Наталья Резанова

Конвоир

Крепость эта, как говорили, стояла в лесном краю всегда. Во всяком случае, раньше, чем здесь возникли первые деревни. И никто не помнил, кто ее построил. А также зачем. Больших поселений здесь не было, а за рекой владения людей и вовсе кончались. И – дивное диво – сколь ни стояла крепость пустой, она не разрушалась. Немудрено, что ее считали дурным местом. Разбойники не занимали ее, потому что она была слишком велика – или так они говорили. Прочие, обитающие в здешних лесах, также не приходили селиться в каменных стенах. Они не любят камень, это всем известно. Может, они и погубили тех, кто жил в фортеции раньше. А может, и нет. Давно это было, никто не помнил. И было так до тех пор, пока в крепость не пришел боевой дукс со своими «красными куртками». Это тоже было давно, но об этом помнили. У отца Тевено только начинала расти борода, когда пришел дукс. Нынешний дукс был уже другим, и в деревнях не знали, был ли он в родстве с прежним. Впрочем, деревенским было без разницы. Дукса все равно никто не видел. Пограничных стражников, в обиходе называемых «красными куртками», тех видели, да. Еще как.

Отец говорил – когда они пришли , крестьяне обрадовались. Теперь, мол, будет власть, которая оборонит простых людей от разбойников и оборотней. Но жить при власти оказалось совсем не так хорошо, как думалось. И теперь говорили иное – что пограничники сами ничуть не лучше разбойников, а даже хуже, оборотней же люди видят так редко, что смысла нет держать от них оборону.

И в самом деле – с появлением в лесном краю проезжих дорог, на этих дорогах появились купцы. И лихие люди, ранее донимавшие деревни, теперь занялись караванами и возникавшими на перекрестках торговыми городками. А пограничники дороги и городки защищали.

Разбойники – так слышал Тевено – поначалу смеялись. Красная куртка – готовая мишень, кто ее на себя цепляет, почитай, покойник. Но вскоре смяться перестали. Ибо те, кто из лихости или по каким другим причинам надевал куртки, в которые так удобно было целиться, очень редко позволяли незаметно приблизится к себе на расстояние выстрела. Обычно они приближались сами, и гораздо ближе. А в рукопашном бою грабителям, которых никто не учил обращаться с длинными мечами, было с пограничниками не сравниться. Поэтому из года в год вокруг крепости стучали топоры, уходили в небо черные дымы смолокурен, и тянулись, тянулись дороги.

В этом все и дело. Кто-то должен был рубить лес, мостить мосты, строить частоколы. Перегонять рабочих на окраины населенных земель было невыгодно. И дукс потребовал, чтоб людей для работ поставляли деревни. Но деревни подчинялись неохотно. Здешние жители привыкли трудиться, и трудиться тяжело, но для себя, а не по принуждению. Хуже принуждения был страх перед изменением привычного уклада жизни. Необходимость углубиться в лес, а тем паче – выйти из него. Лес пугал, и он же был единственно возможным местом для жизни. Если бы кто-нибудь из здешних оказался в городе, на равнине или в горах, то умер бы от тоски. И люди не откликались на призыв дукса. Тогда приходили пограничные стражники, угоняли тех , на кого пал жребий, а в крепости их распределяли на разные работы. А когда они возвращались – если возвращались, они были вроде как не свои. Не любили в деревнях тех, кто побывал в чужих местах. Поэтому и разбойники стали теперь представляться героями, а не душегубцами. Купцы, которых они грабили, тоже ведь были не свои.

Рен, с малолетства бывший приятелем Тевено, сколько уж времени уговаривал его сбежать к разбойникам, пока не забрали. При том что оба знали – опасность грозит прежде всего Тевено. Рен, даже если на него выпадет жребий, может просить заступничества у деревни, потому как единственный сын вдовы. Могут отпустить. Такие случаи бывали. А Тевено – младший из пятерых братьев, а сестрам и счет потеряли.

Только Рен не хотел никого ни о чем просить. Задирист был, заносчив, из них двоих – всегда заводила. Он был постарше. И Тевено подозревал, что Рен уже свел знакомство с кем-то из ватажников, промышлявших по округе. С кем – не говорил. Дал понять – согласишься бежать, тогда скажу.

Не мог Тевено согласиться. Рен бедный, хозяйство никудышное, однако ж если убежит, мать его с голоду не умрет. Деревня не даст пропасть. Обычай такой.

У Тевено семья не то, чтобы богата, однако отец хозяйство держит крепко, и столь же крепко держится старых обычаев. Если сын из дома убежит – позор. Иное дело – если силой уведут. Это все равно что похоронить. Мать повоет, сестры поплачут, но, слава богам, род и без него есть кому продолжить.

Так и случилось. Выдала семья Тевено беспрекословно, а на Рена даже жребий не пал. Он до самого поворота конвой провожал, руками махал приятелю, рожи строил – дескать, не поздно еще, бежим!

Тевено не бежал. Сам не знал, отчего. Опозорить ли семью боялся, или просто боялся. Он не так уж редко ходил по лесу, и даже один, но – по знакомым местам. А в полудне пути от родной деревни начинались уже места незнакомые. И жили здесь не люди, и большинство из них было не бесплотными мороками, а существами из плоти и крови – ох, какой крови. Были среди них прагины-душители, безжалостные убийцы, обитавшие в прибрежных омутах и стерегущие тех, кто неосторожно наклонится над водой. Правда, иные вовсе сомневались в их существовании, ибо никогда не находилось того, кто видел прагина воочию, и никто не мог сказать, как они выглядят. Но большинство людей считало, будто это лишь подтверждает безжалостность прагинов – они не оставляли в живых никого, кому выпало несчастье их увидать.

Были велеисы-подменыши, которые норовят замешаться среди людей и чинить им зло. Они и выглядят совсем как люди. Ну, почти. Их можно опознать по тому, как они носят колчан – не за спиной, а на животе.

Были псоглавцы– они не злы и на людей не нападают, но встреча с ними предвещает несчастье, а если такого увидит беременная женщина, так непременно выкинет или родит младенца с псиной головой. И множество других, которых лучше не поминать вовсе. Особенно оборотней.

Дорога занимала четыре дня. В каждой деревне, где стражники останавливались на ночлег, они забирали людей, которым предстояло трудиться на общее благо. Их было всего пятеро, и крестьяне, возможно, управились бы с ними, если б навалились сообща. Но это не приходило им в голову. Бывал, правда, что назначенные на работы убегали. Стражники не гнались за ними. Они просто брали другого человека из той же деревни. Они знали – коли беглец вернется, односельчане обойдутся с ним так, что и наказывать не придется. Побеги были редки.

Так они двигались по этой дороге – стражники верхами, деревенские пешими. Куртки у стражников были одинаковые, а лошади разномастные. Деревенские шли молча, даже те, кто были знакомы, между собой не разговаривали. Чем дальше оставались родные места, тем сильнее было чувство, что они уходят в потусторонний мир. И не зря родня провожала их, как усопших.

Казалось бы, вид селения, раскинувшегося в тени крепости, должен был излечить от мрачных мыслей. В сущности, это был уже город, с большой площадью, где по приказу дукса проводились публичные казни, а в обычные дни – как сегодня – шла меновая торговля всякой всячиной, от которой у лесного жителя могли глаза разбежаться. В углу площади притулилась часовенка с резными статуэтками Семерых богов на колесе с семью спицами. Напротив высилась корчма, много больше тех, что строят в деревнях, с ярко раскрашенными – куда там храму, деревянными столбами у крыльца.

Но пришлые по-прежнему были подавлены. Вроде бы было похоже на человечье селение, и все же не то. И шумно слишком, и суетно, и пахнет противно. И кругом одни чужие. Одно слово – тот свет. Тут и «красные куртки», которые все дни тебя кругом на конях объезжали, родными покажутся.

Без сожаления покинули они городок, поднялись на холм и ступили в ворота. Здесь снова стало страшно. Потому что в городке деревья хоть и вырубили, но издали виден лес . А тут – ничего. Камень и камень. Да какой еще камень-то! Тесаный, виданное ли дело! И везде, даже на крепостных башнях не солома и не черепица – камень, пластами, и не серый, как на стенах, а черный.

Стражники, пригнавшие сюда деревенских, велели им стоят на месте и ждать, пока позовут, а сами ушли, на ходу превращаясь из недавних знакомцев в чужаков в красных куртках, таких же, как на всех здесь. Или почти на всех. Хотя большинство мастеров – кузнецов, плотников, шорников – проживало в поселке за стенами, кое– какая обслуга в крепости все же оставалась – кашевары, конюхи… И так же ходят господами и глядят свысока, словно не навоз за лошадьми убирают, а сами на тех лошадях ездят.

«Красных курток» все же было больше. Они стреляли по мишеням, дрались между собой на шестах, совсем как в деревнях, и на мечах, чего в деревнях никогда не случалось. Мечи, однако, были деревянные. Это они так учились. А ворота снова распахивались, пропуская новый отряд «красных курток». Эти никого с собой не вели, и шли пешими.

Тевено из состояния мрачного оцепенения вывел выкрик :"Рен!" Неужто приятель заявился сюда добровольно? Он встрепенулся, озираясь.

В следующий миг он понял, что ошибся. С плаца кричали: «Орен!»

Тот, кого звали, обернулся, замедлив шаг прямо напротив Тевено. Он был худ, долговяз, светловолос и безбород. Казалось, это просто мальчишка-переросток. Бывают такие: плечи узкие, руки-ноги длинные, а мясо на костях еще не наросло – весь ушел в рост. Только вот не брали в пограничную стражу мальчишек – ни долговязых, ни кургузых.

Для поступления в «красные куртки» не требовалось ни знатного или хотя бы честного происхождения, ни имущественного ценза, как у ополченцев, достаточного для приобретения оружия. Здесь могли принять любого – бродягу, беглого каторжника, вчерашнего разбойника. Требовалось одно – воинский опыт, умение владеть оружием, которое выдавалось из арсенала крепости. Оружие тех, кому опыта и умения не хватило, очень быстро возвращалось в арсенал. Выжившие доводили умение до степени мастерства. Так что шли в пограничники люди битые-перебитые. Никто не мог припомнить случая, чтоб деревенский парень, будь он какой угодно смельчак, охотник или следопыт, менял холщовую рубаху на красную куртку. Разбойники, говорят, меняли, и не раз. Семьями пограничники не обзаводились, так что наследовать место в гарнизоне никто не мог.

Стражник, окликнувший новоприбывшего, был крепко сбит, скуласт, его выскобленный подбородок отливал синевой. Поигрывая шестом, он сказал:

– Капитан велел, чтоб ты, как явишься, шел к нему.

Тевено не мог понять, что расслышал в его голосе – злорадство ли стремление предупредить.

Долговязый кивнул и двинулся своим путем. Стражник с шестом, сощурившись, смотрел ему вслед.

Жизнь пограничников принадлежала их капитанам, а жизни капитанов – дуксу. Никакой другой суд не мог их судить. Но командиры были вольны казнить и миловать по своему усмотрению. Причем если о помилованиях знали только «красные куртки», казни могли наблюдать и все желающие за пределами крепости. О них слышал даже Тевено. Хотя, разумеется, никогда не видел.

Он тоже посмотрел вслед уходившему. Того даже на расстоянии и со спины можно было выделить из прочих пограничников. Его голова возвышалась среди остальных.

Потом ожидавших подозвали – на сей раз это был кто-то из обслуги, и как гусей, погнали дальше по двору. По пути им предстало диковинное зрелище. Некоторый великан, вооруженный тяжелым копьем, отражал нападение «красных курток». Они кидались на него скопом, норовя достать то пиками, то шестами, но он крутился и со страшным визгом повергал наземь тех, кто не успел увернуться от его оружия. Однако сраженные мигом вскакивали и вновь принимались наскакивать на великана, изредка исхитряясь его задеть. Никто кругом и не думал удивляться. Приглядевшись, Тевено сообразил, что «великан» – это лишь очень большое чучело, он скрипит при поворотах, а копье у него в руках лишено острия. Но все равно, каким образом чучело вращается, он не понимал. Странно это было. Отдавало колдовством, при том, что колдовство дукс неумолимо преследовал.

Но некогда было задерживаться у крутящегося чучела, сбивающего с ног невесть зачем нападавших на него пограничников. Прошли дальше, к дощатому навесу у стены. Там в кресле восседал внушительный мужчина с роскошными усами. У многих здесь куртки были расстегнуты, у этого была распахнута чуть ли не до пупа также и рубаха, при том, что особой жары не чувствовалось. Но людям с такими багровыми полнокровными физиономиями часто бывает жарко. И не обязательно от того, что они недавно напробовались хмельного. Хотя последнее не исключается.

Рядом, за грубым столом, на табурете примостился человек не столь убедительной наружность. Он что-то царапал железной палочкой на дощечках.

– Эти, что ли? – с презрением сказал усатый, кивнул на тех, кто предстал перед ним. – Стоило ноги бить!

Тевено было не по себе. Остальные чувствовали то же самое. Наверное, это был капитан. Им еще никогда не приходилось встречаться с таким большим ( во всех отношениях) господином. Сколько бы он ни выпил, его темные глаза, казалось, видят окружающих насквозь.

