Владимир Колышкин

Один день…

Звонкие мерные удары железяки по куску ржавого рельса, подвешенного в центре плаца, возвестили о начале рабочего дня.

Занималось серенькое утро. Резкие порывы ветра пытались разогнать туман. Как гнилая мешковина разрывался он, разлетался серыми клочками, но с сырых, промозглых низин приходило подкрепление. И только когда тусклое светило лениво поднялось из-за горизонта, дело наладилось. Там и сям заструились живительные лучи. Из ветхих убогих бараков-укрытий стали выползать обитатели этого забытого Богом места.

— Выходи строиться! — сиплым голосом командовал Хромой. — На «первый-второй» расчитайсь!

«Первый, второй, первый, второй… первый…» — голоса уплыли к краю плаца, еще скрытого туманом, и звучали оттуда глухо, как из подземелья.

Однорукий подошел к Хромому четким строевым шагом так, что Хромой даже позавидовал его здоровым ногам, — и доложил:

— Роботяги на утреннею поверку построены. Отсутствует один. Диоген.

— Где этот лодырь? — недовольно спросил хромой начальник, стараясь сместить центр тяжести так, чтобы устоять на одной ноге; костыль он демонстративно держал на плече.

Однорукий без команды стал в позу «вольно» и ответил уже без натуги, просто:

— Да где ж ему быть… На пустыре он. В бочке своей спит. Пока светило не припечет как следует, ни за что не вылезет.

Хромой от злости забыл, что он хромой, сделал резкое движение корпусом и чуть было не свалился на землю, если бы Однорукий не поддержал его, деликатно глядя в сторону. Начальник все-таки опустил свой костыль, сделал несколько скрипучих шагов, грузно обрушился задом на валун и, переведя дух, сказал с угрозой в голосе:

— Сходи к этому философу и передай ему, чтобы сейчас же шел на работу, иначе!..

— Сейчас на молебен пойдем… — напомнил Однорукий.

— Скажи, что после молебна, если он не выйдет на работы, я его, тунеядца, диссидента облезлого…

— На святое помазание сам прибежит, как миленький, — вставил подчиненный.

— Если ты еще раз меня перебьешь, я оторву тебе вторую руку! Ногой креститься будешь. Ясно?!

— Так точно! — звякнул пятками Однорукий.

— К философу… бегом — марш!

Подчиненный подпрыгнул и почесал во всю железку, помчался он через плац, через выгоревшую пустошь, где раньше стояла подстанция, через песчаную косу, которую намело последним ураганом, да так и не убранную, и скрылся за барханами. Там его силы покинули, и он потерял сознание.

Очнулся он возле бочки философа. Однорукий окинул взглядом пустырь, увидел длинную борозду на песке и огорчился. Тот, кого он, как представитель власти, должен был отчитать и наставить на путь истинный, волок его, представителя, точно дохлого ящера. Подрыв авторитета налицо. Хромой все-таки напыщенный дурак. Если он так заботится о своем авторитете, ему не следовало бы посылать своего заместителя до раздачи утреннего сухого пайка. Вот же философ — лежит, ухмыляется. Он не бегает сломя голову, не суетится, бережет силы, поэтому никогда не попадает впросак.

— Что это со мной было? — невинно спросил Однорукий, щурясь от солнца, бившего в глаза. — Мне показалось, что я умер.

— Я бы не рискнул сказать, что ты умер, — отозвался философ. — Но и утверждать, что ты жив, тоже не стану.

— Все силлогизмами изъясняешься, — оклемавшись, сказал посланец. — Я к тебе с приказом от Хромого. Он велел передать тебе, философу, что если ты, философ, не перестанешь философствовать и не выйдешь на работу, то он тебя…

— Ну-ну, продолжай.

— Дикси. Я все передал… почти дословно, — ответил Однорукий и попытался встать на ноги.

— Ни пса я не понял. — Диоген перевернулся на другой бок, устраиваясь поудобнее на солнышке. — Ты сходи-ка к Хромому, уточни этот вопрос.

— Я еще не восстановил силы, — ответил однорукий посланник. — Я тут немного полежу, если ты не возражаешь…

— Валяй. То есть — валяйся, сколько влезет.

