

– Алло, диспетчер, говорит вторая бригада! Сообщите орбиту роя, будем уводить Зеркало!

– Будете. Только сначала поверните его ребром, параллельно плоскости потока. Орбиту вам даст штурманская, переключайтесь и работайте с ними, мне оставьте резервный канал… Так, кто на одиночных работах, доложитесь!

– Трофимов Юрий, номер восемьдесят два, направляюсь к третьему шлюзу жилого блока…

– Курашов, двести шестнадцать, иду к машинному.

– Литвин Александр, триста второй, в маркшейдерской.

– Абсалямов Темир, десять восемнадцать, дежурный оператор дальних радаров – на месте!

– Я вахту не спрашиваю, и так знаю… Монтажники – все? Да, а где новичок? Товстокорый где?

– Товстокорый Иван, тринадцать тринадцать, в кабине главного фокуса, – доложил Иван.

– Где фокусы, там и тринадцать тринадцать, – невозмутимым голосом пошутил диспетчер. – Хорошо задрайся и не открывай до отбоя тревоги. Твой главный фокус на оси потока, понял?… Всем! Покидать отсеки категорически запрещаю!

Снова щелкнуло, диспетчер замолчал – наверное, слушал что-то на другой волне, потом сообщил – все так же флегматично:

– Рой приближается. Расчетное начало бомбардировки – через восемнадцать минут. Об ударах докладывать… – Тут его голос изменился, зазвучал четко и резко: – Всем надеть скафандры, готовность «ноль ноль один»! Возможны крупные обломки, глыбы! Повторяю…

«Ноль ноль один» – это, значит, чтоб осталось только щиток захлопнуть… Иван почесал затылок и полез в скафандр, бурча себе под нос невразумительно, но матерно. Будь они прокляты, рои эти нерегулярные. Особенно у которых ось потока прямо через твой отсек проходит. В скафандре много не наработаешь, а надо: рой не рой, а наряд закрой. Ну, допустим, не в одном наряде дело – оно ж и ставки такие хорошие, потому что сроки жмут. Астрономы копытом космос роют, у них там надвигаются мероприятия по планам небесной канцелярии – противостояние Марса, что-то там за Плутоном, активное Солнце, сверхновая в туманности Ориона, слоистая структура, – и все сразу, и всем невтерпеж, подай им орбитальный сверхтелескоп к обеду в среду. И как они все сразу будут в разные стороны глядеть, передерутся, точно… А такую махину туда-сюда каждую минуту вертеть кто ж им даст, это ж никаких компьютеров не хватит по сто раз перенастраивать. И горючки тоже, гиродины – гиродинами, а струйными рулями тоже придется работать, при полном растворе Зеркала моменты инерции у него такие, что охренеть, опасно гиродином ворочать из плоскости, пойдут изгибы от инерционных сил… А автоколебания? И все равно, телескоп обалденный, может, в такой будут и планеты видны возле близких звезд…

Жалко, к самому началу не поспел, самое интересное с Земли смотрел, по ящику, но ничего – ставки и сейчас приличные, работать можно, а жилые отсеки все-таки до ума довели, теперь уже нечего бояться, что вернешься лысый как коленка и безо всякого интереса ко всяким глупостям. Ладно, ну что ставки – чуть больше, чуть меньше, – главное, опыта поднабраться и имя сделать, как же, работал на Большом Зеркале, после этого куда хошь возьмут…

Правда, поначалу не все гладко пошло. Кинули в бригаду – новичок, салага, за каждым шагом смотреть надо, чтоб сам не накрылся и других не угробил, а в бригаде, коню некованому понятно, притирка, то да се, вон, диспетчер напомнил, фокусы, говорит… Вроде уже почти и не зарубежье, самое что ни на есть ближнее, вроде уже все почти что свои, а все равно – люди-то разные, хрен их разберет, кто по-честному работать прилетел, а кто со спецзаданием, дюжина независимых держав, три дюжины разведок, эти-то пока сами по себе, кому-то надо просто вынюхать, а кому-то, может, и воду замутить. Так мало их – еще ж партийные, партий больше, чем людей, и каждый агитирует…

Фокусы… Ну было, с одним поговорил, другие враз поняли, совсем дурных сюда не пускают, сообразительные, с одного разу секут, где на кулак нарваться можно… Ты ж понимаешь, грызет его, что человек заработать хочет! Так не украсть же – заработать! Раскрыл хлебало: «Жлоб, куркуль, салоед»… Какой я тебе куркуль, пошел работать, где интересней, где науке и людям польза, не сел на станцию обслуживания «новым» тачки делать, а там-то заработки не меньше, только захоти… Но противно ж, каждый норовит на лапу дать, думают, если не сунут, так я схалтурю… А этот кричит, мол, с такими коммунизм не построить. Не знаю я, какой ты там коммунизм собрался строить, но так, как ты работаешь, и сортир дачный не построить, не-е, если у тебя все кореша такие, то твоего коммунизма мне не надо…

Мозги свое делают, а руки – свое. Хоть и неловко в скафандре. Работа скучная, не по квалификации. Это что, дело для классного механика – теплоизоляцию менять? Не успели отсек на орбиту вытащить, а уже менять! Не могли, что ли, сразу продумать и испытать толком? Спехом все делается, по-дурному… Скорей-скорей, давай-давай… Хуже нет, когда из дела мероприятие устраивают, лишь бы поспеть под юбилей. «Пустим лифт к празднику»… Ладно, ну их на фиг, пусть у них про то голова болит, им за то зарплата идет, а наше дело телячье – скажут клеить, будем клеить, скажут обдирать, будем обдирать… Хоть и жалко драть с мясом, пенопор добрый, его еще можно бы где-то к делу пристроить…

Иван аккуратно отделял мягкие упругие плиты, вытаскивал в приборный отсек и ставил под стенкой, против люка, – потом, когда придет ботик, под рукой будут, меньше возиться с погрузкой. Прихватывал резиновой лентой, чтоб не летали, и снова возвращался в бытовой отсек. Зачищал внутреннюю стенку, обезжиривал и клеил новую изоляцию – тоже пенопор, но с повышенным временем релаксации и с отражательной пленкой, чтоб, значит, лучше изолировал теплый бытовой отсек, где людям работать, от холодного приборного. Понятное дело, это ж кабина главного фокуса Большого Зеркала, туда будут сходиться лучи, понаставят там матриц, фотоприемников, иконоскопов, пэзээсов, спектрографов; там, конечно, любое лишнее излучение, в том числе и тепло – чистый вред. Только ж раньше надо было думать, раньше, отак мы всегда – задним умом крепкие…

Он покачал головой и поплыл в приборный отсек с очередной плитой пенопора.

И в этот момент в кабину ударил метеорит. Звонко. Кабина загудела, как колокол, – голые стенки прекрасно отражают звук. Иван автоматически захлопнул щиток. Стало тихо, но он тут же включил наружный микрофон – чтобы не прозевать свист выходящего воздуха. Сработал чисто рефлекторно, не успел еще ни подумать, ни испугаться, ни дух перевести…

Свиста не было, не появилось нигде облачко тумана – значит, обошлось, пробоины нет. «Пока нет», – проскочила черная шуточка, но тут до Ивана дошло, что это только первый звонок, самое начало, все еще впереди – и пробоины, и, не дай бог, что похуже, говорил же диспетчер: «Возможны глыбы…» Тут ему и поплохело: вдоль хребта мурашки пробежали, горлянку перехватило, колени стали ватные, захотелось присесть и вытереть пот со лба. Вспомнил вдруг английскую поговорку: «Будто кто-то наступил на твою могилу»… А таки похоже.

Потом он подумал, что надо доложить.

– Это… Товстокорый Иван, тринадцать тринадцать, вызывает диспетчера. Было попадание, пробоины нет, пока все идет нормально!

– Погоди, тринадцать тринадцать! Куда попадание?

– Та в кабину ж главного фокуса, я ж докладывал!

– А, ну да! Доложи место попадания и характер разрушений.

– Тю на вас, нету пока разрушений, слава богу. А попало отут где-то справа.

– Где справа? Откуда я знаю, где у тебя справа?

– Где у всех! Тю, ой… сейчас соображу… Вроде как вблизи выходного люка. Дырки нету, а так, по звуку, не понять было.

– Так. Ясно. Продолжай наблюдение, докладывай, если что. Так. И не вздумай высовываться, попадание искать!

– Все ясно, как в трамвае – не высовываться! Буду изнутри наблюдать, через стенки!..

Ну так, главный переполох прошел, раз уж вернулось чувство юмора и сатиры… Действительно, на период монтажа светоприемный люк был намертво заварен, чтобы использовать приборный отсек вместо воздушного шлюза. Так что наблюдать было неоткуда… Иван перевел дух и вернулся к работе.

Он оставил прием включенным, как и положено, но слушать было нечего. Рой, хоть и нерегулярный, это не пулеметная очередь, от камешка до камешка не один километр, а пылинки не в счет, их только датчики и заметят. Это ж просто везение такое, что сразу влепило…

Он уже почти совсем успокоился, но тут раздался отчаянный возглас – кричал Абсалямов, вахтенный на радарах: метеорит ударил по правой антенне и выбил ее из азимута. Поднялся всеобщий гвалт, Темир ругался по-казахски и по-русски, диспетчер пытался его урезонить, со всех сторон лезли с советами, пока наконец не загремел голос начальника службы наблюдения. Он сперва заставил всех замолчать, а после стал объяснять Темиру, что делать. Диспетчер наконец опомнился и велел им перейти на другую волну. Минут через двадцать Абсалямов доложил, что антенна возвращена в азимут.

Часа два было спокойно. Иван закончил обрабатывать левую стенку и взялся за потолок. Вызов застал его в люке.

– Вызываю кабину главного фокуса. Иван, как слышишь?

– Та нормально… – пропыхтел Иван, втискиваясь в узкий люк с пачкой пенопора. – То есть, кабина главного фокуса слушает!

– Переключись на запасную волну.

Иван закрепил пенопор, переключился и доложил.

– Ваня… – Голос диспетчера был какой-то осторожный. – Ваня, на тебя глыба идет. Надо немедленно покинуть отсек. Дозаправь ранцевый двигатель, возьми запасной баллон с кислородом и доложи.

Иван слушал его оторопело, он еще не осознал, что происходит, но послушно выполнил приказ и доложил.

– Теперь слушай внимательно. Повторяю, на тебя идет глыба. Время есть – минут двадцать. Сейчас ты откроешь выходной люк и, не покидая отсека, сориентируешься. Апекс роя вблизи Арктура – ты ведь можешь найти Арктур?

– Ну, – подтвердил Иван.

– Не понял! – заволновался диспетчер.

– Та могу, могу, я их всех знаю!

– Хорошо, молодец. Дальше: судя по данным радиолокаторов, твой отсек сейчас сориентирован так, что прямо против люка, в пяти километрах, ты увидишь Зеркало, а чуть выше и правее него, так примерно на полвторого, будет Вега. Понятно?

– Понятно, понятно, скорей объясняйте, что делать!

Иван уже начал ощущать, что надвигается нештатная ситуация, и не то чтобы заволновался, но как-то напрягся внутренне.

– Над люком на двух замках закреплен защитный козырек. Сними его, держи справа от себя, к Арктуру, понимаешь?

– Понимаю, дальше!..

– Он тебя закроет от микрометеоритов, а камней до подхода глыбы не будет. Хорошо нацелься и на полной тяге иди к Зеркалу.

– Там и так полно народу!

– Не спорь! Это самое близкое укрытие.

– А кабина? Ее ж размолотит! Давайте лучше буксир, чтоб и кабину убрать.

– Заняты буксиры, закреплены за большими блоками, твою кабину ерундовую заменить недолго. Делай, что сказано!

– Недолго… тут труда сколько вложил… – бурчал Иван. Держась левой рукой за скобу, правой он вращал маховик замка. Невесомость, будь она проклята, без захвата ничего не сделаешь… Собачки разошлись, он нажал, но люк не открылся. Такое бывало часто, когда в отсеке работали и дышали, пары воды могли попасть в стык, потом замерзали, и люк приходилось отрывать…

Он уцепился двумя руками, уперся ногами в люк и несколько раз резко толкнул. Люк не шелохнулся. Иван чувствовал, что на лбу выступили капельки пота. Вдруг стало тихо, и в тишине молотили в висок взбесившиеся часы: та-та, та-та, та-та… Он не сразу понял, что это пульс.

– Иван! Что у тебя там, докладывай!

– Та люк…

– Что люк?

– Заклинило, от, ногами выдавить не могу…

– Как заклинило?!

«От придурок, – разозлился Иван, – нашел время вопросы спрашивать!» Но вслух ответил вежливо:

– Хорошо заклинило, крепко.

– Чем заклинило, спрашиваю?!

– А я знаю? – И тут же понял: «Метеорит! От зараза…» – Видно, метеоритом заклинило, по закону зловредности шарахнул прямо в стык и заварил…

– Т-так…

Диспетчер замолчал. Что-то щелкнуло, послышался отдаленный голос, бормочущий неразборчиво, потом щелкнуло опять и динамик заговорил – только теперь с кавказским акцентом:

– Послушай, сотрудник Ваня, говорит Казарян…

«Ты гляди, сам Казарян! Или астрономов учат, как заваренные люки открывать?»

– Ты меня слышишь, дорогой?

– Слышу, Альберт Тамразович!

– Ты где?

– В приборном отсеке кабины главного фокуса.

– Закрой люк в бытовой отсек, дорогой! Ты делай, а я буду говорить, понимаешь, времени мало!..

– Ладно, ладно… Во, закрыл уже!

– И задрай, хорошо задрай, слышишь?

– Есть, задраил!

– А теперь ты будешь поворачивать кабину так, чтобы она встала бытовым отсеком навстречу потоку, понял?

– Не, не понял! Тут руля нету!

– Ва-ах, уважаемый! Послушай, не спорь, а? Ты в восьмой класс ходил, а? Физику учил?

– Учил, учил, – обиделся Иван. – И в политехе учил!

– Реактивным моментом поворачивать будешь, понятно?

– Непонятно! Сопла нету, даже лючка нету, нечем реактивный момент создать, а то б я давно воздух из отсека стравил, чтоб отдачей кабину в сторону отогнать…

– А-ах, молодец какой, соображаешь! Сотрудник Ваня, дорогой мой, не перебивай меня, хорошо, а? Я говорить буду, ты делай, по дороге все поймешь, а что не поймешь – потом спросишь… Встань лицом к переходному люку в бытовой отсек. Кожух видишь? Круглый?

– Вижу. Сферический.

– Ну, совсем молодец!.. Там, под кожухом, – гиродин, маховик на трехосном подвесе, специально для ориентировки кабины, понимаешь?

– Я понимаю, что гиродин, так питания ж нету!

– Ключи, дорогой, ключи у тебя есть? Скорее снимай кожух!

Иван кинулся отворачивать болты крепления кожуха. Затянуто было на совесть, но недавно, металл еще не прихватило. Все время не хватало то упора, то свободной руки, а Казарян талдычил что-то…

– Та подождите, сотрудник Казарян, я так не соображаю… От щас, третий болт сорву… ага, пошел, еще один… Ф-фу, дальше что делать? Кожух я уже снял…

– Как что?! Крутить маховик! Хорошо крутить, с ускорением!

– А куда крутить? Он тут как-то так… навкосяк…

– Правильно говоришь! Па-адажди! Темир Абдуллаевич, дорогой, подвинься, пожалуйста, мне экрана не видно!.. Так! Сотрудник Ваня, ты меня слышишь?

– Слышу, слышу, – пробормотал Иван голосом зайца из «Ну, погоди».

– Что? Не понял… А-а, ладно! Поверни маховик в диаметральную плоскость кабины!..

– Так их же много. Диаметральных, в какую?

– В любую, любую, как тебе удобней, только в диаметральную! Повернул? Крути теперь! Еще крути! Хорошо, хорошо, пошла, крути, крути… ой, что так хорошо крутишь, скорей останавливай!

Иван давно понял, что и зачем он делает. Чтобы закрутить маховик, надо приложить крутящий момент, а чтобы создать этот момент, надо упираться в пол или стенки кабины – и при этом передавать на них точно такой же крутящий момент, все нормально, третий закон Ньютона, действие-противодействие… Конечно, кабина куда массивнее, чем маховик, и этот момент ее так не закрутит, но повернуть может. И последняя команда тоже ясна – в пустоте нет сопротивления, раз кабина получила какую-то угловую скорость, то будет вращаться по инерции до скончания века, и остановить ее может только крутящий момент обратного направления. Вот Казарян и кричит, чтобы он останавливал маховик, создавал отрицательный момент…

«Черт, кольца подвеса мешают, а я разогнался, палку б какую… а вот, ручкой молотка можно!»

– Ах хорошо, как хорошо затормозил, молодец, Ваня, теперь еще немного крутни в обратную сторону… Ой-ей-ей, слушай, почему ты такой резкий, еще теперь вперед, ай, чуть назад… ну ладно, передохни, хорошо повернул, теперь кабина стоит продольной осью цилиндра по потоку, донышком, понимаешь?

– Та понимаю, ну чего мне не понимать, вы лучше посчитайте, куда меня глыба стукнет, чтоб я прямо под ней не сидел!..

– Внимание! – вмешался еще чей-то голос. – Расчетная траектория глыбы проходит параллельно продольной оси кабины в двух метрах десяти сантиметрах, доверительный интервал при вероятности ноль девять – от метра пятидесяти до двух семидесяти. Расчетное время контакта – через двенадцать минут…

Иван быстро прикинул в уме и закричал:

– Алло, сотрудник! Так это на сколько я влез в твой интервал – на полметра, что ли?

– Четыреста шестьдесят миллиметров.

«Елки-палки, отакая ерунда – и гроб без музыки… та подожди, гро-о-об отак сразу… Это ж всего полметра, а тут космос, а кабина не такая уже и тяжелая – тонны полторы, ну две… Ах ты ж, восьмой класс, говоришь… не-е, кой-чего и мы соображаем…»

Он быстро отдраил замки переходного люка и принялся перетаскивать все, что попадалось под руку в бытовом отсеке, к левой стенке. Баллоны, мойка, электроплита, стеллажи – все он наваливал к стене, прихватывал резиновыми шнурами, громоздил горой…

– Сотрудник Ваня! – раздался встревоженный гортанный крик в динамике. – Ты что там делаешь, дорогой? Ты не в ту сторону едешь! Подожди, ты как кабину с орбиты сбил, а?

– А как в восьмом классе учили, на физике, – сквозь зубы пробормотал Иван, отдирая крепления пульта. – Я тут малехо смещаю центр масс, вещи перекладываю под одну стенку, ясно? Мне в восьмом классе на физике говорили, по орбите идет не стенка, а центр масс, так вроде?

– А-ах, какой умница! Но ты же не в ту сторону смещаешь, давай обратно!

– Та щас! – Иван нетерпеливо дернул головой, капля пота ударилась о щиток шлема и растеклась по прозрачному пластику. – От зараза, чтоб тебе пусто было!

Он открыл щиток и вытер лоб клочком пенопора. Перевел дух, нырнул в приборный отсек, развернул маховик в поперечную плоскость и резко крутнул.

– Хорошо! – обрадовался Казарян. – Теперь хорошо! Еще! Так! Стой, стой, куда же ты, а?! Обратно, обратно!

– Слушайте, что там у вас происходит? – въехал голос расчетчика. – Все время меняются результаты! Я отсчет снять не могу!

– Та сейчас, ну подожди трошки! – простонал Иван. – Тамразович, ну как я там?

– Надо в ту же сторону еще на двадцать градусов довернуть!

Иван рванул обод маховика, посчитал до пяти, затормозил.

– Ну что, так?

– Не совсем так, но почти! Отдохни минуту, пусть замеряют!

– Сколько осталось?

– Ваня… Четыре минуты осталось. Слушай, глянь пока, что еще передвинуть, тебе там видней, глянь, а? – просительно прозвучал голос Казаряна. – Ой, что он говорит! Ну ты подумай, опять попало в оранжерею, ай-яй-яй! Что за отвратительный рой, внесистемный, обязательно внесистемный, просто позор!

«Четыре минуты, – думал Иван. – Ма-ало как… Какой там еще позор? Четыре минуты – и Ванькой звали… А может нет? Ну, вмажет в кабину, разобьет, но я же в скафандре, ну побьет меня, синяков наставит, ребра поломает… лишь бы не шлем… пенопором замотаюсь!»

– Есть! – донесся голос расчетчика. – Перекрытие – девятнадцать сантиметров максимум. Масса глыбы – около пяти тонн, скорость сближения – девять километров в секунду, до контакта – три минуты тридцать секунд!

Иван похолодел: «Теперь – уже все. Это ж космическая скорость! Как бритвой срежет… Пенопором ты замотаешься, как же, спасет тебя тот пенопор… Что ж еще передвинуть? Маховик? Нет, не поспею отвинтить от пола… Ага, ящик с инструментами! Но это ж мало, мало… А я сам? Еще центнер!»

Он прижался к стенке над пачкой пенопора и зло крикнул:

– Отсчет! Отсчет давай скорей!

– Сейчас, сейчас, – бормотал расчетчик, – даю! Перекрытие – семь сантиметров. До контакта – минута десять!

«Семь! Стенка – шесть. А я тут же, сразу, прямо под глыбой окажусь!.. До чего ж противно мир устроен! В двадцать два года помирать – и за что? За заработки? Гори они синим пламенем те заработки, чтоб я еще когда за ними погнался. Да, теперь уже не погонюсь, ни за чем теперь уже не погонюсь… Героической смертью на трудовом посту… И не сдвинешь ее уже никак, за волосы себя из болота не вытянуть. Замкнутая система не может перемещаться под действием внутренних сил… Может, чуть наклонить кабину? Удар будет косой, скользящий, не разобьет, а закрутит. Да нет, глупости, только что ведь сам сообразил, как бритвой срежет. И вообще нельзя, эти семь сантиметров – самый краешек доверительного интервала, так, пока кабина по оси стоит, может, еще и не зацепит, а если наклоню, влезу другим концом в тот интервал – точно вмажет… А может пронесет? Может, повезет? Ой, та когда ж мне везло, даже номер тринадцать тринадцать, самый мой номер и есть, всю жизнь так… Хоть пару слов передать для мамы, что ли… А что я ей скажу? Что, мол, перед смертью тебя вспомнил? Ото ей облегчение будет… Замкнутая система не может… А мне ж перемещаться не надо, мне б только на секунду отдернуться в сторону, пока она пролетит, это ж даже не секунда, это ж сотки… Автомат мог бы – отвернуть, потом обратно качнуть, дальний конец отвести, пропустить каменюку проклятую, как прыгун планку обтекает… Но то автомат…»

– Сорок секунд… тридцать пять… – шептал расчетчик.

– Замолчи! – тонким голосом крикнул Казарян. Таким голосом, что стало ясно: вот он сидит, ждет смерти Ивановой – как своей. И казнится, будто это его недосмотр, рой этот…

«Замкнутая система… Сволочь ты, система, и вы, законы природы – к черту такую природу!.. Стой! А вдруг люк отомкнется?»

Он изо всех сил оттолкнулся от стенки, успел развернуться, перелетая четырехметровый отсек, и грохнул тяжелыми башмаками в люк. Его отшвырнуло на плиты пенопора, губка спружинила и кинула его обратно – он снова ударил ногами в люк, и снова безрезультатно. Пенопор гасил энергию, с каждым разом Иван подлетал к люку с меньшей скоростью – а голос в динамике шептал:

– …четыре… три… две… одна…

Иван обеими руками вцепился в скобу на стенке, рванул на себя – НОЛЬ!..

Отсек еще гудел от ударов магнитных башмаков, растянулся бесконечный всплеск пульса в виске: «Ну, когда же? Это ж так от одного ожидания помереть можно!»

И тут зачастил перепуганный голос расчетчика:

– В момент контакта кабина главного фокуса получила поперечное ускорение и движется в сторону Зеркала со скоростью ноль запятая два ноля два метра в секунду… Диспетчер, необходимо принять меры для предотвращения соударения…

«Во загнул, предотвращения соударения, – ухмыльнулся Иван – и оторопел. – Как… Что он говорит? Какого контакта? Еще ж не было… Еще? Уже! Уже не было! Уже и не будет!»

– Ур-ра-а-а! – завопил Иван во всю глотку.

– Слушай, дорогой, какое ура, сейчас Зеркало разобьет, а ты ура кричишь! Ой, па-адажди! Кто ура кричит, я спрашиваю, а?!

– Та я, я, Иван Товстокорый, тринадцать тринадцать! Все в порядке, контакта не было, промазала каменюка! Даже и не притронулась, все в норме!

– В норме, да? А почему ты летишь на Зеркало? Святой дух тебя несет? Или творческий порыв?

– А то глыба колыхнула эфир, вот меня волной и погнало!

– Слуша-ай! Прекрати глупую болтовню! Я тебя, конечно, поздравляю – и будь здоров, надо Зеркало спасать!

– Та что там его спасать, включить буксир, сдвинуть на сто метров. Лучше меня спасайте, а то пока рой кончится, я черт-те куда улечу!

– Не морочь голову, дорогой, я отключаюсь, болтай с диспетчером! Сам полетел – сам и спасайся!..

– В самом деле, тринадцать тринадцать, давай, переходи на основную волну. Что, кончились твои фокусы?

– А я знаю… – буркнул Иван и разжал пальцы.

Он висел в невесомости, переводя дух.

«Фокусы!.. Как вроде это я пихнул кабину на Зеркало!.. А может, в самом деле я? Если б камень просто промазал, так кабина осталась бы на месте – а она летит! Оттого, что я несколько раз грохнул ногами в люк? Так ведь потом стукался в противоположную стенку… не-е, не в стенку, в пенопор! Может, в этом все дело? Часть энергии гасилась в пенопоре… Энергии – да, а как насчет силы? Не может быть такого, нарушается закон сохранения импульса… стой, а как у этого вышло, как его, Александрова, который еще в том веке совершенствовал отбойный молоток? Там ведь сила удара зависела от упругих свойств ударника, пришлось, кроме классической теории удара, разрабатывать другую, для реальных тел. Ой, неясно все… Но ведь летит кабина на Зеркало! Нет, вполне могло быть: башмаками удар жесткий, все передается, а через пенопор – не все, часть силы гасится, уходит на внутреннее трение, вот и получилась разность сил, дала ускорение – и лечу я… – Он блаженно усмехнулся. – От ножного привода, как на швейной машинке „Зингер“ одна тысяча девятьсот затертого года. Звездолет „Зингер“ с ножным приводом. А ведь если эффект есть… какое на фиг „если“, я ж лечу! Эффект есть, и это действительно звездолет! Никакая ракета для звездолета не годится, слишком много рабочего тела надо отбрасывать. А это – не ракета, такой двигатель не тратит рабочего тела, ему только энергия нужна, не проблема… Надо срочно проверить, и всем показать надо… Сейчас передохну, разверну маховиком кабину, а после опять ногами в люк – и остановлю! „Сам полетел – сам и спасайся!“ Ты ж, Тамразович, первый прибежишь проситься, когда через пять лет я такой звездолет сделаю! Ну возьму, возьму, ты ж такой мужик симпатичный, и других ребят возьму, друга Сашку, конечно. Даже диспетчера этого, как его, прибалтийская фамилия… Альтманис, во!..»

Иван блаженствовал. Он чувствовал себя спасителем человечества. Он впервые в жизни открыл и придумал что-то новое. И это была такая радость, больше, чем оттого, что спасся, чем от любви, даже – хмыкнул – чем от первой в жизни премии… Аж тошно стало. Тоже сравнил! Да что там те деньги!

Вот это ощущение – когда еще никто на свете не знает и не может, а ты – один! – уже знаешь…

В этот момент раздался резкий удар вблизи люка, кабина загудела, как колокол, крышка люка отскочила, воздух рванулся наружу, выбрасывая незакрепленные предметы, Ивана швырнуло к отверстию, он едва успел, растопырившись, задержаться в отсеке…

Когда давление упало до нуля, он кое-как прикрыл поврежденный люк и вызвал диспетчера:

– Это… Иван Товстокорый говорит, тринадцать тринадцать. У меня обратно попадание. Кабина разгерметизирована. Кислорода – на два часа… Вот…

1987, 2000

НЕ ТОРОПИСЬ ДОМОЙ

– Юрис Якобович! – наконец заговорил Казарян, тщательно умостившись в кресле.

– Слушаю вас, Альберт Тамразович, – так же корректно и торжественно отозвался Альтманис и сдвинул брови.

Обычно Тамразович врывался в кабинет пулей, прямо с порога вопил: «Юра, дорогой!» и тут же начинал выкладывать жалобы и предложения. Но если уж начинаются китайские церемонии, жди беды. Предохранительный клапан залип, пар не стравливается, давление растет, и когда наконец рванет – полетят клочки по закоулочкам. Так, кажется, это формулируется в русском фольклоре.

– Сотрудник капитан, я пришел доложить, что задание экспедиции под угрозой срыва, – Казарян выговаривал каждое слово медленно и четко.

Альтманис сделал вид, что не понимает:

– Сотрудник Казарян, вы меня удивляете. Межзвездный инерционный привод испытан успешно. Система альфы Центавра обследована, открыты двенадцать планет, все изучены дистанционными методами и зондами, на семи побывали комплексные исследовательские группы. Собрана необходимая информация и образцы. Выявлено, что четвертая планета Альфы-Б, названная по вашему предложению Вивида, имеет пригодные для кислородно-углеродной жизни условия и даже некоторую растительность. Все члены экипажа и экспедиции живы и здоровы. Смешанный коллектив из представителей различных государств вполне сработался, психологическая обстановка на борту удовлетворительная. «Кентавр» сохраняет полностью работоспособное состояние и успешно стартовал в сторону Земли. Так о каком же срыве задания идет речь?

– Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь! – В глазах Казаряна засверкали искры, в голосе прорезался кавказский акцент, почти стершийся за годы полета. – Я говорю об астрономических наблюдениях и прежде всего об астрометрии!

«Все, теперь не остановишь. Теперь он сорок минут будет рассказывать, что уточнение координат небесных светил, их истинных скоростей и прочей небесной бухгалтерии важнее всего на свете».

Альтманис вздохнул:

– Алик, дорогой, я с удовольствием буду тебя слушать, только чаю налью, ладно? А то в глотке что-то сухо, а в желудке зябко. А потом ты мне все-все расскажешь: и о постоянной Хаббла, и о красном смещении, и о Большом Взрыве, и о масштабе Вселенной… А я буду слушать, раскрыв глаза и отвалив челюсть, как будто первый раз в жизни – ты ведь так красиво рассказываешь. Можно, я тебя буду звать Шехерезад Тамразович?

Казарян задергался в кресле и побагровел:

– Сотрудник капитан, извольте не отшучиваться! Я никогда еще не был так серьезен! Что вы мне тут расписываете успехи экспедиции! Подумаешь, обследовали звездную систему! Нашли инопланетный саксаул! А кому от того тепло или холодно? Испытали межзвездный привод! Твой нахальный друг Ваня его прекрасно испытал, когда гонял спутник с орбиты на орбиту, чтобы привлечь внимание. Как хулиган… А дальше мы просто проверяли арифметику, умеем ли считать! Бестактно задавать природе вопросы, ответы на которые прекрасно известны!

Альтманис нахмурился:

– Алик, не надо принижать чужую работу.

– Юра! Все чужие работы уже сделаны! Осталась только моя – самая главная!

Альтманис истово закивал головой:

– Совершенно верно, моя – самая главная.

– А что, твоя самая главная? Ты ж понимаешь, то же мне отец командир, первый после Бога! Психологическая обстановка на борту, понимаешь, благополучная! Вах, а почему ей не быть благополучной? Отбирали интеллигентных людей, проверяли на совместимость, тренировали. Воспитанных, между прочим… Кроме хулигана Вани, – пробурчал Казарян напоследок умильным тоном – так говорят о шкодливом, но любимом щенке.

Альтманис глубоко вздохнул и сделался серьезным:

– Альберто, ты попал в самое яблочко. Да, меня тревожит психологическая обстановка на борту. Сегодня она благополучная, пока люди при деле – заканчивают обработку собранных материалов. А что будет завтра? Они же одуреют от безделья!

– Так дай же мне людей, у меня работы через голову, а рук не хватает!

– Тамразович, только не нагоняй на меня страхов. Ты свою работу уже тоже сделал: все возможные параллаксы уточнил сто сорок тысяч раз, постоянную Хаббла ниспроверг и даже между делом в полтора раза увеличил Вселенную.

Казарян вскочил и забегал по каюте, подпрыгивая и зависая в воздухе, – все-таки Ванин привод давал недостаточное ускорение, маловата гравитация…

– В полтора, да? А может, в один и четыре или один и семь?

– А какая разница?

– Что?! Опять тебе рассказывать?

– Не надо опять.

– Юра, дорогой! Великие открытия начинаются после шестого знака! Точность, понимаешь, точность – вот главное в нашем деле! Астрофизики радуются, если у них расчеты расходятся с наблюдениями не больше, чем на три порядка – это что, точность?! Юра, мне надо набирать статистику, пока мы далеко от Земли, пока база для параллактических замеров самая большая! Через год я уже потеряю один знак! А Иван забрал людей! Тебе известно, чем они так срочно занимаются, а?

Альтманису не было известно, это его беспокоило, но Ваня от ответа уклонялся, говорил: «Прости, кэп, сюрприз делаем». – «Такой сюрприз, что важнее задания и плановой работы?» – «В сто раз! Куда там той работе-нудоте!» – «И долго вы свой сюрприз делать будете?» – «Не-е, уже скоро, уже вот-вот…»

– Альберт, ты знаешь Ивана. Конечно, ему нужен цирковой эффект, но пустяками он не занимается.

«Да уж – закон сохранения импульса опрокинул! Без этого Товстокорого Вани сидели бы мы сейчас на орбитальной станции и мечтали, как через тысячу лет умные потомки полетят к звездам…»

– Так я тебе скажу, Юрис Якобович! Он делает вечный двигатель! Или философский камень! А у меня стоит работа!

«Ох, не дай бог, и вправду Иван затеял вечный двигатель. Не жалко, пусть бы игрался, он одним инерцоидом отработал все долги перед человечеством. Но это можно там, на Земле, где кроме него есть еще три миллиарда работников. А тут, где всех штыков двадцать одна персона, отсутствие пяти человек грозит осложнениями.

И все же Казарян прав, хотя забывает о главном. Ну да, он астроном, а не физик (хотя, конечно, лучшего физика в экипаже нет). Но голова у него не туда нацелена. Его беспокоит масштаб и модель Вселенной – важный вопрос, но не самый главный. А самый – это теория фундаментального поля. Или единого, не в названии дело. Чтобы доказать ее или опровергнуть, нужны астрометрические данные, причем с самой большей точностью…

Ну что ж, а если так – надо все отложить и дать Казаряну людей. По крайней мере на ближайшие полгода, пока мы еще близко от Альфы и каждый лишний замер позволяет существенно повысить точность общего результата. Да, так».

– Хорошо, Альберт Тамразович. Философский камень – это действительно никуда не годится. Где я ему тут возьму печень василиска и веревку самоубийцы? Не печалься, иди себе с богом. А на пятнадцать часов соберем руководителей групп.

Первым пришел Виктор Глебов, руководитель геологов, за ним – Казарян и тут же старший биолог Бойченко. Трудно было назвать его руководителем группы, всех подчиненных у него была аж одна Валентина, микробиолог, врач и жена. Последним ввалился главный инженер («чиф») Ваня Товстокорый – грязный, небритый и с комком ветоши в руках.

– Надолго? – спросил он прямо с порога.

– Садись. И все садитесь.

Сам Альтманис остался стоять, только сжал пальцами обеих рук спинку кресла. Наконец расселись, замолчали.

– Предлагаю с восьми утра завтрашнего дня организовать непрерывную круглосуточную работу на астрометрических измерениях. Силами всех групп, – подчеркнул капитан. – В каждую смену должны работать не менее пяти человек.

– Как понимать слово «предлагаю»? – поинтересовался Бойченко.

– Как вежливую форму приказа, – ровным голосом ответил Альтманис.

– Что, международный астрометрический год? – саркастическим тоном спросил Товстокорый.

– Нет, полугодие.

– Ни хрена себе! А на кой нам такое мероприятие?

– Причиной такого решения явилась угроза срыва плана астрометрических исследований.

Когда Альтманис сдерживался, речь его приобретала явно выраженный канцелярский характер.

– А что за спешка? Звезды, что ли, разбегутся? Восемь лет еще лететь, успеем намерить.

– Иван Сергеевич, тебе прекрасно известно назначение наших исследований в области астрометрии. Начальный и конечный этапы полета наиболее благоприятны для параллактических замеров.

– Состояние биологических образцов вынуждает настаивать на безотлагательном проведении намеченных работ, – вмешался Бойченко. – У растений начинается период бурного размножения. Прошу не распространять приказ на нашу группу.

– Я подумаю. Могу согласиться, если в течение полугода биологи будут исполнять обязанности кока. Обсудите этот вариант.

– Во-во! – загоготал Иван. – Обсуди, Леха, обсуди. Тебе твоя группа устроит вариант!

– Я думаю, Валентина Тарасовна согласится, – заметил Альтманис. – В особенности, если Алексей Яковлевич передаст ей, что я, высоко ценя ее искусство, прошу от имени всего экипажа… Так, Виктор Михайлович, что-то вашего голоса не слышно?

– А что мне говорить? Я, конечно, не в восторге, но у меня образцы не размножаются, могут и потерпеть…

– Благодарю вас… Иван, ну что ты подскакиваешь, как крышка на чайнике? Говори, только по делу.

– Значит так, сотрудники. Мы пока не хотели поднимать шум, но раз так поворачивается… Делаем мы одну штуку. И получается. Модель работала хорошо. А сейчас заканчиваем переоборудование одного из посадочных ботов… В общем, через месяц можем быть дома. На Земле.

Альтманис сильнее сжал пальцы на спинке кресла.

«Та-ак… Значит, не Ньютон, не Майер, а Эйнштейн. Прощай, наука физика. Пустите-ка Ивана Сергеича…»

– Ваня… Ты уж давай подробнее. После инерцоида я поверю всему, что ты скажешь, но как-то хочется детальнее, все же интересно узнать, как ты собираешься с Эйнштейном управиться.

– Чего ж собираюсь? Уже управились. Только не с Эйнштейном, он чего ж, у него все правильно. И не мы, а ТФП – теория фундаментального поля. Вы ж помните… ну, неважно… в общем, есть в ТФП вариант частицы, лишенной внешне проявляемых свойств: заряда, спина, момента, массы. Всех, в общем. И частицу можно довести до такого дивного состояния воздействием того самого фундаментального поля. А оно, кстати, на некотором расстоянии от частицы проявляется как обычное электромагнитное поле. В общем, я поморочил голову Саше Литвину… ну, он посчитал, вроде вышло. Еще там один частный случай выскочил, когда масса зануляется, а заряд – нет…

– Так это же!.. – у Глебова перехватило дух.

– Во-во. Тело массы не имеет, а целостность сохраняет за счет электрических сил… Ну, решили попробовать…

– И на ком же попробовали? – в голосе Альтманиса прорезались ледяные торосы.

– Та ни-и, ну чего ж сразу на ком-то… Сперва на буйке. Смонтировали на нем генератор, включили – и толкнули в сторону Альфы. Ну да, это когда к ней летели и еще сто восемнадцать световых суток оставалось… Автоматику наладили, чтоб буек возле Альфы затормозился и начал передавать сигналы… Ну, получилось, вот Альберт Тамразович нам этот сигнал поймал…

– Па-а-адажди, дорогой! – вскочил Казарян. Кавказский акцент у него вскипел и запузырился. – Ты же, уважаемый, мерзавец такой, мне сказал, что надо ловить сигналы автоматического зонда, запущенного тобой лично двадцать лет назад!

– Так я ж не знал, получится или нет, вот и наврал про зонд. Та и не так уж наврал – я и вправду отправил зонд с приводом от тарахтелки. Только не к Центавру, а на Сириус. Он еще не долетел.

– Ладно, об этом потом, а когда же пришел сигнал?

– Через сто шестьдесят два дня.

– Па-а-адажди, дай посчитаю!