Некоторое время капитан молчал. На его волосатой груди в такт дыханию колыхалась цепь с привешенной фигуркой из черного камня. Амулет изображал гулона. Этот ловкий зверек с заостренной мордочкой и пушистым хвостом крайне редко попадал в силки охотников. Поэтому считалось, что гулон приносит счастье, которое никак не дается в руки.

Затем капитан велел каждому назвать свое имя и деревню. Слушал ли он запинающиеся ответы, неизвестно, зато смотрел внимательно. Не поворачивая головы к писарю, произнес:

– Вон того… и того… и того – к смолокурам. Вон тех – к Угаину под начало, в землекопы, больше ни на что не годны. А этих, – толстый палец с обломанным ногтем ткнул еще в пятерых, – на Рауди, лес валить.

– Эй, вы,– заявил писарь, – чего стоите? Сюда давайте, я вас размечу. бирки возьмите…или нет, все равно потеряете… На, – он сунул бирки сопровождающему рабочих то ли конюху, то ли еще кому. – Завтра отдашь конвоирам.

– Ага! – капитан, обмякший было в кресле, внезапно оживился. Он даже привстал. Тевено украдкой покосился в его сторону.

Пока шло распределение на работы, возник давешний Орен. Амуницию свою он где-то сбросил, оставил только меч.

– Явился! – угрожающе произнес капитан. – А ты знаешь, что Дарлох в лазарете очухался?

Орен ничего не ответил. Тевено подумал, что от мог хотя бы выразить почтение капитану. Но Орен стоял и ждал, что тот скажет дальше.

– И говорит он, что не разбойники ему бока помяли, а это ты его избил! – зловеще провозгласил капитан.

– Я разве спорю?

Голос у него оказался на редкость красив и приятен. Таким бы песни петь, а не с начальством пререкаться. И от звука этого красивого и приятного голоса капитана аж передернуло.

– Ты, малой, что себе позволяешь? Думаешь, ежели за тобой и шайка Олери, и дело в Совьем овраге, ты можешь и язык распускать, и руки? Что стоит стражник, который избивает своего товарища?

– Что стоит стражник, который позволяет себя избить? – возразил Орен, и, поскольку капитан не нашелся, что ответить, добавил безжалостно, словно кол в грудь забивал: – И жалуется?

Тевено не понимал, в чем дело и о чем речь, но довод, несомненно, возымел действие. Капитан морщил лоб, что-то прикидывал, потом внезапно повернулся к писарю.

– Ну-ка, припомни, что он плел, когда они из дозора явились?

– А ничего, – с готовностью отозвался писарь. – Он Дарлоха на плечах приволок и в лечебнице свалил, ни слова не сказамши. А Дарлох в беспамятстве был, вот все и решили…

– Ладно. Хоть тут не врал. И Дарлох тоже дурак. Но наказать тебя я все равно накажу. Что бы… Ага! – Его взгляд пал на кучку работников, столпившихся у стола. – Я тут отобрал пятерых на Рауди. Вот ты их и доставишь.

Впервые безразличное лицо Орена изменилось, и нельзя сказать, что перемены были к лучшему.

– Я в стражники нанимался, а не в охранники!

– Молчать! Доставишь этих олухов в целости. Что с ними там будет , мне плевать, но если с ними в пути что случится – ответишь головой!

– Слушаюсь, – без особого восторга сказал Орен.

– То-то. А меч оставь. Не в бой идешь, в лесу меч тебе не надобен…

Орен медлил. Меч в лесу и впрямь был ни к чему, если с разбойниками не встретишься. И капитан был вправе забрать его. У пограничных стражников не было собственности, и меч, для рыцарей воплощавший честь и мужество, для «красных курток» был всего лишь казенным оружием. Но определенные правила чести существовали и у пограничников. Капитан мог наказать строптивца, столь безжалостно обошедшегося с товарищем, приказав посадить его в колодки или высечь. Были у него такие права. Разве что для смертного приговора он обязан был передать преступника дуксу. Но он предпочел иное наказание. И то – некоторые пограничники предпочли бы сутки просидеть в колодках на рыночной площади, чем показаться на людях без меча. Уж очень было обидно.

Но Орен, поразмыслив, кивнул.

– Оставлю. Коня дадут мне?

– Обойдешься. Ты и пешим ходом всех перегонишь. А если перед деревенщиной в седле покрасоваться желаешь – нет у меня для этого свободных лошадей. Понял?

– Понял.

– Распустились, понимаешь… Воинство пограничное, опора порядка и спокойствия… А эти что тут торчат? – напустился он на писаря и сопровождающего. – Убрать их отсюда, и чтоб завтра духу этого мужичья в крепости не было!

Ночевать их отвели в сарай рядом с конюшней. Дали на ужин какой-то жидкой каши, без соли и молока, не то что дома, но никто не отказался. После целодневного перехода хотелось есть. Дверь сарая снаружи прикрыли, но не заперли. Какой смысл запирать? Во дворе стражники, и никуда не деться из крепости. А если бы и утечь – каково ночью за ее стенами?

Те четверо, которые должны были вместе с Тевено идти валить лес, все были из разных деревень. Наметанный глаз капитана сразу определил самых подходящих. Роста они были среднего или ниже того – местные жители вообще по части роста не отличались, зато у всех были широкие плечи и длинные сильные руки. В пути они разговаривали мало, и о сотоварищах Тевено знал только имена: Квилл, Фола, Муг и Лейт. Инстинктивно все пятерки, на которых разделили прибывших, старались держаться вместе, но та, куда попал Тевено, оказалось на особом положении. Уже было известно, когда их уведут, и кто. Поэтому на будущих лесорубом посматривали кто со страхом, а кто и с завистью.

С грехом пополам удалось заснуть. И словно бы, едва мгновение промелькнуло, завизжали несмазанные петли, распахнулась дверь, а за ней, в предрассветной мгле, стояли двое – конвоир и слуга, получивший вчера бирку от писаря.

– Эй, кто на Рауди – выходи!

Спотыкаясь и толкая друг друга спросонья, пятеро выбрались наружу – растрепанные, с соломой в волосах.

Слуга поставил на землю две переметных сумы и подал бирку Орену.

– Вот. Ты грамотный, ты и читай.

Конвоир, однако, читать, и соответственно, выкликать перечисленных поименно не стал. Должно быть, вчера он запомнил тех, кого капитан назначил на вырубку, и сейчас ему достаточно было посмотреть, чтобы определить – те ли.

Слуга тем временем, достав моток веревки, начал вязать подконвойным руки. Никто не возмущался и не вырывался – они и ожидали чего-то подобного. Скорее, удивляла сама веревка – не пеньковая и не из сыромятных ремней. Она была сплетена из каких-то шелковистых волокон.

Орен молча наблюдал, как связывают тех, кого ему предстояло сопровождать до Рауди – против шеренги невысоких и коренастых, он, долговязый и тощий, в поношенной красной куртке, несомненно, принадлежавшей ранее человеку вдвое его толще, выглядел еще более нелепо, чем вчера. Меча, как и ожидалось, при нем не было. Но и без меча оружия у него было предостаточно. За спиной – топор и колчан со стрелами. Самострел пристегнут к плечу – пограничников учили стрельбе как из лука, так и из самострела – в этом состояло очередное отличие «красных курток» от ополченцев, пользовавшихся каким-нибудь одним видом оружия. А вот щитов пограничники не носили вовсе. То ли из бравады («красная куртка – готовая мишень») , то ли оттого, что при их манере боя щиты только мешали. Для Орена, вдобавок, щит был бы сейчас дополнительной тяжестью. У пояса его были привешены два ноша.

Закончив вязать узлы, слуга навесил на шею Квилла, стоявшего первым, переметные сумки.

– Здесь крупа и сухари. А голодными останетесь, просите, чтоб конвоир вам чего настрелял.

Орен никак не дал понять, шутка ли это или он и впрямь будет в пути еще и охотиться. Коротко произнес:

– Пошли.

И они пошли – пятеро связанных гуськом, и конвоир позади. Квилл тут же принялся ныть, что сумки тяжелые, а он из-за связанных рук не может даже ремни поправить, и несправедливо, что еду на всех должен тащить он один… Никто не велел ему заткнуться, хотя сумки не выглядели тяжелыми, а Квилл из пятерых был самым крепким.

Когда они вышли за ворота, Квилл замолчал сам. Поселок, вчера кишевший народом, сейчас казался совершенно пустым. Утренний туман, не успевший развеяться, стался по улочкам и площади, словно дым по пепелищу. И от этого зрелища, и от того, что никто не проводил путников, не сказал доброго слова вдогон – а пусть бы и злого, но все равно живого, обращенного к ним слова, – тоска глодала сердца, какими бы черствыми сердца эти ни были.

В тумане мелькнуло красное пятно, и Тевено подумал, что кто-то из стражей возвращается с ночного дозора. Но, поравнявшись с харчевней, путники увидели дородную девицу в исподней рубахе, выплескивавшую с крыльца помойное ведро. Красную куртку она накинула явно не для того, чтобы прикрыть голые плечи от посторонних глаз, а просто для тепла. Лейт при таком зрелище сплюнул, а Фола разинул рот, и по мере удаления от харчевни все оборачивался, едва шею себе не вывихнул, хотя девица давно уже ушла в дом.

Орен удивления не выказал. И то – «красным курткам» не разрешено было обзаводиться семьями, иных же удовольствий в свободное от службы время им никто не запрещал. И выросший у стен крепости поселок с готовностью предоставлял своим защитникам эти удовольствия.

Молча они пересекли поселок и ступили на дорогу через лес. Тевено не знал, что переживают его товарищи, но, вероятно, их всех обуревали смешанные чувства – радость от того, что они покинули чужой мир чужих людей, и страх перед неизведанным – в первую очередь страх перед тем, что могло таиться в зарослях.

Когда они миновали первый поворот дороги, а квадратные башни исчезли за зубчатой стеной леса, конвоир приказал:

– Стоять.

И в считанные мгновения, без усилий, словно шнурок развязал стягивавшую всех веревку. Смотал ее и повесил на пояс.

– А дальше что? – хмуро спросил ожидавший подвоха Лейт.

– Перед Рауди снова свяжу.

– А до Рауди-то – ого-го! – радостно сообщил Муг.– Мы к тому времени все как есть убежим!

– Попробуйте, – просто сказал Орен, и Муг сразу приумолк и заскучал. О скорости, с которой стреляли «красные куртки» ходили легенды.

Тевено так и не узнал, поступил ли Орен, развязав их, по собственному почину, или правило пограничных стражей допускали это. Могло быть и так, и эдак. Похоже, долговязый правила не очень-то уважал. За что и был наказан. И в каком-то смысле оказался поставлен на одну доску со своими поднадзорными. Но сочувствия к ним он не проявлял. И , освободив их от пут, возможно, всего лишь добивался, чтоб шли веселее – а они и впрямь двинулись более споро. К тому же кашеварить связанным был никак не сподручно. Но выяснилось это лишь к вечеру. А весь день они прошагали почти без остановок. Орен позволял только короткие передышки, при том что сам видимо вовсе не нуждался в отдыхе – а оружие его весило не меньше, чем мешки Квилла, может, и больше.

Кстати, Квилл убедил остальных нести мешки по очереди, и, судя по весу, да и на ощупь, помимо пайка туда засунули еще и котелок. Это немного взбодрило Тевено. С котелком пусть и тяжелее, а все же поприятнее.

Фола попробовал поныть, что пора бы и перекусить, но Орен это пресек.

– На привале, – сказал он.

Тут Тевено сообразил, что еда у них имеется, а вот воды – ни капли. Даже у Орена не было с собой фляги.

Он напрасно беспокоился. К вечеру Орен согнал их с дороги, и вывел к роднику. То ли знал, что здесь есть вода, то ли услышал. А может, учуял – сказывают, некоторые люди чувствуют воду даже под землей. Распорядился:

– Костер разводите. Грибы, корни, орехи собирать можно, но не удаляясь.

Квилл снова принялся нудеть – мол, что они соберут, топчась на поляне, хотя вовсе не рвался углубляться в заросли. И снова напрасно. Орен в самом деле знал, где устраивать привал и ночлег. Орехи, правда, были еще зеленые, и брать их не стали, а вот грибов насобирали вдосталь. Муг оказался изрядным кухарем – вот уж о чем сроду не догадаешься, из пятерых он был самый худой. Он сварил кашу с грибами, добавил туда каких-то травок– так сытно и вкусно Тевено не ел с того дня, как покинул родительский дом. Остальные тоже. Фола потянулся было за сухарями, но Орен не велел их трогать.

– Не всегда костер можно разводить, – сказал он.

Сам конвоир участия в приготовлениях к ужину не принимал. Ходил, осматривался, принюхивался. Потом уселся в стороне от костра, из общего котла не ел. Голодным тоже не остался – достал откуда-то ломоть черного хлеба, посыпал солью – у него с собой была, завязанная в тряпочку, и сьел. Сидел, прислонясь к дереву, молчал. Голову свесил, не поймешь, то ли спит, то ли надзирает. Лучше, конечно, не проверять.

Остальные, повечеряв, затеяли говорить. Намолчались по пути в цитадель и в самой цитадели. А здесь – притерлись уже друг к другу, и конвоир всего один, и вдобавок в стороне.