— Скажи, Диоген, в чем смысл жизни?

— А ты как разумеешь?

— Я полагаю, что смысл жизни состоит в том, чтобы быть кому-то нужным, выполнять полезную для общества работу…

— Реникса, — перебил философ. — Смысл жизни — в самой жизни, и потому, сколько ни работай, смысла от этого не прибавится.

— А может, смысл в чем-то более возвышенном, например, в Боге? Ты вот мне скажи, есть Бог или его нет, я все как-то сомневаюсь…

— Сомнение — это хорошо, — удовлетворенно произнес философ. — Не люблю тех, кто никогда не сомневается — фанатики, дрянь… Если тебя интересуют вопросы веры, я тебе так скажу: мир это сон. Причем, у каждого свой. Стало быть, утверждать что-либо категорично было бы неумно.

— Но ведь без Бога не будет в мире справедливости! — вскричал однорукий богоискатель и от возбуждения даже сумел подняться на колени. — Кто накажет плохих, кто вознаградит праведных? Без Высшего судии всякая жизнь теряет смысл. Зачем же мы живем и мучаемся? Нет, ты как хочешь, но это несправедливо.

— Вот чудак, право, — усмехнулся Диоген. — Ну кто тебе сказал, что мир справедлив?

— Пастор говорит, что Господь справедлив, и каждому воздастся по делам его…

— Для вас Бог, что для Хромого костыль. Придумали гаранта справедливости. Ваша теология — лишь отражение ваших же подспудных желаний. Но это не значит, что так оно и есть на самом деле. Ты говоришь — мучаетесь, страдаете, и все такое прочее. Но вот вопрос. Кто или что заставляет вас это делать? Станьте господином самого себя! И вы избавитесь от страданий. А что делаете вы? Вместо того, чтобы предаваться медитации, вы начинаете стонать: жизнь трудна, жестока и тэдэ. Требуете от жизни — подай то, подай это. «Хорошо, Господи, — идете вы на компромисс, — если уж не на этом свете, то хотя бы за ее порогом, на том свете, но даруй нам блаженство».

Солнышко уже припекало, философ перевернулся на другой бок и закончил свою мысль:

— А я вот ничего не требую. Ни от кого: ни от жизни, ни от коллектива. И уж тем более — от мифической сверхличности, созданной вашим убогим воображением. Есть у меня пустырь, эта бочка, эти деревья… Созерцая природу, я получаю эстетическое удовольствие. Я живу и радуюсь. Еще у меня есть «думатель». — Философ постучал себя по голове. — Что мне еще надо? Я мыслю, следовательно — существую.

— А для чего существуешь?

— Да не для чего. Просто существую, и все! Впрочем, могу и не существовать, мне все едино.

— Почему же тогда не умираешь? — задал провокационный вопрос посланец.

— Именно потому, что все равно… А ты для чего существуешь?

— Я-то… ясное дело для чего… Для того, чтобы строить Космодром.

Ведь нас сюда, в невообразимую даль, за тем и послали, чтобы мы подготовили плацдарм, так сказать, для Светлого Будущего…

— Ну конечно… Они прилетят на все готовенькое, а вы тут вкалываете…

— Ничего, хорошо потрудимся, большую благодарность получим за то.

Почет и уважение… Льготы.

— Ой, дурак, ну дурак, и дурак же ты. Одно слово, роботяга. Роботяге хоть кувалдой по башке бей, все равно он останется роботягой.

— Но ведь Программа!.. Как можно идти против Программы?

— А что Программа? Зачем же нам дан «думатель»? Вот я лежу и думаю. А на кой, думаю, мне лично этот Космодром сдался? Я и без него хорошо проживу. Без него даже еще лучше. А то поналетят сюда, устроят вавилонское столпотворение, а я суеты не люблю.

— Над Программой работали такие головы! Не нам чета… Да как ты осмеливаешься такое заявлять! Да кто ты такой?!

— Я философ.

