Алексей Никольский

Герои и антигерои русской революции

Введение

1. Что такое революция?

Несмотря на огромное количество исторических, политологических и обществоведческих исследований, феномен революций в современной науке остаётся изученным очень слабо и почти никак не объяснённым. Любые попытки объективизации природы этого феномена в конце концов в той или иной степени сводятся к заезженной ленинской формуле «низы не хотят, верхи не могут». Большого социального смысла эта формула, однако, не имеет, ибо имеется масса примеров, когда эти самые «низы» совершенно спокойно переносят гораздо более тягостные условия существования, чем те, которые в иные времена разражаются мощнейшими революционными потрясениями.

Тем не менее именно во времена революций наиболее ярко проявляются закономерности развития человеческих сообществ, выявлять которые и должна политическая наука. Ведь революции — это моменты выбора дальнейшего пути, по которому будет развиваться социум, своеобразные точки бифуркации в развитии цивилизации. И от того, насколько чётко удастся выявить закономерности, в соответствии с которыми назревают, происходят и протекают революции, зависит возможность выявления и более общих политико-социодинамических закономерностей, а значит, и состоятельность политической науки в целом.

В качестве конструктивной посылки исследователям истории революций предлагаю следующий дискуссионный тезис, которым и сам буду пользоваться в нижеследующих заметках.

Революция — это всякий раз прежде всего хорошо продуманная, тщательно организованная и спланированная деятельность достаточно многочисленных групп социально активных, твёрдо верящих в правоту своих замыслов и не отступающих перед постоянными и длительными неудачами людей (революционеров) по подрыву и последующему свержению существующих властно-политических структур с целью построения затем некоей идеальной системы государственного управления. И лишь во вторую очередь революция — это следствие политической несостоятельности властей и невыносимых тягот широких масс населения.

2. Неизбежность революции

Как только Российская Империя в ситуации 1815 года отказалась от идеи неограниченной всемирной экспансии, стало ясно, что реализовать программу обустройства национального государства невозможно без учёта ряда базовых принципов, которые уже так или иначе были обкатаны в Европе за 200 лет торжества сепарационной парадигмы.

Проще говоря, альтернатива была вполне определённа: либо эту самую Европу давить, реализуя посредством неограниченной всемирной экспансии имперскую цивилизационную парадигму, — либо, замыкаясь в неких естественных границах, проводить внутреннюю модернизацию государственного и общественного устройства на основе краеугольных принципов совсем иной парадигмы — сепарационной.

Основные из этих принципов:

• конституция (шире — приоритет писаного права),

• разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную,

• отделение общества от государства,

• отделение капитала от государства,

• введение и поддержка принципа свободной конкуренции как основы рынка.

Любая задержка или, хуже того, принципиальный отказ от такого рода модернизации (вкупе с отказом или неспособностью реализовать имперский вариант) были чреваты большими потрясениями.

На структуру власти в Российской Империи неизбежно должно было оказываться давление с целью так или иначе подтолкнуть её к реализации одного из вышеуказанных вариантов. Понятно, что заведомо наибольшим было давление в сторону модернизации по-европейски (в т. ч. не в последнюю очередь за счёт прямого стимулирования такого давления из ряда европейских стран).

И чем дольше и чем упорнее власть отказывалась определяться, какую управленческую парадигму она собирается реализовывать, тем сильнее было это давление, тем основательнее это давление подрывало устойчивость власти, тем закономернее оно сталкивало неизбежное решение вопроса о модернизации структуры власти в сторону революционного пути, т. е. в точку бифуркации.

1917 год был по сути заложен в 1815-м. Заложен отказом Александра I двигать русские войска в Лондон и Константинополь и их последовавшим вскоре выводом даже из Парижа.

3. Определения и оговорки

Итак, в рамках заявленного выше синергетического подхода попробуем проанализировать некоторые важнейшие аспекты феномена революций.

В частности, рассматривая революцию как точку бифуркации в развитии цивилизации, легко приходишь к выводу, что, в отличие от стабильных периодов эволюционного исторического развития, во времена революционных переломов сильно возрастает неустойчивость социально-политических систем; соответственно усиливается неопределённость ситуации и её зависимость от псевдослучайных событий; возникает эффект «выбора пути» и опять-таки принципиально возрастает влияние конкретных действий конкретных людей на происходящие события, на скорость и характер хода исторического процесса, на порядок, способы, быстроту и радикальность конфигурирования новой, постреволюционной, стабильности социально-политической системы.

Теоретические основы предлагаемого подхода чуть более подробно изложены в наброске «Бифуркационные периоды в развитии цивилизации» (Приложение 1).

Собственно же нижеследующие заметки будут посвящены исследованию возрастающего влияния роли личности в истории на примере русской революции.

И вот здесь полезно договориться об употребляемой терминологии.

Под русской революцией в широком смысле этого понятия я буду понимать относительно короткий период в истории нашего Отечества протяжённостью примерно от начала XX века и до окончания гражданской войны, в течение которого и произошла радикальная смена социально-политического устройства, а новые структуры власти смогли укрепиться и обеспечить стабильность как собственного существования, так и управляемого ими государства.

Это определение в смысле временных рамок максимально широко. В дальнейшем же предполагаю говорить в основном о существенно более узком хронологическом диапазоне. Поэтому полезно будет ввести понятие русской революции в узком смысле — как интервала времени протяжённостью от начала солдатских волнений в Петрограде в конце февраля 1917 года до взятия власти большевиками в октябре того же года.

Ну а в целях изучения возрастающей роли личности во времена революционных переломов представляется вполне уместным выдвинуть в центр нашего внимания такое любопытное понятие, как герои революции.

Попробую определить, кого я буду обозначать данным словосочетанием. В моём понимании герой революции — это субъект, который при прохождении обществом через революционную фазу своего развития самым существенным образом сумел своими действиями повлиять на ход последующих событий — повернул, так сказать колесо истории своей мощной рукой; причём его влияние на последующие события было, что называется, положительным. (Использую эту терминологию в максимально возможной очистке от морально-этического компонента. Положительное влияние — это значит на пользу революции, вне зависимости от того, считаю ли я саму революцию общественно-полезной.) Иными словами, положительное влияние героя революции на её ход заключается в том, что ему удаётся повернуть колесо истории именно в желательном для себя направлении.

При этом достаточно важной составляющей «героизма» считаю то, что сам герой не получает никаких преференций от своего геройства. То есть срабатывает на историю, а не на себя. Я не назову такое поведение совсем уж бескорыстным (для человека это в общем-то нехарактерно) — скорее, эти люди, действуя сугубо из идейных соображений, откладывали вопрос о собственном обустройстве на время после победы революции.

Имена многих из них не очень известны. А между тем, именно они реально вершили ту историю, из которой нам всем пришлось выйти. Если бы не их энергия, упорство, настойчивость, помноженные на уверенность в правильности своих действий, исторический процесс мог повернуть в существенно ином направлении.

Аналогично, переворачивая смысл предложенных критериев, справедливо говорить об антигероях революции. В значительной (если не в решающей) степени ими двигало стремление к собственному обустройству в новых политических раскладах, а влияние на ход революции оказывалось сугубо отрицательным. Иначе говоря, собираясь вертеть колесо истории в одну сторону, антигерои революции своими действиями (или бездействием) реально поворачивали его совсем в противоположную.

О конкретных примерах тех и других персонажей отечественной истории мы и поговорим в этих заметках.

Оговорюсь ещё, что в мои намерения вовсе не входит написание какой-либо альтернативной истории русской революции. Я совершенно не собираюсь оспаривать известные факты — более того, я даже не собираюсь их сколько-нибудь подробно излагать. Уважаемый читатель ни в коей мере не должен рассматривать эти заметки в качестве учебника или пособия по истории русской революции. Наоборот, я очень рассчитываю на то, что основные события революции достаточно хорошо известны читателю — я же буду останавливаться на событийной канве только в той мере, в какой это необходимо для реализации основного замысла этих заметок — анализ роли личности в истории на примере русской революции.

По этой же причине не вижу смысла утомлять внимание читателя подробными ссылками на источники. Но, разумеется, это не относится к тем источникам, которые я буду цитировать или публиковать в приложениях к заметкам, — в этих случаях я всегда буду указывать точные ссылки.

Что ж, поехали!

I. Железнодорожный инженер, поймавший царский поезд

Начнём с практически забытой фигуры человека, чьё влияние на необратимый характер происшедшего в конце февраля — начале марта 1917 года государственного переворота было, пожалуй, наибольшим.

Попробуем проследить ситуацию, сложившуюся к концу дня 27 февраля. В Петрограде солдатский бунт, в который вовлекаются всё новые и новые части, а также заводские рабочие. Обнародован царский указ о роспуске Государственной думы. Дума указу не подчиняется, а образует Временный комитет, который берёт на себя руководство мятежом и выдвигает задачу формирования Временного правительства. Собирается на первое заседание Петроградский Совет рабочих депутатов (об этой интереснейшей структуре мы ещё поговорим в дальнейшем.) Царь покидает Ставку в Могилёве и едет на своём поезде в Царское Село. Одновременно он назначает генерала Н. И. Иванова диктатором столицы и приказывает ему собрать войска и подавить мятеж.

В этой ситуации важнейшей задачей для всех, заинтересованных в смене власти, становится легитимизация процесса её передачи в руки заговорщиков. В самом деле, если идти по пути открытого переворота и свержения царя, гражданская война обеспечивается практически немедленно, так как вокруг фигуры императора, находящегося на свободе и олицетворяющего державную власть, неизбежно соберутся силы, достаточные для подавления мятежа или хотя бы для длительного ему сопротивления. Если же царь отдаст власть как бы сам, то есть добровольно, то есть в результате отречения, то он тем самым обеспечит законность происшедшему перевороту и признание новых властей общественностью, госслужащими, союзными державами и т. д.

Для выполнения этой задачи надо — ни много ни мало, — во-первых, пленить едущего в поезде царя, а во-вторых, сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

Тем временем в Петрограде ещё мало кто вообще понимает стоящую задачу, не говоря уж о том, чтобы придумать, как её решить, и уж тем более не говоря о том, чтобы осуществить это решение на практике. Кто-то увлечённо распределяет портфели будущего «ответственного министерства». Кто-то спорит о том, монархический или республиканский строй надлежит установить в будущей России. Кто-то дерёт глотки на митингах и приветствиях революционным полкам. Кто-то мечтает о своей грядущей блестящей карьере. А многие будущие герои революции вообще пока пребывают очень и очень далеко от центра событий — в ссылках и эмиграциях.

И тут неожиданно, сверхоперативно и без лишнего шума, скромно, но уверенно судьбу революции берёт в свои руки Александр Александрович Бубликов. Железнодорожный инженер. Член Государственной думы (фракция погрессистов). Масон.

Взяв у Председателя Государственной думы (и по совместительству Председателя созданного в первый день революции Временного комитета Государственной думы) М. В. Родзянко мандат комиссара Временного комитета, Бубликов в сопровождении нескольких полуслучайных людей является в министерство путей сообщения, арестовывает министра Э. Б. Кригера-Войновского и мобилизует аппарат министерства на службу революции.

Первым конкретным действием Бубликова в министерстве было установление контроля над железнодорожным телеграфом и рассылка по всем станциям телеграммы о происшедшем перевороте. Из воспоминаний Ю. В. Ломоносова — соратника А. А. Бубликова по налаживанию регулярной работы в МПС:

«Эта телеграмма в мартовские дни сыграла решающую роль: к утру 1 марта, т. е. за два дня до отречения Николая, вся Россия, или по крайней мере та часть ее, которая лежит не дальше 10–15 верст от железных дорог, узнала, что в Петрограде произошла революция. От боевого фронта до Владивостока, от Мурманска до персидской границы на каждой станции получалась эта телеграмма. Сомнений не было. Старая власть пала; новая родилась. После этого отречение Николая и Михаила казалось второстепенной формальностью. Из телеграмм Бубликова все знали, что уже 28 февраля фактически власть была в руках Думы. Было ли так на самом деле? Конечно, нет. Бубликов поступил так же, как Бисмарк с Эмской телеграммой. Он подправил действительность. Этим он оказал громадную, еще не сознанную услугу русской революции и в то же время задержал ее естественное течение, окружив Думу совершенно незаслуженным ореолом.

Первое впечатление всегда самое сильное. Из телеграммы Бубликова вся Россия впервые узнала о революции и поняла, что ее сделала Дума. Нужны были месяцы, чтобы гуща русского народа поняла эту фальсификацию. Но тем не менее тот факт, что Бубликов нашел в себе смелость торжественно уведомить всю Россию о создании новой власти в то время, когда фактически еще никакой власти не было, предотвратило на местах даже тень контрреволюционных выступлений».

(Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 года. М., РГГУ, 1994, с.230)

Второй — по очереди, но не по значению — героической акцией Бубликова стала поимка царского поезда и транспортировка его в Псков. Распоряжения Бубликова об изменении маршрута движения царского поезда, подогреваемые распространяемыми им же слухами о движении навстречу поезду революционных войск из Петрограда, привели к тому, что 1 марта царь прибыл в Псков и попал там в «заботливые» руки командующего армиями Северного фронта генерала Н. Н. Рузского, который и взял в обработку совершенно потерявшегося (и в прямом, и в переносном смыслах) Николая II, проведя с ним соответствующую беседу, покуда не подъехали за отречением член Государственного совета А. И. Гучков и член Государственной думы В. В. Шульгин. Но это уже совсем другая история…

Попробовать представить себе характер развития ситуации в случае, если бы Бубликов не пошёл комиссарить в МПС, а, скажем, остался бы спокойно сидеть дома, попивая чаёк и с интересом следя за ходом событий, как это сделало большинство петроградских обывателей, — я с удовольствием предоставляю всем желающим самостоятельно.

Рекомендую также ознакомиться с интересными документами, приведёнными в Приложениях 2 и 3 к настоящим заметкам. Первый из них — это проект так называемого «великокняжеского манифеста», который предполагалось представить на подпись Николаю II сразу после его прибытия в Петроград. Второй — письмо генерала Н. И. Иванова военному министру А. И. Гучкову от 9 апреля 1917 года с отчётом о руководимой им «карательной экспедиции».

II. Смысл русской революции

Прежде чем перейти к фигуре следующего героя русской революции, попробуем порассуждать немного о смысле русской революции вообще.

Понятно, что имело место «удачное» сочетание объективных и субъективных обстоятельств, обеспечивших победу революции. Причём если о субъективных обстоятельствах я уже говорил, то об объективных пока не пришлось. А следует.

К числу объективных причин, стимулировавших революционный слом, следует отнести:

• войну

• и вызванное ею перенапряжение национальной экономики.

В принципе, поскольку вторая причина непосредственно вытекает из первой, то войну можно трактовать и вовсе как единственное объективное обстоятельство, способствовавшее революции. Всё остальное, включая проблемы со снабжением и, в частности, перебои с поставкой хлеба в столицы, — это производные из указанной основной причины.

При этом следует иметь в виду, что революционным фактором была не война сама по себе, а именно война затянувшаяся, война-воронка, в которую засасывало Россию и из которой она никак не умела выбраться. И тут высвечивается ещё одна грань всё того же объективного фактора, а именно несостоятельность романовской администрации в вопросе о войне. Вляпавшись в военные действия без какой-либо содержательной геополитической идеи и в состоянии практически полной неготовности к войне, Николай II так и не сумел вплоть до своего отречения решить эту проблему. А решить её можно было только двумя способами. Точнее, одним (ибо оба способа суть две стороны одного и того же): заключением мира. О двух же способах я упомянул потому, что способов заключения мира — два: капитуляция одной из сторон и мирные переговоры.

Ошибка царской администрации была в том, что добиться мира первым способом (то есть разгромить вместе с союзниками кайзеровскую Германию) в приемлемые сроки она не сумела, а идти к миру вторым путём решительно не желала.

Результат — революция.

При этом главный смысл и результат самой революции — формирование такой структуры власти, которая была бы способна решить основной вопрос: ЗАКОНЧИТЬ ВОЙНУ.

Главный орган революции, который сформированный как раз для решения её основного вопроса (и оказавший определяющее влияние на её ход и результат), — Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Именно там, в Петросовете, мы и попробуем поискать следующего героя революции.

III. Главный организатор двоевластия

Итак, основной орган революции — Петроградский совет рабочих (а потом и солдатских) депутатов в лучших традициях самоорганизации и самоуправления собрался на первое заседание уже 27 февраля.

Задачи начального этапа революции (март семнадцатого), решение которых обеспечивал Петросовет и его оперативный орган — Исполнительный комитет:

• сделать революцию необратимой (а реставрацию, наоборот, предотвратить);

• не допустить «остановку» революции на стадии, не дающей решения двух главных проблем, не решавшихся царской администрацией.

Механизм решения этой непростой дилеммы был найден практически сразу же — в первые два дня работы Исполкома:

• вручить цензовым кругам формальную власть,

• а реальной — не давать.

Это и есть знаменитая формула «постольку, поскольку» (поддерживать Временное правительство постольку, поскольку оно будет проводить демократическую политику) — основа двоевластия, а точнее (если отбросить этот лукавый термин), безвластия Временного правительства при фактическом полновластии Исполкома Петросовета.

И тут, прежде чем перейти к фигуре автора этой знаменитой и в самом деле великолепной формулы, оказавшей решающее влияние на ход и развитие революции, следует отметить, кого в начале марта в Совете не было — по причине отсутствия в Петрограде вообще. Не было:

• эсеровских лидеров В. М. Чернова и А. Р. Гоца;

• меньшевистских лидеров Ю. О. Мартова, И. Г. Церетели, Ф. И. Дана, М. И. Либера;

• из большевиков не было вообще почти никого, лидером имевшихся в наличии большевиков был рабочий А. Г. Шляпников;

• отсутствовал и Л. Д. Троцкий, тогда ещё не большевик, но герой революции 1905 года.

Многие из этих людей (а может быть и все) наверняка смогли бы повлиять на ход революции существенно по-другому — в самых разнообразных смыслах и направлениях этого влияния. (Да они ещё и повлияют — но на следующем её этапе.) Но пока они находятся далеко от Петрограда — кто в ссылках, кто в эмиграциях. А потому самоорганизация новой власти на первом — важнейшем! — этапе революции осуществляется без их участия.

Практически не повлияли на ход революции в тот важнейший её момент формальные лидеры левого большинства Петросовета Н. С. Чхеидзе и М. И. Скобелев (но не повлияли по совсем иным причинам). Будучи соответственно председателем и одним из заместителей председателя Исполкома Петросовета, они не очень хорошо ориентировались в происходящем и, что называется, плыли по течению.

Весьма своеобразное влияние на ход революции оказал ещё один формальный (а в большей степени и неформальный) советский лидер — А. Ф. Керенский, любимец русской революции. Но его вклад в революцию мы рассмотрим несколько позже, когда доберёмся до раздела об антигероях.

Главным идеологом и реализатором двоевластия в марте 17-го следует признать Николая Николаевича Суханова (настоящая фамилия Гиммер). Именно он оказался по большому счёту тем человеком, который придал необратимый характер революции как слому социально-политической системы (а не перевороту как в общем-то локальному событию, влияющему только на конфигурирование верхушки властных институтов и не затрагивающему основ государственного устройства).

При этом, что характерно, товарищ Суханов, хоть и делегат Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и член его Исполнительного комитета, — не рабочий и не солдат. Он — интеллигент. Причём, в отличие от предыдущего героя, левый интеллигент. Партийная принадлежность в то время — межфракционный социал-демократ.

Именно он последовательно от начала революции и до большевистского переворота стоял на так называемой циммервальдской платформе (по названию международной социалистической конференции в Циммервальде 5–8 сентября 1915 года) — платформе отказа от войны как средства обогащения национальных капиталов.

Именно он выдвинул мысль, что несмотря на патриотический угар цензовых кругов, надо вручить им формальную власть и тем самым обеспечить революцию от опасности справа.

Именно он придумал и отчеканил формулу условной поддержки Временного правительства — «постольку, поскольку». Формулу, обеспечившую развитие революции до той стадии, на которой окажется возможным решение двух главных проблем, ставших её объективными причинами.

Другое дело, что остановить участие России в империалистической войне оказалось возможным только ценой развязывания войны гражданской, — но это станет ясным уже позже, после того, как события начнут развиваться совсем не так, как рассчитывал товарищ Суханов.

Разумеется, было бы заметным преувеличением утверждать, что Н. Н. Суханов вот так вот в одиночку развернул весь Петросовет в выбранном им направлении. Были в основном органе революции и другие люди, с полным основанием претендующие на звание её героев.

IV. Интеллекта мало — нужна харизма

Итак, блестящая комбинация «постольку, поскольку» была придумана исключительно вовремя. Однако, мало было придумать и как следует продумать её — при всей важности мыслительного процесса это была в лучшем случае лишь половина дела. Другая, в техническом смысле даже более важная половина — реализовать эту комбинацию, проведя соответствующее решение через шумный рабоче-солдатский состав Петросовета и рыхлый, шатающийся из стороны в сторону контингент его Исполнительного комитета.

К сожалению, необходимым для выполнения этой задачи комплексом свойств герой революции т. Суханов не обладал. Ясность и дерзость мысли, аналитический ум, помноженные на революционную решимость, настойчивость и в каком-то смысле даже отвагу, увы, не подкреплялись тем, что принято называть харизмой, т. е. комплексом качеств, позволяющих быть лидером масс, уметь убеждать их и вести за собой. Н. Н. Суханов на вид был весьма и весьма невзрачным человеком — говоря попросту, маленьким и плюгавеньким. К тому же, будучи одним из самых бойких перьев русской революции, т. Суханов обладал весьма средними (если не сказать хуже) ораторскими способностями, что сильно ограничивало его возможности по убеждению даже коллег-интеллигентов по Исполкому и практически сводило на нет степень воздействия на рабоче-солдатскую массу Совета. Не было у т. Суханова в тот момент и какой-либо опоры на организованную политическую силу — партию (в течение своей бурной и длинной революционной биографии он к февралю 17-го так и не примкнул ни к одной из них, находя основания для принципиальных разногласий буквально со всеми и оставаясь революционным волком-одиночкой). Впрочем, тогда для влияния на ход событий это и не было особенно нужно: партия необходима для систематической политической работы, а когда всё решают дни и часы — один человек может сделать для истории больше, чем все партии вместе взятые.

Таким образом, для успешной реализации великолепного сухановского замысла нужен был ещё как минимум один человек — союзник, который (а) понимал бы суть комбинации так же хорошо, (б) был бы столь же сильно убеждён в необходимости реализации именно этой комбинации, а не какой-либо иной и, наконец, (в) обладал бы необходимым комплексом личных качеств (харизмой), которые позволили бы провести реализующее эту комбинацию решение сначала в Исполкоме, а затем и на пленуме Совета.

И такой человек нашёлся. Знакомьтесь: Юрий Михайлович Стеклов (настоящие фамилия, имя и отчество Овший Моисеевич Нахамкис). В социал-демократии с 1893 года, «искровец». К февралю 1917-го, как и Суханов, не примыкал ни к какой политической партии, но не потому что имел принципиальные разногласия со всеми, а потому что сам болтался из стороны в сторону, меняя политические убеждения довольно гибко. Неплохой оратор с зычным голосом и внешностью русского богатыря (и это с еврейской-то фамилией!). Первый редактор «Известий Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов».

Так получилось, что именно тогда, в последних числах февраля и в первых числах марта 1917 года политические убеждения предельно последовательного Суханова и предельно непоследовательного Стеклова вошли в резонанс, и именно этот резонанс повернул ход истории в известном нам направлении. Стеклов «включил» свою харизму и обеспечил прохождение в Петросовете решения о поддержке Временного правительства «постольку, поскольку».

Сложно представить себе, как могли бы развиваться события, если бы такого человека как Стеклов не оказалось в тот момент в Петрограде или, к примеру, если бы в его буйную голову взбрело поддержать какую-нибудь другую мощную политическую идею и он стал бы столь же рьяно агитировать за неё (как это уже не раз бывало на его бурном революционном пути). Как обычно, я предоставляю моим читателям возможность поразмышлять над историческими альтернативами самостоятельно. Моя же задача — показать: Ю. М. Стеклов — подлинный герой русской революции, то есть человек, своими действиями впрямую повлиявший на ход истории нашей страны (да и всего мира) при прохождении её через бифуркационный период.

V. Всё, что вы хотели знать о Приказе № 1, но боялись спросить

Реализовать алгоритм двоевластия можно было, только опираясь на определённый ресурс. А самым действенным ресурсом во все времена была сила, ресурс принуждения. То есть, если Временное правительство (или кто-то особо брезгливый из его состава) отказалось бы принимать власть на условии «постольку, поскольку», у Исполнительного комитета должна была быть возможность настоять на своём. И эта возможность у него была.

Власть Петросовета и его Исполкома держалась на штыках взбунтовавшейся армии. Солдат знал, что это его Совет; солдат выбирал в этот Совет своего депутата или избирался сам; солдат доверял Совету свою судьбу, доверял решение вопроса о мире и вопроса о земле.

Но это доверие и эта поддержка не могли продолжаться вечно. Властная структура, которой были вручены доверие и поддержка солдатской массы, должна была их оправдывать. А оправдывать она их на первых порах не могла, потому что по изложенным выше причинам перевручила власть Временному правительству по формуле «постольку, поскольку».

Такая ситуация требовала какого-то нестандартного политического хода, который обеспечил бы безусловную поддержку Совету со стороны воюющей армии на возможно более долгий срок — такой, в течение которого можно было бы решить вопрос о новой структуре революционной власти и перейти к решению основного вопроса революции — вопроса о войне.

И такой нестандартный (не постесняюсь даже назвать его гениальным) политический ход был найден.

1 марта Исполком издал знаменитый Приказ № 1, явившийся прообразом последовавшей позднее Декларации прав солдата (см. Приложение 4). Приказ № 1 был напечатан в «Известиях Совета рабочих и солдатских депутатов» и в кратчайшие сроки распространён не только в частях революционного петроградского гарнизона, но и в действующей армии — по всем её низовым подразделениям.

Приказ № 1 недвусмысленно дал понять солдату, кто является настоящей революционной властью, и при этом властью народной, солдатской. И тем самым окончательно превратил в иллюзию власть ещё даже не приступившего к работе Временного правительства.

Таким образом, если мы сумеем выявить человека, в голову которому пришла столь замечательная идея, то мы найдём нашего следующего героя.

VI. Человек, «подаривший» армии Приказ № 1

Н. Н. Суханов в своих обстоятельных «Записках о революции» так описывает процесс создания Приказа № 1:

«Стеклов еще делал доклад Совету „о власти“… Вернувшись за портьеру комнаты 13, где недавно заседал Исполнительный Комитет, я застал там следующую картину: за письменным столом сидел Н. Д. Соколов и писал. Его со всех сторон облепили сидевшие, стоявшие и навалившиеся на стол солдаты и не то диктовали, не то подсказывали Соколову то, что он писал. У меня в голове промелькнуло описание Толстого, как он в яснополянской школе вместе с ребятами сочинял рассказы.

Оказалось, что это работает комиссия, избранная Советом для составления солдатского „Приказа“. Никакого порядка и никакого обсуждения не было, говорили все — все, совершенно поглощенные работой, формируя свое коллективное мнение безо всяких голосований… Я стоял и слушал, заинтересованный чрезвычайно… Окончив работу, поставили над листом заголовок: „Приказ № 1“.»

(Суханов Н. Н. Записки о революции. Т.1. М., Политиздат, 1991. С.145.)

По Суханову выходит, что ни он сам, ни другой герой революции Стеклов не принимали никакого участия в подготовке этого знаменательного документа:

«Приказ этот был в полном смысле продуктом народного творчества, а ни в каком случае не злонамеренным измышлением отдельного лица или даже руководящей группы… Буржуазная пресса, вскоре сделавшая этот приказ поводом для бешеной травли Совета, почему-то приписывала авторство его Стеклову, который неоднократно открещивался от него, не виноватый ни сном, ни духом…»

(Там же.)

И этим его показаниям нет никаких оснований не доверять. Нельзя, однако, согласиться с другим утверждением Суханова — с тем, что Приказ № 1 возник совершенно спонтанно, в результате самостоятельного политического творчества масс. Даже если отдельные вошедшие в текст формулировки действительно были предложены самими солдатами (это как раз вполне можно допустить), то сама идея издания такого документа, и именно в такой, с позволения сказать, организационно-правовой форме, должна была быть в массы кем-то вброшена.

И этот «кто-то» легко вычисляется. Его фамилию называет Н. Н. Суханов в цитированном выше отрывке. Это Николай Дмитриевич Соколов. Социал-демократ (меньшевик). Адвокат. Масон. Член так называемой контактной комиссии и участник всех переговоров с Временным комитетом Государственной думы по структуре будущей власти. Близкий друг и соратник Керенского — как по адвокатской деятельности, так и по масонской организации.

Я полагаю, что вследствие скрытности и конспиративности, присущей масонам, роль Н. Д. Соколова в русской революции остаётся до конца не проявленной. Но его участие в написании Приказа № 1 очевидно — см. указание Н. Н. Суханова. И я склонен думать, что роль Н. Д. Соколова отнюдь не сводилась к простому записыванию формулировок, предлагавшихся облепившими его солдатами. Я так полагаю, что без Н. Д. Соколова борьба за права солдат могла пойти совсем по иному пути — по пути заявлений и деклараций, например, но не по пути издания приказа, обязательного для исполнения… Впрочем, тут я опять сваливаюсь в историческую альтернативистику — а задача настоящих заметок совсем иная. И потому я просто предоставлю читателям самим поразмышлять над тем, как могли бы сложиться взаимоотношения Петросовета и армии, если бы герой революции Н. Д. Соколов не вбросил в солдатскую массу идею Приказа № 1, а затем добросовестно не записал поступившие предложения.

VII. Судьбы героев

Прежде чем перейти к рассмотрению других видных деятелей первого этапа русской революции, проявивших себя совсем иначе, чем персонажи предыдущих выпусков заметок, простимся с нашими героями, коротко рассказав об их дальнейших судьбах.

Итак, Александр Александрович Бубликов, собрав манатки и освободив место министра путей сообщения своему масонскому начальнику Николаю Виссарионовичу Некрасову, съездил ещё с тремя комиссарами Государственной думы 8 марта в Могилёв для препровождения отрёкшегося императора под наблюдение в Царское Село, после чего фактически пропал с политического горизонта.

Участие в марте в учредительном съезде Всероссийского союза торговли и промышленности; командировка по поручению Временного правительства на Урал с целью удержать трудящихся от введения рабочего контроля над производством и распределением продуктов; выступление против роста зарплаты рабочих и против закона Временного правительства от 12 июня о повышении подоходного налога и налога на прибыли предприятий; участие летом в работе Экономического совета, созданного Временным правительством для разработки «общего плана организации народного хозяйства и труда»; участие в августе в Государственном совещании — вот и все сколько-нибудь заметные политические проявления А. А. Бубликова после героических трёх суток его железнодорожного комиссарствования.

После Октябрьского переворота эмигрировал. В эмиграции жил в США, являлся сотрудником «Нового русского слова». Умер предположительно в 1936 году.

Николай Николаевич Суханов после массового возвращения из ссылок и эмиграций партийных лидеров был, как стойкий неприсоединившийся, отстранён от какого-либо влияния на решения и действия Исполкома Петросовета и сосредоточился преимущественно на литературно-журналистской работе — редактировал издававшуюся под патронажем Горького газету «Новая жизнь».

В конце мая по рекомендации Ю. О. Мартова вступил-таки в группу меньшевиков-интернационалистов, но, по его собственным словам:

«…на деле оставался диким и во всяком случае чувствовал себя таковым».

(Суханов Н. Н. Записки о революции. Т.2. М., Политиздат, 1991. С.254).

Приветствовал смену Временного правительства властью Советов и первые декреты Совнаркома, хотя и не видел объективных предпосылок для построения социализма в:

«…отсталой, мужицкой, распыленной, разоренной стране».

(Там же. С.14).