– Та мы ж сами тогда и посчитали. Примерно в двенадцать раз быстрее света.

– А как остановили буек? – поинтересовался Глебов.

– Когда до Альфы мало осталось, фотореле, настроенное на определенную освещенность, включило тормоз – посадочную фару – и сразу выключило генератор. Он немного инерционный, пока в фаре нить нагревалась, он еще не все частицы вернул в норму, а только несколько штук, наверно… в общем, столько, что реакция светового потока фары погасила их инерцию. А потом уже вся масса восстановилась.

– Ну, это вам просто повезло, что так подгадали! – восхитился Глебов.

– Ну чего же повезло, мы считали, – возразил Иван.

– Так. Вроде ясно, – подытожил Альтманис и с усилием разжал пальцы. – А сейчас вы переделываете посадочный бот, правильно? Что ж не весь корабль?

– Ну, все же риск есть. И потом «Кентавр» очень большой. На такой генератор у нас материалов не хватит, мы считали…

– Так. Сколько времени требуется для окончания работ по переоборудованию бота?

– Думаем за неделю управиться.

– Добро. Неделю даю. Так. Альберт Тамразович, вам пока выделяю в помощь всех геологов и одного штурмана.

– Только не Тимохина!

– Почему? – удивился Альтманис. – Он же грамотный вычислитель!

– Вычислитель! Программу мы и без него набрать можем! Понимаешь, он считает, как штурман. А нам это не годится, это грубо. Параллакс, понимаешь? Это же не счисление… Дайте Кима.

– Хорошо. Итого шесть человек. Рекомендую разбиться на две смены и работать по двенадцать часов. В следующий раз соберемся, когда инженеры доложат о готовности. До испытания переоборудованного бота прошу никому ничего не сообщать. Все.

Альтманис включил обзорный экран. Правую часть его занимало созвездие Кассиопеи – чуть растянутое дубль-вэ, четко различимое среди неярких соседей. А левее Кассиопеи, в шаге от зигзагообразного рисунка созвездия, светилась спокойным светом большая звезда, не знакомая земным наблюдателем. Здесь, в экспедиции, для нее придумали название – аз Кассиопеи. Солнце… Стоило глянуть на эту звезду, и душу охватывало странное смятение. Упорядоченный строй мыслей сменялся бурным вихрем эмоций и образов, щемящих и тревожащих. Он ощущал, как из спокойного, здравомыслящего, рационального человека превращается в переполненное чувствами и полуосознанными стремлениями существо.

«Не годится. Это на Земле, на рыбалке, можно жить чувствами и полуосознанными стремлениями и ощущать себя свободной личностью. А здесь нет и быть не может свободных личностей. Здесь есть система Звездная экспедиция и есть ее разумные функциональные элементы. И капитан – тоже функциональный элемент, может, даже главный. В экипаже нет заурядных людей. Многие превосходят капитана – кто по уму, кто по талантам, не говоря уже о физических данных: силе, выносливости, красоте, наконец. А у меня одно преимущество – организованность. Наверное, именно ею и определяется моя функциональная пригодность. Я никогда не изобрел бы инерцоид, как Иван, не написал симфонию, как астрофизик Игорь Рыжков, или живописный шедевр, как жена Игоря Элеонора, геологиня… Надо наконец с ней побеседовать. Мягко и ненавязчиво объяснить, чтоб оставила в покое Глебова. Конечно, Ольга у Глебова красавица, да и ему самому не так просто заморочить голову. Но, с другой стороны, в этой чертовой Элеоноре столько огня и этого… шарма. Да и напора, как в бульдозере. Не хватает мне только любовных коллизий на борту. Обязательно поговорить. А она сразу обязательно послушается… Ха-ха. Впрочем, если они все завтра засядут за астрометрию по двенадцать часов в сутки, тут им будет не до коллизий.

Ох, скучно живу, только мне и разбираться с чужими любовями, забот у меня мало… Один Ваня чего стоит. Изобретатель чертов! Говорит, за неделю сделает. Значит, так и будет. Допустим, еще неделю они потратят на испытания. Тут предсказывать сложно, но раз делает Иван, то должны испытания пройти успешно. И что дальше?»

Альтманис глубоко и надолго задумался.

Ирина Потоцкая из астрогруппы искала капитана по всему кораблю. Казарян послал ее согласовать список смен. «Все видел, все чувствовал этот Казарян… Мог сам пойти со списком, мог вообще не согласовывать. Нашел повод, чтобы лишний раз послать меня к Альтманису… – Ирина остановилась, опустила голову и покраснела. Но потом закусила губу и выпрямилась. – Ну и пусть! Пусть видят, пусть знают. Чувство – не позор. Любить – мое право. Моя радость, моя беда. Я ведь не навязываюсь силой, а остальное никого не касается…»

Капитана нигде не было. Ирина заглядывала во все двери подряд. Мимо холла она сперва проскочила, потому что в такое время там всегда было пусто, но все же вернулась, приоткрыла дверь – и увидела темный силуэт на фоне обзорного экрана. Удивилась, обрадовалась, но потом присмотрелась – и замерла. Так необычна была фигура Альтманиса – склоненная голова, ладонь правой руки прикрывает глаза, пальцы левой охватили правый локоть, – так это было непохоже на всегда собранного, волевого капитана, что Ирина не решилась подойти.

Медленно и бесшумно она закрыла дверь. Ей очень хотелось обнять его, погладить по голове, как ребенка, но она тоже все понимала и чувствовала. Человек должен сам преодолеть минуту слабости – чтобы не потерять уважения к себе. Чтобы не ощущать стыд и вину перед тем, кто оказался рядом. Чтобы не быть ему ничем обязанным…

Инженеры справились за неделю. Посадочный бот «Кентавр-3», густо опутанный толстыми медными решетками, выглядел дико и непривычно. В носовой части у него был установлен второй отражатель с радиатором системы охлаждения.

– Зачем второй отражатель? – спросил Альтманис.

– Тормозной. Вообще инфракрасный привод лучше – срабатывает плавнее. Потеря времени тут уже не важна, зато можно очень точно синхронизировать генератор, обнуляющий массу, с приводом. Ладно, кэп, пробовать будем?

– Будем, Ваня.

– Полетишь со мной?

– Побуду здесь с тобой. Сначала пусть полетает без людей.

– Так там же нет автоматики!

– Так сделайте. И еще загрузите биообъекты, установите съемочную аппаратуру…

– Та зачем оно все?

– Чтобы знать, что сверхсветовой полет не повредит людям.

– Та не повредит…

– Иван, я очень ценю твою интуицию, но здесь надо быть уверенным.

– А я уверен. Ну чего он кому-то повредит, мне ведь не повредил?

Альтманис закашлялся. Страшно захотелось выпить водки. Господи, вот уж действительно мерзавец этот Иван, вот хулиган…

– Летал, значит?

– Та… разок всего, на полчаса. Надо ж было проверить монтаж!

– Ладно. Полетим теперь вдвоем.

– Может, и Марию возьмем? Сильно просится…

– Иван… Ты с твоей Марией вместе… – он с чувством произнес что-то не по-русски, потом перевел дух и некоторое время молчал, постукивая пальцами по раме иллюминатора. – Ладно. Бери Марию, бери деда Виноградова, бери Шуру с женой… Грудных младенцев у вас там не найдется, чтобы взять в испытательный полет?

Иван подавленно молчал.

Капитан его хорошо понимал: «Приказ он, конечно, выполнит, но для Марии приказ – не аргумент. Тем более, кто приказывает – Юрис, еще с Большого Зеркала друг, свой парень… Ничего, иногда полезно напоминать женам, что есть вещи серьезнее, чем их желания».

Полет был скучноват. Когда включился генератор, довольно противно загудело, волосы наэлектризовались и встали дыбом, а часы остановились. Потом Иван отключил носовой отражатель. Прошло несколько секунд, пока остыл радиатор. В течение этого времени «Кентавр» все заметнее отставал от бота, а потом, когда носовой отражатель перестал излучать, корабль на экране мгновенно сжался в светящуюся точку и исчез. И все звезды исчезли, и впереди, и сзади. Только на боковых экранах изредка посверкивало. Минут через пять Иван отключил кормовой радиатор и снова включил передний. А потом, в какой-то момент, который он высчитал, как показалось Альтманису, на пальцах, перекинул тумблер генератора. Гудение смолкло. На экране вновь возникли звезды.

Иван кинулся к спектрографу, нацелил его на Солнце, пощелкал кнопками калькулятора.

– Вот что мне не нравится, так это остаточная скорость после выхода – больше ста километров в секунду! Сколько ж еще тормозить потом! Час летишь на самолете, три часа едешь на автобусе…

– Ничего, для первого раза сойдет. Давай радиосигнал.

Иван взял микрофон, откашлялся и заговорил:

– Алло, «Кентавр», алло… Говорит Товстокорый. Даю настройку: раз, два, три… Слушай, Юрис, а чего им говорить?

– Стихи читай.

– Э-э… «Бразды пушистые вздымая, летит кибитка удалая…» О! Я получше придумал! Маша, ты меня слышишь? Привет тебе из черных глубин космоса от Юриса Якобовича и от твоего благоверного супружника, с наилучшими пожеланиями, в чем и расписуюсь… Раз, два, три, раз, два, три, конец связи.

– Ох, Иван, – вздохнул Альтманис, – не дай бог тебе еще что-то изобрести, совсем в детство впадешь…

– Та ну… какая ж разница, что говорить? Сигнал – и все. А Марии приятно. Она ж там дуется, что мы ее не взяли…

«Человеческий фактор», – снова вздохнул Альтманис и велел отправляться обратно.

Они вернулись на «Кентавр» через полчаса после старта. Сигнал пришел через сутки. Это значило, что бот летел как минимум в сто раз быстрее света. Точнее посчитать не удалось – ни одни часы на боте после включения генератора не шли. Альтманиса это очень тревожило: какая навигация без счета времени? Но Иван с Шурой энтузиазма не теряли и тут же взялись собирать какую-то чертовню с короткоживущими изотопами.

Среди экипажа уже вовсю ходили слухи, так что на следующий день Альтманис собрал всех в кают-компании. Начал он без предисловий:

– Сотрудники! На борту «Кентавра» изобретен, построен на базе посадочного бота номер три и испытан космический корабль, скорость которого в сто раз превышает скорость света. Авторы – Товстокорый и Литвин. Скорость переоборудованного бота позволяет достичь солнечной системы за тридцать дней. Поэтому запасы продовольствия, воды и кислорода могут быть совсем невелики. Таким образом, через месяц весь экипаж может быть дома, на Земле.

В зале стало тихо. Те, кто знал, ждали реакции остальных. Те, кто не знал, еще не переварили. Наконец прозвучал нерешительный вопрос:

– Капитан, сегодня ж вроде не первое апреля?

– Нет, – отвечал Альтманис без капли юмора, – сегодня восьмое июля по бортовому календарю. Я понимаю, что вы еще не восприняли полностью эту новость, тем более не оценили и не обдумали. Заверяю вас, это не шутка, не розыгрыш, а совершенно серьезная информация. Прошу вас, Иван Сергеевич и Александр Борисович, описать технические основы и принцип работы корабля.

Иван выпихнул вперед Шуру Литвина и тот, смущаясь и время от времени сбиваясь на формулы, объяснил суть. Потом Товстокорый, сияя горделивым румянцем, описал историю создания опытного образца, из коей следовало, что если б не великолепные теоретические познания Литвина, не золотые руки Виноградова, не знания и умения прекрасных инженеров Инны и Марии, так ничего бы и не было; впрочем, он сам, Ваня Товстокорый, тоже кой-чего значит. С большим юмором, хоть и без больших подробностей, он рассказал об испытаниях.

Потом Казарян сухо изложил методику и результаты оценки скорости бота.

Детали создают убедительность. Теперь уже все верили, все понимали, о чем идет речь, и с трудом сдерживали восторг. Принято считать, что официальные собрания – не место для эмоций. Но тут вскочил Анвар Караев из геологической группы и заорал:

– Ну чего мы сидим, чего мы молчим, а? Ведь это же – ура!

Его крик подействовал, как спущенный предохранитель. Люди вскакивали с мест, кричали, целовались, несколько раз кидались качать инженеров… Потом немного успокоились, и тут женщины набросились на Машу Товстокорую и Инну Ртищеву: как это они столько времени знали и молчали?!

Ирина Потоцкая, стоя сбоку у стены, не отрывала глаз от капитана. Он сидел спокойно, слегка улыбался, но было в его лице что-то такое грустное, что у Ирины перехватило дыхание и сжалось сердце. Вдруг она поняла, что сказано далеко не все, что все гораздо сложнее – и для капитана, которого не радует близкое возвращение, и для нее, – ведь на Земле она уже не сможет быть рядом с ним, если не… Но, может быть, на Земле он перестанет быть командиром и станет просто человеком?

Тем временем Иван Товстокорый высвободился и, перекрывая гвалт, гаркнул:

– Тихо, хлопцы!

Шагнул к Альтманису и, сияя улыбкой, спросил:

– Так что, Юрис Якобович, когда стартуем?

В кают-компании стало тихо. Все повернулись к капитану.

А он ответил не сразу, будто подбирал слова:

– Полагаю, сначала надо выяснить, кто решит лететь.

– То есть как? – удивленно спросил Рыжков. – Вы же сказали, что в боте поместятся все…

– Верно. Но вопрос в том, могут ли все покинуть корабль.

Они еще не понимали. Альтманис продолжил:

– Да, мы имеем техническую возможность через месяц вернуться на Землю. Домой. Но имеем ли мы на это право? Вынужден напомнить, что экспедиция имела ряд заданий, из которых выполнены не все. В частности, далеки от завершения астрометрические наблюдения, результаты которых необходимы для уточнения масштаба Вселенной и для однозначного выбора ее модели.

– Капитан! – в голосе Товстокорого появилась напряженность. – А разве немедленно известить человечество о возможности путешествовать быстрее света менее важно? За десять лет, которые мы сэкономим, можно будет облететь половину Галактики и собрать сколько хошь астрометрических данных… не говоря уже об остальном!

– Я думаю, Иван Сергеевич, что ты преувеличиваешь. Да, нужно скорее сообщить людям и представить опытный образец. Но от него до реальных галактических кораблей еще очень далеко. То, что вы собрали – работоспособная модель, но не более. Нужна автоматика, нужны рациональные излучатели, принципиально иные энергетические установки, совершенно новые методы контроля и средства навигации. Нужны серьезные эксперименты – мы не знаем, как поведет себя ваша система вблизи тяготеющих тел и в мощных электромагнитных полях. Наконец, неясно, как повлияет существование без массы и движение со сверхсветовой скоростью на человеческий организм. Да, мы с тобой попробовали и субъективно как будто все нормально. А как это отразится, к примеру, на тонких механизмах передачи наследственной информации? Даже в одном-единственном полете отсюда до Земли столько риска, что я не задумываясь запретил бы его… Кстати, – он поискал глазами биологов, – Алексей Яковлевич, скажите, можно ли в наших условиях провести хотя бы простейшие генетические пробы?

– Да, Юрис Якобович, конечно! Это можно сделать очень быстро, у нас есть чистые колонии кишечной палочки, есть гетерозиготные дрозофилы разных линий. Надеюсь, через два месяца я смогу определенно сказать…

– Ничего себе, два месяца! – возмущенно выкрикнул кто-то.

– Быстрее не выйдет, у дрозофил поколения сменяются через две недели, а чтобы выловить рецессивные аллели, нужно не меньше трех поколений…

– А если ограничиться пробами на бактериях?

– Бактерии слишком просты… и наблюдать их неудобно… Конечно, с ними будет намного быстрее, но мы можем просто не заметить мутаций…

Альтманис поднялся:

– Так. Сотрудник Бойченко, прошу подготовить биообъекты для экспериментального полета. За два часа справитесь?

– Да.

– Хорошо. Иван Сергеевич, получаешь у Алексея Яковлевича контейнеры с образцами, инструктаж – и немедленно совершаешь вылет. В одиночку. С собой никого не брать.

– Простите, Юрис Якобович… – приподнялся Бойченко.

– Повторяю: никого. Это – приказ. Дальше. До окончания биоэксперимента инженеры должны подготовить необходимые запасы, материалы и имущество из расчета трехмесячного полета на семнадцать человек. Сотрудникам других групп приготовить к отправке все собранные материалы. Астрономам изготовить и упаковать копии снимков, спектрограмм и расчетов; начиная с этого момента все результаты наблюдений дублировать и готовить к отправке. Так. Гюльчехра Азизовна, – Альтманис повернулся к сидевшей справа Караевой, – вы как палеонтолог имеете определенные познания в биологии, так? Прошу помочь нашим биологам. Нужно получить заключение через семь суток. Все прочие сотрудники работают с астрономами.

– А как же подготовка к отправке? – вскочил Бойченко.

– В личное время. Ну и в паузах, если таковые случатся… Альберт Тамразович, надеюсь, вы сможете загрузить всех людей и использовать их наиболее рационально?

– Не беспокойтесь, уважаемый Юрис Якобович. – Улыбка Казаряна была многообещающей.

– Юрис, – спросил Глебов, – а почему именно семнадцать человек?

– Минимальный состав дежурной смены – два человека: пилот и инженер. Нужно иметь хотя бы две смены. Одним из пилотов, естественно, буду я. – Он опустил голову, сложил руки за спиной и прошелся по залу. Потом снова повернулся к экипажу и заговорил, но теперь голос его как-то изменился – стал мягче и, может быть, взволнованнее. – Я хорошо понимаю чувства, которые сейчас испытывает каждый. Да, всем хотелось бы вернуться домой на восемь лет раньше, несмотря на риск, связанный со сверхсветовым полетом. Но что поделаешь? Сейчас не шестнадцатый век, а мы не моряки с каравелл и галеонов. Для них главное было найти дорогу к новым землям и привезти оттуда добычу. А мы – ученые. Наша добыча – знания. У нас есть задание… Результаты астрометрии не менее важны, чем добыча геологов и биологов. А когда-нибудь они могут стать жизненно важными для всего человечества… Но я не чувствую морального права лишить вас всех нормальной, полной жизни человека Земли… – Он снова отвернулся. Долго смотрел на экран, как глядит иногда человек в окно, за которым темная дождливая ночь. Наконец добавил, не поворачиваясь: – Я не буду решать ни за кого. Пусть никто не чувствует себя связанным. Решайте каждый за себя. Времени на обдумывание – неделя. За эту неделю пусть каждый придет ко мне и скажет о своем решении. Все. Все свободны.

Иван принял один за другим контейнеры, которые подавала ему Валя Бойченко, махнул ей рукой и задраил люк. Включил инерцоид, отвел бот от «Кентавра», тщательно развернул на строго параллельный курс и щелкнул тумблером генератора. Он уже немного привык к внешним эффектам сверхсветового полета, которые не захватывали теперь все внимание и не отвлекали от мыслей…

«Чертов Юрис вывернул все дюже как-то коряво и несимпатично, хотя как всегда прав. Начальство и жена всегда правы… Вот же паразит, так все испортить! Какую штуку сделали, а он – задание, человечество… Тоже мне, большое дело – постоянная Хаббла! Та кого она печет? Ну пускай пятьдесят, или семьдесят, или триста, хоть и три – какая кому разница?! Та ладно, положим, есть разница. Пятьдесят или семьдесят – то один черт… Триста – значит, ни черта мы с Земли не можем мерить и, значит, ни черта не знаем надежно. А если, не дай бог, три, плюс если правда про старение фотонов, значит, галактики вообще не разбегаются, а сбегаются… Будь оно проклято, это ж страх подумать, что тут начнется, как они посбегаются!

Ладно, то с самого начала было понятно, что Юрис прав. Вопрос, кого оставить. Ну, деда забрать – пусть напоследок поживет на Земле как человек. Само собой, оставлять надо мужа с женой. А тогда – кто больше заслужил, если по-честному, Шура или я? Идея моя, от начала до конца. Зато теория его – не теория, допустим, но все расчеты. Сделал бы я без расчетов? Может, и сделал когда-то, только не скоро – пока режимы поймаешь наугад… А для чего сообщать на Землю? Чтоб скорее начать освоение галактики. А для этого сперва наладить испытания и производство. Пробьет Шура? Ни черта. Не тот он человек. А посчитать? Он, конечно, быстрее всех посчитает. Но если эту штуку показать в работе, любой грамотный посчитает. Само собой, Шуре они все в подметки не годятся, ну так возьмут числом… Так выходит, лететь надо мне. Только как это сказать Шуре? Инка на голову встанет. А Мария? Что она скажет?…»

Он спохватился, что залетит слишком далеко, и перебросил тумблер. На экране вспыхнуло Солнце. Иван проверил ориентацию бота, покачал головой и включил передний отражатель.

Мануш закрыла за собой дверь каюты и опустилась на диванчик.

– Алик… Ты только подумай: всего месяц – и дома! Я целый месяц буду гулять по проспекту Баграмяна, как девчонка! А потом на Севан поедем…

– Па-а-аслушай, дорогая! – вскипел Казарян. – Какой Севан, какой проспект? Ты понимаешь, что говоришь, а? Это они могут так говорить, геологи-биологи всякие, они свое дело сделали, везут, понимаешь, свой саксаул и свои булыжники! Да! Вот они сидят, пластинки проявляют – это они нам одолжение делают! – Он взмахнул рукой и забегал по каюте. – Ты понимаешь, понимаешь, а? Казаряну делают одолжение! Ладно, хорошо, Казарян не гордый, ему не тяжело спасибо сказать, Казарян умеет уважать людей! Но, между прочим, это Казаряна работа, а не геологов-биологов! Как это так Казарян бросит работу, не выполнит задания? Ты меня первая уважать перестанешь, я сам себя уважать перестану, я небритый ходить буду, па-атаму что постыжусь к зеркалу подойти, понимаешь…

– Ты говоришь «задание», да? А я говорю: моему отцу сейчас семьдесят девять лет! Моей матери семьдесят пять! Если мы вернемся через месяц, мы их застанем живыми, мы почтим их старость, сделаем ее легкой и светлой. А через десять лет? Застанем мы их через десять лет?

– Послушай, Мануш… Я глубоко уважаю Ованеса Петросовича. Я уважаю и люблю Веру Степановну, как родную маму люблю… Любить и уважать родителей – наш долг, да? Перед ними долг. А долг перед Землей, а? Мое дело – мой долг перед людьми. На кого я похож буду, если все брошу, а через десять лет прилетит Альтманис и скажет: «Да-арагой, успокойся, не переживай, я за тебя все сделал!» А что он сделает, а? Он не астрометрист, я астрометрист, понимаешь? Я! Может, самый лучший на Земле. Почему, думаешь, меня послали? А за меня работу будет делать Альтманис, да? Нет!

Он рубанул рукой воздух, уселся на диван, положив ногу на ногу, и отвернулся к стене.

– Альберт, дорогой… А дети? Петросик школу кончает, ему в университет поступать, а я здесь буду сидеть, да? Аветик в седьмой класс ходит, наверно, совсем хулиган, кто его воспитывает, бабушка с дедушкой, да? Он у них по головам ходит, я знаю!

Казарян вскочил с дивана.

– Что ты знаешь, что, а? Ему полтора года было, когда мы улетели, почему хулиган? По-моему, очень хороший мальчик…

– Ты ничего не понимаешь! Неужели непонятно, что дети – это мой первый долг перед Землей и перед людьми! – выкрикнула Мануш и на глазах у нее появились слезы.

Казарян взглянул на жену, открыл рот – и ничего не сказал. Снова заходил по каюте, но теперь медленнее, сунув большие пальцы за пояс. Остановился у стены, долго смотрел на картину, изображающую горный пейзаж с Алагезом на заднем плане. Потом протянул руку к рамке и повернул выключатель. Картина сменилась. Теперь это была взлетевшая над морской волной пена, сквозь которую просвечивались силуэты кораблей на рейде.

– Хорошо. Ты права – и я прав. Я не могу – и ты не можешь. Я понимаю твои мотивы и уважаю их. Уезжай. А я останусь. Ты тоже должна понимать и уважать мои мотивы…

Иван Товстокорый оставил в биолаборатории контейнеры и пошел в машинное отделение. Мария сейчас на вахте. Хорошо бы ее одну застать, чтобы поговорить спокойно. Он уже принял решение, и это его смущало – привык советоваться с женой, мнение ее уважал и считался с ним.

Но Мария была не одна. В пультовой собралась вся машинная команда, как они называли себя по старинке.

Мария сидела в кресле вахтенного перед главным пультом, только повернулась лицом к остальным. Виноградов шабрил зажатый в тисках вкладыш.

– Что, Саныч? – подошел к нему Иван. – Опять полетели вкладыши?

– Нет еще. Завтра полетят на втором агрегате. В третьем и пятом блоках.

– Опять третий… На него шабришь?

– Нет, на пятый. На третий у меня запас есть.

– Во сколько полетят?

– После четырнадцати – может, в полтретьего.

– Что машина говорит?

– Говорит, до четырех продержатся.

– Ладно, в двенадцать останавливаем второй агрегат…

Иван повернулся к Литвину, который ковырял паяльником в вытащенном из пульта блоке сравнения. Жена Литвина, Инна Ртищева, за соседним верстаком гоняла на стенде шестислойную плату.

– Ребята, а вы чего здесь? Был же приказ Казаряну помогать.

– Он нас во вторую смену поставил, – отозвалась Инна.

Шура молчал, и Иван снова остро почувствовал вину перед ним. Можно не спешить с разговором, но чем дальше, тем будет трудней. «Ох, – подумал Иван, – где б Серка взять, чтобы очи занять?…» Вздохнул – и решился.

Но тут Виноградов отложил шабер и, обтирая руки ветошью, заговорил:

– Ладно, чиф. Хватит уже друг другу нервы тянуть. Мы тут посовещались, пока тебя не было, и решили вот как: вы с Машей летите, мы втроем остаемся.

– А почему так?

– Ты полетишь, потому что надо людей доставить на Землю. Ты доставишь. И потом, – Виноградов ухмыльнулся, – в старину, когда инженер строил мост и по нему пропускали первый поезд, так инженер внизу, под мостом стоял… Ну, Мария – как говорится, куда иголка, туда и нитка. А что касается меня, так мне здесь интересней. На Земле я уже давно пенсионером был бы, а тут еще восемь лет возле дела похожу. Вот так.

– Ну, Шура не хуже меня довел бы бот…

– Хуже, – возразил Литвин. – А кроме того, я – хозяин реактора, я не имею права покинуть экспедицию, пока он включен. Да и не сладишь ты с ним, Сергеич.

– Ну, хлопцы-девчата… Сняли вы камень у меня с души, честно скажу. Я ведь тоже прикидывал, и у меня тоже так вышло, что лучше нам с Марией лететь, потому что…

– Ваня, – мягко остановила его жена, – хватит тебе уже. Все ж и так все понимают, хоть и не много от того радости. Лучше выдал бы ты по капелюшке тонизирующего…

– Ух ты, ну, если уж жинка говорит! Значит так, сотрудник вахтенный, приказываю выдать двести миллилитров для промывки эксцентриситета.

– Валюша, что там палочки, погляди, – виноватым голосом сказал Бойченко.

– Сам погляди, не перетрудишься. И вообще – что на них глядеть! Это же одноклеточные. Если мутация произошла, то она уже произошла, ее видно после первого деления.

– Значит, все в порядке?

– Что в порядке? – в голосе Валентины зазвучали рыдающие нотки. – Ты улетишь, я останусь – это называется порядок?!

– Валечка, ну что можно сделать? Ты врач, единственный на борту врач, ты не можешь оставить экспедицию. А экспонаты надо поскорее доставить на Землю – мы не знаем срока их жизни, не знаем, проживут ли они эти восемь лет в условиях повышенного тяготения, там все-таки в полтора раза меньше…

– Алексей, перестань выдумывать для себя оправдания! ты прекрасно знаешь, что растения спокойно переносят сотни и тысячи «же»!

– Земные растения! Потом, здесь нет магнитного поля, а на Земле, хоть и другое, все-таки есть. Наконец, это же пустынные растения, представь, если они приживутся на Земле, как можно будет двинуть вперед освоение пустынь…

– Что за чушь ты несешь! По-твоему, саксаул и кандым плохо приспособлены для пустыни? Их растет там ровно столько, на сколько хватает воды. Экологическая ниша заполнена! Подсади туда эту колючку – такая пойдет борьба за существование, кто кого!.. Боже мой, да неужели ты думаешь, что мне непонятны твои побуждения? Во-первых, ты хочешь, чтобы это первое растение с чужой звезды называлось твоим именем!.. Только не вздумай назвать его «колючка Бойченко», а то все решат, что это в честь жены!

– А хоть бы и так – что тут зазорного? То есть, я не имею в виду тебя…

– Хотя бы то, что не ты его открыл, а Виталий Красовский.

– Но я его первый описал!.. И, в конце концов, зачем это Виталию? Какая ему польза?

– А тебе какая? Ладно. Кроме во-первых, есть еще и во-вторых. Ведь ты просто хочешь сбежать от меня на десять лет! Ты бы никогда не решился порвать со мной явно и открыто – хотя это не повредит ни твоему реноме, ни карьере, сейчас не прошлый век, но тебе все равно надо быть высокоморальным на самый допотопный, академический манер… А тут – прекрасный повод на десять лет избавиться от надоевшей жены! Мужественный герой космоса, одинокий, не старый – тебе отбоя от баб не будет! И главное, никакой угрозы твоей свободе – как же, он ждет жену, которая когда-то там должна вернуться!

Лицо Алексея постепенно наливалось краской. Но если бы жена присмотрелась к нему внимательно, то поняла бы, что это краска не стыда, а гнева. Он поднялся с кресла, охватил себя руками за плечи и заговорил. Его голос поразил Валентину – ровный, сдержанный и холодный.

– Я всегда молчал. А теперь скажу. Ты глупа. Ты хорошо натасканный специалист – и только. А в остальном ты глупа, как… как… ладно, не важно. Ты ничего не понимаешь ни в жизни, ни в людях. Ты даже меня не понимаешь, хотя мы пятнадцать лет вместе. У тебя совершенно необузданное честолюбие, воля и целеустремленность. Да, ты сильный человек, ты сильнее меня. Это ты решила, что я должен быть твоим мужем, – и добилась, ты решила, что мы должны попасть в звездную экспедицию – добилась. А что ты сделала со мной? Из-за тебя я утратил последние остатки воли и духовной самостоятельности. Зачем они мне, когда рядом такая практичная, такая целеустремленная и здравомыслящая жена? А ты не здравомыслящая, ты вообще не мыслишь. Усвоила в юности шкалу ценностей, набор стереотипов и мыслительных блоков – самый банальный набор самых банальных банальностей. Не помню, слышал ли я от тебя хоть раз в жизни что-то оригинальное, свое… Да, ты права – но только в одном. Я хочу вырваться от тебя. Десять лет я буду жить один – своей головой, своим сердцем. Человеку никогда не поздно осознать свои ошибки. Хотя иногда поздно их исправить… А у тебя будет время подумать – даже если сперва придется этому научиться. Попробуй.

– Может, я и дура, но чтобы тебя понимать, не нужно иметь семь пядей во лбу! Достаточно тебя просто видеть! Ничтожество – вот ты кто! Ничтожество, тряпка и мелкий подлец. Да ты ведь не изменял мне только потому, что боялся! А твое стремление к признанию – неважно, заслужил ты его или нет! Господи, зачем я с тобой связалась? Могла же найти себе настоящего мужчину, человека с характером…

– Такой человек выгнал бы тебя через неделю… Ладно. Весь наш разговор – сплошная низость. Прекратим его. Вопрос решен: я улетаю, ты остаешься. А сейчас пойди и займись делом.

Штурманы обрабатывали пластинки. Тимохин обмерял, Ким считал. Коля Тимохин и в самом деле не любил считать, зато обмерять ему нравилось. Имел он необычайную даже для глазастых штурманов остроту зрения и точный глазомер. И работал так, что смотреть приятно. Вот взял очередной негатив, подобрал на этажерке соответствующую маску, точным движением вставил ее в гнездо просмотрового столика, а потом наложил сверху пластинку и слегка подвигал, совмещая точки на негативе с метками на маске. Не глядя ввел номер негатива, наименование опорного квазара, дату съемки. Компьютер вывел расчетное расстояние от «Кентавра» до Солнца, список контрольных точек и результаты прежнего замера, выполненного в начале полета. Тем временем Николай подвел столик к оси микроскопа и, ловко покручивая сразу два винта, поймал в перекрестие слабенькую точку квазара.

– Ну-ка, Димчик, взгляни! Глаз-ватерпас, скажу вам без хвастовства, милорд!

Дима склонился к бинокуляру и восхищенно отозвался:

– Здорово! И как это ты ухитрянешься – ведь почти не крутил, вот так с ходу…

Он повернул призму, отбрасывающую луч на матрицу, и, осторожно трогая винты, не отрывая глаз от окуляров, отрегулировал совмещение по стандартной методике. Посмотрел на нониусы и с завистью констатировал:

– Да уж, что глаз, то глаз… Ошибка всего сорок микрометров! Противоестественно!

– И затратил на наводку раз в сорок меньше времени, – самодовольным тоном добавил Тимохин.

– Ну, все-таки снижает точность…

– Грех спешить с выводами, милорд, – загадочно ответил Коля. И повел микроскоп к первой контрольной точке.

А Дима углубился в расчеты. Точность считывания не превышала восьми знаков, но считал он до двенадцатого – сказывался характер.

Через час Николай перебросил к нему на стол карточку с результатами замеров и небрежно, как бы между прочим, сообщил:

– Кстати, прибор дает против глазомера систематическую ошибку в среднем на тридцать семь микрон…

– Микрометров, – привычно поправил Ким.

– Видно, ось матрицы сбита, – продолжил Николай.

– Или глаз у тебя сбит. То есть косой. В смысле, дает систематическую ошибку, – так же незаинтересованно отозвался Ким.

– А на спор! Позовем деда Виноградова, пусть проверит технику!

– Можно, естественно. Даже нужно. Но все равно с прибором точнее. Естестве… гм… конечно.

– А производительность?

– Это не главное. Времени хватит. Точность – вот что нужно.

– И ты туда же! По-моему, Казарян выпендривается. Конечно, я меряю точнее, чем компьютер, но при таких объемах выборок все погрешности все равно усреднятся, и точность эта на фиг не нужна… Ладно, – Тимохин повернулся вместе со стулом. – Все это лабуда. Кончай считать. Давно поговорить надо.

– Давай поговорим, – согласился Дима Ким и отключил монитор.

– На корабле три штурмана – кэп и мы. Кэп остается. Ему нужен сменщик. И на бот нужен штурман, хотя бы один. Выходит, одному из нас лететь, другому – оставаться. Уяснил?

– Естественно. Давно уяснил. Ты летишь, я остаюсь.

– А что ж так, милорд? Если дозволено будет полюбопытствовать…

– Есте… пожалуйста. Ты халтуришь в расчетах. Поэтому Казарян не любит с тобой работать. А у того, кто останется, вся работа будет с Казаряном.

– И все?

– С другой стороны, у тебя лучше глазомер и реакция. На боте это будет важно.

– Теперь уже все?

– Естественно. Что ж еще?

– Не морочьте мне уши, милорд! А Ирина? Ты что думаешь, все кругом слепые? Ты же до сих пор влюблен в нее как мальчишка!

– Об этом я с тобой говорить не хочу. Ты циничен.

– Это не цинизм – это прямота. Ирина без ума от кэпа. Она останется… Ну что ты вылупился?! Сам не видишь, что ли?…

И замолчал. Дима прикрыл глаза, облизал губы, плотно сжал челюсти. Кадык прыгнул вверх и вниз.

– Ты что, правда не знал?… С ума сойти… – Коля покачал головой, но потом упрямо продолжил: – Так вот знай: без ума! Она останется. Ты без ума от Ирины, ты тоже останешься. Ах, как это романтично, как трогательно! Так вот: это просто глупо. Сопли это, понял? Она все равно тебя не заметит. С кэпом тебе не тягаться. А страдать от неразделенной любви в ваши тридцать два года – это, милорд, идиотизм… Между прочим, она ведь выше тебя ростом, – совсем уж невинным голосом добавил Тимохин.

– Я не верю, что ты и в самом деле так думаешь, – тихо ответил Ким. – Я знаю, ты сам любил Ирину раньше, я мог бы подумать, что ты уговариваешь меня улететь, чтобы самому добиваться, но ведь ты уже… или нет? – Он растерянно уставился на Николая, на его внезапно побелевшие сцепленные пальцы и плотно сжатые губы. – Ты… действительно хочешь остаться?

– Да!

– Теперь мне понятно… Но я все равно не уступлю.

Тимохин встал и прошелся по лаборатории. Криво улыбнулся:

– Ладно, милорд. Не драться же с тобой, коротышкой. Убьешь ненароком, а кто на боте рулить будет? Остается бросить жребий.

– Не милорд. И вообще – нет. Решать жизненные проблемы жребием – извини, противоестественно.

– Та-а-ак. Ну тогда идем к капитану.

– После смены. А пока надо работать.

Он опустил голову и включил монитор.

Зина Жукова закрыла проявочную машину и повернулась к мужу.

– Виталий… а почему ты сказал мне об этом только сейчас?

– А что толку было говорить раньше? До вчерашнего вечера это оставалось просто несбыточной мечтой…

– Скажи, это и в самом деле единственная причина, побуждающая тебя… бежать из экспедиции?

– Ну конечно, – удивленно отозвался Красовский. – Неужели ты, Зина… Ну послушай, я попытаюсь снова… ведь если я не смогу объяснить тебе, как я объясню другим?

– Не надо. Суть я запомнила хорошо: ты любишь свою профессию, но полного удовлетворения она тебе не дает; не хватает ежедневного ощущения конкретной пользы для конкретных людей, так? Ты понял, что такое ощущение могла бы дать медицина – ежедневно избавлять людей от боли и страданий. Но понял поздно, уже в экспедиции. Все верно?

– Да, конечно. Значит, тебе все понятно, правда?

– Нет, мне не все понятно.

– Но как же, все так просто – раньше это было пустой мечтой, а теперь, когда мы через месяц будем на Земле, это вполне реальные и осуществимые планы. Разве можно не воспользоваться таким случаем? Ведь я потом всю жизнь буду казниться…

– И так будешь – слишком ты честный и щепетильный. Не надейся, что обретешь равновесие духа, бросив неоконченную работу. Здесь, сейчас, решение капитана освободит тебя от этого долга. А там, на Земле? Каждую минуту ждать слова «дезертир»?

– Зина, что ты говоришь?! Это ужасно! Я совершенно не думал… Просто хотел быть нужным людям. Ведь я учился уже здесь, в экспедиции, у Валентины практиковался, мне легко было бы сдать экстерном.

– Вита-алик… Так это была учеба… Ты ведь мне ничего не сказал – поставь себя на мое место. Каково видеть, что твой муж все свободное время проводит с другой женщиной? Может, давно надо было объясниться, но у меня же есть гордость, в конце концов… Я и работала по ночам, чтобы реже видеть людей…

– Зиночка, господи… но зачем же ты молчала?! Мы ведь всегда все говорили друг другу прямо!

– А сам ты не понимал? Я надеялась, что ты научился хоть немного думать обо мне. Как это для тебя характерно – страдать от того, что не можешь ежедневно приносить пользу людям, и в то же время причинять страдания близкому человеку – и ничего не замечать… Но ладно. Все. Больше не буду говорить об этом.

– Да, действительно, мы говорили о другом.

– Если ты решил окончательно – что поделаешь, я твоя жена, как ты, так и я. Скажут люди что-то плохое – так о нас двоих, не о тебе одном… Но может ты решил не окончательно? Может, ты хочешь посоветоваться со мной?

– Зин, ну конечно я должен знать твое мнение, и конечно я не стану ничего решать сам, пока мы не придем к общей точке зрения!

– Тогда давай лучше останемся, а? Мы живем среди людей, и только очень плохой человек может плевать на мнение всех. Нас так ранят несправедливые упреки, а что же сделают справедливые?

– Да, ты права… Но с другой стороны, подумай, сколько людей я смогу вылечить, если начну на восемь лет раньше!