– Жаль, родничок маленький,– сказал Муг, – рыбы наловили бы, ушицы сварили…

– Нажарить тоже неплохо бы, – добавил молчавший доселе Лейт.

– Слышь, братцы, – встрепенулся Фола, – а почему этот…наш… говорит, что огня не можно будет жечь? Как без огня-то? И зверей отпугивает.

– Одних отпугивает, других приманивает, – усмехнулся Лейт. – Да и не зверей тут бояться нужно.

– Ты о чем? – спросил Тевено. Он думал о приятеле своем Рене, о вольной ватаге, с которой тот водил компанию, и где мог бы сейчас оказаться сам Тевено.

– О чем, о чем… – Лейт сплюнул, не впервые за день, но не от отвращения, а от сглаза. – Они разные бывают.

– Так они, я слышал, тоже огня боятся, – возбужденно сообщил Фола. – И брани… это… непристойной.

Квилл ухмыльнулся, однако промолчал.

– Которые самые слабые, может, и боятся, – мрачно сказал Лейт. – Таких-то, конечно, отпугнуть, если знать как, труда не станет. А самые сильные – они самые злые и есть, и твой костер и ругань твоя им нипочем, словно камню укус комариный. А слаще мяса человечьего для них ничего нет. Хуже волков они, хуже рысей голодных.

– У нас в деревне, – зашептал Муг, – был один… охотник… белок бил и перекупщикам продавал. Вот пошел он как-то в лес, и не везло ему очень. Ни белки не встретит, ни лисы, никого. А навстречу ему – некоторый малый. Тоже с виду как бы охотник, только бледный шибко, синюшный, как с похмелья. Пошли, говорит, дальше вместе. Я тебя выведу туда, где гулоны водятся. Тот, дурак, обрадовался, и говорит – раз такое дело, за тобой куда угодно пойду. И белки, главное, как пошли они, кругом так скачут. А чужой говорит – не стреляй, поценнее добычу спугнешь. А лес все глуше, все темнее… И впрямь вдруг гулон из-за дерева выскакивает, хвостом пушистым след заметает… Охотник уж и прицелился, да что-то кольнуло его. Обернулся он на своего спутника, а тот уже ростом выше самых высоких деревьев. И ручищи к нему тянет, и каждый палец длиной в целый ствол, и когти на них железные! Охотник – бежать, да так, как никогда в жизни не бегал! Сам не помнил, как до деревни добрался. А после этого стал болеть и чахнуть, а однажды в лес ушел и там запропал насовсем.

– Это точно, – подтвердил Лейт. Если дал нелюдю обещание – а он же обещал куда угодно с ним пойти – придется держать. Иначе убьет. Или скрадет душу и в клетку заточит.

– Какую душу, если он его сожрать хотел? – удивился Фола.

– Сожрать! – бросил Квилл. – Это сам твой охотник обожрался грибов дурных, вот и примерещилось невесть что. От них же и помер.

Тут некоторое время, несмотря на это замечание, продлился спор, что для нежити нужнее – человечья душа, или мясо, или кровь, и ни к чему этот спор не привел.

– А вот еще я слышал, – возбужденно продолжал Фола, – женщин у них нет совсем. Потому они женщин и воруют. А какая родит от нежитя, тотчас же и умрет.

– Тоже мне! – возразил Фола. – Они из дерева родятся.

– И не из дерева, а из земли!

– И от людей их всегда отличить можно! Если только знать как…

– У них ноздря одна.

– И глаз на груди!

– Одежду не на ту сторону запахивают!

– А колчан носят на животе!

– А на ногах – копыта!

– Да нет, птичьи когти…

Тевено этот разговор был почему-то неприятен. Он встал и отошел от костра, оказавшись между ним и деревом, рядом с которым сидел конвоир и, казалось, спал. У костра оставался еще один человек, которого разговор не просто раздражал – злил.

– Чушь это все и глупость! – сказал Квилл. – Сами себя запугиваете. А умные-то люди говорят – в лесу не нежити бояться надо, в лесу разбойников бояться надо. Нам же и разбойников опасаться нечего.

– Почему? – морща лоб, подозрительно спросил Лейт.

– Да повстречайся нам лихие люди, они на него нападут! – Квилл махнул рукой в сторону конвоира. – А нас не тронут.

Нет, Орен не спал. Тевено не заметит, когда тот поднял голову и стал прислушиваться к разговору. А может, он с самого начала прислушивался?

– Не тронут вас, говоришь, – медленно произнес он.

– А чего нас трогать? – продолжал хорохориться Квилл.– Ни нам до них, ни им до нас дела нет. Мы народ бедный, ни денег, ни товару при нас никакого…

– Дураки! Вы сами – товар. Потому вас и охраняют.

До Квилла не сразу, но все-таки дошло, что имел в виду конвоир. Поняв, он взбеленился.

– Тогда какая разница между разбойниками и крепостью твоей?

– А такая. Крепость гоняет людей на работы. Это на время. А рабство – это навсегда.

Блики костра играли на его лице, и неясно было, усмехается он при этих словах, или нет. Приглядевшись к нему, Тевено заметил то, чего не видел прежде – у Орена были разные глаза, один карий, другой серый. И это уж точно не было игрой огня.

Пальцы его правой руки безостановочно двигались. Он словно бы разминал какую-то щепочку… или трубочку. Скорее трубочку – она была закругленная и гладкая.

– Что это? – спросил Тевено.

– Амулет, – ответил конвоир. После паузы добавил: – И еще, чтобы пальцы упражнять… для стрельбы.

Тевено стрелять не учили, даже из лука. Но в деревне были охотники, и он ни разу не видел, чтоб они упражняли пальцы таким образом. Однако у пограничников, наверное, свои приемы… тем более, для самострела.

Орен молчал, не выказывая намерений продолжать беседы, и Тевено отошел от него.

– Спать хочется, – сказал он остальным.

– И в самом деле, – Муг зевнул. – Заболтались мы, а завтра опять целый день двигать. Давайте спать.

Костер они заливать не стали, оставили догорать. Засыпая, Тевено видел фигуру конвоира, сидевшего прислонясь к дереву, точно и впрямь слившегося с ним, и слышал, как Фола бормотал, неизвестно к кому обращаясь:

– А вот оборотни… они могут в любого зверя… или человек… и никак… никак не отличить….

Орен поднял их на рассвете. Кострище велел засыпать. Потом они вернулись на дорогу. На сей раз топали пободрее – попривыкли немного, да и не случилось с ними ничего страшного, и это, как бы ни пугали они себя с вечера, вселяло некоторую уверенность в будущем.

Постепенно лес становился все мрачнее. Здесь росли по преимуществу ели, старые, черные, мощные, обросшие лишайником. Между иными стволами тянулась завеса паутины в несколько слоев – такую и ветер не колебал. Впрочем, ветра не было. Свет пробивался сквозь деревья только над самой дорогой, а отступи с нее на шаг, и окажешься во тьме.

Если вчера они сохраняли видимость строя, то сегодня сбились в кучу и шагали, как хотели. Орен по-прежнему шел последним. Хотя, с его ростом он мог видеть дорогу и поверх голов остальных. После того, как они снялись со стоянки, он не проронил ни слова, но в целом вел себя не более нелюдимо, чем вчера.

Однако к середине дня он стал выказывать некие признаки беспокойства. Велел всем ускорить шаг, и стоило кому-то замешкаться, сразу же подгонял. Тевено прислушивался и присматривался, пытаясь понять причины таких действий. Каков бы тяжел ни был нрав конвоира, вряд ли он заторопил их из одной лишь вредности ( как, похоже, считали Квилл и прочие). Но Тевено ничего не замечал, а может, спешка мешала ему заметить.

– Быстрее, – сквозь зубы приговаривал Орен. – Быстрее.

– Да что ж это такое! – взорвался Квилл. – Что ж нам – до Рауди бегом бежать? Или ты уморить нас хочешь, чтоб мы задохнулись?

Если он будет столько болтать, то задохнется еще быстрее, подумал Тевено, но додумать не успел. Фола ойкнул. А вслед за ним услышали и другие.

Позади них в лесу что-то ломилось сквозь деревья. И вряд ли это мог быть человек.

Шум раздавался по правую руку от дороги. В нем были уже различимы топот и треск.

Орен мотнул головой влево.

– Прочь с дороги и на деревья!

Они подчинились, двигаясь вприпрыжку через трухлявые лежачие стволы, поваленные не бурями и не людьми, а только временем. Полезли вверх, хватаясь за мохнатые, пружинящие под ногами ветки. Неуклюжий Муг умудрился сверзиться на землю, и Тевено пришлось его подсаживать. При этом он обернулся, и сердце у него заныло.

Верхушки вековых елей отчаянно затряслись, и на дорогу что-то выдвинулось… высунулось…выбежало.

Это оказалась не нежить, какой они стращали друг друга у костра, а всего лишь зверь. Но , пожалуй, лучше бы это была нежить.

Тевено никогда не видел кутху воочию, но слышать – слышал, и сразу узнал. По очертаниями тела кутха более всего напоминал кабана, а вот ростом был примерно с быка. И морда у него была такая, какой ни у быка, ни у кабана нет и быть не может. Ни рогов, ни клыков. зато непомерно вытянутые вперед челюсти, больше всей остальной головы, украшенные острыми мощными зубами. Кутха питался в основном зверьем поменьше, но, говорят, не брезговал и человечиной.

Орен не последовал за своими подопечными. Он внимательно следил за хищником, который, выбежав на дорогу, внезапно остановился.

– Стреляй! – просипел Муг прямо над головой у Тевено.

Но Орен даже не расчехлил самострела.

– Да стреляй же! – душераздирающе завопил Квилл.

Кутха развернулся и понесся в их сторону.

Тевено поднял ставшую вялой руку и уронил ее. Он вдруг представил, как кутха бьется башкой о дерево, как раскачивается ствол, как падают на землю те, кто не смогли удержаться…

Орен завизжал. Нет, визгом звук, что вырвался из его груди назвать было нельзя, но уши от него закладывало. Кутха снова развернулся. И ринулся на конвоира. В ужасе Тевено надеялся, что хотя бы сейчас Орен выстрелит. Но вместо того Орен, легко оттолкнувшись от земли, перекувырнулся и прошелся колесом, исчезнув из поля зрения кутхи. Тот дернулся как ужаленный и понесся в другом направлении. Это длилось несколько мгновений – мелькали в воздухе руки и ноги, красная куртка описывала невероятные круги, дорожная пыль фонтанами выбивалась из-под копыт кутхи. Тевено не удалось следить, как Орен сумел подобраться к хищнику, не будучи сбитым с ног. Но с внезапной ясностью увидел , что Орен стоит перед кутхой и – Тевено не верил обственным глазам – ухватил хищника за нижнюю челюсть. Левой рукой.

Пусть Орен не производил впечатления сильного человека, подконвойные успели убедиться, что слабым его не назовешь. Но чтоб он мог сдержать такую тушу? И не только сдержать – Орен развернул голову кутхи от себя, и в этот миг Тевено готов был предположить, будто пограничник просто свернет чудищу шею. Он ошибся. В правой руке Орна взмыл топор, который конвоир успел высвободить из петли, и пал на загривок кутхи. Тевено решил, что Орен свихнулся – свиней никогда не бьют таким ударом, а у кутхи загривок куда более мощный, чем у любого секача. Но лезвие вошло почти по рукоять. Орен, выпустивший топорище, отскочил назад. Кутха постоял, неестественно свесив полуотрубленную голову, потом передние ноги его подкосились, и он рухнул на дрогу.

Прошло некоторое время, прежде чем сотоварищи Тевено, убедившись, что кутха не собирается вскакивать на ноги, а из лесу не показывается его родня, рискнули слезть с деревьев и медленно побрели к дороге.

Орен не двигался с места. И приблизившись, они поняли, почему. Кутха, может, и подыхал, но тело его еще сотрясали конвульсии, и не соблюдая осторожности, можно было получить удар копытом, способный раздробить кость. Молча, словно зачарованные, они смотрели, как кутха замирает.

Затем Фола произнес:

– А его разделать, наверное, можно…

Никому в голову этого не пришло. Но у Фолы голод, видимо, пересилил недавний страх.

– Попробуй, – откликнулся Орен.

Фола мялся, поглядывая то на конвоира, то на остальных. Он не понимал, шутит Орен или нет. Тевено тоже этого не понимал.

– Попробуй, – повторил Орен.

Фола сделал нерешительный шажок к туше. Покосился на рукоятку топора.

– Чтой-то мне не хочется, – сообщил он.

Орен шагнул вперед, с видимым усилием вырвал топор из загривка кутхи. При этом Тевено обратил внимание, что хотя под тушей натекла целая лужа темной крови, на лицо и одежду пограничника не попало ни капли. А может, на красной куртке не было видно.

– Тогда нечего стоять, – сказал конвоир. – Идите.

Место для ночлега на сей раз он определил возле небольшой речки. Берег с их стороны был пологий, к воде выходил широкой песчаной полосой, с обеих сторон окруженной негустым ивняком. На противоположном крутом берегу был тот же ельник, но начинался он не у кромки обрыва, а несколько дальше.