Член ВЦИК 2-го — 4-го созывов. На заседаниях ВЦИК критиковал большевистское правительство и Ленина, обвиняя их в анархизме, произволе, развале экономики. В июне 1918 исключён из ВЦИК вместе с другими меньшевиками и правыми эсерами.

Написал обширные «Записки о революции», являющиеся, кстати, одним из основных источников по истории русской революции.

Вступил в германскую компартию. В декабре 1923 пытался вступить в РКП(б), но не был принят.

Работал в советских учреждениях на Урале, в Москве, за границей.

В июле 1930 арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности. В результате фальсифицированного процесса по делу так называемого «Союзного бюро ЦК меньшевиков» (март 1931) приговорён к десяти годам тюрьмы. Отбывал наказание в Верхне-Уральском изоляторе. В марте 1935 Президиум ВЦИК заменил оставшийся ему срок заключения ссылкой в Тобольск, где он работал экономистом, а затем учителем немецкого языка. 19 сентября 1937 года снова арестован по ложному обвинению в связях с немецкой разведкой, приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 29 июня 1940 года в Омске. Реабилитирован посмертно.

Юрий Михайлович Стеклов после бурных событий конца февраля — начала марта также ушёл в тень, продолжая, впрочем, до времени редактировать «Известия С.Р.Д.», с каковой должности был отставлен только после образования в мае первой правительственной коалиции.

Политически вихлял между «пораженчеством» и «оборончеством», а в октябре неожиданно для многих, но весьма прозорливо примкнул к большевикам. Был избран в Президиум ВЦИК и вновь назначен редактором «Известий».

В 1918 работал в комиссии по разработке Конституции РСФСР. С ноября 1918 председатель Центрального совета Союза журналистов. Выпустил ряд работ по препарированной в коммунистическом ключе истории международного социалистического движения, направленных на популяризацию марксизма.

В 1925 снят с поста редактора «Известий».

С 1928 председатель Комитета по заведованию учебными и учеными заведениями при ЦИК СССР. Один из создателей журналов «Новый мир», «Красная новь», возглавлял журнал «Советское строительство». Автор ряда работ по истории марксизма и русского революционного движения. В феврале 1938 арестован. Умер в тюрьме 15 сентября 1941 года. Реабилитирован посмертно.

Николай Дмитриевич Соколов тоже ушёл в тень после приезда в марте — апреле из ссылок и эмиграций лидеров основных левых партий. Хотя и продолжал пребывать где-то недалеко от них.

В июне на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов избран от Исполкома Петросовета членом ВЦИК как меньшевик. В сентябре вновь избран в этот орган как внефракционный социал-демократ. Представитель Совета в чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Назначен Керенским сенатором I департамента. После октября 1917 работал юрисконсультом в различных советских учреждениях. Умер в 1928 в Ялте.

VIII. От героев — к антигероям

Слава, Слава, Слава героям!!! Впрочем, им

довольно воздали дани.

Теперь поговорим

_об анти…

…героях. _

Напомню, что под героями революции я в этих заметках понимаю людей, которые при прохождении обществом через бифуркационный период сумели самым существенным образом повлиять своими действиями на развитие последующих событий. При этом достаточно важной составляющей «героизма» является то, что сам герой не ищет никаких преференций от своего геройства и, соответственно, их не получает. То есть срабатывает на историю, а не на себя.

Легко видеть, что ни один из героев первого этапа революции не только не получил для себя никаких преференций, но двое из них даже были в буквальном смысле слова раздавлены её Красным Колесом.

Совсем другого искала в революции следующая группа персонажей. Опять-таки напомню, что антигероями в значительной (если не в решающей) степени двигало стремление к собственному обустройству в новых политических раскладах. При этом влияние на ход революции им удалось оказать сугубо отрицательное, то есть повлияли они на её ход и развитие совсем не так, как собирались повлиять.

Главными антигероями первого этапа русской революции я назову двух известных политических деятелей того периода, которые никакой революции вовсе не хотели. То есть не хотели радикального слома социально-политической системы. Хотели они не революции, а реформ, полагая (в значительной степени справедливо), что действующая администрация плохо справляется с отправлением необходимых государственных функций, а в ряде случаев и не справляется вовсе.

Хотелось им (немаловажный фактор!) и самореализации в деле эффективного государственного управления — вполне, кстати говоря, правомерное и благородное желание, ибо оба этих политика были людьми незаурядными, умными, широко образованными, любили свою страну и желали ей блага. Но вот путь «принесения блага» своей стране эти политики избрали, откровенно говоря, малодостойный.

Оба антигероя были убеждёнными монархистами — впрочем, монархистами конституционными. При этом они пребывали в оппозиции по отношению к царствующей особе и намеревались тем или иным способом эту особу от власти отодвинуть — либо через очередной этап конституционной реформы и учреждение ответственного перед Государственной думой министерства, либо через старый испытанный способ: дворцовый переворот.

Антигеройство же их заключается в том, что их желание реформ и собственной самореализации в новой будущей эффективной системе государственного управления сильнейшим образом превалировало над присущим каждому ответственному политику стремлением не допустить революционного развала всего и вся.

Такой подход автоматически привёл их в ряды революционеров, так как вместо решительной борьбы со стихией разразившегося на исходе февраля солдатского бунта они сочли для себя возможным войти во власть, посредством (и с соизволения) этого бунта сформированную.

Каждому из этих антигероев я посвящаю отдельный выпуск заметок.

IX. Момент истины для А. И. Гучкова

Александр Иванович Гучков был видным и на чей-либо непредвзятый посторонний взгляд вполне реализовавшимся политическим деятелем ещё во времена самого что ни на есть «царского режима». Конституционная реформа 1905 года позволила этому крупному промышленнику сделать громкую политическую карьеру при не слишком-то верноподданническом отношении к действующей власти.

В мае 1907 А. И. Гучков избран в Государственный совет, но в октябре отказывается от этого звания и избирается в Третью Государственную думу. С марта 1910 по март 1911 — её Председатель. Подаёт в отставку в знак протеста против проведения Столыпиным закона о земстве в западных губерниях в обход Думы. С 1912 года действительный статский советник. В июле 1915 возглавил Центральный Военно-Промышленный комитет. В сентябре 1915 вновь избран в Государственный совет.

Однако этого всего Александру Ивановичу было мало.

Искренне радея за державу, он с одной стороны не мог смириться с вопиющей неэффективностью существующей системы государственного управления, а с другой стороны не видел возможности хоть сколько-нибудь её улучшить при сохранении власти Николая II.

А потому Александр Иванович готовил в 1917 году государственный переворот. В сколоченную им команду заговорщиков входили командующий 3-м кавалерийским корпусом Юго-Западного фронта генерал А. М. Крымов, масоны Н. В. Некрасов и М. И. Терещенко, князь Д. Л. Вяземский.

Планировалось во время очередного пребывания Николая II в Ставке захватить его и принудить подписать отречение с передачей престола законному наследнику.

Бунт частей Петроградского гарнизона грянул неожиданно и смешал все карты.

Делегация Исполкома Петросовета в контактной комиссии предложила цензовым кругам, группировавшимся вокруг Временного комитета Государственной думы, взять власть на условии «постольку, поскольку».

Для Александра Ивановича настал момент истины.

К сожалению, Гучков поддался соблазну и отдался во власть иллюзии. На какой-то момент ему показалось, что то, что задумывал он сам, и то, что случилось в феврале 17-го, — это практически одно и то же; что если он войдёт в состав Временного правительства, то ему удастся успокоить стихию, нормализовать ситуацию и потом реализовать те цели, ради которых он хотел отстранить от власти императора.

Именно это позволяет мне характеризовать А. И. Гучкова как антигероя русской революции.

Надо отдать ему должное — он быстрее остальных членов Временного правительства понял, как жестоко ошибался. И раньше всех (30 апреля) ушёл в отставку. Не дожидаясь, когда его об этом попросят.

Но — увы! — было уже поздно. Александр Иванович Гучков уже успел послужить русской революции, хотя хотел совсем, совсем иного.

X. Главный антигерой русской революции

Несмотря на вопиющий случай А. И. Гучкова, попавшегося на удочку самолюбования и невольно отдавшего свой немалый политический вес и талант на службу революции в самый критический для неё момент, вовсе не его следует считать главным антигероем русской революции.

История донесла до нас ещё более вопиющий (хоть это и кажется невероятным) случай.

Главный антигерой русской революции — безусловно Павел Николаевич Милюков.

Как и Гучков, Павел Николаевич революции не хотел. При этом, как и Гучков, Павел Николаевич был резко недоволен политикой Николая II и всей системой государственного управления в России. Как и Гучков, он видел выход в том, чтобы власть монарха была ограничена конституцией. Однако, в отличие от Гучкова, Павел Николаевич выбрал для реализации своих замыслов не дворцовый переворот, а парламентскую трибуну.

В августе 1915 Павел Николаевич сколотил так называемый Прогрессивный блок, в который вошло думское большинство в составе шести фракций («прогрессивные» националисты, группа центра, земцы-октябристы, фракция «Союза 17 октября», кадеты, «прогрессисты») — 236 из 422 членов Государственной думы, а также три фракции Государственного совета. Прогрессивный блок поставил целью добиться от царя конституции и ответственного перед Думой правительства.

А 1 ноября 1916 года Павел Николаевич с думской трибуны потряс общественность своей сколь знаменитой, столь и удивительно безответственной по последствиям речью «Глупость или измена?» (см. Приложение 5). Это выступление фактически предопределило путь поддержки грянувшей через четыре месяца революции со стороны самых широких думских кругов. В самом деле, отважившись подвергнуть правящий режим столь жёсткой критике, Павел Николаевич отрезал для себя (и своих сторонников) любые другие варианты, кроме как идти на поводу у стихии, сметавшей этот режим.

В результате Павел Николаевич оказался в заложниках у крепкой силы, сумевшей на первом этапе революции взять стихию солдатского бунта под контроль, — у Исполкома Петросовета и у тройки его тогдашних — не формальных, но реальных — лидеров: Суханова, Стеклова, Соколова. И, ловко скомбинировав первый состав Временного правительства, вынужден был при этом утереться и принять власть на условии «постольку, поскольку». И даже петь на митингах осанну победившей революции (см. Приложение 6).

В общем, получилось так, что вся недюжинная политическая работа, которую провёл Павел Николаевич в IV Думе, ни в малейшей степени не привела его к реализации задуманных грандиозных планов. Напротив, результатом всех этих титанических усилий оказалась передача всей фактической полноты власти левым партиям, сгруппировавшимся в Совете рабочих и солдатских депутатов.

Но особенно унылой и нелепой делает фигуру П. Н. Милюкова то обстоятельство, что даже оказавшись в условиях, когда он (и всё Временное правительство) пальцем не мог пошевелить без санкции Исполкома Петросовета, он тем не менее с упорством, достойным барана, продолжал оставаться в составе правительства и даже пытался проводить «балканско-проливную» внешнюю политику, как будто бы не обращая внимания на нарастающую дезорганизацию армии и улюлюканье левой прессы, требовавшей его отставки.

В конце концов не желавшего уходить упорного Милюкова «ушли» его коллеги по Временному правительству кн. Львов и Терещенко, сумевшие ловко «слить» одиозную в советских кругах фигуру Павла Николаевича в обмен на согласие вернувшихся из ссылок и эмиграций новых лидеров Петросовета поучаствовать в составе первого коалиционного правительства.

Но главное дело «слитый» Милюков к этому моменту уже успел сделать (хотя и совсем не то дело, ради которого он с увлечением «комбинировал» состав Временного правительства и делать которое собирался в этом правительстве сам): принёс свой действительно могучий в цензовых кругах авторитет на службу разгоравшейся стихии и обеспечил тем самым необратимый характер революции в самый опасный для неё момент.

XI. Ещё пара слов о паре антигероев

Наличие «у власти» таких фигур, как Гучков и Милюков, обеспечивало мощнейшую легитимность Временного правительства в глазах крупного капитала, высшего офицерства и генералитета.

В думских кругах немаловажное значение придавалось обеспечению законного характера передачи власти от императора Временному правительству. Гучков и Шульгин настояли в Пскове, чтобы Государь ещё до отречения назначил министром-председателем князя Г. Е. Львова, поручив ему сформировать состав нового кабинета, а Верховным главнокомандующим — великого князя Николая Николаевича.

То есть это как бы и не переворот был и тем более — упаси, Господи! — не революция, а всего лишь острый политический кризис, благополучно разрешившийся благодаря мужественному и ответственному решению Государя, а также — в первую очередь! — благодаря мудрой и филигранной политической работе общественных лидеров Гучкова и Милюкова.

В глазах крупной буржуазии и высшего генералитета всё происходящее выглядело таким образом хоть и большой неприятностью, но отнюдь не катастрофой, да и вообще казалось, что нашёлся вполне благопристойный выход из кризиса: многие (прежде всего в среде высшего офицерства) легко убедили себя, что это просто очередной этап конституционной реформы, начатой в 1905 году, и тем самым отказались душить революционную заразу тогда, когда это ещё можно было сделать относительно малой кровью.

Вообще один из самых удивительных, если не сказать мистических фактов первого этапа русской революции — это та лёгкость, с которой действующая, воюющая армия переприсягнула с присяги Помазаннику Божию на присягу кучке «временных» (9 из 11 — анекдот, честное слово! — были масонами). Перевод армии на новую присягу прошёл мягко и безболезненно. (Представить же себе, чтобы армия присягнула Исполнительному комитету, решительно невозможно.)

Надеюсь, после всего сказанного предельно ясна та роль, которую сыграли в русской истории признанные политические лидеры Гучков и Милюков, и мы можем переходить к следующим персонажам.

Однако, прежде чем приступить к оценке роли человека, который займёт самое обширное место в настоящих заметках, пожалуй, имеет смысл сказать по нескольку слов о трёх важных фигурах, которые хоть и не подпадают под данные в начале цикла определения героев и антигероев, оставили тем не менее заметный след в истории русской революции — след скорее знаковый, чем реальный.

Заметку о первом из них уместно будет озаглавить так:

XII. Жертва революции

Полагаю, всем ясно, что речь идёт о Николае II Романове, последнем российском императоре.

В отличие от фигур героев и антигероев революции, феномен которых состоит в оказании ими решающего влияния на ход истории в наиболее кризисный, переломный её момент, в фигуре жертвы революции, напротив, интересен императив сознательного отказа от указанного влияния.

В самом деле. Почему солдатский бунт в Петрограде столь легко обернулся революцией и её победой? Ведь в Российской империи существовала какая-никакая, но система государственной власти и управления, которая должна была обладать элементарной устойчивостью по отношению к воздействиям такого рода. Имелся в наличии человек, обладавший всей полнотой законодательной, исполнительной, судебной, военной и духовной власти в Империи. Это Государь-император Николай II Романов, самодержец Всероссийский. Для человека в его положении ликвидировать бунт было лишь делом управленческой техники.

Да, разумеется, я предвижу в этом месте гневный вопль значительной части моих читателей о том, что Государю было не на кого опереться в этот трагический миг, что «Кругом измена и трусость и обман!» Однако всё это не более чем отговорки в пользу бедных. Если уж ты подвизался нести ответственность за всё, что происходит в государственной системе возглавляемой тобой державы, — будь добр нести и не увиливать. Если нет сил нести — уйди на покой или проводи реформы, перераспределяющие государственную власть в пользу создаваемых обществом структур.

Но это — для долгосрочного самоопределения. В кризисной же ситуации надо вмешиваться решительно, чтобы восстановить управляемость системы. И ссылка на «измену и трусость и обман» тут не прокатывает. Если предают расставленные тобою же самим кадры — то (а) сначала устраняется собственная управленческая ошибка с данным кадровым назначением и (б) исполнение приказа поручается вновь назначенному лицу. И так делается столько раз и по отношению к стольким должностям, сколько требуется для решения вопроса.

Вместо этого Государь без долгих и тягостных размышлений сломя голову ринулся в Царское Село, к жене и детям, разом утратив связь и со Ставкой (в которой остался как бы исполнять обязанности начштаба масон генерал М. В. Алексеев), и с Петроградом (где Совет министров в одночасье просто разбежался, а командующий Петроградским военным округом генерал С. С. Хабалов впал в прострацию, не умея отдать внятных приказов даже тем немногочисленным частям, которые сохраняли верность присяге), и с отправившимся извилистым «карательным» маршрутом на Петроград генералом-«диктатором» Н. И. Ивановым.

Тем самым Государь своим собственным сознательным решением отказался от влияния на ход событий в самый решающий момент и практически добровольно поменял свой статус Всероссийского самодержца на тоже в своём роде нелёгкий (а 16 месяцев спустя оказавшийся и вовсе трагическим) статус практически единственной жертвы революции за её первый период. Во всяком случае единственной из тех лиц, которые реально были способны в те бифуркационные дни повлиять на ход истории. И которые — так или иначе — на этот ход повлияли. Кто своими действиями, а кто — сознательным отказом от таковых.

В Приложении 7 я привожу небольшие выдержки из дневника, который Николай продолжал вести в дни революции, — выдержки, как нельзя лучше характеризующие характер Государя и его отношение к происходящему.

XIII. Ещё раз о сослагательном наклонении в истории

Позволю себе ещё одно, может быть, и избыточное, но необходимое отступление.

История не знает сослагательного наклонения — этот тезис для меня неоспорим. И если я намекаю на какие-то возможные или сколь-нибудь вероятные альтернативы, то отнюдь не с целью выстраивания альтернативных исторических концепций в духе А. Лазарчука или С. Переслегина. Альтернативная история — это отрасль фантастики, и не более того; и я прекрасно отдаю себе в этом отчёт. Я намекаю на возможные альтернативы исключительно с целью показать, что историю делают люди (это вообще один из основных лейтмотивов заметок), а не «высшие силы» и «объективные обстоятельства». «Высшие силы», если угодно, лишь устанавливают объективные законы мироздания, и на этом их компетенция заканчивается. А «объективные обстоятельства» — это всего-навсего точка приложения энергии действия субъектов истории — людей. И безоговорочно подчиняются им, при условии, что указанные действия (а) вызваны целеполаганием наивысшего приоритета, (б) хорошо продуманы и (в) подкреплены достаточным количеством биокинетической энергии людей, их осуществляющих. При таких условиях и «объективно невозможное» становится возможным. А при отсутствии вышеперечисленного — и элементарная задача не решается.

Вот с учётом такого дисклеймера я и предлагаю оценить (в сравнении!), насколько «нерешаема» была в феврале 17-го задача свержения императорской власти в России и, напротив, насколько «элементарна» была задача её защиты от солдатского бунта в Петрограде.

27 февраля. Несколько тысяч озлобленных солдат на улицах Петрограда. Правительство самоустранилось. Царь (пока ещё) — в Ставке, в Могилёве, но уже собирается отправляться в Царское Село. Дума не подчиняется указу о её роспуске и формирует Временный комитет, готовый принять верховную власть в державе. Параллельно заводские комитеты избирают представителей в Совет рабочих депутатов, который собирается на своё первое заседание в ночь на 28-е, обозначая ещё один (как вскоре выясняется, главный) источник власти.

Всё это, конечно, чрезвычайно неприятно. Но при этом очевидно, что совершенно не смертельно.

В самом деле, фронт стоит незыблемо. Дисциплина в действующей армии безукоризненная. Лояльность к императорской власти в среде высшего офицерства практически абсолютна.

Действовать, однако, надо было быстро и решительно. Всё решали не дни — часы. Окажись чуть-чуть порасторопнее командующий округом Хабалов, загони он взбунтовавшуюся солдатню в казармы — и вот уже отсутствует почва для потока телеграмм Государю от командующих фронтами с поддержкой идеи отречения. Вышвырни вовремя из железнодорожного министерства комиссара Бубликова — и вот уже пусть и бестолковый царь, но едет туда, куда ему надо, а не туда, куда надо революции. В конце концов, не петляй «диктатор» Иванов со снятыми с фронта войсками вокруг столицы, а войди в неё сразу, отдав войскам чёткий недвусмысленный приказ, — и никакой революции нет в помине!

Утопия — скажете вы, мои умудрённые 90-летней временной дистанцией читатели?! — Конечно, утопия, — смиренно соглашусь я, ни на секунду не забывая тезис о сослагательном наклонении в истории.

Но вот вам один, всего один эпизод из позднефевральских дней 1917 года, поразмышляв над которым, вы, может быть, хоть на немного — но усомнитесь в незыблемости своих представлений о «логике истории» и «объективном» характере всего, что в ней происходит.

XIV. Герой уходящего времени

Александр Павлович Кутепов, полковник Лейб-гвардии Преображенского полка, прибыл в Петроград в трёхнедельный отпуск в двадцатых числах февраля 1917 года. 27-го утром его неожиданно вызывает командующий Округом генерал Хабалов и назначает командиром карательного отряда с приказом «оцепить район от Литейного моста до Николаевского вокзала и всё, что будет в этом районе, загнать к Неве к там привести в порядок» (Первые дни революции в Петрограде. Отрывки из воспоминаний А. П. Кутепова. В кн.: Генерал А. П. Кутепов: Воспоминания. Мемуары. Мн., Харвест, 2004. С.160). Для выполнения задачи командующий Округом сумел выделить роту (из 48 рядов) Л.-гв. Кексгольмского запасного полка с одним пулемётом, роту Л.-гв. Преображенского запасного полка (в 32 ряда) и в Пассаже другую роту того же полка, того же состава, а также пулемётную полуроту в 12 пулемётов. Ну и на прощанье пообещал дополнительно прислать «все, что возможно» (Там же).

Действуя решительно и ответственно, Кутепов развернул вверенные ему части на обширной территории, разоружил и разогнал шляющиеся толпы, загнал в казармы несколько сотен высыпавших на улицы солдат-запасников и до вечера удерживал под своим контролем обширный кусок бушующей столицы.

Однако, обещанных подкреплений от Хабалова Кутепов так и не дождался. (Командующий Округом вместе со всем градоначальством был озабочен переездом в Адмиралтейство, чтобы там протянуть в относительной безопасности ещё немного, и о своём обещании командиру карательного отряда за переездными делами, видно, позабыл.) Да и невозможно было бесконечно оборонять несколько кварталов города, в то время как вся остальная столица охвачена революционным пожаром.

К вечеру, осознав недееспособность властей, полковник Кутепов отдал приказ своим войскам возвращаться в казармы, а сам укрылся на ночлег в доме графа Мусина-Пушкина.

А вскоре убыл на фронт, в воюющую (пока ещё) армию.

Трагедия жертвы революции Государя-императора Николая II состояла в том, что он оказался не способен опереться в своей кадровой политике на таких людей, как А. П. Кутепов, предпочитая расставлять на высшие командные посты таких, как М. В. Алексеев, Н. В. Рузский, Н. И. Иванов, С. С. Хабалов, а в трудный час — сетовать на «кругом измену и трусость и обман».

Увы, но история действительно не терпит сослагательного наклонения, а потому царский режим в России действительно был обречён. Благодаря конкретным действиям (и бездействию) конкретных людей.

XV. «Собаке — собачья смерть» (классика)

Надолго же нам пришлось застрять в четырёх зимних днях 1917 года. Зато, надеюсь, мы лучше стали понимать, кто именно крутанул колесо истории России в самый переломный её момент, крутанул именно в том направлении, которое привело цивилизацию в настоящее время. Это четыре героя (Бубликов, Суханов, Стеклов, Соколов), сделавшие всё от них зависящее, для того чтобы обеспечить и закрепить успех дела революции; два антигероя (Гучков, Милюков), пытавшихся использовать революцию в свою пользу, а в результате она использовала их — в свою; жертва революции (император Николай II), сознательно отказавшийся от активного влияния на события, предпочтя пассивный уход и мученический венец; и, наконец, герой уходящего времени (Кутепов), преподавший современникам и потомкам сколь наглядный, столь и бесполезный урок на тему «как могла бы пойти история, если бы таких, как он, оказалось чуть-чуть побольше в нужное время в нужном месте».

Давайте отдадим ещё один мистический прощальный поклон тем четырём февральско-мартовским дням 1917 года и всё-таки вспомним фамилию человека, который начал Февральскую революцию. Тимофей Кирпичников, старший фельдфебель учебной команды Волынского полка.

27 февраля 1917 года в 5 часов утра он поднял подчиненных ему солдат, накормил, вооружил и построил до прихода начальства.

Накануне днём их командир штабс-капитан Лашкевич водил команду в город — стрелять по демонстрантам, возмущавшимся отсутствием хлеба в магазинах; при этом лично Лашкевичем было убито несколько десятков гражданских лиц.

Ночью Тимофей Кирпичников подговорил своих помощников, «взводных», отказаться от участия в расстрелах жителей Петрограда. Придя в расположение части, штабс-капитан Лашкевич заспорил с подчиненными, потом попытался бежать и был застрелен.

Восставшая учебная команда с оружием в руках двинулась к резервному батальону своего полка и увлекла его за собой. Потом Тимофей Кирпичников повел солдат дальше — поднимать соседние полки. Преодолевая сопротивление часовых и офицеров, они смогли в течение нескольких часов вывести на улицы многие тысячи вооруженных людей. В какой-то момент сам Кирпичников перестал контролировать действия толпы, которая произвольно открывала огонь, штурмовала занятые жандармерией объекты и в конце концов побудила государственные учреждения, включая правительство, свернуть свою деятельность, а позже и вовсе разбежаться.

Ни в коей мере не считаю Кирпичникова героем революции, потому как его роль в ней абсолютно случайна. Взрывоопасная ситуация к утру 27 февраля была в большинстве учебных и запасных частей, и запалить фитиль революции мог кто угодно. Выпало Кирпичникову — случайной фигуре в русской революции, получившей, однако, в результате своё — да как получившей!

Приведу короткую заметку Ярослава Тинченко из «Киевских ведомостей» (№ 41 (2555), 23 Февраля 2002), в которой описана судьба Тимофея Кирпичникова, — оцените сами всю мистику этой судьбы:

«Все началось с того, что ранним утром 27 февраля 1917 года в помещении учебной команды запасного Волынского полка был убит начальник этой команды штабс-капитан Лашкевич. Между прочим, украинец, израненный на фронте и, судя по мемуарам, человек очень добрый. Убили его потому, что попал под горячую руку — пытался помешать солдатам присоединиться к демонстрантам. Сразу после убийства восставшая часть Волынского полка под руководством унтера Кирпичникова вышла на улицы, присоединила к себе рабочих, демонстрантов, подразделения некоторых других полков и заполонила весь Петроград. Вскоре при помощи этой толпы, состоявшей из всяких проходимцев, был избран Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, а из наиболее вертких депутатов Думы — Временное правительство. Кроме Лашкевича было убито еще несколько офицеров и прохожих, пытавшихся образумить демонстрантов. Так восторжествовала „бескровная“ революция.

Унтер-офицер Кирпичников был щедро обласкан новой революционной властью. Его даже произвели в офицеры, а за убийство командира наградили Георгиевским крестом 4-й степени. Сам Кирпичников был человеком малообразованным, но пытался держать „нос по ветру“. Сразу же после Февральской революции он сблизился с вошедшими тогда в моду меньшевиками и эсерами и поддерживал их линию даже после октябрьского переворота.

Первое время „революционный герой“ Кирпичников ратовал за „войну до победного конца“ и даже ездил по казармам, уговаривая солдат идти на фронт. Правда, сам новоиспеченный офицер на войну не спешил — ему и в Петрограде было хорошо. От своего Волынского полка Кирпичников попал в Петроградский совет, где долгое время также играл заметную роль.

Но конец „революционного героя“ был плачевным. Так получилось, что во время октябрьского переворота Кирпичников оказался в стороне от бушевавших событий. Просто он продолжал делать ставку на эсеров и меньшевиков, а верх уже брали большевики. Кирпичников метался между разными политическими деятелями, пока наконец не стал одним из руководителей заговора… против большевиков. Да-да. В феврале 1918 года меньшевики и эсеры собирались взять реванш за октябрьский переворот и устроить новое восстание, на сей раз — против Ленина и Троцкого. Большевики пронюхали кое-что об этом и распустили те части, на которые рассчитывали эсеры. Над Кирпичниковым нависла угроза ареста. И он бежал… На Дон, в белогвардейскую Добровольческую армию.

На что надеялся Кирпичников в белой армии, сказать сложно. Скорее всего — на покровительство одного из вождей белого движения генерала Корнилова, по иронии судьбы в марте 1917 года арестовавшего царскую семью. Но Кирпичникову не повезло. Прибыв в Добровольческую армию, он попал не к Корнилову, а к монархисту и бывшему императорскому гвардейцу Кутепову (выделено мной — А.Н.), командовавшему Офицерским полком. Между Кирпичниковым, которого привел офицерский караул, и Кутеповым состоялся приблизительно такой разговор:

— Я тот самый прапорщик Кирпичников.

— Какой тот самый?

— Как, вы не знаете? — и Кирпичников стал судорожно вытаскивать из кармана шинели вырезки с фотографиями и статьями.

— Ах, это тот, кто предательски убил своего офицера и поднял бунт в полку? — взревел Кутепов. — Караул! Немедленно расстрелять этого негодяя!

Кирпичников пытался сказать о своем личном знакомстве с генералом Корниловым и о хороших с ним отношениях, но Кутепов был неумолим. В конце концов „герой революции“ попытался купить себе жизнь у ведущих его на расстрел офицеров… Деньгами, полученными от эсеров на организацию переворота. Но и это не помогло.

Кирпичникова пристрелили за железнодорожной насыпью, предварительно забрав и уничтожив все его документы и газетные вырезки. Корнилову о новом добровольце ни Кутепов, ни кто-либо другой ничего не сказал. Наверное, чтобы не расстраивать впечатлительного вождя.

Лишь находясь в эмиграции и будучи главой РОВСа — самой опасной для большевиков белогвардейской организации, Кутепов рассказал о своей странной встрече с первым солдатом революции… И его конце в железнодорожной канаве».

XVI. Символ русской революции

Ну что ж, вот и пришла пора обратиться к одной из самых потрясающих фигур в русской истории, промелькнувшей в ней насколько ярко, настолько и быстро, но сумевшей тем не менее оставить в ней ярчайший след.

Сей замечательный персонаж по праву носит массу самых звонких титулов-характеристик, под которыми он запечатлён в истории нашего отечества. Это и символ русской революции, и её любимое дитя. И, конечно же, согласно нашей классификации, один из главных антигероев революции. Человек, который на всём её протяжении играл наиважнейшую роль в быстротекущих событиях, но при этом постоянно получал в итоге своих действий совсем не то, к чему стремился.

Все уже, конечно, давно поняли, о ком я. Александр Фёдорович Керенский. Присяжный поверенный. Член Государственной Думы (фракция трудовиков). Масон.

Его феерическая политическая карьера началась совсем незадолго до 1917 года и в том же году совершенно закончилась. (При том, что сам деятель сумел счастливо избежать какой бы то ни было ответственности за свою деятельность, прожив долгую неприметную жизнь вдали от родины.)

Мы проведём вместе с Александром Фёдоровичем Керенским несколько запоминающихся месяцев, в течение которых он вознёсся из полного ничего на вершину российской власти и по истечении которых оказался беспощадно выброшен неумолимым ходом истории в полное никуда.

XVII. Политический капитал Керенского

Александр Фёдорович Керенский родился в 1881 году в Симбирске. То есть был земляком сменившего его на посту главы Российского Государства Ленина. (В этой связи не удержусь напомнить ещё об одной ухмылке Клио: отец А. Ф. Керенского был директором той самой гимназии, которую окончил с золотой медалью Володя Ульянов. Аттестат зрелости последнего подписан Ф. М. Керенским.)

Политическая карьера А. Ф. Керенского началась ещё в 1905 году, когда он по подозрению в принадлежности к боевой организации эсеров был арестован и получил три месяца тюрьмы.

В дальнейшем свою политическую популярность Керенский накручивал выступлениями в качестве защитника на политических процессах. Одним из самых громких был процесс по делу партии «Дашнакцутюн».