– Наверное, многих. Но скажи честно: ты уверен, что будешь лучшим врачом, чем другие? Допустим, ты многому научился у… у Бойченко. Но ведь и ее знания устарели на двенадцать лет. Так кто нужнее людям – врач-недоучка или один из лучших в мире специалистов по астрографии? Виталик, я очень люблю тебя, хочу всегда гордиться тобой и уважать…

– Я понимаю, Зина. Если ты уважаешь меня, значит, и я могу уважать себя. Ты права. Мы остаемся. – Он обнял жену, прижал к груди, а она, судорожно вцепившись в его куртку, вдруг заплакала, не сдерживаясь, и сквозь слезы пробормотала:

– Вита-алик… как хочется домой!..

Альтманис ужинал у себя в каюте и думал, что когда Ким принимал вахту, лицо у него было какое-то такое. «Нужно потом к нему наведаться невзначай… Прекрасно все же готовит Валя. Интересно, останется ли она? Наверное, да. Врачебный долг не может не пересилить… Хорошо они сделали биопробы – достоверно и быстро. Можно надеяться, что полет будет действительно безопасным…»

Послышался зуммер интеркома, на экране возникло напряженное лицо Глебова.

– Юрис, можно к тебе зайти?

– Зайди, Виктор. Или прямо так давай, если тебе удобно.

– Да как тебе… А-а, ладно. Удобно. В общем, так: мы, геологи, все улетаем. Образцы надо побыстрее доставить на Землю, за ними ведь летали. А без них нам тут делать нечего. С другой стороны, наши сборы без наших голов – не то, согласен? В общем, улетаем. С Рыжковой только неясно.

– Хорошо бы она осталась. А ты улетел. Понимаешь?

– Эх, сказал бы я тебе как другу… Мне эта Элеонора с ее художествами уже во, – он провел рукой поперек шеи. – Ну ее. Но я хотел вот чего… ладно, что слова выбирать… В общем, не держи меня за скотину. Было у нас дело общее, а сейчас твое дело и мое разного требуют, так?

– Так, так, Виктор. Не расстраивайся. Я тебя понимаю и ничуть на тебя не в обиде. Ольге кланяйся.

Лицо Виктора отвернулось, донеслось негромкое:

– Оля, тебе поклон от Юриса… – и экран погас.

Альтманис в замешательстве потер рукой подбородок: «Ольга все слышала! Ну удружил Виктору! Хотя… лицо у него было спокойное, похоже, все в порядке. Ну что ж, одной заботой меньше…»

Он сел за работу – надо было подготовить к отправке на Землю копию бортжурнала и еще массу документов, до актов списания включительно. Но скоро отключил компьютер – нервы совсем расходились. «Поспать бы… Тем более, что под утро надо пойти к астрономам, помочь». Не раздеваясь прилег на койку.

Тут же постучали в дверь. «Так. Интересно, кто теперь?»

В дверях появился штурман Тимохин.

– Юрис Якобович. Я говорил с Кимом. Мы прекрасно понимаем, что одному из нас надо остаться, а другому лететь, чтобы прокладывать курс для бота…

– Можете лететь оба, я придумал вариант, как управиться.

– Но мы оба хотим остаться! – Тимохин хотел было изложить суть спора, не касаясь личных мотивов, но сообразил, что так не получится, – и замолчал.

– Николай Александрович, я так понял, сами вы не можете решить и хотите, чтобы я это сделал за вас? И Ким тоже этого хочет?

– Ким? Не знаю. Думаю, он улетит только по прямому приказу.

Альтманис задумался (при этом у него смешно поджались кверху губы). А потом сказал:

– Так. Останется Ким.

– Почему? – вскинулся Тимохин.

– Могу сказать. Потому что Казарян не любит работать с вами, предпочитает его. А это очень важно.

– И это – единственная причина?

– Нет, не единственная. Но решающая.

– А какие еще – пусть не решающие?

Альтманис помедлил.

– Все второстепенные причины перечислять не стоит. А одну назову: я тоже предпочитаю работать с Кимом. Как специалист вы вполне на уровне, даже способнее, ярче Кима. Но он мне симпатичнее как человек. А когда речь идет о спутнике и близком сотруднике на много лет, личные симпатии играют роль. Тем более в маленьком коллективе.

Тимохин стоял вытянувшись, глядя в угол, красный и злой. А Альтманис думал: «Поможет ли эта оплеуха? Поймет ли он ее как нужно? Или озлобится? Что ж, через восемь лет узнаю. Может быть».

– Вот так, Николай. Чтобы прекратить ваши сомнения и муки, официально приказываю вам принять пост штурмана сверхсветового корабля. Прошу использовать свободное время для проверки и подготовки штурманского обеспечения полета. Соответствующий приказ в письменном виде будет вам выдан на руки… Кстати, есть у меня смутные подозрения, что в сверхсветовом режиме траектории будут странными. Подумайте. Придет в голову какая-то мысль – зайдите, обсудим.

Тимохин не сказал ни слова. Повернулся и вышел, крепко хлопнув дверью. Капитан некоторое время смотрел вслед, а потом вызвал рубку управления. На экране появилось лицо Кима.

– Слушаю вас, сотрудник капитан.

– Только что у меня был Тимохин. Он изложил существо вашего спора и просил решить за вас. Я назначил его штурманом сверхсветового корабля. Вы остаетесь моим сменщиком.

– Спасибо, Юрис Якобович. Мне очень нужно остаться…

– Я примерно так и думал.

– И поэтому оставили?

– Нет. Будь только это, я не стал бы вмешиваться в ваш спор с Тимохиным. Просто Казарян предпочитает работать с вами.

– Знаешь, Рыжков, а наши все улетают, – сказал Элеонора.

– Разумно. А ты что ж?

– А ты как считаешь, что мне лучше сделать?

– Прости, тут я плохой советчик.

– А все же?

– Что ж, раз ты настаиваешь… Улетай.

– Улететь? И бросить тебя, бедненького, одного?

– Элеонора, радость моя, когда все улетят, ты со своим бурным темпераментом здесь зачахнешь. Ну прикинь – кто останется? Я для тебя интереса не представляю, для Казаряна не представляешь интереса ты. Геологи все летят, Бойченко тоже. Виноградов от этих проблем уже далек. Литвин слишком недавно женился, для него кроме жены никто не существует. Вот Иван – кандидатура. Но только он не останется. Виталик Красовский слишком… воспитан, что ли. Капитан тебе не по зубам. Остаются еще мальчишки-штурманы… Нет, нельзя тебе оставаться, квалификацию потеряешь.

– Ты так говоришь, будто считаешь меня…

– Ага, считаю. Но не порицаю – это у тебя на генетическом уровне, а против генов не попрешь…

– Эх, Рыжков, было бы в тебе чуть больше огня… Куда ты весь делся? Был же парень как парень когда-то. А сейчас – так, рыба. Лещ вяленый.

– Ах, Эллочка…

– Норочка, если можно.

– Миль пардон, Норочка. Как говаривали в старину, не надо скандалов, разойдемся красиво. Меня твои эскапады уже не волнуют, тебя перестало бесить мое равнодушие к ним. Все тихо, спокойно – что нас теперь связывает? Конечно, ты не утратила своей прелести, но я приобрел иммунитет. А что касается «бросить бедненького одного» – потерплю как-нибудь.

– Все-таки придется терпеть? Я думала, ты и не заметишь.

– Ну, Норочка, не надо преувеличивать. Но что поделаешь? У меня есть дело, есть, наконец, собственная работа, я хочу привезти готовую диссертацию. Ты, возможно, не обратила внимания, но последнее время я работал над новой моделью микродеформаций пространства. Знаешь, наклевывается очень интересная штука… Ах, прости, что это я, право…

– Рыжков, я остаюсь.

– Ах, если бы у меня было пенснэ-э, я бы снял его и в замешательстве принялся протирать стекла. Господи, зачем тебе оставаться?

– Ну, скажем, чтобы охранять тебя от посягательств врачихи. Я давно заметила, как она на тебя поглядывает!

– Да ну! Поразительные вещи иногда узнаёшь! А я-то, лопух, зеваю!.. Но в какой мере это тебя волнует?

– Рыжков, а ведь ты меня никогда не понимал! Да ты хоть знаешь, что я тебя люблю?

– Ну как же, как же! Конечно знаю. Вижу…

– Ничего ты не видишь! Потому что ты дурак и вяленый лещ! Но ничего, погоди… Знаешь что? Сыграй мне Моцарта!

Рыжков удивленно пожал плечами и пошел к электриано. «Поразительная женщина! Впрочем, ей ведь еще ни разу не приходилось завоевывать собственного мужа! Интересно, на сколько хватит этой идеи? И за кого она возьмется потом?»

Он открыл клавиатуру и придвинул стул. Но вдруг повернулся.

– Норочка, но ведь тут придется работать, да еще как!

– Рыжков, ты меня удивляешь. Когда это я боялась работы?

«И в самом деле, – подумал Рыжков, – что-что, а работать она умеет. Поразительно, сколь разные таланты сочетаются в этой женщине! Не в том ли и заключается ее прелесть?» Он снова пожал плечами, покачал головой – и опустил руки на клавиши.

В дверь постучали. Альтманис поднял голову.

– Войдите!

Это была Ирина Потоцкая.

– Юрис Якобович, я пришла сказать, что остаюсь. Вы сказали, чтобы каждый решил сам за себя и сказал. Вот я и говорю.

– Благодарю вас, Ира. Правда, я и не сомневался. Потому что вы – славная девушка и добросовестный работник.

– Я хотела объяснить вам свое решение.

«Что ж тут объяснять? – подумал Альтманис. – Если бы ты решила улететь… Совсем как ребенок… Почему, интересно? Может быть, дело в том, что десять лет в экспедиции, на всем готовом, без всяких забот, сохранили в них эту детскую простоту и ясность? Научных проблем им хватало, но не жизненных. А ведь это они старят ум, делают его холодным и изощренным. А мы это называем взрослостью. Вот эта девочка… Смешно – ей тридцать три, а по сути – девчонка. Как будто остановилась в развитии. А может, так и надо, чтобы мы, накапливая знания и умения, сохраняли детскую душу?»

Он глядел на Ирину, слегка улыбаясь, и ждал, пока она заговорит. А она все молчала.

– Ну что же вы, Ира? Говорите, я слушаю.

– Капитан… Я хочу спросить: вы знаете, что я люблю вас?

– Простите? – переспросил Альтманис. Он прекрасно расслышал ее слова, но не поверил – а может и испугался.

– Я спросила, знаете ли вы, что я люблю вас.

– Гм… Нет, я этого не знал.

– Ну вот. Теперь вы знаете. Я пойду.

– Но… нет, подождите. Сядьте, Ира, прошу вас. Простите, но это для меня так неожиданно…

«Так. Вот это сюрприз напоследок. А что ответить? Что действительно не знал, что со стороны всех видишь, а себя – нет? Что слишком помнил Светлану? А что Ирина знает о жизни, чтобы это понять? Или рассказать ей, как наблюдал за соперничеством штурманов? Как старался не столкнуть их по другим поводам? Как наконец однажды что-то заподозрил – и сразу полностью обрубил даже мысли об этом? В самом деле, двое мальчишек соперничают, а тут является в ореоле давних геройств и славы сам кэп – да какие же шансы это оставляет парням?… Нет, это нельзя…»

Так ничего и не придумав, он заговорил:

– Ира… простите, но я ничего не могу ответить вам. Вот встречаются мужчина и женщина, присматриваются друг к другу, постепенно сближаются… Наконец происходит объяснение. Оно не сюрприз для обоих, это просто явное подтверждение уже известного факта. А у нас с вами получается так странно, – он развел руками, плечи его поднялись, брови полезли вверх, глаза наружу, а губы смешно надулись.

Ирина, напряженно глядевшая ему в лицо, вдруг расхохоталась. Наверное, это была чисто нервная реакция, но девушке ее хохот показался оскорбительным, а сдержаться она не могла. Капитан добродушно рассмеялся и поднес ей стакан воды.

– Ну-ну, успокойтесь. Видите, а вы и не знали, каким смешным я могу быть. – Он снова стал серьезным. – Я ничего не скажу вам сейчас. Любой определенный ответ был бы оскорбительным для настоящего чувства, а я ничем не хочу обидеть вас. Давайте попробуем чаще встречаться, проводить время вместе, разговаривать – узнаем друг друга лучше. Вот и все, что я могу сказать…

Он замолчал. Кажется, Ирина его поняла. Она уже успокоилась, и тут он заметил перемену в ее лице – исчезла напряженность. Понятно – объяснилась, сняла камень с души, вот лицо и просветлело.

Альтманис встал. Ирина тоже поднялась. Он спросил:

– Вы в какой смене сегодня?

– Во второй. Буду работать на главном зеркале.

– Может быть, приду помогать. Если Казарян пустит, – улыбнулся Альтманис. – А пока – до свидания.

Он наклонился и поцеловал ей руку. Специально так сделал – пусть разглядит начинающуюся проглядывать лысинку на макушке, может, чуть-чуть остынет? Она ушла, а Альтманис долго ходил по каюте, недовольно морщась и думая, что, наверное, надо было говорить совсем иначе… Потом подумалось, что человек, снимая камень со своей души, часто перекладывает его на чью-то другую… И тогда он позвал Ивана посидеть – просто так.

Альтманис в очередной раз обежал глазами приборную доску, куда были вынесены индикаторы обобщающих параметров всех систем корабля, и опустил голову.

«Вахты, вахты… Изо дня в день, подряд, по двенадцать часов в сутки – и так уже три месяца со дня отлета сверхсветового корабля. А осталось… – Он потянулся было включить табло, но передумал. – Не стоит. Лишний раз расстраиваться… Лучше на часы поглядеть – сколько до конца вахты. А ведь только что смотрел – и не заметил. Что это? Переутомление? Апатия? Или… старость?! – Он сжал зубы. – Так. А впереди еще больше семи лет пути. Что будет под конец?»

Мягко хлопнула дверь.

– Сотрудник капитан! – сдержанно отрапортовал Ким. – Штурман Ким на вахту прибыл!

– Курс, скорость – расчетные, матчасть – без отклонений, больных нет, наружных работ не производится. Вахту сдал, – доложил по форме Альтманис, расписался в бортжурнале и встал.

– Вахту принял, – отозвался Ким, сел в кресло и сделал запись в журнале. Прошелся взглядом по индикаторам главного пульта и замер, устремив взгляд куда-то за экран курсографа.

– Выспались, Дима?

– Да, сотрудник капитан. Самочувствие нормальное, к работе готов, – и голосом, и выражением лица он подчеркивал, что согласен вести разговор только в служебном ключе.

Альтманис помолчал. «Поговорить бы с ним, объясниться, что ли… Хотя что говорить – и так все ясно. Причина конфликта очевидна, взаимно приятного решения такие конфликты не имеют по определению – так о чем говорить?…» Он пробормотал «Спокойной вахты» и вышел, не дожидаясь ответа.

Капитан только успел одеться после душа, как раздался стук в дверь и появилась Бойченко с подносом в руках.

– Ужин, Юрис Якобович, – сказала она и улыбнулась.

– Спасибо, Валюша, – улыбнулся в ответ Альтманис. И тут же посерьезнел: – Но прошу вас больше этого не делать.

– Почему? Мне же не трудно. Приятно даже…

– Валентина Тарасовна, каждому из нас необходимо переключение. Любое дополнительное движение – капля здоровья. К сожалению, слишком много работы, чтобы тренироваться в полном объеме. Вот такие элементарные вещи – убрать за собой, согреть еду, вымыть посуду, пройтись на камбуз и обратно – это необходимо. Потому прошу правильно меня понять.

Но, похоже, понимать она не хотела. Удивилась, повела плечом:

– Ну как скажете. Хотела как лучше.

Развернулась – и вылетела. Альтманис поглядел ей вслед и задумчиво выпятил нижнюю губу. «Брось, Валентина Тарасовна, ты человек простой, отлично все понимаешь… Но в общем это проблема. Это очень серьезная проблема, и чем дальше, тем она будет серьезнее. Долг долгом, дело делом, но природа работе люпус эст. Сколько Валентине? Тридцать девять? Так. Проблема…».

Он вздохнул и сел ужинать. Через минуту ворвался Казарян.

– Капитан, уважаемый, надо снижать ускорение!

– Нет.

– Слуша-ай! Мы зачем остались, а? Мы остались делать астрометрию, да? Но нас мало, мы ничего не успеваем!

– Альберт, не кричи, у меня от шума угнетается перистальтика.

– А я не могу не кричать, у меня дело!

– Чего ты не успеваешь?

– Считать не успеваем! Ты машинных часов не даешь, как успеть? На персоналках, да? И некому считать – Потоцкая снимает, я снимаю, Красовские проявляют, Рыжков… диссертацию делает, вот!

– Пусть делает.

– Пусть – кто говорит нет? Но кто считает? Ты с Кимом считаешь – по два часа в день! Элеонора считает, да? У-увлекательная женщина, фейерверк! Когда она садится считать, у компьютера глюки начинаются! А как же, он что, железный?! Капитан, дорогой, снижай ускорение! Или вообще выключи это безобразие на месяц, а?

– Казарян, ты не расстраивайся, ты сядь. Хочешь компоту?

– А-а, какой компот!

– Яблочный. Так вот слушай: ускорение будет увеличено на двадцать процентов. Корабль облегчен, так что движки могут дать большее ускорение. Перегрузка небольшая, выдержим.

– Замечательно! – вскочил Казарян. – Сейчас на месяц выключи совсем, потом нагоним!

– Ну ты сядь лучше, ты компоту выпей. И слушай, что скажу: сейчас ты всех брось на съемки. Снимай и сразу проявляй, чтоб переснять, если что не так. И на полочку. А через год у тебя время лишнее появится, вот и посчитаешь.

– Слуша-ай! А совесть, а? Совесть у тебя есть?

– Нету. Ничего у меня нет. Вот проблемы – это есть. Тебя бы, Везувия, на мое место… Слуша-ай, лучше научи меня петь.

– Зачем тебе петь?

– Да так – не умею, понимаешь? То ною, то вою. Научи, а?

– А-а, ну тебя к черту! Когда ускорение увеличишь, а?

– Завтра днем.

– Чтоб предупредил за два часа, мне зеркало закрепить надо. Удивительно, почему такой несерьезный человек – мой начальник? Почему не наоборот?… Считать придешь?

– Приду.

Казарян умчался. Альтманис поулыбался ему вслед – и опять вздохнул: «Эх, было бы со всеми так просто…» Он доел, собрал посуду, чтобы унести на камбуз, но в дверях столкнулся с Сашей Литвином.

– Капитан, у нас новость! Только не говорите никому, а то Инна стесняется… У нас ребенок будет, вот…

Альтманис крепко сжал посуду и посчитал про себя до пяти. Перевел дух, улыбнулся и сказал:

– Поздравляю, Саша. Это большая радость. И как вы решились?…

– Да оно само как-то…

– А не боитесь? Неясно все-таки, как он будет развиваться на корабле. Тяжесть у нас нормальная, но нет магнитного поля.

– Ну, мы же без него живем – и здоровы.

– Мы-то давно сформировались, – с сомнением заметил Альтманис и посоветовал: – Проконсультируйтесь у Вали.

– Да вот Инна стесняется. Глупо, да?

– Ну, Валентины она стесняться не будет. Ты лучше подумай: можно вокруг корабля сделать поле?

– Корабль – экран, не пропустит. А в каютах, пожалуй, можно.

– В каютах? Во всех? Зачем? А вообще… Шура, а ты умница! И об этом поговори с Валей, она подскажет – какая напряженность, полярность, частота. Ты вообще почаще с ней советуйся. А Инна пусть каждый день ходит, проверяется – скажи, это приказ.

«Так. Кажется, одну проблему удалось если не решить, так хоть отдалить. Пока что будет ей занятие… – У Альтманиса немного исправилось настроение. – Что ж, минус на минус дает плюс. Пусть дитенок этот поработает громоотводом».

Через час он пошел к астрономам. По дороге думал, что отношения с Потоцкой у него какие-то невнятные: «Даже то, что обещал – бывать вместе, – получалось лишь изредка. Ну да, дел невпроворот, но все же можно выкраивать чуть больше времени для нее. А почему ты этого не делаешь? Не подумал – или не хочешь, подсознательно избегаешь? Если так – то что это? Какая-то неосознанная неприязнь? Вроде нет… Или, извините, стеснительность? Юношеская робость на старости лет?»

Он в задумчивости остановился у лаборатории и не сразу осознал, что из-за двери доносится голос… да, Рыжковой.

– …какая-то сама не своя. Ты ж красотка – дай бог любой! Мне б твою морду – да тут бы все передрались! Ну чего ты молчишь? Бож-же мой, что ты секреты строишь? У тебя на лице все написано! И вот так ты столько лет терпишь? Ну и дура же! Что ты мучаешься – иди к нему и оставайся, и все! У меня бы он…

– То у тебя, – ответил другой голос.

Альтманис обомлел. «Ирина!..» Тут до него вдруг дошло, что он самым банальным образом подслушивает. Щеки вспыхнули, он поскорее прошел дальше по коридору. Через раскрытую дверь астрофизической лаборатории доносился мелодичный свист – это Рыжков, глубоко задумавшись, что-то импровизировал.

– Можно к вам, Игорь Глебович? – спросил Альтманис.

– Прошу, капитан. Садитесь. Что привело ко мне высокое начальство?

– Да так, давно с вами не беседовал.

– Капитан, наука – враг неопределенностей. Кто вас беспокоит – я или моя благоверная?

– Хм… – Альтманис поднял брови в удивлении. – Ну, что касается Элеоноры Максимовны, то беспокоит она Казаряна. Он жалуется, что при ее появлении компьютер дает сбои.

– Не верьте, капитан, это легенды.

– Хорошо, если так. Но я пришел из-за вас.

– А что, при моем появлении дает сбои система навигации?

– Видите ли, Игорь Глебович, мне кажется, что вы последнее время впали в некую… апатию, что ли. Или прострацию.

– Вы наблюдательны, капитан. – Лицо Рыжкова стало серьезным и грустным. – Да, настроение у меня не самое бодрое. Все думаю – не напрасно ли наше пребывание здесь? На Земле прошло больше двенадцати лет. Может, все, над чем мы бьемся, для них – пройденный этап: и звездная картография, и постоянная Хаббла…

– Не думаю, Игорь Глебович. Через два года после нашего отлета собирались начать наблюдения с орбиты Сатурна, но это тоже лет на двадцать, база для параллаксирования крошечная по сравнению с нашей, значит, и точность не та.

– Допустим. Но почему вы полагаете, Юрис Якобович, что там за это время не изобрели сверхсветовой полет?

– Полностью исключить нельзя… но вряд ли – Ваня-то был здесь. – Альтманис улыбнулся. – Как вы думаете, наши уже долетели?

– Думаю, да. Вот только куда? Как шло время относительно Земли? Они могли попасть в какой-нибудь тридцать пятый век. Или, того не легче, в пятнадцатый.

– Вряд ли. После пробных полетов бот возвращался, как и положено, в недалекое будущее – где-то через полчаса.

– По часам на «Кентавре», верно? А тут тонкость: у нас скорость субсветовая, а у Земли – в тысячи раз медленнее. Совершенно не представляю себе…

– Вы остались по этой причине?

– О нет! Конечно, наличествовали соображения долга, но главное – хотел довести до конца свою работу. Вы ведь понимаете, что такое своя работа?

– Не знаю… Как-то у меня все получалось, что задание – это и есть самая «своя» работа. Вот сейчас моя работа – привести на Землю «Кентавр», причем со всеми выполненными заданиями. А на этом пути нас ждут мно-огие проблемы… Развеселитесь, Игорь Глебович, нам предстоит еще столкнуться с такими заботами, перед которыми сегодняшние тягостные раздумья покажутся вам ленивыми послеобеденными мечтами…

– Капитан, да вы оптимист!

– Но кто это ценит? – Альтманис вздохнул и поднялся.

И в этот момент включился интерком.

– Вахтенный просит капитана Альтманиса срочно прибыть в ходовую рубку! Повторяю…

Альтманис выпрыгнул за дверь, а Рыжков растерянно пробормотал:

– Капитан, с правого траверза к нам приближается шкуна под черным флагом…

– Капитан, по правому борту параллельным курсом следует неизвестный объект!

– Давно?

– Появился за тридцать секунд до моего вызова.

– Радар не дает размеров?

– Слишком далеко.

Альтманис наклонился к микрофону.

– Тревога! Общая тревога! Команде занять места по боевому расписанию! Сотрудник Казарян!

– Слушаю, капитан!

– Прошу исследовать с помощью главного зеркала объект с координатами… – он покосился на экран, – сто семь – девяносто два.

– Есть! – отозвался Казарян.

А через несколько минут донеслось растерянное:

– Вах! Капитан, это бот!

– Какой бот?

– Наш бот, переоборудованный, с двумя отражателями!

– Что у них могло случиться?… Вахтенный! Включить ходовые огни! Дать сигнал прожектором в сторону бота!

– Слуша-ай, капитан, он поворачивает в нашу сторону!

– Вахтенный, что там в радиодиапазоне?

– Молчат. Но локатор показывает, что приближаются.

– Ладно. Сотрудник Бойченко, медпункт готов?

– Да, капитан!

– Вторая палуба!

– Слушаю! – отозвался Красовский.

– Приготовить шлюзовую камеру к экстренному заполнению. Приготовить кислородные баллоны. Расчету второй палубы надеть скафандры. Связи с ботом нет, причина возвращения неясна. Возможна авария, болезнь – сохранять состояние полной готовности!

– Он совсем близко! – донесся гортанный крик Казаряна.

– Мы уже видим на экране локатора…

Бот на экране быстро вырастал. Приближаясь, он повернулся боком и выдвинул причальные стойки. Альтманис поднялся.

– Вахтенный, прошу провести прием бота на борт.

Еще раз взглянул на экран и пошел на вторую палубу.

Бот причалил плавно. Привычно лязгнули сработавшие замки, зашипел воздух, заполняя шлюзовую камеру. Наконец дверь открылась – и из шлюза появился Иван Товстокорый, весь в широкой улыбке.

– Здорово, капитан! – закричал он и бросился к Альтманису.

– Иван! Что случилось? Почему вернулись?

– Та ничего такого – вот, бумагу привез.

– Какую бумагу? Что все это значит?

– Какую? Письмо от председателя Комитета. Держи!

Альтманис машинально взял конверт – и замер.

– Так ты уже с Земли?!

– Тю! А откуда ж?

– Все нормально, все здоровы?

– Та нормально, нормально, читай цидулю!

Альтманис пробежал глазами текст:

Командиру Первой Звездной экспедиции

Альтманису Ю.Я.

С получением сего приказываю:

1) реверсировать приводные агрегаты звездолета «Кентавр»;

2) передать корабль и незавершенные работы сменному экипажу;

3) личному составу экспедиции вернуться на Землю с обратным рейсом сверхсветового корабля «Кентавр-3».

Председатель Комитета космических исследований

А. Архипов

Альтманис поднял глаза от бумаги:

– Ваня! Что все это значит?

– Что значит? А вот – гляди! – Товстокорый повернулся в сторону шлюза и лихо свистнул.

– Ты что, Иван?

– Та ничего, у извозчиков так принято.

Тем временем из шлюзовой камеры один за другим выходили люди – молодые незнакомые парни и девушки. Один из них подошел к капитану и представился:

– Трошин Георгий Юрьевич. Командир первого сменного экипажа.

– Георгий Юрьевич, объясните толком, что происходит?

– Когда два месяца назад «Кентавр-3» успешно приземлился, было принято решение о превращении базового корабля Первой Звездной экспедиции в постоянную космическую станцию в системе альфы Центавра. Станция будет обслуживаться сменными экипажами. Мы – первая смена. Главная задача – продолжение исследований планет и астрометрия.

– А мы что же?

– Вы, насколько я понимаю, немного отдохнете, а потом – снова за работу. Слышал, вам лично Архипов намерен предложить командование Второй Звездной.

– Куда?

– На дзету Сетки.

– Понятно… – Альтманис кивнул и подошел к интеркому. – Вахтенный! Отбой тревоги! Передайте в машину, пусть готовят реверс. Так. Сотрудник Трошин, когда ваш экипаж сможет принять вахту?

– Да хоть сейчас!

– Ну, так уж сейчас… скажем, через месяц, когда войдете в курс дела. Пока будете стоять дублерами вахтенных. А сейчас устраивайтесь. Потеснимся. Ваня, ты тут свой, помоги… Э! А почему ты нас не вызвал по радио?

– Сюрприз хотел сделать! – На лице Ивана расплылась довольная улыбка.

– Получилось, – сухо кивнул Альтманис. – Господи, и этот тоже ребенок…

Он ушел в холл и сел перед обзорным экраном. «Ну вот. Конец тревогам, конец проблемам. Здорово, но как-то непривычно… На Дзету, к разумным. Что ж, дело хорошее… Но почему меня? Отстал ведь от уровня Земли…»

– Капитан… – послышалось за спиной.

– Да? А, это вы, Ирина. Присаживайтесь, отдохнем.

– Не везет мне. Так и не успели мы с вами узнать друг друга.

– Не расстраивайтесь, Ира. Месяц будем вводить сменный экипаж, месяц пути домой, потом отдых, потом начнется подготовка новой экспедиции. Наконец, если я выскажу какие-то пожелания о составе экипажа, ко мне прислушаются… надеюсь. Если и вторая экспедиция будет международной. Из ближнего зарубежья.

– А вы выскажете?

Альтманис заколебался – он все еще не был готов к окончательному ответу. Но тут в затененном холле вспыхнул свет и загремел голос Ивана:

– Эй, кэп, ты тут?

– Здесь, Ваня.

– Слушай… ой, да ты занят! Ладно, я после…

Но Ирина уже вскочила.

– Нет, мне все равно пора. До свидания.

Альтманис хмуро смотрел ей вслед. Он был недоволен собой.

– Слушай, Юрис, – тихо сказал Товстокорый, – ты сможешь когда-нибудь простить? Мне и ребятам…

– Чепуху говоришь. Что тут прощать?

– Есть что, сам знаешь.

– Перестань. Что ты лезешь со своими комплексами? Откуда они? У тебя сейчас должно быть непрерывное состояние сверхценной идеи, а ты себе и людям голову морочишь. Что прощать? Ведь не было вины. Каждый решал свободно, каждый имел на это право – я сам дал вам такое право.

– Наверное, для того у человека совесть – чтобы решать, имеет ли он право воспользоваться своим правом…

Альтманис промолчал. Было что-то в Ивановых словах.

– Ты уже думал про состав второй звездной? Из наших кого возьмешь?

– Да я еще не опомнился…

«Вот так оно будет всегда, – думал Альтманис. – Каждый день будет открывать нам новые дороги, но всегда останутся проблемы. Потому что люди меняются не так быстро – меняются знания, мода, вкусы, но не глубинные мотивы. У нас… да и вообще в экспедициях… считай, полный коммунизм… а все равно остаются любовь и ревность, честолюбие и соперничество, стремление к личному успеху – так мы же люди. Можно ли быть человеком без этого? Может быть, но мы пока так не умеем… И потому, наверное, всегда останется вот эта самая проблема – кого взять с собой…»

1978, 1997

ПОСЛЕЗАВТРАШНИЕ ХЛОПОТЫ

В восемнадцать тридцать двери НИИФПа захлопнулись за Шустеровым. В ушах еще звучали оскорбительно-вежливые голоса лощеных профессоров и наглые реплики из зала. Он не помнил, как спустился по мраморным ступеням, как прошел вдоль стриженых кустов и пересек улицу. Перед глазами что-то блеснуло, он остановился и, прикрыв глаза, продолжал считать про себя – уже третью тысячу.

– Ну что, решитесь вы наконец? – прозвучало над ухом.

– Что, простите? – не понял он.

– Я говорю: решитесь вы наконец войти в это прибежище побежденных и смирившихся?

Шустеров растерянно огляделся и понял, что стоит перед витриной магазина. Рядом приветливо улыбался незнакомец – тощий, длинный, с ехидным хрящеватым носом и растянутым до ушей тонкогубым ртом. Шустеров подумал и кивнул.

– Ну и умница, – незнакомец уже сводил его по деревянным ступенькам в прохладу подвальчика. – Так, одному вам никак нельзя, надо только вдвоем. А сколько? Целую? Вы не подготовлены, и мне не хочется, третьего нам не дано, да и не нужен он вовсе, давайте рублевочку, вот, ласточка, нам маленькую, дай тебе Бог хорошего мужа, вроде меня, спасибо… ну пошли, пошли, что вы стоите на дороге, люди торопятся, вот-вот закроют, да покрепче держите свой рулон, побежали, пока машин нет, теперь вот сюда, я сам за кустик лавочку уволок, а теперь сели, вот и славно…

Незнакомец откинулся на спинку садовой скамьи, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, оттянул небрежный узел потертого галстука. Сморщил нос под мягкими лучами вечернего солнца.

– Да не стесняйтесь, отколупывайте жестяночку, сумеете ведь, вас, кстати, как? Лев Иванович? Славно, люблю, когда имя осмысленное, сам я вот Александр, что означает «защитник мужей», неплохо, верно? А по отчеству – Филиппович, но не Македонский, а просто так… Ну что вы сидите, пейте уж, не стесняйтесь, ну обделите меня, господи, вам же нужней… Вот и молодец!

Шустеров передал ему чекушку, выдохнул и обтер губы. Александр Филиппович ловко выхватил из кармана пиджака сырок «Волна» и сунул Шустерову в руку.

– Жуйте, жуйте. Мне не надо, чтоб вы захмелели, мне с вами разговаривать хочется. Думаете, я зачем к вам пристал? Чтоб поговорить. Я человек одинокий, холостяк, а знакомые все женатики, обремененные, у них времени на дружескую беседу нет, а мне она единственная радость, я вас и подловил. – Он хлебнул из горлышка, смешно скривился, потянул носом воздух, отломил уголок сырка.

– И о чем мы будем говорить, Александр Филиппович?

– Говорить? А сначала я буду вас вычислять, это моя любимая игра. Ну-ка… Ага, так-так. Ну, с вами все ясно. В общем, вы попали на черную полоску и пошли вдоль.

– Как это?

– Да что вы, в самом деле… Ну, жизнь – она ведь, как зебра: белая полоска, черная, белая, черная…

– И верно тогда, – невесело усмехнулся Шустеров.

– Значит, так. Во-первых, от вас ушла жена – не умерла, вы тогда не сняли бы кольцо, только на другой палец… а вы сняли, вон полоска незагорелая. Во-вторых, слава богу, что ушла, вам давно ее надо было выгнать, что это за жена, если мужик сам пуговицы пришивает? Не любила? Нет, раньше любила, вы б иначе не женились, не то лицо у вас… Разлюбила. А почему? Лицо незагорелое, под глазами круги – гуляете мало, значит, много сидите, значит, ей внимания не хватало… Над чем же сидите? Рулон… Вышли из института физических проблем, а рулон с собой. Значит, не тамошний – гость. Докладывали, значит, а они это… долбанули. А что ж вы докладывали? Диссертацию? Вряд ли, папка больно толста, у физиков таких толстых диссертаций не бывает… Погодите-ка… на среднем пальце правой руки вмятина, в кармане чешская цанга… э-э, брат, да вы вообще дикий – что, проектировщик?

– Конструктор, – признался Шустеров.

– Ну что-о вы, Лев Иванович, в самом деле, что вы туда полезли? Нынешняя физика – она не для любителей, там с образным мышлением делать нечего, а математику вы ведь так себе?…

Шустеров сцепил зубы. Сегодня это ему хорошо дали понять.

– А не расстраивайтесь, плюньте. Математика – это что? Это азбука для слепых. Нет у человека образного мышления, не может зажмуриться и увидеть, ну и начинает выписывать формулы, там-то видеть не надо, там ведь по правилам: возьми здесь, подставь сюда, перенеси в левую часть, преобразуй, теперь считай восемь лет, а потом уж можешь сесть, построить график и увидеть. Вся математика – чтобы описать значками, чего глазом не видишь. Не представляешь сил – сочиняй векторы, кривую нюхом не чуешь – бери производные, анализируй. И вообще все это подстроили шпионы кибернетических миров: роботы пространственного воображения не имеют, им цифирь подавай, вот они исподволь и приспособили этот мир, чтоб на цифирьке держался, чтоб им легче вползти – а потом оккупировать и узурпировать… Вы ведь и сами небось считали, где-то бутылки совали, чтоб пустили на большую машину, фортран этот нелепый зубрили – было дело?

Шустеров оторопело кивнул. У него начинала кружиться голова – не то от водки, не то от необычного собеседника.

– Стоп, Лев Иванович, вы меня уже насчет психопатии оцениваете?

Шустеров подумал и искренне удивился:

– Слушайте, а ведь верно пора, а я еще и не подумал!

– И не надо, потому что я вовсе не псих, просто немножко не такой – но ведь это не значит ненормальный, а? Что такое норма? Так, как большинство? Или как немногие, но лучшие? Не усмехайтесь, скромность тут ни при чем, нужно просто трезво оценивать ситуацию. К примеру, я не умею ходить по ступенькам – ненормальный, да? А может, я летать умею – так зачем мне ходить по ступенькам? Вы не умеете орудовать математикой – ненормальный? А зачем вам, если вы просто видите? Кстати, а что вы там такое увидели?

– Как мне объяснили – привидение, – вздохнул Шустеров.

– Чудесно! Восьмой год мечтаю увидеть привидение, и не выходит. Ну а конкретно?

– Непротиворечивую модель стационарной Вселенной.

Александр Филиппович задрал брови и приоткрыл рот. Потом вздохнул и сказал:

– Ладно, гордыня так же нелепа, как и скромность. Кто-то умный сказал, что порядочный ученый должен уметь объяснить свою теорию пятилетнему ребенку. Допустим, я ребенок – объясняйте.

Шустеров потянулся было к рулону, за плакатами, но Александр Филиппович скривился:

– Да ну их, лучше так, на пальцах. Мне надо, чтобы картинка на глазах прорисовывалась.

– Ладно, – согласился Шустеров и полез в карман за сигаретой. Затянулся. – Есть на свете три гадких явления: парадокс Ольберса, красное смещение и реликтовый фон.

Александр Филиппович кивнул и сказал:

– А мне очень не нравится хабеас корпус и трирарка в синто.

– Это еще что? – Шустеров захлопал глазами.

– Понятия не имею, – признался Александр Филиппович. – Потому и раздражает. Ладно, так что там с вашими гадостями.

– По порядку. Парадокс Ольберса: почему ночью небо черное? Само собой, потому что темно. А почему темно? Ведь если Вселенная бесконечна в пространстве, звезд в ней примерно поровну во все стороны, и хоть они далеко и каждая дает мало света, но их много – и потому все небо должно светиться как Солнце. А оно не светится. Вы скажете: а космическая пыль?

– Скажу, – согласился Александр Филиппович. – Это очень в моем характере – сказать о космической пыли.

– Так вот: если бы ее было столько, чтобы заслонять свет, она бы сама нагрелась и светилась. А она не светится. Что ж выходит – Вселенная не бесконечна в пространстве? Или во времени? Да, говорят они.

– Судя по вашему тону, – осторожно вмешался Александр Филиппович, – они – это все, кто думает не так, как мы с вами.

– А вы думаете так, как я, правда? – обрадовался Шустеров.

– Конечно, как же я могу думать иначе? Раньше я ничего этого не знал и ничего, естественно, не думал. Теперь вы мне рассказываете, я что-то от вас узнаю и начинаю думать так, как вы рассказываете, то есть так, как вы, и никак иначе.

Шустеров рассмеялся и повертел головой.

– Ладно, я потом изложу и их точку зрения, но сперва про красное смещение. В двух словах: линии в спектрах дальних галактик смещены от номинального положения к красному концу спектра. Они объясняют это эффектом Доплера: мол, галактики удаляются от наблюдателя, то есть от нас с вами, и чем дальше галактика, тем больше скорость удаления. В уголовно-процессуальном кодексе природы это называется законом Хаббла. А если так – что было до того? По арифметике выходит, что десять-двадцать миллиардов лет назад все галактики были в одном месте. Там было тесно и жарко, и называлось это по-простому Первоатомом, а по-умному – точкой сингулярности… Обратите внимание, придумали наукообразное название – и сразу все благопристойно и даже понятно, да? Но ладно, это я отвлекся. Так вот, потом грянул Большой Взрыв, в вихрях которого возникли частицы, атомы, звезды, галактики – и разлетелись во все стороны. Кто большую скорость получил при взрыве, улетел подальше, кто меньшую – поближе. В общем, эта теория мне шибко не нравится.