После того, как они умылись и напились воды, Орен не разрешил оставаться на берегу. Не разрешил он и разводить костра.

– Есть же хочется!– возмутился Муг. – Что нам, пустые сухари грызть?

– Кто хочет, пусть ловит рыбу.

– Какую рыбу, если огонь нельзя развести?

– Сьеште сырой.

И опять нельзя понять, шутит он или нет. Или издевается. После этого он, как и в прошлый вечер, ушел осмотреться. Никто его совету насчет рыбы не последовал. Где это видано – рыбу сырой есть! Поужинали сухарями, запивая водой. Вчерашний ужин вспоминали, как пиршество. Настроение, в общем, было унылое, а кое у кого и похуже.

– Этот гад нарочно не стрелял, – сквозь зубы пробормотал Квилл. – Нас на растерзание кутхе отдать хотел.

– Если б ты не заорал, кутха, может, мимо бы пробежал, – сказал Тевено.

– Если б он выстрелил, я бы не кричал, – упорствовал Квилл.– Все ведь видели, что он не хотел нас провожать. Вот и злобствует…

Внезапно Квилл умолк – Орен вернулся. Опустился на землю в стороне от остальных и принялся обстоятельно чистить топор. Тевено встал и подошел к нему. Конвоир не повернулся.

Надо было решаться. Тевено понимал, что если он чуть промедлит, у него не хватит смелости задать вопрос.

– Орен, почему ты не стрелял?

– У кутхи шкура очень толстая, – спокойно ответит пограничник. – Его стрелой не убьешь, только ранишь. А на загривке у него слабое место. как у человека. А там, откуда я родом, учат убивать с одного удара. Если уж обязательно нужно убить.

– Почему?

– Чтобы не причинять мучений.

– И зверям?

– Особенно зверям. Кто радуется боли, сам испытает боль.

Все разъяснилось. Но нечто в словах конвоира смущало Тевено. Не было ничего сходного в том, что сказал Орен, с речами захожих жрецов или деревенских заклинателей. И в то же время было. Тевено вздохнул и уселся рядом с конвоиром.

– Орен, за что ты избил того парня?

– Дарлоха? А вот за это самое. Он подстрелил оленя, но не добил, а стал вырезать мясо из живого. Я избил его и сказал, что в следующий раз отрежу такой же кусок от него.

– И ты бы это сделал?

– Нет. Просто убил бы.

Этого Тевено понять не мог. Конечно, нехорошо резать по-живому, так Тевено и дома учили, но предпочесть дикую тварь человеку? Может, прав Квилл, и пограничнику наплевать на жизни тех, кто ему доверен?

Орен отложил топор и стал из-под куртки свой оберег. Покатал между пальцами.

– А у кутхи мясо сьедобное?

Вопрос был дурацкий, но все лучше тех, что лезли в голову.

– Кое-какие части в пищу годятся. Но чтоб до них добраться, нужно полдня потратить.

В очередной раз отчаявшись убедиться, серьезно ли говорит конвоир, Тевено оставил Орена в покое.

Несмотря на то, что желудок пел заунывные голодные песни ( не зря вспомнилось про мясо), Тевено заснул быстрее, чем в предыдущий вечер. Сказались усталость и переживания. И спал крепко. Когда поднялся на заре, решил сходить к реке, принести воды в котелке – другим тоже пить захочется. Остальные, еще сонно ворочавшиеся и смачно зевавшие, этого подвига не оспаривали.

Речка в этот час четко делилась на две половины – ближнюю, светлую, где над чистым песчаным дном неуловимо мелькала рыбья мелочь ( такую хоть горстями лови – сыт не будешь) и темную, в тени противоположного берега. Возможно, там был омут, в котором могло таиться что угодно – однако Тевено проверять не собирался.

Он напился из горсти, поплескал себе в лицо и зачерпнул воды в котелок. Повернулся и замер. Наверное, спросонья что-то запорошило ему глаза, и он не заметил очевидного. на сыром песке, у кромки воды отпечатались, совсем рядом со следами Тевено, и другие следы. Нечеловеческих очертаний, хотя и знакомых. Они напоминали птичьи, а может, ящеричьи. Только величиной следам Тевено они не уступали.

Дальше на сухом песке следы исчезали. Если они там были, вероятно, их засыпало ветром.

Прежде, чем Тевено успел открыть рот, на песок пала тень. Он поднял голову. Перед ним стоял Орен. Пограничник сосредоточенно посмотрел на следы и кивнул – то ли Тевено, то ли своим мыслям. Никакой встревоженности он не выказывал, выглядел как обычно, и Тевено почему-то расхотелось кричать, как он намеревался. Наоборот, когда он заговорил, то приглушил голос.

– Ты знаешь, что это?

– Да.

– Это… плохо?

– Если не нарываться, то ничего не будет. – После короткой паузы он добавил: – Ты иди к своим. И никому не говори. Я сейчас приду.

Тевено подчинился. Когда он вернулся на стояку, остальные собрались в кучку и совещались.

– Нас пятеро, а он один, – бубнил Квилл. – Выждать, когда он заснет…

– Охолони, – перебил его Лейт.– В соседней от нас деревне мужики на одного из «красных курток» за что-то обиделись, не помню уж, за что. И ночью собрались его порешить. Он на улице спал, в дому-то не спалишь его… И было их поболе десятка.

– И что?

– А то. Нет, кто-то из них жив остался…

– Воду пейте, – сколь умел, грубо сказал тевено и сунул Фоле в лицо котелок.

Пусть они не любят Орена, но нельзя же так! Только вчера он всех их спас, а сегодня Квилл подстрекает прочих его убить! А Лейт, который казался Тевено самым здравомыслящим, отказывается лишь потому, что опасается за свою жизнь.

Тевено ненавидел неблагодарность. И от того, что творилось, стало так тошно, что на время он позабыл о том, что видел на песке у реки.

Но когда они снова тронулись в путь, его начали одолевать сомнения. Орен знал, что в этих местах есть что-то нехорошее, еще с вечера знал, недаром же отогнал их на ночь от реки, и не разрешил разводить огонь. И тем не менее ночевку устроил здесь. И почему он запретил Тевено говорить остальным о том, что увидел? Только лишь для того, чтобы их не пугать?

Тевено был, без сомнения, единственным из пятерых, кто испытывал к конвоиру нечто похожее на дружеские чувства. Но не настолько, чтоб его понять. А есть ли у Орена друзья в гарнизоне? Тевено вспомнил судилище, и что там было сказано.

Орен по-прежнему замыкал шествие, но не гнал их, как вчера. От того ли, что им, как уверял он Тевено, не угрожала настоящая опасность, или ему впрямь, как настаивал Квилл, было наплевать на жизни подконвойных?

Тевено промедлил, выждав, пока пограничник с ним поравняется.

– Орен, я еще вот что хотел вчера спросить. Почему ваш капитан говорил, что Дарлох – дурак?

– Потому что он пожаловался, – проворчал конвоир.

– А у вас это запрещено?

– Нет. Но этого не любят.

Тевено обмозговал то, что услышал. Орен совершил проступок, может, преступление даже, и капитан его наказал. Вроде бы серьезно наказал, судя по тому, как рассержен был Орен. А на самом деле? Подумаешь, меч капитан у него отобрал! Топор-то ведь оставил и, судя по вчерашнему, кутху топором убивать было сподручнее. То есть все наказание в том, что он дал Орену задание, которое тому не шибко нравилось. Но служба – она и есть служба.

Орен избил своего товарища за то, что он поступил противно его, Орена, вере. Однако у Дарлоха может быть своя вера. И пожаловаться он имел полное право. Однако получается, что « красные куртки» сочувствуют не побитому Дарлоху, а Орену. Включая капитана, наказавшего преступника.

Выходит, к этому все и сводится – « чего стоит стражник, который позволяет себя избить»?

– Не понимаю я вас, – с тихим отчаянием сказал Тевено. – Ну, людей из крепостей, из городов. Злые вы. Безжалостные.

– Это верно, – отозвался Орен. – У людей, что пришли из-за леса, свои порядки, и жестокие это порядки. Мало кому они по нраву, даже самим этим людям. Есть такие, что этому противятся. И оружием, и кое-чем иным. Но вряд ли они чего-нибудь добьются. Города все равно будут построены, дороги– проложены, земля – распахана. И если все это уничтожить, жизнь на этом берегу не станет такой, как была раньше. Там, где вырублен лес, никогда не вырастут прежние деревья. Привыкай.

– А если я не могу? Что делать?

– Уходи на другой берег. Там лес не тронут, нет ни городов, ни крепостей. Там даже деревень почти нет.

Наверное, он говорил правду. Тевено за всю жизнь не то, что не был за рекой, но даже не встречал человека оттуда. За рекой – это было все равно, что иной свет.

– Но там ведь кто-то живет?

– Живет. Но если ты думаешь, что, уйдя от власти дукса, короля… охранников и надсмотрщиков, ты найдешь свободу, то ошибаешься. Там тоже есть власть. Другая власть. И другие порядки, и другая жестокость. Но есть.

Жутко было от этих слов, и, чтобы избавиться от наваждения, Тевено спросил:

– А ты откуда знаешь? Сам-то был за рекой?

– Был, – сухо ответил Орен и замолчал. Через некоторое время Тевено стало ясно, что замолчал он надолго. Возможно, ему стало неловко,что он так разболтался, а может, он просто уже сказал, что хотел.

Остальная четверка заметно отдалилась от них. Они тоже о чем-то оживленно беседовали вполголоса – о чем, Тевено не было слышно, размахивали руками. Присоединяться к ним не хотелось, а Орен продолжал молчать, и Тевено ничего не оставалось, как плестись впереди конвоира.

Что его утешало – кругом было не так сумрачно, как вчера. Ельники сменил смешанный лес, в который проникало не в пример больше света. Давящая тишина ушла, вспугнутая пронзительными голосами птиц в кронах деревьев. Иногда по кустам слышался быстрый треск, не имевший ничего общего с тем страшным треском, что предшествовал появлению кутхи – какие-то мелкие зверюшки переправлялись по своим звериным делам.

Дорога заметно пошла вверх и запетляла. Если по правую руку образовался сравнительно ровный склон, где высились вязы и сосны, серели ольховые стволы, изредка перемежаемые темными тисами, по левую же вдруг начались овраги, то обнажавшие светлую песчаную почву, то по кромку заполненные кустарниками – орешником, калиной, боярышником, вдобавок густо оплетенными повиликой. Далеко внизу кустарники сливались с лесом, и за деревьями виден был кусок дороги – та ли это была самая, что они уже миновали, или какая-то другая, Тевено не знал.

Они прошли по этому пути достаточно долго, когда Квилл, пронзительно гикнув и подпрыгнув, исчез с дороги. В первый миг Тевено померещилось, будто на него набросился и утащил кто-то невидимый, но когда вслед на Квиллом с кромки обрыва покатились и другие, он понял – это побег. Сьезжая по песчаному склону, беглецы не рисковали переломать себе руки и ноги, а, нырнув в заросший кустарником овраг, они пропадали с глаз конвоира. Они могли скрываться в зарослях или спуститься оврагами к лесу, и Орен сбился бы с ног, прежде чем их нашел. Правда, он вполне способен был подстрелить кого-нибудь до того, как он успеет спрятаться, и единственное, на что они могли надеяться, памятуя о вчерашнем – Орен стрелять не будет.

Если беглецы и впрямь на это рассчитывали, они не ошиблись. Орен достал самострел, но в ход его не пускал. И Тевено был этому рад. Пусть остальные проявили черную неблагодарность, и заодно предали его самого, бросив на дороге, он бы не хотел увидеть, как Орен их пристрелит. Хотя почему, в самом деле? Насчет кутхи он вчера все понятно разъяснил, но почему он воздержался от выстрела на этот раз?

Последний из беглецов – это был вечно отстающий Муг – успел броситься в кусты, а Орен все медлил.

– Ты не будешь за ними гнаться? – спросил Тевено.

– Нет. – Орен даже не взглянул в его сторону. Как будто ждал чего-то. Или взаправду ждал?

Тевено уставился в овраг, силясь разглядеть то, что, возможно, видели разноцветные глаза конвоира, но тщетно.

Потом раздался вопль. Тевено вздрогнул. Кто это? Фола? Лейт? Он не разбирал. Ясно было лишь. что кричит человек.

Тевено вглядывался до рези в глазах, но различал лишь движение под зарослями, из-за чего ветки кустарника колыхались и перекатывались. Сравнение с волнами в бурю не пришло ему в голову, поскольку таковых ему никогда видеть не приходилось.

– Они… в беде? – севшим голосом произнес Тевено.

– Да, – безразлично молвил конвоир.

Те следы на песке! Кто-то все время шел за конвоем… и Орен об этом знал. Но он вовсе не был обеспокоен, совсем не так, как вчера.

В ответ на умоляющий взгляд Тевено конвоир сказал:

– Со мной бы вас не тронули.

– И ты не поможешь им?

– Они не хотели моей защиты.

Вот, значит, как. Убегаете – пеняйте на себя, слышалось в его голосе. Капитан против воли навязал Орену это задание, и, возможно, он был рад избавиться от обузы. Но Тевено не мог позволить себе упрекнуть пограничника, потому что только он в силах выручить несчастных дураков… если не поздно.