В 1912 году с Керенским происходят ещё два знаменательных события: его (а) избирают в Государственную думу по списку Трудовой группы от Саратовской губернии и (б) принимают в масонскую ложу «Великий Восток народов России». Это — важный момент. Запомним его на будущее. (На первом этапе революции масонство Керенского не так сильно влияло на суть происходящего. Но позднее это скажется. И мы к этому обязательно вернёмся и внимательно рассмотрим.)

В IV Думе Керенский наконец нащупывает ресурс (и обнаруживает дар), который сделает его любимцем столичной публики и легендой в массах. Это — незаурядный ораторский талант. Оказывается, что Керенский умеет блестяще выступать с трибуны: ярко, долго, много, часто и зажигательно, — эдакий Жириновский того времени. Речи наиболее видных думских ораторов целиком печатались в газетах и расходились по стране. Вместе с этими газетами ширилась и распространялась популярность Керенского.

Причём Керенский умел демонстрировать свои политические позиции настолько ловко, что при всём многообразии партийно-политических течений в тогдашней России популярность его широкой дугой охватывала и правую, и левую часть политического спектра (не говоря уж о центре): с одной стороны — безусловный социалист, то есть свой в левых кругах и вполне приемлемый в крайне левых; с другой стороны — оборонец, то есть (как бы) патриот, то есть свой в центре и, если не вполне приемлемый, то допустимый — в правых.

Абсолютно выигрышная позиция, делавшая его к концу февраля 1917 года наиболее популярным общественным деятелем в России и обеспечивавшая сколь внезапный, столь и мощный старт его феерического взлёта на иерархическую верхушку Государства Российского.

Как же распорядился Александр Фёдорович Керенский своим невероятной мощности политическим капиталом?

XVIII. Любимец русской революции принимает ответственное решение

Когда, получив 27 февраля царский указ о прекращении занятий Государственной думы, её совет старейшин под аккомпанемент бунтующих частей петроградского гарнизона собрался на обсуждение, что делать в сложившейся обстановке, член Думы А. Ф. Керенский отстаивал позицию неподчинения указу и непрерывного продолжения заседаний квазизаконодательного органа. Среди большинства возобладала, однако, позиция обеспечения законности в совершающемся перевороте, и вместо пленарного заседания Думы было объявлено о частном совещании её членов. Именно на этом совещании был сформирован Временный комитет Государственной думы с невнятными полномочиями, в который вошли представители всех думских фракций. Левое крыло в этом Комитете представляли меньшевик Н. С. Чхеидзе и трудовик А. Ф. Керенский.

Впрочем, Чхеидзе формально войти в состав Временного комитета отказался (хотя фактически в его заседаниях участвовал), так как дожидался полномочий от оперативно собиравшегося Совета рабочих депутатов. Полномочия он в ночь на 28-е получил — но… в виде должности председателя Петросовета, после чего окончательно определился, что ни на какие другие посты уже не пойдёт.

На том же бурном ночном заседании Совета были избраны и два товарища председателя: М. И. Скобелев и — надо же, какая неожиданность! — А. Ф. Керенский. Сам любимец революции, правда, на том заседании появлялся лишь урывками, пропадая всё время на «цензовой половине» Таврического дворца.

После бурных дискуссий «по вопросу о власти» пленум Совета поддержал позицию своего Исполнительного комитета о том, что «революционная демократия» отказывается направлять своих официальных представителей в состав формирующегося Временного правительства, а само Правительство поддерживает «постольку, поскольку оно будет проводить демократическую политику».

В сложившихся обстоятельствах у Керенского был выбор из двух очевидных возможностей:

• отказаться (как Чхеидзе) входить в структуру, формируемую цензовиками, и сосредоточиться на работе в Совете;

• войти в состав Временного правительства, порвав тем самым с органом «революционной демократии» и сложив с себя должность товарища председателя Совета.

Не таков, однако, был любимец русской революции! Он сумел угадать (а может быть предвидел?) будущую политику Исполкома Петросовета и ВЦИК в отношении Временного правительства и нашёл третий выход из двух возможных: на свой страх и риск Керенский принял решение войти в состав Временного правительства вопреки решению Исполнительного комитета и фактически вопреки условию «постольку, поскольку». А самовольство своё подкрепил в излюбленном феерическом кавалерийском стиле: проигнорировав Исполнительный комитет, явился непосредственно в пленарное заседание Совета и, произнеся патетическую речь, получил санкцию на вхождение во Временное правительство от рабоче-солдатской массы Совета через голову И.К.

Этим ловким трюком Керенский добился одной важнейшей (хотя и не очень видной поначалу) вещи: размыл смысл комбинации «постольку, поскольку», причём последствия этого размытия проявились далеко не сразу.

Когда в Петроград вернётся следующий антигерой русской революции и настоящих заметок, эта новая, предвосхищённая и штрихпунктирно намеченная Керенским структура взаимоотношения Совета и Временного правительства станет официальной политической линией Исполкома Петросовета, а затем и ВЦИК.

Но это — позже. А пока «заложник демократии» Александр Фёдорович Керенский своим вхождением в состав Временного правительства сумел создать одновременно две иллюзии:

• для Совета — иллюзию представительства «революционной демократии» в буржуазном правительстве (т. е. иллюзию «своего среди чужих»),

• для Временного правительства — иллюзию его поддержки со стороны хоть и «частной», но всё же влиятельной организации народных масс.

Тем самым Керенский обеспечил две важнейшие составляющие процесса развития русской революции:

• короткий период взаимной лояльности Совета и Временного правительства;

• неизбежное обострение их отношений по рассеянии вышеозначенных иллюзий.

Тем, что развитие революции пошло именно по этому пути, история обязана именно Керенскому, причём почти исключительно лично ему.

XIX. Апрель 17-го: революция продолжается

В истории русской революции немало знаменательных дат. Но одна дата стоит особняком. Вроде бы в этот день (через месяц с небольшим после начала революции) не произошло ничего экстраординарного. Да и за истекший месяц — тоже.

Ситуация в Петрограде и на фронте спокойна настолько, насколько это возможно в условиях произошедшей месяц назад смены власти.

Временное правительство пытается понять, чем оно должно заниматься, приступить, как тогда было принято выражаться, к «органической работе».

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, напротив, коллекционирует все неосторожные движения Временного правительства и отдельных министров, улучая момент, чтобы как следует «вдарить».

По городам и весям избираются Советы рабочих и крестьянских депутатов, устанавливающие контроль за местной властью. Избираются и делегаты на предстоящий Всероссийский съезд Советов.

Приказ № 1 и агитаторы на фронте потихоньку делают своё чёрное дело — приводят русскую армию к полной недееспособности.

В плановом порядке возвращаются из ссылок и эмиграций лидеры левых партий и потихоньку прихватывают контроль над ходом революции в свои опытные руки.

…И вот в погожий вечер 3 апреля на Финляндский вокзал Петрограда прибывает поезд с очередной партией вернувшихся из эмиграции революционеров. А знаменательным этот день оказался потому, что именно в этот день и именно этим поездом в революционный Петроград приехал товарищ Ленин. Приехал, чтобы вмешаться в процесс революции и изменить ход истории.

Приезда Ленина ждали — на вокзале его встречала изрядная толпа — и ждали, что, приехав, он чем-нибудь удивит столицу и революцию. Проще говоря, ждали сюрприза. Однако, столица и революция получили не просто сюрприз. Они получили шок. Они получили бомбу.

Речь, с которой Ленин обратился к встречавшей его толпе (и тезисы которой были через три дня напечатаны в прессе — см. Приложение 8), оказалась шоком, оказалась бомбой. Настолько шоком, что революционный бомонд почти в полном составе предпочёл закрыться от понимания смысла того, что он услышал и прочитал, и просто посмеяться над глупостью и неадекватностью Ленина. А все (до одного!) его соратники по большевистскому партийному руководству пришли в полное недоумение: что это, мол, Ильич, совсем умом подвинулся за границами?.. Что, впрочем, не помешало им «взять под козырёк» и приступить к неукоснительному исполнению «нереального» ленинского плана. Такая уж это была партия. При почти единодушном несогласии с линией вождя партия незамедлительно приступила к её реализации. И это изменило ход истории.

Партия, которая послушалась своего вождя, через полгода с небольшим оказалась у власти. Этот факт делает Ленина одним из главных героев русской революции.

XX. Харизматический лидер Петроградского Совета

Если приезд Ленина имел относительно долгосрочные (хоть и в пределах всё того же бурного и богатого на события 1917 года) последствия, то состоявшееся несколько ранее (18 марта) возвращение на родину другого знаменитого революционера начало самым непосредственным образом влиять на события практически немедленно.

Общественно-политическая харизма этого видного деятеля русской революции лишь совсем немного уступала харизме предыдущего антигероя — Керенского, и к весне 17-го года он был — ни много, ни мало — признанным лидером российской социал-демократии — разумеется, не всей, а её, извините за каламбур, меньшевистского большинства.

Нет, речь идёт не о Г. В. Плеханове и даже не о Ю. О. Мартове, как кто-то наверняка уже успел подумать. (Плеханов к 1917 году уже отошёл от практической деятельности и оставался лишь символом партии, причём, по причине своего гиперпатриотического оборончества во время мировой войны, символом заметно подпорченным. А Мартов, находясь в эмиграции, ещё воспринимался по инерции лидером партии, но вернувшись в революцию только в мае, — тоже, кстати, как и Ленин, в пломбированном вагоне через Германию, — обнаружил, что партийное большинство по целому ряду ключевых позиций разошлось со своим, уже бывшим, лидером, вследствие чего ему пришлось возглавить всего лишь выделившуюся по этому поводу небольшую фракцию своих сторонников — меньшевиков-интернационалистов, на дальнейший ход событий влияния практически не оказавшую.)

Нет, конечно же, я имею в виду совсем другого человека. Это Ираклий Георгиевич Церетели. Из старинного дворянского рода. Недоучившийся юрист. Масон. Член II Государственной думы, лидер её социал-демократической фракции. В 1907 году, после роспуска Думы в результате третьеиюньского переворота, был осуждён на пять лет каторги, заменённой по состоянию здоровья (туберкулёз) на шесть лет тюрьмы с последующим поселением в Восточной Сибири, где и пребывал вплоть до марта 1917-го.

С приездом его в столицу довольно быстро выяснилось, что Петросовет обрёл наконец своего харизматического лидера, которого ему так не хватало в первые дни революции, которым не стал погрузившийся в «высшие» правительственные сферы Керенский, которыми не смогли стать (несмотря на занятие высших советских должностей) политические пустышки Чхеидзе и Скобелев и которыми — в силу целого ряда вышеописанных причин — не имели возможности стать герои революции Суханов, Стеклов и Соколов.

Церетели же стал таким лидером почти мгновенно и при поддержке других харизматических фигур, вошедших в Исполнительный Комитет после возвращения из ссылок и эмиграций, — меньшевиков М. И. Либера и Ф. И. Дана, эсеров В. М. Чернова и А. Р. Гоца — установил практически полный контроль и над рабоче-солдатской стихией Совета, и над интеллигентской «элитой» Исполнительного комитета.

Как же распорядился новый лидер столь мощным ресурсом? Совсем скоро мы об этом узнаем.

XXI. Первый кризис в революционном правительстве

Для того чтобы перекинуть мостик от бурных событий начала марта к концу апреля и последовавшему тогда первому кризису революционной власти, нам придётся обратиться к результатам теоретического осмысления закономерностей протекания революционных процессов, которое я назвал теорией бифуркационных периодов (см. Приложение 1). Нам придётся ещё не раз к ним обращаться, отслеживая процесс скольжения социальной системы «Государство Российское» всё к большей неустойчивости и наблюдая за ролью в этом скольжении ряда личностей — героев и антигероев русской революции.

Когда главный антигерой русской революции П. Н. Милюков опубликовал (и официально разослал союзным державам) знаменитую ноту возглавляемого им министерства иностранных дел от 18 апреля (см. Приложение 9), стало очевидно, что в правительстве предстоят перемены. Сказать, что левое большинство Петросовета было возмущено профессорской наглостью, — это ничего не сказать. Умело организованная стихия петроградского рабочего класса была настроена ещё радикальнее. Уже и первомайская демонстрация («демонстративно» состоявшаяся по общеевропейскому новому стилю в тот же день 18 апреля) прошла под резко антивоенными и антибуржуазными лозунгами. Когда же массам стало известно содержание милюковской ноты, они опять вышли на улицы Петрограда и двинулись к Мариинскому дворцу — тогдашней резиденции Временного правительства — с лозунгами «Долой Гучкова и Милюкова!» Другой фигурант этих лозунгов — антигерой революции А. И. Гучков — не стал дожидаться, пока коллеги по Временному правительству попросят его удовлетворить чаяния народных масс, и 30 апреля известил министра-председателя князя Г. Е. Львова о своей отставке. Милюков же предпочёл упереться рогом, объявив, что добровольно в отставку не уйдёт, и тем самым довёл правительственный кризис до конца.

Давайте вспомним, за счёт чего была обеспечена псевдоустойчивость новой власти в течение первых двух месяцев революции.

В начале марта в процессе переговоров полномочных представителей двух центров революции — Временного комитета Государственной думы и Петроградского Совета рабочих депутатов — была выработана компромиссная формула устройства власти («постольку, поскольку») и тем самым достигнута псевдостабильность после революционного хаоса и развала, а также фактически предопределена политика новой власти на ближайший период.

Компромиссность этой структуры привела к двум важнейшим следствиям:

• во-первых, возможность реакции и какой-либо реставрации сброшенного революцией режима была на данном этапе надёжно предотвращена,

• однако, во-вторых, кардинальное изменение политики государства по целому ряду существеннейших направлений было ещё невозможно — в силу того, что власть формально вручена цензовым кругам.

Далее. Факторы, работавшие на подрыв системы под названием «Российская империя», продолжали действовать и после Февраля. И главными такими факторами по-прежнему были

• война

• и связанное с ней перенапряжение экономики.

И новая власть не делала ничего для устранения подрывного действия этих факторов.

С этой точки зрения апрельский правительственный кризис был абсолютно объективен и неизбежен. Для того чтобы он разразился, как всегда в истории, нужен был какой-то конкретный повод, роль которого — перевести кризис из латентной формы в видимую всем. Таким поводом и стала нота Милюкова от 18 апреля.

И здесь мы впервые сталкиваемся (а впоследствии столкнёмся ещё не раз) с поразительно синхронными, наводящими на мысль о согласованности, действиями ещё двух антигероев революции — Керенского и Церетели.

Во время первого правительственного кризиса:

• Керенский выдвигается на место реального лидера Временного правительства (при сохранении покамест формального лидерства князя Львова);

• а Церетели, уже оформив своё реальное лидерство в Петросовете, воспользовался им, чтобы сделать первый шаг к изменению формулы поддержки Временного правительства со стороны Совета.

Подробности действий антигероев очень интересны и заслуживают того, чтобы быть рассмотрены со всею возможною тщательностью.

XXII. Делёж наследства Гучкова и Милюкова на фоне вхождения в правительство представителей Совета

Первый кризис в революционном правительстве привёл к фактическому пересмотру формулы его взаимоотношений с Советом рабочих и солдатских депутатов. Оттуда, из правительства, Совету было недвусмысленно предложено: вот, как вы и хотели, ни Гучкова, ни Милюкова больше нет — так добро пожаловать разделить с нами ответственность за положение в стране и за проводимую политику.

И новый лидер Совета антигерой революции И. Г. Церетели без длительных раздумий мощной и уверенной рукой начал поворачивать советскую политику от фактически оппозиционной по отношению к правительству к фактический поддерживающей его. Легко преодолевая яростное, но тщетное сопротивление одного из прежних лидеров Совета, героя революции Н. Н. Суханова, Церетели провёл — сначала на Исполкоме, затем на пленуме Совета — решение о делегировании советских представителей в обновлённое Временное правительство. Причём — что характерно — не обусловливая их вхождение в правительство какими-либо конкретными обязательствами (кроме самых общих и реально ничего не означающих деклараций).

Таким образом, лидеры Совета, да и Совет в целом как институт непосредственной демократии, сделали первый и весьма существенный шаг в сторону разделения Советом ответственности за политику, проводимую Временным правительством.

В это время другой антигерой революции А. Ф. Керенский решал другие (на первый взгляд) задачи. Воспользовавшись апрельским правительственным кризисом, он начал стремительное и неуклонное движение на вершину российской власти.

Начальный этап этого восхождения имеет смысл рассмотреть поподробнее. Но для этого нам придётся поскрупулёзнее присмотреться и к подробностям первых правительственных отставок.

После ухода А. И. Гучкова и П. Н. Милюкова в правительстве образовались две важнейшие министерские вакансии: иностранных дел, военное и морское (или даже три, если военные и морские дела не совмещать в одном министерстве). При этом Гучков-то ушёл сам, а вот Милюкова пришлось выводить насильно. Тем удивительнее, насколько легко это было сделано.

И вот тут, как бы мы ни уворачивались, но уйти от масонской темы нам не удастся. Из 11 человек первого состава Временного правительства в различных масонских организациях состояли 9 человек. Милюков никогда не был масоном, а Гучков, входивший некоторое время в военную ложу, в масонстве разочаровался ещё до революции и фактически вышел из братства (а в 1918 году и вовсе подвергся так называемой процедуре «радиации», т. е. исключению из масонства, сопровождаемому жёстким требованием к братьям безусловно отрицать какую-либо принадлежность к масонству того, кто был исключён). Ведущую роль в этом масонском десанте в российскую власть играла так называемая «большая масонская тройка»: Керенский, Некрасов, Терещенко. Действуя очень согласованно, они обеспечивали прохождение через правительство любых нужных решений. После возвращения из ссылки к ним подключился и советский лидер Церетели — «тройка» расширилась до «четвёрки».

Отставка Милюкова была решена за счёт сочетания интересов братства с некоторыми личными интересами отдельных братьев. Масон А. Ф. Керенский вожделел наследства А. И. Гучкова, а масон М. И. Терещенко нацелился на иностранные дела, которые должны были освободиться из-под П.н. Милюкова. Формальный руководитель русского масонства, секретарь Верховного Совета лож «Великого Востока Народов России» министр путей сообщения Н. В. Некрасов все эти перестановки санкционировал, а министр-председатель масон князь Г. Е. Львов не возразил. На коллегу и ближайшего соратника Милюкова по кадетской партии масона А. И. Шингарёва давление оказали по двум направлениям: (а) настояли на соблюдении дисциплины братства и (б) предложили освобождавшийся Терещенкой пост минфина — а именно финансовыми вопросами Шингарёв занимался в Думе.

Таким образом, вопрос был решён. Милюкова дружно попросили выйти вон, на его место переместился Терещенко, для советских представителей заготовили пять второстепенных портфелей, но кого же двинуть на освобождённые Гучковым военно-морские дела?

В поисках ответа на этот непростой вопрос мы поцитируем в следующем выпуске заметок фрагменты мемуаров любимца русской революции.

XXIII. Любимец русской революции сообщает важные сведения о своём пути на вершину российской власти

Вот что А. Ф. Керенский пишет в своих мемуарах о кризисе в военно-морском министерстве, не скрывая при этом своего восхищения Гучковым и иногда проговариваясь о важных деталях (выделено всюду мной — А.Н.):

Все так называемые реформы в послереволюционной армии проводились во время пребывания Гучкова на посту военного министра в сотрудничестве с особой комиссией, состоявшей из представителей Совета и армейских комитетов, во главе с генералом Поливановым, бывшим какое-то время (в период войны) военным министром и товарищем министра при Третьей Думе.

Поливанов, как я уже говорил, принадлежал к гучковскому кругу, и поэтому на него очень косо поглядывали при дворе. Человек бесспорно способный, блестящий администратор, разделявший принципиальные революционные идеи, он вместе с Гучковым старался восстановить дисциплину и боеспособность армии. Однако пользовался при этом крайне опасными методами. Он задался целью добиться доверия армии новому военному министру с помощью многочисленных допустимых и даже недопустимых уступок требованиям не столько армейских комитетов, сколько Петроградского Совета. В уступках Поливанов шел гораздо дальше военного министра.

<…>

Повторяю: опасность была не в реформах, а в недоверии новому правительству. Не имея необходимого морального авторитета в глазах общества, оставалось только надеяться, что каким-нибудь чудом в конце концов явится «сильная» личность и, опираясь на кое-какие старые, еще чтимые в некоторых полках традиции, одним разом покончит с «революционным сбродом».

Но не нашлось «сильной» личности. Генерал Корнилов, первый командующий Петроградским военным округом, не остался начальником гарнизона, отправившись в начале мая на фронт. Тем временем уступки совсем распоясавшимся низшим чинам, даже самые незначительные, погубили авторитет Гучкова и Поливанова в тех кругах, где он особенно должен был чувствоваться, то есть среди верховного армейского командования.

<…>

Трагические недоразумения длились два месяца, после чего Гучков со своими военными соратниками зашли в тупик. Гучков отказался подписывать последнее произведение Поливанова, «Декларацию о правах солдат», фактически давно уже действовавшую. Собственно, отклонение декларации было натужной попыткой морально настроить армию на единственный путь, которым способен был пойти Гучков.

Не информируя Временное правительство, он по собственной инициативе запланировал около 15 мая (Керенский использует даты по новому стилю — А.Н.) совещание командующих во главе с генералом Алексеевым, где они должны были выразить доверие готовому подать в отставку военному министру.

12 мая, то есть ровно через два месяца после официального начала революции, Гучков направил князю Львову решительное заявление об отставке. Письмо произвело на всех тяжелое впечатление. Главным аргументом служило нежелание военного министра далее нести ответственность за гибель страны. В тот же день в прощальном выступлении на первом совещании фронтовых делегатов Гучков нарисовал удручающую картину прошлого и настоящего русской армии, весьма откровенно и храбро выразив свои безнадежные настроения. «Было бы чистым безумием, — сказал он, — дальше идти тем путем, по которому уже два месяца идет русская революция». Говоря о реформах в армии, покидавший свой пост министр откровенно признался: «Мы дошли до критической точки, за которой видно не возрождение, а разложение армии».

Несмотря на расхождение наших политических взглядов и разное отношение к революции, я не хотел отставки Гучкова, ценя его редкостную политическую интуицию и способность решать политические проблемы, не поддаваясь влиянию догматических или партийных соображений. России нужны были люди такой превосходной закалки. Новые настроения революционной демократии после Стохода (имеется в виду крупное поражение, которое потерпел 3-й корпус 3-й армии Западного фронта — 14 тыс. солдат и офицеров — на реке Стоход, — погибло около 1 тыс. солдат и офицеров, около 10 тыс. человек попало в плен и пропало без вести — А.Н.) внушали твердую надежду, что доверие к военному министру будет укрепляться по мере усиления народного национального самосознания.

Насколько помню, 12 мая, во время совещания фронтовых делегатов мой автомобиль случайно встал рядом с гучковским, и я решил уговорить его не выходить из Временного правительства. Пересел в его машину, начал обсуждать эту тему, но тщетно.

Вторая часть стратегического маневра Гучкова не принесла никаких результатов, кроме его отставки. Совещание командующих, состоявшееся в Петрограде 16–17 мая, отказалось поддержать его обвинения против Временного правительства. Первая попытка подчинить непокорную «волю» революционного правительства «сильной воле» воюющих генералов провалилась.

<…>

Лично мне эта попытка счастья не принесла. Я был вынужден (Нет, каков фигляр!! — А.Н.) принять портфель военного министра, а вместе с ним и запутанное наследство, оставленное Поливановым и Гучковым. Теперь я себя спрашиваю, не предчувствие ли тяжелого бремени толкало меня на попытки удержать Гучкова во Временном правительстве. Конечно, если бы среди командующих фронтами нашелся хоть один человек, пользующийся в войсках безграничным доверием, вопрос о преемнике Гучкова решился бы без труда. Но при безымянной, безликой системе информации современной войны таких героев еще не было. Ставка Верховного главнокомандующего во главе с генералом Алексеевым вместе со всем армейским командованием требовала назначить военным министром штатского.

Не служит ли подобное требование со стороны генералитета наилучшим доказательством ненормальности положения, в котором оказалось в то время фронтовое командование, и того, что оно это хорошо понимало? Поэтому ему больше всего требовался некий буфер между командирами и солдатами. Судьбе было угодно превратить в такой буфер меня со всеми неизбежными последствиями, ожидающими того, кто сует голову между молотом и наковальней.

Впрочем, раздумывать не было времени. Вскоре всем колебаниям был положен конец. На вопрос князя Львова, кого из штатских лиц Верховное командование могло бы рекомендовать на пост военного министра, генерал Алексеев ответил: «Первый кандидат, по мнению командующих, — Керенский».

(Керенский А. Ф. Русская революция. 1917. М., Центрполиграф, 2005, с. 170–173.)

Это свидетельство представляется крайне важным. Похоже, что мы упустили из рассмотрения ещё одного антигероя русской революции, внесшего решающий вклад в ход исторического процесса.

XXIV. Генерал Алексеев в дни революции

Генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев встретил февральские дни в ключевой должности начальника штаба Верховного главнокомандующего русской армии. Учитывая, что Верховное главнокомандование ещё в августе 1915 года Николай II возложил на себя, можно считать, что Алексеев был фактическим главнокомандующим.

Роль его в февральских событиях остаётся не до конца прояснённой (так же, как в своё время нам не удалось до конца прояснить и роль другого масона, Н. Д. Соколова). Долгое время я склонен был полагать, что роль эта преимущественно сводилась к пассивному невмешательству в события, однако, показания А. Ф. Керенского заставляют роль генерала Алексеева существенно переосмыслить.

Итак, вернёмся к дням революционного кризиса и попробуем проследить за действиями генерала Алексеева.

27 февраля Алексеев верноподданнейше докладывает Государю о событиях в Петрограде.

«К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов: продовольственного, железнодорожного, угольного и т. д.»

(письмо Николая II Александре Фёдоровне от 27 февраля; цит. по: Февральская революция 1917 года: Сборник документов и материалов. М., РГГУ, 1996. С.207).

Вечером того же дня Николай назначает петроградским диктатором генерала-адъютанта Н. И. Иванова, а сам решает ехать в Царское Село. Государь и Иванов должны отправиться назавтра днём каждый своим поездом. М. В. Алексеев уведомляет об этом телеграммой военного министра М. А. Беляева и сообщает об этом в разговорах по прямому проводу великому князю Михаилу Александровичу и председателю Государственной думы М. В. Родзянко. Причём Михаил Александрович в этом разговоре говорит, судя по стенограмме, буквально следующее:

«…прошу доложить его императорскому величеству, что, по моему убеждению, приезд государя императора в Царское Село, может быть, желательно отложить на несколько дней»

(РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1750. Л. 63б-63е; цит. по: Февральская революция 1917 года: Сборник документов и материалов. М., РГГУ, 1996. С.209).

Тем не менее, Государь, как известно, в Царское всё-таки поехал. Но не доехал. Зато туда доехал «диктатор» Иванов. Но не дошли полки, снятые с фронта и переданные под его командование. Какую роль во всём этом сыграл генерал Алексеев, установить, пожалуй, невозможно. Но приведённые косвенные данные говорят о том, что эта роль была, скажем так, неположительна для судьбы династии и монархии в России.

Продолжим наблюдать за деятельностью (вроде бы совершенно пассивной) генерала Алексеева в последующие дни.

Проводив Верховного главнокомандующего и оставшись в Ставке за старшего, начальник штаба продолжил интенсивные телеграфно-телефонные переговоры с Родзянко (на которого в связи с арестом одних, бегством других министров, а также полной недееспособностью военных властей Петрограда временно свалилась вся полнота власти в столице), с командующими фронтами (информируя их о всё более ухудшающейся ситуации), даже с «диктатором» без войск генералом Ивановым, благополучно прибывшем к вечеру 28 февраля в Царское Село. Только с запутавшимся в железнодорожных сетях комиссара Бубликова Государем связи не было.

Фактически в течение всего этого и следующего (1 марта) дней Алексеев выполнял функцию этакого связиста-коммуникатора между бурлящим Петроградом и командующими фронтами воюющей армии. Роль, опять-таки, по видимости вполне пассивная.

Невозможно, пожалуй, также определить, кем и каким именно образом было решено, что остановленный на станции Дно царский поезд не вернётся обратно в Могилёв, в ставку Верховного главнокомандующего, а проследует в Псков, в ставку главнокомандующего армиями Северного фронта генерала Н. В. Рузского, где и была решена судьба династии.

Можно, конечно, предположить, что это получилось как бы само собой, — Псков действительно довольно близко от станции Дно. Можно иметь в виду, что возврат Государя в ставку не состоялся вследствие полученных из Петрограда известий, что для ведения переговоров с ним готовится выехать делегация Временного комитета Государственной думы во главе с Родзянко. А можно (и, по-моему, непременно следует) учитывать также и то, что Н. В. Рузский, так же как и М. В. Алексеев, был масоном.

Вечером 1 марта Алексеев отправляет навстречу прибывающему в Псков Николаю телеграмму с верноподданнейшей просьбой о формировании «ответственного министерства», присовокупляя к ней проект соответствующего манифеста. Телеграмма была доложена Государю генералом Рузским в 23 часа того же дня.

2 марта революционный кризис достиг кульминации. Вместо Родзянко на переговоры с императором выехали член Государственного совета А. И. Гучков и член Государственной думы В. В. Шульгин. А генерал Рузский провёл раннее утро в разговорах по прямому проводу с Родзянко, во время которых «выяснилось», что только отречение Николая в пользу сына при регентстве брата «может спасти страну и династию». Рузский телеграфом известил Алексеева об этом новом «единственном выходе», после чего Алексеев составил и разослал всем главнокомандующим фронтами телеграмму, в которой запрашивал их мнение по этому вопросу. А получив ответы, всеподданейше представил их Государю телеграфом же. Таких ответов было представлено три: от главнокомандующего Кавказским фронтом великого князя Николая Николаевича, от главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерал-адъютанта А. А. Брусилова, от главнокомандующего Западным фронтом генерал-адъютанта А. Е. Эверта. Все трое поддерживали «единственный выход», предложенный председателем Государственной думы. Чуть позже отдельными телеграммами к этой позиции присоединились главнокомандующий Румынским фронтом генерал В. В. Сахаров и командующий Балтийским флотом вице-адмирал А. И. Непенин. Ну и главнокомандующий Северным фронтом генерал Н. В. Рузский был в наличии лично и как мог убеждал Государя в необходимости «единственного выхода».

Задача была решена. Оказавшись в изоляции, когда все, буквально все — и Государственная дума с Государственным советом, и начальник штаба, и главнокомандующие фронтами — требовали его отречения, а любимой Аликс не было рядом, чтобы посоветоваться, Николай сдался и подписал манифест об отречении от престола.

Я изложил факты. О степени влияния на них генерала Алексеева мой любезный читатель вправе судить сам.

А в следующем выпуске мы проследим за тем, чем был занят генерал Алексеев первые два месяца революции — до первого правительственного кризиса.

XXV. Генерал Алексеев служит новой власти

Вскоре после того, как генерал Алексеев сделал всё от него зависящее для скорейшего свержения династии, он был назначен Верховным главнокомандующим русской армии. Это было одно из первых самостоятельных кадровых решений Временного правительства.

Напомню, что легитимность в передаче власти от самодержца этой временной структуре обеспечивалась непосредственно текстом манифеста об отречении: состав правительства отрекающийся император поручал сформировать его председателю князю Георгию Львову. Другим актом, датированным временем до отречения, Государь слагал с себя полномочия Верховного главнокомандующего и назначал на эту должность великого князя Николая Николаевича.

Не успел ещё новый главком доехать до Ставки, как, уступая въедливой настырности Исполкома Петросовета, в самой жёсткой форме настаивавшего на безусловном устранении членов императорской фамилии от всех государственных постов, Временное правительство назначило Верховным главнокомандующим генерала Алексеева. Это решение выглядело безукоризненно логичным со всех точек зрения: и правопреемство по командованию армиями соблюдено (ведь генерал Алексеев был фактическим главнокомандующим при номинальном командовании Николая II), и авторитет в офицерской среде абсолютный, и лояльность по отношению к новой власти сомнений не вызывает, и заслуги в деле устранения власти старой — налицо.