– Вполне вас понимаю, – отозвался Александр Филиппович.

– Ладно, – сказал Шустеров. – Ладно. У теории Большого Взрыва есть две альтернативы. Во-первых, теория непрерывного творения, согласно которой возникновение вещества во Вселенной идет непрерывно и до сих пор возникают местные уплотнения, которые и распихивают Вселенную. В какой-то мере это сходится с гипотезой Амбарцумяна, который считает ядра активных галактик местом современного звездообразования. Еще подозрительны на этот счет гипотетические белые дыры, хотя, может быть, это одно и то же.

– Наверняка! – сказал Александр Филиппович. – Давайте про третью альтернативу, да простят нам лингвисты такой оборотец.

– Нет, с лингвистикой тут более-менее, потому что это альтернатива не теории Большого Взрыва, а доплеровскому объяснению красного смещения. Есть такая гипотеза старения фотонов: пока они летят миллионы и миллиарды лет сквозь космос, часть энергии теряется на взаимодействие с электромагнитными и гравитационными полями, что-то рассеивается на пыли и виртуальных…

– О господи! – вздохнул Александр Филиппович.

– …частицах, – продолжал Шустеров. – А когда фотон теряет энергию, он меняет цвет в сторону покраснения. Понимаете, и никто ведь в принципе не отрицает, что такое возможно: как про черные дыры – так пожалуйста, воздействует гравитация на свет, а как красное смещение – все забыли сразу!

– Это уж просто бестактно, – признал Александр Филиппович.

– Более того, тупо! Жить в мире, где действует второе начало термодинамики, закон неубывания энтропии – и в то же время верить, что возможно движение материального объекта в материальной среде без диссипации энергии – это, извините за грубость, естественнонаучный идеализм и самодовлеющий идиотизм! – Шустеров перевел дух и сердито запыхтел сигаретой.

– Здорово! Что здорово, то здорово! Как сформулировано: самодовлеющий идиотизм! Цицерон!.. Но вообще аргумент серьезный. Вы, я вижу, склоняетесь к гипотезе старения?

– Обязательно! Мало того, что она соответствует наиболее общим законам физики, она еще и эстетически привлекательна, потому что не нарушает совершенный космологический принцип! Красное смещение объясняет, парадокс Ольберса тоже: темно, потому что свет от дальних объектов до нас просто не доходит…

– Но вы упоминали еще какую-то третью гадость – как с ней?

– А-а, реликтовый фон, будь он проклят! Они его считают главным доказательством существования в прошлом горячей Вселенной, то есть пресловутого Большого Взрыва! Они как толкуют: мол, в момент взрыва выделилось излучение с температурой десять миллиардов градусов, а потом за десять миллиардов лет оно претерпело мощное красное смещение и теперь соответствует температуре два и семь десятых Кельвина.

– Ну и как вы выкручиваетесь из этого антикварного фона?

– Антикварного? Реликтового! А, ну да, это вы пошутили… Так вот, тут и начинается самое интересное, так сказать, мой личный вклад…

– Действительно, – согласился Александр Филиппович, – что может быть для нас интереснее, чем наш личный вклад?

– Иронизируете? Как хотите. Могу и не рассказывать.

– Уже не можете. Лопнете, если не расскажете. Валяйте.

Шустеров обиженно помолчал, но потом улыбнулся и сказал:

– Ехидный же вы экземпляр, любезный Александр Филиппович!

– И тем горжусь. Но прошу, продолжайте. Вы распалили мое любопытство, теперь я не успокоюсь, пока не услышу. Будьте милосердны!

– Ладно… Знаете, на долларах написано: «в Бога мы верим». Американцы же добавляют: «…а остальное наличными». Вот примерно так и у нас получается. Есть у нас бог – Эйнштейн. Мы в него верим парадно и громогласно. Но что же дальше? Или чистой верой и ограничимся? Я попробовал пойти вслед за Эйнштейном и продвинуться еще хотя бы на шаг. Он с чего начал? Принял аксиому, что скорость света постоянна. Отсюда последовал вывод: материальный объект не может перемещаться быстрее света. Но что такое электромагнитные колебания? Это колебания, то есть регулярное движение – в самом широком смысле – чего-то в чем-то. Раз есть ограничение скорости, значит, должно быть и ограничение частоты!

Александр Филиппович присвистнул и мягко улыбнулся:

– Красиво… Очень симпатично вы это придумали, Лев Иванович… И куда же отсюда бежит тропинка милая?

– Вам правда понравилось? – обрадовался Шустеров. И застенчиво признался: – Самому нравится… А дальше вот что: звезда излучает непрерывный спектр. Где-то у него есть максимум, но нам важно, что этот спектр не тянется бесконечно за ультрафиолет и рентген, а где-то кончается: может, на десяти в тридцатой герц, а может, еще где, не знаю, да и неважно сейчас – кончается, и все. И вот этот свет летит к нам и претерпевает красное смещение – по какой причине, сию минуту тоже не важно. Оранжевые кванты становятся красными, зеленые – желтыми, фиолетовые – синими, невидимые ультрафиолетовые – видимыми фиолетовыми… и так далее. Но! Но не бесконечно, а до победного конца! Важно, что и при самых больших красных смещениях эти кванты-оборотни не будут выныривать из невидимости в видимость бесконечно. Рано или поздно кончатся. Кстати, еще один аспектик к парадоксу Ольберса…

– Бог с ним, с Ольберсом! Где реликтовый фон?

– Сейчас! Раз есть ограничение по частоте, а значит, и по выныриванию, то на достаточно больших расстояниях весь свет рассеется и до нас не дойдет. А что дойдет? Свет от звезд, находящихся внутри сферы конечного радиуса. В виде двух компонентов: то, что осталось после красного смещения, и то, что рассеялось, диссипировало. Вылейте стакан кипятка в ведро ледяной воды – получите ведро воды, нагретой до двух градусов. Вылейте свет звезды в бог знает сколько кубических парсеков космоса – и получите вакуум, нагретый до двух и семи десятых Кельвина. Ваш любимый реликтовый фон.

– Здорово. Элегантно. Эстетически привлекательно. И вы, значит, пришли в НИИФП и им все так и выложили. И что же они?

– Что, во-первых, все это бездоказательно, а те доказательства, что привожу я, неубедительны. Во-вторых, что я не знаю математики и вообще дурак. И в-третьих, даже если все это правда, то как насчет лямбда-члена?

У Александра Филипповича полезли кверху брови, он, вспомнив старый анекдот, пробормотал:

– Я такого даже представить себе не могу.

Шустеров поспешил объяснить:

– Эйнштейн, чтобы получить стационарное решение уравнений общей теории относительности, ввел в них так называемый лямбда-член – гипотетическую силу отталкивания, нам пока неизвестную. А они не любят признавать, что нам что-то неизвестно! Эйнштейн, дурак, признавал, а эти умники и так обходятся.

– И, если не ошибаюсь, до него некий Сократ тоже… Но в самом деле, как же насчет лямбда-члена?

– Не знаю! Но скажите: мы все знаем? Все силы нам известны? Я думаю, если на протонах, электронах и всяких там пи-мезонах живут людишки, то им ни за что не догадаться о существовании гравитации: сильное и слабое взаимодействие знают, электромагнитные силы, а гравитацию – нет, на их уровне она слаба и теряется за более сильными силами. Так и мы наверняка не знаем каких-то сил, слишком слабых на нашем уровне. А может, просто не догадываемся. Допустим, известная нам часть Вселенной вращается вокруг общего центра – вот вам и отталкивание, обычные центробежные силы. Или еще: а может, галактики имеют электрический заряд, Одинаковый. Он и создает отталкивание. И вообще, не отталкиванию надо искать объяснение, а притяжению – вот где загадка! Дальнодействие проклятое… А-а…

Шустеров махнул рукой и принялся искать спички. Александр Филиппович молча улыбался. И вдруг Шустерову показалось, что улыбается тот снисходительно, сразу стало обидно, захотелось уйти. «Да кто он такой, ты перед ним душу изливаешь, выношенное-выстраданное выкладываешь, а он улыбается, снисходит!» Шустеров сцепил зубы и пробормотал:

– Совсем вас заговорил. Извините. И спасибо за сочувствие. Вы меня, как говорится, поддержали в трудную минуту. А теперь я уже в форме и мне пора. Надо идти работать – что бы там ни говорили академики, как бы кто ни улыбался, все равно – надо работать. – Он встал и начал собираться.

– Нет уж, – строго возразил Александр Филиппович. – Сядьте и не горячитесь. Если вас обидела моя улыбка, приношу самые глубокие извинения. Тем более искренние, что вы ее истолковали совершено превратно. Улыбался я от удовольствия, очень люблю увлеченных людей, общение с ними доставляет мне радость и эмоциональный комфорт… Ну сколько вам говорить, садитесь, черт подери!

Шустеров растерянно опустился на скамью, не выпуская из рук папки и рулона плакатов.

– Так вот. По поводу того, что вы мне тут изложили, могу сделать четыре заявления. Первое: мысль о существовании предельной частоты колебаний, по-моему, красива и заслуживает развития. Второе: ваша теория для меня, неспециалиста, менее убедительна, чем доплеровское толкование красного смещения, так как нарушает принцип экономии мышления. Вы привлекаете три гипотезы: старение фотонов, предельная частота, силы отталкивания. Противники обходятся одним фактом: эффектом Доплера. Правда, сам принцип экономии мышления что-то доказывает, только пока нет фактов… Третье: скорее всего, все эти споры напрасны и имеют место оба явления – и перемещение галактик, и старение фотонов. Природа-матушка вовсе не экономна и реализует все возможности, не противоречащие ее основным законам. Четвертое… впрочем, с этим пока повременю. Оставлю на потом с коварными целями: чтоб вас снедало любопытство и вы не порывались уйти… – Он снова улыбался, но теперь эта улыбка больше не казалась Шустерову оскорбительной. – Ну, Лев Иванович, вы больше не сердитесь. Вот и умница. Давайте лучше закурим.

– Но зачем вам, вы же не курите!

– А побаловаться! – серьезно объяснил Александр Филиппович. – И вот теперь самый главный вопрос: почему вы взялись за эту проблему? Вас что не устраивает: общепринятое толкование или нестационарная Вселенная?

– Хм, – ответил Шустеров, приподняв брови и выпятив нижнюю губу. – А ведь вы правы, именно второе! Не то чтобы не устраивало, скорее не нравится, но причина действительно эмоциональная. Понимаете, – продолжал он доверительным тоном, – теория Большого Взрыва молчаливо допускает некую инициирующую силу. Для краткости назовем ее Богом. А мне это не нравится. Правда, закрытая модель Фридмана, то есть пульсирующая Вселенная, не требует Бога, но вот она меня уже не устраивает. Потомков жалко, да и себя: стараешься, что-то делаешь в этом мире, как-то его улучшаешь, а он все равно сгорит при ближайшем сжатии Вселенной! Особенно теперь, когда после открытия массы нейтрино многие стали склоняться именно к закрытой модели. Видно, – он слегка улыбнулся, – биология взыграла. Хошь не хошь, а надо бороться за сохранение своего биологического вида на веки вечные. А как его сохранишь, если ему негде будет обретаться?

– Вот мы и добрались до главного. – Александр Филиппович отбросил сигарету и повернулся к Шустерову. – Именно так. Надо бороться. И теперь я могу сделать четвертое заявление. Справедлива именно закрытая модель, и это вызывает весьма серьезную тревогу у Союза Объединенных Человечеств. Настолько серьезную, что мы, эмиссары Союза, были направлены на все населенные планеты…

– Чего-чего? – скривился Шустеров. – О господи…

«Елки-палки, – думал он, – ну что за день! Мало мне было Кривозубова с его сворой, так еще этот маньяк, наш черноземный Адамски! Только зеленых человечков не хватало…»

– Вы совершенно не правы, – сдержанно сказал Александр Филиппович. – Я не имею ничего общего с академиком Кривозубовым, я не маньяк и не шарлатан.

– Александр Филиппович, кончайте цирк. Вы, конечно, сильный телепат, но это вовсе не доказывает, что вы пришелец. Я сам телепат, хотя и не такого уровня…

– Тоже мне телепат! В карты Зенера играется… – Он скривился. – Вот Фома неверующий! Вылавливал его три месяца, водку эту проклятую пил… ну и навострились вы ее гнать!.. а теперь изволь доказывать, что ты не верблюд! Ладно, вы, телепат, принимайте!

И тут в мозгу оторопевшего Шустерова вспыхнули и замелькали невероятные картины, где было красное маленькое солнце в зените; бесконечная оранжевая и малиновая растительность, из которой в совершенном беспорядке торчали округлые углы строений; высокие тощие люди в невиданных одеждах, а то и без них; предметы, возникающие из ничего и шлепающиеся на землю, возможно, экипажи, потому что из них появлялись люди; какие-то невообразимо громадные корпуса; вдруг ночь и звездное небо, наполовину затянутое кисеей Млечного Пути… И сквозь все это пробивалась такая волна ностальгии, что Шустеров поверил.

– Это у вас… там? Откуда вы, Александр Филиппович?

– Да. Это – у нас. Дома… – Он вздохнул и помолчал.

– Ну хорошо… – Шустеров взволнованно дышал. – Да, лучше один раз увидеть! Я верю… Но это так трудно! Вы настолько земной, даже чудачества лишь усиливают убедительность!

– Господи, Лев Иванович, о чем вы… Хороши мы были бы, если б в нас сразу можно было признать чужаков! Что, кино про Штирлица не видели? Разведчик должен быть абсолютно аутентичен…

– Так вы разведчик?

– Уже нет. Теперь я контактер. Вы, конечно, догадываетесь, что, раз я здесь, то мы успели пройти дальше вас. Но ненамного. Знали бы вы, сколько у нас еще консерваторов, сколько осторожности, нелепой до тупости! Как вы сказали, самодовлеющий идиотизм… Да мы должны были выйти на контакт еще двадцать лет назад! Страшно подумать, сколько людей погибло от войн и болезней, сколько сил, энергии вы растратили, открывая то, что нам давно известно… Столько времени! Вы могли бы так рвануться вперед! Вот вы хотя бы с вашими изысканиями – это же дикая смесь бреда и гениальных догадок. К вашим мозгам еще б настоящие знания!..

– А что ж вы раньше не установили контакт? Или чужих осчастливить никогда не поздно, успеется?

– У нас тоже не просто, Лев Иванович. Долго спорили. Одни стояли за немедленный контакт, чтобы вовлечь ваш мир в общий процесс познания, овладения и все такое прочее. А другие категорически возражали: какой контакт, дикари, чудовищная диспропорция между техникой и обществом, империалисты, неофашисты, феодалов как собак нерезаных – и все размахивают атомными бомбами! Ну кому охота связываться с такими, дарить им знания, тащить силком в нормальную жизнь, к делу приставлять? Да пропади вы пропадом, наведете дома порядок – тогда можно и за общие дела браться. Вот такое мнение возобладало, ну и решили повременить с контактом.

– Значит, просто боялись нас?

– Они боялись! – Александр Филиппович недовольно шмыгнул носом.

– Что ж, можно понять… – Шустеров покивал головой. – Выходит, и у вас, как у нас…

– А что вы хотите – тупость есть неотъемлемое свойство любого разума. Ну, скажем, не тупость, а осторожность…

– Ладно, дело прошлое… А почему же теперь мнение переменилось и вы все же решились на контакт?

– Лев Иваныч, я отвечу, только давайте походим, а то уже ноги отсидел. Я папку возьму, чтоб вам легче было, хорошо?

Они двинулись в глубь парка, туда, где не было уже статуй и афиш, асфальта и плевательниц, где парковые аллеи незаметно переходили в лесные тропинки.

– На контакт решились, потому что созрели условия. Вы сами говорили об открытии массы нейтрино. Теперь, когда модель Вселенной определена, людям должно быть ясно, что на мир надвигается опасность – пусть очень отдаленная, но неминуемая и, главное, всеобщая, от которой не спасет ни богатство, ни индивидуальное бомбоубежище, ни океан. Теперь вы наконец сможете забросить свои нелепые свары, угнетение, эксплуатацию, расизм, войны. Неужели понимание всеобщей опасности не поможет человечеству излечиться от детских болезней?

– Отнюдь, – оттопырил губу Шустеров. – Чего вдруг? Люди с сорок пятого года осознают всеобщую опасность, а что из того?

– То есть как что? – выкатил глаза Александр Филиппович. – Да, войны не прекращаются, но войны локальные, не грозящие существованию вида гомо сапиенс. И что важно: так сложилось именно после осознания сперва обоюдности, а потом и всеобщности опасности. Но есть и другой аспект…

– Ну, вы совсем как лектор по международному положению…

Александр Филиппович покрутил головой и усмехнулся:

– Вот народ! Как вы чувствительны к форме выражения мыслей! Чуть затасканный оборот – и все, это вам скуш-шно, это вы осмеиваете и игнорируете… Ладно, я про другое. С ядерным оружием – все же не аналогия. Вы надеетесь, что разум восторжествует, то есть люди сумеют сдержаться и не пустить в ход эти сверхбомбы. А от сбегания галактик никакая сдержанность не спасет. Это же не воля человеческая решает, просто так устроена природа. Так что выхода нет: хотите спастись – давайте работать вместе. Мы поможем вам решить сегодняшние проблемы, и скорее беритесь за дело!

Шустеров глубоко задумался. А потом медленно покачал головой:

– Не торопитесь, Александр Филиппович. Мы вас не звали с вашими готовыми знаниями и решениями. Мы хотим учиться по-настоящему, а не списывать с чужих шпаргалок. А по-настоящему – значит, сами. И дело тут даже не в гордости. Элементарный расчет: нельзя целому человечеству превратиться в интеллектуальных нахлебников, мы ведь учиться разучимся, а потом вообще думать перестанем. Есть и другая сторона: шок, унижение при встрече с таким интеллектуальным превосходством, а из-за этого – комплекс неполноценности, неверие в свои силы и возможности. Вы человек симпатичный, Александр Филиппович, и намерения у вас самые что ни на есть благородные, но худшей услуги не придумал бы и враг. Нет уж, мы как-нибудь сами, вот этой головой, вот этими руками и вот этой задницей. Проваливайте вы с вашим контактом, ладно? Хотите наблюдать – наблюдайте, хотите шпионить – шпионьте, надеюсь, войной на нас не пойдете?

– Мы этим не занимаемся, – холодно ответил Александр Филиппович.

– Ну и слава богу. А насчет контакта – погодим. Может, там попозже, когда чуть выбьемся из неуспевающих… А пока – благодарим покорно, заходите другим разом. Вот так. – Он остановился, расставив ноги, уперев руки в бока, и, набычившись, уставился на собеседника.

– А вот так не хотите? – Александр Филиппович скрутил кукиш и повертел им перед носом у Шустерова. – Черта с два! Фигушки! Видал… – Он чуть успокоился, сунул руки в карманы и буркнул: – Сигарету дайте. – Нервно попыхтел, извергая клубы дыма, и забормотал: – Ишь ты, как в нем кровя взыграли! Гордые оне какие! Сами, понимаешь, хотят! Сопляки! – И вдруг сразу успокоился и повеселел. – Слушайте, Лев Иваныч, вы кто – инженер?

– Ну…

– И что – все сами узнали? И таблицу умножения сами вывели, и все эксперименты повторили от Ньютона до наших дней, и святой инквизиции про вращение Земли доказывали, а? Не слышу ответа! Ах, вас учили! В школе, да? И в вузе? А какого ж черта вы не протестовали, гордость свою не отстаивали? Не боялись разучиться думать?

– Это было изучение человеческих знаний, а не чужих!

– Но не своих личных! Знания вы поглощали независимо от источника, даже если их добыл впервые какой-нибудь рабовладелец, тиран, мракобес… Или это просто внеземной национализм прорезался, и свой мракобес вам ближе и дороже любого инопланетянина? Ну, будьте честным, скажите, что так, а? Молчите? – Он снова чиркнул спичкой и затянулся. – Болтун… Догонят они! Нас сто тысяч человечеств, у нас целые планеты только и заняты переработкой и распространением научной информации среди членов Союза, а эти щенки в одиночку догонять собрались! Да, мозги вам достались отменные, такие во всей галактике поискать, сможете, много сможете – но в коллективе! А заниматься интеллектуальными растратами, разбазариванием мыслительных мощностей – не позволим! Вы этому миру не хозяева, он наш общий, так что нечего тут самостийно управляться!

– А, собственно, какое вам дело до нашего прогресса или отставания? Вас сто тысяч человечеств, на кой вам малограмотные провинциалы?

– Болван! И болтун! Что вы мне в нос своим комплексом неполноценности тычете? Да поймите наконец, нужны вы! Хоть вы и без царя в голове, мягко говоря. Дожили до такого возраста, а все не знаете, зачем на свете живете! Из века в век, как попки: ах, вечные проблемы, ах, где ты, смысл жизни, ах, поиски себя…

– Вы, Александр Филиппович, наслушались обывателей и идеалистов. С этим как раз все в порядке.

– Ну-ка, ну-ка! И каков же этот ваш порядок?

– А таков: нелепо ставить вопрос об абсолютном смысле жизни. В разные эпохи в разных странах этот вопрос решался по-разному. Для нас, например, смысл жизни – освобождение людей от социальной несправедливости, угнетения человека человеком…

– Великолепно! Да, это – смысл жизни. Для человека. Для нескольких поколений. А потом? Что, как коммунизм построили, так жизнь смысл потеряла? Поймите, это не смысл жизни, это ближайшая цель – великая, прекрасная, но все-таки временная цель. Дальше надо глядеть, дальше! И не спешите отбрасывать элементарную биологию. Да, смысл жизни – это продление своего биологического вида. У вас – своего, у нас – своих. Выделим общее: продление существования разумных биологических объектов. А это означает в первую очередь сохранение мира, где живем мы, вы и прочие разумные биологические субъекты. Дайте сигарету! Впрочем, нет, не давайте. – Он вдруг остановился, повернулся к Шустерову и торжественно объявил: – Уважаемый Лев Иванович! Вы – первый представитель гомо сапиенс, с которым Союз Объединенных Человечеств вступил в контакт. Мы просим вас быть нашим консулом на планете Земля и, если можно так выразиться, чрезвычайным и полномочным пророком…

– А почему именно я?

– А потому что у вас мозги варят, потому что вы подготовлены. И не ортодокс, вас убедить можно – да я вас уже убедил, верно?

– Н-ну…

– Не кокетничайте! И потому, что не боитесь рот раскрыть. Ладно, я продолжаю. Объединенные Человечества считают, что время для контакта наступило, поскольку вы, люди, самостоятельно открыли опасность, надвигающуюся на все разумные виды вообще: будущее сжатие Вселенной и обращение ее в сингулярность. Ваша планета необходима Союзу как форпост для дальнейшего продвижения к внешней части Галактики. К сожалению, сказочка о нуль-транспортировке пока остается сказочкой, мы продвигаемся от мира к миру мелкими перебежками, необходимы опорные базы. Мы обращаемся к планете Земля с просьбой и настоятельным призывом: «Помогите! Вы нужны! Нужна планета – как ступень в лестнице, нужна великая интеллектуальная мощь миллиардов людей. Без этого не достичь нашей цели, не предотвратить сжатия Вселенной…»

– Да уж больно далека опасность, какая-то нереальная…

– Слушайте, вы! Вы себе представляете, что такое сжатие Вселенной? Ни черта! Вы ж тут знаете, что расширяется или там сжимается все пространство вообще! Додуматься до такой нелепости! Да мы про это в жизни не узнали бы, свет так и отсчитывал бы свои триста тысяч километров в секунду, безразлично, сжатые они или растянутые – и никакого красного смещения! А оно есть! А потом будет – фиолетовое, а тут уже станет по-настоящему тесно и жарко, пространство не растянется и не сожмется, его просто будет все меньше и меньше между галактиками, звездами, между солнцами и планетами… ну вас к черту, дайте сигарету!

– Александр Филиппович, разве можно столько курить?

– Отстаньте!.. И вообще хватит дурака валять. Нужны вы – и все! Пошли!

– Куда?

– Куда-куда! Договор подписывать!

– Кровью?

– Именно!

И Александр Филиппович двумя пальцами изобразил рожки.

1980

ТЕТЕ ПЛОХО, ВЫЕЗЖАЙ

Саврасову досталось неудобное кресло – спинка не откидывалась. И лицом против хода. Это действовало на нервы, и без того напряженные. За окном неслась мокрая ночь, чиркая дождем наискосок по стеклу. Время от времени поезд сбавлял ход, проплывали мимо высокие пригородные платформы с рябыми от ветра лужами под сиреневыми ртутными лампами на столбах. Потом платформы стали низкими – сюда уже не добегали от Москвы электрички. В Стогове поезд остановился на минуту. Захлопали двери, потянулись по проходу в поисках свободных мест лохматые парни в блестящих куртках под кожу, мужики постарше в синих тяжелых плащах, бабы в мокрых болоньях, с затянутыми мешковиной и выцветшим ситчиком плетеными корзинами… Лязгнули буфера, вагон качнуло, плеснулась скопившаяся в выщербленной оконной раме вода, сбежала прерывистой струйкой по темному линкрусту…

Снова заскользила в окне сырая тьма. Саврасов подумал, что все равно не уснет, и вытащил из портфеля книгу. Но после Паромного свет погасили. Вагон засыпал, стало тише. Только из угла доносился бубнящий басок, прерываемый иногда тихим кокетливым смехом – там сверхсрочник-музыкант обхаживал щекастую девчонку с мокрыми, распущенными по моде русыми волосами. Они сошли на станции со старинным названием Никонова Пустынь. В соседнем кресле неровно посапывал простуженный старик в промокшем польском плаще с погончиками. На остановках он просыпался, шмыгал носом, настороженно поглядывал в окно и снова засыпал…

Беспокойство не отпускало Саврасова, и от этого становилось еще тревожнее – нужно было расслабиться и заснуть, чтобы завтра быть свежим, в форме, иначе вся поездка теряла смысл. Он закрыл глаза и сосредоточился. В темноте вспыхивали неяркие круги желтого света. Они постепенно меркли по краям, стягивались в тусклую точку и исчезали, чтобы через некоторое время появиться снова. Их ритмичное мерцание замедлилось, потом совсем угасло. Стук колес стал глухим и неслышным, вагон перестало качать, и тут Саврасов увидел перед собой загороженную газетой настольную лампу, желтый свет которой падал на волосы и лицо Ольги. Ольга в старом синем платье и косынке спала, сидя на стуле, откинувшись на высокую спинку. Усталые руки расслабленно лежали на коленях ладонями кверху. В сознании вдруг возникло: «Чай, Олюшка опять калитку на завертку закрыла, как же Анатолий войдет-то, не по годам уж ему через забор лазать, да и грузен, поостережется…» А потом с облегчением подумалось: «Небось, озаботился, ножик свой припас, отвернет через щелочку завертку…»

Саврасов заснул, улыбаясь.

Утро было прохладное и чистое. Солнце еще не взошло, сиреневый рассвет растекался по небу, высоко над головой висел щербатый блеклый месяц. Поезд, выгнувшись влево, огибал поросший сосняком холм. Проплыл большой бурый валун на склоне, холм сполз в затянутый туманом старый торфяник, над дальним лесом заклубился мазутный густой дым – дымила старинная Чаевская мануфактура.

Саврасов вышел в тамбур. Чуть позже, когда поезд уже начал прыгать по стрелкам, появилась зевающая проводница.

– Чаево, – сообщила она, раскатив круглое и большое, как бочка, «о».

– Чай, оно, – в тон отозвался Саврасов. Короткий сон освежил его, он ощущал легкость и уверенность.

Тетка жила недалеко. Пять минут по короткой Вокзальной с ее новыми стандартными пятиэтажками, потом налево на старую Шестаковскую – пятнадцать минут ровным шагом.

Давно уже он здесь не был – четыре года. В тот раз у тети Глаши крепко прихватило сердце. Что ж удивительного – пятьдесят семь лет. Не старость еще, но и не мало. Два года тому, как стукнуло ей пятьдесят пять, вышла тетка на пенсию, бросила прядильню, где оттрубила тридцать годочков ровно, и укатила в Ташкент, к дочери своей Татьяне. Прожила там год с лишним – в новой хорошей квартире, в Чиланзаре. Нянчилась с внучатами – Вовка-то уже в садик пошел, а Милочке только-только шесть месяцев сравнялось. Все б ничего, да не шибко ладила она с Николаем, зятем. И то – поначалу хорошо шло, да потом мать Николаева вмешиваться стала. А чего бы ей, спрашивается, живет себе отдельно, в гости ходит; погостевала, чаю попила, про цены на урюк потолковала – ну и здорова будь, матушка. Дак не по вкусу ей, что Глафира не молчит, на Николая покрикивает, зачем, дескать, выпивает. А Глафире как же молчать, чай, не чужая, Татьяна ей дочь родная, да и внучата… В дом много всего надо. А Николай – что говорить, зарабатывает он прилично, шофер на автобусе, зарплата ему хорошая идет, да и сверх того… Но выпивать же зачем? Тем более Татьяну лупить. Она, конечно, баба норовистая выросла, но не гуляет ведь – за что ж лупить? Словом, не заладилось у Глафиры в Ташкенте, собралась она, у дочки из хозяйственных денег одолжила на самолет – и домой. Хорошо Ольгу не послушала. Та толковала, дескать, продай избу, зачем она тебе, старость не за горами, так с Таней и дотянешь, внучат рустить будешь, а в старости и они – дочь да внуки – тебе опорой станут. Однако Глафира избу не продала – вот и пригодилась в трудный момент жизни. Вернулась в Чаево, снова работать пошла – не в прядильню уж, где в ее годы меж веретен мотаться, – в контору, вахтершей при телефоне. Сильно, однако, переживала, вот они, переживания, и дали себя знать – прикрутило сердце, совсем помирать собралась. Слава богу, вовремя Анатолий подоспел, выходил…

Саврасов поймал себя на том, что оперирует теткиными понятиями и словами. Усмехнулся. У актеров это называется «входить в образ». Что ж, ему это нужнее, чем актеру. Тот, в крайнем случае, может всю жизнь себя самого играть. Если человек не пустой, даже интересно будет – в определенной мере. А у него работа начинается только после того, как войдет в образ. Иначе не может. Другие обходятся, говорят, Саврасов мудрствует, главное – вовремя вторгнуться в психопластику организма, решительно пресечь болезненные процессы, наладить генерацию здоровых ритмов. Верно, но все это потом, это уже вторая стадия, чистая техника. А раньше надо найти эти здоровые ритмы, поймать собственные частоты организма, чтобы навязанные извне, врачом, вынужденные колебания попали в резонанс. А иначе получалось, как если бы, скажем, человеку с сороковым размером ноги пересадили вместо отрезанной трамваем ногу сорок второго размера. Даже если в остальном попал хирург в точку – не пришил вторую левую ногу и длину правильно подогнал, – все равно человек нормально ходить не сможет. У правой и левой ног будут разные моменты инерции, а потому – разные собственные частоты колебаний. Человек будет все время уставать. Вот так и с внутренними органами, только несравненно сложнее… Конечно, ему самому не раз приходилось работать наспех: несчастный случай, больной в шоке, до смерти минуты, тут не до чистоты, главное – запустить организм, включить его, заставить работать. Зато потом – месяцы «вживания в образ», подбора оптимальных частот, многократные психокинетические воздействия… В технике это называют селективной сборкой – для каждого узла подбирают самую подходящую деталь из десятков почти одинаковых. А ведь там детали изготовляют по одному чертежу, со строгими допусками – и то о полной взаимозаменяемости речи нет. А здесь – человек…

«Хватит. Надо успокоиться. Вон уже видна осина у теткиных ворот. Через пять минут придется работать. Долой все посторонние мысли. Сейчас они – помеха. – Саврасов остановился у калитки. Тронул рычажок щеколды. Калитка, скрипнув, отворилась. – Молодец, Ольга, не повернула завертку. – Улыбнулся. – Тетя Глаша, душа беспокойная… Ладно. Хватит. Я спокоен, уверен, бодр. Я готов к работе».

Он прошел от калитки к крыльцу по выложенной из толстых сосновых плах дорожке, мельком оглядел дворик. Пустые грядки сбегали к забору, ежился в утренней прохладе малинник с облетевшей листвой. Кадка слева от крыльца, старая, зеленая внутри, полна до краев. И здесь вчера шел дождь…

Дверь в сени была не заперта. Открылась без скрипа – одна на весь дом такая. Был, правда, и у нее свой голос. Даже не голос, а так, шепот тихий, задушевный…

Он снял волглый после вчерашнего дождя плащ, повесил на деревянный колышек, вбитый в щель между бревнами. Заметил, что передняя стенка сеней вот-вот завалится – уже засветилось в углу. И отогнал эту мысль.

«Потом, все потом. После. Вот если б Ольга догадалась и внутреннюю дверь не закрывать на крючок… Впрочем, догадалась – не то слово. Если б закрыла, можно бы сказать „догадалась“. Баба она безалаберная и бесхитростная – всю жизнь у ней все нараспашку, и изба, и душа. Оттого и векует напару с Марьяшкой своей толстомясой, такой же дурехой, как маманя… – Саврасов улыбнулся. – Это что же, тетка не спит? Или, может, стены тут ее духом да мыслями пропитались? Или просто рефлекс собственной памяти?…»

Так, с улыбкой, и вошел в избу.

Все было, как во вчерашнем сне. Горела настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром, заслоненная газетой «Путь Октября», под лампой на вязанной крючком салфетке – алюминиевый патрончик с валидолом, пузырек валерьянки, стакан граненый с водой… Возле стола – стул с высокой деревянной спинкой, только Ольга перебралась со стула на диванчик. Сопела, уткнувшись носом в обтянутый тканью валик, натянув на ухо серый теплый платок, поджав по-детски коленки. Снилось Ольге, что стоит она, молодая, стройная, на высоком чистом крыльце своей избы, стоит, завернувшись в шаль. Локоны подвитые на щеки спадают, ветерок их шевелит. И уж такая она румяная да красивая, улыбка у ней на лице спокойная, уверенная. Знает Ольга, Иван сегодня с получки выпил, Альбина-ведьма его в дом не пустит, некуда ему деваться, придет, обязательно придет он нынче к ней…

Саврасов поморщился. «Мешает…» Склонился к Ольге, рукой по голове погладил, вторую на лоб положил. Повернулась Ольга поудобнее, задышала ровно, бесшумно, в черный теплый сон ушла… Саврасов заблокировал ее и повернулся к тетке.

Глафира Алексеевна спала беспокойно. Дыхание прерывалось иногда стонущим всхлипом, судорожно подергивались руки. «Господи, что с нею стало!» Кожа рук – совсем старческая, сухая, чешуйчатая – ввалилась между резко выступившими жилами, синими и фиолетовыми, покрылась бурыми пятнами. В слабом свете затененной лампы пролегли по исхудалым предплечьям темные ложбины между костями и дряблыми мышцами. Черными ямами ввалились глаза и рот. Залегли под глазами желто-синие мешки…

Саврасов стиснул зубы и сглотнул слюну. «Долой эмоции! Они сейчас – враги. Ты – прибор, железо, медь, транзисторы. Ты не смотришь – регистрируешь».

Хорошо, что пациент отлично знаком, что не нужна была томительная начальная стадия, расспросы, выяснения, перекрестные вопросы для контроля искренности и безошибочности воспоминаний. Голова и руки помнят все предыдущие состояния, стадии перестройки организма, эту подысторию человека, которая так разительно отличается от фактов биографии и так тесно сплетена с ними…

Он задержал дыхание и легко опустил ладони на влажный от испарины лоб больной. Закрыл глаза и усилием воли вызвал знакомое напряжение в лобной части своего мозга. «Прежде всего – закрепить сон и выровнять дыхание. Снять боль – ее фон забивает ритмы органов». Это заняло минут десять. Пальцы как будто отделились, стали чужими, вернее, самостоятельными, не подчиняются контролю. «Хорошо, пусть сами, мозг сейчас только сбивает». Вот возникло в подушечках ощущение миллионов крошечных иголок – как в ноге, когда отсидишь… Он врастал в чужое тело, с каждой минутой все полнее воспринимая его.

Обследование заняло около часа. Саврасов не мог бы полностью, в деталях, описать свои ощущения, но главное отфильтровалось: множественные мелкие изменения во всех органах, не страшные сами по себе, но ясно говорящие о болезни. Следующий этап – локализация. Пальцы его заскользили по рукам, вдоль тела, приостановились в подреберье… желудок, печень… «Нет, здесь нет, снова к голове. Шире раздвинуть пальцы, нужна стереоскопичность. Вот оно!» В левом полушарии прощупывалась уплотненная ткань. Опухоль… пока небольшая, с вишневую косточку, еще четко ограниченная, неразмытая… «Успел, на этот раз успел… Но что это? Кто мешает?… Ольга просыпается? Да, тебе пора на смену, беги, быстро, потом проснешься, во дворе, ну!.. Ушла… – Он расслабился и перевел дух. – Пять минут паузы. Полностью отключиться…» Мир взвихрился и исчез в черном провале. Податливая блестящая чернота… Тьма.

Через пять минут проснулось сознание и пробудило тело. «Стоп. Все – не нужно. Главное – руки. Включить все нервы. Давление – двести. Вывести все контуры на резонансные частоты. Кожный потенциал – на максимум. Начали! Первый импульс – в четверть силы, пристрелочный. Попадание. Теперь можно сильнее. Еще, еще!»

Он не знал, что это – ультразвук, сверхвысокие частоты, волны гравитации, – но разве важно, что это? Оно работает – плавно нарастает частота импульсов, пальцы ищут резонанс. «Еще чуть выше – нет, много, назад, вот он! А теперь – всю мощность, слева и справа со сдвигом по фазе на полупериод…» Поверхность уплотнения начала оплывать. Пора подключать кровь. Плотнее блок сознания пациента, взять управление сердцем на себя, наращивать амплитуду… Ничего, хорошее сердце, для него это не перегрузка, мощней толчки, удары, так, так, так…» В опухоли появились резонансные колебания, размахи закритичные, разрываются клеточные оболочки, турбулентные вихри в плазме рвут ядра, лейкоциты подхватывают обломки, уносят – дальше, дальше, к фильтрам. «Теперь выводить на предельные режимы все – спинной мозг, костный мозг, селезенку, печень, почки…» Опухоль уменьшается, меняется ее собственная частота. «Быстро варьировать импульсы, не упускать резонансы… Усилить дыхание – телу нужен повышенный приток энергии… Хватит, там уже месиво, беспорядочная толчея, это лишь мешает лейкоцитам… Плавно выводить амплитуду до нуля… Сердцу тяжело – помочь, бегущую волну на сосуды. Тормозят известковые отложения – ничего, сейчас они затрещат, чуть больше размахи, вот так… начисто можно потом, завтра, а сейчас только самые крупные бляшки, расколоть их, изломать, пусть работают как абразив, наложить ультразвук… Хорошо, можно понемногу отключаться, только поддерживать поток крови, это уже ерунда, это можно и во сне, только не сбивать ритм, просто поддерживать, а самому спать, спать, пусть работает сторож в мозгу, пальцы на запястье, вполне достаточно, а я посплю, утомительное это все-таки дело – знахарство…»

Так он и заснул – улыбаясь слегка тому, что он молодец, хоть и простой малограмотный знахарь со степенью…

В пятом часу прибежала Ольга – прямо с «мануфактуры», не заходя домой. Саврасов отложил топор и распрямился.

– Здорово, сестрица! – сказал он, старательно напирая на «о».

– Здравствуй, Толик! – засмущалась Ольга.