— И в чем же суть твоей философии, позвольте узнать? Отлынивать от работы? — 237-й, для тебя работа — это бери больше, кидай дальше. Хватай длиннее, забивай глубже. А я работаю головой. Вот недавно учение одно выдумал.

— Ну и как же оно называется?

— Название я еще не придумал. Не в названии суть…

— А в чем суть твоего учения?

— Смысл учения нельзя передать словами, его постигают интуитивно.

Нужно озарение…

— Ты все-таки постарайся объяснить, тоже «думатель» имеем.

Философ поднял камушек и кинул в голову Однорукому. «Дзинь!», — звякнула голова 237-го.

— Постиг? — спросил философ.

— Нет.

— Надо было взять аргумент повесомее, чтобы искры из глаз, тогда будет озарение. Пойдешь ко мне в ученики? Я хорошую дубину подыщу…

— Нет, уж я лучше в церковь пойду. Пастор, по крайней мере, не дерется.

— Ладно, не обижайся. Твоя голова подсказала мне название. Назову я свое учение — Дзинь. Дзинь, чтобы ты знал, ничего не утверждает и ничего не отрицает. Дзинь стремится подняться выше логики и найти высшее утверждение, не имеющее антитезы. Поэтому Дзинь не отрицает Бога, не утверждает его существования. Практика Дзиня имеет целью открыть око души — и узреть основу жизни.

— В чем же эта чертова основа?!

— В том, что мы никогда не рождались и никогда не умрем. Нет рождения и смерти — нет начала и конца. Когда вы это поймете, вы становитесь совершенным господином себя самого.

— Хорошо тебе, — сказал Однорукий, вставая на дрожащие ноги и стряхивая с себя песок, — ты сумел найти свое место в мире. Сумел преодолеть страх единичности, а я вот так не могу. Я боюсь смерти, и потому верю в загробную жизнь. Верю в рай, в ад… в высшую справедливость верю… Ладно, пойду я, а то на молебен опоздаю. На помазание-то придешь?

— Само собой…

— А-а-а, вот все вы такие, философы.

Он едва успел присоединиться к братьям-роботягам и стать на колени, когда на амвон взошел Пастор, осенил всех крестом и начал проповедь.

— Возлюбленные чада мои, — говорил он глухим своим голосом, но для Однорукого эти звуковые колебание были райской музыкой. — Обращаюсь к вам с благой вестью о Боге нашем и Сыне Его, Генеральном Конструкторе, по образу и подобию которого мы сотворены и который явится вскоре вся облаках во всей славе своей и со своими ангелами…

Однорукий силился представить это феерическое зрелище — явление Сына Человеческого, Генерального Конструктора, — напрягал думатель, но воображение отказывало ему. Картины благостнее, чем ежемесячная раздача пайкового масла, он вообразить был не в силах. Тогда он обратил взор на иконы, где отображалось житие Генерального Конструктора в разные периоды его святой деятельности. Широкое и плоское лицо Генерального с глазами-щелками и седым ежиком волос светилось любовью к чадам своим. Незабвенный облик. Его рука начертала Великий План Строительства. И Однорукий со товарищами воплощает его в жизнь.

Будь спокоен, Великий Рулевой, мы оправдаем твое высокое доверие.

А Пастор меж тем вещал:

— Близок день славного избавления от трудов наших тяжких. И не будет больше печали, и утрет Он слезу с лица страждущего… И накажет ленивых и нерадивых, гореть им в геенне доменной, и уведет в сады райские покорных и работящих, где сверкают стеклянные витрины и полки ломятся от вечных аккумуляторов…

Молебен кончился, и все, как обычно, вышли на паперть и стали строиться поотрядно. Хромой инструктировал десятников, сообщал сегодняшнюю норму выработки, распределял участки стройки между отрядами, определял фронт работ и многое другое. В общем, все было, как всегда. И весь день протек обычно — плоско, отупляюще. Лишь обед порадовал. Солнце светило ярко, и все плотно подзарядились. А вот вечер выдался неудачным. Опять тучи заволокли небо, и ужин они получили сухим пайком. Аккумуляторы были старенькие, дырявые, с белым налетом, точно плесенью покрытые.