Тем самым фигура генерала Алексеева — пусть даже посредством пассивного его согласия с решением, принятым без него, — очень своевременно и очень авторитетно послужило задаче максимального укрепления и легитимизации новой власти.

А потому мы вынуждены, хоть и не без длительных колебаний, признать в этой скромной личности настоящего антигероя русской революции, сделавшего для её победы ничуть не меньше, чем Гучков и Милюков.

На этом формально новом для себя поприще генерал Алексеев ничем особо выдающимся не отметился, продолжая методично готовить армию к летнему наступлению. В большую политику старался не вмешиваться, лишь вяло сопротивлялся проникновению в войска комиссаров Петросовета и прочих партийных агитаторов да периодически слал минвоенмору рескрипты о невозможности противостоять разложению армии.

Не вмешивался он в политику, впрочем, лишь до того момента, пока его вмешательство не потребовалось для очередной коренной перемены в структуре временной российской власти.

Его сколь неожиданная, столь и однозначная поддержка нелепой кандидатуры Керенского на освобождённую Гучковым должность военного и морского министра вкупе с другими обстоятельствами, приведшими к созданию в мае 1917 года первого коалиционного правительства (см. выпуски XXII и XXIII), вынуждают нас говорить о том, что с этого момента в России наступает период масонского правления, под каковым следует понимать правительство, состоящее преимущественно из масонов, поддержанное Советом, руководящее ядро которого преимущественно составляли они же.

О смысле этого правления мы поговорим после того, как обратимся к событиям июня и июля.

XXVI. Июнь 17-го: революция продолжается

В XIII выпуске заметок мне довелось вволю порассуждать на тему исторических альтернатив. И получается (как, собственно, на протяжении этих заметок мы неоднократно убеждались), что во время прохождения социальных систем через бифуркационные периоды сильно вырастает зависимость вариативности в развитии государств и обществ от тех или иных вариантов поведения отдельных людей и социальных групп.

При этом систему, вошедшую в бифуркацию, колбасит столь серьёзным образом, что в исторически кратчайшие сроки она может быть переведена из одного политического режима в его полную противоположность по всем базовым параметрам.

Все мы прекрасно знаем, что с социальной системой под названием «Российская Империя» это удалось сделать в течение всего лишь восьми месяцев одного — 1917-го — года.

Но совсем скоро нам предстоит убедиться, что в принципе существовала реальная возможность сделать то же самое в течение вдвое меньшего срока.

Мы помним (см. выпуск XIV), что ещё 27 февраля можно было — разумеется, при ответственных действиях военных властей Петрограда — ликвидировать мятеж и восстановить незыблемость монаршьей власти. И, однако ж, всего за три с половиной месяца глубина развала всей системы управления ввергнутой в революцию страны достигла такой стадии, что диктатура пролетариата имела полную политическую и техническую возможность победить — нет, не 4 июля, как многие наверняка уже успели подумать, — а ещё раньше: 10 июня!

Июльские события окружены плотным слоем мифов, и нам ещё придётся с ними как следует поразбираться. События же, связанные с назначенной было, а потом отменённой демонстрацией петроградских рабочих 10 июня, не столь известны, но тем не менее с точки зрения выявления логики и смысла происшедшего в то время представляются определяющими.

Для того чтобы убедиться в этом, поцитируем свидетельства некоторых очевидцев, а также поанализируем смысл июньских событий при помощи теории бифуркационных периодов (см. Приложение 1).

XXVII. Первая коалиция упускает инициативу

Создание в мае 1917 года первого коалиционного правительства ознаменовало начало очередного периода псевдостабильности в развитии русской революции.

Однако, факторы, подрывающие нормальное, устойчивое функционирование государства, никуда не делись и продолжали действовать. И главные из этих факторов — война и вызванное ей перенапряжение экономики. Поэтому основной вопрос, по которому предстояло определиться новому составу правительства, — это, конечно же, вопрос о войне.

Без особо долгих раздумий коалиция склоняется к тактике «революционного оборончества» плюс пытается посредством планируемого в июне наступления поддержать боевой дух войск (а заодно — чем чёрт не шутит! — нанести серьёзный удар по столь же уставшим от войны армиям центральных держав).

Но тактика эта оказывается негодной. В условиях, когда система уже сорвалась в бифуркацию, первый из двух обозначенных способов окончания войны — скорейшая победа над врагом — уже не срабатывает: факторы и социальные силы, осуществившие срыв соответствующих параметров, продолжают действовать и не дают времени для стабилизационных усилий, которые могли бы обеспечить продолжение войны до победы.

Тем самым инициатива революции (а также реальная власть), ещё недавно прочно удерживаемая руководством Петросовета, после его перехода к безусловной поддержке коалиционного правительства неизбежно уходит за его пределы — к рабочим и солдатским массам. А также к тем, кто эти массы умело организует в целях решения основной задачи революции, то есть к большевикам.

И переходит столь стремительно, что большевистский ЦК уже в первых числах июня ставит вопрос о возможности взять власть.

XXVIII. Большевики и вопрос о власти: первая попытка

На июнь 1917 года пришлись два давно запланированных события, которым суждено было оказать структурирующее влияние на дальнейший ход революции: 3 июня в Петрограде открылся Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, а 18 июня армии Юго-Западного фронта перешли в долгожданное наступление.

Последствия второго из этих событий мы проанализируем несколько позже.

А вот первое событие — съезд Советов — стало хорошим поводом для большевистской партии, возглавляемой героем революции Лениным, прокачать некоторые возможные варианты решения вопроса о власти уже сейчас, не откладывая их в долгий ящик.

Первая неделя съезда была посвящена заслушиванию отчётов министров-социалистов о результатах первого месяца их работы в составе коалиционного правительства.

Как раз в один из этих первых дней (а именно 6 июня), после неосторожной и кокетливой фразы министра почт и телеграфов, антигероя революции И. Г. Церетели о том, что:

«…в настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займём ваше место»,

и прозвучало знаменитое ленинское:

«Есть такая партия! Ни одна партия от этого отказаться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком»

(Первый Всероссийский съезд Советов Рабочих и Солдатских Депутатов. Стенографический отчёт. Т.1. М.-Л., 1930, с.65).

Планка претензий большевиков была обозначена самым отчётливым образом.

И ЦК РСДРП(б) в ближайшие же дни на секретном заседании рассматривает вопрос о возможности вооружённого захвата власти. Об общеизвестных планах большевиков — проведение 10 июня в Петрограде демонстрации вооружённых рабочих и солдат с требованиями в адрес Временного правительства и съезда Советов — мы, пожалуй, распространяться не будем. Гораздо интереснее малоизвестные подробности этого заседания, о которых мы узнаём из «Записок о революции» Н. Н. Суханова (выделено всюду автором):

«Положение формулировалось так. Группа Ленина не шла прямо на захват власти в свои руки, но она была готова взять власть при благоприятной обстановке, для создания которой она принимала меры.

Говоря конкретно, ударным пунктом манифестации, назначенной на 10 июня, был Мариинский дворец, резиденция Временного правительства. Туда должны были направляться рабочие отряды и верные большевикам полки. Особо назначенные лица должны были вызвать из дворца членов кабинета и предложить им вопросы. Особо назначенные группы должны были, во время министерских речей, выражать „народное недовольство“ и поднимать настроение масс. При надлежащей температуре настроения Временное правительство должно было быть тут же арестовано. Столица, конечно, немедленно должна была на это реагировать. И в зависимости от характера этой реакции Центральный Комитет большевиков под тем или иным названием должен был объявить себя властью. Если в процессе „манифестации“ настроение будет для всего этого достаточно благоприятным и сопротивление Львова — Церетели будет невелико, то оно должно было быть подавлено силой большевистских полков и орудий.

По данным большевистской Военной организации, выступление против большевиков допускалось со стороны полков: Семеновского, Преображенского, 9-го кавалерийского запасного, двух казачьих полков и, конечно, юнкеров. Полки стрелковой гвардии (4), Измайловский, Петроградский, Кексгольмский и Литовский оценивались большевистскими центрами как колеблющиеся и сомнительные. Ненадежным представлялся и Волынский полк. Но во всяком случае эти полки считались не активной враждебной силой, а только нейтральной. Предполагалось, что они не выступят ни за, ни против переворота… Финляндский полк, издавна бывший уделом интернационалистов-небольшевиков, должен был соблюдать по меньшей мере благожелательный нейтралитет. Крайне важная часть гарнизона, первостепенный фактор восстания — броневой дивизион в те времена делился пополам между Лениным и Церетели, но если бы дело решало большинство его состава, то мастерские давали Ленину определенный перевес.

Вполне же верные большевикам полки, готовые служить активной силой переворота, были следующие: 1-й и 2-й пулеметные полки, Московский, Гренадерский, 1-й запасный, Павловский, 180-й (со значительным числом большевистских офицеров), гарнизон Петропавловской крепости, солдатская команда Михайловской артиллерийской школы, в распоряжении которой находилась артиллерия. Надо заметить, что все эти части были расположены на Петербургской и Выборгской сторонах, вокруг единого большевистского центра, дома Kшесинской. Кроме того, восстание должны были активно поддержать окрестности: во-первых, Кронштадт; затем в Петергофе стоял 3-й запасный армейский полк, где господствовали большевики, а в Красном Селе — 176-й полк, где прочно утвердились „междурайонцы“. Эти части могли быть немедленно, по нужде, вызваны в Петербург.

Все эти „повстанческие“ полки, вместе взятые, должны были подавить сопротивление советско-коалиционной военной силы, устрашить Невский проспект и столичное мещанство и послужить реальной опорой новой власти. Главнокомандующим всеми вооруженными силами „повстанцев“ был назначен вышеупомянутый вождь 1-го пулеметного полка прапорщик Семашко.

Со стороны военно-технической успех переворота был почти обеспечен. В этом смысле большевистская организация уже тогда была на высоте. И из двух главных ее руководителей, Невский, настаивал на форсировании движения, на доведении его до конца. Другой же, Подвойский, требуя осторожности, едва ли руководствовался при этом „стратегическими“, а скорее политическими соображениями.

В политическом центре „восстания“ — в Центральном Комитете дело ставилось, как мы видели, условно, факультативно. Переворот и захват власти должны быть совершены при благоприятном стечении обстоятельств. Здесь на деле воплощалось то, что за три дня до того говорил Ленин на съезде: что большевистская партия готова одна взять в свои руки власть каждую минуту. Но готовность взять в руки власть означает только настроение, только политическую позицию. Она еще не означает определенного намерения взять власть в данную минуту. Поставить вопрос таким образом большевистский ЦК не решился. Он решил только всеми мерами способствовать созданию благоприятной для переворота обстановки. И это отлично отразило те колебания, какие испытывал он в эти дни. И хочется, и колется. И готовы, и не готовы. И нужно, и страшно. И можно, и нельзя…

Разумеется, колебания вызывались главным образом мыслями о том, что скажет провинция. Это понятно без комментариев. Расчеты же основывались преимущественно на популярности большевистской программы, которая подлежала немедленному осуществлению. Эту программу, со слов Ленина, мы хорошо знаем.

Колебания большевистского ЦК выражали позицию его отдельных членов, центральнейших фигур тогдашнего большевизма. Понятно, колебания их были тем меньше, а стремление к перевороту тем больше, чем меньше им было дано мыслить и рассуждать или чем больше преобладали у них темперамент и воля к действию над здравым смыслом. Безапелляционно стоял за переворот Сталин, которого поддерживала Стасова, а также и все те из периферии, которые были посвящены и полагали, что революционной каши брандмейстерским маслом не испортишь. Ленин занимал среднюю, самую неустойчивую и оппортунистскую позицию, ту самую, которая и явилась официальной позицией ЦК. Против захвата власти был, конечно, Каменев и, кажется, Зиновьев. Из этой „парочки товарищей“ один был — soit dit — меньшевик, а другой, при своих очень крупных способностях, вообще обладал известными свойствами кошки и зайца. Не знаю, кто еще из большевистских вождей решал тогда судьбу переворота».

(Суханов Н. Н. Записки о революции. Т.2. М., Политиздат, 1991, с. 293–295.)

О планах большевиков стало известно на съезде Советов, и известие это вызвало настоящий переполох. Подробности действий советского руководства по предотвращению большевистского выступления мы узнаём из воспоминаний И. Г. Церетели:

«9 июня, во второй половине дня, в казармах большевизированных полков и в рабочих кварталах была расклеена прокламация большевистской партии, зовущая солдат и рабочих выступить на следующий день на улицу с требованием передачи всей власти Советам для проведения в жизнь большевистской программы.

С 4 часов 9 июня в помещение Всероссийского съезда Советов, на Васильевском Острове, стали стекаться все в большем количестве члены Петроградского Совета, побывавшие на Петроградской Стороне, где примыкавшие к большевикам рабочие и солдаты толпились перед прокламациями, расклеенными на улицах, прилегавших к дому Кшесинской. Наши товарищи отмечали небывалое возбуждение в толпах, из рядов которых слышались угрозы расправиться „с буржуазией“ и „соглашательским большинством Съезда“. Красноармейцы и солдаты говорили, что выйдут на завтрашнюю демонстрацию с оружием в руках, чтобы подавить всякое сопротивление контрреволюции. Среди этих толп сновали в большом количестве подозрительные штатские лица, явно не принадлежавшие к среде рабочих и солдат и старавшиеся своими призывами к революционному действию еще больше разжечь страсти. Наши товарищи не сомневались в том, что это были бывшие охранники и жандармы. Скоро появились и стали переходить из рук в руки расклеивавшиеся на улицах листовки.

Прокламация большевистской партии называла предстоящую демонстрацию „мирной“. Но и содержание, и тон этой прокламации, в которой каждое слово было рассчитано на то, чтобы довести призываемые на улицу массы до крайнего возбуждения, не оставляли сомнения в том, что дело шло о восстании, направленном на свержение правительства. Бросалось в глаза то обстоятельство, что прокламация призывала демонстрантов — солдат и рабочих — проявить те же чувства единства и взаимной поддержки, какие они проявляли в дни Февральского восстания…

Никто из нас не сомневался, что при существующем соотношении сил попытка большевистского переворота не имеет шансов на успех. Но вместе с тем, мы знали, что если бы на улицах Петрограда появились многочисленные толпы вооруженных солдат и рабочих с требованием перехода власти к Советам, это неминуемо должно было вызвать кровавые столкновения. Прямым последствием этого выступления были бы трупы на улицах Петрограда, дискредитация демократии, не сумевшей предохранить революционную столицу от таких потрясений, и усиление контрреволюционных течений в стране.

Надо было во что бы то ни стало предотвратить готовившееся выступление.

Временное правительство, как только ему стало известно о расклеенной большевиками прокламации, приняло постановление: „Ввиду распространяющихся по городу и волнующих население слухов, Временное правительство призывает население к сохранению полного спокойствия и объявляет, что всякие попытки насилия будут пресекаться всей силой государственной власти“. С вечера 9 июня военные патрули разъезжали по городу.

Но всем было ясно, что парализовать авантюру большевистской партии могло только решительное выступление съезда Советов.

Несколько человек из руководящей группы Советов, — Чхеидзе, Гоц, Дан и я, — составили проект воззвания, которое должно было быть обращено от имени Съезда к рабочим и солдатам, чтобы предостеречь их от участия „в демонстрации, подготовленной партией большевиков без ведома Всероссийского съезда Советов“. Воззвание требовало, чтобы 10 июня „ни одной роты, ни одного полка, ни одной группы рабочих не было на улице“. Воззвание указывало на то, что „при существующем тревожном настроении в столице демонстрация с требованием низвержения правительства, поддержку которого Всероссийский съезд Советов только что признал необходимой“, не может не привести к кровавым столкновениям, результатом которых будет не ослабление, а усиление „притаившихся контрреволюционеров, которые жадно ждут минуты, когда междоусобица в рядах революционной демократии даст им возможность раздавить революцию“.

До открытия вечернего заседания Съезда Чхеидзе созвал соединенное собрание Президиума и Бюро Исполнительного Комитета. Мы огласили на этом собрании выработанный нами проект воззвания и предложили принять этот проект за основу для установления окончательного текста.

Все присутствовавшие с этим согласились, за исключением двух членов собрания, представлявших большевиков, Каменева и Ногина. Оба они принадлежали к правому крылу большевистской партии, которое не сочувствовало выступлению, затеянному Лениным и его ближайшими сторонниками. Но, как дисциплинированные члены партии, они протестовали против принятия нашего текста за основу обсуждения…

Представители большевистской фракции заявили, что они не могут перерешать постановления своей партии, и покинули заседание. Вместе с ними ушел и Луначарский, представлявший в Президиуме „интернационалистов-межрайонцев“.

После этого, в отсутствие большевиков, собрание обсудило проект воззвания против демонстрации и, с небольшими изменениями, утвердило его для представления Съезду. Кроме того, было решено предложить Съезду запретить, в особой резолюции, всякие манифестации в Петрограде на три дня, 10, 11 и 12 июня. Для организации противодействия всяким попыткам вывести солдат и рабочих на улицу было решено предложить Съезду избрать бюро, состоящее из председателя Съезда Чхеидзе и нескольких членов Президиума и Исполнительного Комитета.

К концу заседания вернулся Луначарский и сообщил нам, что фракция большевиков отправила в дом Кшесинской своих представителей, чтобы настоять перед большевистским Центральным Комитетом на необходимости отменить демонстрацию. Делегаты фракции, взявшиеся вести переговоры с Центральным Комитетом, — сказал Луначарский, — надеются на успех и просят дать им полтора часа на выяснение вопроса. Они просили его, Луначарского, быть в телефонном общении с ними и служить посредником между ними и Президиумом Съезда. Собрание решило дать большевикам для ответа срок, о котором они просили…

Все фракции Съезда, кроме фракции большевиков, решили голосовать за принятые Президиумом Съезда и Исполнительным Комитетом Петроградского Совета проекты воззвания и других постановлений, направленных к предотвращению демонстрации.

Члены Съезда наперебой записывались в списки агитаторов, которые в эту ночь должны были быть брошены в казармы и заводы всех районов Петрограда для проведения в жизнь решения Съезда об отмене демонстрации…

В кулуарах Кадетского корпуса, в котором заседал Съезд, царило в момент перерыва необычайное оживление. Здесь были не только члены Съезда, но и многочисленные представители Исполнительных Комитетов Совета Рабочих и Солдатских Депутатов и Совета Крестьянских Депутатов. Здесь же были представители Центральных Комитетов всех входящих в Советы партий и представители столичной прессы…

Всю ночь Таврический дворец поддерживал живую связь с рабочими и солдатскими центрами столицы… Около двух часов ночи появились в Таврическом дворце многие члены Съезда из первой группы агитаторов, которые направились в районы с 11 часов вечера, то есть сейчас же после того, как на фракционных собраниях Съезда были приняты решения о запрещении демонстрации. По их рассказам, на большинстве ночных митингов, где они успели побывать, представителей Съезда встречали дружественно и резолюции против демонстрации принимались единодушно. Зато на митингах, организованных большевиками, фанатизированные солдаты и рабочие не давали говорить нашим ораторам и встречали их криками „предатели“. Участники этих митингов говорили о том, что Всероссийский съезд Советов — это сборище подкупленных людей, поставивших себя на службу контрреволюции. На этих митингах не упоминали о „мирном“ характере предстоящей демонстрации. Здесь говорили о том, что пойдут завтра „резать буржуазию“, свергнуть правительство и передать власть рабочим и крестьянам».

(Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции. Кн. 2. Цит. по: Октябрьский переворот: Революция 1917 года глазами ее руководителей. М., 1991, с. 214–217.)

И снова Н. Н. Суханов:

«В ночь на 10-е, когда „заговор был раскрыт“, названные лица, в соответствии с занятой общей позицией, решали вопрос об отмене выступления. Сталин был против отмены: он полагал, что сопротивление съезда ничуть не меняет объективной конъюнктуры, а „запрещение“ Цицерона действовать Катилине само собою подразумевается, и со своей точки зрения Сталин был прав. Напротив, „парочка“, конечно, стояла за подчинение съезду и за отмену манифестации. Трудно думать, что она непременно нуждалась в декрете, разрешающем взять Бастилию, скорее она просто воспользовалась предлогом, чтобы сорвать авантюру. Но решил дело, конечно, Ленин. В своем оппортунистском настроении он получил толчок — и в нерешительности воздержался. „Манифестация“ была отменена».

(Суханов Н. Н. Указ. соч., с.295.)

На этом закончим цитирование и по традиции предложим любителям исторической альтернативистики поразмышлять, как могла бы развиваться российская и мировая история, если бы герой революции товарищ Ленин занял на тех памятных заседаниях столь же решительную позицию, что и товарищи Сталин, Стасова и Невский.

А также отметим ещё один немаловажный факт. Советский съезд и его руководство во главе с Церетели, добившись локальной победы над большевиками, тут же дало слабину: само назначило на 18 июня мирную демонстрацию — в поддержку съезда и Временного правительства, — на которую рабочими и были благополучно вынесены заготовленные ещё к десятому числу лозунги «Долой десять министров-капиталистов!» и «Вся власть всероссийскому совету депутатов!». «Звёздная палата» (как называет в своих «Записках» Н. Н. Суханов узкий состав советского руководства) получила возможность воочию оценить настроения петроградских масс.

В этот же день, 18 июня, началось наступление армий Юго-Западного фронта, стратегически поддержанное выступлениями армий Западного и Северо-Западного фронтов. Пришла пора порассуждать поподробнее об этом наступлении и о роли в его подготовке главного персонажа настоящих заметок.

XXIX. Июньское наступление как предвестник кризиса

Со дня образования первой коалиции, в которой А. Ф. Керенский принял портфели военного и морского министерств, главный любимец русской революции в течение ближайших двух месяцев провёл в столице не более двух недель. Всё остальное время было целиком отдано фронту. Новоиспечённый военмор без устали мотался по частям действующей армии и флота, вкладывая все свои силы в борьбу с бациллами разложения и вдохновляя войска на предстоящее наступление.

Эта бурная деятельность ни в коем случае не пропала втуне. Тот факт, что в назначенный день и час войска действительно поднялись из окопов и двинулись в глубь вражеской территории, — в немалой степени прямая заслуга недюжинной энергии и незаурядной харизмы будущего министра-председателя.

В течение тех же двух месяцев Керенский отметился решительными действиями ещё в одной сфере, отнесённой к его новой должности: в кадровой. Отнюдь не придерживаясь принципов взвешенности и серьёзности в столь важном вопросе, он решился на вторую за три месяца замену Верховного главнокомандующего, не погнушавшись отправить в отставку фактически приведшего его в военное министерство М. В. Алексеева (что там у Шиллера по этому поводу про мавра было??) и назначив на его место А. А. Брусилова — тоже, кстати, масона.

Недоразложенные и вдохновлённые министром войска частично перестроенной армии, перейдя в наступление (наибольшего успеха добилась 8-я армия Юго-Западного фронта под командованием будущего героя этих заметок генерала Л. Г. Корнилова), существенным образом изменили стратегическую ситуацию на европейском театре мировой войны.

Германское командование было вынуждено вернуть на восточный фронт уже переброшенные было оттуда части и тем самым вывести из-под решающего удара английскую и французскую армии. Тем самым русская армия, даже находясь в состоянии полураспада, в очередной раз спасла Англию и Францию от разгрома. И этим в не столь уж долгосрочной перспективе фактически предопределила исход Первой мировой войны.

О некоторых нюансах взаимоотношений между союзниками по Антанте в свете революционного развала российской государственности мы поговорим уже совсем скоро.

Пока же интереснее посмотреть на важнейшие внутренние последствия наступательной операции русских армий — точнее, того, чем эта операция закончилась.

А закончилась она, как известно, тяжёлым поражением и фактическим открытием фронта. И всё это на фоне стихийного восстания столичного пролетариата и очередного правительственного кризиса.

XXX. Последний герой

Один из главных лейтмотивов настоящих заметок — роль личности в истории. В самом деле, представляется чрезвычайно интересным посмотреть в свете теории бифуркационных периодов (см. Приложение 1), кто конкретно из исторических личностей оказал решающее влияние на выбор того пути, по которому находящаяся в сильно неустойчивом положении социально-политическая система двинулась к своему будущему устойчивому состоянию.

Однако, обращаясь к июльским событиям — одному из самых ярких и знаменитых эпизодов русской революции, — мы с немалым удивлением обнаруживаем практически полное отсутствие конкретных личностей, сыгравших в этих событиях решающую роль. Ну, за исключением, разумеется, Керенского, который и этот кризис сумел использовать к своей выгоде.

Впрочем, об очередном сеансе виртуозного эквилибра любимца русской революции — чуть позже.

Пока же воспользуемся июльскими событиями как поводом ввести в наш рассказ ещё одного персонажа, в полной мере заслуживающего квалификации героя революции в рамках заявленного в начале заметок подхода.

По-видимому, это последний по счёту герой, вступивший в революцию позднее всех остальных её главных действующих лиц и тем не менее сумевший оказать определяющее влияние на формирование стабильной послереволюционной структуры российской власти.

Это Лев Давидович Троцкий (настоящая фамилия Бронштейн). В русском социал-демократическом движении с самых его истоков. В 1903–04 гг. меньшевик, но слишком скоро стал самодостаточной фигурой и устремился в свободный полёт. Стяжал себе легендарную славу ещё во времена революции 1905 года. Избирался товарищем председателя, а затем и председателем Петербургского Совета рабочих депутатов. После подавления революции в эмиграции.

Вернулся в Петроград в мае 1917-го — с большими приключениями и, казалось бы, к шапочному разбору. Однако, не таков был Лев Давидович, чтобы остаться в стороне от событий. В отличие от первой четвёрки героев, сошедших со сцены ещё до первого правительственного кризиса, Троцкий только ещё готовился сказать своё решающее слово.

Вступив в группу социал-демократов-межрайонцев (другим лидером этой группы был впоследствии ещё один видный большевик А. В. Луначарский), наш герой самым активным образом включился в работу с авангардом революции — петроградским пролетариатом. В работу бок о бок с большевиками. Вполне закономерным итогом этой работы стало июльское восстание, в котором Троцкий отметился в качестве одной из главных фигур.

Именно июльский кризис и его исход стали тем поворотным пунктом, который окончательно привёл Троцкого к большевикам. И это изменило ход истории.

XXXI. Гремучая смесь июльского кризиса

События первых дней июля 1917 года можно считать своеобразной точкой перегиба в развитии русской революции. Несмотря на видимость полного разгрома большевиков, которым увенчался июльский кризис, именно с этого момента власть стала катиться к ним в руки уже практически сама собой.

Июльский кризис, кульминацией которого стало восстание столичного пролетариата, весьма похож на кризис февральский, когда восстание ряда запасных частей петроградского гарнизона положило начало революции. Похож тем, что его, так же как и февральское восстание, никто специально не готовил. Кризис стал следствием цепочки событий, каждое из которых было сколь вполне закономерным с точки зрения общего хода революции, столь и совершенно необязательным в своём конкретном воплощении (в том числе по последовательности, сочетанию и срокам). Однако ж, именно конкретное сочетание именно этих событий, происшедших именно в этой последовательности и в эти сроки, обеспечило именно тот характер протекания июльского кризиса, который и предопределил в значительной степени дальнейший ход истории.

Итак, каковы же эти события?

Прежде всего, это уже упоминавшийся в предыдущих выпусках Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, одним из важных итогов которого стало формирование Всероссийского Центрального исполнительного комитета. Это событие имело несколько важных следствий:

• Исполнительный комитет Петроградского Совета сложил с себя функции фактической верховной революционной власти, передав их ВЦИКу;

• бóльшая часть конкретных носителей этой самой верховной власти (пресловутая «звёздная палата» во главе с Церетели) переместилась вместе с означенными функциями во ВЦИК, освободив места в ИК ПС для новых людей;

• эти места постепенно начали заполняться людьми, выдвигаемыми авангардом революции — столичным пролетариатом;

• Петросовет и его Исполком, пополняясь этими новыми людьми, начал переходить в оппозицию к ВЦИК и оспаривать его право на верховную революционную власть.

Последствия этих трансформаций в структуре революционной власти скажутся на ходе истории самым непосредственным образом уже в сентябре, и мы в своё время их ещё рассмотрим подробнее.

Теперь же назовём второе событие, предопределившее структуру июльского кризиса. Это уже тоже упоминавшееся ранее наступление русской армии. Отметим в качестве немаловажного тот факт, что наступление началось в условиях продолжающегося советского съезда. Тем самым любые вести с фронта получали громкий резонанс на этом представительном народном форуме, в каком-то смысле заменившем собой Государственную думу. И — включался механизм обратной связи: через армейские, полковые комитеты, агитаторов воюющая армия получала хоть и сильно опосредованную, но живую реакцию съезда.

Третье важнейшее событие, также наложившееся по срокам на первые два, — это первые отчётливо сепаратистские решения Верховной рады Украины. 10 июня Рада издала Универсал, основным смыслом которого было объявление о начале (ввиду бездействия российского Временного правительства) самостоятельного осуществления автономии Украины. Универсал, впрочем, был составлен в витиеватых и двусмысленных выражениях типа «украинский народ не отделяется от всей России, не разрывает с российским государством». Однако 27 июня генеральный секретариат Рады опубликовал декларацию, в которой эта двусмысленная позиция расшифровывалась уже в явно радикальном ключе. Украина забурлила. Временное правительство делегировало на Украину для урегулирования ситуации некоторых министров — как вы думаете, каких? Даже не зная этого достоверно, все эти фамилии можно вычислить, что называется, на раз. Это, конечно же, Керенский, Терещенко и Церетели. Частным образом поехал и Некрасов. То есть уже знакомая нам «большая масонская четвёрка», только укрепившаяся после вхождения Церетели в правительство. Министры к.-д., впрочем, настояли, чтобы никаких окончательных решений в Киеве не принималось, то есть что миссия носит исключительно консультационный характер. Терещенко и Церетели приехали в Киев 28 июня. На следующий день прибыл с фронта Керенский. Заседание российских министров с генеральным секретариатом Рады шло под аккомпанемент уличных демонстраций сторонников «незалежности» и завершилось достижением соглашения. Дальше поцитируем немного П. Н. Милюкова, потому как он сообщает важные детали:

«Вечером, в объединенном заседании всех киевских исполнительных комитетов, Керенский, Церетели и Терещенко произнесли обширные речи и, между прочим, сообщили о достигнутом соглашении с Радой. Были изложены и основания этого соглашения.

Такое, несколько преждевременное выступление, вызвало недоумение среди части министров. Решающий момент был еще впереди и решение должно было состояться лишь с согласия всего состава Временного Правительства. После 2-х часов дня 30 июня, получив из Киева телеграммы, что переговоры проходят через окончательный фазис, Временное Правительство перенесло свое заседание на главный телеграф, чтобы непрерывно сноситься с Киевом по прямому проводу.

<…>

Уже во время переговоров по прямому проводу некоторые из министров к.-д. нашли как форму, так и детали содержания соглашения неприемлемыми. Во всяком случае, они требовали, чтобы, как и было условлено при посылке министров, окончательного решения не принималось в Киеве. Министры были приглашены немедленно вернуться в Петроград.

Когда в Киеве узнали, что Временное Правительство не считает соглашение окончательным, противники соглашения ободрились и стали утверждать, — как это и было в действительности, — что Терещенко и Церетели не имели достаточных полномочий для заключения соглашения, что дело пошло в затяжку и т. д. Боязнь, что соглашение будет сорвано, видимо побудило министров дать заверения, что как текст русского, так и текст украинского акта должны считаться окончательными. В ночь на 1-е июля в совещании органов революционной власти и политических партий были рассмотрены подробности относительно формы и состава краевого органа. Утром 1 июля министры выехали в Петроград.

<…>

2-го июля министры приехали в Петроград и сделали подробный доклад о переговорах в заседании Временного правительства. Тут же был прочтен заготовленный в Киеве проект правительственного постановления и указано, что текст этот должен быть принят без всяких изменений (выделено мной. — А.Н.). Единственная возможная уступка — замена „постановления“ — „декларацией“».