«Отвыкла все-таки. Столько лет вместе, выросли в одной семье, тетю Глашу маманей звали (хоть ни ему, ни ей даже и не родня она – в войну взяла сирот), да и потом, когда взрослыми стали, связи не теряли, – а все же смущается. Смешная. Как будто профессорское звание и вправду занесло названого брата в заоблачные выси. Господи, когда же отучится наш народ от слепого чинопочитания!.. А может, права она? Может, я и в самом деле так отдалился? Да нет, ерунда. Вон и тетка заметила, смеется».

– Что это ты, Олюшка? Глянь, зарделась как – чисто невеста!

– Да ну вас! – в сердцах крикнула Ольга, рукой махнула и сама рассмеялась. – Ну, отвыкла малость, вот и смущаюсь. Да и не смущаюсь вовсе, просто рада! Ой, маманюшка, а ты что ж это вскочила? Докторша лежать велела, покой тебе нужен!

– Да что мне докторша-то? Вишь, придворный лекарь мой прибыл, он лучше знает, что мне нужно – покой ли, беспокойство или еще что. Да и за ним приглядеть надо, чтоб ногу себе не оттяпал, по сучкам тюкаючи. Чай, как профессором заделался, так вовсе дрова колоть разучился, ему, небось, доценты да ассистенты колют. А как сам ради гимнастики порубить дровишек удумает, так ему топор медсестра-блондиночка подает, в намордничке белом, верно, Анатоль Максимыч?…

Ольга – вся удивление: рот распахнула, что твои ворота, глазищи – и того шире, руками разводит, плечами пожимает.

– Ну Толик, ну чудодей! Мигом излечил! Да ведь она уж и ехидничать начала, маманюшка наша! Примета верная, теперь десять лет здоровая будет! Слушай, ты б и надо мной пошептал, а то больно часто сердце заходиться стало…

– Олюшка, – запела Глафира Алексеевна, – да оно у тебя с пятнадцати годков заходится, ну каждый раз просто заходится, как мужика ближе ста метров завидишь!

Но Ольга на шутку не отозвалась. Саврасов взглянул на нее внимательно, нахмурился.

– Да, Оленька, вижу. Послушаю тебя вечерком. Часам к восьми приходи. И Марьяшу захвати. Давно я ее не видел, надо бы поглядеть уж.

Ольга, подхватив авоську с батонами, пакетами и банкой салаки в томате, убежала за калитку. Саврасов поднял топор, выбрал из груды чурбачок посимпатичней, начал умащивать стоймя на колоде. Тетка привстала:

– Как ставишь, профессор?! Погляди, другой же стороной нужно… – и вдруг замерла, прислушиваясь к себе, лицо стало сперва растерянным, а потом зарозовело от смущения. – Ну бог с тобой, коли, как хочешь, а я сейчас… – и умчалась прямиком через малинник к серой будочке в огороде.

Саврасов улыбнулся. «Все нормально, организм самоочищается. Нужно вывести продукты распада, усталостные токсины… Да и вообще такая встряска каждый раз омолаживает тело, заставляет все системы работать четче и интенсивнее. Очень хорошо… Только вот и тетка стесняется. Неужели я вправду так отдалился? За своими личными и служебными хлопотами забыл…» Резко всколыхнулось беспокойство и стыд, он скривился и с силой обрушил топор на белый березовый чурбак, слегка присыпанный рыжими опилками. Со звоном полетели в стороны поленья, снова и снова поднимался топор и, ускоряясь, падал, росла горка дров…

Его отвлек посторонний звук. Он выпрямился, утирая пот со лба, и посмотрел в сторону улицы. В распахнутой калитке стояла, замерев на мгновение, незнакомая женщина – среднего роста, худощавая, волосы черные, гладкие. Светлый плащ, кофейная сумка. Поглядела на него с недоумением, сдвинула брови, решительно пошла к крыльцу. Простучала твердыми каблуками по дорожке, по ступенькам крыльца, потянулась к ручке двери.

– А вы к кому? – спросил Саврасов.

– К больной. Я – районный врач.

– А больной там нет.

– То есть как нет? Что, неужели скорая?… – на ее лице появилась искренняя тревога. – Надо же было мне сразу сообщить, она ведь нетранспортабельна!

– Да вы успокойтесь. – Саврасов улыбнулся. Ему как-то вдруг понравилась эта женщина – тревога сразу изменила ее лицо, на мгновение сквозь профессиональную строгость и деловитость проглянуло совсем детское волнение. – Не волнуйтесь, она просто вышла в туалет.

– Да как же вы… Кто разрешил? Неужели так трудно было подать судно? Она тяжелая, ей нужен покой!

– Это я разрешил, коллега.

– Коллега? Вы что, тоже врач? А почему я вас не знаю?

Саврасов понял, что пора представиться по-настоящему. Перечислил свои титулы, объяснил, что больная ему приходится близкой родственницей, что он пользует ее достаточно давно, а потому счел возможным отменить постельный режим, тем более, что в состоянии больной произошли изменения к лучшему благодаря своевременным лечебным мерам.

Однако докторшу его титулы не успокоили, более того, почему-то настроили враждебно.

– Простите, – протянула она, – уж не тот ли вы доктор Саврасов, о котором была статья в «Медицинской газете»? С год тому назад.

– Вы имеете в виду статью «Знахарство в степени»? Тот самый. Знахарь и шарлатан. Только, осмелюсь сообщить, высокочтимый автор статьи своих безнадежных больных выписывает из клиники, чтоб не портили благополучную статистику, а ваш покорный слуга и иже с ним их принимают и лечат! И спасаем многих! Кого не успел угробить высокочтимый… – Он помрачнел и вздохнул. – Впрочем, что я на вас напустился. И посерьезнее спецы на всякий случай опасаются, коллега…

Она совсем не была убеждена его горячностью, но тут появилась тетка.

– Тамарочка! Докторша моя уважаемая! Да что ты такая сердитая, что надулась, ровно мышь на крупу? Это же Толик, Анатоль Максимыч, сынок мой разлюбезный! Да ты на него только глянь, это же чистое золото, такой из себя видный, весь холостой!

Видно, тетку совсем отпустило, и она резвилась вовсю. Самое это было у нее любимое занятие – сватать кого-нибудь. Шутя-шутя, а сама зорко этак глазом хитрым поглядывает – может, и всерьез получится?

Саврасов строго нахмурился:

– Глафира Алексеевна, матушка, ну-ка, хватит прыгать. Отправляйся немедля в постель, пора очередной сеанс проводить. – Он повернулся к докторше. – Можете присутствовать, Тамара…

– Васильевна, – автоматически отозвалась та.

– Тамара Васильевна. Только не вмешиваться и не отвлекать вопросами. По ходу буду комментировать. В пределах возможного.

Глафира Алексеевна прошла в избу, а он, пропуская Тамару вперед, объяснил вполголоса:

– У больной имелось новообразование в глубинных отделах левого полушария. К счастью, на ранней стадии, без метастазов. Разрушено психокинетическим воздействием, в основном за счет наложенных интерферирующих колебаний. Сейчас будет проведен третий сеанс – удаление остаточных продуктов разрушения из систем организма. Собственно, без этого можно обойтись, но я хорошо знаю пациентку, ей это не повредит, а выздоровление ускорит. На последующих стадиях лечения показаны общеукрепляющие средства, свежий воздух, возрастающая подвижность, со среды – гимнастика, через десять дней – на работу. Вот именно, матушка, – это он сказал уже прямо тетке, которая укладывалась на своей кровати, скрипя панцирной сеткой, – на работу, нечего бездельничать, голову всякими глупостями забивать. Лучше подумай, не сменить ли тебе работу. Хватит уж телефонной барышней сидеть. Иди лучше нянечкой в больницу. Или в детский садик. И людям польза, и тебе – работа нужная, будешь о других заботиться, себя жалеть некогда станет, а это сейчас наиважнейшее. Давай на живот перевернись.

Ему было бы удобнее работать со стороны груди, но он понимал, что при посторонней тетка будет больше стесняться его.

– Произвожу инспекцию зоны воздействия… – Он закрыл глаза, сосредоточился. Докторша мешала. – Коллега, прошу отвернуться чуть в сторону, смотреть только искоса, лучше боковым зрением, ни в коем случае не на меня… Накладываю кисти. Расслабляю мышцы, сосредоточиваюсь. Делайте, как я. Пальцами не давить, держать свободно. Ловить колебания обследуемого органа. Ощущаю характерный ритм регенерации нервной ткани. Норма. Вопросы?

– Вы сказали – регенерация нервной ткани?

– Вот именно! Это у высокочтимых нервы не регенерируют, они могут только выматывать людям нервы… ну, это так, фигура речи, а в общем при правильном воздействии регенерация идет. К сожалению, пока только на поврежденных участках, как обычное заживление без рубцов, такое ведь вы уже видели? Ничего, еще доберемся и до нормально состарившихся нервов, попробуем заставить и их восстанавливаться… Так, пошли дальше. Сейчас сводим до минимума адреналин. Это просто, обычное мысленное внушение полного спокойствия, безопасности, снятие возбуждения. Сосуды мозга хорошо раскрыты… А теперь сложнее – резко повысить частоту и интенсивность сокращений сердца. И без адреналина, чисто механическими резонансами. Левую руку – на грудную клетку. Подключаю свое сердце в режиме водителя, ищу собственную частоту пациента, подстраиваюсь, повышаю амплитуду… – В его голосе появилась напряженность, участилось дыхание, он говорил меньше, резко и отрывисто. – Промывка. Большим напором. Импульсами. Но осторожно. Ловить меру. Ткань свежая. Не допускать прорыва сосудов. Отключить часть внимания на фильтры. Руки на поясницу. Печень, почки. Перистальтику принудительно усилить… Можно снижать интенсивность промывки. Постепенно. Плавно. Резко опасно. Для индуктора тоже… теперь минут двадцать держать стабильный режим фильтров. Это уже просто, я чуть передохну, а потом можно спрашивать… Ну, что же вы не спрашиваете?

Он покосился на Тамару. Та исправно отводила взгляд, напряженные руки держала почти правильно, но губы ее были скептически поджаты. Саврасов отвернулся и потихоньку вздохнул. До конца режима он просидел молча, потом плавно отключил внушение, снял руки. Встал, отошел к дивану. Хотелось присесть, расслабиться. Но раздражало недоверчивое лицо докторши. И чем-то беспокоило.

– Тамара Васильевна, вы не могли бы подойти к окну? Мне нужен свет. Что-то мне ваше лицо не нравится…

– А это вовсе не обязательно!

– Не валяйте дурака. Я врач. Глаза выше. Теперь влево. Вниз. Вправо. Закройте. Так…

Он отвернулся к окну. Потер лоб руками, снимая напряженность.

– Послушайте, коллега. У вас начальная стадия нефрита. Возможно, вы еще ничего не чувствуете, и потому мне не верите. Месяца через два появятся боли в области поясницы. Около года вам понадобится, чтобы понять, что это не радикулит. Когда диета наскучит, приезжайте ко мне. Надеюсь, еще смогу помочь. Вот мои координаты, – он протянул визитную карточку.

– Уже, – ответила Тамара, не беря карточки. – Уже есть боли, есть правильный диагноз, есть лечение. Без шаманских штучек.

Саврасов поднял взгляд, внимательно всмотрелся в ее лицо.

– Да, действительно, это ведь просто загар… Верно, гораздо более поздняя стадия. Но даже сейчас правильный диагноз сделает честь любому врачу…

– Диагноз ставила машина.

– Да ну? В Чаеве?

– В Глебове, там терминал. Но это пока. Скоро будет и у нас.

– Будет. Когда вам выделят канал связи.

– Это только вопрос времени.

– Ну ладно, не в том дело. От того, что есть рентген, мы не перестали по старинке выслушивать пациента. И выстукивать. Так что и при самой совершенной технике нам, знахарям, работы хватит. И не только в диагностике. Что бы вы делали классическими методами с моей теткой? Вскрыли черепную коробку?

Но Тамара не сдавалась:

– И все же ваши методы абсолютно ненаучны! Это голая эмпирика. Вы знаете, что делать, но не знаете, как и почему это помогает. Фактически вы просто экспериментируете на людях!

– Тамара Васильевна, коллега, не надо повторять чужих глупостей. Разница между умным человеком и дураком та, что дурак повторяет чужие глупости, а умный придумывает свои. Шутка. А всерьез – да, многого мы не знаем. Может быть, самого главного – как. Но отлично знаем, что и почему. Вы, кстати, тоже частенько так поступаете. Знаете, что сделать, чтобы скатиться на санках с горы, знаете, почему это получается – потому что Земля притягивает. А вот как она это делает? Такие примеры можно приводить бесконечно… Да, я действительно не знаю, как ловлю колебания органов, как вызываю наведенные – кстати, именно к этому сводится вся активная психокинетика. Но я лечу, понимаете, лечу людей! Да я на голову стану, если это поможет больному!.. – Саврасов разгорячился, у него сошлись брови, разгорелись щеки.

– Что это ты, Анатоль Максимыч, разбушевался? – влезла в разговор тетка. – Это Тамара, что ли, твои методы хает да утесняет? Ты на них, на утеснителей, гневайся, а на Томочку нашу нечего, она у нас золото…

Саврасов с удивлением повернулся к ней.

– Эт-то еще что такое?! Ты почему не спишь? Ну как дитя малое, глаз да глаз за тобой нужен! Ну-ка, – он властно протянул руки, опустил их на лоб больной. – Спать!

Тетка пыталась сопротивляться – совсем ей не хотелось сейчас спать, чувствовала она себя бодро и прекрасно, а тут, тем более, состоялось интересное знакомство. Но долго не выдержала – веки опустились, руки расслабились, легли свободно, голова чуть откинулась на подушке влево. Она спала.

Саврасов вернулся на диван. «Хорошо бы сейчас самому лечь, нужна релаксация. Но здесь эта докторша… Молодец, в общем-то, медицина должна быть консервативной, все-таки имеешь дело с людьми. Наверное, просто недостаток своевременной информации делает возможными такие безобразия, что люди, принципиально излечимые тем или иным новым методом, страдают и умирают только потому, что не сразу повсюду доходят известия о прекращении гонений на иглотерапию, йогу и прочее. Или потому, что еще не вернулся из института усовершенствования врачей будущий специалист по этой самой йоге или акупунктуре. А хуже всего – из-за того, что на всякий случай не спешат отменить запрет. Ждут, к примеру, пока помрет или хоть отбудет на заслуженный отдых маститый увенчанный гонитель, который когда-то заклеймил эту йогу или что там еще, а потом отдал двадцать лет своей творческой деятельности тому, чтобы держать и не пущать… Ну спокойней, спокойней, Саврасов. Пятнадцать секунд полного расслабления. Тихо. Отключить мысли. Не думать…»

А если он прав? Ведь было уже со многими вещами так – кричат «бред», «реникса», «идеализм», а потом оказывается, что это настоящее. Так хочется, чтобы он был прав. Чтобы можно было действительно вылечиться, чтоб исчезла постоянная ноющая боль в пояснице, чтобы почувствовать себя человеком не хуже других, обыкновенной здоровой женщиной…

Саврасов вздрогнул и открыл глаза. Тамара сидела, отвернувшись к окну. Лицо ее, с прорезавшимися носогубными складками и сжатыми губами, было постаревшим и печальным.

«Я ее услышал, – подумал Саврасов. – Великолепно услышал. Усталый. Не собранный. Без настройки. Она работает точно на моей волне. И, кажется, она меня тоже слышала, только не поняла. Ведь это я вспомнил и рениксу, и идеализм… Проверим…»

Она сидела по-прежнему неподвижно, но вот лицо ее разгладилось, в нем появилась надежда, по губам скользнула улыбка. («Все они Моны Лизы», – усмехнулся про себя Саврасов.)

– Ну что ж, я мало знаю об этом. И действительно глупо обличать и вешать ярлыки, не разобравшись в сути. И ведь так хочется, чтобы все это была правда. Чтобы можно было пройти несколько сеансов у специалиста – и ты снова человек. Без диеты, режима, без болей. Без хирурга на горизонте…

– Все правда. Все можно.

– Ну что ж, когда я себя совсем уговорю, ждите в гости. Вернее, в пациенты. Вдруг заявлюсь, как снег на голову, в какую-нибудь пятницу прямо в клинику, в Марьину рощу. А пока – прощайте. И знаете, я очень рада за Глафиру Алексеевну. Просто от сердца отлегло – я ведь видела, к чему идет, а сделать ничего не могла…

Она улыбнулась и пошла к выходу. Саврасов проводил ее до калитки. Однажды поймав сигнал, он уже чувствовал его постоянно, это его волновало, он ощущал растущий интерес к этой женщине – в остальном, кстати, вполне ординарной. Ему не хотелось, чтобы она уходила, и ничего не стоило ее задержать, но он не стал прибегать к внушению. Никогда этого не делал после того единственного раза, когда утром на него взглянули такие чужие, такие холодные, брезгливые глаза…

Но она вернулась сама. Остановилась в трех шагах и сказала:

– Знаете, я вдруг подумала вот что. Любое новое лечебное явление порождает, как правило, новые знания о человеке и новую профилактику. Конечно, я простой участковый врач, мое дело – уметь писать КВДП, ОРЗ и двадцать шесть рецептов неразборчивой латынью, да вот хочется быть не только участковым, но и просто врачом. А врач, чтоб вы знали, – это прежде всего профилактик! Так скажите мне, практику, – что дает ваше шаманство нового в области профилактики?

– Хм… Вопрос сложнее, чем может показаться с первого взгляда, серьезно говорить на эту тему – пяти минут мало…

– Я тороплюсь сейчас… Может, вы бы проводили меня? Если, конечно… простите… – Она вдруг покраснела.

– С превеликим удовольствием, – очень серьезно ответил Саврасов. – Только надену пиджак.

Они шли по дорожке вдоль берега. Красный шар солнца, медленно сваливаясь к закату, подцветил небо, и оно всей своей нежной перламутровой красой отразилось в реке. Саврасов замедлил шаг. Ему хотелось постоять немного над водой, гладкой и блестящей, будто внутренняя поверхность раковины. Но он вспомнил, что Тамара торопится.

– Понимаете, – продолжил он прерванный разговор, – когда сложилось достаточно полное представление об организме, как комплексе колебательных систем, невольно возникло сравнение с радиоаппаратом. И как-то меня поразила одна мысль – и сейчас еще не дает покоя. Попов. Понимаете, вот он первый раз включил свой приемник. Сначала – ничего. Это ведь не паровая машина, ничего не крутится, не качается. Но вот наконец – звонок. Где-то ударила молния. Для него это была победа. А теперь поставим на его место современного радиста. Он выходит в эфир, нетерпеливо гонит стрелку вдоль шкалы – и ничего, кроме тресков и шорохов, полное одиночество. Понимаете?

– Нет. При чем тут ваша психокинетика? И профилактика?

– Человек – тоже в определенном смысле радиостанция. Очень сложная, сотни, если не тысячи, взаимодействующих колебательных контуров. Сплошной поток сигналов, шумов, наводок извне. И такой же непрерывный поток сигналов от него во внешний мир. Теперь – кто корреспонденты, собеседники? Конечно, Солнце, Земля, грозы, трамваи и троллейбусы с искрящими токосъемниками, но главное – люди. Чем больше людей, тем оживленнее работает станция. Больше контактов, интенсивнее обмен – информацией, энергией. И, конечно, наибольшая активность на своей волне, на волне, общей с близкими людьми – родственникам, друзьями, женой, детьми. Допустим, человек заболевает. Нарушаются нормальные ритмы работы каких-то органов, сбивается настройка, возникают биения. Но от близких людей продолжают поступать сигналы на своей волне, они накладывают извне правильные ритмы, помогают удержать или восстановить настройку. Чем больше вокруг нас по-настоящему близких людей, тем успешнее идет подрегулировка, восстановление нормы. А когда человек одинок, ему намного труднее сохранить стабильность ритмов. Он подвержен частым сбоям настроения, ухудшается информационный и энергетический обмен, а за ним летит к черту и обмен веществ. Создаются условия для прогрессирующих заболеваний… Отсюда вытекает смысл профилактики. Постоянное активное общение с подлинно близкими людьми. Здоровая семья, настоящие друзья, благожелательные отношения на работе – вот профилактика…

– И все? Так просто? – разочарованно протянула Тамара.

– Даже банально. А что поделаешь? Ведь банальные истины житейского плана выковывались веками – чисто эмпирически, без обоснования и осмысления. Это правильно, потому что много раз давало положительный результат – вот стандартный путь возникновения банальной истины. Человек не должен быть одиноким. Нельзя расставаться с близкими. Мы нужны им, они – нам. Есть какой-то печальный парадокс в том, что, став взрослыми, мы покидаем своих родителей. Биологически тут все на месте: когда дети выросли, родители уже не нужны. Сами по себе они ценности не представляют, продление рода обеспечено, пусть себе помирают. Законы биологии жестоки. Постоянное омоложение популяции, быстрая смена поколений – все способствует ускорению эволюции, повышает приспособляемость вида… Но мы уже не просто биологические объекты, мы люди! Разум и социальный характер популяции «гомо сапиенс» резко меняют шкалу ценностей. Мы теперь сохраняем свой вид не за счет биологической эволюции, а за счет социального и научно-технического прогресса. В этих условиях наличие здоровых людей с большим жизненным опытом становится выгодным для популяции, независимо от того, произвели они потомство или еще нет…

– Послушайте, Анатолий Максимович, но ведь все это – самая обыкновенная мораль, только загороженная учеными словами.

– А вы чего хотели? Мораль – это эмпирически выработанные правила оптимального поведения человека в обществе. А под ними – всегда железный фундамент биологической, социальной, экономической необходимости. И если научные выводы начинают противоречить морали, не спешите пересматривать мораль, лучше проверить выкладки…

– Какой у нас странный разговор. Потому что необычный. Не о еде, быте, конкретной работе, а о самом важном, общем. Очень нужный. Как генеральная уборка – помогает все расставить по своим местам… Вы понимаете? А то я так смутно, нечетко говорю…

– Я вас очень хорошо понимаю. Мне легко вас понимать. Мы работаем на одной волне.

– Это значит, мы могли бы стать близкими друзьями?

– Да.

– Но вы уезжаете.

– Вы приедете ко мне лечиться. В Марьину рощу, в клинику, в пятницу к девяти утра.

– Вы уже говорили.

– Не говорил – передавал. Вы приняли. Кстати, подумайте о переквалификации. Не знаю, сможете ли вы активно лечить, но чутье у вас есть. Карьера шамана-диагноста вам обеспечена.

– Я приеду. И подумаю. А пока – до свидания.

– До встречи. И простите, что внес в вашу душу смятение.

– Прощаю. И благодарна за это.

– И еще… – Он вдруг поймал себя на том, что затягивает прощание. – нет, ничего. Все.

Замолк, улыбнулся, резко махнул рукой – и сбежал.

* * *

На следующий вечер Саврасов уехал в Москву. Больше оставаться в Чаеве он не мог. Завтра наступит новая рабочая неделя: клиника, обходы, дежурства, амбулаторный прием по пятницам. Ночные вызовы из неотложки. Заполненная, насыщенная жизнь умелого и известного врача. Особо модного, потому как недавно опального. И все же, несмотря на прошедшую опалу и непрекращающиеся интриги, нужного людям… Такая жизнь облегчает одиночество, не оставляет на него времени.

Мысли его снова обратились к Чаеву: «В общем, все здесь осталось в порядке. Тетка через месяц будет практически здорова – и надолго, года на три. Особенно, если пойдет в нянечки. Да и Ольге я строго-настрого приказал забегать каждый день, заботиться, помогать. Завтра вечером надо позвонить Татьяне в Ташкент, отругать, чтоб чаще писала. Конечно, письма – это не то, но ритмический настрой они передают… А сам? Сам когда писал последний раз? Когда приезжал – просто так, не по вызову? Вон как красиво проповедовал о пользе морали, распинался, что нельзя расставаться с близкими, оставлять их в одиночестве – а что же сам? Почему должна о мамане заботиться безалаберная Ольга? Ей самой нужна забота, вон, сердце уже уходила, как старая баба. Конечно, я ее малость подлатал, на первое время полегчает, но это халтура, ей нужен настоящий курс лечения. И девчонку запустила, балда… Может быть, хватит уже? Хватит Москвы, напряженности, интриг, дрязг, дискуссий. Уехать в Чаево, поселиться у тетки, работать в больнице – есть и здесь больные. Учить молодых. Тамару вот. Славная она… Впрочем, Тамара – не проблема. Ее-то и в Москву выписать можно, если что заладится… А вот тетка… Уехать. И бросить дело. Не довести. Угробят. Опала кончилась, но так недавно, что ее и возродить можно. Нет, ни за что нельзя уезжать…»

Плохо было на душе у Саврасова. Он попросил у соседа сигарету и спички, вышел в тамбур, закурил и прижался лбом к холодному стеклу. Снаружи неслась зябкая сырая ночь, иссеченная косым осенним дождем. В выщербленной раме подрагивала вода. На стрелках она выплескивалась и неровной струйкой сбегала по грязной двери…

1976

СВОЙ ЖАНР

Свет начал меркнуть, униформисты скрылись за бархатным занавесом, стало почти темно. Голос шпрехшталмейстера объявил:

– Юрий Дедичев.

Просто имя и фамилия – без титулов, без жанра, без затяжного вздоха и положенной истеричности – без продажи, как говорят в цирке. «Странно, – подумал Саврасов. – Даже фамилия не парадная. Или это прием? Ладно, поглядим…»

Узкий луч прожектора-пистолета протянулся к форгангу, занавес раздвинулся, и в круге света возник артист. На нем был обычный костюм мима – гладкое черное трико без украшений. Только белый воротничок подчеркивал смуглость лица – спокойного сосредоточенного лица, какое бывает у занятого делом человека.

Артист был занят делом – он нес воздушный шарик. Большой, голубой, с намалеванной наивной рожицей, очень круглый, завязанный желтой ниткой. Конец нитки, хорошо заметный на фоне черного трико, свисал свободно. Дедичев нес шарик двумя руками, бережно поддерживая его с боков и чуть снизу растопыренными пальцами, лицо было серьезно, глаза устремлены на ношу.

В центре арены он остановился – и шарик начал плавно поворачиваться у него в руках. Пальцы артиста не двигались, неподвижно было лицо с проступившими желваками, губы крепко сжаты. Он даже не дышал – застыла, поднявшись, грудь, замерли рельефные мышцы живота под облегающим трико. Он был весь напряжен, как атлет, оторвавший от земли платформу с двумя быками, – а шарик вращался, постепенно разгоняясь. Замелькали глаза, уши, нос… Скорость росла, Дедичев перевел дух и улыбнулся простой радостной улыбкой, не для публики, а для себя: было так тяжело раскрутить эту ушастую глазастую башку, а теперь вышло – здорово!

Только тут вступил оркестр – негромко и мягко.

«Все это довольно легко сыграть, – подумал Саврасов, – я тоже мог бы… – и сразу одернул себя. – Ну зачем так? Парень работает, еще неясно, что он покажет. Пока все неплохо, я просто сердит на него – а так нельзя…»

Дедичев, уже свободный и раскованный, выпрямился, плавно поднял шарик над головой, поворачивая вслед светящееся легкой улыбкой лицо… Он весь вытянулся, сблизил руки, ладони выгнулись, обтекая скользящую сферу. Вот он начал переступать, как танцовщик, на кончиках пальцев, поворачиваясь за шариком – и зал увидел, что шарик не касается рук!

Музыка в этот момент почти смолкла, по рядам пронесся вздох – и взорвались аплодисменты. Вспыхнул свет, радостно загремел оркестр. Дедичев чуть вывернул левую ладонь, так что она одна держала теперь его невесомую ношу, а правой рукой помахал зрителям. Он все еще улыбался, видно было, что он доволен собой и радуется вместе с залом.

Левая рука сделала толкающее движение, шарик всплыл чуть выше, а правая ладонь свободно прошла под ним – смотрите, все без обмана, никаких невидимых палочек-ниточек!

Снова грохнули аплодисменты. Артист кивнул, остановил рукой шум – погодите, мол, дальше глядите! – и начал издали как бы поглаживать шарик снизу вверх – и тот завертелся вокруг второй оси, теперь глаза и уши выписывали запутанные восьмерки, желтый хвостик мотался из стороны в сторону, норовя достать расшалившегося артиста, но Дедичев ловко увертывался от нитки. Желтый хвостик разгневался не на шутку, он уже не мотался, а хлестал, артисту пришлось туго, он приседал, делал глубокие нырки то вправо, то влево, вот откинулся назад – а нитка раз за разом на него! – сделал мостик, обороты телом вокруг упершейся в ковер макушки, перекат, снова на ногах – ах, гибкий какой, прямо-таки течет! – а левая рука все время вертикальна, она держит шарик! Держит над собой, в воздухе…

Конечно, для зала это – чудо. Зал будет глядеть, затаив дыхание, будет кричать и хлопать, ждать в конце разгадки – и не дождется. Нету ее пока, разгадки…

«А парень хорош. На удивление сильный парень. Интересно, он руки натирает?…»

Наконец Дедичев сжалился – опустил левую руку (и пластичный тоже!) – и, держа шарик перед собой, правой рукой погладил его, все так же не касаясь: ну спокойно, малыш, спокойно, не буду больше дразниться, не сердись… Ласково двигалась ладонь, и шарик постепенно успокаивался, пока совсем не замер, тихо и уютно умостился над ладонью, чуть склонив к человеку макушку с нарисованным хохолком.

А человек глубоко вздохнул и задумался о чем-то своем. Лицо стало грустным, устремились вдаль глаза, он откинулся на невидимую ограду, положив на нее правую руку, а левой небрежно и рассеянно подбрасывал шарик. Тот взмывал и опускался, как детская игрушка йо-йо – увесистый мячик на тонкой резинке. Все глубже уходил в мысли артист, все выше взлетал шарик – и вдруг замер на высоте. Какая-то мысль поразила Дедичева, он резко оттолкнулся от невидимой ограды, нахмурился, постоял, сложив руки за спиной, – и побрел куда-то через арену. Шарик повернулся в воздухе, чтоб лучше видеть его, и нерешительно поплыл следом.

Саврасов так и подпрыгнул: «Вот это да!» Такого и он не мог. Поддерживать снизу, толкать, подбрасывать – пожалуйста. Но тянуть!.. «Поразительный парень! Похоже, прав Левин, и Юрий стал Дедичевым не случайно…»

Артист не спеша брел по арене, мягко переступая ногами, и почти не двигался с места. Тоже стандартный элемент пантомимы, а смотрится. У способного человека все смотрится… Вот он остановился, поморщился, недоуменно развел руками, плечами пожал. Дернул головой, резкий жест пальцем: нет, не так, мол! Он спорил с внутренним собеседником. Жесты рук были красноречивы и естественны, спор шел напряженный… А забытый шарик пытался привлечь к себе внимание. Он подплывал то слева, то справа, менял высоту, отворачивался и замирал обиженно – и тут же бросался следом… И все это, казалось, никак не связано с движениями рук, которые заняты своим. Работа была виртуозная. Саврасов забыл, что он здесь по делу, и любовался мастерством – ему-то лучше других было видно, какое это мастерство…

Наконец шарик не выдержал. Он разогнался и крепко боднул артиста пониже спины. Дедичев кубарем покатился по арене, уселся, растопырив руки-ноги, и растерянно помотал головой. А шарик отвернулся от него и медленно опускался на ковер где-то далеко-далеко, у самого барьера. Артисту стало стыдно. Он нерешительно поднялся, постоял, понурившись, ковыряя носком арену, заложив за спину руки, а потом робко двинулся к шарику – зигзагами, с остановками, озираясь по сторонам. Присел на барьер чуть в сторонке, отвернул лицо с выпяченной губой и начал потихоньку придвигаться к шарику, пока не оказался совсем рядом. Смущенно протянул руку – и отдернул. Еще раз. А шарик – ноль внимания, только качнулся капризно. Артист сцепил пальцы, зажал руки между колен, лицо стало совсем несчастным. Наконец решился, присел на одно колено возле шарика и начал извиняться. Надоело шарику обижаться, повернулся – и всплыл в воздух.

Дедичев суетливо подставил ему ладонь, заулыбался, радостно и вопросительно захлопал глазами. Шарик чуть вывернул мордаху и показал подбородком вверх. Артист ткнул пальцем туда же: повыше хочешь, да? Шарик энергично кивнул. Дедичев вздохнул и согласился.

Он вышел в центр арены, сосредоточился и начал подбрасывать шарик – двумя руками, размашисто, с резким толчком в конце. Шарик взлетал все выше и выше, замирал в верхней точке – и неуклонно опускался обратно. Атист страдал. Брови выгнулись шалашиком в середине лба, уголки рта скорбно опустились. Он вытягивался, вставал на цыпочки, подбрасывал шарик, сам прыгал следом – но шарик каждый раз падал к нему обратно. Дедичев не выдержал, схватил его обеими руками – первый раз за все время действительно коснулся тонкой резины, – прижал к себе и обвел глазами зал. «Помогите же!» – просило его лицо. Оставил шарик висеть в воздухе, отбежал в сторону и показал зрителям: помогайте! захотите! напрягитесь! – сжатые добела кулаки прижались к груди. Я сосчитаю до трех, – показал он левой рукой, – и вы, все вместе… понимаете?

«Что делает, а! Что делает! – Саврасов восхитился. – Ведь смогут! Они уже его, все сделают, что он захочет!» – и сам ощутил волнение и готовность.

А Дедичев уже вернулся к шарику, снова держал его, не касаясь, и обводил глазами зал. Готовы? Ну… Р-раз… Он сделал головой движение вверх и вниз. Два… Три!

Он весь выбросился вверх, взлетев вслед за руками, на неуловимый миг завис в воздухе – и упруго опустился на ковер.

Саврасов, захваченный общим порывом, включился по-настоящему. Отдача была, как на операции, – и все же он успел заметить тот миг, когда артист застыл в верхней точке прыжка. Чуть дольше, чем должно…

А шарик, рванувшийся вверх, быстро потерял скорость, но все же продолжал всплывать. Дедичев напряженно застыл посреди арены, устремив к нему руки, зал не дышал, луч прожектора вел шарик выше и выше, осветились тросы, растяжки, блоки – хозяйство воздушных гимнастов, потом ребра плит перекрытия и круглое отверстие в центре купола. Голубой шарик влетел туда – и исчез в вечерней темноте…

Саврасов толкнул дверь с лестничной площадки и оказался посреди длинного, уходящего по дуге вправо и влево, узкого коридора. Его загромождали старые фанерные афиши, гуашь на них оплыла от дождей… Саврасов прислушался к себе – да, здесь – и повернул вправо.

Навстречу шла девушка – девчонка, пожалуй. Лет так шестнадцати, в телесном трико, мягких тапочках и голубой пачке с блестками. Прошла, а потом окликнула:

– А вы зачем? Сюда посторонним нельзя!..

Саврасов остановился. Обернулся. «Как мы все любим что-нибудь запрещать! Даже в таком возрасте… Или просто тебе, сороке, любопытно? А что за любопытство к немолодому и неинтересному?»

– Я к Дедичеву.

– Ой… А к нему не ходят. Он ни с кем не хочет разговаривать… А вы из газеты?

– Нет. Дело у меня.

«Вот так: информации ноль, а вроде бы что-то объяснил».

– А-а… Ну идите. Это туда, дальше. Там написано.

– Я найду. Спасибо, девочка, – подчеркнул обращение Саврасов и поджал губу.

Девочка сердито фыркнула и удалилась, жестко держа спину и стуча пятками по полу.

Саврасов усмехнулся и пошел дальше. Остановился возле нужной двери. «Точно здесь. Собственно, вот же афиша приколота: „Юрий Дедичев“. Непохожий красавец, высоко над ним – голубой шар. И тоже без жанра. Мистер Икс Дедичев. Кумир всех девушек и дам. „К нему не ходят, он ни с кем не разговаривает“. А дверь? Э-э, мистер Икс, дверь-то запирать надо! Вот я вхожу – придется разговаривать».

За фанерной дверцей плескалась вода, слышалось бубнящее пение. Пахло вазелином, пропотевшей одеждой, табачным дымом. Саврасов отключился от волны, уселся в кресло, не сняв плаща, вытянул ноги и закурил.

Наконец брякнул крючок, дверь душевой открылась и в клубах пара возникла фигура красного и лохматого Дедичева, завернутого в махровую простыню. Он замер, глядя на незваного гостя, спросил:

– Пришли, да? – дерзкая интонация странно противоречила голосу – мягкому, чуть картавому.

– А вы что, ждали? – в тоне Саврасова тоже прозвучала резкость.

– Ждал, – вдруг как-то равнодушно отозвался Дедичев и начал вытираться. – Отвернитесь, что ли, мне одеться надо…

– Простите.

Саврасов встал и отвернулся. Почему-то в грим-уборных редко бывают окна, а торчать, уставясь в угол, противно. Он сдержался и спросил спокойно:

– Что, почувствовали меня?

– Сразу, только на манеж вышел. Второй сектор, пятый ряд…

Саврасов слышал шелест одежды, скрип половиц – и спиной ощущал чужую волну. Так ощущаешь поток тепла от печки. Только это было иначе – тяжело, давяще, и воспринималось не кожей, а где-то глубже. Он приблизил руки одну к другой и принялся бинтовать себя от головы к ногам слоями тонкой непроницаемой пленки. Стало легче.

– Окуклились? – насмешливо спросил Дедичев. – Что, неприятно, когда тебя не любят? Поворачивайтесь, я уже оделся… А мне каково было работать? Вы ж на меня начали сердиться раньше, чем увидели.

– Верно. Потому и пришел в цирк.

– Да вы вообще-то кто?

– Доктор Саврасов, Анатолий Максимович.

– Чего доктор?

– Я медик. Врач-психокинетик.

– Вот оно что… Ну-ну. И чего нужно от меня медицине?

– Вас, Дементьев. Вы нужны медицине.

Лицо артиста стало неподвижным.

– Моя фамилия – Дедичев. Показать паспорт?

– Не надо. Я знаю, что вы – Дементьев. Вас узнал доктор Левин. Он бывал у покойного Митрофана Сергеевича, видел вас и запомнил, Юра. Простите, Юрий Петрович.

Дедичев пристроился на высокой табуретке, наклонил голову набок и посмотрел на Саврасова как-то сбоку и снизу.

– Ладно, допустим, Дементьев. И что? Что нужно вам от Дементьева? Дементьевскую мазь?

– Мазь? – Саврасов задумался. – Мазь, конечно, хорошо б было. Дементьевская мазь – это вещь.

– Мазь, значит… – Дедичев перевел дух и зло усмехнулся. – Не будет вам мази! До чего ж дед в людях понимал! Говорил: первым делом будут мазь выдуривать. Не дам! Семейный секрет. Вот так.

Саврасов прищурился, глубоко затянулся и положил сигарету на край пепельницы. Охватил сцепленными пальцами колено, тоже вздохнул – и ответил очень спокойно:

– Собственно, о мази заговорили вы, а не я. Мазь – дело десятое. Дадите – спасибо, не дадите – бог с ней…

И сделал паузу.

– А если не мазь, так что вам нужно?

– Да вы ведь поняли уже… – Саврасов вдруг ощутил тяжкую усталость. С самого начала знал – не получится. Не хотел унизительного и бесплодного спора. И Левину сразу сказал: «Не пойду». Тамара вмешалась. Ортодоксальная добросовестная Тамара. Права, конечно: дело важнее гордости.

Он пожевал губами и сказал наконец:

– Юрий Петрович. Я пришел предложить вам работу. У нас в клинике. Хватит цирка. Нужно людей лечить.

Дедичев посмотрел на него с сожалением и покачал головой.

– Не спешите, Юра. Выслушайте. Вы – психокинетик прирожденный. Наследственный. И редкостно сильный. Очевидно, Митрофан Сергеевич учил вас?

– Учил. – Дедичев коротко вздохнул.

– А отец ваш, мне говорили, не имел дара…

– Да, – сухо отозвался Дедичев.

– Видимо, психокинетические способности определяет какой-то редкостный рецессивный ген… Вы не женаты еще? Вам надо будет очень тщательно подбирать себе жену…

– С ума сошли! Я что – бугай племенной?

– Нет. Вы – носитель редчайшей наследственности… Но это все так, к слову. Почему вы не занялись целительством?