– Тебе сказали, что ты головой отвечаешь за всех нас!

– Сказали.

Было видно, что довод для Орен веса не имеет.

Тевено не выдержал.

– Спаси их… спаси, прошу тебя!

– А ты тем временем тоже сбежишь.

– Клянусь, что никуда от тебя не денусь!

Одно мгновение Орен пристально смотрел на Тевено, потом сбежал по склону – не скатился, как Квилл, Лейт и прочие, – в несколько длинных прыжков. И его красная куртка так же исчезла из виду, как рубахи беглецов.

Тевено так никогда и не узнал, что именно произошло на дне оврага. Когда четверка неудачников выпозла наверх, телом они были невредимы, но тряслись от ужаса, и не в силах были вымолвить ни слова. Только Фола тихонько поскуливал и размазывал сопли по лицу. От кого-то из них определенно пованивало, Тевено не стал принюхиваться, от кого.

Орен появился значительно позже. Колчан он держал в руках, и, уже выбравшись на дорогу, затянул его и забросил за спину. Из чего желающий мог сделать вывод, что стрелять пограничнику все же пришлось. Правда, как и вчера, он ухитрился не замараться кровью.

В последующие дни с путниками не случилось никаких происшествий. Прекословить конвоиру более никто не осмеливался. Пару раз он разрешил им развести костер. Припасы к этому времени заканчивались, но сначала Орен подстрелил зайца, а потом – какую-то птицу.

Хотя Квилл, Лейт, Фола и Муг стали гораздо меньше разговаривать между собой, и не услаждались на привалах страшными побасенками, Тевено они в компанию вовсе не приглашали, явно считая прихвостнем конвоира. Он мог бы догадаться об этом и раньше, когда они не взяли его с собой в бега, а то, что Тевено не бросился за ними по собственному почину, лишь усугубило положение. Тевено не стал говорить, что это он умолил Орена помочь им. Он чувствовал, что не надо напоминать о случившемся. Никому. Беда в том, что чем больше Тевено размышлял о произошедшем, тем меньше он доверял Орену. И Орен не делал ничего, чтобы доверие это восстановить.

А потом они достигли излучины великой реки Дэль, на берегу которой – на левом берегу творилось такое, чего никто из пятерых и в страшных снах представить не мог, хотя слышали все об этом неоднократно. Там вырубали лес.

По прибытии в поселок Рауди, за которым начиналась вырубка, Орен сдал подконвойных и прилагавшуюся к ним бирку тамошнему управителю – темноволосому, встрепанному, тощему человеку. Звали его Хаялик. На подчиненных и окружающих он все время кричал и призывал на их головы всяческие проклятия, но получалось у него почему-то менее убедительно, чем у капитана . Правда, на Орена он кричать не стал, а поздоровался как со старым знакомым. После чего стал уговаривать Орена на несколько дней задержаться в Рауди. За это время должен был собраться конвой до крепости, и Хаялик хотел, чтоб пограничник к нему присоединился.

– Сам знаешь, – разглагольствовал он, – какие здесь охранники. Только кашу казенную жрать горазды, а в деле неповоротливее стельных коров. Ежели с ними будет хоть один из «красных курток», у меня на душе станет спокойнее.

– Я что, жрец, о твоей душе заботиться? – спросил Орен.

Тут Хаялик все же позволил себе малость полаяться, потом снова принялся подольщаться к пограничнику, обещая ему и жратву, и питье, каких сам дукс не имеет.

– Дом-то, знаешь, где ваша братия останавливается, сейчас пустой стоит – весь в твоем распоряжении. Хочешь – один живи, хочешь – гулянки закатывай, чтобы небу жарко стало, ни слова против не скажу!

Орен ответил, что подумает.

Новоприбывших разделили. Лейта, Квилла и Муга определили к лесорубам, Тевено – к тем, кто таскал бревна к реке, Фолу отправили корчевать пни.

Первое время Тевено ходил как оглушенный. Порой ему казалось, что преисподняя, если и не выглядит точь в точь как Рауди, то очень похожа. При том он с удивлением замечал, что кое-кому из тех. с кем ему приходилось работать, здесь нравится. Суета, новые лица, и кормят каждый день. В последние месяцы в Рауди стали приходить, помимо кабальных, и вольнонаемные рабочие, получавшие плату, правда, не деньгами, а товарами, которые хозяин и его подручные специально для это цели закупали у заезжих торговцев. Товары были бросовые, но деревенским и они были в диковинку.

Вообще же Рауди было место на редкость безобразное. Не потому, что для этого нарочно старались, а просто так получилось. Настоящих домов здесь было по пальцам счесть. Хаялик со своим семейством жил в доме, заезжий двор для купцов имелся. Работники, пока погода позволяла, ночевали под временным навесом, а в холода, когда жизнь в Рауди почти замирала, переселялись в бараки охраны, поскольку большую часть охранников об это время отпускали по домам. Разумеется, охранники здесь были не из «красных курток». Как правило, это были все те же кабальные, по разным причинам не ушедшие по деревням, когда срок их работ закончился. Сейчас-то охрана была на своих местах и надзирала.

Говорили, что вскорости расчищенные земли отдадут под вспашку, и тогда здесь начнут по-настояшему строиться. Но пока до этого не дошло. Лес валили и сплавляли вниз по реке, в заселенные земли. Среди плотогонов, перегоняющих лес, кабальных не было. Они задирали носы не только перед деревенскими, но и перед охранниками, которые кроме Рауди, да, по крайности, поселка при крепости, не бывали нигде. А плотогоны повидали настоящие города, верфи, корабли. Кое-кто врал, что добирался до самого моря.

Тевено этих рассказов, особливо про море, не слушал. С него достаточно было и реки. Он и представить не мог, что бывает столько воды и сразу. Конечно, он с младенчества слышал, что Дэль – большая река, но чтоб такая! Противоположный берег был так далеко, что, если вглядываться внимательно, начинало мерещиться, что его затягивает туманная дымка. На реке Дэль не было ни одного моста, не было и паромов. Ни к чему. Не ходили здесь и речные корабли, как в низовьях. Все же какое-то сообщение между берегами существовало, и люди там бывали. Но говорить об этом избегали. Кроме Орена, который высказался о том, что происходит на том берегу с неожиданной откровенностью. Но и он не сказал, зачем его носило за Дэль, и что он там делал.

Впрочем, об Орене в эти дни Тевено не вспоминал. Слишком много было всего другого, даже если не брать в расчет работу. В первую очередь – река. Близость ее угнетала. Правда, люди, работавшие здесь, кажется, совсем не боялись ни прагинов, ни прочих злых водяных нежитей. И то – вряд ли те обитали в грязной взбаламученной воде, под берегом, по которому беспрерывно волокут бревна, где гремят топоры, слышится брань и стелется крепкий едкий дым от смолокурни. И все же река была слишком чужой. Как ни страшен был лес, Тевено чувствовал, что предпочел бы оказаться там, в самой чаше, лишь бы подальше от реки.

Но подальше не получалось. Работа не позволяла. И сама по себе была тяжела, хотя среди рабочих неженок не водилось. Просто большинство новичков, таких, как Тевено, привыкли к другой. И они крепко уставали. Конечно, опытный человек подтвердил бы разницу между кабальными работами в Рауди и рабством, и помимо того, что работы эти были временными. Кормили рабочих невкусно, но сытно, преимущественно кашей и рыбой, отнюдь не сырой , а вареной ( начальству рыбу жарили, так на то оно и начальство). Работали с утра до вечера, и за пределы Рауди стража не выпускала, но в свободное время – а сколько-то его все же оставалось – можно было делать, что угодно. Или почти. Те же, кто уже попривык, объединялись с вольнонаемными, или даже с плотогонами, или обслугой купцов, пили брагу и пиво, если было что-то на обмен – менялись, пели, орали, дрались – развлекались, одним словом. Что до драк – тут стража следила, чтоб не доходило до калечества, а синяки ставить друг другу не мешала. У плотогонов, говорили, схватывались жестоко, доходило и до смертоубийств. Но они были сами по себе, и тут стража не вмешивалась. Своих же драчунов, если излишне зарывались, могли и высечь. Но такое случалось редко.

Тевено пока было не до развлечений. После ужина он валился с ног и спал как убитый до самой побудки. А на рассвете – вместе с прочими, похлебав чего-то неопределенного, топать под хмурыми и полусонными взглядами стражников по просеке, цеплять бревно веревочной петлей и по той же просеке тащить к берегу, и снова, и снова, и снова…

Он бы привык. И забыл бы про Орена, если б не увидел его снова.

Возможно, пограничник все эти дни находился где-то поблизости, но Тевено его не замечал, как ни бросалась в глаза среди толпы красная куртка. Не очень-то приходилось глазеть по сторонам – непременно ноги отдавят, под ребра чем-нибудь тяжелым въедут или чего похуже. А может, Орен на досуге отдыхал и отсыпался – ведь для пограничников, по каким-то причинам прибывшим на Рауди, был отведен особый дом – не барак, как для местных охранников.

В тот день – они были в самой глубине просеки, только что развернулись, – им велено было посторониться. И Тевено получил возможность разогнуться и встать. Он увидел Хаялика с двумя подручными, еще трех человек, явно не принадлежащих, судя по одежде, ни к рабочим, ни к охранникам. Немного позади и в стороне, так же, как на лесной дороге, брел Орен.

Хаялик разговаривал с одним из чужих. Точнее, не разговаривал, а, как обычно, кричал, но из-за стука топоров голоса его все равно не было слышно. Собеседник его кивал, полуприкрыв глаза тяжелыми веками. Одежда, расшитый пояс, мягкие удобные сапоги, и -, главное, манера держаться, выдавали в нем состоятельного негоцианта. Однако Тевено никогда прежде таковых не видел, да и не было ему дела до того, зачем этот вальяжный господин вместе с Хаяликом сюда пришел. И просто пользовался передышкой, потирая ноющую поясницу.

Затем Хаялик и купец двинулись дальше. За ними – все их спутники. кроме Орена, который почему-то замешкался. Или что-то заметил и хотел получше рассмотреть. Ему не препятствовали, не толкали не кричали: «Посторонись!» Никто бы ни рискнул, хотя в Рауди «красные куртки» не были хозяевами, и всем здесь вроде бы распоряжался управитель.

Так или иначе, Орен оказался от тех, кого сопровождал – если он вообще их сопровождал, а не шатался сам по себе – еще дальше, чем был прежде.

Старший среди грузчиков велел пошевеливаться, они накинули петли на плечи и рванули с места свое бревно, когда хор отчаянных воплей снова заставил из замереть.

По пути в Рауди Тевено приходилось быть свидетелем странных и страшных случаев, но те как-то протягивались во времени, а тут все произошло мгновенно.

Дерево, падающее поперек просеки. Вопль, вылетающий, по меньшей мере из десятка глоток. Метнувшиеся во все стороны рабочие. И человек в красной куртке, протянувший руки навстречу летящему на него стволу.

Вот что увидели все, кто мог видеть в тот краткий миг. И еще миг Орен удерживал дерево. Потом отпустил – нет, бросил на землю, удостоверившись, что никого не заденет, и упруго отскочил в сторону.

Собравшиеся разделились. Одни бросились назад, к поваленному дереву, ругаясь и крича, требуя найти того слепого дурака, из-за которого чуть не погибло столько народу. Другие все еще ошеломленно стояли, таращась и открыв рты. К месту происшествия, перебирая голенастыми ногами, уже бежал Хаялик, позабывший про собеседника.

– Уснули?!– услышал Тевено над самым ухом. Вместе с остальными он подхватил петлю. Но, прежде чем отвернуться, мельком заметил в толпе бледное лицо Квилла. Или ему так показалось.

Только ли ошибка неумелого лесоруба вызвала несчастье, или это было сделано нарочно?

Однако, пока Тевено тянул к реке свою ношу, он обнаружил, что в действительности эта мысль его вовсе не тревожит. Другое пугало его.

Он знал, что Орен необычайно силен. Должен был знать, после того, как конвоир убил кутху. Более того, тогда Тевено не усомнился, что Орен в состоянии заломать кутху голыми руками. Но в какой-то мере, кутха, несмотря на внушаемый им страх, так и остался для Тевено ненастоящим. Был чем-то вроде чудовища из сна, да и походил на него. Другое дело – корабельная сосна. Нечто простое, понятное, и весомое, ох, какое весомое. Тевено за эти дни вместе с другими кабальными перетаскал волоком множество подобных стволов, и по собственному опыту знал, какие они тяжелые. Вчетвером еле тащили, да еще по земле. А Орен держал его на весу, вдобавок неочищенным от веток, это значит еще тяжелее…

Прежние страхи и сомнения, от которых Тевено, казалось бы, успел избавиться в Рауди, нахлынули на него с новой силой. Работал он как во сне, за что и удостоился от сотоварищей ругани и тычков. Когда они вернулись на просеку, там уже все было, как обычно, и похоже, никто в случившемся злого умысла не усмотрел. Впрочем, говорили, что виновного будут сечь. Был ли виновным Квилл, или кто-то иной из его прежних знакомцев, Тевено не услышал. Орена на просеке не было, и о нем – по крайней мере сейчас – все забыли.