(П. Н. Милюков. История второй русской революции. М., РОССПЭН, 2001, с. 189–191.)

Такая постановка вопроса вызвала резкий протест со стороны кадетов, но тем не менее была поставлена на голосование. После того, как за предложенную «декларацию», кроме участников киевских переговоров, проголосовали все министры-социалисты, а также примкнувшие к ним Г. Е. Львов и В. Н. Львов, четыре министра к.-д., оставшиеся в меньшинстве, — А. И. Шингарёв, Д. И. Шаховской, А. А. Мануйлов и В. А. Степанов — вышли из состава Временного правительства, открыв второй по счёту правительственный кризис. Коалиция развалилась.

Наконец, четвёртый фактор, решающим образом вмешавшийся в ход протекания первой недели июля, — это комплект документов, поступивший в распоряжение некоторых министров Временного правительства. Да-да, те самые знаменитые документы, (якобы) изобличающие связь Ленина с германским генеральным штабом через посредство Козловского, Суменсон, Ганецкого и Парвуса. Опять-таки, всячески уходя от обсуждения подлинности этого компромата, отмечаю лишь существенное влияние самого факта наличия этих документов в распоряжении некоторых министров (а именно, их содержание было известно военмору А. Ф. Керенскому, мининделу М. И. Терещенко и минъюсту П. Н. Переверзеву) на характер протекания июльского кризиса революции.

Вот из этой гремучей смеси и грянул июльский взрыв, в очередной раз переконфигурировавший структуру временной власти в России.

Некоторые важные подробности протекания июльских событий и меру конкретного влияния на них ряда героев и антигероев революции рассмотрим в следующем выпуске.

XXXII. Июльский кризис. Хроника событий

В целях достижения пущей динамики повествования ход протекания июльского кризиса попытаюсь изложить последовательно-хроникально.

1. Итак, несмотря на жёсткий наказ от оставшихся в Петрограде членов Временного правительства воздерживаться на переговорах с Верховной Радой Украины от каких-либо окончательных решений, в очередной раз случилась подстава от большой масонской четвёрки (Керенский, Некрасов, Терещенко, Церетели). Задачу урегулирования этого конфликта Керенский опять-таки в очередной раз берёт на себя и по возвращении в столицу в любимой кавалерийской манере ратифицирует в правительстве украинские соглашения, после чего снова убывает на фронт. Министры-кадеты, подумав и посовещавшись в своём ЦК, выходят в отставку. Это произошло 2 июля.

2. В тот же вечер происходят первые выступления солдат и матросов петроградского гарнизона. На следующий день, 3 июля, к восстанию присоединяются рабочие отряды. Смысл выступлений — «Долой Временное правительство!» и «Вся власть Всероссийскому Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!». Выступления носят очевидно субъективный характер — в том смысле, что единого штаба восстания ещё нет, да и заранее установленного времени для выступления никто не предусматривал. Хотя, разумеется, неустанная регулярная агитационная работа была — и сдетонировала в неожиданный для всех момент. Кроме того, немаловажным фактором для выступлений войск столичного гарнизона послужили сведения о предстоящей переброске некоторых частей на фронт для участия в разворачивающемся наступлении русской армии. Гарнизон на фронт идти не хотел и присоединился к выступлениям против правительства.

3. Штаб руководства восстанием создаётся только 4 июля. Большевики и межрайонцы начинают работать бок о бок, пытаясь взять ход восстания под контроль. Самую активную роль в этой работе играет герой революции Л. Д. Троцкий, организуя, агитируя, направляя, вмешиваясь в инциденты и разруливая эксцессы. В большевистской партии жаркая дискуссия: брать ли власть немедленно или же успокоить массы и ждать более подходящего момента.

4. Поняв, что не в силах контролировать положение в столице, правительство идёт на неоднозначные, но решительные меры. Ситуация осложняется отсутствием убывшего на фронт Керенского, без которого принятие сколько-нибудь серьёзных решений уже немыслимо. Тем не менее министр юстиции П. Н. Переверзев отваживается вписать свою фамилию на скрижали истории и передаёт в печать собранный контрразведкой компромат по поводу подкупа Ленина германским генеральным штабом. Компромат выглядит вполне убедительным, однако, строго связь большевиков с немцами не доказывает. Тем не менее перелом в ход восстания внесён — а именно этого и добивался Переверзев. Материалы переданы в печать вечером 4 июля, ночью распространяются в листовках среди солдат-гвардейцев, а наутро 5 июля публикуются в газетах. В войсках начинается форменный разброд, и ситуация разворачивается в пользу правительства. В тот же день мятеж оказывается фактически подавлен, правительственные войска занимают особняк Кшесинской, очищая его от большевиков.

5. 7 июля в Петроград возвращается Керенский. Возмущению его нет предела. Вот что он сам пишет много лет спустя в своих мемуарах:

«Временное правительство навсегда лишилось возможности неопровержимо доказать факт предательства Ленина, подтвержденный документальными свидетельствами. Фюрстенберг-Ганецкий, уже подъезжавший к границе Финляндии, где его ждал арест, пересел на поезд до Стокгольма, увезя с собой важнейшие документы, присутствовавшие, по нашим сведениям, при нем. Сразу после того, как Переверзев передал журналистам находившиеся в его распоряжении конфиденциальные документы, Ленин с Зиновьевым накануне моего возвращения с фронта покинули Петроград и бежали в Финляндию.

Министра юстиции оправдывает только его неведение о готовившемся аресте Ганецкого, который решил бы судьбу большевиков. Тем не менее, непростительно было с его стороны без предварительного разрешения Временного правительства (читай: моего личного — А.Н.) оглашать столь важные документы. После в высшей степени возбужденного обсуждения подобного поступка Переверзев был вынужден уйти в отставку. Нет никаких сомнений (ну-ну! — А.Н.), что дальнейшие события лета 1917 года, сама история России приняли бы абсолютно иной поворот, если бы Терещенко нашел лучший способ решения крайне трудной задачи разоблачения Ленина, полностью доказав его измену в суде».

(Керенский А. Ф. Русская революция. 1917. М., Центрполиграф, 2005, с. 221–222)

6. Тем не менее, несмотря на столь ярко выраженное недовольство, Керенский въехал в Петроград поистине на белом коне, максимально использовав результаты кризиса к собственной выгоде. 8 июля, в самом начале переговоров об образовании нового коалиционного кабинета заявил об отставке первый председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов. Вопрос о том, кто его должен сменить на верховном посту, ни у кого уже даже не стоял: всем было абсолютно очевидно, что это должен быть Керенский и только Керенский. Любимец русской революции тут же начал одной рукою казнить, другою — миловать, одной рукою отдавать приказы об арестах, другой — распоряжения выпустить из тюрем несправедливо арестованных. Ну и, разумеется, никак нельзя не отметить, что сразу после принятия поста министра-председателя Александр Фёдорович поспешил перенести резиденцию Временного правительства в Зимний дворец и немедленно въехал туда сам (так и хочется ещё раз написать: на белом коне) на постоянное жительство. Это был триумф! Да и сам он в мемуарах скромно называет это знаменательное событие: «национальная победа» (Керенский А. Ф. Указ. соч., с.). Анекдотичность ситуации усугублялась тем, что для того чтобы развязать Керенскому руки в подборе кандидатур будущего коалиционного кабинета, подали в отставку и все остальные члены правительства. Так что в Зимний новый министр-председатель въехал в гордом одиночестве.

7. В сложной ситуации в тот момент оказался другой антигерой революции — И. Г. Церетели. С одной стороны, нужно было удержать правительство от окончательного развала. С другой стороны — максимально откреститься от лузеров-большевиков. С третьей стороны — отбить атаки представителей левого крыла ВЦИК, после арестов большевиков и межрайонцев обеспокоившихся, что следом предстоят аресты лидеров и других социалистических партий, и уже в голос причитавших об угрозе контрреволюции. С четвёртой стороны — нужно было не потерять и собственного социалистического лица. Ираклий Георгиевич блистательно обошёл все политические рифы и, продемонстрировав во время вциковских дебатов аттракцион виртуозного соглашательства буквально со всеми, провёл следующее решение: вопрос о правительстве полномочен решать только Всероссийский съезд Советов; соберём его через две недели — там-то всё и решим.

8. Большевики были распылены и рассеяны. Ленин — в бегах. Троцкий — в Петропавловке. (Именно сидя там, он и решил окончательно, что надо объединяться с большевиками.) Политическая сила, которая ещё месяц назад была готова взять власть, теперь, казалось, и не существовала вовсе.

Так завершились бурные июльские дни. Каковы же оказались последствия кризиса?

XXXIII. Некоторые последствия июльского кризиса

В порядке небольшого, но важного отступления я хотел бы поразмышлять о следующем.

Ни в чём из того, что я сейчас напишу, я не уверен. Но ничего иного на своём нынешнем уровне понимания ситуации я пока сказать не готов. А сказать надо. Так что извольте и не обессудьте.

Я считаю июльские события, если можно так выразиться, самым сильным бифуркационным отрезком в истории русской революции. Силу этой бифуркации я оцениваю по следующим параметрам:

• чрезвычайно высокая концентрация на коротком временном отрезке важных, но слабо зависимых друг от друга псевдослучайных событий в их определённом опять-таки псевдослучайном сочетании, причём событий исторически значимых — каждое из них в отдельности (а их сочетание и того пуще) оказало самое решающее влияние на дальнейший ход истории (эти события я кратко перечислил в предыдущем выпуске заметок);

• абсолютная непредопределённость большинства указанных событий предыдущим развитием ситуации (например, наступление русской армии вполне могло быть отложено на неделю-другую; также могло быть отложено или, наоборот, состояться чуть раньше заседание Верховной Рады, провозгласившей автономию Украины; большевистская агитация на петроградских заводах могла сдетонировать в уличные выступления рабочих чуть раньше или чуть позже; да даже откройся I Всероссийский съезд Советов на пару недель позже и затянись до июля, кризис мог пройти и разрешиться совсем по-иному);

• гиперзависимость хода истории от случайных действий случайных людей (у меня язык не поворачивается квалифицировать министра Переверзева ни как героя, ни даже как антигероя революции: и на его месте совсем другой человек мог поступить точно так же, и он сам на своём месте мог поступить совсем иначе; более того, этот поступок мог и не сыграть никакой роли, если бы журналисты «Живого слова» Алексинский и Панкратов не успели опубликовать полученное от Переверзева экспозе столь оперативно, что отзывное письмо, подписанное кн. Львовым и Чхеидзе, остановить эту публикацию не успело; а мог и вовсе не понадобиться, если бы Ганецкий ехал в Россию из Швеции на сутки раньше и был бы, как и планировалось, арестован при переходе границы).

К чему всё это? А к тому, что когда бифуркация достигает своего пика, становится достаточно, грубо говоря, плевка или даже дуновения, чтобы кардинально повернуть ход истории. Если в феврале, в начале бифуркации, ход истории творила воля героев революции, то в июле новая история рождалась буквально из хаоса, из нагромождения псевдослучайных событий и случайных действий случайных людей.

А теперь — обещанные последствия в кратких тезисах.

1. После июльского кризиса страна почти месяц провела без правительства, но этого по большому счёту никто не заметил. Власть нужна там, где надо организовывать, созидать, а развал лучше идёт при безвластии. В 1917 году в стране власти не было вообще — вне зависимости, был ли сформирован какой-то состав Временного правительства или нет. И с правительством, и без правительства развал во всех сферах государственной и общественной жизни шёл одинаково стремительно.

2. Формирование второй коалиции 24 июля, однако, прикрывает структуру власти от совсем откровенного фарса. Керенскому удаётся напугать все партии своей эффектной отставкой и демонстративным выездом из Зимнего дворца. Партии спохватываются и вручают Керенскому полномочия сформировать правительство по его личному усмотрению. В ходе переговоров Керенскому удаётся залучить в правительство и кадетов, и всяких центристов. Имидж правительства спасён. Керенский на белом коне возвращается в Зимний. А откровенный фарс начнётся чуть позднее.

3. Большевики переходят к тактике перехвата власти снизу, активно участвуя в выборах местных Советов и во многих из них получая большинство. Их ближайшие «соседи» слева (меньшевики-интернационалисты, левые эсеры) всё серьёзнее опасаются правого переворота и всё чаще умеют донести свою озабоченность до центральных и даже правых крыльев своих партий.

4. Безнадёжная ситуация на фронте требует скорейшего решения вопроса о войне. Июньско-июльское наступление не только захлебнулось, но и на целом ряде позиций перешло в беспорядочное бегство. Германская армия по многим направлениям продвинулась ещё глубже на российскую территорию. Становилось ясно, что в конечном итоге власть в России придёт к той политической силе, которая окажется способной в кратчайшие сроки и самым радикальным образом решить вопрос о войне.

Но прежде чем мы рассмотрим августовскую попытку решения этого вопроса, пришла пора наконец поговорить о смысле масонского правления в России.

XXXIV. Основной смысл масонского правления в России

Во II выпуске настоящих заметок мы выяснили, что основным смыслом происшедшей в феврале революции была необходимость незамедлительного решения вопроса о войне. Однако, и пять месяцев спустя после отречения императора этот вопрос не только никак не решился, но и ни одна из сколько-нибудь властных структур даже не попыталась найти подходы к его решению.

В марте — апреле при полном попустительстве антигероя революции министра Гучкова и подозрительном непротивлении другого антигероя — главнокомандующего генерала Алексеева посредством Приказа № 1 и Декларации прав солдата была осуществлена так называемая демократизация воюющей армии. То есть солдат наделили политическими правами, не выводя с театра боевых действий!

В мае — июне новый министр, тоже антигерой революции Керенский, понимая, что ещё чуть-чуть — и демократизированная армия начнёт неостановимо разбегаться по домам, — попытался переломить ситуацию самоотверженной агитационно-разъяснительной работой и, сумев «зажечь глаголом» сердца солдат, двинул их в наступление. Ничего хорошего не вышло и из этого: наступление не только не нанесло противнику серьёзного урона, но довольно быстро обернулось позорным бегством, в результате которого Россия потеряла ещё часть своей территории.

Но и после этого фиаско ни правительство, ни лично новый министр-председатель Керенский, ни ВЦИК во главе со «звёздной палатой» так и не попробовали выйти ни на один из реальных вариантов решения вопроса о войне.

Почему так произошло? Что побуждало революционные власти столь упорно сжигать Россию в горниле мировой войны?

В поисках ответа на эти непростые вопросы рассмотрим некоторые особенности персонального состава российской власти за период с марта по октябрь 1917 года.

Уже говорилось, что 9 из 11 министров первого состава Временного правительства (Г. Е. Львов, Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов, М. И. Терещенко, А. А. Мануйлов, А. И. Шингарёв, А. Ф. Керенский, В. Н. Львов, И. В. Годнев) были масонами. А если посчитать подвергнутого впоследствии процедуре «радиации» (т. е. вычёркиванию из масонских списков навсегда) А. И. Гучкова, то и все 10. Масонской была и руководящая верхушка Петросовета: Н. С. Чхеидзе, М. И. Скобелев, Н. Д. Авксентьев, К. А. Гвоздев, автор Приказа № 1 Н. Д. Соколов. Чуть позже неформальным лидером Совета стал масон И. Г. Церетели. Кроме того, масонами были главнокомандующий М. В. Алексеев и командующий фронтом Н. В. Рузский.

После первых перемен в правительстве количество членов различных лож в его составе лишь увеличилось. Вместо ушедших в отставку немасона Милюкова и «радиированного» масона Гучкова пришли масоны И. Г. Церетели, М. И. Скобелев и П. Н. Переверзев. Таким образом, в новом составе Временного правительства (так называемой первой коалиции) масонами были 12 министров из 15.

В состав сформированного 24 июля второго коалиционного кабинета вошли масоны Н. Д. Авксентьев, С. Н. Прокопович, А. М. Никитин, М. В. Бернацкий, А. С. Зарудный, И. Н. Ефремов, С. Ф. Ольденбург, П. П. Юренев, Ф. Ф. Кокошкин, А. В. Карташёв. Заместителями усевшегося на три должности Керенского по работе в военном и морском министерствах стали масоны Б. В. Савинков и В. И. Лебедев. С учётом ухода из правительства обоих Львовых, Коновалова, Мануйлова, Шингарёва, Годнева и Церетели во второй коалиции масонами были 15 министров из 18.

Дальнейшая динамика ротации масонов во властных эшелонах России существенно не изменила характера наблюдаемых пропорций. Поэтому исходя из вышеприведённых данных полагаю вполне уместным охарактеризовать хронологический интервал с марта по октябрь 1917 года как период масонского правления в России.

В чём же главный смысл этого правления? В чём его истинная суть?

Рассмотрение феномена масонства во всех его аспектах не является предметом настоящих заметок, поэтому из всего комплекса свойств и характеристик этого феномена я выделю только одну особенность, имеющую самое непосредственное отношение к смыслу и характеру пребывания масонов у власти в революционной России. Каждый человек, проходивший посвящение в какую-либо из лож, давал специальную клятву о том, что отныне интересы братства для него важнее любых других интересов. Теперь нам осталось выяснить, каковы же были эти интересы. И тут мы вспоминаем, что большинство лож, учреждённых в России в начале XX века, были французскими. В частности, ложи «Возрождение» и «Полярная звезда», для учреждения которых Россию посетили члены совета Великого Востока Франции. В 1910 году французские ложи в России реорганизуются и образуют ассоциацию «Великий Восток народов России», в которую и входят впоследствии большинство из вышепоименованных деятелей.

В принципе приведённой информации уже вполне достаточно для искомого вывода, но для пущей наглядности я приведу ещё один пример, после которого этот вывод без труда сформулирует вместе со мной каждый, кто читает эти строки.

В 1916 году по просьбе французского правительства во Францию было послано несколько русских пехотных бригад. К весне 1917 года их численность составляла около 44 тысяч солдат и офицеров. Русские войска принимали участие в боевых действиях на Западном фронте. Летом 1917 года, после провала русского наступления, солдаты, возглавляемые созданным ими Советом депутатов, отказались идти воевать и потребовали возвращения в Россию. 3 сентября лагерь русских войск был подвергнут артиллерийскому обстрелу, и французские войска во взаимодействии с оставшимися верными Временному правительству подразделениями к 10 сентября подавили выступление русских солдат. Часть из них была брошена в тюрьмы, отправлена на каторгу.

А вот как описывал Н. Н. Суханов реакцию на этот эпизод официальных российских правительственных кругов:

«В те же дни наше правительство по доброй воле напечатало длинное официальное сообщение о мятеже русских войск во Франции. Сообщение было составлено в самых гнусных тонах и пропитано все той же клеветой против русского солдата. Действительное положение дел там не выясняется ни единым словом. Ничего, кроме классической ссылки на большевистскую агитацию. В результате этой агитации наш несчастный отряд, брошенный французскому капиталу для непосредственного потребления, потерял при усмирении 8 человек убитыми и 44 ранеными.

Действительное положение дел было описано в телеграмме собственного корреспондента „Новой жизни“. Российское пушечное мясо содержалось в прекрасной Франции так же, как содержались там „цветные войска“, на положении скотины. Русских держали изолированно, не допуская сношений с внешним миром, кормили плохо, обещания вернуть на родину не выполняли в течение полугода. „Большевиков“ сочинили для оправдания кровавой расправы… Все эти сведения ходили по зарубежной печати. Но ведомство Терещенки (министерство иностранных дел — А.Н.) распорядилось задержать телеграмму нашего корреспондента. Мы получили ее окольными путями (выделено мной — А.Н.)».

(Суханов Н. Н. Записки о революции. Т.3. М., Политиздат, 1991, с.246.)

Лично для меня этот небольшой, локальный эпизод в долгой истории первой мировой войны прояснил ситуацию полностью.

Таким образом, можно попытаться сформулировать основной смысл масонского правления в России: любой ценой вывести Россию с театра мировой войны при условии как можно дольшего сохранения с её стороны союзных обязательств; после такого выведения вопросы послевоенного устройства Европы решаются без участия России.

XXXV. Вопрос о войне требует скорейшего решения

Когда улеглась июльская буря и определились основные последствия произошедшего в те дни бифуркационного перегиба, настал очередной «момент истины» в русской революции. Беспорядочное отступление войск после германских контрударов, сопровождаемое массовым дезертирством, требовало скорейшего, экстреннейшего решения основного вопроса русской революции — вопроса о войне.

И парадокс послеиюльской ситуации заключался как раз в том, что ни одна из политических сил, имевших внятные планы решения этого вопроса, не обладала сколько-нибудь заметными позициями в структуре посткризисной власти. Формально эта структура охватывала весьма широкий политспектр от меньшевиков слева до отдельных представителей кадетов справа. В вопросе о войне и мире власть опиралась на крайне маловнятную платформу неукоснительной верности союзническим обязательствам и продолжения войны (которая теперь стыдливо-риторически именовалась обороной отечества) до полного разгрома противника, но при этом не обладала практически никакими ресурсами для реализации этой платформы, потому как армия дальше воевать отказывалась категорически.

Находящиеся на левом от властей фланге большевики после июльских событий были рассеяны — кто был в бегах, а кто и в тюрьмах, — а потому включить механизм реализации своей мирной программы не имели физической возможности. (Этот механизм они, взяв власть, включат несколько месяцев спустя, в результате чего Россия, выйдя из империалистической войны, окажется ввергнутой в войну гражданскую.) Поэтому было вполне логичным, что вопрос о войне попыталась решить политическая сила, разместившаяся по другую сторону властных структур, на противоположном от большевиков фланге — правом. Эта сила — высшее офицерство и примыкавшие к нему сильно потрёпанные революционной бурей монархические, октябристские и правокадетские круги.

Понятно, что избранный этой силой механизм решения военного вопроса был прямо противоположен большевистскому: не немедленные мирные переговоры, а разгром врага до его полной капитуляции. Процедура реализации этого механизма предполагалась следующая:

• выдвижение военного диктатора, который должен объявить о своей полной ответственности за дальнейшую судьбу страны;

• принятие диктатором под объявленную ответственность всей полноты власти — законодательной, исполнительной, судебной, военной: если Временное правительство пойдёт на передачу власти добровольно, то оная передача оформляется соответствующим правительственным декретом; если откажется, то полнота власти приобретается диктатором путём свержения правительства;

• диктатор любыми мерами, вплоть до самых жесточайших, восстанавливает в армии дисциплину и боеспособность;

• возрождённая армия в согласии с доблестными союзниками в кратчайшие сроки обеспечивает разгром врага и пир победителей.

Что же из всего этого получилось? И почему?

XXXVI. Провал генерала Корнилова

Как и многие другие видные исторические деятели времён русской революции, генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов выдвинулся на авансцену событий неожиданно и полуслучайно.

С начала мая Корнилов — командующий 8-й армией Юго-Западного фронта. Именно эта армия имела наибольший успех во время июньского наступления. И 7 июля Корнилов вполне закономерно принимает командование Юго-Западным фронтом. И в тот же день направляет Временному правительству телеграмму с комплектом предложений по нормализации обстановки в армии, составленную в таких вот выражениях:

«Армия обезумевших тёмных людей, не ограждавшихся властью от систематического развращения и разложения…бежит… Необходимо немедленно… введение смертной казни и учреждение полевых судов на театре военных действий».

(Иоффе Г.3. Белое дело. Генерал Корнилов. М., 1989. С.78.)

8 июля предложенные Корниловым меры поддержал главнокомандующий Брусилов, а 9-го их санкционировал недавно испечённый министр-председатель (но при этом по-прежнему и военный, и морской министр тоже) Керенский. Ну а уже 19 июля Корнилов оказался на месте Брусилова. Вот как мотивирует это перемещение Керенский:

«Когда я во время прорыва под Тарнополем и начала немецкого контрнаступления в Галиции предложил главнокомандующему генералу Брусилову заменить некомпетентного генерала Гутора генералом Корниловым на посту главнокомандующего галицийским фронтом, то столкнулся с его стороны с такими же возражениями, какие Гучков выслушивал от Алексеева (в ответ на намерение Гучкова назначить Корнилова командующим армиями Северного фронта Алексеев пригрозил подать в отставку — А.Н.). Тем не менее, Корнилов получил назначение на этот пост. Точно так же вопреки мнению военных властей я 1 августа (Керенский использует даты по новому стилю — А.Н.) назначил генерала Корнилова главнокомандующим русской армией вместо генерала Брусилова, больше не желавшего занимать это место (выделено мной — А.Н.)».

(Керенский А. Ф. Русская революция. 1917. М., Центрполиграф, 2005. С.274.)

Свеженазначенный главком начал не с чего-нибудь, а с ультиматума (ход, уже проверенный — и сработавший! — при назначении командующим фронтом), в котором требовал распространения смертной казни на тыл и соглашался принять пост главнокомандующего только на условиях «ответственности перед собственной совестью и всем народом» (Иоффе Г.3. Указ. соч. С.83), но не перед Временным правительством. Керенский не без основания полагает (см. Керенский А. Ф. Указ. соч. С.275), что решение о выдвижении Корнилова в диктаторы было принято правыми кругами ещё до назначения его командующим фронтом, — этим и объясняется ультимативность высказываний при принятии им обоих постов.

Ну а дальше — началась реализация программы правых сил.

Про корниловщину написаны горы литературы, и я не вижу какого-либо смысла в очередной раз пересказывать событийную канву этой неудавшейся попытки правого переворота. Тема этих записок — роль личности в истории. И с этой точки зрения самое время рассмотреть личную роль генерала Корнилова в русской истории. Потому что именно его действия и их прямые последствия предопределили характер и в значительной мере скорость протекания дальнейших событий.

Поведение генерала Корнилова в июле — августе 1917 года представляет собой набор серьёзных, системных ошибок. Из разряда тех, что хуже преступления. Перечислим основные из них.

Во-первых, путь к диктаторству нельзя прокладывать через ультиматумы: сначала возьми власть, а потом уж общайся на языке ультиматумов с теми, кто не согласен подчиняться. Ультиматум же по отношению к существующей власти откуда-то со стороны — лишний повод для неё насторожиться и принять дополнительные меры против попыток её свержения.

Во-вторых, опора на Милюкова с его правокадетами и Гучкова с его капиталами — это потрясающая политическая близорукость и неразборчивость. То, с какой готовностью эти два деятеля «возглавили» революцию в февральские дни, должно было надёжно отвратить от всяких возможностей сотрудничества с ними — если, конечно, действительно стояла задача спасения страны от революции.

В-третьих, связь с сомнительнейшими личностями вроде В. С. Завойко или бывшего обер-прокурора В. Н. Львова, их привлечение в качестве личных советников и порученцев способны дискредитировать на корню идею ответственности диктатора за судьбу страны гораздо быстрее, чем удастся эту ответственность на себя принять.

В-четвёртых, недооценка иезуитства, дву- и даже многоликости Керенского, его неуёмной жажды власти и готовности ради пребывания на самой её вершине буквально на всё. Сегодня согласен со всеми предложениями — завтра на голубом глазу всё отрицает. Единственно возможный серьёзный разговор с такими, с позволения сказать, деятелями — это арест, допрос и суд.

В-пятых, недооценка самоорганизационных возможностей советской системы, ставшей за пять месяцев революции серьёзной силой, способной самостоятельно, без привлечения внешних сил, успешно противостоять попытке военного переворота.

Ну и, наконец, всё поведение генерала Корнилова во время мятежа — это поведение типичного лузера, человека, не умеющего побеждать, военачальника, проигрывающего стратегические операции ещё до их начала. Мораль тут предельно проста: если уж выступил — побеждай! если не умеешь победить — не выступай! Иначе ты — бездарность, ничтожество и лузер. Не умея победить сам, ты на блюдечке с голубой каёмочкой вручаешь победу своим злейшим врагам, которые без твоей помощи шли бы к ней в несколько раз труднее и дольше, и без гарантии конечного успеха.

Всё — начиная от составленных Завойкой и подписываемых Корниловым манифестов и заканчивая то отдаваемыми, то отменяемыми приказами о движении войск на Петроград и Москву — всё свидетельствовало о полнейшей политической беспомощности генерала-диктатора, о его полном незнании того, как реализовать принятую на себя ответственность за судьбу страны. В результате провозглашённая ответственность на практике обернулась полнейшей безответственностью. (См. также Приложение 10.)

В соответствии с нашей классификацией генерал Корнилов — типичный антигерой революции, человек, своими действиями самым непосредственным образом повлиявший на расширение и углубление её завоеваний, пусть сам он при этом хотел совсем-совсем иного.

Срыв попытки правого переворота повлёк за собой временную (но достаточно при этом длительную) дискредитацию политических сил, способных обеспечить продолжение участия России в мировой войне. Прямым следствием этой дискредитации стала немедленная (хоть и постепенная) реабилитация большевиков. С этого момента большевики остались единственной политической силой, обладавшей внятной программой вывода России из войны. Поэтому переход власти в их руки после провала корниловского мятежа фактически был предопределён.

Но предопределён ли был сам этот провал?

XXXVII. Революция умеет себя защищать

Были ли шансы у генерала Корнилова захватить революционный Петроград, разогнать Советы и установить в стране военную диктатуру? Давайте посмотрим, как отреагировали на известие о мятеже Верховного главнокомандующего те, против кого он направлял главный свой удар. Вот как описывает Н. Н. Суханов свои впечатления тех времён (штришок частный, но яркий):

«Зазвонил телефон. Это был кто-то из Смольного:

— Почему же вы дома? Ведь бюро заседает с утра, сейчас начнется пленум ЦИК. Смольный полон… Почему вас нет?

— Но в чем же дело?

— Как? Вы не знаете? Корнилов с войском идет с фронта на Петербург. У него корпус… Здесь организуется…

Я бросил трубку, чтобы бежать в Смольный. Через две минуты мы с Луначарским уже вышли. Я передал ему услышанные в телефон два слова, и мы оба получили от них совершенно одинаковый толчок. Мы почти не обсуждали оглушительного известия. Его значение сразу представилось нам обоим во всем объеме и в одинаковом свете. У нас обоих вырвался какой-то своеобразный, глубокий вздох облегчения. Мы чувствовали возбуждение, подъем и какую-то радость какого-то освобождения.

Да, это была гроза, которая расчистит невыносимо душную атмосферу. Это, может быть, настежь открытые ворота к разрешению кризиса революции. Это исходный пункт к радикальному видоизменению всей конъюнктуры. И во всяком случае, это полный реванш за июльские дни. Совет может возродиться! Демократия может воспрянуть, и революция может быстро выйти на свой законный, давно утерянный путь…

Что Корнилов может достигнуть своих целей — в это мы не поверили ни на одну секунду. Что он может дойти до Петрограда со своим войском и здесь установить свою реальную диктатуру — этого мы настолько не допускали, что, кажется, даже и не упомянули об этом в нашей беседе по дороге в Смольный. Настолько-то еще было пороха в пороховницах! Если не дошел до Петербурга ни один эшелон царских войск в момент мартовского переворота, в момент путаницы всех понятий, при наличии старой дисциплины, старых офицеров, вековой инерции и страшного неизвестного нового (выделено автором — А.Н.), — то не сейчас утвердить свою власть над армией и столицей царскому генералу. Теперь у нас демократически организованная новая армия и мощная пролетарская организация в столице. Теперь у нас свои (выделено автором — А.Н.) командиры, свои идейные центры и свои традиции…»

(Суханов Н. Н. Записки о революции. Т.3. М., Республика, 1992. С. 83–84)

В общем-то так оно и получилось. Совет рабочих и солдатских депутатов словно вышел из спячки и сполна проявил недюжинные самоорганизационные способности. Пока Временное правительство и лично товарищ Керенский пребывали в глубокой прострации, ожидая своей участи, вожди Совета — Церетели, Богданов, Скобелев, Дан, Чернов — развернули бурную и вместе с тем кропотливую работу по сопротивлению мятежному генералу.