Дедичев снова вздохнул. Вскочил с табуретки, нервно заходил по комнате. Потом резко остановился:

– Слушайте, доктор… А почему я должен перед вами отчитываться?

– Не передо мной. Перед больными. Значит, перед совестью.

– Перед совестью? – он криво улыбнулся. – Потому и не лечу! Эх, да что вы знаете о целительстве?

– Кое-что знаю. Мало, конечно. Но людей лечу. Клиника у меня на сорок коек. Плюс амбулаторные больные…

– А я знаю о целительстве все! Я сигналы больных органов выучил раньше, чем буквы! И сейчас – на арену выхожу, а руки сами ловят: сердце, сосуды, носоглотки бесконечные… циррозы, склерозы, язвы… опухоли… Но это – одна сторона. А другая…

Он резко сжал зубы и замолчал. Саврасов ощутил: что-то произошло. Что-то изменилось, и запальчивая речь Дедичева – это не контратака, а, похоже, крик о помощи. Он почуял это раньше, чем понял, и мгновенно отреагировал.

– Говорите, Юра, – сказал он мягко. – Кажется, я невольно задел вас за живое. Даже если не примете мое предложение – хоть выговоритесь. Об этом ведь не с каждым поговоришь?…

– Да уж! – усмехнулся Юрий. – Так вот, о другой стороне. Скажем, у вас слева вверху – золотая пломба. В шестом, пожалуй, зубе – так?

– Прощупали?

– Прощупал. Сигнал золота я тоже знаю с детства. – Он снова сел на табуретку, сцепил пальцы, как раньше Саврасов (только у него сверху оказался большой палец левой руки. «Нет корреляции», – подумал Саврасов), и заговорил ровным тоном. – Целительство – это еще и деньги. Бешеные заработки. Не знаю уж, сколько золота было у деда. Не интересовался. Жили в достатке: урожай, нет ли – а в доме всего вдоволь. Не роскошествовали, цену деньгам знали, все работали, и дед тоже – в саду, в огороде там… А только святее слова, чем «золото», в семье не было. Что ж, люди ради здоровья все отдадут – и отдавали! Голыми уходили, но здоровыми… Дома одно, а в школе другое. И в книжках другое. Кино, телевизор – там по-разному. Артист говорит, что положено, а по лицу видно: врет. Не чувствует он так, не думает. А в книжке нет человека лживого, там – мысли и чувства чистые. В хороших, конечно, книжках. И я им верил больше, вот как… Потому и ушел.

Саврасов медленно кивнул.

– А вы меня зовете лечить людей. Бросьте… Знаю, что скажете: в больнице, мол, честно, мы – не знахари, у нас бесплатно – ведь хотели это сказать?

Саврасов неловко пожал плечами, а потом кивнул.

– И хорошо, что не сказали. Брехни не люблю. Берете ведь, все берете…

Саврасов вскочил и заорал:

– Слушай, ты, сопляк!

Дедичев приподнял голову и с интересом поглядел на него:

– Что ж вы горячитесь, доктор? Конечно, вы – честный человек, букет цветов или коньяку бутылка – это не взятка. Вам бы посмеяться надо мной, глупым и обозленным, а вы сердитесь, а?… Эх, доктор! Берут, сволочи, за спиной у вас, честных. Вы лечите, а они мошну набивают.

Саврасов сдержался. Снова опустился в кресло, вытащил сигареты. Нервно закурил. «Как грязно все, о чем он говорит… Кто возьмет? Подьячий Коля? Левин? Рябухин? Иван Яковлевич? Викторов? – И осекся. – Викторов… Викторов мог бы…»

– А нянечек у вас хватает? Сестер? Нет, конечно. Значит, приплачивают им больные, чтобы все успели, чтоб поработали сверхурочно… А кто к вам на осмотр направляет? Кто в очередь записывает? Карточки ведет? – безжалостно продолжал Дедичев.

«Карточки. Лидия Михайловна. Очаровательная. Моложавая. В белоснежном халате. С золотой коронкой. С теплыми, обаятельными бегающими глазами… – Саврасов поморщился. – При чем тут все это? Я – врач. Мое дело – лечить… Э, стоп, Анатоль Максимыч! Если тебе, честному, нет дела – кому ж тогда есть дело?…»

– Что ж, – сказал Саврасов хрипло и откашлялся. – Больно бьете. И, похоже, со знанием дела. Откуда, кстати?

– Откуда? Из личного опыта, – усмехнулся Дедичев. – Я ведь начинал оберманом, верхним, значит, у акробатов Савицких. Ну, перелом неудачный, месяц в больнице. Заживлял, конечно, последнюю неделю уже со здоровой ногой в гипсе лежал… Ну и насмотрелся.

Саврасов раздавил в пепельнице сигарету. Помолчал – считал до десяти. Наконец сказал:

– А все-таки мы лечим. Безнадежные уходят от нас здоровыми. Может быть, вся мерзость, о которой вы говорили, – правда. Но мы лечим.

– Что ж, – пожал плечами Дедичев, не всем ведь лечить.

– А вы – не все! Вы – Дементьев! Кому ж лечить, как не вам? Эх… – Саврасов горестно махнул рукой. – А знаете вы, что у нас в клинике нет ни одного прирожденного психокинетика? Все – выученные!.. Вы против нас – гроссмейстер! И я выученный, мне энергию по крохам собирать приходится, копить, я трясусь над ней, как Гарпагон какой-нибудь… Меня может выключить циклон с Атлантики. Или пятна на Солнце. Иногда выедешь на несчастный случай… А-а… – Он вздохнул, скривился и стиснул зубы.

– У вас – своя работа, у меня – своя. Мир – не одни больные. Это, в первую очередь, здоровые, обычные люди. Которым не хватает счастья. Я даю им чудо – и они уносят с собой радость и восторг. Вы копите энергию, скажем, трое суток – и потом вылечиваете за день пятерых или там десяток больных…

Саврасов хмыкнул: «Десяток? Хорошо, если троих…»

– …а я, – продолжал Дедичев, – за одно представление даю чудо трем тысячам. И потом… слушайте, вы что курите?

– Не помню, – рассеянно буркнул Саврасов. – Схватил тут что-то у вас в буфете… обычно я не курю.

– У меня тоже оттуда, сырые, чтоб их… Так вот, про «и потом». Как вы считаете, нужна людям сенситивность? Не как редкостный дару одиночек, а чтоб у всех? Чтоб каждый умел? Целительство – только одно из возможных применений… Но чтоб каждый умел ощущать другого, как себя! Тютчев недаром говорил: «Мысль изреченная есть ложь!» Мы ведь понимаем других только частично, один скелет мысли, да и то перевираем. А тонкости, второй, третий слой – все пропадает, остается невыраженным… Я пунктиром говорю – но вам ясно, да? Вы-то ведь волну ловите! Все эмоции доходят, я вижу! Или… не только эмоции?… Нет, что это я… извините. Вы деликатный, отключились… Но вы поняли, о чем я говорю, верно?

Саврасов кивнул. Он уже давно все понял – и видел правоту артиста. А тот продолжал, ткнув сигарету в пепельницу:

– Конечно, я их не учу – но даю хоть раз ощутить. Вы были на представлении, видели. Ведь люди слились! Как один были! На репетиции у меня шар выше пяти метров не идет – а сегодня, а?! И вы думаете, зал не ощущает? Я слежу за ними, когда расходятся – глаза горят! Взрослые друг друга за руку держат! Не знают ничего, а все равно понимают: они, все вместе, сделали чудо!.. – Дедичев вскочил. – Побывали бы вы на моем месте! Когда зал удачный – я все могу! Сегодня чуть сам за шариком не улетел… – он раскраснелся, вспыхнули глаза. – Слушайте, а ведь это из-за вас! Вы ведь под конец помогали мне, верно? Доктор, идите ко мне в партнеры! Мы такое сделаем!

Саврасов поднялся, взял со стола шляпу и перчатки. Вздохнул.

– Простите меня, Юра. Я знал, что не выйдет, но попытаться был должен. Вы меня убедили в своей правоте. Да, вы делаете прекрасное дело. Оно свято и необходимо, как любое искусство. И нельзя, конечно, заставить художника вместо картин рисовать таблицы для проверки зрения, а скульптора – лепить гипсовые повязки… Жаль лишь, что мне не удалось доказать вам свою правоту… – Он повернулся и пошел к двери. Остановился на пороге. – Вот сейчас у меня лежит больной Фомин. Осколок в сердечной сумке. С войны. Осколок неприятный, начал поворачиваться, давит… Я боюсь за него браться. Разомкну ткани, осколок выведу – но хватит ли сил сомкнуть? Форма ни к черту, жду лета. А он? Он дождется лета?… Вчера положили больную… ну, фамилия не важна… по поводу рака матки. Уже четвертый раз – я не умею обнаруживать и ликвидировать метастазы. Ей тридцать семь лет. Мечтает родить… Вы правы: мир – для здоровых. Им нужно давать восторг и радость. Но я, когда вижу больного, об этом забываю. Может ли быть в мире восторг и радость, когда человек страдает? Наверное, может – но не для меня. Если я могу лечить людей – как же мне делать что-то другое?… – Он вздохнул и добавил скороговоркой: – Извините, что побеспокоил. Я искренне сожалею об этом, Юрий Петрович. Прощайте. Кстати, номер у вас чудный…

– Постойте, – тихо отозвался Дедичев. – Подумать дайте… – Он стоял, опершись рукой на стол, опустив голову. (Саврасов физически ощущал его напряжение.) Наконец Дедичев заговорил, как будто через силу: – Знаете что? Дам я вам мазь. Штука хорошая, считайте, вдвое сильней импульс будет. Конечно, к ней привыкнуть надо. Потренируйтесь на собачках, что ли… – Он вытащил из чемодана баночку с винтовой крышкой, заполненную серой массой. – Не жалейте, я еще пришлю, и рецепт оставлю…

– Спасибо, Юрий Петрович. Поклон вам земной. Я понимаю, как много вы даете, – сказал Саврасов стесненным голосом и проглотил комок.

– Погодите, еще одно. Скажите, на завтра, к полудню, успеете этих двоих подготовить? Сами в форме будете? Я ведь давно без практики, да и пациенты неизвестные…

– Успею. Я заеду за вами без четверти. Но скажите: вы хорошо обдумали свое решение?

– Какое решение? Ни черта я не решил! – буркнул Дедичев. – Просто завтра утренника нет, что ж не помочь…

Саврасов молча смотрел на него: «Да. Можно отказаться от целительства, от своего дара лечить. Можно. Но это – пока разговор вообще. Пока не появились конкретный Фомин и конкретная Петракова… И, видно, нелегко было этому мальчику оставаться один на один со своей волшебной силой. Вот потому он и не закрыл дверь, бедный мистер Икс…»

А Дедичев охватил пальцами лицо, похлопал глазами и вдруг спросил:

– Слушайте! А скажите-ка, доктор… неужели им в тридцать семь еще рожать хочется?

Саврасов вздохнул:

– Вам сколько лет, Юрий Петрович?

– Двадцать три.

Саврасов снова вздохнул.

– Хочется, Юра. Очень хочется. Вы себе не представляете, до какой степени…

1982

ТОЛЬКО ВМЕСТЕ

День был золотисто-седой. Кафе примостилось на краешке обрыва над широкой поймой ленивой реки, она серебрилась внизу, между ивами, а другой берег и далекий лес теряли цвет в легкой дымке. А золото было от охряных кленовых ладоней и латунных березовых сердец. И от густо-красной листвы небольших деревьев – я их не знал, но это они делали из охры и латуни золото.

Я сидел с сигаретой в руке и не решался закурить, чтобы не перебить особый аромат октября, теплый, свежий и покойный…

И вдруг раздалась короткая ритмичная дробь – четыре или пять ударов. А потом еще два.

– Наталка прилетела, – сказали за соседним столиком.

Я взглянул туда. Наталка была синицей – крепенькой, с желтой грудкой и острым носиком. Что-то она там подбирала на столе. А они глядели на нее – эти двое.

Я их приметил, как только они пришли. Их нельзя было не приметить. Одежда… Строгие черные костюмы из мягкой ткани, напоминающей фланель. И у него, и у нее. Как-то они очень ловко жили в этих костюмах, так что одежда эта, довольно редкая в наши дни, все же не казалась ни траурным нарядом, ни профессиональной униформой. Мягко поблескивали небольшие запонки в белоснежных манжетах. Галстук у него, бабочка у нее… И лица. Конечно, это были муж и жена, они прожили вместе лет двадцать пять – не столько возраст говорил об этом, потому что выглядели они явно моложе своих лет, несмотря на заметную седину… Нет, просто у них было одно выражение лица – как у людей, которые долго живут в любви, согласии и единомыслии. Лица их привлекали значительностью, в них отчетливо отражались и мысль, и чувство. Видно было, что они хорошие люди, что им хорошо вместе, и что мне было бы с ними хорошо сидеть за одним столиком, тихо говорить о чем-то или просто улыбаться и ощущать кожей этот золотистый день… Но неловко ведь вмешиваться в чужой разговор, особенно когда это мужчина и женщина и когда, в сущности, тебе нечего им сказать кроме того, что тебе было бы хорошо говорить или молчать с ними…

– Верно, Наталка, – сказала она. – Видишь, у нее галстучек какой-то особенный. И хвост вилочкой, я ее всегда по этим приметам узнаю.

– Так она же и стучит по-особенному, очень четко держит восьмые, – улыбнулся он.

За темными очками его глаза не были видны, и седеющие усы скрывали верхнюю губу, но все равно – очень хорошая у него была улыбка…

Я вдруг сообразил, что неловко так смотреть, кашлянул и отвернулся, но все равно поглядывал искоса.

– Наталка, на вот тебе крошек, – сказал он.

Синица снова деловито застучала по столу. Но в это время буфетчик за стойкой звякнул стаканами, птаха сорвалась и улетела. Женщина проводила ее взглядом, улыбнулась. Мужчина тоже улыбнулся – только смотрел на жену. Потом закурил. Дымок, едва шевелясь, отползал в сторону – ветра не ощущалось, но все же он был.

– До чего хорош лес в дымке, – сказал мужчина. – День чудный. Наверное, каждый год такие дни бывают, но за сутолокой и спешкой не всегда заметишь…

Буфетчик посмотрел в их сторону, неслышно вздохнул и принялся выставлять стаканы на стойку.

– Кажется, пора уже, – сказала она. – Пятый час.

Он вслед за ней глянул на часы и кивнул.

– Да, Анечка, пора. Идем, я тебя провожу до остановки.

Он оставил деньги на столе, поднялся, протянул ей руку. Она встала, оправила юбку, улыбнулась ему:

– Не забудь шикарную трость…

И шли они красиво. Все же только зрелые люди могут быть по-настоящему красивы. Даже если годы коснутся и волос, и фигуры…

Я собрал со стола, отнес посуду к стойке и расплатился.

– Приятные люди какие, – сказал я буфетчику. – Интересные.

Он вздернул плечами.

– Так это ж Доценки. Известные люди в нашем городе. Он – органист, в соборе играет. Она поет… теперь редко, правда.

Я смотрел, как они стоят на остановке. Вот подошел трамвай, он помог ей подняться на ступеньку, постоял, проводил взглядом вагон, а потом повернулся и пошел вдоль тротуара – вдруг окостеневший, с жесткой спиной, постукивая палочкой по плитам впереди себя…

– Он… слепой?! – Голос у меня дрогнул.

– Ну да, – сказал буфетчик. – И она тоже. Оба незрячие.

– Но… как же это?! Я ведь слышал, как они говорили… о том, что можно только видеть: какой лес на том берегу, дымка…

– А они, когда вместе, видят, – сказал буфетчик и принялся перетирать ложечки.

– Разве так может быть? – У меня сдавило горло, я сглотнул.

– Может, как видите. Они когда-то попали на машине в аварию. Ему глаза повредило, она головой ударилась, что-то случилось плохое со зрительными центрами, или как оно там называется… Их Резников лечил. Не знаю чем – или телепатией, или что-то он там вживлял, радио какое-то, – в общем, она смотрит, а он видит. Но это же до-октор! Я с ним говорил – вот как сейчас с вами. Он объяснял, но я, конечно, не все запомнил, а врать не хочу. Что меня поразило, он сказал: удалось, потому что они – муж и жена. Настоящие. Ну, у меня тоже жена, вполне настоящая, восемьдесят два кило, но… А теперь и она видит – он ей передает…

Я снова сглотнул и стиснул зубы. Он посмотрел и сказал:

– Давайте я вам рюмочку коньяку налью. Да и себе, пожалуй…

Мы стояли с рюмками и смотрели ему вслед – слепому человеку, который видит этот мир, только когда он вместе со своей женой. И она – только вместе с ним. Потому что они – настоящие.

1983

ИСКАТЕЛИ УДОВОЛЬСТВИЙ

Я подсек. Уклейка вылетела из воды, промелькнула серебряной искрой и шлепнулась в траву. Я поймал ее, вытащил крючок из верхней губы, пустил добычу в ведерко и накрыл сверху листом лопуха – чтобы она не выпрыгнула и чтобы не так быстро грелась вода.

И тут за спиной у меня раздалось:

– Вы ее будете есть?

«Что он имеет в виду? Что несолидно такую мелочь ловить? А кому какое дело? Ловлю для отдыха, для удовольствия. Нервы успокаиваю. Или он считает, что нехорошо ловить ради удовольствия? А кто вы, простите, такой, чтобы задавать вопросы?»

Я повернул голову и посмотрел на него. Было на что.

С первого взгляда – человек как человек: небольшого росточка, худощавый, но крепкий, джинсы затерты до нужной степени, короткая курточка с металлическими пуговицами, с верхней пуговки цацка свисает, вроде вишенки, кепочка какая-то непривычная – но кого сейчас удивишь непривычной кепочкой? Загорелый до оранжевости, выбрит чисто – но вот глаза…

Глаза у него были большие, круглые, сплошь ровного янтарного цвета, без белка и с длинными горизонтальными щелями-зрачками. А уши громадные, почти прозрачные, распяленные на тонких косточках, как спинной плавник у ерша. Эти плавники были аккуратно развернуты в мою сторону.

Вид его меня поразил: не был этот тип ни страшным, ни противным, ни смешным, а был он просто вылитый инопланетянин.

Я машинально поправил очки и наконец закрыл рот. Очевидно, выражение моего лица было красноречивым, потому что он сказал:

– Очень прошу вас не пугаться и не удивляться моему внешнему виду. Понимаю, что выгляжу непривычно, но именно таков облик жителей моей планеты, входящей в звездную систему, истинное название которой вам ничего не скажет, а принятое здесь обозначение мне, к сожалению, неизвестно.

Говорил он по-русски с диковинным акцентом и ошибками в ударении, но, тем не менее, вполне внятно и грамотно.

– Еще раз извините, что отвлек вас от вашего занятия, но я любопытен и хочу понять его смысл. Насколько можно догадаться, вы с помощью этого остроумного приспособления добываете себе на пропитание представителей местной фауны. Ответьте, так ли это? И не лишит ли вас беседа со мной плодов этого процесса?

Я откашлялся и объяснил, что сущность моего занятия он понял верно, но вообще оно давно утратило первоначальный смысл и сохраняется лишь как старый обычай, дающий не столько пропитание, сколько удовольствие и развлечение.

Его это очень обрадовало:

– Меня окрыляет ваш ответ. Он приводит к заключению, что местные разумные существа уже достигли высот истинного интеллекта и действуют не столько для удовлетворения примитивных биологических потребностей, сколько ради потребностей-излишеств, как то: любопытство, развлечение, удовольствие. Например, наша разумная раса давно исключила добывание пищи из числа насущных проблем, главное наше занятие – поиски именно развлечений и удовольствий.

– А кто же вас кормит? – спросил я.

– Мы перестроили свои организмы и усваиваем непосредственно из окружающего пространства лучистую энергию: световую, тепловую, электромагнитную других частот, а также лучи, которые у вас, очевидно, еще неизвестны, ибо я не обнаружил названий для них в вашем языке. Впрочем, я не помню и наших названий, а различаю их просто на вкус.

Я попробовал представить себе вкус ультрафиолета, радиоволн и тех неизвестных лучей – и вздохнул.

– Так вы не будете ее есть? А кто будет ее есть?

– Костя, – улыбнулся я.

– Он вождь или старейшина? Или он кто?

– Он – кот. Это такое животное. Немного позже вы его увидите. Он всегда приходит сюда, когда я ловлю рыбу.

– Он – священное животное? Он символ бога?

– Нет, – серьезно объяснил я. – Он рыжее животное, наглое и бессовестное, но очень теплое на ощупь, особенно зимними вечерами.

– Когда он съест много таких животных, – щелеглазый показал на ведерко, – вы его убьете и съедите?

– Нет, я не буду его убивать и есть.

– Ах да, вы ведь сказали, что он нужен, чтобы согревать тело зимними вечерами. Очевидно, зимние вечера – это такое время, когда холодно и тело нуждается в согревании?

– Ну, в общем так, – согласился я, – но в основном он согревает не тело, а душу.

– Душу? А что такое душа?

– Трудный вопрос. Все знают, что такое душа, но никто вам этого не объяснит. Точного определения не существует. Можно считать, что душа – это тот комплекс психических особенностей, который определяет отличие человека от других людей… – Я на миг задумался и добавил чуть растерянно: – А может, и животных…

Наверное, это выглядело дико: вот сижу я на берегу речушки, солнце зеркалит воду, с писком носятся ласточки, листья шелестят, а я пытаюсь объяснить нелепому ершеухому инопланетянину, что такое душа. Ершеухому и щелеглазому. Вот, между прочим, и все отличия, и если б эти уши малость обкорнать и замаскировать прической, а глазки закрыть темными очками – был бы парень как парень, через год-другой болтал без акцента, а там хоть женись… Если, конечно, у них заведено жениться. И если именно за тем он к нам прибыл. А в самом деле, зачем? Неужели чтобы выяснить, ем ли я котов?

– Послушайте, – спросил я, – а какова цель вашего визита на нашу планету? Вы исследователь, дипломат, турист?

Он вежливо заметил, что охотно ответит на все вопросы, но ему неловко отрывать меня от моего занятия, и если оно может быть совмещено с беседой, то он будет очень рад, потому что абсолютно не знаком с техникой ловли каких-либо животных и крайне любопытствует. Кроме того, он хотел бы дождаться упомянутого кота Кости и насладиться зрелищем поедания таковым вот этой рыбы, а также других рыб, если я их поймаю.

Я взглянул на часы и согласился, потому что Костя, конечно, не удовлетворится одной уклейкой, а времени у меня осталось всего часа полтора, а там пора будет предстать пред Журавликины очи и поглядеть, как он управился с заданием.

– Ладно, – сказал я. – Садитесь вот тут на травке, смотрите на поплавок, и будем разговаривать, только потихоньку, а то рыба боится, когда шумят.

– Простите, – удивился он, – но неужели вы так хорошо знакомы с индивидуальными психическими особенностями, то есть душой, именно той рыбы, которую собираетесь поймать?

Все же он не улавливал нюансов языка, пришлось объяснять. Но необходимость объяснять меня не раздражает – это моя профессия. Учителя всю жизнь что-нибудь объясняют, я уже не умею разговаривать иначе. Подозреваю, что стал полным занудой.

Я закинул удочку, присел рядом с новым знакомцем и спросил, как его зовут. Звали его почему-то Кмых. Я признался, что меня зовут Павлом, и продолжил:

– Так вот, уважаемый Кмых, я хотел бы знать цель вашей миссии. Если она не вызовет у меня протеста, я смогу помочь вам куда больше, чем сообщая отрывочную информацию об ужении рыбы, вкусах котов и прочих мелочах.

– Да-да, конечно, Павел, вы вправе спросить о моих целях, ведь любопытство – лучшая черта истинного разума. С удовольствием отвечу: я турист. Единственная цель моего прибытия на вашу симпатичную планету – удовлетворение любопытства. Я уже видел закаты и облака, они весьма красивы и превосходят явления такого рода, наблюдаемые на других планетах. Кроме того, я видел водопады, ручьи, реки, океаны, пороги, пруды, бассейны, отстойники, и все это чрезвычайно впечатляющие зрелища, так как обилие воды большая редкость во Вселенной.

– Простите, Кмых, – сказал я и перебросил удочку: течение затащило поплавок в ряску, и он слишком долго стоял там неподвижно. – Ну, посмотрите вы тут все, вернетесь домой и расскажете, что где-то есть симпатичная планета Земля и на ней можно увидеть закаты и океаны – верно я понимаю ваши намерения?

– Нет, – удивленно ответил он. – Зачем мне возвращаться домой? Я там уже видел все красивое и интересное. Зачем же мне возвращаться, когда во Вселенной еще столько планет, спутников, астероидов, все они симпатичны по-своему, везде можно увидеть что-нибудь новое, чего нет ни в одном другом месте.

– А-а, – догадался я, – понятно, вы поддерживаете связь со своей планетой и передаете сведения, не затрачивая времени на перелеты туда и обратно, так?

– Не так, – возразил он. – Во-первых, если бы я захотел вернуться, на это не нужно времени, потому что вот здесь у меня, – он коснулся цацки-вишенки, висевшей на пуговице, – имеется выклю… выключатор пространства-времени, с его помощью я могу мгновенно оказаться на своей планете, вот так…

Он чуть повернул вишенку – и исчез. А секунд через пять возник на прежнем месте и вручил мне прозрачный зеленый камешек.

– Возьмите, это камень с моей планеты. Я принес его для вас, Павел. Турист должен дарить сувениры. Это – сувенир.

– Спасибо, – сказал я, улыбнулся, сорвал ромашку и протянул ему. – А это – вам, Кмых. Это ненадолго, но красиво.

– Во-вторых, – сказал он, и я сперва не понял, в каких вторых, но потом сообразил, что он отвечает на мой вопрос о связи с родной планетой, – я ведь сказал, что я не исследователь, а турист, я не собираю сведения для какого-нибудь сведениехранилища, я собираю впечатления для себя. Потому мне нет нужды устанавливать связь.

– Ну хорошо, – согласился я. – Но вот в конце концов вы возвращаетесь из своих турне, отдохнувший, обогащенный впечатлениями, и снова занимаетесь своим делом, верно? Не могли бы вы рассказать мне о своей профессии, месте в обществе?…

– Не мог бы, – ответил он так же спокойно и дружелюбно. – У меня нет дела, профессии или, как вы выразились, места в обществе, и я даже с трудом догадываюсь, что вы имеет в виду.

– Простите, – растерянно сказал я. – Но что же вы делаете, если вы ничего не делаете?

– Я же объяснил вам, – принялся втолковывать он, – я турист. Я перемещаюсь по Вселенной и любуюсь разными местами. Удовлетворяю свое любопытство, получаю удовольствие, развлекаюсь.

Удочка выпала у меня из рук, я оторопело смотрел на него, ничего не понимая, а он смотрел на меня и, кажется, не мог понять моего недоумения, потому что у него приоткрылся рот. Но потом он что-то сообразил.

– Ах, ну да, слово «делать» имеет разные значения, его старое, давно забытое у нас содержание – что-то изготовлять, так? Но нам не надо ничего изготовлять, мы потребляем чистую энергию, наш организм имеет замкнутый цикл, а те его частицы, которые со временем разрушаются из-за радиоактивного распада или под действием космических лучей, очень легко пополнять за счет корпускул, испускаемых звездами, космической пыли, это так просто…

– Верно, – протянул я, – и вправду вам ничего не надо изготовлять. Но можно создавать что-то новое, придумывать, изобретать. Вот хотя бы этот, как вы выражаетесь, выключатор – его ведь раньше не было, кто-то его придумал, сделал, дал вам…

– Не дал, – возразил он. – Я его сорвал. Они растут у нас, как здесь – вот это, – он показал на кустик волчьей ягоды. – Я думаю, это тоже какое-то полезное устройство?

– Нет, – вздохнул я, – не полезное. Оно ни вредное, ни полезное, растет – и все… Ну ладно, ваши выключаторы растут на кустиках. И что, всегда росли? Вряд ли. Если это дикое растение, то оно должно пройти свой жизненный цикл, сработать, выключить пространство-время и выбросить семена где-то в другом мире. Тогда и у нас на Земле росли бы эти… выключаторы. Нет, наверняка кто-то их когда-то придумал и вывел в виде растений, чтобы они сами воспроизводились, а вы могли ими пользоваться.

– Возможно, – согласился он, – но я об этом ничего не знаю.

– А раз возможно, вы и сами могли бы что-то придумать, что-нибудь симпатичное, вроде этого выключатора.

– Зачем? – не понял он. – Ведь он уже есть, выключатор. Зачем его снова придумывать?

– Ну не его, что-нибудь другое, чего еще нет, а вы придумаете, сделаете, и оно тогда будет, понимаете?

– Не понимаю, – честно признался он. – Как можно придумать то, чего нет? Откуда я узнаю, что именно придумывать, если его нет?

– Вот, – я попробовал на ходу найти пример, – скажем, эта одежда. Что, вы в такой одежде ходите у себя на планете?

– Нет, это я позаимствовал здесь, чтобы меньше выделяться среди местных жителей.

Я не стал выяснять подробности действия, которое он обозначил словом «позаимствовал», и продолжал развивать свою мысль:

– Так вот, одежда. У вас ее раньше не было, вы здесь увидели и позаимствовали. А там, дома, разве вам не нужна одежда?

– Зачем? – с недоумением спросил он.

– Чтобы согреться, если холодно. Скажем, зимними вечерами.

– О, но ведь это можно сделать гораздо проще – напитаться энергией из окружающей среды, например, лучами солнца.

– Какое же солнце зимним вечером?

– А выключатор? Вы переноситесь туда, где есть солнце, напитываетесь и возвращаетесь, если хотите. Хотя зачем возвращаться туда, где холодно, если можно быть там, где тепло?

Ничем его было не пронять. Я замолчал и закинул удочку. Почти сразу поплавок решительно полез в глубину, я сердито рванул удилище и вышвырнул на берег приличную плотву. Она едва поместилась в ведерке, вертелась там, топала ногами и все высовывала из воды то голову, то хвост. Я поторопился снова забросить, а Кмых присел возле ведра на корточки и, приподняв с него лопух, рассматривал рыбу.

Больше клевать никто не спешил, я немного успокоился и придумал новый вопрос:

– Скажите, Кмых, но ведь к семье вы иногда возвращаетесь?

– К семье? А что это такое – семья?

– Ну, ваши родители, братья, сестры, жена, дети…

– Простите, я слышал и даже запомнил все эти слова, но смысла их не знаю.

– Это надо же! Слушайте, а как вы появились на свет?

– Как все – вырос.

– Что, на кустике?

– На кустике? Как, разве разумные существа могут вырастать на кустике? Никогда такого не видел!

– Я тоже не видел, – вздохнул я, – и, по-моему, такого не бывает, но раз у вас на кустиках вырастают выключаторы, то, может, вы и сами так…

– Не-ет, – протянул он, – ну кто же вырастает на кустике? Все вырастают в выращаторе.

– А что такое выращатор? Это растение или устройство?

– Это большое дерево, но еще и устройство, чтобы выращивать разумных.

– Ага, на кустиках, значит, нельзя, а на дереве можно. И как же вырастают разумные? В виде ягод, плодов, орехов, листьев?

– Нет, разумные вырастают в виде разумных, только меньшего размера. Они вылупляются из яйца совсем маленькими, попадают в питательный мешок выращатора и там растут, пока не начнут сами усваивать энергию, а потом выходят из питательного мешка и живут уже самостоятельно.

– Значит, вы вылупляетесь из яиц! А кто их откладывает?

– Ну конечно самки, кто же еще?

– А почему же вы говорите, что не знаете смысла слова «жена»?

– Потому что я его не знаю.

– Ну хорошо, мы называем женами наших самок, тех, которых мы любим, с кем вместе живем и которые рожают нам детей.

– Как интересно! А зачем вы это делаете? Зачем вам дети?

Я открыл рот и снова закрыл. Перевел дух и попробовал объяснить подробнее. Он слушал, навострив свои ершистые локаторы, и покачивал головой, будто не верил ни единому моему слову. Под конец я выдохся и смог только спросить:

– Неужели у вас все настолько отличается?

– А как же! – радостно вскричал он. – У нас нет никаких таких хлопот. Мы, самцы, к этому вообще непричастны, а самки сносят яйца время от времени, когда переедят ультрафиолета. Излишки накапливаются в яйце, а потом самка его откладывает в выращатор. Это очень простой естественный процесс, он идет сам собой, без наших пожеланий или возражений.

– Положим. Но вот существо вышло из питательного мешка – его ведь надо воспитать? Научить ходить, разговаривать, вести себя среди людей. Потом уже – остальному. Как я понял из разговора, вы мыслите, имеете какие-то идеалы, по крайней мере понятия о красоте и об истинном величии разума…

– Но все это мы узнаем в выращаторе, нас ничему не надо учить, мы и так все знаем и умеем.

– Подождите, – пробормотал я. – Мне надо подумать…

– Конечно, думайте, – разрешил он, – но лучше б вы ловили рыб, чтобы их потом съел кот Костя. А почему его так долго нет? Не ошиблись ли вы, когда сказали, что он придет?

– Что? – рассеянно спросил я. – Ах, Костя… Я думаю, он уже пришел, но стесняется вас и потому сидит где-нибудь в кустах. Костя! Котя, не бойся, иди сюда!

В траве зашуршало, потом из-под ближайшего куста раздалось вопросительное «Мыр-р-р?»

– Иди сюда, рыжук, иди, животное, хищник ты этакий…

Кот вылез из травы, брезгливо отряхнул лапу и устремился к ведру. Был он, на мой взгляд, очень красив: тонкий, рыжий, с длинной шеей и маленькой головкой, как у арабского скакуна. Громадные треугольные уши просвечивали ничуть не хуже, чем у моего неземного приятеля… Костя остановился у ведерка, потянул носом и требовательно заявил: «Ма-а-аву!»

Я кинул ему уклейку. Кот покосился на постороннего Кмыха, потом решительно уселся перед рыбешкой, умостил ее поудобнее и с хрустом вгрызся в добычу. Бока его возбужденно раздувались, он урчал, как компрессор.

Инопланетянин Кмых присел над котом, рот у него приоткрылся, а горизонтальные щелочки зрачков расширились до чечевицеобразного состояния. Он глубоко дышал и шевелил звукоуловителями.

– Ах, как мне нравится, когда кто-нибудь что-нибудь ест! Или кого-нибудь! Это такое редкое зрелище! Это такое неописуемое удовольствие!

– Кажется, вам не хватает доброго старого обычая – пожрать, – осторожно заметил я. – Конечно, энергия – штука калорийная, но брюхо ею не набьешь. Так всегда в жизни: что-то приобретаешь, но одновременно что-то теряешь.

– Как вы сказали? – Кмых с интересом поднял голову. – Какая свежая мысль! Как прекрасно сформулировано! Знаете, так редко приходится слышать свежие мысли…

– Не удивительно, – пожал я плечами. – Ведь все мысли вложены в вас заранее, пока вы зреете в выращаторе. Откуда же свежим взяться? Тем более, вы и не общаетесь ни с кем из своих…

– А что толку общаться со своими? У них у всех такие же мысли, они ведь тоже из выращатора, так зачем общаться?

– Действительно… Слушайте, а зачем вы вообще живете?

– Чтобы было кому получать удовольствие, – серьезно объяснил Кмых.

Я подумал: «В выращаторе ему врастили эту идею, или она сложилась как результат „ума холодных наблюдений“?»

– Ну ладно, – сказал я вслух. – Вот вы живете, получаете удовольствия, а потом? Ведь не вечно вы живете? Или…

– Не вечно, – охотно ответил Кмых. – Мы умираем. Живем, потребляем энергию, расходуем ее, но к старости расход уменьшается, энергия накапливается в организме, от этого острота удовольствия все возрастает, и когда она достигает наивысшего уровня, мы взрываемся, полностью переходим в энергию, в лучи, они оказывают давление на небесные тела, и от этого Вселенная расширяется, становится больше, в ней могут появляться все новые миры, разнообразные и симпатичные, и те, кто живет после нас, могут получать все больше удовольствий…

Кот доел уклейку, потянулся и начал тереться боком о мою ногу, ходить вокруг нее, наступая мне на тапочку, обметать меня хвостом – намекал, что надо дать еще рыбку. Я почесал его под челюстью, он блаженно заурчал и зажмурился, но тут же заныл квелым голосом попрошайки. Пришлось дать ему и плотву. Он просто ошалел от счастья, схватил рыбу, взрычал угрожающе – мол, попробуй кто тронь, задеру! – и утащил ее под куст.

Кмых на четвереньках последовал за ним, чтобы не упустить ни крохи великолепного зрелища. Кот жрал плотву и урчал от удовольствия, Кмых пожирал его глазами, не урчал, правда, но уши его от удовольствия светились… Все хорошее быстролетно – плотва кончилась, кот сунулся ко мне за добавкой, я показал ему пустое ведро, он взглянул с презрением, разочарованно муркнул и исчез в кустах.

Кмых встал на ноги, вздохнул и сказал, что ему тоже пора, потому что он все же отвлек меня, рыбу я, видно, ловить уже не буду, а если и буду, то есть не стану, а кот, который мог бы есть, уже ушел, так что делать ему, Кмыху, здесь нечего.

Но мне не хотелось отпускать его на потребу дальнейшим зрелищам, поощрять это чревоугодие глаз и ушей, и я сказал:

– Послушайте, я у вас так много спрашивал, вы мне все подробно объяснили, я полностью представил себе и ваш быт, и духовную жизнь, даже уяснил смысл вашего существования. А теперь хочу ответить вам тем же. Вы позволите?

– Да-да, – моментально согласился он, – конечно! В беседе с вами я обнаружил, что слушать – это тоже любопытно, тоже удовольствие, особенно когда вы произносите свежие мысли.

– Ну спасибо, – сказал я и присел рядом с ним. – Я – учитель. Мы растем медленно, выращаторов у нас нет, поэтому приходится учиться у других людей. Вот мои школьники учатся у меня и других учителей. Я учу их математике – это искусство описывать мир с помощью чисел. Другие учат языку, то есть умению общаться с себе подобными, а также астрономии, физике, биологии – это науки о мире, в котором мы живем. Очень важная наука история: рассказ о том, как жили раньше, какие совершали ошибки, какие одерживали победы над своим несовершенством. Но главное – мы учим их быть людьми и стараемся, чтобы они стали лучшими людьми, чем мы сами. И когда удается их чему-то научить, мы получаем очень большое удовольствие – от того, что кто-то стал лучше, чем был, узнал больше, понял мир лучше, чем раньше…

Кмых слушал очень внимательно и, судя по внешнему виду, вдумчиво. Когда я замолчал, он спросил:

– А они получают от этого удовольствие?

Кривить душой не хотелось, и я ответил честно:

– Кто как. – Но потом подумал немного и вполне искренне добавил: – Но в конечном счете – да.

Кмых думал. Видно, это было непривычное напряжение, он морщился, гримасничал, наконец доформулировал и спросил – с большим недоверием и недоумением:

– Значит, вы им причиняете удовольствие и от этого получаете удовольствие сами?

– Да! – с глубокой убежденностью отозвался я.

– И это – большое удовольствие?

– Очень!

– И все большие люди учат маленьких людей и от этого получают удовольствие?

– Учат не все. У большинства другие занятия, но и они получают удовольствие, особенно когда сделают что-то такое, чего раньше не было или чего раньше никто не мог сделать, а от этого окружающим становится лучше.

– Значит, – сделал умозаключение Кмых, – и у вас смысл жизни – получать удовольствие?

Я глубоко задумался. В самом деле, в чем смысл жизни? Знаю ли это я или хоть кто-нибудь? Неужели в том, чтобы сохранять свой биологический вид? То есть, чтобы жить мне, а потом моим потомкам? Так просто и тупо? Уж тогда эти кмыхи имеют куда более высокое предназначение – живут в свое удовольствие, а потом умирают и смертью своей меняют этот мир: раздвигают границы Вселенной. Но зачем им тогда разум? Вполне можно быть бессмысленной травкой или скотинкой, жить, потреблять, а после луснуть с громом и молниями и чуток расширить Вселенную… Нет, если природа дает людям разум, то имеет в виду что-то серьезнее, чем польза от их смерти. Должна быть польза от нашей жизни… Но какая? Я не знал. И честно сказал Кмыху:

– Не знаю. Мы еще, наверное, не поняли, в чем смысл нашего существования. Но когда-нибудь поймем, потому что учимся и понемногу становимся умнее. Пока что мы научились понимать смысл жизни конкретного человека. Вот мой смысл жизни – делать других лучшими, чем они были раньше.