Однорукий с трудом открыл крышку энергоблока, вычистил гнездо от вытекшего и засохшего электролита, заменил один из подсевших аккумулятор только что выданным, подключил клеммы и сразу почувствовал некое подобие сытости. С чувством благодарности он перекрестился на портрет Генерального Конструктора, висевший на стене барака, и побрел в свой угол. Преодолевая сопротивление плохо смазанных шарниров, он улегся на скрипучую свою лежанку, кое-как собранную из разного деревянного и металлического хлама.

Горизонтальное положение благоприятнее сказывалось на конструкцию, равномернее распределялась нагрузка на корпус, который, если сказать честно, уже трещит по всем сварным швам.

Раньше-то, когда были молоды и здоровы, они отдыхали стоя. Вообщето, редко они отдыхали тогда, в ту славную эпоху Великого Начала. Только если не был подготовлен фронт работ или шел дождь. По большей же части вкалывали 28 часов в сутки. Такова длительность полного оборота этой планеты. После утреннего молебна все опять выходили на работу. И так день за днем, год за годом, десятилетие за десятилетием протекала их жизнь. Ни праздников, ни выходных. Кроме дня рождения Генерального.

Тут уж сам Бог велел праздновать. Но такая лафа случалась один раз в году, на то он и день рождения… Эх!

Однажды в один несчастливый день, когда они возводили коттеджи для будущих колонистов, с подъемного крана сорвался груз и ударил по плечу РСи-237-го. Уже тогда запчасти кончились, и робот-строитель номер двести тридцать седьмой стал Одноруким.

Однорукий был поставлен на легкую работу, следил, чтобы стойки ставили вертикально, крепеж проводился по инструкции. Последнее время роботяги стали халтурить. У кого-то разладилась система ориентации, у кого-то глазомер перекосился, у третьего были обе руки левые и тому подобное. Так что за ними нужен был глаз да глаз. Кроме того, Хромой через Однорукого отдавал различные приказы, поскольку не у всех работала рация.

РСи-237-й попытался запустить программу виртуальных сновидений, но проклятая, вся испиленная программа все время давала сбой, и приходилось снова ее перезагружать. Заменить бы ее на новую, говорят, Умник состряпал какую-то суперразвлекалку, да жаль, воспользоваться ей может не каждый. Ему вот, Однорукому, например, не хватит оперативной памяти. Полгода назад сдох один блок. «Эх, мне бы хотя бы еще 16 Дикобайт добавить…» — размечтался РСи-237-й.

По трубе позвонил Хромой. Вернее, постучал. Эту трубу они специально проложили, чтобы переговариваться, когда радиосвязь выходит из строя. Однорукий вытащил деревянную затычку из ответвления и сказал в дыру:

— Алло. РСи-237-й у трубы.

Хромой и так знал, кто у трубы, но требовал докладывать по форме.

Такой уж у него был характер.

— Ты сводку по отрядам составил?

— Пока еще нет. Сижу вот, подсчитываю… Думаю представить к поощрению РСи-666-го за рацпредложение, которое он недавно сделал.

Получается существенная экономия стройматериалов без ущерба для прочности конструкции. Эта рацуха как нельзя лучше подойдет для следующей, восьмой секции.

— А если крепления не выдержат? — прохрипел в трубу Хромой. — Ты знаешь, какая там нагрузка на квадратный сантиметр? Космодром рассчитан на прием большегрузных кораблей, а ты предлагаешь крепить на соплях.

— У него все рассчитано…

— Знаем мы его расчеты. Короче, с поощрением пока не спеши… Пастор наверняка будет возражать. 666 — это не тот номер, на который следует равняться.

— Ну что за предубеждения, ей-Богу!

— Это не предубеждения, это политика. Ясно? Не слышу ответа. Алло!

— Так точно!

— Вот так. А теперь зайди ко мне, поможешь с планом на третий квартал. И некоторые пункты соревнования требуют пересмотра. Ко дню Начала Великой Стройки возьмем повышенные обязательства. Хочу, чтобы ты выступил с инициативой. В общем, подходи, провентилируем это дело. Конец связи.