На заседании ВЦИК в ночь на 28 августа был образован так называемый Комитет народной борьбы с контрреволюцией (прообраз будущего большевистского Военно-революционного комитета), которому были переданы неограниченные полномочия по ликвидации мятежа. Вот основные меры, предпринятые Комитетом:

• аресты и обыски в гостинице «Астория», где находился главный штаб поддержки Корнилова в Петрограде, и в других подозрительных местах с конфискацией оружия;

• меры по преграждению путей корниловским войскам — разборка железнодорожных путей на подступах к Петрограду, организация завалов;

• вооружение рабочих;

• рассылка директив армейским советским организациям о недопустимости подчинения войск приказам Корнилова;

• давление на правительство с требованием немедленного закрытия правых газет и увольнения с распорядительных постов всех, причастных к заговору (Савинков, Филоненко, Пальчинский и др.).

Волны заговора разбились об эти меры в мелкую водяную пыль: в Петрограде в поддержку Корнилова не выступила ни одна сколько-нибудь вооружённая сила, и никакие войска, отправленные с фронта, до столицы не добрались — были остановлены и разагитированы на подступах.

Мятеж Корнилова закончился, не начавшись. Генерал А. М. Крымов, поставленный во главе направленного на Петроград корпуса, прибыл в столицу в одиночестве и после разговора один на один с Керенским застрелился.

А что же сам министр-председатель? Не приложив никаких реальных усилий к ликвидации мятежа, он постарался тем не менее извлечь максимально возможное число выгод из её результатов.

XXXVIII. Звёздный час любимца русской революции

Действия Керенского в течение всего периода, связанного с подготовкой, попыткой осуществления и ликвидацией корниловского мятежа, представляли собой непрерывное лавирование и маневрирование. Корнилов потребовал от него определиться, продолжать анархию и развал дальше или санкционировать наведение порядка (прежде всего в армии) любыми средствами. На первое Керенский согласиться не мог, ибо какой же он национальный лидер, если он за анархию и развал?! На второе — не мог тоже, ибо этот выбор означал передачу власти правому диктатору и добровольный отказ от всех тех атрибутов власти, к которым «наше всё» русской революции толком ещё и привыкнуть не успело… Как же быть?

Антигерой революции Керенский принял поистине соломоново решение — вполне в духе героя революции Троцкого: «ни мира, ни войны»! Да, я за наведение порядка самыми жёсткими мерами; но — нет, я против диктатуры! Правда, две части этого высказывания были разнесены им во времени на пару дней. Услышав первую половину фразы, Корнилов двинул на Петроград корпус Крымова для установления контроля над революционной столицей и обуздания вольницы петроградского гарнизона, а Керенского вызвал в ставку для формальной передачи власти (на легитимности этой процедуры, как обычно, очень настаивали горячо поддерживавшие Корнилова кадеты во главе с профессором Милюковым). И тут Керенский — как водится, с пафосом и помаванием дланью — озвучил вторую половину своей волшебной формулы. Он искренне считал, что сильно рискует, и впоследствии очень гордился проявленной решимостью и всеми теми «маленькими политическими хитростями» (которые я здесь благополучно опускаю, ибо о них и без меня понаписаны горы литературы), при помощи которых ему удалось так ловко провести заговорщиков. Керенский полагал, что рискует, поскольку не обладал даже самым минимум реальной власти, который позволил бы ему организовать сопротивление мятежу, а что творится в обладавших как раз такой властью ВЦИК и Петросовете, он не имел ни малейшего представления, улетев в заоблачные выси Зимнего дворца. Риска, однако же, почти никакого не было. Мы видели, как силами советских лидеров и партийных агитаторов мятеж был ликвидирован. Тем не менее, главный мятежник — антигерой революции генерал Корнилов — оставался в ставке и продолжал исполнять обязанности Верховного главнокомандующего. И тут-то Керенский своего не упустил! Моментально взобравшись на любимого белого коня (фигурально, любезные мои читатели, фигурально!), министр-председатель издал рескрипт об отстранении мятежного генерала от должности Верховного главнокомандующего и о его аресте. В связи с чем возникли два законных вопроса: кто примет на себя верховное главнокомандование? и кто арестует бывшего главнокомандующего? Причём арест нужно было осуществить настолько деликатно, чтобы не дай Бог не обидеть кадетов и не развалить в очередной раз с таким трудом собранную коалицию. Из обоих затруднений (если они вообще у него были) Керенского вывел — кто бы вы думали? — ну, конечно же, человек, который делал это уже не раз: антигерой революции генерал Алексеев!

Цитируем воспоминания Керенского:

«…полгода борьбы за восстановление боеспособности армии пошли прахом. Все офицеры превратились в „корниловцев“, то есть в реакционеров. Дисциплины не существовало. Во всех частях множились, как грибы, большевистские группы, узурпируя руководство комитетами.

Над генералом Корниловым в Могилеве нависла угроза жестокой расправы. Из разных мест к Ставке двигались самостоятельно сформированные, никому не подчинявшиеся вооруженные отряды… Еще 10 сентября (напоминаю, во французском издании мемуаров все даты даются по новому стилю — А.Н.), в самый долгий и тревожный день для генерала Корнилова, я предложил генералу Алексееву незамедлительно взять на себя обязанности главнокомандующего, однако он, связанный с заговором, совершенно естественно пожелал оставить за собой свободу действий. Поэтому попросил меня несколько дней потерпеть, позволить ему „изучить ситуацию в армии“. Только события слишком быстро развивались. Менее чем через сутки нам пришлось думать не только об армии, но и о неотложной задаче положить конец пребыванию генерала Корнилова в Ставке, всеми силами избегая кровопролития. Я знал, что один генерал Алексеев, благодаря своим связям с заговорщиками, может успешно справиться с делом, передав без фатальных осложнений полномочия главнокомандующего из рук генерала Корнилова в другие.

<…>

15 сентября в руках главного инициатора заговора (это он об Алексееве!!! — А.Н.) оказался главный исполнитель, то есть генерал Корнилов с ближайшими соратниками. <…> Алексеев не знал, как поведет себя бывший главнокомандующий, который, покидая кабинет, вполне мог в свою очередь приказать арестовать генерала Алексеева. Но ничего подобного не произошло. Корнилов спокойно протянул Алексееву руку и добровольно отдался под стражу вместе со своими ближайшими союзниками по заговору».

(Керенский А. Ф. Русская революция. 1917. М., Центрполиграф, 2005. С. 312–313.)

И ещё:

«Алексеев согласился занять только пост начальника штаба Верховного главнокомандующего, требуя, чтобы Корнилова заменил лично я. Так и случилось».

(Там же. С.313.)

Это была песня! Это был триумф!! Министр юстиции, министр по военным и морским делам, министр-председатель, Верховный главнокомандующий — и вся эта головокружительная карьера сделана за каких-то полгода! Орёл русской революции парил высоко в небе, совершенно не замечая того, что там, внизу, на бренной земле идут тектонические процессы, которые менее чем через два месяца сметут его, как пылинку, с лица русской истории.

…Несмотря на виртуозные усилия Керенского и деликатность арестных действий Алексеева, коалиция всё равно развалилась. Любившие хлопнуть дверью кадеты не упустили случая сделать это в очередной раз. Пришлось министру-председателю (без правительства) и Верховному главнокомандующему (без армии) снова и снова демонстрировать чудеса политического эквилибра, уговаривая вконец разругавшиеся партии сесть друг с другом в одно правительство, выдвигая новых людей на должности военного и морского министров, формируя ввиду невозможности собрать полный состав Временного правительства ещё более временную Директорию из пяти человек, созывая очередное Демократическое совещание для обсуждения как никогда остроактуальных вопросов «Кто виноват?» и «Что делать?», состыковывая из «всех ответственных политических сил» постоянно действующий орган законодательных предположений — так называемый Предпарламент, собирая в конце концов с миру по нитке последний состав коалиционного Временного правительства, — но всё это, честно говоря, совсем уже неинтересно.

Антигерои русской революции сходили с политической — и исторической — сцены.

XXXIX. Маленькая интерлюдия

Малый бифуркационный период русской революции длился чуть менее восьми месяцев — с 27 февраля по 25 октября 1917 года. То, что система «Российская империя» сорвалась в революцию именно 27 февраля и именно благодаря действиям фельдфебеля Кирпичникова, — безусловная случайность. Но система к началу 1917 года была очень неустойчива, и та или иная случайность раньше или позже так или иначе столкнула бы её в бифуркацию.

Тогда-то и настало время героев и антигероев. От конкретных действий конкретных людей стало зависеть многое, едва ли не всё.

Высшая точка неустойчивости системы — июльский кризис. Система бурно реагировала на самые малейшие воздействия, и колесо истории в те несколько дней крутил буквально кто угодно — от самочинных депутатов украинской Рады до петроградских журналистов.

Начиная с сентября, сразу после ликвидации корниловского мятежа, система методично и неуклонно схватывалась цепкими лапами большевиков. Свобода манёвра всех остальных деятелей и структур с каждым новым днём всё уменьшалась и уменьшалась.

Взятием Зимнего дворца, арестом обнаруженных там членов Временного правительства и провозглашением Вторым Всероссийским съездом Советов советской власти система была выведена из малого бифуркационного периода, а русская революция в узком смысле этого понятия завершилась.

Приступая к этим заметкам, я полагал, что данная стадия развития системы должна была заканчиваться либо большевистским разгоном Учредительного собрания, либо Брестским миром, но аккуратное и скрупулёзное погружение в тему привело меня к выводу, что серьёзных шансов у противобольшевистских сил в ближайшие после 25 октября недели и даже месяцы не было.

Они появятся позже, когда оформится и начнёт реализовываться добровольческая идея, когда взбунтуется чехословацкий корпус, встанет на дыбы казачество и начнётся полноценная гражданская война, и большой бифуркационный период (он же русская революция в широком смысле этого понятия) будет продолжаться то ли до разгрома Деникина, то ли до разгрома Колчака, то ли до разгрома Врангеля, то ли до разгрома троцкистской оппозиции, сворачивания НЭПа и курса на «сплошную коллективизацию»…

Но это — предмет уже каких-нибудь других заметок. А в этих заметках мне осталось рассказать совсем немногое.

Из шести героев революции четверо покинули историческую арену ещё в самом начале марта, заложив основы того, что в исторической литературе называется февральской системой, и оказавшись в дальнейшем невостребованными. Из шести антигероев двое ушли в политическое небытие в апреле, положив свой огромный общественный вес на алтарь всё того же феврализма, хотя пытались добиться совсем-совсем другого.

Таким образом, нам осталось понаблюдать за тем, как сходят со сцены остальные четверо антигероев, открывая дорогу большевизму, а также за тем, как два последних героя русской революции железной рукой куют советскую власть и диктатуру пролетариата.

XL. Антигерои сходят со сцены

Корниловщина и в особенности её ликвидация вскрыли очередной кризис революционной власти. И кризис этот был настолько глубок, что никакая из структур и никто из деятелей, участвовавших во властных конфигурациях доселе, эту зияющую в организме революции рану не мог уже не только вылечить, но даже перебинтовать. А потому четыре антигероя революции, чьё влияние на предыдущие события было чрезвычайно сильным (подчас даже решающим), один за другим сходили со сцены.

Генерал Михаил Васильевич Алексеев побыл в должности начштаба при новом главковерхе совсем-совсем недолго. Благополучно проведя арестные мероприятия в Ставке, он, в очередной раз оказавшись в роли сделавшего своё дело мавра, был без промедления отправлен в отставку — на его место новый главковерх Керенский уже присмотрел лояльного и не претендующего на какие-либо политические функции генерала Н. Н. Духонина.

Алексеев же до поры привычно затихнет, а после большевистского переворота подастся на Дон, где станет одним из центров кристаллизации Добровольческого движения. Бесприютное, потерявшееся, утратившее идейную опору и нравственные ориентиры русское офицерство (см. Приложение 10) потянется на имя генерала Алексеева, как на символ мечты о возрождении прежней России. (Сей трагикомический эффект безусловно заслуживает отдельного пристального рассмотрения, но явно за пределами настоящих заметок.) Алексеев станет идейно-политическим руководителем всех добровольческих сил и пребудет в этом качестве вплоть до самой своей смерти от болезни 29 сентября 1918 года.

Несостоявшийся диктатор генерал Лавр Георгиевич Корнилов спокойно подчинится арестным мероприятиям генерала Алексеева и, несмотря на то, что его фактически никто не охранял, вплоть до большевистского переворота не сделает никаких попыток побега, дожидаясь формального суда и собираясь отстаивать на нём свою невиновность.

После установления советской власти Корнилов покинет Быховское узилище и вместе с группой единомышленников уйдёт на Дон, где возглавит Добровольческую армию — первый вооружённый отпор большевизму — и 13 апреля 1918 года погибнет от пушечного ядра в боях под Екатеринодаром.

Неформальный советский лидер Ираклий Георгиевич Церетели в сентябре в последний раз положит на алтарь соглашательства весь свой авторитет, всю свою харизму, все свои виртуозные способности к демагогическому маневрированию. Почти целый месяц он будет уговаривать созванное для разруливания кризиса власти Демократическое совещание, его президиум, бесчисленные собрания представителей партий и других представленных на совещании организаций проголосовать хоть за какую-нибудь формулу коалиционного правительства. А потом на переговорах в Зимнем дворце привычно сдаст Керенскому и кадетам даже эти престидижитаторские компромиссы.

Всё это, впрочем, как я уже сказал, для хода истории не будет иметь уже ровно никакого значения, и уже в конце сентября, словно поняв это (хотя, по официальной версии, отправившись на лечение), одна из самых ярких личностей в истории русской революции покинет Петроград, уехав в родную Грузию. В начале ноября, уже после большевистского переворота, он, правда, вернётся в столицу, создаст Союз защиты Учредительного собрания, а 5 января успеет даже на заседании Учредительного собрания выступить. Но всё это будет не более чем агония политического полутрупа. После разгона «Учредиловки» Церетели опять уедет в Грузию, станет там в мае 1918-го одним из организаторов Грузинской демократической республики, в январе 1919-го будет одним из руководителей Грузии на Парижской мирной конференции, в июле 1920-го поучаствует в международном конгрессе социалистических партий в Женеве, а после падения в 1921-м меньшевистского правительства в Грузии останется в эмиграции: до 1948 года во Франции, затем переедет в США, где доживёт до старости и скончается 20 мая 1959 года в возрасте 77 лет в Нью-Йорке.

Дольше всех будет цепляться за политический олимп символ русской революции, её краса и гордость Александр Фёдорович Керенский. Уже 25 октября, когда практически весь Петроград — кроме правительственной резиденции, Зимнего дворца — будет контролироваться большевистским Военно-революционным комитетом, министр-председатель и Верховный главнокомандующий покинет Зимний и помчится собирать хоть какие-нибудь силы на защиту «законной власти». Но всё, что ему удастся привлечь, — это семь казачьих сотен под командованием атамана П. Н. Краснова. А всё, что этим «силам» удастся сделать, — это взять Гатчину, потому как при дальнейшем движении на Петроград они будут распропагандированы большевиками и выдвинувшимися навстречу солдатами петроградского гарнизона и в очередной раз откажутся «стрелять в народ».

Но это будут лишь конвульсии. Реально Керенский перестал влиять на развитие событий сразу после принятия должности главковерха. И ушёл от руля истории в полное и неимоверно длительное политическое небытие. До июня 1918-го он ещё будет пытаться суетиться по российским городам и весям, но не сумеет собрать вокруг своей ещё совсем недавно верховной фигуры ровным счётом никого и уедет в эмиграцию.

Судьба подарит ему невероятно долгую жизнь (из российских политиков первого эшелона дольше проживут только двое из «большой сталинской тройки» — Молотов и Каганович, а третий, Маленков, недотянет до возраста Керенского всего 3 года; а из верховных правителей России за всю её историю Керенский — долгожитель-рекордсмен). Керенский — надо отдать ему должное — сумеет, находясь в политическом ауте, потрудиться на историю: напишет несколько книг о русской революции, в том числе два (английское и французское) издания ценнейших мемуаров, а также трёхтомную документальную публикацию о деятельности Временного правительства. Скончается, как и Церетели, в Нью-Йорке, но одиннадцатью годами позже, 11 июня 1970 года, в возрасте 89 лет.

Судьбу же революции вновь брал в свои руки её авангард — столичный пролетариат при поддержке столичного же гарнизона, их полномочный орган — Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов и сформированный им боевой штаб — Военно-революционный комитет.

Имелась в наличии и «такая партия», которая была готова принять на себя всю ответственность за судьбу страны и революции.

А возглавляли этот Совет и эту партию два героя революции: товарищи Троцкий и Ленин. Пришёл и их черёд крутить колесо истории.

XLI. Двуединая задача взятия власти

В сентябре 1917 года политическая инициатива в развитии революции была полностью и, как выяснится через несколько лет, окончательно, перехвачена партией большевиков и её лидерами — героями революции Лениным и Троцким. При этом, поскольку малый бифуркационный период ещё далеко не закончился, влияние конкретных действий конкретных людей на ход истории продолжало оставаться чрезвычайно высоким. Ленин и Троцкий как раз и были такими людьми.

Ситуация, впрочем, во многом и изменилась. Конкретных действий конкретных людей по-прежнему было достаточно для того, чтобы трясти ситуацию дальше. Но для того, чтобы стабилизировать её, для того, чтобы начать выведение системы из бифуркационного состояния, этих усилий было недостаточно. Требовалось наличие структур, которые могли бы обеспечить стабильное функционирование системы в её качественно новом состоянии. В отсутствие таких структур повторный срыв системы в бифуркацию был бы неизбежен.

«Позвольте! — воскликнет на этом месте мой внимательный читатель. — Ведь такие структуры уже были созданы!» И будет совершенно прав: были Советы — органы рабочего, крестьянского и солдатского представительства; была и партия, готовая принять на себя всю полноту ответственности за судьбу страны и революции, а также дать кадровое обеспечение новой власти. Это всё, конечно, так. Однако, следует иметь в виду, что вторая из этих структур — партия, — которая как раз и должна была цементировать изначально рыхлую систему Советов, обеспечивать необходимую жёсткость всей конструкции власти, в сентябре 1917 года сама представляла собой довольно-таки жалкое зрелище. Рассеянные после июльских событий, большевики только-только начинали приходить в себя. Стремительное ухудшение ситуации на фронте и в тылу плюс последовательная верность лозунгам немедленного мира, раздела помещичьих земель и рабочего контроля над производством приносили большевистской партии всё больше политических вистов. В процессе перевыборов большевики получали всё больше мест в Советах по всей стране, а в начале сентября получили большинство в авангардном органе первого этапа революции — Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, председателем которого 25 сентября был избран герой революции Троцкий. Но внутри самой партии — особенно в руководящих органах — продолжались беспримерные разброд и шатания. Единства позиций не было ни по одному сколько-нибудь принципиальному вопросу. А главное, в большевистском руководстве буйным цветом процветала нешуточная боязнь принятия всей полноты власти и ответственности за судьбу страны и революции.

Именно поэтому реализация лозунга «Большевики должны взять власть» представляла собой решение двуединой задачи: (1) свержение остатков существующей властной конфигурации и (2) консолидация несущей конструкции власти будущей — партии большевиков. Первую задачу решал Троцкий, вторую — Ленин.

XLII. И всё-таки «Есть такая партия!»

Парадокс ситуации в России в начале осени 1917 года заключался в том, что все наличные политические силы шарахались от реальной власти, как чёрт от ладана. Несмотря на знаменитое ленинское «Есть такая партия!», не были исключением и большевики. Казалось бы, после провала корниловщины и получения большинства в Петросовете вопрос взятия власти большевиками стал сугубо техническим. Да и сама партия шла к этому долгожданному моменту все без малого двадцать лет своей бурной революционной деятельности. И сама структура партии как «ордена меченосцев» не подразумевала оспаривания властной решимости её признанного лидера. Тем не менее именно в этот сверхблагоприятный момент в стане большевиков начались самые настоящие разброд и шатания.

Страшно!

Вот, пожалуй, простое и точное слово, характеризующее положение дел внутри большевистской партии в сентябре — октябре 1917-го. И брать на себя всю полноту ответственности за стремительно разваливающуюся державу — страшно; и идти супротив вождя — не менее страшно. Заниматься в накатанном режиме подрывной деятельностью куда проще и привычнее. И вдруг выяснилось, что незаметно подкрался момент истины и пришла пора определяться со всей революционной решительностью и сознательностью. А Ленин из своего финского подполья уже с самого начала сентября забрасывает ЦК письмами: «Брать власть немедленно!», «Не дожидаясь съезда Советов» и «Ни одного дня нельзя терпеть!»

Отсюда и феномен Каменева и Зиновьева, позволивших себе на правах старых большевиков пойти поперёк линии вождя, потому как принятие на себя всей полноты власти и ответственности казалось им страшнее. Отсюда и феномен Сталина, в течение полугода — с марта по сентябрь — действовавшего в надёжном и устойчивом союзе с Каменевым, а тут, при этом определяющем выборе-развилке, решившего поддержать вождя, потому как для него более страшным было пойти против Ленина в сверхпринципиальном для того вопросе.

В результате почти полуторамесячной борьбы героя революции Ленина с разбродом и шатаниями в собственной партии на историческом заседании её ЦК 10 октября было принято историческое решение о переходе к решающей фазе борьбы за власть — подготовке и проведению вооружённого восстания в Петрограде и Москве с целью провозглашения советской власти.

Историческую важность этого решения не стоит недооценивать (а демарш — многими не без оснований характеризуемый как предательство — Каменева и Зиновьева — переоценивать). Партия консолидировалась и готова была сражаться не только за власть, но и за её последующее удержание не на живот, а на смерть.

Ну а другой, последний герой русской революции во внутрипартийных дебатах почти не участвовал. Он и большевиком-то был совсем-совсем не старым — двухмесячным. Пока партия мучительно принимала решение брать власть, он эту самую власть по факту, тихой сапой — брал. И брал от имени совсем даже не партии.

XLIII. Ползучий переворот

Ещё один парадокс предоктябрьского российского политического расклада состоял в том, что власть намеревалась взять партия, но власть при этом должна была установиться советская. И парадокс этот мог благополучно разрешиться только в том случае, если бы партия, собравшаяся взять власть, обладала гарантированным большинством в Советах. Поэтому несмотря на полученное в начале сентября большинство в Петроградском и Московском Советах и несмотря также на ленинские призывы брать власть немедленно, не дожидаясь Всероссийского съезда, совсем абстрагироваться в вопросе взятия власти от предстоящего съезда Советов было невозможно. Это хорошо понимал тот человек, который взял на себя руководство решением организационно-технической задачи осуществления восстания-переворота: герой революции Лев Троцкий. Как ни парадоксально опять-таки это прозвучит, но проблема легитимности переворота имела первостепенное значение! Просто легитимность требовалась не формально-юридическая, а, если можно так выразиться, реально-фактическая. В самом деле, один вариант, когда власть — причём вооружённым путём — захватывает некая группа лиц, прикрываясь лишь демагогическими лозунгами немедленного мира народам и земли крестьянам и обещая довести-таки истерзанную страну до Учредительного собрания. И совсем другой вариант, когда властью себя провозглашает орган, который фактически и был ею в ходе всей революции, просто под давлением своих лидеров старательно отказывался от собственной реальной власти в пользу фиктивной власти Временного правительства.

Хорошо понимая всё это, Троцкий предоставил Ленину решать задачу внутрипартийной консолидации, а сам, не обращая внимания на ленинские призывы «брать власть немедленно», пошёл другим путём. 25 сентября по предложению большевистской фракции Троцкий избирается председателем Петросовета. «Звёздная палата» во главе с Церетели и Чхеидзе уходит в отставку, открывая проход, по которому новый лидер столичного Совета поведёт свою партию к победе. Тактика этого движения строилась на следующих основных приёмах:

• постоянные требования к ВЦИК не откладывать созыв II Всероссийского съезда Советов, определить точную дату его открытия и не допускать её срыва;

• создание Военно-революционного комитета (а вернее воссоздание на новой основе и под новым названием Комитета народной борьбы с контрреволюцией, обеспечившего месяц назад ликвидацию корниловщины) и ползучее переподчинение ему всех частей петроградского гарнизона;

• постоянное муссирование слухов о готовящемся Керенском приказе о выводе на фронт частей петроградского гарнизона, о том, что правительство собирается открыть немцам Северный фронт, обеспечив им прямую дорогу на Петроград, а само сбежать в Москву, — под эти слухи установление контроля над размещёнными в столице войсками идёт надёжнее: части легко усваивают идею не подчиняться никаким приказам Верховного главнокомандующего и командующего Петроградским округом без санкции Военно-революционного комитета;

• продолжение вооружения рабочих и формирование отрядов красной гвардии;

• ну а после принятия большевистским ЦК исторического решения 10 октября о вооружённом восстании и особенно после его подтверждения 16 октября постепенный перехват контроля за всеми важнейшими объектами столицы: знаменитое-пресловутое «почта, телеграф, телефон, мосты, вокзалы», Петропавловская крепость, здания и дворцы, в которых размещались мало-мальски важные правительственные, военные и общественные учреждения.

В результате к 24 октября, накануне дважды переносившегося, но всё же готовящегося к открытию съезда Советов, едва ли не единственным важным столичным объектом, который оставался вне контроля ВРК, был Зимний дворец с непрерывно заседающим правительством и охраняемый лишь небольшим отрядом юнкеров.

Всё это можно назвать тихим, ползучим переворотом. Все мероприятия по захвату власти проводились постепенно, но неуклонно, и исключительно под лозунгом защиты революционной цитадели от гидры контрреволюции. А публично, на заседаниях того же Петросовета, Троцкий вовсю открещивался от того, что он берёт власть, лукаво дезавуируя все обвинения подобного рода.

Эта тактика ползучего перехвата власти в столице у правительственных и армейских структур — личное изобретение Троцкого. А её блестящее, хоть и не без некоторых издержек (например, Зимний дворец ещё 23 октября можно было взять без единого выстрела, просто в режиме смены караула, а 25-го его уже пришлось штурмовать), осуществление — в значительной мере его личная заслуга. А всё вместе — личный вклад последнего героя русской революции в русскую и мировую историю в её едва ли не самый переломный момент.

Зимний дворец будет взят отрядами красной гвардии и балтийских матросов вечером 25 октября, а Временное правительство — низложено и арестовано.

Действия Ленина и Троцкого завершили малый бифуркационный период в истории русской революции, то есть завершили русскую революцию в узком смысле этого слова. В ночь с 25 на 26 октября большевики сумели предложить открывшемуся II Всероссийскому съезду Советов не только тексты декретов о мире и о земле, но и состав первого советского правительства — Совета народных комиссаров, а также реально взятую Военно-революционным комитетом власть в столице.

Да, предстоит ещё нелёгкая борьба за власть в старой столице — Москве, триумфальное, хотя и небеспроблемное установление советской власти в российских городах и весях. Будет и отчаянная, но заведомо безнадёжная попытка свергнуть власть большевиков экспедицией Керенского — Краснова. Будет и саботаж служащих правительственных и жизнеобеспечивающих учреждений — и, соответственно, Чрезвычайная комиссия по борьбе с ним (ну и заодно, разумеется, с контрреволюцией). Будет и открытое и почти тут же закрытое такое долгожданное, но в условиях наступившей зимы 1918 года совсем уж ни с какой точки зрения не нужное Учредительное собрание. Будут и мучительные поиски мира с Германией и его унизительное достижение в марте, когда большевистское правительство (в процессе этих переговоров не погнушавшееся на всякий случай драпануть из Питера в Москву от греха подальше) наконец почувствует, что оно может закрепить власть пусть и на куцей территории, но зато «всерьёз и надолго». Будет и трудное прорастание русской альтернативы большевизму — Добровольческого движения, которое, окрепнув и развившись в Армию, породит ещё одну бифуркационную волну. Будет ещё много самых разных событий, в которых по-разному проявят себя разные деятели, ко многим из которых можно было бы с той или иной корректировкой применить понятия героев и антигероев. Но всё это — предмет каких-нибудь других заметок.

А в этих заметках нам осталось сказать буквально несколько слов.

Вместо заключения

Благодаря длительной и неустанной подрывной работе самых различных общественных групп и иностранных государств, а также вследствие ослабления внутренних защитных механизмов Россия в феврале 1917 года оказалась ввергнута в хаос бифуркации. Возможность вернуть систему в её предыдущее устойчивое состояние была упущена властями в самые первые дни революции, и стало ясно, что трясти и лихорадить державу будет до тех пор, пока параметры порядка ввергнутой в хаос системы не приобретут свои новые устойчивые значения.

При прохождении социальной системы через бифуркацию чрезвычайно возрастает её податливость к малым возмущениям и локальным воздействиям. Иными словами, существенно (по сравнению с временами стабильности) возрастает роль личности в истории. Это нехитрое в общем-то наблюдение позволило мне выделить феномен, как-то обойдённый вниманием историографов, — феномен так называемых героев и антигероев русской революции.

Я глубоко убеждён, что их имена и их персональную роль в русской истории — причём не только и не столько в общем и целом, сколько именно в этот, действительно переломный её отрезок с февраля по октябрь 1917 года — должен знать каждый, кому интересно понять, откуда мы взялись.

Именно поэтому я и написал эти заметки о шести героях и шести антигероях русской революции, которые — кто своей решительностью и энергией, а кто отсутствием таковых, кто умом и талантом, а кто глупостью и бездарностью — провели Российскую державу всего за восемь месяцев от самодержавия к большевизму.

Ну а о том, кто, как и почему сумел свергнуть самодержавие, а также о том, как большевикам удалось удержаться у власти и разбить всех своих врагов, я, быть может, когда-нибудь напишу какие-нибудь другие заметки.

КОНЕЦ

Приложения

Приложение 1. Бифуркационные периоды в развитии цивилизации (введение в теорию)

Согласно стремительно набирающему широкое распространение мнению ряда философов и теоретиков истории, история — это наука о будущем. Парадоксальность, на первый взгляд, этой точки зрения перестаёт быть таковой, если принять во внимание, что знание реальной информации о прошлом человечества является самоценным исключительно в культурологическом смысле; практическое же применение этого знания возможно только при движении из настоящего времени — в будущее.

Уже многие поколения политиков пытаются учитывать так называемые уроки истории в своей повседневной политической практике. При этом тот факт, что большинство таких попыток оказываются потрясающе безуспешными (если не выражаться ещё сильнее), позволяет прийти к предъявлению очередных претензий к исторической науке — на этот раз к выдвигаемым на основе её показаний глобальным теориям исторического процесса — в том, что эти показания не способны привести к выявлению реальных закономерностей протекания социально-политических процессов. А без понимания этих закономерностей невозможно ни адекватно ориентироваться в настоящем, ни тем более сознательно и безошибочно строить будущее.

Есть ли закономерности в развитии цивилизации? Если нет, то изучать историю бессмысленно. История сводится к литературе. Изучение отдалённых в прошлое исторических периодов без выявления устойчивых закономерностей развития человеческих сообществ превращается в лучшем случае в литературоведение, в худшем — в фантазирование. Если такие закономерности есть — надо учиться их обнаруживать; тогда есть шанс научиться применять их при построении будущего, в прямом смысле усваивать уроки истории.

Рискуя дать осторожно-положительный ответ на сформулированный выше вопрос, попытаемся обнаружить и определённым образом систематизировать хотя бы наиболее существенные закономерности протекания исторических процессов. И (скромно) назовём всё это теорией бифуркационных периодов.

Одна из (предположительно) существующих закономерностей довольно-таки отчётливо наблюдается эмпирически: периоды относительно длительного эволюционного развития сменяются периодами относительно коротких революционных сломов. Например, планомерно выстраивавшаяся во Франции на протяжении XVII и XVIII веков система абсолютизма Бурбонов сменилась периодом бурных потрясений, за десять с небольшим лет приведших к абсолютизму корсиканского выскочки; а вялотекущая модернизация романовского абсолютизма в России в течение всего XIX века закончилась в начале века следующего тотальным сломом всей государственной системы, равного которому не знала да и поныне не знает мировая история. Примеров, подобным вышеприведённым, можно найти в достоверной истории весьма и весьма много. Поэтому не будем останавливаться на этой, вполне очевидной, позиции и сразу перейдём к предварительному анализу причин такого чередования.