Но Тевено знал, что уже не сможет забыть.

Прежде, чем работа закончилась, его ожидала еще одна встреча – на берегу.

Когда они, разгрузившись, снова собирались повернуть к лесу, его огрели по плечу. Поначалу ему померещилось, будто эта оплеуха вызвана тем, что он опять совершил какую-то оплошность, но, приподняв голову, уперся осовелым взглядом в жизнерадостную физиономию Рена, своего деревенского приятеля.

– Привет! Ты что смурной какой? Я тебе кричу-кричу, а ты не отзываешься.

– Рен… Так тебя все же забрали?

– Не. Я сам пришел. С плотогонами.

– Ты в плотогоны подался?

Это было потрясение лишь самую малость послабее того, что Тевено только что пережил. Рену приходилось плавать по рекам не больше, чем Тевено, и представить, что он может избрать для себя такое ремесло, было совершенно невозможно.

Рен несколько смутился.

– Ну… не то, чтобы в плотогоны… Приятель у меня, ты не знаешь, у него там друзья… ну, меня и взяли…

Тевено велено было поторапливаться, и Рен крикнул ему вслед:

– Я тебя вечером разыщу!

Так он и сделал. Тевено сидел под навесом один. Остальные собрались у большого костра, где шло какое-то мутное веселье. Рен протянул приятелю флягу, в которой плескалась сладковатая бражка, заметил:

– А ты и в самом деле смурной. Устал, что ли, крепко?

– Устал.

– Надо было меня слушать. Сбежал бы тогда, не горбатился бы здесь.

Следовало спросить, каким образом Рен сам оказался в Рауди, и какие такие подозрительные друзья привели его к плотогонам, а плотогоны на то согласились, но, во-первых, в тот миг это не сильно занимало Тевено, а во-вторых Рен опередил его, спросив:

– Слушай, от вас, от Рауди, то есть, вроде бы конвой в крепость собирается?

– Вроде бы да.

– А правду говорят, что с охранниками кто-то из «красных курток» идет?

Тевено стало не по себе. Весь остаток дня он думал о конвоире, а теперь вдруг и Рен о нем заводит речь!

– Правда, – тихо ответил он.

– А ты точно знаешь? А то, может, начальство здешнее зазря пугает.

– Нет. Он нас сюда и привел. Его зовут почти как тебя – Орен.

– Смешно… А вообще плохо.

Это замечание и решило дело. Тевено не с кем было поделиться своими опасениями, кроме давнего друга. Хотя Рен под определением «плохо» разумел, несомненно, нечто совсем иное.

– Рен… ты спрашивал, что со мной делается… Это из-за Орена… того конвоира… Его сегодня на просеке чуть деревом не задавило. И сдается мне, что это наши… с кем я пришел, его убить хотели. А он нас всех по пути дважды от смерти спас…

– Что ж они так на него взъелись?

– Не любят его. Они верят, что он человек злой и плохой.

– Это они. А ты?

– А я-то как раз думаю, что он добрый и хороший… но он нелюдь.

Рен откинулся назад, но не от страха – от смеха. Глаза его и зубы блестели в полумраке.

– Ну, парень, ты и сказал! Нелюдь в «красных куртках»! Лучшей шутки я в жизни не слыхал. Вроде и выпили немного…

– Я не шучу , Рен. И не брага мне в голову ударила.

Рен отсмеялся. Но он ничуть не был напуган услышанным. Скорее заинтересован.

– У него что, глаз на груди, или лапы птичьи?

– Не знаю, – серьезно ответил Тевено. – И насчет птичьих лап шутить не надо, я кое-что повидал в дороге, еще расскажу…

– Погоди. Если не брага, то что тебе в голову ударило? С чего ты взял, что этот… Орен… не человек?

– У него глаза разного цвета.

– Ха! Такое случается. У моей бабки кот был – один глаз голубой, другой зеленый.

– То кот, а то человек. – Однако Тевено и сам понял, что говорит глупости. И уцепился за более весомый довод. – Главное – сильный он невероятно. Хотя по виду ни за что не скажешь, наоборот… – Он рассказал Рену о происшествиях с кутхой и упавшим деревом. Рен выслушал внимательно, но в ответ покачал головой.

– Это ничто… «Красных курток», говорят, так упражняться заставляют, что они становятся много сильней против прочих людей. И в драке чуть не десятка стоят.

– Да. Я сам видел.

– Так что ж тебя грызет?

– Если б я мог сказать… Ни в чем я не уверен, понимаешь? И при том… Когда эти твари, ну, на птичьих лапах, по лесу шли за нами, он нисколько не боялся. Не потому, что такой храбрый – хотя и храбрый тоже, а как будто знал, что, покуда мы от него не отойдем, никто на нас не нападет. И ведь прав был!

– Может, он повадки нежитей знает.

– Знает, знает, ох, как знает, А вот откуда? И он бывал за рекой, он сам говорил. А может…– Тевено пресекся, ошеломленный догадкой. – Он как-то обмолвился:" Там, откуда я родом…" А откуда он родом, не сказал.

– Из-за реки? – на сей раз Рен не сделал попытки высмеять друга. – Это, конечно, редко бывает в наших краях, – чтоб человек из-за реки переселился жить сюда. Наоборот, отсюда, бывает, уходят – если уж изгои или совсем пропащие, ни с кем ужиться не могут. Но ведь живут люди за рекой. Немного, но живут. И если они оттуда возвращаются… что ж, понять можно. Каково людям, пусть и самым пропащим, в меньшинстве? Но даже если этот твой пограничник не оттуда, а просто побывал за рекой… – Рен промедлил, словно бы раздумывая, говорить ли дальше, и что именно. – Есть и в наших краях люди, которые в нежити смыслят. Если б ты не сидел в деревне сиднем, ты бы их встретил. Правда, они не пограничники… ладно, не о них речь. Что еще за этим парнем числится, чтоб его в нелюди определить?

Тевено пребывал в полной растерянности.

– Да как бы все уже… Колчан он носит, как все люди, неперевернутым. И застежки на куртке на правильную сторону. Еще говорят, нежить соли не переносит. Так он хлеб с солью ел… в первый день… Слушай, – Тевено оживился, – а он же больше ничего не ел! За все время! То есть я не видел…– он снова сник.

– Значит, и в этом ты не уверен… Он, вообще, какой из себя?

– Молодой… красивый даже…Только тощий очень. Наверное, он и впрямь ест мало.

– Или он ест что-то другое, кроме хлеба с солью.

Слова эти были отголоском тайных страхов Тевено. Но он был уверен, что Рен не шутит.

– Он не хромает?

– Нет. Он на ногу очень легкий, ходит быстро… – Тевено хотел пересказать, что вытворял Орен, когда заманивал кутху, и, не найдя слов, развел руками.

– Может, он шестипалый, или брови срослись, или…

– Да нет же! Человек как человек. Глаза, правда… но это я уже говорил.

– И все-таки ты его подозреваешь… Плохо, друг, плохо. Только не с ним, а с тобой. Ладно. Последний заход, и ты забываешь об этом Орене раз и навсегда. У него есть какая-нибудь заветная вещь? Знаешь, люди иногда на себе носят – запястье, или кольцо, или ладанка на груди?

– Есть… кажется. Только это не то, что ты назвал. И такую вещь прячут, верно? Он черного глаза, злого. А он свой оберег и не прятал вовсе. Он говорит – это больше для того, чтобы пальцы разминать.

– Как это?

– Так… железка какая-то… а может, бронза. Темная отливка, маленькая совсем – я же сказал, он ей пальцы разминал.

– Даже так. – Теперь Рен не смотрел на Тевено. – И хороший он стрелок? Хотя что ж я спрашиваю, в «красных куртках» плохих не держат.

Некоторое время они молчали, потом Рен внезапно вскочил на ноги, словно его иглой укололи.

– Вот что. Хватит нам головы ломать, пойдем, посмотрим на него. Ты знаешь, где он ночует?

Тевено кивнул. Ему действительно показали дом, предназначенный для постоя «красных курток», но за все время, включая сегодняшний вечер, Тевено ни разу не подумал, чтоб разыскать там Орена. И решимость друга пугала его. И все же он понимал – лучше избавиться от подозрений раз и навсегда.

Дом « красных курток» располагался на отшибе, и поблизости от него не приметно было ни одного костра. Меж тем уже настала настоящая ночь, и дом окружал мрак.

Рен первым поднялся на крыльцо, остановился у дверей. Выжидательно повернулся к Тевено. Тот неуверенно прошел по ступенькам. Дверь была прикрыта, но не заперта и Тевено показалось, что из-под нее пробивается слабый свет. Тевено поднял руку, отяжелевшую, точно налитую свинцом, и ударил кулаком. Не дожидаясь ответа, выкрикнул:

– Орен! Это я, Тевено…

– Входи, – услышал он.

Тевено рванул на себя дверь. Прихожей в доме не имелось, дверь от порога вела в просторную горницу. Посреди нее стоял длинный мощный стол, на котором мерцал светец. У стола на лавке сидел Орен, босой, в рубахе и штанах, и латал красную куртку.

Тевено впервые видел конвоира без форменной кутки и сапог. И убедился – правда, в глубине души он никогда в это не верил – что ни птичьих лап, ни глаза на груди, который мигал бы сквозь распахнутую рубаху, у Орена не имелось. Впервые он видел Орена и без оружия, которое, казалось, словно приросло к нему. Правда, пояс с ножами и самострел лежали тут же, на столе, и Орену стоило лишь протянуть руку за ними. А вот топор он куда-то прибрал.

То, что в дом вошло два человека, а не один, по-видимому, ничуть не обеспокоило его, и даже не удивило. Тем не менее Тевено счел нужным как можно быстрей, дабы предупредить осложнения, сказать:

– Это Рен, мой друг. Мы из одной деревни.

– Угу, – подтвердил Рен.– Мы с тобой почти что тезки.

Орен окинул его взглядом, точно ища какого ни на есть сходства с собой. Не нашел. В противоположность долговязому и худому конвоиру, Рен был среднего роста, широк в груди, с крепкой короткой шеей. Особенно несхожи были их лица – круглая, голубоглазая, мнимо-простецкая физиономия Рена, с блуждающей улыбкой, и тонкое, треугольное, с высокими скулами, лицо Орена, на котором, казалось, жили только разноцветные глаза.

Пока длилось это взаимное оглядывание, Тевено косил в сторону – не только из деликатности, сколь из любопытства – в цитадели он так и неувидел, как живут « красные куртки». Никаких роскошеств его взору не предстало. Прочные бревенчатые стены и простор – вот все преимущества, которые пограничники получали перед другими обитателями Рауди. Здесь могло поместиться, не тесня друг друга, до сотни человек – и умещалось, наверное, когда была нужда. Только спать им, скорее всего, приходилось на полу, потому что ничего подходящего для ночлега, кроме скамей у стен, Тевено не увидел. Но, возможно, постели были наверху. Дом был не то, чтобы двухэтажный, а двухъярусный. На высоте примерно в два человеческих роста вдоль стен шли балки, на которых располагался дощатый настил с дощатыми же бортами. Что за этими бортами – не разглядеть. Да и вообще, в полутьме, рассеиваемой лишь лучиной на столе, видно было плохо. Угадывалась лестница, ведущая наверх. Если в доме были окна, то их прорубили слишком высоко. Правда, сейчас от окон не было никакой пользы. И представить себе, что Орен живет здесь один? Любого бы тоска загрызла. Тевено припомнил, что кто-то из попутчиков рассказывал, будто «красные куртки» не любят ночевать под крышей. Но здесь крыша была так высоко, что Орену это было не в тягость.

– Так что тебе надобно, почти тезка? – спросил Орен. – Если насчет работы – это не ко мне.

– Нет, – беспечно откликнулся Рен. – Я работать тут не буду. Я с тобой познакомиться хотел.

– Вот он я. И что же?

– Тевено все уши мне про тебя прожужжал. Он, видишь ли, тебя боится.

– Не он один такой.

– А не по той причине, что другие. Он, представь, думает, что ты нелюдь.

Тевено чуть не задохнулся. Он всего ожидал, но чтоб Рен выложил это так, в лоб!

Орен не рассмеялся, как можно было предполагать. И не выругался. Он вообще не ругался, припомнил Тевено, а говорят, что нежить не любит черных слов. Конвоир посмотрел на собеседника с неким проблеском любопытства.

– Да? И кто же я?

– А кто тебя знает, – Рен говорил все так же лихо и беспечно. – Я в этих делах не шибко разбираюсь. Может, прагин. Хотя они, говорят, от воды далеко не отходят. А может, велеис… да мало ли! Заметь себе, это Тевено думает, а не я.

– Так чего вы от меня хотите?

– Да докажи ты ему, что он ошибается! Сделай что-нибудь такое, чего нежить делать не может!

– А чего нежить делать не может? – поинтересовался Орен.

Он развлекается, дошло до Тевено. Хуже того – они оба развлекаются!

Но даже то, что Орен и Рен смеялись над его сокровенными страхами, этих страхов не прогнало.

– Ну… не знаю. А, вспомнил! Произнести имена богов не может. Наш священник так уверял.