– Делаете ли вы кого-нибудь лучшим сейчас?

– Сейчас? – я усмехнулся. – Похоже, я пытаюсь сделать лучшим вас, уважаемый Кмых.

– Но разве мне надо стать лучше? Разве я нехорош?

– Ну, я слишком мало знаю вас, чтобы ответить на этот вопрос, но скажите: вот вы узнали, что можно получать удовольствие, доставляя его другим. Разве не расширился круг ваших представлений об удовольствии? Разве вы не стали богаче от этого?

Кмых добросовестно подумал и ответил:

– Я еще не знаю, как получать удовольствие, доставляя его другим. Но если научусь, то смогу значительно разнообразить свои удовольствия. Тогда я стану лучше?

– Не всегда человек становится лучше, научившись расширять круг своих удовольствий. Но если он делает это, радуя других, то, пожалуй, все-таки станет лучше.

– Я попробую. Это доставит вам удовольствие?

– Да! – с чувством отозвался я.

– Тогда я обязательно попробую. А пока вернусь к своему вопросу. Кого вы делаете лучшим сейчас? Я не в счет, я здесь проездом…

– Понятно, – кивнул я. – Вообще-то дети сейчас не учатся, я могу отдыхать. Но есть на свете такой человек Толя Журавлик – неплохой человек, но ему очень надо стать лучше. Понимаете, он не умеет решать задачи о бассейнах с двумя трубами. Наверное, вы этого тоже не умеете, и потому вам непонятно, о чем речь, но для вас это не обязательно, да и не в трубах дело. А дело в том, что Толя Журавлик очень застенчивый и нерешительный, он не верит в свои силы и боится что-то сделать неправильно, а потому не делает никак. Мне очень важно, чтобы он догадался сам, как решать задачи про бассейн, тогда появится уверенность в себе, он не будет бояться пробовать – и сможет научиться многому и многое сделать в жизни. Поэтому сегодня Толя Журавлик – цель и смысл моей жизни. И если я его научу, то это будет очень большое удовольствие…

– Вам хорошо, – совсем уж завистливо вздохнул Кмых. – У вас есть Журавлик. А мне где такого взять?

– А вы поищите – валяйте сейчас на родную планету, сядьте возле выращатора, подождите, пока оттуда выйдет маленький человек, и попробуйте рассказать ему про этот мир, про то, сколько в нем удовольствий, какие они все разные, и что самое большое удовольствие – то, которое доставляешь другому. Если постараетесь, то обязательно найдете своего Журавлика – там, у себя в небе…

Он был доверчив и впечатлителен, как ребенок, этот ершеухий Кмых, любитель удовольствий. Он с готовностью вскочил на ноги и торопливо проговорил:

– Простите, что покидаю вас, но спешу воспользоваться вашим советом. Мне очень хочется поскорее найти своего Журавлика!

Повернул вишенку-выключатор и исчез.

И мне пора было собираться. Толя, наверное, уже решил задачку про бассейн. Сегодня он обязательно должен разобраться, я его вычислил правильно, обязательно сообразит, небось, сидит сейчас во дворе, играет с дворянтерьером Митрохой, а когда я приду, заметит меня не сразу, наконец глянет снисходительно и бросит между прочим, что задачка была ерундовая, могу посмотреть, если интересно… Но если, черт возьми, он не решил, то я ему дам по шее, потому что это окажется моей педагогической ошибкой… Да нет, таких ошибок я уже не делаю…

Интересно, Кмых решил бы такую задачку? Сомневаюсь… Ну и пусть, обойдется без бассейнов и труб. А вот поймет ли, что не обойтись без других людей? Что сделать кого-то лучше и счастливее – это радость? Или окажется моей педагогической ошибкой, как сейчас он, вместе со всеми соплеменниками – ошибка эволюции?

И тут меня ошарашило. Господи, сам я ошибка природы и последний зануда! Раз в жизни повезло – Контакт! – а я скатился в рутину своих педагогических штучек и сходу принялся воспитывать Пришельца, ничего даже не спросил толком… Ну что я людям скажу? Ученым?

Я швырнул удочку наземь и в отчаянии завопил:

– Кмых! Погодите, вернитесь! Я забыл!..

И Кмых вывалился из воздуха – радостный, горящий энтузиазмом – и с надеждой в очах начал допытываться:

– Вы меня звали, Павел, да? Вы хотели что-то сказать? Вы придумали для меня еще какое-то удовольствие?

– Нет, Кмых, я только хотел узнать, далеко ли ваша планета…

Взор его погас, лицо вытянулось, но он вежливо ответил:

– Нет, рядом. Полторы секунды выключатором против часовой стрелки и снизу вверх.

– Вы хоть на небе можете показать?

Он пожал плечами и развел руками. Я задал другой вопрос:

– А как устроен выключатор?

– Не знаю. Он это… на кустике растет.

– Ну хорошо… А как вы усваиваете энергию?

– Очень хорошо! Когда чувствую потребность – это такое внутреннее ощущение – поворачиваю приемники, – он показал на уши, – к солнцу и начинаю потреблять.

– Но что происходит при этом в организме?

– Становится хорошо: легко, тепло…

– А какие процессы идут при этом? Химические, физические…

– Я не знаю… – Он был явно огорчен, и я понял, что больше не надо его мучить, он ведь даже не троечник, из которого можно выдавить какие-то воспоминания…

– Спасибо, Кмых, – сказал я. – Извините, что отвлек.

– Пожалуйста, – по-прежнему вежливо сказал он, улыбнулся, крутанул выключатор – и растаял.

Я тяжко вздохнул и закурил внеочередную сигарету. Да, не много я ученым расскажу. Печально. Но не особенно. Почему-то я не очень огорчился. Не потому ли, что изучать – это не моя профессия? Моя профессия – учить. И еще вопрос, что важнее: чтобы мы узнали что-то новое о мире или чтобы мир узнал о нас и научился у нас кое-чему. Не такие мы приготовишки, уж этих кмыхов можем поучить…

Я поднял удочки и по теплой пыльной тропинке среди чертополоха зашагал к себе домой, где ждал меня Толя Журавлик, сидя во дворе в обнимку с собакой…

1980

В РАМКАХ ЗАКОННОЙ ПРОЦЕДУРЫ

Когда «Донна» вышла на орбиту, в ее цистернах оставалось всего полтонны воды – в обрез на посадку. Орбита была почти круговая, со средней высотой около двухсот километров, наклоненная к экватору на пятьдесят градусов. На втором витке локаторы корабля засекли маяк.

Была вахта Тома, поэтому он придвинул к себе микрофон, включил транслятор галактического кода и начал вызывать:

– Борт «Донна» к планете… Борт «Донна» к планете… Прошу аварийную посадку для заправки…

Планета отозвалась почти сразу:

– Космодром Модесты к борту «Донна». Сообщите порт приписки.

– Борт «Донна» к планете. Сообщаю порт приписки: Астрополь – Луна – Солнечная система… Это Гелиос-IIIА.

– Модеста к борту «Донна». Переходите на открытый текст. Язык омни-терра. Планета населена выходцами с Земли.

Том отключил транслятор.

– «Донна» к Модесте. Рады встретить земляков. Повторяю: прошу аварийную посадку для заправки. На борту утечка горючего в пространство. Наличный запас – на одну посадку.

– «Донна», сообщите состав экипажа.

– Джок Феральти, Томас Стил. Рост выше среднего, внешность привлекательная, не женаты…

– Поздравляю. Сообщите, не состоит ли экипаж полностью или частично из механических разумных существ.

– Один из нас – робот класса «Супер-18». А какое это имеет значение?

– Согласно Конституции Вольной Республики Модеста, роботы, андроиды и другие механические или электромеханические разумные устройства на планету не допускаются. При появлении – немедленная дезинтеграция.

– Возможны ли исключения?

– Ни одна из статей Конституции или других законов Вольной Республики не допускает исключения.

– Борт «Донна» к Модесте. Повторяю: прошу аварийную посадку. В опасности корабль, груз и человеческие жизни. Груз – противовирусная вакцина для Аониды-IV.

– Модеста к борту «Донна». Согласно Конституции, человек неприкосновенен, жизнь человека – превыше всего. Сообщите тип горючего.

– Тип горючего – вода.

– Модеста предлагает доставку горючего на борт «Донна». Стоимость франко-борт – сто тысяч стелларов тонна…

Громкость заметно упала. Корабль уходил из зоны связи.

– Модеста! Вас слышу плохо! Переключитесь на другую станцию!

– «Донна», других станций нет, связь на следующем витке!.. – едва слышно прозвучал в телефонах удаляющийся голос.

Через час корабль снова установил связь с планетой. Теперь микрофон взял Джок – это была уже его вахта.

– Борт «Донна» к планете. Требуемой суммы в омни-валюте на борту нет. Сообщите стоимость горючего франко-космодром.

– Цена франко-космодром – восемнадцать стелларов за тонну. Напоминаем: посадка с роботом на борту нежелательна во избежание дезинтеграции робота. Согласны на оплату чеком, надбавка обычная.

– Экипаж не имеет полномочий на оплату чеком суммы свыше десяти тысяч стелларов.

– Модеста предлагает вариант посадки корабля без робота. Оставьте его на орбите.

– Возражаем! Поиск робота на орбите, лишнее торможение и разгон займут около двадцати часов. Напоминаем: в опасности человеческие жизни.

– «Донна», предложите вашу цену франко-борт.

– Шестьдесят стелларов за тонну, требуется сорок тонн.

– Модеста к борту «Донна». Ваш юмор оценили. Ближайшая заправка – три светомесяца, курс 168–045. Счастливого пути! Экономьте воду, пейте виски!

– Борт «Донна» к Модесте. Имеем на борту запас горючего на одну аварийную посадку или на одну нуль-передачу Совету Межзвездного Союза о нарушении статьи четырнадцатой Конвенции.

– Вас поняли хорошо. Выходите на связь через три витка. Конец связи.

– Минутку, Модеста! Как трактуется в вашем законодательстве вопрос о сомнении суда?

– Общепринятым способом – в пользу обвиняемого.

– Очень приятно. До связи!

– До связи… – растерянно прозвучало в телефонах.

– Ну, что скажешь, Томми?

– Все правильно, Джок. Хотя, конечно, «Донну» можно посадить и одному, но нельзя создавать прецедент… Да и престиж Союза ронять.

– Вот именно! Свои законы у них, понимаешь! Сволочи… Ничего, мы их обойдем на их же законах!

– Ну-ну… Случаи такие известны, но статистика против нас. У сволочей и законы сволочные.

– Ничего! Как гласит таитянская мудрость: «Бог не выдаст, свинья не съест». Линия защиты уже ясна. Вот только врать нам давненько не приходилось… пожалуй, года три уже?

– Как же, как же, эти блондиночки-близнецы… Ладно, не буду расстраивать. Слушай, у меня создалось впечатление, что аборигены до сих пор представляют себе робота в виде жестянки с зубчатыми колесиками в мозгу.

– Похоже на то, Томми… Управимся! Как прекрасно сформулирован подпункт «Д»: «Если открытие истины угрожает жизни человека, робот обязан солгать…»

– Джокки, я не знал, что тебе нравится ложь!

– А кому ж не нравится? Если бы не нравилась, зачем бы люди лгали столько тысяч лет подряд?… Ладно, ты посиди за меня на вахте, а я пойду загляну в машину.

Уже в дверях Джок повернулся и добавил:

– Нехорошие люди эти аборигены.

– Люди они, может, и неплохие, но вот порядки у них…

Ах, какая это была симпатичная планета! Зеленые леса, курчавясь, ползли под самые полярные шапки – небольшие такие, аккуратные. Стояли над лесами облака, голубоватые, полупрозрачные. Плавно изгибались сверкающие реки, ветвились буйными дельтами, впадая в море. Вдоль экватора несся мелко иссеченный пассатом океан, окружая белыми полумесяцами прибоя зеленые острова… Не было на планете ни проплешин полей, ни шрамов пустынь, и только космодром выделялся ярко-желтым квадратиком среди зелени лесов.

– Их тут, наверное, совсем немного, – заметил Том.

– Да, – отозвался Джок. – Рай для бледнолицых.

– Спокойней, Джокки… Они живут, как им нравится. Или как им кажется правильным.

– Кончай это нелепое примиренчество, Том! Неприятие зла, активное сопротивление ему – вот норма для всякого порядочного человека, а для робота – тем более!

– С этим я не спорю, их не оправдываю – просто пытаюсь понять строй их мыслей. Все познается в сравнении со своей противоположностью. Униполярность невозможна. Если зло становится законом, как узнать, что такое добро?

– Есть этические нормы, выстраданные веками. Все, что отделяет часть человечества, лишает ее прав – зло, ибо сужает генетический пул, оскверняет духовный мир и препятствует экономическому прогрессу!

– Но роботы – не люди.

– Формально – да. А по сути? Можем ли мы сформулировать достаточно строго, что такое человек? Откуда он взялся, зачем существует на свете? Если есть зачем, то, может быть, роботы сумеют это делать не хуже людей, а то и лучше. А если незачем – тогда вообще какая разница? Ну люди… ну роботы…

– Джок! Мой богатый жизненный опыт подсказывает: когда философия становится слишком пессимистичной, самое время заправиться.

– Эх, несерьезный ты тип, Томми! Но насчет заправки верно говоришь. Ибо сказано: заправляйся, если хочешь быть здоров!

* * *

Через три витка планета снова вышла на связь. Том Стил четким голосом проговорил в микрофон:

– Борт «Донна» к Модесте. Согласны на ваши условия. Просим посадку на следующем витке. Подтверждаем согласие на оплату наличными сорока тонн воды по цене восемнадцать стелларов за тонну франко-космодром. Подтверждаем согласие на дезинтеграцию члена экипажа, робота класса «Супер-18», по окончании заправки, если местная администрация гарантирует соблюдение законов Вольной Республики Модеста. Просим радиопеленги.

– Модеста к борту «Донна». Вас поняли хорошо. Условия согласованы. Законность гарантируем. Примите пеленги через час стандартного времени. Счастливой посадки!

Для захолустного космодрома посадка корабля, пусть даже четвертого класса, – это событие. Все, не занятые у приборов, высыпали на поле. Стояли, надвинув на глаза зеленые козырьки, сунув руки в карманы комбинезонов, посасывая сигареты. Группами и по одному подъезжали из Города. Ловко перебросив вперед ногу, соскальзывали с седла, захлестывали поводья на вытертых до блеска бревнах коновязей. Закуривали, неразборчиво приветствовали друг друга, протирали лосиной замшей вороненые лучеметы, вскидывали на пробу. Несколько позже других подъехал на двуколке шеф. Оглядел собравшихся, сдвинул шляпу с затылка на лоб, нахмурился и сказал:

– Ладно, парни, артиллерию пока спрячьте.

– Н-ну, шеф, – протянул Айвен Октри, верзила в кожаном комбинезоне и коротких сапожках. – Давненько ведь забавы не было, а тут – настоящая жестянка к нам, как манна с неба…

– Айк, кто здесь шеф?

– Ты, Дикки, что за вопрос!

– Так вот, пока я здесь шеф, все будет только в рамках законной процедуры. Тем более, мы им пообещали сперва дать заправиться. Так что убери свою пушку с глаз долой и сними с кого-нибудь галстук. Я тебя собираюсь включить в состав жюри. Присяжным будешь, понял?

Шеф спрыгнул с двуколки на траву, уперся могучими ручищами в бедра и крепко потянулся. Поправил на левом плече восьмиконечную звезду, вновь оглядел толпу и подозвал к себе учителя полной начальной школы Джереми Тышера.

– Послушайте, Джереми, вы тут из наших самый что ни на есть знающий человек, так что будете старшиной присяжных. Конституцию и полный свод законов Республики сейчас привезет Тони Грамотей.

– Состав жюри вы подготовили, сэр?

– Да… Вы, Октри, молодой Стоунбридж, оба Рипли, лавочник Уинкл, объездчик Шарп, Тощий Джим…

– Конокрад? – удивился Тышер.

– Бросьте, Джерри, он уже полгода как бросил… Еще старый пенек Дэнни – у него котелок варит, Рыжий Пат и Кокни-Кид, эти всегда напару, ну и черномазый Люк – для пущей демократии…

– А почему никого из космодромной команды?

– Да ну их, умников этих, вечно они выдрючиваются…

– А доктор Спенглер?

– Старина Док будет за эксперта. Чарли-Быка поставим обвинителем, ну а адвокат у нас один – мистер Аптекер. Я так думаю, особо тянуть не стоит – с часок покрутим комедию, а потом сделаем из жестянки металлолом. Парни застоялись, пусть разомнутся… В полном соответствии с Конституцией, во славу Вольной Республики.

– Вы знаете, шеф, я не сторонник забав такого сорта…

– Как же, Джереми, вы у нас известный либерал! Это гарантирует, что наш суд будет самым справедливым в Галактике, сэр!

Он сказал это очень серьезно.

Шеф наблюдал за посадкой, стоя в двуколке. Сверху было виднее. Корабль, покрытый коркой буро-сизой окалины, резко замедляя скорость падения, скользнул в тучу взметенного струями песка. Налетел долгий свистящий гром, а потом тугая, как от взрыва, волна воздуха, несущая колючие пески, рванула кроны хемлоков на опушке. Испуганно заржали и забились кони.

– Н-ну, н-ну, – пробормотал успокаивающе шеф.

Вновь рванулись и зашелестели мягкой хвоей деревья – прошла волна разрежения. Шеф перевел дух, сбил шляпу на затылок, вытер шейным платком лоб и закурил.

– Ну, что там? – нетерпеливо спросил он.

– Минутку, шеф! – отозвался стоящий невдалеке Октри и побежал к диспетчерской – длинному бараку, обшитому светлым тесом. Через несколько минут он вернулся с громкоговорителем в руках.

– Все в порядке, шеф! Посадка прошла нормально, сейчас им подадут буксиры. Эти пока еще не выходили.

– Ты им скажи, чтобы поаккуратнее тащили, у этих полный трюм каких-то вирусов…

Октри двинулся было к диспетчерской, но из боксов уже выползли два тяжелых тягача и, покачиваясь, покатили к кораблю. Пыль осела и стало видно, что воздух над раскаленным корпусом чуть дрожит, заволакивая дымкой дальний лес за космодромом. Тягачи удалялись, быстро уменьшаясь в размерах, а корабль тем временем выбросил две блестящие штанги, уперся ими в песок и плавно завалился набок. Штанги, сложившись вдвое, задрались кверху, как задние ноги кузнечика. В носовой части корабля откинулась плита, открыв черное отверстие люка. Когда тягачи подошли к «Донне», шеф вдруг понял, что она совсем невелика – шхуна или даже пакетбот – и что до нее не больше тысячи ярдов. При этой мысли ему почему-то стало легче.

На черном фоне люка появились две серебристые фигурки. Они двигались, закрепляя поданные с тягачей буксирные концы.

– Да они оба роботы, с места мне не сойти! – возбужденно крикнул Октри.

– Это скафандры, – заметил кто-то из космодромной команды. – Обшивка еще не остыла, поэтому они их надели…

Тем временем буксирные концы были заведены и тягачи тронулись с места. Блеснули на солнце натянутые в струну тросы, под выхлопными трубами тягачей заклубился песок, и вот шхуна, вздрогнув, медленно двинулась вперед… Шеф не спеша пошел туда же, куда тянули ее тягачи – к ручью. За ним побрел Айвен Октри, таща на плече громкоговоритель, который, впрочем, пока не включал. Следом нестройной гурьбой двинулись остальные.

– Томми, но где же заправочная башня? – недоуменно спросил Джок, когда тягачи остановились у самой опушки леса.

– Черт их знает, может, тут другая система…

– Эй, там, внизу! – крикнул Джок. – Где ж ваша заправка?

– Разуй глаза! – отозвался кто-то.

Толпа загоготала.

– Обычно мы заправляем корабли прямо здесь, – без улыбки объяснил шеф, задрав голову, – но если что не так, то за небольшую доплату мы вас оттащим куда хотите – ручей у нас длинный.

Том спрыгнул на землю и остановился перед шефом.

– Вы предлагаете нам заправиться прямо из ручья – правильно я понял?

– На редкость правильно.

– И за это – семьсот двадцать стелларов?

– Плюс портовый сбор – восемьсот.

– А наши фильтры?

– Ваши фильтры – ваша забота.

– А ведь это не просто подлость – это преступление.

– Ну ты, жестянка! – Шеф схватился за лучемет.

– Поле-егче… – протянул Том. Он шагнул к шефу вплотную и сказал ему несколько слов, очень тихо. Шеф разжал пальцы, стиснувшие оружие, и поднял глаза к кораблю. Почему-то его очень заинтересовали многочисленные отверстия, равномерно расположенные по поверхности «Донны» – небольшие аккуратные отверстия с откинутыми защитными крышками. Шеф смотрел на них долго, и краска постепенно сбегала с его лица.

Заправка затянулась, потому что воду пришлось многократно фильтровать; кроме того, Джок включил наружную циркуляцию и прогнал через обогатитель вместо сорока тонн четыреста. Это увеличило содержание в топливе дейтерия и трития, но общее количество заправленной воды осталось то же – сорок тонн, и оснований для повышенной оплаты не было. При заправке от башни такой трюк не прошел бы… Когда наконец шланги были убраны, внизу появился верзила с громкоговорителем на плече и проорал, что, в соответствии с Конституцией Вольной Республики Модеста и предварительной договоренностью, экипажу «Донны» надлежит предстать перед судом.

– Это еще зачем? – поинтересовался сверху Джок.

– Там узнаешь, жестянка!

– Ах ты ж… Что ж ты без балахона пришел?

– Спокойно, Джок, – вмешался Том. – Прошу сообщить администрации Вольной Республики Модеста, что, учитывая особенности миссии борта «Донна» и специфику приема, оказанного ему на Модесте, экипаж не находит возможным удаляться от корабля. В то же время, уважая суверенитет Вольной Республики, а также учитывая предварительную договоренность и хорошую погоду, экипаж предлагает провести слушание дела непосредственно на этой вот лужайке.

– Это как же? – растерялся верзила. – Это какой такой суд на лужайке? Это не по правилам!

– А что, – поинтересовался Джок, – модестянское правосудие не любит солнечного света?

Верзила подумал и заявил, что такие шуточки – это неуважение к суду.

– Такое определение может вынести только председатель суда, – снова вступил Том, – это вне вашей компетенции. Экипаж «Донны» настаивает на своем предложении.

– Так что, не пойдете?

– Ни в жисть, – заверил Джок.

– Ну ладно, жестянки! – угрожающим тоном пробормотал верзила и, уже уходя, погрозил кулаком.

– Иди, иди, вонючка! – крикнул ему вслед Джок.

– Разве так можно, Джок Феральти? – покачал головой Том. – Порядочный робот себе бы такого никогда не позволил!

– Так то ж порядочный робот! А меня к этой категории отнести затруднительно…

Через некоторое время верзила вернулся.

– Эй, вы, там, слезайте! На Модесте справедливость одинаковая что под крышей, что под деревом. Давайте, давайте, суд ждет!

Джок, с портфелем в руке, спустился по трапу. Том сошел за ним и, подняв пульт дистанционного управления, убрал трап и задраил люк.

Высокий суд ожидал их под старым развесистым дубом, который вольготно раскинул ветви на самой опушке. Посредине, опершись спиной на ствол дерева, сидел на седле председатель суда. По левую руку от него, прямо на траве, расположились двенадцать присяжных, среди них один чернокожий – он устроился с краю, чуть поодаль от всех. Справа от председателя стоял, привалившись к дереву плечом, громадный толстяк с бычьей шеей. Несколько в стороне, на стопке толстых книг, сидел, очевидно, секретарь суда – он держал на коленях картонную дощечку для письма и покусывал пластмассовый наконечник стилографа. Возле него похаживал, нервно потирая руки, небольшой человечек в очках, сильно полысевший и склонный к полноте. На траве там и здесь разместились еще человек двести, все мужчины и почти все с сигаретами. Трое парней помоложе взобрались на нижнюю ветку дерева. Оттуда свисал конец толстой веревки. Чуть позади присяжных, на пригорке, сидели отдельной группой люди в выгоревших темно-серых комбинезонах – космодромная команда.

Джок шагнул вперед и, включив наружный фон, произнес:

– Прежде чем перейти к дальнейшему, я хотел бы вручить плату за горючее представителю местной администрации.

– А у нас тут одна администрация, вон – шеф, – вполголоса объяснил все тот же верзила.

– Давайте сюда. – Председатель суда протянул руку.

– Требуется расписка.

– Тони, напиши им расписку. Принято в уплату за сорок тонн горючего и портовый сбор от капитана корабля «Донна»… как вас там?

– Напишите лучше «от экипажа», теперь принята такая форма.

– Н-ну… допустим.

Джок раскрыл портфель и выложил на траву перед шефом восемь пачек радужных бумажек Межзвездного Союза. Том подошел вслед за Джоком и, наклонившись, шепнул:

– Мистер, вы хорошо помните, что я сказал?

Шеф бросил на него тяжелый взгляд. Он помнил.

Секретарь написал расписку. Шеф расписался и оттиснул рядом с подписью большую печать с гербом Вольной Республики Модеста. На гербе четырехкрылый орел проносил сквозь двойную спираль Галактики ленту с девизом «Вселенная для людей».

– Ладно… Приступим, джентльмены. Слушается дело «Модеста против робота». Один из членов экипажа трансгалактического корабля «Донна» является роботом. Согласно Конституции Вольной Республики Модеста, робот, вторгшийся на планету, подлежит дезинтеграции. Суд должен удостовериться, что действительно произошло нарушение статьи шестой Конституции и соответствующих статей Кодекса, определить срок и место приведения приговора в исполнение, а также назначить исполнителей. Обвиняемый… кстати, а кто из вас обвиняемый?

Взгляд шефа перебегал с одного пилота на другого. Одного роста, в одинаковых серебристых скафандрах, они были неотличимы. Шеф недоуменно вглядывался в улыбающиеся лица за щитками шлемов.

– Черт побери, да вы что, близнецы?

– Роботы класса «Супер» изготовляются индивидуально. Внешне они полностью идентичны своим партнерам-людям. Иногда так удобнее, – пояснил Том.

– Так что высокому суду придется самому установить, кто из нас робот, – добавил Джок.

– Так вот почему вы в скафандрах! Суд требует, чтобы вы сняли скафандры и сообщили, который из вас робот!

– Снять скафандры мы не имеем права, – возразил Том. – Мы идем на карантинную планету и перед вылетом подверглись полной дезинфекции. Если мы снимем скафандры, то не сможем высадиться на Аониду-IV и доставить вакцину. Что же касается вашего требования сообщить, кто из нас робот, мы отказываемся в соответствии с пятой поправкой, которая позволяет не давать показаний против себя.

– Та-ак… – протянул шеф. – Доктор Спенглер, они нас не надувают?

– Гм… нет, ваша честь… Их утверждения не расходятся со стандартной процедурой обслуживания карантинных планет… Более того, из-за сегодняшней посадки им придется в полете разгерметизировать корабль, обработать его вакуумом и ультрафиолетом. Гм…

– После чего питаться одними консервами, – добавил Том.

Один из присяжных, Рыжий Пат, наклонившись к соседу, азартно пробормотал:

– Кокни, ставлю пять монет, что робот не этот, а второй!

– Десять, что этот, – врастяжечку отвечал Кокни-Кид. – Он ведь наверняка и за слугу, и за кока – вот и подумал сразу о жратве…

– Сто пятьдесят монет против ваших пятнадцати, что вы так никогда и не узнаете, кто из них робот, – вмешался сидящий сзади механик из космодромной команды, сухощавый, с глубоко посаженными глазами. – Для этого надо кое-что иметь на плечах.

– Ну ты, яйцеголовый! – выпятил челюсть Пат.

Но друг остановил его:

– Брось, Рыжий! На таких условиях я ставлю не только против своих интересов, но и против Священного Писания! Принято, мистер!

Тем временем адвокат подтвердил, что ссылка на пятую поправку вполне уместна и законна и что он, дипломированный адвокат и бакалавр права Джон Аптекер, рекомендует выделить в отдельное рассмотрение дело об идентификации одного из членов экипажа корабля «Донна» как робота.

– Суд согласен с предложением защиты, – объявил шеф. – Это очень законно. Обвиняемые… гм…

– Ответчики, – подсказал адвокат.

– Ну да, ответчики, – продолжал шеф, – не имеете ли вы возражений против предложения защиты?

– Нет, – ответил Том. Джок кивнул.

– Дальше полагается огласить состав суда, но вы ж все равно никого не знаете…

– Нет, отчего же, – возразил Джок, – это очень любопытно. Тем более, что мы ведем запись и впоследствии представим ее Совету.

– Представите? – ухмыльнулся шеф, подчеркнув окончание.

– Или один из нас представит. Не будем предвосхищать решение высокого суда, – парировал Джок.

– Н-ну… Ладно! Объявляю состав суда: председательствующий – выборный шеф города Прауд-оф-Модеста Ричард Маккартни; обвинитель – выборный прокурор Чарльз Окс, мясник; защитник – бакалавр права Джон Аптекер. Присяжные заседатели: Джереми Тышер, учитель, старшина жюри; Айвен Октри, фермер; Питер Стоунбридж-младший, клерк; Харри Рипли и Слоули Рипли, скотоводы; Райдер Уинкл, торговец; Джеймс Стаут, гм… охотник…

Послышались смешки. Шеф сжал челюсти. Стало тихо.

– Продолжаю. Шарк Додсон Шарп, федеральный объездчик; Дэниел Уэбстер, фермер; Патрик О’Нил, сельскохозяйственный рабочий; Джон Чэринг-Кросс Смит, сельскохозяйственный рабочий…

– Это еще кто? – громко спросил кто-то слева.

– Да это Кокни-Кид так себя обзывает после третьей.

– Вот уже не припомню, чтоб он когда-нибудь работал, хоть по сельскому хозяйству, хоть по чему другому…

– Эй, Джордж Саутлейк! Если ты не заткнешься, суд вполне обойдется без твоего присутствия!

– Слушаюсь, шеф!

– И, наконец, Люциус Говард Элсингтон, почтальон.

Негр-присяжный встал и слегка кивнул.

– Сиди, Люк! Имеют ли обви… гм… ответчики… возражения против состава суда?

– Ни в коем случае, – улыбнулся Джок.

– Отвечайте «да» или «нет» и добавляйте «ваша честь».

– Да, ваша честь, – снова улыбнулся Джок.

– Что – да?

– Нет, ваша честь. Ответчики не имеют отводов составу суда.

– Обвинение?

– Нет, Дикки… ваша честь!

– Защита?

– Нет, ваша честь.

– Слушается гражданское дело по идентификации одного из членов экипажа трансгалактического корабля «Донна» как робота класса «Супер-18». Ответчики, назовите свои имена. Вот вы, скажем, первый.

– Джок Феральти, ваша честь.

Среди космодромной команды пробежал шепот.

– Вы? – невозмутимо продолжал судья.

– Том Стил, ваша честь.

Космодромщики расхохотались[1].

– Тише вы там! Ответчики, назовите ваш возраст.

– Защита протестует, ваша честь! Подзащитный, вы можете не отвечать на этот вопрос!

– Протест отклонен! Отвечайте!

– Видите ли, ваша честь, нам, космонавтам, очень трудно ответить на этот вопрос – мы постоянно летаем с засветовыми скоростями, и это лишает смысла всякий подсчет возраста. Впрочем, могу сообщить, что я появился на свет на Плутоне (это Гелиос-IX) в пятьдесят втором году эры семи солнц, а мой коллега Том Стил – на Мицаре-А-III в двадцать третьем году тысяча восемьсот четырнадцатого красного цикла…

– Черт побери! Я спрашиваю, сколько вам нормальных земных лет!

– Если вы настаиваете… ну да, мне семьсот двадцать пять, ваша честь.

– А мне – семьсот двадцать три года, – сказал Том.

– Ну да, ты ведь еще ходил на Ригель… Но вообще-то мы примерно одного возраста, ваша честь.

– Пол!

– Защита протестует!

– Протест отклонен! Назовите пол каждого из вас!

– Пишите – мужской, – сказал Джок.

– Обвинение требует проверки! – подал голос Чарли-Бык.

– Это невозможно – мы не имеем права снять скафандры. Кроме того, как уже упоминалось, роботы такого класса полностью человекоподобны, – улыбнулся Том. – Я ведь говорил – иногда это удобно. Вот как сейчас, например, ваша честь… – Он умолк и взглянул на корабль.

– Обвинение настаивает на проверке!

Шеф тоже взглянул на корабль и раздраженно сказал:

– Ходатайство обвинения отклонено.

И замолчал, потому что не знал, что спрашивать дальше. Но тут поднял руку старшина присяжных.

– Слушаю вас, мистер Тышер.

– Присяжные просят объяснить им, так сказать, смысл и цель настоящего судебного дела и, соответственно, их задачу, ваша честь.

– Черт побери, Джереми, ну что вы за вопросы задаете! Надо выяснить, кто из них робот, а кто – человек!

– Но как же мы это сделаем, если они в скафандрах? Не рассмотришь, не пощупаешь…

– Может, взвесить? – предложил лавочник Уинкл. – Робот-то все-таки железный, он потяжелее должен быть.

– Я на шесть фунтов тяжелее Тома, – проинформировал Джок. – Правда, при нормальном тяготении. А у вас тут, вроде, 0,9 «же»?

– Ну, тогда, конечно, Том будет тяжелее, – вставил кто-то из космодромщиков.

– Черт меня раздери, а в самом деле, кто ж тут будет тяжелее? – отвалил челюсть Айвен Октри.

Космодромщики снова расхохотались.

Тышер терпеливо объяснил:

– И на Земле, и на Модесте тяжелее будет тот, кто тяжелее, то есть ответчик Феральти. Только на Земле разница шесть фунтов, а здесь, на Модесте, – пять фунтов и шесть с половиной унций.

– Ага, тогда все понятно, вот этот, который тяжелее, макаронник, – он и есть робот!

– Мистер Октри, – вмешался адвокат, – значит, если мистер Окс тяжелее вас, то вы человек, а он робот? А если вы тяжелее Джимми Стаута, то человек он, а робот – вы?

– Это какой же я робот? Это я – жестянка? – Октри бросился на адвоката и хватил за лацканы пиджака. – Я – робот?! Да я тут пил с каждым по десять раз! И ел! И у дока Спенглера лечился! И женат я, и детей у меня четверо! – С каждым аргументом он резко встряхивал адвоката, который, одной рукой придерживая очки, другой пытался отпихнуть разъяренного верзилу.

– Айк, черт тебя возьми! – заорал шеф и выпалил в воздух из бластера. – Веди себя прилично! Ты что, в салуне, что ли?! Сядь на место, дубина! Мистер бакалавр ничего такого не имел в виду, он только для примера тебя назвал…

Октри, свирепо глянув на адвоката, встряхнул его напоследок, уронил и отправился на место.

– Ваша честь! – взволнованно сказал багровый бакалавр, поправляя очки и галстук. – В таких условиях я не могу вести защиту! Прошу освободить меня от этой функции!

– Ну, мистер Аптекер, что ж это будет за суд без адвоката!

– Ваша честь, – вмешался Том Стил, – мы сможем защищаться сами, если мистер бакалавр любезно согласится консультировать нас по вопросам действующего на Модесте законодательства.

– Н-ну… Если вы так хотите…

– Да, ваша честь, мы так хотим.

– Стороны не возражают? Мистер Аптекер?

– Не возражаю, ваша честь. Более того, мне была крайне неприятна защита… гм… юридического лица, прямо нарушившего один из главных законов Вольной Республики.

– Суд принимает ходатайство ответчиков. Продолжаем прения сторон… Ну чего тебе еще, Айвен Октри?

– Да как же, Дикки, этот хрен говорит, что я робот, если у меня четверо детей?

– А я так скажу, – медленно протянул старый Дэниел Уэбстер, – лет семь назад, в самый сенокос, чалый жеребец Белобрысого Ленни из Скотч-Вилиджа… ну да, Ветерком его звали… так вот этот самый Ветерок лягнул этого Ленни в причинное место… так Ленни с тех пор совсем бабами перестал интересоваться… а младшенькому его, Джеральду, сейчас три года… Так что это тоже не доказательство…

Все заржали, и шеф тоже. У Октри перекосилось лицо, он покраснел, плюнул и начал сворачивать самокрутку.

– Тишина в зале! – гаркнул шеф. – Ответчик Томас Стил, сообщите суду, есть ли у вас дети.

– Нет, ваша честь.

– А у вас, Джок Феральти?

– Нет, ваша честь. Дети у космолетчиков вообще редкость, разве что они летают с женами, как Макферлейн с «Колумбуса», но те на засветовых не ходят…

– А медицинский осмотр вы когда проходили?

– Перед этим рейсом. Сначала медосмотр, а потом дезинфекцию.

– Оба?

– Да, ваша честь. В конструкции робота много деталей из органических веществ, температура его тела такая же, как у человека, так что он вполне может быть бациллоносителем.

– Ваша честь, позвольте мне, – вмешался адвокат. – Поскольку я освобожден от функций защиты, я не обязан быть на стороне ответчиков. С другой стороны, как лояльный гражданин Вольной Республики, я хотел бы способствовать открытию истины…

– Пожалуйста, мистер Аптекер. Суд готов принять ваши услуги как консультанта.

– Благодарю, ваша честь. Позвольте внести некоторые разъяснения. Судя по высказываниям ответчиков, существенные физические различия их… гм… конституции вряд ли можно обнаружить доступными суду простыми методами. Далее, уровень рационального мышления обоих ответчиков достаточно высок, так что они умело обходят сложные вопросы или ловко используют пятую поправку. Очевидно, следует использовать более сложные косвенные методы, имея в виду, что психика робота и человека, а также их мыслительные возможности, могут существенно различаться…

– Ваша честь, – обратился к шефу присяжный Стоунбридж, – могу ли я задать вопрос мистеру бакалавру?

– Задавайте, Пит.

– Мистер бакалавр, а каковы существенные различия между роботом и человеком вообще, ну, и еще с точки зрения юридической?

– Попытаюсь ответить. Закон трактует робота как искусственно созданный объект, обладающий способностью выполнять ряд доступных или недоступных человеку физических и мыслительных функций. Как правило, роботы выполняют не все функции человека, а только некоторые, но зато часто с большей эффективностью. Обычно они сильнее физически, не подвержены усталости, лучше решают строго логические задачи, например, математические. С другой стороны, эмоциональная сфера у роботов чаще всего весьма ограничена, в большинстве они неспособны к интуитивным решениям. Наконец, роботы не проявляют инициативы за пределами своей программы… Кроме того, мне неизвестны человекообразные роботы, способные к самовоспроизведению, что, впрочем, отражено в приведенном выше определении…

– Прошу прощения, в каком именно пункте?

– Ну, Питер, я ведь только что цитировал: «Робот есть искусственно созданный объект».

– Ага! Понятно…

– Ваша честь, защита тоже имеет вопросы к консультанту.

– Какая ж вы защита? Вы – ответчики!

Аптекер деликатно кашлянул, шеф покосился на него, тот едва заметно кивнул.

– А… ну ладно, спрашивайте.

– Мистер бакалавр! Защита хотела бы несколько глубже понять приведенное вами определение. Прежде всего, какие именно операции охватывает термин «искусственно созданный»?

– Гм… Я бы сформулировал так: все целенаправленные технологические процессы, происходящие по инициативе человека и под его контролем или под контролем автоматических устройств.

– В том числе химические?

– Безусловно.

– А биохимические?

– Тоже.

– Ну, скажем, а такой вариант: при нарушении нормального процесса беременности зародыш извлекают из тела матери и выращивают в лабораторных условиях. Появившееся в результате существо – человек или робот?

– Человек, так как в начальной стадии шел нормальный биологический процесс.