В целях простоты и понятности изложения выводимых из этой эмпирически обнаруженной закономерности тезисов введём в качестве абстрагирующего приёма допущение об изолированности рассматриваемых социально-политических систем. Т. е. будем предполагать, что система (государство, общество), входящая в неустойчивую фазу своего развития, не взаимодействует с другими системами, т. е. не подвергается воздействию со стороны других государств, обществ и сама не воздействует на них. Таким образом нам удастся выйти на начальный уровень теоретического обобщения проблемы, а сделав это, мы впоследствии учтём, что рассматриваемая система существует всё-таки не изолированно, и введём соответствующие поправки в наши рассуждения.

Из-за чего же всё-таки стабильно развивающаяся система ввергается в социальный слом революционного характера? Такой слом происходит в результате того, что стабильность системы нарушается, она в какой-то момент теряет иммунитет к воздействиям подрывного характера и теряет свои базовые свойства.

В первом приближении параметры, задающие базовые характеристики социально-политической системы и обеспечивающие её эволюционное развитие, можно было бы попробовать сгруппировать следующим образом:

1. Географические параметры:

а) площадь общая;

б) площадь пахотная;

в) площадь лесов;

г) количество морских портов;

д) площадь шельфа;

е) площадь морских территориальных вод;

ж) полезные ископаемые: в добыче/разведано/прогноз (по видам)

з) запасы пресной воды (в т. ч. отдельно лёд)

и) длина транспортных путей: железные дороги, автодороги, судоходные реки, нефте- и газопроводы.

2. Демографические параметры:

а) общая численность населения;

б) численность трудоспособного населения;

в) мобилизационная численность населения;

г) численность детей;

д) численность пенсионеров;

е) численность городского/сельского населения

ж) уровень рождаемости;

з) уровень смертности;

и) параметры миграционной динамики;

к) численность этнических групп;

л) численность религиозных групп;

м) численность социальных и профессиональных групп.

3. Экономические параметры:

а) валовый внутренний продукт;

б) капитализация бюджета;

в) внешний долг;

г) внутренний долг;

д) уровень инфляции;

е) дефицит/профицит бюджета;

ж) доходы на душу населения;

з) капитализация собственности на душу населения;

и) учётная ставка центробанка;

к) уровень социального расслоения (богатые — средний класс — бедные);

л) размер пенсий и пособий;

м) параметры, задающие технологическую матрицу;

н) параметры, характеризующие инфраструктуру;

о) обеспеченность основными видами продовольствия и сырья.

4. Политические параметры:

а) форма правления (монархия/республика)

б) государственное устройство (федерация/унитарное государство)

в) государственный строй (тоталитаризм/авторитаризм/демократия)

г) наличие и развитость различных видов теневых и полутеневых властных структур (мафия, спецслужбы).

При всей сырости и условности этой схемы представляется, что она вполне подходит в качестве некой «рыбы», годящейся (а) для предварительного осмысления масштаба параметров, подвергающихся интенсивному воздействию при сталкивании системы в бифуркацию, (б) для дальнейшего методичного и вдумчивого насыщения.

Подробное и комплексное разбирательство в этом направлении — задача отдельного системного исследования. Сейчас же представляется гораздо более важным уловить в первом приближении общие принципы функционирования сложных социальных систем, которые помогли бы разобраться в механизмах, обеспечивающих бифуркационные переломы в их развитии.

Поэтому вышеприведённый примерный перечень полагаю для первого раза вполне достаточным. Во всяком случае должно быть приблизительно ясно, о чём идёт речь и параметры какого типа будут упоминаться в дальнейших рассуждениях.

Обозначим произвольный параметр из вышеприведённой схемы как Sm. Тогда весь набор параметров, задающий базовые свойства системы, будет представлять собой последовательность S1, S2, … Sn.

Обозначим далее набор параметров, задающий базовые свойства системы периода её стабильного развития и обеспечивающий именно это стабильное, эволюционное развитие, последовательностью S1^O, S2^O, … Sn^O.

Параметры могут менять свои значения по ходу развития системы, но плавно, постепенно, не нарушая стабильности эволюционного процесса.

Далее рассмотрим произвольный параметр из этой последовательности Sm^O. В результате некоего воздействия подрывного характера этот параметр в определённый момент утрачивает то значение, которое вносило свой вклад в обеспечение стабильности системы, и приобретает новое значение Sm^X.

Например, в XIX веке в Российской империи численность всякого рода партийных и прочих подрывных организаций была небольшой. Также небольшим было количество активных членов этих организаций. Т. е. значения соответствующих характеристических параметров были невысокими. И структуры государственной власти относительно легко пресекали воздействия подрывного характера со стороны этих организаций. К концу XIX и особенно в начале XX века значения данных параметров резко возрастают: значительно увеличиваются как число партий, ставящих в той или иной форме задачу существенного изменения свойств системы «Российская империя» (начиная от модернизации монархического строя от абсолютизма к конституционализму и вплоть до насильственного его свержения), так и численность их членов. Новые значения этих характеристических параметров служат чётким индикатором возрастающей нестабильности системы.

Другой пример. До 1905 года в системе органов, осуществляющих государственную власть в Российской империи, отсутствовали учреждения, избираемые непосредственно населением. То есть параметр «форма правления» имел значение «абсолютная монархия». В результате манифестов от 6 августа и 17 октября 1905 года и выборов февраля-марта 1906 такое учреждение — Государственная дума — появилось, на десяток с лишним лет став мощным источником дестабилизации системы. Значение параметра «форма правления» поменялось на «абсолютная монархия при наличии выборного законодательного органа».

Можно привести многочисленные примеры и других параметров, значения которых в начале XX века меняются таким образом, что перестают поддерживать стабильность Российского государства.

Факторы, действующие на подрыв базовых свойств системы, начинают действовать достаточно задолго до того, как эволюционная стадия сменится революционной. Какое-то время система сохраняет устойчивость, несмотря на то что ряд характеризующих её параметров претерпел необратимые изменения; сохраняет за счёт других параметров, значения которых ещё продолжают задавать прежние базовые свойства системы. Но в определённый момент тех параметров, которые ещё сохраняют прежние значения, оказывается недостаточно для поддержания базовых свойств системы, и система с прежним набором базовых свойств прекращает существовать, оказываясь в точке бифуркации.

Выделим некоторые свойства системы, проходящей через точку бифуркации:

1) нестабильность, т. е. значительные изменения значений характеристических параметров в течение коротких отрезков времени;

2) невозможность прогнозирования изменений параметрических конфигураций в силу почти стохастического характера направления этих изменений (так называемый эффект «выбора пути»);

3) малые воздействия могут порождать сильные изменения значений характеристических параметров.

Смысл термина «точка бифуркации» понятен. Это набор критических значений при изменении управляющих переменных, при которых система выходит из состояния равновесия. В точке бифуркации у системы появляется «выбор», в котором присутствует элемент случайности, приводящий к невозможности предсказать дальнейшее развитие системы. Понятно и применение этого термина для описания социально-политических процессов. Почему же я говорю о бифуркационных периодах?

Попытаемся проследить, что происходит с системой, оказавшейся в точке бифуркации.

Вследствие резкого и быстрого срыва в революцию внутри системы не успевает сформироваться совокупность новых значений параметров, задающих новый комплект её базовых свойств, которые могли бы обеспечить её стабильное функционирование. За тот ультракороткий отрезок времени, в течение которого прежние параметры «доламываются», такая совокупность тоже сформироваться не успевает. Таким образом, характеристические параметры Sm получают набор неких временных значений Sm^X, обеспечивающих кратковременную псевдоустойчивость системы, а сама система переводится в состояние, напоминающее исходное, устойчивое.

Однако, те факторы, которые в течение долгого времени подрывали и в конце концов подорвали устойчивость системы, продолжают действовать. При этом вновь подорвать устойчивость (вернее, псевдоустойчивость) системы на порядки легче, чем раньше, когда система была действительно устойчивой.

Таким образом, после коротких периодов псевдоустойчивости система под воздействием указанных факторов может опять срываться в ультракороткие бифуркационные отрезки повышенной нестабильности с эффектом «выбора пути» и повышенной чувствительностью к малым, точечным воздействиям, а значения некоторых (и даже многих) параметров могут ещё несколько раз меняться.

Sm^X => Sm^Y => Sm^Z

При этом наиболее эффективными оказываются те воздействия, которые приближают систему к её будущему устойчивому состоянию, т. е. меняющие значения характеристических параметров Sm^X(Y,Z) на такие, которые обеспечат новый комплект базовых свойств устойчивой системы в будущем Sm^N.

Sm^O => Sm^X => Sm^Y => Sm^Z => Sm^N

И так происходит до тех пор, пока необходимый набор значений не будет присвоен некоему критическому набору параметров S1^N, S2^N, … Sn^N, который зафиксирует возможность стабилизации системы вокруг заданных этим набором свойств.

И, хотя попытки изменить значения этих параметров и тем самым ещё раз сорвать систему в нестабильность будут продолжаться и в дальнейшем, система начинает обладать способностью противостоять этим атакам, тем самым сохраняя и даже укрепляя свою стабильность (присваивая новые, «стабилизирующие», значения всё большему числу важнейших характеристических параметров).

Приблизительно представив себе, как такая схема работает для изолированной системы, вспомним введённый в начале рассуждений абстрагирующий приём и поймём, насколько более сложным оказывается исследование реальной ситуации, в которой никакая система не функционирует изолированно, непрерывно подвергаясь воздействиям (подчас чрезвычайно интенсивным) со стороны других систем.

Подытоживая, сформулируем следующее определение:

Бифуркационный период — это отрезок времени, в течение которого некий критический набор параметров, задающих базовые свойства социально-политической системы, в результате революционных потрясений меняет свои старые значения на новые, способные обеспечить стабильное функционирование системы в её новом состоянии.

S1^O, S2^O, … Sn^O => S1^N, S2^N, … Sn^N

Бифуркационный период заканчивается, когда заканчиваются серьёзные попытки срыва системы в нестабильность, когда такие попытки становятся исключительно маргинальными и система «выучивается» противодействовать им с достаточной лёгкостью и надёжностью. В результате чего происходит постепенный возврат социально-политической системы к эволюционной фазе своего развития.

Приложение 2. Проект так называемого «великокняжеского манифеста»

Предлагаю вниманию читателей текст так называемого великокняжеского манифеста, инициатива составления которого исходила от Временного комитета Государственной думы. По поручению M. B. Родзянко рано утром 28 февраля в Царское Село из Петрограда выехал близкий ко двору присяжный поверенный Н. Н. Иванов. В результате переговоров с великим князем Павлом Александровичем оформилась идея составления манифеста об ответственном министерстве. На проекте манифеста свои подписи поставили великие князья Павел Александрович, Михаил Александрович и Кирилл Владимирович (см.: Воля России. 1917. 11 марта). По другой версии, манифест был составлен в Царском Селе начальником канцелярии дворцового коменданта Е. А. Бироновым и князем М. И. Путятиным, во дворце которого в Петрограде на Миллионной улице жил в те дни великий князь Михаил Александрович. Затем манифест подписали великие князья Павел Александрович, Кирилл Владимирович, Дмитрий Константинович и Михаил Александрович, в тот же день особым письмом к Родзянко снявший свою подпись. Александра Федоровна подписать его категорически отказалась (см.: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961. С. 239).

Привожу полный текст манифеста.

«Божьей милостью МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ и протчая, и протчая, и протчая.

Объявляем всем НАШИМ верным подданным:

в твердом намерении переустроить государственное управление в ИМПЕРИИ на началах широкого народного представительства, МЫ предполагали приурочить введение нового государственного строя ко дню окончания войны.

Бывшее правительство НАШЕ, считая нежелательным установление ответственности министров перед Отечеством в лице законодательных учреждений, находило возможным отложить вообще этот акт на неопределенное время.

События последних дней, однако, показали, что правительство, не опирающееся на большинство в законодательных учреждениях, не могло предвидеть возникших волнений и их властно предупредить.

Велика НАША скорбь, что в дни, когда на поле брани решаются судьбы России, внутренняя смута постигла столицу и отвлекла от работ на оборону, столь необходимых для победоносного окончания войны. Не без происков коварного врага посеяна смута и Россию постигло такое тяжкое испытание, но, крепко уповая на помощь Промысла Божья, МЫ твердо уверены, что русский народ во имя блага своей родины сломит смуту и не даст восторжествовать вражеским проискам.

Осеняя себя крестным знаменем, МЫ предоставляем государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжить прерванные Указом НАШИМ занятия Государственного совета и Государственной думы, поручая председателю Государственной думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с НАМИ озаботится созывом законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным проекта Основных Законов Российской ИМПЕРИИ.

Да послужит новый государственный строй к вящему преуспеянию, славе и счастью дорогой НАМ России.

Дан в Царском Селе, марта в 1-й день, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот семнадцатое, Царствования же НАШЕГО двадцать третье».

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2095. Л. 1–1 об.

Цит. по: Февральская революция 1917 года: Сборник документов и материалов. М., РГГУ, 1996. С. 334–335

Предполагалось, что этот манифест Николай II подпишет сразу же по приезде в Петроград на вокзале.

Приложение 3. Письмо генерала Н. И. Иванова военному министру А. И. Гучкову от 9 апреля 1917 года

Опубликую ещё один документ, любопытно иллюстрирующий события, так или иначе рассмотренные в I и XXIV выпусках настоящих заметок. Позволю себе оставить сей документ без комментария — он достаточно красноречив сам по себе, — лишь выделю наиболее примечательные места.

«Милостивый государь Александр Иванович! По постановлению Киевского Исполнительного комитета я 13 марта был арестован в г. Киеве, а затем, будучи перевезен в Петроград, до 24 марта содержался арестованным в Таврическом дворце. Арест мой в Киеве мотивировался желанием оградить меня от неприятностей со стороны рабочих за исполнение поручения, возложенного на меня бывшим Верховным главнокомандующим Николаем II, а также опасением, что мои знакомства в Киеве могут послужить причиною каких-то выступлений против ныне установленного нового государственного строя. По этому поводу считаю нужным дать следующие объяснения.

Вечером 27 февраля с.г. Николай II объявил мне, что он назначил меня главнокомандующим войсками Петроградского гарнизона, сообщил, что в Петрограде начались волнения рабочих и запасных батальонов и что для усиления гарнизона туда посылаются войска из армии, и приказал на другой же день отправиться по назначению.

Хотя я тогда и не знал характера и размера возникших волнений и течения их, но понимал, что истинные причины их имеют глубокие корни, что наряду с крупными продовольственными затруднениями и остановкою части заводов, работающих на оборону, по недостатку угля, в населении коренится общее недовольство существующими порядками, которое со средины прошлого года особенно обострилось деятельностью правительства, и что такого рода волнения могут быть радикально умиротворены лишь путем удовлетворения насущных нужд соответствующих групп населения или же путем надлежащих реформ управления.

Поэтому я считал обязанным себя доложить тогда же, вечером 27 февраля, бывшему императору как о причинах усилившегося недовольства, так и о том, что необходимо немедленное принятие мер, которые могли бы удовлетворить разные группы народа. Доложил также и о том, что за последнее время недовольство проникло и в войска. Тогда же я доложил и о том, что я не знаю войск, отправляемых на усиление гарнизона Петрограда, ни их настроения, а также и о том, что ныне нельзя рассчитывать на то, что в случае народных волнений все войска останутся на стороне правительства.

Из краткого разговора я заключил, что Николай II решил перейти к управлению отечеством при посредстве министерства доверия в соответствии с желанием большинства Государственной думы и многих кругов населения.

Вот все, что было мне известно вечером 27 февраля. Сведения, полученные затем мною от начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева, более осветили положение дел в Петрограде. Я понимал, что умиротворение серьезно взволнованных народных масс не может быть достигнуто применением вооруженной силы, вмешательство которой могло породить лишь еще большее обострение в положении дел, с другими более тяжелыми последствиями.

Поэтому тем частям войск, которые были предназначены к отправлению из армии на усиление гарнизона Петрограда еще 28 февраля, до моего отъезда из Ставки, мною было приказано высаживаться не в Петрограде, а на последних перед ним более значительных станциях, в районе Царского Села, где предполагалось выждать выяснения окончательного положения дел; а затем, когда это последнее будет допускать ввод указанных частей в Петроград без вреда делу умиротворения, ввести их в этот город, как о том более подробно объяснено ниже, на некоторое время для привлечения их к охране важных для обороны заводов, складов и других учреждений и для исполнения иных по городу и окрестностям нарядов, с целью облегчения в этом отношении запасных войск Петрограда и предоставления им возможности уделить более времени по их главному назначению, т. е. занятиям по делу боевой подготовки укомплектований, а также по устройству сих весьма молодых по своему составу частей, что после протекавших событий могло особенно потребоваться.

Ввиду распространявшихся слухов о том, что георгиевский батальон, к поезду которого перед его уходом из Ставки был прицеплен вагон, в котором ехал я и сопровождавшие меня офицеры, представлял собою карательный отряд, категорически утверждаю, что батальон такого назначения не имел, а наравне с другими частями, предназначенными тогда к отправлению из армии в Петроградский военный округ, должен был поступить в гарнизон Петрограда или одного из тех ближайших к нему пунктов, которые имеют значение в отношении обеспечения армии и флота всем необходимым (Колпино, Сестрорецк).

Если же появление этого батальона вечером 1 марта на ст. Царское Село вызвало какие-то опасения среди тех или других групп населения Петрограда, то принятое мною еще 28 февраля до выезда из Ставки и указанное выше решение — первоначально, до выяснения положения дел в Петрограде, в него отнюдь не входить, а оставаться в одном из ближайших к нему более значительных пунктов, в данном случае в Царском Селе, а затем, когда положение дел стало выясняться, мое новое добровольное решение отойти на станцию Вырица, что в 30–35 верстах южнее последнего, — представлялись соответствующими обстановке и были вполне целесообразны; ибо дальнейшее затем пребывание георгиевского батальона в Царском Селе могло повести к столкновению с местным гарнизоном и большому беспорядку, что еще более обострило бы положение дел с другими возможными вредными последствиями.

На станции же Вырицы я решил ожидать исхода переговоров во Пскове между Николаем II и той депутациею, о которой гласила шифрованная телеграмма генерала Алексеева, полученная мною в Царском Селе в ночь с 1 на 2 марта по моему туда прибытии и до выяснения окончательной обстановки. А затем, по выяснении окончательного положения дел в Петрограде и наступления успокоения, предстояло решить вопрос о вводе туда, как указано выше, на некоторое время прибывающих из армий частей войск с целью облегчения службы запасных батальонов Петрограда по охране имеющих значение для обороны заводов и других учреждений и по поддержанию порядка вообще, дабы дать этим батальонам возможность уделить более времени своему главному назначению, а именно занятиям делом боевой подготовки укомплектования с надлежащим напряжением. Ввод названных войск в Петроград извне, при сложившихся обстоятельствах, представлял, однако, операцию далеко не легкую и простую, ибо, кроме надлежащего соглашения с распоряжавшимся в Петрограде председателем Государственной думы, требовалось еще принятие таких особых мер предосторожности, которые могли бы предупредить или парализовать возможность развития дальнейших вредных последствий от выступлений со стрельбою против входящих извне войск со стороны отдельных групп солдат и иных лиц. Из докладов командированных из Петрограда в мое распоряжение полковника Доманевского и подполковника Тилли надо было заключить, что особенно опасными в этом отношении представлялись появлявшиеся в Петрограде и окрестностях броневые автомобили с пулеметами и разъезжавшие в большом количестве с производившими из ружей и пулеметов стрельбу солдатами и частными лицами. По вопросу о порядке вступления означенных войск в Петроград были высказаны лишь некоторые соображения, но так как надобности в том не представлялось, то по сему делу не было принимаемо ни решений, ни делаемо сношений.

2 марта я предполагал на некоторое время оставить Вырицу, дабы переговорить с вами, по вашему вызову, на линии Варшавской железной дороги и повидать командиров частей Царскосельского гарнизона и высадившийся на ст. Александровской (Варшав. ж. д.) 67-й пехотный Тарутинский полк. Но от всего этого должен был отказаться по настоянию руководившего железнодорожным движением инженера Бубликова, сообщившего, что мой переезд с Витебской линии жел. дор. на Варшавскую может задержать следование императорского поезда.

В дополнение изложенного о рассматриваемой поездке считаю нужным доложить, что 1 марта, при следовании воинского поезда, в котором я ехал, от ст. Дно до ст. Вырица, для задержания солдат, одетых частью в установленную для них форму, а частью в штатское платье, и нескольких частных лиц, отбиравших оружие у офицеров двух встречных поездов, пришлось прибегнуть к силе, но без употребления оружия. Об этом и о беспорядках, которые чинились солдатами и частными лицами в поездах и на станциях, и о наличии у них оружия мне докладывал комендант ст. Дно. А заведующий перевозкой войск полковник Лебедев, докладывая о том же телеграммою № 555, просил моих распоряжений. Некоторые из задержанных, как докладывали мне, имели при себе по нескольку экземпляров оружия. Наскочивший, вероятно, нечаянно вплотную на меня при выскакивании из пассажирского вагона, солдат имел при себе три офицерских шашки.

Из изложенного видно, что раздутая газетами моя поездка, случайно совпавшая с поездкой георгиевского батальона, в район Петрограда являлась и для меня, и для батальона следованием к месту нового назначения и отнюдь не преследовала каких-либо карательных целей.

Теперь перехожу к вопросу о тех опасениях, которые почему-то имел Киевский Исполнительный комитет в связи с моими знакомствами в Киеве. Под этим вопросом, как я должен был заключить из объяснений бывшего в числе других лиц, объявлявших мне постановление этого комитета, члена Государственной думы Н. Н. Чихачева, приходится разуметь и вопрос о моей верности Временному правительству и отечеству.

По этому последнему вопросу прежде всего могу сказать, что за время моей службы при монархическом режиме я трижды приносил присягу на верность службы и каждый раз не только царю, но и отечеству. Поэтому отречение последнего царя отнюдь не освобождало меня от верности службы отечеству и всем властям, отечеством поставленным, даже и в таком случае, если бы и не последовало распоряжения об особой присяге Временному правительству и отечеству, каковую присягу я принял 9-го сего марта в Могилеве-губернском вместе с всеми прочими воинскими чинами, тогда там находившимися.

Не сомневаюсь, что моя честная, чуждая искательства или чего-либо тому подобного офицерская служба в течение 47 {1} м тех благ, которые может дать новый государственный строй отечеству.

Теперь коснусь вопроса о моих знакомствах.

К жизни и делам кругов придворных и аристократических соприкосновений я почти не имел вовсе, а к жизни и делам кругов светских весьма мало. К тому же мои служебные занятия и служебные разъезды по округу, которым я командовал перед войною 5color=''Black''>II {1} о том, чтобы все министры исполняли требования главнокомандующего войсками Петроградского военного округа беспрекословно, считаю необходимым доложить следующее.

Будучи вечером 27 февраля с. г. назначен главнокомандующим войсками Петроградского военного округа и зная те затруднения, которые испытывает район по части продовольствия и по части угля и прочего сырья для заводов, работающих на оборону, а также те трения или недоразумения, которые имели место между генералом Хабаловым и министром внутренних дел по вопросам полицейского характера, а с другой стороны, озабочиваясь устранением этих затруднений и недоразумений и образованием хотя бы двухнедельного запаса продовольствия и угля, я решил просить бывшего императора дать указания соответствующим министрам, т. е. министрам земледелия, промышленности и торговли, путей сообщения и внутренних дел о том, чтобы они удовлетворяли мои просьбы по указанным делам без задержек.

Доложить по этому вопросу Николаю II я предполагал утром 28 февраля, перед своим отъездом; но, узнав на станции ж. д. после полуночи того же числа, что он сейчас прибыл в императорский поезд и скоро уезжает в Царское Село, я тотчас же пошел к этому поезду и был принят бывшим императором.

По докладе упомянутого вопроса, причем я доложил, что я не позволю себе злоупотреблять излишними преувеличенными ходатайствами в трудном деле подвоза продовольствия и угля, Николай II приказал мне передать генералу Алексееву его, Николая II, „приказание“ сообщить председателю Совета министров о том, чтобы все министры исполняли требования главнокомандующего войсками Петроградского военного округа беспрекословно. Затем приказание это Николаем II было повторено. В промежутке между отдачею сего приказания в первый раз и повторением его или же после повторения я доложил еще раз, что прошу лишь о содействии только 4 министров.

Передавая того же 28 февраля перед своим отъездом из Ставки приведенное приказание начальнику Штаба генералу Алексееву в письменном изложении и дословно, я просил последнего сделать соответствующим телеграфным запросом проверку и подтверждение правильности передачи мною приказания бывшего царя и тем устранить возможность каких-либо недоразумений. Пользование этим приказанием, несомненно, давало Петроградскому военному округу много преимуществ в отношении продовольствия и угля. Но та, без надобности, весьма сильная форма, в которую было это приказание (исполнить „беспрекословно“) облечено и которая касалась всех министров, не могла способствовать установлению с первых же дней предстоящей моей службы в Петрограде тех благожелательных отношений между мною и учреждениями других ведомств, которые были необходимы в переживаемую трудную пору. Поэтому я должен был бы всемерно избегать пользования этим приказанием даже и в том случае, если бы сие последнее было подтверждено по запросу, о котором я просил. А так как ни сведений о результатах проверки, ни о подтверждении приведенного приказания Николая II, ни какого-либо иного распоряжения, облекающего меня правом предъявлять такие требования, я не получал, то вопрос о снабжении меня, по должности главнокомандующего войсками Петроградского военного округа, особыми правами по отношению к министрам отпал сам собою.

Во время того же представления моего бывшему императору я также доложил о моем решении не вводить, впредь до выяснения окончательного положения дел, в Петроград направляемые туда из армии части войск, дабы не обострить еще более положения дел и не породить междоусобицы. Николай II одобрил это решение.

Затем по моему краткому напоминанию о необходимости мер для удовлетворения народа, о чем мною объяснено подробнее в начале сего письма, краткий ответ Николая II утвердил меня в том, что он решил перейти к системе управления через министерство общественного доверия.

Поэтому, отправляясь 28 февраля в Петроградский военный округ, я был убежден в осуществлении этой реформы, в чем меня еще более убедило содержание упомянутой выше шифрованной телеграммы генерала Алексеева 1 марта о предстоящих в г. Пскове переговорах, полученной мною в царском Селе в ночь с 1 на 2 марта.

Что касается вопроса ориентировки меня о ходе событий, то сведений о положении дел в Петрограде и о деятельности Государственной думы и распоряжений из Ставки за все время поездки я не получал вовсе, за исключением лишь одной полученной в ночь с 1 на 2 марта и указанной выше телеграммы Алексеева о наступившем, по частным сведениям, в Петрограде успокоении и об ожидавшихся во Пскове переговорах.

Хотя я и рассчитывал 2 марта получить некоторые сведения при свидании с вами, по сделанному вами вызову, но, имея в виду что встреча с вами может состояться не ранее поздней ночи со 2 на 3 марта, я для скорейшего получения сведений командировал в Царское Село 2 марта на паровозе подполковника Тилли, который должен был собрать там и получить по телефону сведения о положении дел в Петрограде, а также отправить по прямому проводу в Ставку мои донесения. Но подполковник Тилли, имеющий пропуск от Государственной думы на свободный проезд, не вернулся, а утром доложил по телефону, что он в Царском Селе был задержан местными властями, почему не мог исполнить поручения. В это время я, согласно полученной от председателя Государственной думы телеграмме, уже готовился отправиться обратно в Ставку.

Об отречении Николая II от престола я впервые узнал на обратном пути в Ставку ночью с 3 на 4 марта на ст. Дно от ее коменданта, доложившего мне со слухов от пассажиров, проезжавших из Пскова, о том, что член Государственной думы Шульгин объявил на ст. Псков об отречении Николая II от престола в пользу сына последнего, Алексея Николаевича.

Из изложенного усматривается, в каких исключительно тяжких условиях я находился по части осведомления о положении дел во время моей поездки в Петроград.

Наконец, ввиду тех упреков в царизме, которые делаются мне за последнее время, считаю себя вынужденным высказаться откровенно о том, что кроме разделяемого и мною общего недовольства делами царствования Николая II я имею некоторые особые причины к тому в отношении последних одиннадцати месяцев.

В зиму 1915–1916 гг. бывший генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Дитерихс, в бытность мою главнокомандующим армиями сего фронта, дважды, основываясь на достоверных сведениях из Петрограда, в частном порядке сообщал мне, что мои воззрения или моя деятельность вообще возбуждают большое неудовольствие какой-то сильной в Петрограде немецкой партии, стремящейся к заключению сепаративного (sic!) мира. О составе партии этой я ничего не знал и не знаю.

31 марта 1916 г., прибыв в Ставку, по отчислении меня от должности главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, чем я был крайне огорчен, от бывшего начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева я услышал категорическое сообщение, что причиною моего отчисления от названной должности была „большая интрига“ группы лиц с Распутиным в центре. Распутина я никогда не видел и до того о нем вообще слышал сравнительно мало, но сообщение генерала Алексеева произвело на меня крайне тяжкое впечатление, породило чрезвычайно тяжелое чувство по отношению к бывшему царю и его супруге.

Следовавшее затем мое пребывание при особе бывшего царя в течение 11 месяцев, из коих около 300mm 0.00mm 0.00mm 0.00mm; ,,> {1}

Все изложенное, не касаясь даже того совершенно изолированного положения, в котором я находился в Ставке, достаточно уясняет, что царизмом я заражен быть не мог и не был. А потому, отправляясь 28 февраля к должности главнокомандующего войсками Петроградского военного округа, я не мог быть и руководим заботою о каких-либо личных или фамильных интересах царя, а горячо желал послужить с пользою дорогому отечеству в тяжелую переживаемую им пору, приложив все силы к тому, чтобы честно исполнить свой долг, избежав кровопролития или междоусобицы.

Части, бывшие со мною, не имели никаких столкновений ни с войсками, ни с населением и не пролили ни капли своей или братской крови.

Солдата и простолюдина я люблю с первых лет моей офицерской службы, они мне дороги и близки.

Твердо верю, что могу еще с пользою послужить отечеству и его Временному правительству.

Убедительно прошу Вашего ходатайства пред Временным правительством о скорейшем расследовании моего дела, о восстановлении моего доброго имени и о предоставлении мне возможности еще послужить на пользу и славу дорогой родины и ее Временного правительства.

Прошу принять уверение в глубочайшем почтении и полной преданности. Ваш покорный слуга Н. Иванов».

Опубликовано: Красный архив. 1926. Т. 4 (17). С. 225–232.

Цит. по: Февральская революция 1917 года: Сборник документов и материалов. М., РГГУ, 1996. С. 327–333.

Приложение 4. Приказ № 1

.

Приложение 5. Речь П. Н. Милюкова на заседании Государственной думы 1 ноября 1916 года

Господа члены Государственной Думы. С тяжелым чувством я вхожу сегодня на эту трибуну. Вы помните те обстоятельства, при которых Дума собралась больше года тому назад, 10 июля 1915 г. Дума была под впечатлением наших военных неудач. Она нашла причину этих неудач в недостатках военных припасов и указала причину недостатка в поведении военного министра Сухомлинова.

Вы помните, что страна в тот момент под впечатлением грозной опасности, ставшей для всех очевидной, требовала объединения народных сил и создания министерства из лиц, к которым страна могла бы относиться с доверием. И вы помните, что тогда с этой кафедры даже министр Горемыкин признал «что ход войны требует огромного, чрезвычайного подъема духа и сил». Вы помните, что власть пошла тогда на уступки. Ненавистные обществу министры были тогда удалены до созыва Думы. Был удален Сухомлинов, которого страна считала изменником (голос слева: «Он и есть»). И в ответ на требования народных представителей в заседании 28 июля Поливанов объявил нам, при общих рукоплесканиях, как вы помните, что создана следственная комиссия и положено начало отдаче под суд бывшего военного министра.