– Если тебе только это нужно… – медленно и размеренно, глядя Рену в лицо, Орен перечислил имена всех Семи – от Творца миров и людей, до Привратника, покровителя лжецов. Не довольствуясь этим, он начертил священный знак колеса.

– Довольно с тебя? – спросил Рен, обращаясь к Тевено.

Тот медлил с ответом – язык присох к гортани.

– А у тебя здорово получается! – на сей раз слова Рена были адресованы конвоиру. – Я бы так бойко не сумел.

– Пожил бы в цитадели – научился. Там хоть не часто, но молебны устраивают… Еще что? Очищение бычьей кровью вроде бы надо проходить. то ли пить ее, то кропить. Беги, малый, режь быка, попробуем…

– Придумал! Я во всем вашем Рауди коровы живой не видел, не то что быка.

– Тогда придумывай что другое. Или вовсе отвяжись от меня.

– Погоди… сейчас соображу… Вспомнил! Перед нежитем надо рассыпать зерно, или там бусы, короче, мелочь всякую. У тебя есть?

– Я не птица, чтоб зерно клевать, и не девка, чтоб бусы носить.

– Не придирайся к словам! Так нет у тебя?

– Кто из нас кого испытывает?

Рен почесал в затылке. Потом решительно оторвал от рукава рубахи шнурок с нанизанными сухими ягодами шиповника. Деревенские старухи считали такой шнурок средством от дурного глаза и нашивали на одежду внукам. Тевено удивился, что бабкина памятка сохранилась у Рена, да и рубаха на нем вроде чужая… Тем временем Рен стянул ягоды со шнурка и рассыпал их по столу. Не удовлетворившись увиденным, раскатал их ладонью как можно дальше друг от друга. Орен, нахмурившись, следил за его действиями.

– И что дальше?

– Дальше – если ты тот, за кого Тевено тебя держит – ты должен непременно начать считать то, что перед тобой рассыпано. И не остановишься, пока все не сосчитаешь. Просто не сможешь.

– Это шутка?

– Нет, – с исключтельной серьезностью ответил Рен, – самый верный способ. Множество народу таким манером от нежитей спаслось. Нелюдь, значит, считает, а человек ноги уносит. Лучше всего при себе маковые зерна иметь, но, прости, не предусмотрел.

Орен покачал головой.

– Вот уж верно, глупости нет предела… Это все?

– Да все, пожалуй.

Тевено облегченно вздохнул. Кем бы на самом не деле ни был Орен, зрелище «испытания» почему-то тяготило Тевено, и он был рад, что оно закончилось. Он дернул Орена за рукав.

– Пошли, а?

– Нас вроде еще не выгоняют. Или выгоняют все-таки?

– Сидите, если хотите, – Орен положил куртку на край стола. – Там, наверху, помнится, пиво еще осталось.

– Милостивец!

– Ладно, – Орен встал, направился к лестнице. Поднимаясь, он все больше погружался во тьму, пока полностью не исчез из вида.

Рен непринужденно плюхнулся на край стола. Тевено тоже собрался было сесть. Но на стол взгромождаться, как Рен, неловко… Он подтянул к столу скамейку, и, упершись взглядом в друга юности, внезапно с дрожью осознал, что веселость и развязность Рена были мнимы. Тот был весь напряжен, взгляд его устремился в темноту, словно различая там нечто. Прислушавшись, Тевено уловил легкий скрип досок – Орен поднялся на второй ярус. В этот миг Рен что-то схватил со стола, что-то, прежде прикрытое красной курткой, и устремился к выходу, шепнув: « За мной!»

Тевено успел лишь подняться со скамьи, но, не в силах совладать с собой, обернулся.

Конвоир все же услышал, что произошло внизу. Или как-то угадал? Как бы ни было темно, Тевено различил во мраке его фигуру над лестницей.

– Беги! – крикнул Рен, распахивая дверь. – Беги, он не успеет…

Он не успеет. Дом большой, лестница высокая, а прыгнуть он не мо…

Орен прыгнул. И в воздухе очертания его тела стали меняться. Никто не уловил бы, как руки становятся лапами, как исчезает одежда и появляется шерсть, как заостряются уши, а усмешка превращается в оскал.

На пол, спружинив всеми четырьмя лапами, упал черный пард – огромный хищный лесной кот, равно опасный для людей и зверей.

Вот кем был Орен. Не прагин, не подменыш, не кровопивец.

Оборотень.

Этого зрелища не мог равнодушно вынести даже Рен, как бы не крепился. Чтобы не свалиться, он уцепился за дверной косяк. Тевено также оцепенел. Но пард не смотрел на него. Он смотрел на Рена. Расстояние до дверей он мог преодолеть в два прыжка. И он снова прыгнул.

Не сознавая, что делает, Тевено схватил со стола самострел Орена и шагнул, преграждая зверю путь. Пард был прямо перед ним. Он припал на передние лапы и зашипел.

– Стреляй! – услышал Тевено.

Самострел был заряжен. Тевено поднял его…

Оскаленная пасть была меньше, чем пасть кутхи, но зубы парда, сомкнувшись на горле Тевено, легко отделили бы голову от тела. И удар лапы мог запросто смести с дороги жалкую помеху. Но страшно было другое. С хищной звериной морды на Тевено смотрели знакомые глаза – серый и карий.

– Стреляй же, дурак! – надрывался Рен.

Тевено, всхлипнув, выронил самострел и кинулся бежать. Это, казалось, вернуло силы и Рену. Оба вылетели из дома и бежали, бежали, как ни приходилось им бежать никогда раньше, чрез спящий поселок, мимо ленивых застав, мимо вырубки, и лишь когда легкие были сожжены, сердца подпирали к глоткам, а над головами сомкнулись кроны деревьев, они повалились на землю.

– Ты почему не стрелял, дубина?

– Я не мог… – сипло выдохнул Тевено. – Не мог. – После паузы добавил: – Он ведь тоже … ничего…

Рен приподнялся, сел. С трудом усмехнулся.

– А я, пожалуй, понял, почему. И гнаться за нами он не будет. Убил бы он нас – вот мороки-то ему было! И ежели попался – тоже бы суматоха поднялась. А тут мы сами сбежали, и головной боли ему от нас никакой.

Тевено тоже сел. Ужас понемногу стал отпускать его.

– Как ты догадался, что он…

– Оборотень? – произнеся слово, Рен машинально сделал охранительный знак. – Когда ты обмолвился про это. – Рен разжал кулак, сжимавший металлический цилиндрик, который Рен каким-то образом умудрился не потерять. – Это, брат, знаешь что такое? Тейглир. Оберег оборотней. Оборотень в любого зверя может превратиться, и в любого человека, но обличье долго сохранять ему трудно, если только тейглира при себе нет. А он шутник – пальцы, понимаешь, упражняет, у всех на виду…

– А ты откуда про это знаешь?

– Я же тебе говорил – есть в наших краях сведущие люди. Многое им про нежитей открыто. К одному такому тебя и поведу, как только чуть развиднеется. А сейчас ночлег надо искать…

Он вскочил, и, поскольку Тевено не следовал его примеру, схватил товарища за руку. Та дрожала.

– Ты что?

– Рен… – только что осенившее Тевено воспоминание лишил его всяческих сил. – Я дал ему слово, что никуда от него не сбегу… Понимаешь – дал слово!

– Ну и что? Кому ты обещался? Человеку. А человека того и нет. Есть нелюдь.

– То-то и оно… Нелюдю нельзя ничего обещать, потому что, если не сдержать слово, он придет за твоей душой.

– Враки! – сердито сказал Рен. – Люди сами себя до смерти запугивают, а на нежить валят. Душа, душа… Ну, зачем оборотню твоя душа? – Чувствуя, что не убедил Тевено, да и сам будучи не слишком убежден, храбро произнес: – А если он по чью душу и явится, так по мою. Ведь это я его обидел.

Неизвестно, верил ли он в то, что говорил, но Тевено удалось как-то справиться с собой. Когда они поплелись дальше, Рен, который, сделав свое отважное заявление, надолго замолк, внезапно сказал:

– А жаль, что он у «красных курток», а не у нас. Цены бы ему в ватаге не было!

Таким образом, Тевено все же не ушел от судьбы, которая, видно, была ему предназначена, и оказался там, куда приятель тянул его с самого начала – у разбойников. Над ватагой стоял Фланнан Одноглазый – тот самый «знающий человек». Что бы не открыл предводителю Рен, Тевено он посоветовал обо всем, что видел, молчать, Бежал и бежал. Как бы Рен ни храбрился, истина была неизменна – чем реже поминалось зло, тем лучше – не услышит. Так Тевено и поступил.

На обоз из Рауди до крепости, с которым должен был идти Орен, разбойники нападать не стали. Но вслед за ним были другие обозы, и другие путники, не охраняемые «красными куртками» . И Тевено ходил вместе со всеми ошаривать повозки, и по праздникам и ярмаркам – высматривать, где что хранится, и кто приехал-выехал, и леса он боялся все меньше, и были у него теперь нож и дубинка, и все было хорошо.

А по осени, когда они с Реном пошли по приказу Фланнана разведывать, как да что, пронесся по деревням слух – обнаружился в крепости, среди самых «красных курток» оборотень. И в день большой осенней ярмарки его будут жечь.

К тому дню, когда друзья добрались до поселка, они уже знали, как было дело. Вот как все произошло, если отбросить подробности, которыми деревенские болтуны расцвечивали рассказ.

«Красные куртки» сошлись в бою с пришлыми, северными ватажниками, набежавшими на деревню Кунгей, что в лощине того же имени. Там, во время жестокой схватки, как говорили, один из пограничников и утратитил человеческое обличье и превратился в страшного черного парда. Разбойники в ужасе бежали, а пограничники тоже ужаснулись, но, едва их мнимый сотоварищ по видимости стал человеком, бросились на него и связали, и увезли в крепость, а там заточили в башню. Но – вот ведь какова хитрость нелюдя! – в башне он опять обернулся пардом и вырвался на свободу, и даже сумел спуститься в кошачьем образе по крепостной стене, той, что ведет к лесу, и почти было удалось ему скрыться, однако люди в цитадели не растерялись, и сбросили на него со стены прочную сеть. И заключили его в клетку, и не сводили с него глаз, и больше оборотень в человека уже не превращался. И дукс приговорил – проклятого нелюдя казнить смертью, какой и надлежит его казнить.

Не все в деревнях верили в этот рассказ, и клялись, что не поверят, покуда собственными глазами не увидят, как оборотня сжигают. Но Тевено и Рена не надо было убеждать в том, что случившееся – правда.

Когда Рен предложил отправиться в поселок, и самим убедиться в этом ( у него язык не повернулся сказать «сходить посмотреть», хотя ничего иного в виду он не имел), он не был уверен, что Тевено согласится. Но тот лишь молча кивнул в ответ.

Они пришли утром, но, можно сказать, опоздали. Рен, конечно, догадывался, что поглазеть на казнь явится много народу, но не предвидел, что так много. Толпа на плошади начала собираться до рассвета, и Тевено с Реном не удалось протолкнуться хоть сколько-то близко к середине. Рен про себя решил – оно, пожалуй, и к лучшему, задавят еще в такой толкотне. И пусть они не увидят всего, что-то да увидят – костер, заготовленный для казни, – аккуратная поленница дров, обложенная вязанками хвороста – был достаточно высок. Пусть место им нашлось только в задних рядах, уже на пустыре между поселком и лесом, но отсюда и уходить удобнее, а это немаловажно.

Люди стояли, ждали, тихо переговаривались между собой. Хвалили дукса, который мог бы устроить казнь в стенах цитадели, не допустив к лицезрению простой люд, дабы не было позора и поношения всему гарнизону. Но ведь оборотень не может считаться настоящим пограничником? И так уж позора нахлебались – «красные куртки», помимо прочего, призваны бороться с нежитью – и вдруг, в их собственных рядах… Нет, публичная казнь должна очистить пограничную стражу и от позорного пятна, и от дальнейших подозрений.

Подобные умозаключения, впрочем, осеняли мало кого из собравшихся. Люди просто чувствовали, что приговор дукса был правилен и верен. И они готовы были ждать, несмотря на давку и удивительную при нежаркой погоде духоту.

Наконец, ворота крепости распахнулись, но, к общему разочарованию, ничего особенного поначалу зрители не увидели. Подразделение «красных курток», появившееся из цитадели, должно было расчистить дорогу для последующей процессии – что они молча и сноровисто принялись делать, рассекая толру рукоятками топоров, – а также усилить оцепление вокруг костра. Вместе с ними ли появился жрец из местного храма, или он уже был на площади, из задних рядов не было видно. Просто внезапно ( наверное, его подсадили снизу), на вершине костра возник человек в длинном, несколько обтрепанном одеянии, с раскрашенным в священные цвета лицом, с пучком из семи прутьев в руке. Каждый пучок был от особого дерева, посвященному одному из божеств. Прутья заблаговременно обмакнули в наговоренную воду, и подпалили. Теперь они дымились, и этим дымящимся пучком священнослужитель принялся обмахивать костер на все четыре стороны, отгоняя возможные злые силы, готовые помешать торжеству справедливости. Видно было, как открывался его рот, но слова молитвы, сопровождавшие церемонию изгнания, до дальних концов площади не доносились.