– Ну, а если взять не зародыш, а только оплодотворенную яйцеклетку, поместить в лабораторное устройство и вырастить там в полный организм? Будет ли этот организм искусственно созданным?

– Нет – исходный материал имел естественное происхождение.

– А если исходный материал синтезирован в лаборатории?

– Такой процесс следует считать искусственным созданием.

– А если синтезированный исходный материал помещают затем в матку женщины, и далее происходит нормальная беременность и роды? Как показали опыты на овцах, потомство ничем не отличается от обычных ягнят, вполне жизнеспособно и отлично размножается. И никакой суд не нашел бы различий в существах, развившихся из обычной яйцеклетки или искусственной… Как в этом случае?

– Гм… юриспруденции пока не известны прецеденты… и слава богу… Но, надеюсь, в нашем случае речь не идет ни о чем подобном. Ведь это был бы, попросту говоря, обыкновенный человек…

– Вот именно. Следующая ситуация. Современная наука позволяет методами генной инженерии изменять генетическую информацию с целью, например, устранения наследственных дефектов или получения желательных мутаций. В последнем случае возможны результаты, существенно отклоняющиеся от нормы. Следует ли это считать актом искусственного творения? Ведь исходный материал – естественный…

– Гм…

– Вот именно. Таким образом, тезис искусственного создания следует признать неправомочным. В противном случае придется лишить человеческих прав не только лиц с устраненными генетическими дефектами, но и людей, появившихся на свет с помощью кесарева сечения. А также лиц с искусственными органами, например, зубными протезами.

– Нет, вы не правы, это все-таки люди!

– Почему? Потому что они способны выполнять ряд человеческих функций?

– Нет, не ряд, а полный комплекс!

– Ну-у, мистер юрист! Вот вы, например, будете весьма затруднены в выполнении простой человеческих функции – причесывания…

– Ваша честь! Я протестую!

– Протест принят. Ответчик Феральти, призываю вас к порядку!

– Прошу прощения, ваша честь, я – ответчик Стил. Ответчик Феральти с портфелем, а я – с пультом дистанционного управления.

Когда смех утих, Том продолжал:

– Приношу извинения мистеру бакалавру. Приведу другие примеры: слепые не могут выполнять функций, связанных со зрением; безногие инвалиды не могут ходить; некоторые больные не могут выполнять функций самовоспроизведения; идиоты не могут выполнять мыслительных функций. Наконец, мужчинам и женщинам свойственен ряд специфических функций; кто же подлинные люди – мужчины или женщины?

– Тоже мне вопрос! Да разве бабы – люди? – изумился Рыжий Пат.

– Ну, брат, что-то ты осмелел! – удивился Кокни-Кид. – Скажи-ка это своей Милли, она тебе покажет, кто человек, а кто нет!

Шефу пришлось долго выкрикивать: «Тихо! Ти-ихо!», пока смех на поляне прекратился.

– Реакция зала показывает, продолжал Том, – что мои аргументы достаточно убедительны. Да, люди – это люди, а роботы – это роботы, но сегодня провести четкую юридическую границу между теми и другими весьма непросто. Самое правильное – признать, что и те, и другие должны пользоваться равными правами (там, где это имеет смысл), поскольку и люди, и роботы вносят свой вклад в существование и развитие общества. Считать иначе – значит вернуться к тем печальным временам, когда лишали прав людей с иным цветом или оттенком кожи, иной формой глаз или носа, с иными религиозными или политическими воззрениями…

– Ваша честь! – взревел Чарли-Бык. – Я протестую! Это пропаганда против Конституции Вольной Республики.

– Протест принят! Ответчик Феральти… тьфу, черт… ответчик Стил, лишаю вас слова!

Том сел.

– А вы, ответчик Феральти, имеете вопросы?

– Я не имею вопросов к мистеру адвокату. Но, поскольку высокий суд доверил нам самим вести защиту, я от имени защиты настаиваю на прекращении дела в связи с наличием в нем неразрешимых сомнений, каковые следует толковать в пользу ответчиков.

– У суда нет сомнений, что один из вас – робот и что его следует вздернуть… то есть дезинтегрировать! – свирепо проорал Чарли-Бык, тыча перед собой пальцем.

– Ответчики не оспаривают сейчас справедливость законов Вольной Республики, но кого же из нас вы намерены дезинтегрировать?

– Любого!.. То есть… того, который робот!

– А на этот счет у суда есть сомнения, не так ли? Ваша честь, представляет ли себе высокий суд все последствия возможной ошибки? Ведь, согласно вашей Конституции, человек неприкосновенен, жизнь человека – превыше всего… Я цитирую точно? – спросил Джок.

Том в это время, как бы невзначай, положил руку на пульт дистанционного управления. Шеф, сосредоточенно глядя на него, пробормотал:

– Суд… представляет себе последствия…

Наступила пауза. Старшина присяжных, откашлявшись, предложил неуверенным тоном:

– Может быть, пусть доктор Спенглер, как эксперт… конечно, в пределах возможного… обследует ответчиков?

– Док?

– Да, ваша честь… Но мои возможности ограничены… кое-что, некоторые реакции… ну, проверка вменяемости…

– На кой черт нам проверка вменяемости? – снова вмешался обвинитель. – Робота, что ли, вы в бедлам посадите? А человек – да будь он хоть трижды псих, нам-то какое дело?

– Да… действительно… Ну хорошо. С разрешения высокого суда… я попытаюсь…

Доктор добыл из саквояжа стетофонендоскоп, офтальмоскоп, никелированный молоточек и еще что-то блестящее зубодерного вида. Нацепил зеркало на лоб и с явной опаской приблизился к пилотам. Вдруг затрепетал и робко выдавил:

– А-а… ответчики… не будут противодействовать экспертизе?

– Ну что вы, профессор, пожалуйста, сколько угодно, – вежливо ответил Джок. – Вы ведь не хотите нам плохого?

– Ах, какой же я профессор… Скромный сельский лекарь, на все руки, в силу необходимости… Прошу вас, спиной к свету… чуть выше голову… благодарю… еще немного, – бормоча все это, он тщательно рассматривал глаза Джока сквозь отверстие в зеркале. – Так, теперь второй глаз… очень любопытно…

– Доктор! Я не люблю, когда мне зайчики в глаза пускают!

– О, прошу прощения! Я, собственно, уже… Не могли бы вы открыть рот? Благодарю… Черт возьми!

– Что-то не так?

– Одну минутку, не закрывайте рот… Поразительно! М-да… Ну хорошо… Положите ногу на ногу… Так…

Врач аккуратно ударил Джока молоточком под колено. Молоточек со звоном отскочил. Джок улыбнулся:

– Доктор, это же жесткий скафандр. Он стальной.

– Да… гм… действительно. Прошу прощения… Встаньте ко мне спиной… Дышите… Простите, что это у вас там стучит?

– Полагаю, клапан регенератора.

– М-да… нельзя ли его на время отключить?

– Увы, нельзя. Он всегда работает.

– Очень жаль. Одевайтесь… то есть… Ну ладно. Следующий!

Том Стил покорно подставил глаза под яркий луч, отбрасываемый зеркалом офтальмоскопа.

– Прекрасно… даже более того… Теперь откройте рот… У вас великолепные зубы, да…

– Я не ем сладкого.

– Стоит ли?… Впрочем, зубная боль… Сколько вам лет?

– Семьсот двадцать три.

– Ах, да-да… Эйнштейновское замедление времени… Поразительно… Позвольте вас прослушать… Нет, не спиной… О господи! И здесь тоже клапан регенератора?

– Нет, доктор, это насос бустерной системы.

– А почему я не слышал его у вашего… гм… коллеги?

– Видите ли, насос включается автоматически, по мере падения давления в гидроаккумуляторе. У Джока он может сейчас и не работать… А плохо, наверное, слышно через скафандр?

– Увы… Благодарю вас…

– Ну? – нетерпеливо спросил шеф.

– М-да… гм… Видите ли, ваша честь… Что касается второго обследованного… насколько я могу судить… обследование было даже не поверхностным… но… это превосходный образчик человеческой породы… да, ваша честь… С другой стороны, первый обследованный… имеет в глазах ирисовые диафрагмы…

– А это что? Болезнь, что ли?

– Нет, это механическое устройство, как в старинных фотографических аппаратах…

– Ого! Вот оно как!

– Да, я вас понимаю… но протезы такого рода используются давно… при нарушении системы аккомодации. И, кроме того, левый шестой зуб в нижней челюсти обследованного… запломбирован. Гм.

– Ясно! Ну и что? Кто ж из них робот?

– Гм… боюсь, я не смогу дать окончательного ответа… но… кажется… м-да… гм… второй обследованный…

– Точнее! Укажите, который!

– Гм… – Доктор нерешительно вытянул палец в сторону Тома. – Гм… нет! Я не могу…

Зрители вскочили с мест. Замелькали лучеметы. Том Стил отчетливым движением откинул крышку пульта и положил пальцы на кнопки. Шеф тоже поднялся на ноги и заорал, перекрывая шум толпы:

– Всем сесть! Ну! – Он несколько раз выпалил в воздух. – Спокойней, парни! Здесь идет суд, настоящий суд, черт вас всех побери! Все должно происходить только в рамках законной процедуры!

По толпе прокатился стихающий гул.

– Мистер Бруни!

– Да, мистер Маккартни, – отозвался один из космодромщиков – невысокий плотный человек с нашивками капитана Звездной Службы.

– Мистер Бруни, не могли бы вы с вашими людьми содействовать поддержанию порядка в зале суда?

– Это официальная просьба суда?

– Да, да, капитан!

– Она будет занесена в протокол?

– Уважаемый коллега, – вмешался Том, – не утруждайте персонал. Я надеюсь, модестянская справедливость обойдется без вооруженной поддержки. Кроме того, не стоит осложнять отношения между Звездной Службой и местным населением, не так ли?

– Именно так, коллега. – Капитан перевел дух.

– Ваша честь, – продолжал Том, – могу ли я задать вопрос эксперту?

– Н-ну…

– Благодарю, ваша честь, вы очень любезны. Скажите, доктор, на основании каких признаков вы сочли меня роботом?

– М-да… н-нет… видите ли… это только предположение… даже гипотеза… Если бы я не знал, что только один из вас человек… тогда, конечно… я полагаю, роботы не испытывают зубной боли… и, естественно, не пломбируют зубов… м-да…

– Ну тогда идите сюда, мистер специалист! Смотрите!

Том щелкнул языком и широко раскрыл рот.

– О боже! – вскричал доктор. – У него вставная челюсть!

– Ф-фот именно, – неразборчиво пробормотал Том, языком и губами пытаясь задвинуть челюсть на место. – Т-шерт возьми…

– М-да!.. – Доктор откашлялся и вытер платком вспотевшее лицо. – Ваша честь, экспертиза отказывается от своего ошибочного заключения. Экспертиза… гм… не имеет бесспорных оснований для идентификации…

– Та-ак… – протянул шеф. – Имеются ли вопросы у обвинения?

– Обвинение протестует!

– Протест отклонен! Заткнись, Чарли, говорят тебе! Раз я сказал заткнись, значит заткнись! Ну! Имеются вопросы у присяжных?

– Н-но… ваша честь, – Джереми Тышер развел руками, – присяжные не имеют оснований для того или иного решения… и мы не знаем, какие вопросы задавать…

– А не знаете, черт… извиняюсь… не знаете, так выносите вердикт, что, дескать, имеются серьезные сомнения – а я их буду вынужден истолковать в пользу ответчиков.

– Это как же? – вскочил Айвен Октри. – Что ж мы, отпустим жестянку вот так, за здорово живешь?

– Потише, Октри, мы еще с тобой поговорим, когда я буду разбираться, кто высадил витрину в салуне! Да! Все! Сядь, ну! Мистер Тышер, пришли ли присяжные к единодушному мнению?

– Да, ваша честь… Мы пришли к единодушному мнению, что у нас нет оснований, чтобы составить то или иное мнение…

– Суду все ясно! Поскольку в деле есть серьезные сомнения, суд постановляет слушание дела прекратить. Все! И убирайтесь отсюда поживее! А вам всем – сидеть! Первый, кто шелохнется, получит в лоб полный заряд! Вы меня знаете! Сиди, Айк! И ты, Чарли, ни с места! Ну, скоро вы там уберетесь?

– Скоро, скоро… Ваша прелестная планетка – не то место, где хочется засидеться… Пошли, Томми!

– Мистер Маккартни, надеюсь, на космодромную команду ваш запрет не распространяется?

– Давайте, давайте, мистер Бруни, чтоб через пять минут их духу здесь не было!

Когда Том уже поставил ногу на нижнюю ступеньку трапа, его хлопнул по плечу сухощавый механик из космодромной команды.

– Слушай, парень, а хорош ты был бы, если бы док полез со своим зеркальцем к тебе в рот, когда ты вытащил челюсть! Думаю, ему бы очень понравились твои предохранители…

– Док? Ну что вы… Скажем, этот дубина Октри, или прокурор – те могли бы полезть. Но доктор – это же интеллигентный человек! А вы – славный парень! Приятно узнать, что на этой планете есть порядочные люди… Минутку… Или?…

– Нет. Просто, когда я еще летал, у меня был партнер. Джим Брасс, не встречал? Погиб при вынужденной. А меня подлатали… Ладно – попадешь на Землю, передай привет Оклендскому мосту от Дона Купера. Будь!

– Счастливо, Дон!

– А скажи-ка мне, Томми, – спросил Джок, когда корабль уже ушел с орбиты, – что ты наплел такое нашему приятелю Дику Маккартни, что он все косился на «Донну»?

– Ой, Джок, ничего такого! Я ему рассказал, какие у нас позитронные противометеоритные пушки и показал, как у них откидываются защитные крышки. И еще сказал, что очень люблю, когда все по правилам.

– Ах ты старый враль! А что при посадке пушки отключаются и блокируются, ты, конечно, забыл сказать?

– Ну, он мог бы и сам сообразить. Любому ведь ясно – иначе они палили бы по всем космодромам и причалам! Так что я даже не воспользовался подпунктом «Д»…

– Ну-ну… Все равно я при случае проверю твои железные нервы. Но вот чего я не пойму: как ты до такого додумался? Честный, законопослушный, добропорядочный робот! Который очень любит, когда все по правилам!

– Ну, Джокки, я ведь не вчера со сборки. Кое-чему у людей научился. Например, что в любой игре можно выиграть, если она идет по правилам. Какие бы сволочные эти правила ни были.

– И если за соблюдением правил присматривают позитронные пушки?

– Ну почему обязательно позитронные пушки? Можно лучевые, даже пороховые…

– О-хо-хо, Томми, и когда же мы научимся обходиться без пушек…

– Может быть, когда для людей правила будут сильнее пушек?

– Для людей они и сейчас сильнее. Но не для сволочей. И пока есть сволочи, нужны пушки.

– А пока есть пушки, всегда будут сволочи, – меланхолически заметил Том.

– Так где же выход, высокоумный мой робот?

– А вот это уже вопрос не к роботу…

1985

ЧЕРНАЯ ДЫРА

«Корсет» вздрогнул и устремился (вообще-то полагалось ему именоваться «Корвет», но когда-то робобаба-машинистка на верфи сделала опечатку, идиотское словечко влетело в регистратор – и кранты; с тех пор мой кораблик страдал комплексами и хронической невезучестью). Я рванул рычаг тяги. Печь гневно загудела. Только тут я вспомнил, что нахожусь в кухонном отсеке и бросился было прочь, но стукнулся коленом о дверцу поддувала. Зашипел от боли и, отчаянно бранясь, хромая и подпрыгивая, заторопился в рубку. «Корсет» все еще стремился, как будто его невольно влекла неведомая сила, я ударил носовыми дюзами, пульт ударил меня по той же коленке, я перелетел через панель экранов и завис в матерой паутине между пультом и передней переборкой. Дюзы грохотали, перекрывая несущееся из кухни шкварчание, но не запах подгоревшей яичницы (на сале). «Корсет» с грохотом ударил в неведомую преграду и остановился.

Меня распластало по переборке, немного меня даже растеклось по стенкам и потолку, пятка попала в трещину (переборка прохудилась еще по дороге туда, но в космопорту не смогли найти лудильщика, который отправился к свояченице на крестины в позапрошлом году). Страшная тяжесть не исчезала, я растекался все более тонким слоем, пятку все глубже всасывало в трещину наружным вакуумом, и она начинала понемногу улетучиваться в силу сухой возгонки, из кухни выпала сковорода, обрушилась на переборку в дюйме от моей головы и раскололась. Горячая яичница шлепнулась мне на лицо, а я не мог шевельнуть рукой и, вероятно, умер бы от удушья, но в беде становишься находчивым – я высунул язык как можно дальше и слизнул яичницу с окрестной части лица и с левой ноздри. Наверное, такой горелой яичницы не числилось и в книге рекордов Гиннесса, но когда хочется дышать… Не бывать бы счастью, да несчастье помогло – яичница подкрепила мои слабеющие силы, и я начал понемногу собираться. Часть меня сползла обратно со стен и потолка, и я поторопился выбраться из щели, пока был еще распластан. Оскальзываясь на яичнице, цепляясь за скобы, я, как альпинист из пропасти, карабкался обратно к пилотскому креслу. А тяжесть все росла, время от времени из печи выпадали горящие угольки, и лишь сально-яичная маска на лице спасала меня от опасных и болезненных ожогов…

Пора была что-то делать. Я потянулся к пульту, но рука была неподъемной тяжести, и мне пришлось взвалить ее на плечо, чтобы донести до кнопки. Двигатели отключились, стало тихо, в тишине раздался звонкий удар, потом еще, я в тревоге огляделся – и горестно вздохнул: это из кухни капал на пульт соус ткемали… Тяжесть несколько уменьшилась, но совсем незначительно, и хотя тяги не было уже никакой, «Корсет» продолжал вздрагивать и оседать носом вперед, время от времени чуть заметно переступая с ноги на ногу.

Растерянность наконец-то покинула меня, и я сразу все понял. Мой «Корсет» наткнулся на черную дыру, даже на микрочерную дыру, крохотную (как первая дырочка на носке, которую замечаешь лишь когда носок уже надет, а до выхода на работу осталось четырнадцать секунд и ни секунды более, а иначе – опоздание и неумолимый робот-табельщик), крохотную и потому не внесенную ни в одну звездную лоцию, как ручеек от подтекающего восемнадцатый год пожарного гидранта не найдешь на самой подробной топографической карте… Наверное, она была не более трех сантиметров в диаметре, но и этого хватило для острого шпиля моего незадачливого кораблика. А масса у нее была, думаю, как у Луны, и лишь невероятная прочность материалов, ежедневная гимнастика и обильное белковое питание помогли «Корсету» и мне выдержать ее чудовищное тяготение. И вот теперь медленно – потому что время в черной дыре практически не течет, – но верно «Корсет» все глубже влезал носовым шпилем в микробездонную черную пропасть…

Вдруг корабль замедлил погружение, а потом начал едва заметно вращаться по часовой стрелке. Это еще что?! А, это дошли до края дыры гребни винтовой нарезки, выполненной на внешней обшивке, чтобы встречные потоки космических лучей вращали «Корсет» и стабилизировали его траекторию… Мой корабль ввинчивался в черную дыру, как громадный винт-саморез. Скосив глаза, я глянул на тяготомер. Он показывал 1988 «же», и я до сих пор не был раздавлен лишь благодаря застывшему времени и природной крепости организма. «Корсет» поворачивался со скрипом, потому что силиконовая смазка была давным-давно высушена космическим холодом и пустотой, со скрипом – и неожиданным потрескиванием, как отзывается доска, когда, потея и натирая кровавые мозоли, ввинчиваешь в нее шуруп… Потрескивает… Потрескивает!!! Нет, только при правильной диете можно добиться от мозга полной отдачи! Что ж, не напрасно я питал его всю жизнь – сейчас он нашел путь к спасению. Единственный выход из безвыходной микрочерной дыры!

Как известно, выбраться из черной дыры невозможно, из нее нет путей на волю даже для лучей света, не говоря уже о далеко не столь идеальном создании рук человеческих. Но показания тяготомера и скорость погружения подсказали мне, что я не ошибся в оценке размеров этого микрочудовища – оно, видимо, еще не успело полностью сколлапсировать и только-только провалилось внутрь гравитационного радиуса… Что делает человек, когда шуруп не идет в доску? Человек бьет молотком. И я поступил так же. Я ударил маршевым двигателем. Конечно, мне это удалось не сразу, пришлось соскрести яичницу с виска о нарамник космовизира, а потом слизать ее, и омерзительный вкус резины не мог не ослабить укрепляющего действия пищи – но все же мне хватило сил дотянуться до рычага главной тяги. И я рванул его на «полный вперед», и тренькнул звонок в машинном отделении, вахтенный робокочегар дунул в переговорную трубку и пропитым тенорком проскрипел: «Есть полный вперед, шкип!» – и принялся шуровать в реакторе и рефлекторе, и мой «Корсет», все ускоряя вращение, потянулся вперед…

Что же получается, когда, потеряв терпение, человек лупит по шурупу молотком? Шуруп лезет в доску, а доска? Доска раскалывается. Так и получилось с микронезадачливой черной дырой, столь неловко подвернувшейся нам под форштевень, – она расколлапсировалась! Как штопор разваливает пересохшую пробку, так мой «Корсет» сумел раздвинуть ее внешние слои за гравитационный радиус, где они сразу же принялись раскалываться, крошиться и разлетаться по близлежащим парсекам, расшвырянные собственной упругостью, а гравитационный радиус оставшейся части, естественно, начал катастрофически ссыхаться, как несчастный путешественник, погибающий в пустыне от голода и жажды, – и вот мой замечательный «Корсет», чудо и гордость отечественного крепкостроения, свободно понесся по просторам космоса.

Я выпустил из гальюна робоуборщика, а сам отправился в кладовую за новой сковородой, хотя надежд на новые яйца, конечно, после таких передряг не оставалось. Но не яичницей единой сыт человек! И, нарезая сало, я подумал с гордостью: «Теперь, когда я смог одолеть самое страшное и коварное чудище космоса, черную дыру, какая сила под Луной и над нею сможет остановить меня?…»

Дальнейший путь наш прошел без каких-либо затруднений, я сумел наверстать упущенное время и прибыл в космопорт Мерефа-II строго по графику. Клиент с транспортом уже ждал в нетерпении и принялся немедля извлекать груз (платино-иридиевый окатыш насыпью), а я отправился в материальный отдел космопорта для сдачи «Корсета» по акту, так как собирался в тарифный отпуск. По дороге заглянул в расчетный отдел и напомнил, чтобы мне начислили надбавку за регулярность сообщения, что подтвердил приемо-сдаточным актом на груз, но акт у меня не приняли, потому что на нем оказалась не гербовая печать, а канцелярская. Пришлось вернуться к клиенту, тот засуетился и пообещал сегодня же акт переоформить и переслать факс-нарочным.

Тем временем на «Корсет» прибыла инвентаризационная комиссия в составе четырнадцати роботов и инспектора До-Тошного. У меня на борту всегда порядок и ажур, так что все удалось оформить в рекордный срок – как вдруг выяснилось отсутствие «сковородки чугунной, инв. № 131415». Я, естественно, объяснил, что сковородка раскололась и я ее вместе с прочим мусором сжег в фотонном реакторе, чем и сэкономил два килограмма рабочего тела, о чем просил сделать отметку в акте для выплаты премии за экономию такового. Инспектор До-Тошный, однако, порекомендовал мне не спешить с претензиями на премию, а представить объяснительную записку об обстоятельствах раскола сковородки, ибо это инвентарь бессрочного пользования и подлежит списанию лишь при чрезвычайных обстоятельствах и с предъявлением осколков, подтверждающих акт необратимого нарушения целостности, с одной стороны, и отсутствие состава хищения – с другой. Я написал объяснительную записку с приложением роботориально заверенной выписки из бортжурнала о направлении в фотонный реактор мусора бытового общей массой шесть и три десятых килограмма от соответствующего числа июля месяца по бортовому календарю. Инспектор До-Тошный, потирая пухлую щеку (полагаю, он злоупотреблял углеводно-жировой диетой), прочитал объяснительную и приложение, покачал головой и заявил, что, во-вторых, выписка из бортжурнала не может служить подтверждающим документом, так как вполне могла быть сфальсифицирована подчиненными мне роботами, а также не содержит конкретных свидетельств о наличии в упомянутом бытовом мусоре осколков серого чугуна с описанием формы и размеров (поштучно) и приложением голографической копии таковых, и что мне, как опытному работнику, должен быть известен порядок регистрации подлежащего списанию инвентаря долговременного и бессрочного пользования. Я заикнулся было, что при таких обстоятельствах согласен на списание указанного инвентаря за мой счет согласно приказу № 26810 по «Грузкосмотрансу», изданному на основании постановления Госкоммата от не помню какого числа, но это легко уточнить. До-Тошный, снисходительно улыбаясь, ответил, что таковое списание согласно мною упомянутому приказу повлечет за собой взыскание десятикратной стоимости инвентаря или же предоставление эквивалентного экземпляра, что никак невозможно, ибо выпускается этот инвентарь малой серией по заказу «Грузкосмотранса», в розничную торговлю не поступает, и если я предоставлю сковородку, то это потребует дополнительного служебного расследования, так как она наверняка будет из числа расхищенных и находящихся во всепланетном розыске. Но это мелочи, потому что все это было во-вторых, а остается еще во-первых, а именно мое несусветное объяснение причин и обстоятельств повреждения инвентаря, так как, согласно ведомственной методике, космотранспортное средство, попавшее в черную дыру, выбраться из последней никак не может, подлежит зачислению в категорию пропавших без вести, а экипаж такового средства подлежит переносу из штатного расписания в неиспользуемый резерв с прекращением выплаты денежного содержания, командировочных, надбавок за дальность и сверхурочную работу, а также снятию с материального и пищевого довольствия, что инспектор немедленно же и сделает на основании моего же рапорта и объяснительной записки, а поскольку объяснительная уже есть, то мне остается лишь написать рапорт. Я, естественно, отказался и спросил, кто из лиц ответственных и распорядителей кредитов может решить мой вопрос иначе, на что он ответил, что для любого из таковых лиц потребуется заключение экспертной комиссии с участием представителей головной организации, а головная организация такого заключения не даст, поскольку утвердила вышеупомянутую ведомственную методику лишь два месяца назад и, естественно, до срока планового пересмотра, а именно четыре года и десять месяцев, никаких «во изменение» представлять и подписывать не будет. Я спросил, а не сделают ли для меня исключение, если я к ним поеду и объясню толком, тем более, что речь идет об открытии принципиально нового способа спасения космотранспортных средств, терпящих бедствие на черных дырах малого и сверхмалого класса, что может послужить не только гуманным целям, но и сбережению материальных ценностей. Но инспектор До-Тошный возразил, что я могу покинуть борт корабля лишь после передачи оного на ответственное хранение ведомственной либо вневедомственной охране, а это возможно лишь после составления акта приемки-сдачи, а этого акта как раз и нельзя составить из-за отсутствия сковородки. Я вспылил и начал кричать, что черт с ней, со сковородкой, что заплачу я за нее, что у меня отпуск горит… «А основание для приема у вас оплаты в десятикратном размере где?» – поинтересовался До-Тошный. – «А моя объяснительная?» – «Неубедительная!» – отрезал он, глянул на часы и отбыл, поскольку рабочий день у него истек.

Не стану длить ваших мук, читатель, подробным и подневным описанием моих споров с инспектором До-Тошным, содержания писем в головную организацию и прочая, и прочая. Упомяну лишь, что выплата денежного содержания мне приостановлена, но, слава Пространству, пока еще я не снят с пищевого довольствия, выдаваемого мне на условиях последующего вычета из денежного содержания…

Но все же есть во Вселенной справедливость! Позавчера ко мне явилось новое должностное лицо и представилось инспектором До-Стеменным. Лицо объяснило, что инспектор До-Тошный снят с должности и примерно наказан, ибо позволил себе пренебречь прямыми служебными обязанностями и не проследил за свежайшими нормативными документами Государственной материальной юридической комиссии «Госматюк», учрежденной взамен отягощенного бюрократическими структурами и потому ликвидированного «Госкоммата»; согласно же упомянутым свежайшим документам инвентарь стоимостью ниже пяти вселрублей за единицу исключен из регистра объектов долговременного и бессрочного пользования и переведен в категорию малоценного имущества, разрешенного к списанию после пяти расчетных лет, то есть 1,5768Ч10^8 секунд пользования, каковые истекут, как он выяснил, через два с небольшим года, точнее – через 0,7127Ч10^8 секунд; впрочем, придется еще решить любопытнейший юридический казус, а именно: можно ли отнести ко времени пользования период после физического разрушения конкретной единицы имущества, каковое разрушение подтверждено официальной объяснительной запиской материально ответственного пользователя… Но все это пустяки, ибо значительно серьезнее вопрос об отсутствии заверенного гербовой печатью приемо-сдаточного акта на груз, а посему надлежит мне принять все доступные меры к изысканию такового акта, дабы не подвергнуться взысканию десятикратной стоимости груза, а именно четырехсот восьмидесяти шести тонн платино-иридиевого концентрата в окатышах насыпью, включая стоимость доставки указанного груза в космопорт Мерефа-II…

А какие меры?! Клиент переоформленного акта не везет, а сам я лишен возможности передвижения за пределами космопорта и потому не могу поехать к нему за актом, на звонки же мои реакции нет, поскольку клиент все время в разъездах, а никто другой не уполномочен…

Я не вижу просвета. Я кляну черную дыру, в которой увяз безвозвратно. Лишь одна надежда питает мне душу: если мне удастся обучить бортовой мозг переписке с инстанциями, то я смогу высвободить время и сесть за создание машины времени; и если я ее создам, то вернусь в злосчастную минуту перед расколом сковородки и, надеюсь, успею закрепить ее в фиксаторе и съесть яичницу, пусть даже недожаренную, потому что откуда иначе возьму я силы для нажатия на кнопки?… Конечно, мне потом придется отчитываться за материалы и оборудование, которые я потрачу на машину времени – но это все же потом… Да, лишь на машину времени моя надежда. Потому что надеяться на исчезновение «Госкоммата» или там «Госматюка», головной организации, ведомственных методик и инструкций и, наконец, инспекторов До-Тошного и До-Стеменного не приходится. Это нелепая и наивная фантазия. Куда реальнее надеяться на машину времени – а что еще мне остается в моей нынешней черной дыре?

1988

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1

Рассказ из моды вышел ныне…

Ныне подавай роман, а еще лучше – сериал, да каждая серия в два кирпича. Ну и, само собой, чтобы наш героический современник (десантник, мастер восточных единоборств, рукомашец и рукоделец, любитель рока и хокку, знаток нескольких языкку и многого чего остального) в невероятном чужом мире (куда попал после драки, по пьянке, по ошибке, по навету, по залёту) сражался со всеми подряд, побеждал всех подряд и всех подряд укладывал в койку – кроме драконов и злых колдунов (злых ведьм можно, но кратковременно и единоразово)…

Да нет, да пожалуйста, да я сам с удовольствием, да под пиво…

Но ведь и рассказ, как терпентин, на что-нибудь полезен!..

И в самом деле: Уэллс – это, конечно, «Война миров» и «Человек-невидимка» – но ведь и «Зеленая дверь», и «Человек, который умел творить чудеса». А что Стругацкие без «Частных предположений» и «Странствующих и путешествующих»? А Шекли и Брэдбери? А О’Генри и Чехов, в конце концов?

Ну ладно, Чехова можете вычеркнуть, кто там его читает сегодня! А кто сегодня вообще что-то читает? Ты да я, да жены, твоя и моя, да четверо знакомых (четвертый, правда, редко, он больше видуху)…

А все-таки жив рассказ! И Лукьяненко с Васильевым нет-нет да тиснут где-нибудь в журнале, даже сами Олди, извините, если всуе помянул… И журналы не вымерли, а уж им-то без рассказов никуда. Значит, все-таки нужен рассказ! И читателям, и авторам. И причин на то немало.

Причины читательские: в метро или в получасовой перерыв, когда нет возможности со смаком погрузиться в вышеупомянутый кирпич, а глаза во что-то уставить хочется (ну куда денешься, родители с детства приучили!).

Когда нужен перерыв в постоянстве – душа просит короткого всплеска эмоций, а потом уж можно будет вернуться к неспешному повествованию… В средние века авторы это прекрасно понимали, не случайно и в «Дон Кихоте», и у арабов вставная новелла – элемент обязательный и неизбежный.

Когда нужно перед сном отвлечься от забот и тревог, что проедают мозги и разъедают душу, но нельзя затягивать удовольствие, ибо завтра снова вставать в шесть тридцать и снова обращаться к заботам и тревогам…

И вообще.

Причины авторские. Шкурные: забить новую идею, пока другие не обскакали (а после как-нибудь, когда закончишь договорной сериал, можно будет из рассказика развернуть что-нибудь поэпичнее да погонораристей).

Протянуть руку помощи редактору или составителю, которому для нужного объема сборника не хватает двадцати трех тысяч знаков и с которым надо поддерживать любовь и дружбу, чтоб не забыл в следующий раз.

Творческие: немедленно выплеснуть эмоции (радость, грусть, восторг, ненависть, нежность и злость). Особенно наутро после. Причем срочно, пока не занесло илом обыденности. Или пока склероз не сработал (или девичья память, у кого что). Короче, пока с языка капает.

Когда увидел закат, птицу, пейзаж, человека, президента, событие, которые нельзя забыть и потерять, а надо сохранить и поделиться с кем-нибудь.

Когда, наконец, есть заказ и нет близких денег (эти маленькие кругляшки вечно куда-то деваются, как грустно заметил в свое время Андэ Пу).

А главное, рассказ – это концентрированная мысль, концентрированный образ, концентрированное чувство. Не разбавленные водой.

Ergo, рассказ жил, рассказ жив, рассказ будет жить… пока не исчезнут машины (типографские).

2

А что это мы так долго о рассказе? А то, что автор, книгу которого вы прочли, – закоренелый рассказчик.

Nick: Эрнест Маринин. Справка: первая публикация под этим псевдонимом – 1973 год, киевский журнал «Знання та праця» («Знание и труд»), рассказ «Квітка для дівчини» («Цветок для девушки»). Забавная деталь: рассказ написан на спор с Юрием Никитиным, который доказывал, что Эрнест украинского языка не знает и писать на нем не может. Как показало дальнейшее, знает, может, но по-русски все-таки выходит лучше.

Замечание: писательские имена Герман Маринин и Александра Маринина появились существенно позже.

Родился в г. Харькове в 1939 году. Справка для молодых читателей: это очень давно, это еще до Великой Отечественной войны, хотя и после Ледового побоища.

Инвалид пятой графы. Справка для молодых читателей: так шутили в те времена, когда в пятой графе анкеты поступающего на работу указывалась национальность и когда числиться евреем было весьма неудобно во всех отношениях.

Образование высшее. Инженер-механик. Кандидат технических наук. Работал в дорожном строительстве, потом в проектных организациях. Два года служил лейтенантом в автомобильных войсках. Сейчас преподает в техническом университете. Некоторые студенты его любят. Некоторые начальники его не любят. Очень даже. Что поделаешь, не склонен лизать, а склонен иметь свое мнение и ехидничать. И друзья у него такие.

Женат (один раз, первый и последний). Дочка, один экз. Соавтор отца в некоторых литературных трудах. Внучка, один экз. Пока не соавтор, но читать уже умеет, а теперь учится писать письменными буквами.

Дед пишет с 1969 г., начал сразу с научной фантастики, но первая публикация – очерк в районной газете.

В 1973 г. усилиями Юрия Никитина при Харьковском Союзе писателей создается студия научной фантастики. Маринин – в числе отцов-основателей, вместе с Сергеем Зайковым, Владимиром Крестьяниновым, Григорием Черепащуком. Позднее в течение ряда лет – председатель (руководителя в студии не было). Из этой студии вышли многие харьковские фантасты: Евгений Филимонов, Елизавета Манова, Андрей Печенежский, Михаил Неменов, Федор Чешко, Нина Чешко, Григорий Панченко, Юлия Горишняя и, конечно, Г.Л. Олди (урожденные Дмитрий Громов и Олег Ладыженский).

Э. Маринин понемногу публиковал свои рассказы в харьковских и киевских журналах и не прекращал попыток напечататься в Москве. По наивности рвался в издательство «Молодая Гвардия» – не брали. Лишь потом объяснили знающие люди, что и не возьмут, потому что там таких не любят. Наконец пошел в издательство «Знание», и тут ему повезло. Рассказы попали в руки Ростислава Рыбкина, известного переводчика и составителя. Попали – и понравились, он взял что-то в свой сборник, что-то порекомендовал коллегам, и посыпались публикации: в журнале «Знание – сила», в сборниках «НФ», в тематических сборниках. Иронический рассказ «И ничего, кроме правды, или эпизод» попал на 16-ю страницу «Литературной газеты» – по тем временам признание качества и большая честь.

Некоторые рассказы были изданы на немецком, чешском, болгарском, португальском языках.

Параллельно с сочинительством Маринин переводил с польского и английского любимых авторов – Иоанну Хмелевскую, Дика Фрэнсиса, Луиса Ламура… В 90-е годы, с началом книжного бума, полностью переключился на переводы. Вместе с Александром Кальниченко и Валерием Гитиным организовал выпуск в Харькове библиотеки вестерна, из которой позднее выросла серия издательства «Центрполиграф». Некоторые переводы выполнены совместно с дочерью, Еленой Лесовиковой.

Вместе с ней были написаны и три детективных романа: «Живой товар», «Товар для Слона», «Товар для быдла» («Союз обворованных»). Издавались под псевдонимами Д. Пален и Андрей Хазарин.

3

Ну ладно, все это очень бла-ародно, но какую все-таки фантастику писал Э.Маринин? И за что его печатали?

Писал такую фантастику, какую тогда можно было. Нельзя было описывать звездные войны и вторжение из космоса, ибо официальная идеология считала, что развитые цивилизации, способные на межзвездные путешествия, неспособны на агрессию (хорошо бы!); нельзя было писать черные антиутопии, потому что простой неискушенный читатель мог их принять за призыв к или намек на, сами понимаете…

Так что оставалось законопослушным авторам поле нравственных проблем. Каковые, между прочим, были основным содержанием литературы во все времена и при всех идеологиях.

Вот и писал он о нравственной проблематике в фантастических декорациях («Узник», «Тете плохо, выезжай», «Свой жанр», «Искатели удовольствий»). Пытался писать чисто научную фантастику («Послезавтрашние хлопоты»). Писал сатиры на бюрократическую машину, на консерваторов от науки, на дешевые штампы в искусстве. Искал новые формы.

За что печатали? За то, что делал все это неплохо. Искренне, честно, не кривя душой и в достаточно качественном стиле. Жаль, что писал мало. Потому что ухитрялся писать фантастику так, что в нее верили. После выхода в свет рассказа «Тете плохо, выезжай» некий читатель позвонил ему из другого города и просил познакомить с таким врачом, потому что у него неизлечимо больна жена…

Искренне считаю, что он был одним из лучших советских фантастов своего времени, во всяком случае, твердо входил в первую десятку.

Ю. Подольский

Примечания

1

Стил – сталь (англ.), Феральти – сплав железа, алюминия и титана; традиционные фамилии роботов (фант.); ниже упоминаются еще две аналогичные фамилии: Купер (медь) и Брасс (латунь). – Примеч. авт.

Content

Эрнест Маринин
Узник

УЗНИК

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЫЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ

ОЖИДАНИЕ ТЕПЛА

МИР ДЛЯ СЕБЯ

ВОСПРЕЩАЕТСЯ

ЗВЕЗДОЛЕТ «ЗИНГЕР» С НОЖНЫМ ПРИВОДОМ

НЕ ТОРОПИСЬ ДОМОЙ

ПОСЛЕЗАВТРАШНИЕ ХЛОПОТЫ

ТЕТЕ ПЛОХО, ВЫЕЗЖАЙ

СВОЙ ЖАНР

ТОЛЬКО ВМЕСТЕ

ИСКАТЕЛИ УДОВОЛЬСТВИЙ

В РАМКАХ ЗАКОННОЙ ПРОЦЕДУРЫ

ЧЕРНАЯ ДЫРА

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1

2

3

Примечания