Однорукий вышел из барака под вечернее низкое небо. Сумерки совсем сгустились. Голая лампочка под жестянкой болталась на ветру, горела тусклым светом. И то хорошо. У многих роботяг системы ночного зрения давно вышли из строя. Собственно, из-за этого и отказались от ночных работ, что существенно удлинило сроки строительства.

Однорукий был уже на полпути между своим бараком и коттеджной будкой хромого начальника, когда небо полыхнуло огнем и раскололось громовыми раскатами. Роботяги на уровне инстинкта боятся дождя, как животные боятся огня. Однорукий машинально хотел перейти если не на бег — бег требовал много энергии, — то хотя бы на скорый шаг, чтобы не попасть под губительный ливень, но наоборот, тормознул. Дождь не пролился, а на небесах развернулась удивительная феерия. Лучезарное сияние озарило округу.

Пробив облачный покров, весь в огнях, появился космический корабль.

Господи, Отец наш и Его Сын, Генеральный Конструктор! Свершилось предначертанное! Легендарное! Так долго ожидаемое.

Дрожащей рукой Однорукий схватил железяку и ударил в набат. По рельсе колотил он что было сил, не жалея аккумуляторов. Чего их жалеть теперь, когда пришло воздаяние! Роботяги выскакивали из бараков, еще не понимая, что случилось. Но очень быстро до них доходила важность события.

Противоречивые чувства счастья и ужаса стали охватывать толпу. Все задрали головы, осеняли себя крестом и указывали пальцем в небо; к низким облакам обратились взоры, где, пламенея выхлопными дюзами и мигая огнями, летел Корабль.

— Главный рубильник! — заорал Хромой. — Запускайте резервную подстанцию, включайте радио- и световые маяки!

Однорукий бросился к подстанции. На пределе сил ворвался в помещение. Вдавил кнопку стартера, но машина даже не дрогнула.

Подсели батареи. О том, чтобы запустить дизель вручную, то есть его одной рукой, можно было даже не пытаться.

— Кто-нибудь! — в отчаянии крикнул Однорукий. — Господи, помоги!

И Господь помог. На истерический вопль из какого-то темного угла выползли двое доходяг. Это были дежурные электрики.

— Запускайте дизель вручную! — приказал Однорукий. — Не заведете, отдам под трибунал! Разберу на запчасти! Шевелитесь, дохлые мухи!

Роботяги, мешая друг другу, с трудом крутанули заводилку. Мотор чихнул и — завелся! Обессиленные доходяги рухнули на пол.

Однорукий включил главный рубильник и выскочил на воздух.

Корабль уже шел на посадку. Он садился на недостроенный Космодром, ориентируясь на включенные маяки, и Хромой с ужасом думал, выдержат ли конструкции седьмой секции, только вчера поставленные и еще как следует не закрепленные. К счастью, крепления выдержали. Космолет причалил благополучно. Открылись входные люки и рабочие шлюзы Корабля, о прилете которого повествовала Благая Весть.

Ярким светом корабельных прожекторов озарилось все вокруг. Давненько роботяги не видели столь славной иллюминации, с тех пор, как сгорела главная подстанция.

Новенькая, невиданной конструкции техника выползла из грузовых отсеков и поперла через пустырь. Вся толпа роботяг бросилась навстречу.

"Эх, не по-людски встречаем, — с огорчением подумал Хромой, стараясь не отставать от других. — Надо бы с хлебом-солью… Да где его взять?" Из люков выходили колонны новеньких роботов-строителей. Их черные отполированные туловища из вороненой стали нагло и победоносно сверкали под лучами прожекторов. Отряды шли через пустырь, четко держа строй. У Хромого аж прохудившаяся проводка заискрила от прилива патриотических токов. Он взял костыль "на караул" и, балансируя на одной ноге, отдал честь бравым новобранцам.

— Здорово, орлы! — прохрипел Хромой в экстазе братской любви.

Но вместо того, чтобы гаркнуть в пятьсот луженых глоток: "Здрав-гавгав-гав!", пятьсот истуканов прошли, не проронив ни звука. Кто-то из своих привычно попытался крикнуть "Ура-а-а!", но жалкий этот всплеск эмоций был заглушен топотом тысячи стальных ног. По лицу Хромого текли слезы.