Тевено и этого не видел. Он не поднимал головы до тех самых пор, пока по толпе не прокатился ропот – ужаса и удовольствия одновременно. Из ворот выкатилась повозка, на которой была установлена железная клетка, а в клетке метался черный пард.

Из горла Тевено вырвался какой-то звук, И Рен не смог определить, окликнул ли тот его, или назвал имя бывшего конвоира. Повозка катилась медленно, ибо справедливости незачем спешить : когда бы она ни была явлена, всегда поспевает вовремя. Поэтому зрелищем насладиться можно было вдосталь. Угольно-черный зверь не способен был как следует повернуться в тесной клетке, и все же упорно пытался бросаться на железные прутья в бессмысленной надежде переломить их. Шерсть его потускнела, утратила шелковистый блеск, и сам пард, вероятно, вследствие голода и дурного обращения, казалось, как-то сьежился. Или такой эффект производила клетка. Но дух его – неукротимый дух дикого лесного зверя – остался прежним, и мирные жители поселка совокупно с пришельцами из дальних деревень вздрагивали от ужаса при виде оскаленной пасти и смертоносных клыков, пусть даже их отделяла от зверя спасительная решетка. Рядом с клеткой, за спиной возницы стоял высокий крепкий мужчина в красной куртке, с копной немытых светлых волос. В руках у него была пика, и когда зверь зверь кидался на прутья с особой яростью, бил его сквозь решетку. Тевено никогда не видел Дарлоха, но почему-то решил, что это он. Дарлох, которого Орен избил и грозился убить, потому что зверям нельзя причинять боль…

По черной шкуре уже текли ручейки крови, И, получив очередной укол, пард отшатывался, потом снова кидался, пытаясь ухватить зубами древко, а если повезет, то и руку своего мучителя. Ему не везло.

– А ведь это мы… – проговорил Тевено. – Мы его погубили. Если б мы не забрали у него оберег, ничего бы не случилось…

– Тише ты! – шикнул Рен, оглядываясь – не услышали ли соседи. Потом сквозь зубы процедил: – Он сам виноват… зачем ему «красные куртки» сдались…

Но Тевено не отвечал, расширенными глазами следя за клеткой – только ее сейчас и было видно – повозка приближалась к костру по проходу, охраняемому «красными куртками», ближние зрители теснились, их отгоняли, но волнение, прошедшее по толпе, затихало по мере удаления от центра, и до Рена с Тевено не коснулось.

Рену еще не приходилось видеть, как казнят огнем – человека ли, нелюдя или зверя, но он предполагал, что при этом жертву должны как-то связывать. И удивлялся тому, что на парде не имелось никаких пут. Как бы ни был тот измучен и изранен, вряд ли бы на костре повел себя смирно. А в силу защитных заклинаний, произнесенных жрецом, Рен не очень-то верил. Однако напрасно он беспокоился. Никто не собирался выпускать оборотня из клетки. Прутья зацепили железными крючьями и на прочных канатах по настилу из досок поволокли клетку наверх. Продвижение заняло порядочно времени, и когда клетка была прочно водружена на вершине костра, истомившееся собрание встретило это приветственным воплем. Зверь, напротив, перестал метаться и затих, словно понимая, что сейчас произойдет.

Но вязанки подожгли не сразу. Наверное, жрец благословлял огонь, судя по отдельным возгласам, долетавшим сквозь общий ропот. Рен покосился на Тевено. Тот все так же смотрел в сторону костра неподвижными, распахнутыми глазами, но по щеками его ползли слезы.

– Чего уж там… – пробормотал Рен.

И услышал:

– Я же обещал ему… теперь он заберет мою душу… туда…

Рену стало не по себе. Он вовсе не боялся, что оборотень властен над душой Тевено. Но если окружающие хотя бы заподозрят, что они с Тевено как-то связаны с тем, на костре, скорее всего, возможные пособники нелюдя отправятся вслед за ним, не дожидаясь суда. На них уже и так поглядывали. Стоявший рядом с Тевено невысокий корявый мужичок неопределенного возраста бросил на соседа косой взгляд, и ухмыльнулся, показав дурные зубы. И от этой ухмылки Рену стало не по себе. Тевено ничего не замечал. Он смотрел.

Воздух над передними рядами зрителей словно бы заколебался, и кто хотел верить, поверил бы, что злые силы и впрямь вмешались, и духи вьются над костром, тщась защитить оборотня. На самом деле это занялся хворост, и воздух дрожал от жара. Пард, притихший было и замерший, бешено забился в клетке, но решетка выдержала его натиск. Пламя, пожиравшее сухой хворост, взметнулось ввысь, и пард закричал пронзительно, душераздирающе, как и должен кричать опаленный оборотень – или кот, только очень большой и сильный кот. Толпу сотрясла дрожь, не страха, а скорее, наслаждения, что, впрочем, бывают порой неразличимы друг от друга. Тевено слепо рванулся вперед, пробиваясь к костру. Рен ухватил его за плечо.

– Стой! Куда!

– Пусти! Я должен…

– Спятил? – прошипел Рен. – Ты ничем не поможешь…

Теперь он по-настояшему испугался. На какой-то миг он готов был уверовать в то, что умирающий оборотень увлекает Тевено за собой. Но так или иначе Рен не мог этого позволить – ради собственного спасения.

Тевено, обычную силу которого удвоила несвойственная ему яростная целеустремленность, вывернулся из цепких рук Рена. Но более ничего сделать не успел. Сосед, тот самый корявый мужичонка, с редкостной быстротой и ловкостью огрел его кулаком по уху, а затем подхватил, поскольку удар лишил Тевено сознания. Корявый кивнул Рену.

– Потащили его прочь, пока он не очухался и стража не набежала…

Рен не имел ничего возразить. Спасение собственной жизни, равно как и жизни Тевено, было для него гораздо интереснее, чем казнь.

Вдвоем они поволокли обмякшего Тевено прочь, провожаемые жутким воем погибающего парда. И Рен ни разу не оглянулся.

Особого внимания ( чего Рен втайне опасался) к себе они не привлекли. Из-за давки в толпе сомлело несколько человек, и чудо еще, что никого не затоптали.

Рен и корявый дотащили Тевено до кромки леса, скрывшись за деревьями от посторонних взоров, сложили ношу на траву, а сами, отдуваясь, уселись отдохнуть. Рен изподтишка разглядывал нежданного спасителя, щурившегося на солнце. Собой он был крепко нехорош – приплюснутый нос, щербатый рот, кожа в каких-то рытвинах… Одет по-крестьянски; войлочная шапка, надвинутая на лоб, скрывала нос и уши. Обычно по меховым нашивкам, кистям на поясе или вышивке на одежде можно было определить, откуда человек родом. У этого ничего не было. Наверное, недавний кабальный… Заметив взгляд Рена, корявый снова усмехнулся.

– Что, малый, перетрухнул?

– Что было, то было, – не стал отпираться Рен. – Уж и не знаю, как тебя отблагодарить…

Корявый придвинулся к Рену.

– Тогда отдай, что взял, – медленно произнес он.

Рен вздрогнул. Глаза у корявого были разного цвета – один серый, другой карий.

Оклемавшись, Тевено долго отказывался уверовать, что корявый – это и есть Орен, непонятным образом оставшийся в живых. Он дергался, плевался, и, что совсем было ему несвойственно, ругался всеми словами, которые подцепил в ватаге Фланнана. Рен еле успевал вклиниться, а бывший конвоир и вовсе молчал. Внезапно Тевено, увлеченно частивший тех, кто решил так злобно над ним посмеяться, умолк, И Рен, проследивший за его взглядом, понял, в чем дело. Корявый с отсутствующим видом катал в пальцах тусклый металлический цилиндрик.

– Так кого же они сожгли? – пробормотал Рен.

– Парда, кого же еще? – откликнулся Орен без тени враждебности.

– И все эти разговоры про побег, превращение – сплошь вранье?

– Не сплошь. Они же, когда меня в башню посадили, то заковали по рукам и ногам. Пришлось обличье-то и сменить. – Орен посмотрел на свои руки. – На лапах оковы не удержались. Там еще окно слуховое было… котом вылезти легче. А потом по стене… вы слышали, наверное. Только они меня не поймали. Совсем про побег скрыть было нельзя, в поселке видели… а вот дальше пошло вранье.

– А пард откуда взялся?

– Дукс пожертвовал. Ты не знаешь – у него в клетке зверюга жила. Охотничий трофей. Думаешь, зачем они двойное оцепление устроили? Чтоб не разглядел никто, что это – кошка.

– Выходит, дукс знал, что все это обман?

– Да все в крепости знали. От дукса до последнего стражника.

– Зачем же они это затеяли?

– Надо же им было как-то выкручиваться. «Красные куртки» никогда не проигрывают. Никогда, это все знают.

В нынешнем голосе Орена – на сей раз сипловатом, ломком – по-прежнему не слышалось враждебности. И – странное дело – Рен, пожалуй, понимал, почему. Хотя не мог бы описать словами.

– Бедная кошка, – сказал он.

Тевено в последний раз хлюпнул носом, вытер лицо рукавом.

– Пошли отсюда, – сказал Рен. – Народ сейчас из поселка повалит, лучше убраться подальше. Ты нас через лес проведешь или как?

Орен нашел им место для ночлега. И даже разрешил развести костер. Тевено, испереживавшийся за день, заснул очень скоро, а вот Рену не спалось. Ему хотелось поговорить со странным спутником, тем более, что тот держался вполне дружелюбно.

– А правда, что оборотень в любого зверя может превратиться?

– Нет. Только в зверя рода. В человека – да, в любого.

– Так. А из-за реки почему ты ушел?

– Я – изгой. У вас ведь тоже есть изгои. Но у нас это худшее наказание. Того, кто изгнан из рода, не примет ни один другой род. Нужно умирать или уходить на эту сторону реки.

– А что ты сделал?

– Там свои законы. Если я их нарушил, не жди, что я стану о них рассказывать.

Усвоив, что откровенность оборотня имеет свои границы, Рен не стал настаивать.

– Зачем же тебя к «красным курткам» понесло? Ведь на этом берегу есть оборотни, и никто подобного не вытворял… насколько я знаю.

– Здешние одичали. Оборотни дичают вне рода. Это плохо. Поэтому я пошел к «красным курткам». Они чем-то похожи на нас. И я долго там жил…

– А как только они узнали, кто ты есть, сразу поволокли на костер! Ошибся ты, парень. Не в пограничную стражу тебе было надо идти, а к нам! Я сразу это понял.

– А ты поручишься, что, когда я приду к вам, разбойники не попытаются меня прикончить?

Рен предпочел промолчать, ибо не был уверен в ответе.

– Люди есть люди, – сказал Орен. – Те крестьяне, которых я спас по дороге в Рауди, тоже хотели меня убить. Хотя не знали, что я оборотень.

Рен хотел было обидеться за людей, но передумал. Поскольку то, что произнес Орен, было как-то связано с неизъяснимым отсутствием враждебности к окружающим. Безразличие? Или чужая, древняя мудрость, растворенная в крови, и не велящая требовать слишком многого от младших и неразумных?

Неразумных по младости…

– А я украл твой оберег. И Тевено помог мне, пусть и не желал. И ты не хочешь нам отомстить?

– Это не тот поступок, за который мстят.

– Ясно. Что, мол, на дураков обижаться…

На сей раз не ответил Орен.

У Рена было в запасе еще достаточно вопросов. Например, что такое «зверь рода»? И что происходит с оборотнем, одичавшим или утратившим тейглир? Ведь, как понял Рен, оборотню необходимо общество себе подобных, или в крайнем случае людей. Если же он один, не уподобляется ли он окончательно зверю? Или человеку…

Но Рен подозревал, что и в этом случае оборотень ему не ответит.

Об одном он догадался сам: о причине настойчивых утверждений, что среди нелюдей совсем нет женщин. Вряд ли женщин отправляют в изгнание. Стало быть, нелюди сходятся с обычными, человеческими женщинами. Это понятно. Но есть ли у них дети? И что происходит – или может произойти – с такими детьми?

Подобные размышления слишком уж страшили, и, чтобы отделаться, Рен сказал:

– Все-таки, воля твоя, а я считаю, тебе нужно пойти с нами.

– Да, разбойничкам от такого, как я, выгода большая.

– Ну и что? Будто это тебя смущает. Да и самому же будет веселее. А вот насчет того, все ли тебя такого, как есть, примут… – Рен погрустнел.

– Не примут. Можешь голову не ломать.

– А! – Рен махнул рукой. – Может, никому не говорить? Тевено так точно не скажет… Хотя, Фланнану сказать бы стоило. Он умный, он поймет, что к чему. Все равно, по пути что-нибудь придумаем.

Орен смотрел на огонь. На маленький уютный костерок, ничем не напоминавший тот большой костер, на котором нынче утром его должны были сжечь. И в нынешней его физиономии, кроме цвета глаз, ничто не напоминало о прежнем, тонком и чистом лице. Но почему-то новый облик бывшего конвоира устраивал Рена гораздо больше. Может, потому, что в будущем сулил гораздо меньше неприятностей.

Content

Наталья Резанова
Конвоир