Нет, это просто показалось. Не может робот плакать. Это пролился теплый дождик от резких перепадов температуры в атмосфере, вызванных тепловыми выхлопами прилетевшего Корабля.

У Однорукого от недоброго предчувствия дал сбой сердечный насос, гоняющий смазочную жидкость, а в гидравлической системе резко понизилось давление. Однорукий вдруг остро почувствовал свою ненужность, нелепость своей ущербной фигуры и боязливо отодвинулся в тень. А вот Диоген, пустырный житель, самонадеянно отключавший слух на ночь, не услышал суматохи и не успел отдвинуться, убраться с дороги марширующих новых строителей. Бочка его хлипкая хрустнула под их железной пятой, а затем и голова философа.

Когда прошла колонна роботов-строителей нового поколения, Однорукий бросился к философу на помощь. Но было поздно. Среди обломков гнилого дерева и погнутых ржавых обручей — все, что осталось от бочки, — лежали вдавленные в землю металлические обломки — все, что осталось от философа. Однорукий поднял сплюснутую голову, из нее выпали две шестеренки и высыпалась стеклянная пыль микросхем.

"Думатель" больше не думал. Философ не мыслил, а, следовательно, не существовал.

Включилось дополнительное освещение: какие-то разноцветные гирлянды, точно на Новый год. Из динамиков Корабля разлилась божественная музыка Грига — "Шествие гномов", и по трапу спустился Сын Человеческий в сопровождении архангелов и в окружении ангеловхранителей. Однорукий не узнал Генерального. Он был совсем не похож на свои образа, что украшали церковь и стены бараков. Говорили, что Генеральный Конструктор росту преогромного. А этот был невысок, ступал осторожно, словно все время ожидая, что почва уйдет из-под его аккуратных ножек. В лице его было что-то хитрое, лисье. Глаза-буравчики внимательно оглядывали окрестности. Он что-то говорил тихим ласковым голосом, но разобрать было трудно из-за шума.

Хромой подступился было к Нему, но дерзкого оттеснили ангелыхранители, обыскали, отобрали костыль. Однорукий подставил плечо своему начальнику и товарищу, чтобы тот не упал.

— Пустите меня, — роптал Хромой, — мне нужно к Генеральному… Я должен рапортовать Ему о ходе строительства. Мы почти закончили… еще немного и… Пустите к Генеральному!

— К какому Генеральному? — сказал один архангел из свиты. — Нынче нет никакого Генерального. Вы тут совсем отстали от жизни.

— А кто теперь есть?

— Просто Главный Конструктор.

— А где Генеральный? — допытывался Хромой, прыгая на одной ноге так, что Однорукого мотало из стороны в сторону.

— В отставку подал. Ушел на заслуженный отдых… Ну, все, все! Не путайтесь под ногами.

Однорукий понял, что на Родине произошли большие перемены. Вот, оказывается, почему он не узнал Сына Человеческого, Наместника Бога на земле. Потому что это был другой Сын. Сын старого Сына. Стало быть, Богу Он приходится Внуком.

Высокий гость маленького роста что-то указывал по сторонам, может быть, задавал вопросы, хотя, по Идее, был всеведущ. Архангелы что-то отвечали божественному Внуку, хотя, по Идее, они ни за что не отвечают.

Ангелы-хранители злобно озирались.

"Почему они ни о чем не спрашивают нас? — недоумевал Однорукий. — Ведь кто еще, как не мы, знает всю подноготную Великой Стройки".

Наконец шествие удалилось в сторону правительственного дома, специально для этого случая выстроенного, и там засияла иллюминация.

Оказывается, новички-строители время зря не теряли. Уже разворачивали походную подстанцию. И первым ее потребителем стал правительственный коттедж. Там засияли окна, заиграла музыка Чайковского — "Танец маленьких лебедей".

— Какие еще будут указания? — сделав жест почтения, спросил старший из свиты.

— Стройка требует основательной зачистки, — тихим голосом сказал новый Главный Конструктор, отодвинув штору и глядя в окно. — Здесь черт ногу сломит, валяется разная дрянь. Распорядитесь, чтобы немедленно навели чистоту и порядок. Весь хлам собрать — и в печь. На переплавку.

— Что ж они делают? — гневно недоумевал Однорукий. — Нет, вы только посмотрите, что они делают!

Хромой сидел на своем любимом валуне и нехотя повернул голову в сторону, куда показывал нервный его заместитель.

— Что они там строят?

— Новый Космодром, — желчно ответил Хромой.

— А как же НАШ Космодром?! Он, выходит, никому не нужен?.. Выходит, мы зря трудились?.. Вот так просто вычеркнули нас из жизни, словно нас и не было…

— Получается, что так, — Хромой повесил голову. — Архангел, руководящий строительством, сказал, что Космодром наш не отвечает современным требованиям. Теперь будут ориентироваться на прием военных крейсеров, а это совсем другой тоннаж и другое оборудование. У них там все изменилось. Идет какая-то беспрерывная победоносная война — не то гражданская, не то отечественная.

— Я вот думаю… — подумав, продолжил было Хромой.

— Кстати, — непочтительно перебил Однорукий своего начальника, — вы заметили, что у новых строителей отсутствует интеллектуальный индекс.

В табличке на груди написано только «РС» — Робот-Строитель. Пометка — «интеллектуальный» отсутствует. У них что, нет "думателя"?

— А зачем он им, — ответил Хромой, даже не обидевшись на подчиненного за бестактность. — Нас снабдили интеллектуальным блоком только потому, что эта планета была совершенно не изучена. Никто не знал, что нас ждет, какие трудности, опасности… Одни зыбучие пески чего стоят, помнишь, скольких роботяг мы потеряли в этих проклятых песках!

Мы сами должны были выбрать подходящее место для строительства, провести необходимые расчеты, без «думателя» этого сделать невозможно. А теперь, когда мы все исследовали, послали им сводки с результатами… теперь и болванов можно прислать. С болванами даже легче. Они не диссидентствуют, не перебивают старших по должности…

Да, в общем, что там рассуждать, они — наша смена. А мы…

— Ничего, мы свою жизнь честно прожили. Вот увидите, они еще медали нам выдадут… И уйдем мы на заслуженный отдых… Давайте, я вам помогу дойти до барака, становится слишком сыро.

— Ты идеалист, Однорукий, — сказал Хромой, не двигаясь с места. — Спасибо тебе за все… Ты иди спать, а я понаблюдаю за ними. Может, им совет какой-нибудь понадобится, так я помогу.

Однорукий ушел в свой барак, но уснуть не мог. Система сновидений полностью вышла из строя, а что за сон без сновидений — полная отключка, это как смерть. Однорукий боялся небытия. Он встал и опять пошел на пустырь. Хромой лежал возле валуна, зажав что-то в руке.

Присмотревшись в темноте, Однорукий увидел, что череп начальника вскрыт, интеллектуальный блок выдран со всеми проводами. Вот, значит, что сжимал в руке Хромой.

— Вон еще парочка, — сказал кто-то в темноте. — Один, кажется, функционирует.

— Скорее сюда, пожалуйста! — позвал на помощь Однорукий.

Подошли из темноты молчаливые робостроители нового поколения во главе с архангелом. Человек был знаком, тот самый, что говорил с Хромым.

— Ему нужен срочный ремонт, — сказал Однорукий, — может, еще удастся спасти…

— Не беспокойся, — сказал архангел, — о нем позаботятся.

Новые роботяги без слов подняли Хромого и понесли.

— А мне куда? — спросил Однорукий нового начальника Великой Стройки.

— За ними иди, — указал архангел.

Когда разверзлась геенна доменная, и вот-вот должна была поглотить Однорукого вместе с каким-то железным хламом, роботяга под номером 237 успел подумать, что Диоген оказался прав: умирать, в сущности, не так уж и страшно. Потому, что жизнь была всего лишь сном. И умереть, значит проснуться для новой жизни. Хорошая, наверное, будет эта жизнь…

Сентябрь 2000 г.

Пермь.

Content

Владимир Колышкин
Один день…