И, господа, общественный подъем тогда не прошел даром: наша армия получила то, что ей было нужно, и во второй год войны страна перешла с тем же подъемом, как и в первый. Какая, господа, разница, теперь, на 27-м месяце войны, разница, которую особенно замечаю я, проведший несколько месяцев этого времени за границей. Мы теперь перед новыми трудностями, и трудности эти не менее сложны и серьезны, не менее глубоки, чем те, перед которыми мы стояли весной прошлого года. Правительству понадобились героические средства для того, чтобы бороться с общим расстройством народного хозяйства. Мы сами те же, что прежде. Мы те же на 27-м месяце войны, какими были на 10-м и какими были на первом. Мы по-прежнему стремимся к полной победе, по-прежнему готовы нести необходимые жертвы и по-прежнему хотим поддерживать национальное единение. Но я скажу открыто: есть разница в положении.

Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе… (голоса: «Верно»), ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными. Все союзные государства призвали в ряды власти самых лучших людей из всех партий. Они собрали кругом глав своих правительств все то доверие, все те элементы организации, которые были налицо в их странах, более организованных, чем наша. Что сделало наше правительство? Наша декларация это сказала. С тех пор, как выявилось в Четвертой Государственной Думе то большинство, которого ей раньше не доставало, большинство, готовое дать доверие кабинету, достойному этого доверия, с этих самых пор все почти члены кабинета, которые сколько-нибудь могли рассчитывать на доверие, все они один за другим систематически должны были покинуть кабинет. И если мы говорили, что у нашей власти нет ни знаний, ни талантов, необходимых для настоящей минуты, то, господа, теперь эта власть опустилась ниже того уровня, на каком она стояла в нормальное время нашей русской жизни (голоса слева: «Верно, правильно»), и пропасть между нами и ею расширилась и стала непроходимою. Господа, тогда, год тому назад, был отдан под следствие Сухомлинов, теперь он освобожден (голоса слева: «Позор»). Тогда ненавистные министры были удалены до открытия сессии, теперь число их увеличилось новым членом (голоса слева: «Верно», голоса справа: «Протопопов»). Не обращаясь к уму и знаниям власти, мы обращались тогда к ее патриотизму и к ее добросовестности. Можем ли мы это сделать теперь? (голоса слева: «Конечно нет»).

Во французской желтой книге был опубликован германский документ, в котором преподавались правила, как дезорганизовать неприятельскую страну, как создать в ней брожение и беспорядки. Господа, если бы наше правительство хотело намеренно поставить перед собой эту задачу, или если бы германцы захотели употребить на это свои средства, средства влияния или средства подкупа, то ничего лучшего они не могли сделать, как поступать так, как поступало русское правительство (Родичев с места: «К сожалению, это так»). И вы, господа, имеете теперь последствия, Еще 13 июня 1916 г. с этой кафедры я предупреждал, что «ядовитое семя подозрения уже дает обильные плоды», что «из края в край земли русской расползаются темные слухи о предательстве и измене». Я цитирую свои тогдашние слова. Я указывал тогда, — привожу опять мои слова, — что «слухи эти забираются высоко и никого не щадят». Увы, господа, это предупреждение, как все другие, не было принято во внимание. В результате, в заявлении 28-ми председателей губернских управ, собравшихся в Москве 29 октября этого года, вы имеете следующие указания: «мучительное, страшное подозрение, зловещие слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии и стремящихся путем разрушения народного единства и сеяния розни подготовить почву для позорного мира, перешли ныне в ясное сознание, что вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государственных дел».

Естественно, что на этой почве возникают слухи о признании в правительственных кругах бесцельности дальнейшей борьбы, своевременности окончания войны и необходимости заключения сепаратного мира. Господа, я не хотел бы идти навстречу излишней, быть может, болезненной подозрительности, с которой реагирует на все происходящее взволнованное чувство русского патриота. Но как вы будете опровергать возможность подобных подозрений, когда кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами? (аплодисменты слева, голоса: «Верно»). У меня в руках номер «Берлинер Тагеблатт» от 16 октября 1916 г. и в нем статья под заглавием: «Мануйлов, Распутин, Штюрмер». Сведения этой статьи отчасти запоздали, отчасти эти сведения неверны. Так немецкий автор имеет наивность думать, что Штюрмер арестовал Манасевича-Мануйлова, своего личного секретаря. Господа, вы все знаете, что это не так и что люди, арестовавшие Манасевича-Мануйлова и не спросившие Штюрмера, были за это удалены из кабинета.

Нет, господа, Манасевич-Мануйлов слишком много знает, чтобы его можно было арестовать. Штюрмер не арестовал Манасевича-Мануйлова (аплодисменты слева, голоса «Верно». Родичев с места: «К несчастью, это правда»). Вы можете спросить: кто такой Манасевич-Мануйлов? Почему он нам интересен: Я вам скажу, господа. Манасевич-Мануйлов — это бывший чиновник тайной полиции в Париже, известная «Маска» «Нового Времени», сообщавшая этой газете пикантные вещи из жизни революционного подполья. Но он, что для нас интереснее, есть также исполнитель особых секретных поручений. Одно из этих поручений вас может заинтересовать сейчас. Несколько лет тому назад Манасевич-Мануйлов попробовал было исполнить поручение германского посла Пурталеса, назначившего крупную сумму, говорят около 800 000 руб., на подкуп «Нового Времени». Я очень рад сказать, что сотрудник «Нового Времени» вышвырнул Манасевича-Мануйлова из своей квартиры и Пурталесу стоило немало труда затушевать эту неприятную историю. Вот, личного секретаря министра иностранных дел Штюрмера, господа, на какого рода поручения употребляли не так давно (голоса слева: «Верно», продолжительный шум).

Председательствующий. — Покорнейше прошу прекратить шум.

П. Н. Милюков. — Почему этот господин был арестован? Это давно известно и я не скажу ничего нового, если вам повторю то, что вы знаете. Он был арестован за то, что взял взятку. А почему он был отпущен? Это, господа, также не секрет. Он заявил следователю, что поделился взяткою с председателем совета министров. (Шум. Родичев с места: «Это все знают». Голоса: «Дайте слушать, тише».)

Председательствующий. — Прошу г.г. членов Думы соблюдать спокойствие.

П. Н. Милюков. — Манасевич, Распутин, Штюрмер. В статье называются еще два имени — князя Андронникова и митрополита Питирима, как участников назначения Штюрмера вместе с Распутиным (шум). Позвольте мне остановиться на этом назначении подробнее. Я разумею Штюрмера министром иностранных дел. Я пережил это назначение за границей. Оно у меня сплетается с впечатлением моей заграничной поездки. Я просто буду рассказывать вам по порядку то. что я узнал по дороге туда и обратно, а выводы вы уже сделаете сами. Итак, едва я переехал границу, несколько дней после отставки Сазонова, как сперва шведские, а затем германские и австрийские газеты принесли ряд известий о том, как встретила Германия назначение Штюрмера. Вот что Говорили газеты. Я прочту выдержки без комментариев.

Особенно интересна была передовая статья в «Нейе Фрейе Пресс» от 25 июня. Вот что говорится в этой статье: «Как бы не обрусел старик Штюрмер (смех), все же довольно странно, что иностранной политикой в войне, которая вышла из панславистских идей, будет руководить немец (смех). Министр-президент Штюрмер свободен от заблуждений, приведших к войне. Он не обещал, — господа, заметьте, — что без Константинополя и проливов он никогда не заключит мир. В лице Штюрмера приобретено орудие; которое можно употреблять по желанию. Благодаря политике ослабления Думы, Штюрмер стал человеком, который удовлетворяет тайные желания правых, вовсе не желающих союза с Англией. Он не будет утверждать, как Сазонов, что нужно обезвредить прусскую военную каску».

Откуда же берут германские и австрийские газеты эту уверенность, что Штюрмер, исполняя желание правых, будет действовать против Англии и против продолжения войны? Из сведений русской печати. В московских газетах была напечатана заметка по поводу записки крайне правых (Замысловский с места: «И всякий раз это оказывается ложью»), доставленная в Ставку в июле перед второй поездкой Штюрмера. В этой записке заявляется, что, хотя и нужно бороться до окончательной победы, но нужно кончить войну своевременно, а иначе плоды победы будут потеряны вследствие революции (Замысловский с места: «Подписи, подписи»). Это — старая для наших германофилов тема, но она развивается в ряде новых нападок.

Замысловский (с места) — Подписи. Пускай скажет подписи.

Председательствующий. — Член Думы Замысловский, прошу вас не говорить с места.

П. Н. Милюков. — Я цитирую московские газеты.

Замысловский (с места). — Клеветник. Скажите подписи. Не клевещите.

Председательствующий. — Член Государственной Думы Замысловский, прошу вас не говорить с места.

Замысловский. — Подписи, клеветник.

Председательствующий. — Член Государственной Думы Замысловский. призываю вас к порядку.

Вишневский (с места). — Мы требуем подписи. Пусть не клевещет.

Председательствующий. — Член Государственной Думы Вишневский, призываю вас к порядку.

П. Н. Милюков. — Я сказал свой источник — это московские газеты, из которых есть перепечатка в иностранных газетах. Я передаю те впечатления, которые заграницею определили мнение печати о назначении Штюрмера.

Замысловский (с места). — Клеветник, вот ты кто.

Марков 2-й (с места). — Он только сообщил заведомую неправду. (Голоса слева: «Допустимы ли эти выражения с места, господин председательствующий?»)

Председательствующий. — Я повторяю, что призываю вас к порядку.

П. Н. Милюков. — Я не чувствителен к выражениям г. Замысловского (голоса слева: «Браво, браво»). Повторяю, что старая тема развивается на этот раз с новыми подробностями. Кто делает революцию? Вот кто: оказывается, ее делают городской и земский союзы, военно-промышленные комитеты, съезды либеральных организаций. Это самое несомненное проявление грядущей революции. «Левые партии», утверждает записка, «хотят продолжать войну, чтобы в промежуток организоваться и подготовить революцию».

Господа, вы знаете, что, кроме подобной записки, существует целый ряд отдельных записок, которые развивают ту же мысль. Есть обвинительный акт против городской и земской организации, есть и другие обвинительные акты, которые вам известны. Так вот господа, та идефикс революции, грядущей со стороны левых, та идефикс, помешательство на которой обязательно для каждого вступившего члена кабинета (голоса: «Правильно!»), и этой идефикс приносится в жертву все: и высокий национальный порыв на помощь войне, и зачатки русской свободы, и даже прочность отношений к союзникам. Я спрашивал тогда себя, по какому рецепту это делается? Я поехал дальше в Швейцарию отдохнуть, а не заниматься политикой, во и тут за мной тянулись те же темные тени. На берегах Женевского озера, в Берне я не мог уйти от прежнего ведомства Штюрмера — от министерства внутренних дел и департамента полиции.

Конечно, Швейцария есть место, где скрещиваются всевозможные пропаганды, где особенно удобно можно следить за махинациями наших врагов. И понятно, что здесь особенно должна быть развита система «особых поручений», но среди них развита система особого рода, которая привлекает к себе наше особое внимание. Ко мне приходили и говорили: «Скажите пожалуйста, там, в Петрограде, чем занимается известный Ратаев?» Спрашивали, зачем сюда приехал какой-то неизвестный мне чиновник Лебедев. Спросили, зачем эти чиновники департамента полиции оказываются постоянными посетителями салонов русских дам, известных своим германофильством. Оказывается, что Васильчикова имеет преемниц и продолжательниц. Чтобы открыть пути и способы той пропаганды, о которой недавно еще откровенно говорил нам сэр Джордж Бьюкэнэн. Нам нужно судебное следствие, вроде того, какое было произведено над Сухомлиновым, Когда мы обвиняли Сухомлинова, мы ведь тоже не имели тех данных, которые следствие открыло. Мы имели то, что имеем теперь: инстинктивный голос всей страны и ее субъективную уверенность (аплодисменты).

Господа, я может быть не решился бы говорить о каждом из моих отдельных впечатлений, если бы не было совокупных, и в особенности, если бы не было того подтверждения, которое я получил, переехав из Парижа в Лондон. В Лондоне я наткнулся на прямое заявление, мне сделанное, что с некоторых пор наши враги узнают наши сокровеннейшие секреты и что этого не было во время Сазонова (возгласы слева: «Ага»). Если в Швейцарии и в Париже я задавал себе вопрос, нет ли за спиной нашей официальной дипломатии какой-нибудь другой, то здесь уже приходилось спрашивать об иного рода вещах. Прошу извинения, что, сообщая о столь важном факте, я не могу назвать его источника, но если это мое сообщение верно, то Штюрмер быть может найдет следы его в своих архивах. (Родичев с места: «Он уничтожит их»).

Я миную Стокгольмскую историю, как известно, предшествовавшую назначению теперешнего министра и произведшую тяжелое впечатление на наших союзников. Я могу говорить об этом впечатлении, как свидетель; я хотел бы думать, что тут было проявление того качества, которое хорошо известно старым знакомым А. Д. Протопопова — его неумение считаться с последствиями своих собственных поступков (смех, голоса слева: «Хорош ценз для министра»). По счастью, в Стокгольме он был уже не представителем депутации, так как депутации в то время уже не существовало, она частями возвращалась в Россию. То что Протопопов сделал в Стокгольме, он сделал в наше отсутствие (Марков 2-й с места: «Вы делали то же самое в Италии»). Но все же, господа, я не могу сказать, какую именно роль эта история сыграла в той уже известной нам прихожей, через которую, вслед за другими, прошел А. Д. Протопопов на пути к министерскому креслу (голоса справа: «Какая прихожая?»). Я вам называл этих людей — Манасевич-Мануйлов, Распутин, Питирим, Штюрмер. Это та придворная партия, победою которой, по словам «Нейе Фрейе Прессе», было назначение Штюрмера: «Победа придворной партии, которая группируется вокруг молодой Царицы».

Во всяком случае, я имею некоторое основание думать, что предложения, сделанные германским советником Варбургом Протопопову, были повторены более прямым путем и из более высокого источника. Я нисколько не был удивлен, когда из уст британского посла выслушал тяжеловесное обвинение против того же круга лиц в желании подготовить путь сепаратному миру. Может быть, слишком долго остановился на Штюрмере? (Возгласы: «Нет, нет!»).

Но, господа, ведь на нем преимущественно сосредоточились все чувства и настроения, о которых я говорил раньше. Я думаю, что эти чувства и настроения не позволили ему занимать это кресло. Он слышал те возгласы, которыми вы встретили его выход. Будем надеяться вместе с вами, что он сюда больше не вернется. (Аплодисменты слева. Шум. Возгласы слева: «Браво!»). Мы говорим правительству, как сказала декларация блока: мы будем бороться с вами, будем бороться всеми законными средствами до тех пор, пока вы не уйдете. Говорят, что один член совета министров, услышав, что на этот раз Государственная Дума собирается говорить об измене, взволнованно вскрикнул: «Я, быть может, дурак, но я не изменник». (Смех). Господа, предшественник этого министра был несомненно умным министром так же как предшественник министра иностранных дел был честным человеком. Но их теперь ведь нет в составе кабинета. Так разве же не все равно для практического результата, имеем ли мы в данном случае дело с глупостью или с изменою?

Когда вы целый год ждете выступления Румынии, настаиваете на этом выступлении, а в решительную минуту у вас не оказывается ни войск, ни возможности быстро подвозить их по единственной узкоколейной дороге, и, таким образом, вы еще раз упускаете благоприятный момент нанести решительный удар на Балканах, — как вы назовете это: глупостью или изменой? (голоса слева: «Одно и то же»). Когда, вопреки нашим неоднократным настаиваниям, начиная с февраля 1916 г. и кончая июлем 1916 г., причем уже в феврале я говорил о попытках Германии соблазнить поляков и о надежде Вильгельма получить полумиллионную армию, когда, вопреки этому, намеренно тормозится дело, и попытка умного и честного министра решить, хотя бы в последнюю минуту, вопрос в благоприятном смысле кончается уходом этого министра и новой отсрочкой, а враг наш, наконец, пользуется нашим промедлением, — то это: глупость или измена? (голоса слева: «Измена»). Выбирайте любое. Последствия те же.

Когда со все большею настойчивостью Дума напоминает, что, надо организовать тыл для успешной борьбы, а власть продолжает твердить, что организовать, — значит организовать революцию, и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию — что это, глупость или измена? (голос слева: «Измена». Аджемов: «Это глупость». Смех). Мало того. Когда на почве общего недовольства и раздражения власть намеренно занимается вызыванием народных вспышек — потому что участие департамента полиции в последних волнениях на заводах доказано, — так вот, когда намеренно вызываются волнения и беспорядки путем провокации и при том знают, что это может служить мотивом для прекращения войны, — что это делается, сознательно или бессознательно?

Когда в разгар войны «придворная партия» подкапывается под единственного человека, создавшего себе репутацию честного у союзников (шум) и когда он заменяется лицом, о котором можно сказать все, что я сказал раньше, то это… (Марков 2-й: «А ваша речь — глупость или измена?»). Моя речь — есть заслуга перед родиной, которой вы не сделаете. Нет господа, воля ваша, уж слишком много глупости. (Замысловский: «Вот это верно».) Как будто трудно объяснить все это только одною глупостью.

Нельзя поэтому и население обвинять, если оно приходит к такому выводу, который я прочитал в заявлении председателей губернских управ. Вы должны понимать и то, почему у нас сегодня не раздается никакой другой речи, кроме той, которую я уже сказал: добивайтесь ухода этого правительства. Вы спрашиваете, как же мы начнем бороться во время войны? Да ведь, господа, только во время войны они и опасны. Они для войны опасны: именно потому-то во время войны и во имя войны, во имя того самого, что нас заставило объединиться, мы с ними теперь боремся. (Голоса слева: «Браво». Аплодисменты.)

Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством. Если у нас будет время, мы их скажем. И все частные причины сводятся к одной этой: неспособность и злонамеренность данного состава правительства (Голоса слева: «Правильно»).

Это наше главное зло, победа над которым будет равносильна выигрышу всей кампании. (Голоса слева: «Верно!») Поэтому, господа, во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед всем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьемся той настоящей ответственности правительства, которая определяется тремя признаками нашей общей декларации: одинаковое понимание членами кабинета ближайших задач текущего момента, их сознательная готовность выполнить программу большинства Государственной Думы и их обязанность опираться не только при выполнении этой программы, но и во всей их деятельности на большинство Государственной Думы.

Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной Думы и должен уйти. (Шумные аплодисменты).

Источник: Резанов А. С. Штурмовой сигнал П. Н. Милюкова. Париж, 1924. С. 45–61.

Приложение 6. Речь члена Временного Комитета Государственной думы П. Н. Милюкова на митинге в Таврическом дворце об образовании Временного правительства 2 марта 1917 года

Мы присутствуем при великой исторической минуте. Еще три дня назад мы были в скромной оппозиции, а русское правительство казалось всесильным. Теперь это правительство рухнуло в грязь, с которой сроднилось, а мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почетное место членов первого русского общественного кабинета. (Шумные продолжительные аплодисменты). Как могло случиться это событие, казавшееся еще так недавно невероятным? Как произошло то, что русская революция, низвергнувшая навсегда старый режим, оказалась чуть ли не самой короткой и самой бескровной из всех революций, которые знает история?!

Это произошло потому, что история не знает и другого правительства, столь глупого, столь бесчестного, столь трусливого и изменнического, как это.

Ныне низвергнутое правительство, покрывшее себя позором, лишило себя всяких корней симпатии и уважения, которые связывают всякое сколько-нибудь сильное правительство с народом.

Правительство мы свергли легко и скоро. Но это еще не все, что нужно сделать. Остается еще половина дела — и самая большая. Остается удержать в руках эту победу, которая нам так легко досталась. Как сделать это? Ответ прост и ясен. Нам нужно организовать победу. А для этого прежде всего надо сохранить то единство воли и мысли, которое привело нас к победе. Между нами, членами теперешнего кабинета, было очень много острых и важных споров и разногласий. Быть может, скоро эти разногласия станут важными и серьезными. Но сегодня они бледнеют и стушевываются перед той общей и важной задачей, которая еще не разрешена вполне, — перед задачей создать новую народную власть на месте старой, упавшей. Лучше быть едиными в движении к этой цели. Будьте едины в устранении политических споров, быть может и важных, но сегодня могущих еще вырвать из наших рук плоды победы.

Будьте едины и вы, солдаты и офицеры славной и великой русской армии, и помните, что армия сильна своим внутренним единством: потерявшая это единство и раздробленная, она обращается в беспорядочную толпу и всякая горсть вооруженных, организованных людей может взять ее голыми руками. Сохраните же это единство для себя и для нас и покажите, что после того, как мы так легко свергнули всесильную старую власть, — докажите, что первую общественную власть, выдвинутую народом, не так легко будет низвергнуть. (Шумные и продолжительные рукоплескания). Я знаю, были грехи в прошлом, и отношения старой армии зачастую основывались на крепостном начале. Но теперь даже офицерство слишком хорошо понимает, что надо беречь и уважать в нижнем чине чувство человеческого и гражданского достоинства. А одержавшие победу солдаты также хорошо знают, что довершить ее и сохранить в своих руках они могут только сохранив связь со своим офицерством. (Шумные продолжительные аплодисменты и возгласы из ряда слушателей).

Я слышу, меня спрашивают: «Кто вас выбрал?» Нас никто не выбирал, ибо, если бы мы стали дожидаться народного избрания, мы не могли бы вырвать власти из рук врага. Пока мы спорили бы о том, кого выбирать, враг успел бы организоваться и победить и вас, и нас. Нас выбрала русская революция. (Шумные продолжительные аплодисменты). Так посчастливилось, что в минуту, когда ждать было нельзя, нашлась такая кучка людей, которая была достаточно известна народу своим политическим прошлым и против которой не могло быть и тени тех возражений, под ударами которых пала старая власть. Но мы слишком хорошо помним, что сами мы еще недавно защищали начала ответственности власти перед народными избранниками. Мы не сохраним этой власти ни минуты после того, как свободно избранные народом представители скажут нам, что они хотят на наших местах видеть других людей, более заслуживающих их доверия. (Рукоплескания). Поверьте, господа, власть берется в эти дни не из слабости власти. Это не награда и не удовольствие, а заслуга и жертва. (Шумные рукоплескания). И как только нам скажут, что жертвы эти больше не нужны народу, мы уйдем с благодарностью за данную нам возможность. Но не отдадим этой власти теперь, когда она нужна, чтобы закрепить победу народа, и когда, упавшая из наших рук, она может достаться только врагу. (Рукоплескания. Возгласы: «Кто министры?»)

Для народа не может быть тайн. Эту тайну вся Россия узнает через несколько часов, и, конечно, не для того мы стали министрами, чтобы скрыть в тайне свои имена. Я вам скажу их сейчас. Во главе нашего министерства мы поставили человека, имя которого означает организованную русскую общественность (крики: «Цензовую!»), так непримиримо преследовавшуюся старым правительством. Князь Г. Е. Львов, глава русского земства (крики: «Цензового!») будет нашим премьером и министром внутренних дел и заместит своего гонителя. Вы говорите: цензовая общественность. Да, но единственная организованная, которая даст потом возможность организоваться и другим слоям общественности. (Рукоплескания). Но, господа, я счастлив сказать вам, что и общественность нецензовая тоже имеет своего представителя в нашем министерстве. Я только что получил согласие моего товарища А. Ф. Керенского занять пост в первом русском общественном кабинете. (Бурные рукоплескания). Мы бесконечно рады были отдать в верные руки этого общественного деятеля то министерство, в котором он отдаст справедливое возмездие прислужникам старого режима, всем этим Штюрмерам и Сухомлиновым. (Рукоплескания). Трусливые герои дней, прошедших навеки, по воле судьбы окажутся во власти не щегловитовской юстиции, а министерства юстиции А. Ф. Керенского. (Бурные рукоплескания, крики).

Вы хотите знать другие имена? (Крики: «А Вы?») Мне мои товарищи поручили взять руководство внешней русской политикой. (Бурные и продолжительные рукоплескания, разрастающиеся в овацию оратору, который кланяется во все стороны.) Быть может, на этом посту я окажусь и слабым министром, но я могу обещать вам, что при мне тайны русского народа не попадут в руки наших врагов. (Бурные и продолжительные рукоплескания.) Теперь я назову вам имя, которое, я знаю, возбудит здесь возражения. А. И. Гучков был моим политическим врагом (крики: «Другом!») в течение всей жизни Государственной думы. Но, господа, мы теперь политические друзья, да и к врагу надо быть справедливым, ведь Гучков в третьей Думе приступил к переустройству русской армии, да еще дезорганизованной маньчжурской неудачей. И он положил первый камень той победе, с которой наша обновленная и возрожденная армия выйдет из настоящей великой борьбы. Мы с Гучковым люди разного типа. Я — старый профессор, привыкший читать лекции, а Гучков — человек действий. И вот теперь, когда я в этой зале говорю с вами, Гучков на улицах столицы организует победу. (Рукоплескания.) Что бы сказали вы, если бы вместо того, чтобы расставлять войска вчера ночью на вокзалах, в которых ожидалось прибытие враждебных перевороту войск, Гучков принял участие в наших политических прениях, а враждебные войска, взявшие вокзал, заняли бы улицы, а потом и этот зал? Что сталось бы тогда с вами и со мной? (Возгласы одобрения. Крики: «Верно!» Вопрос: «А морской министр?»)

Пост морского министра, пока мы не подыщем достойной кандидатуры, мы тоже оставим в руках Гучкова. Далее, мы дали два места представителям той либеральной группы русской буржуазии, которые первыми в России попытались организовать представительство рабочего класса. (Аплодисменты. Крики: «Где оно?») Господа, это сделало старое правительство. А. И. Коновалов помог сорганизоваться рабочей группе при Петроградском военно-промышленном комитете, а М. И. Терещенко сделал то же самое относительно Киева. (Вопросы с места: «Кто Терещенко?») Да, правда, это имя громко звучит на юге России. Россия велика, и трудно везде знать наших лучших людей. («А земледелия?») Господа, в эти дни, когда продовольствие армии является серьезным и трудным вопросом, когда старое правительство довело почти до края бездны нашу родину и каждая минута промедления грозит где-нибудь голодным бунтом, которые уже начались, — в такое время мы назначили министром земледелия А. И. Шингарева, которому, мы думаем, обеспечена та общественная поддержка, отсутствие которой обеспечило провал г. Риттиха. (Бурные и продолжительные аплодисменты. «А пути сообщения?»)

На этот другой важный для нашей родины пост мы выдвинули Н. В. Некрасова, товарища председателя Государственной думы, особенно любимого нашими левыми товарищами. (Оживленные аплодисменты.) Ну вот, кажется, почти все, что вас может интересовать. («А программа?»)

Я очень жалею, что в ответ на этот вопрос не могу прочесть вам бумажку, на которой изложена эта программа. Но дело в том, что единственный экземпляр программы, обсужденной вчера в длинном ночном совещании с представителями Совета рабочих депутатов, находится сейчас на окончательном рассмотрении их. И я надеюсь, что через несколько часов вы об этой программе узнаете. Но, конечно, я могу и сейчас сказать все важнейшие пункты. (Шум. Громкие крики: «А династия?»)

Вы спрашиваете о династии. Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит. Но я его скажу. Старый деспот, доведший Россию до границы гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен. (Аплодисменты.) Власть перейдет к регенту, великому князю Михаилу Александровичу. (Продолжительные негодующие крики, возгласы: «Да здравствует республика!», «Долой династию!» Жидкие аплодисменты, заглушенные новым взрывом негодования.)

Наследником будет Алексей. (Крики: «Это старая династия!»)

Да, господа, это старая династия, которой, может быть, не любите вы, а может, не люблю и я. Но дело сейчас не в том, кто сейчас любим. Мы не можем оставить без ответа и без решения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем* его себе как парламентскую конституционную монархию. Может быть, другие представляют себе иначе, но теперь, если мы будем об этом спорить, вместо того, чтобы сразу решить, то Россия очутится в состоянии гражданской войны и возродится только разрушенный режим. Этого мы сделать не имеем права ни перед вами, ни перед собой. Однако это не значит, чтобы мы решили вопрос бесконтрольно. В нашей программе вы найдете пункт, согласно которому, как только пройдет опасность и возродится прочный порядок, мы приступим к подготовке созыва Учредительного собрания (шумные аплодисменты), собранного на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. Свободно избранное народное представительство решит, кто вернее выразит общее мнение России — мы или наши противники. (Аплодисменты, шум, крики: «Опубликуйте программу!»)

Эти возгласы напоминают мне о важном вопросе, решить который зависит от Совета рабочих депутатов, в руках которого находится распоряжение типографскими рабочими. Свободная Россия не может обойтись без самого широкого оглашения и обсуждения сведений, в настоящую минуту интересующих всю Россию. Я надеюсь, что завтра же удастся восстановить правильный выход органов прессы, отныне свободной. Господа, я мог бы перечислить и другие пункты программы, но думаю, что те, о которых я упомянул, интересуют вас главным образом, а о других вы узнаете скоро из печати. Я охрип, мне трудно говорить далее, позвольте на этих объяснениях пока остановить мою речь.

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 3 марта. № 4.

Цит. по: Февральская революция 1917 года: Сборник документов и материалов. М., РГГУ, 1996. С. 154–159.

Приложение 7. Выдержки из дневника Государя императора Николая II

Любопытно почитать как всегда лапидарные записи в дневнике Николая II тех самых, критических, революционных времён (в круглых скобках — мои краткие комментарии).

23-го февраля. Четверг

Проснулся в Смоленске в 9Ольга и Алексей заболели корью, а сегодня Татьяна последовала их примеру.

25-го февраля. Суббота.

Встал поздно. Доклад продолжался полтора часа. В 2ёков на происходящее в Петрограде — хотя хлебные бунты идут уже 4 дня. Но внимание! —)

27-го февраля. Понедельник

В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада. Днём сделал прогулку по шоссе на Оршу. Погода стояла солнечная. После обеда решил ехать в Ц.[арское] С.[ело] поскорее и в час ночи перебрался в поезд.

28-го февраля. Вторник

Лег спать в 3 ч., т. к. долго говорил с Н. И. Ивановым, кот[орого] посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до 10 час. Ушли из Могилёва в 5 час. утра. Погода была морозная, солнечная. Днём проехали Вязьму, Ржев, а Лихославль в 9 час.

1-го марта. Среда

Ночью повернули с М. Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Саввич обедали. Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства всё время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!

2-го марта. Четверг

Утром пришёл Рузский и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц[иал]-дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 этот шаг. Я согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость и обман!

(Вот и вся знаменитая эмоция, которая только и смогла исторгнуться из потрясённого Государя. А далее опять —)

3-го марта. Пятница

Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Могилёв. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9 {1}

4-го марта. Суббота

Спал хорошо. В 10 ч. пришёл добрый Алек. Затем пошёл к докладу. К 12 час. поехал на платформу встретить дорогую мам.31mm; text-align: left; line-height: 4.166667mm; color: Black; ''> {1}

Приложение 8. Нота министра иностранных дел Временного российского правительства П. Н. Милюкова от 18 апреля (1 мая) 1917 г. о задачах войны, врученная через российских представителей союзным державам

27 марта сего года временное правительство опубликовало обращение к гражданам, в котором содержится изложение взглядов правительства свободной России на задачи настоящей войны. Министр иностранных дел поручает мне сообщить вам означенный документ и высказать при этом следующие замечания.

Враги наши в последнее время старались внести раздор в междусоюзные отношения, распространяя вздорные слухи, будто Россия готова заключить сепаратный мир с срединными монархиями. Текст прилагаемого документа лучше всего опровергает подобные измышления. Вы усмотрите из него, что высказанные временным правительством общие положения вполне соответствуют тем высоким идеям, которые постоянно высказывались вплоть до самого последнего времени многими выдающимися государственными деятелями союзных стран и которые нашли себе особенно яркое выражение со стороны нашего нового союзника, великой заатлантической республики, в выступлениях ее президента. Правительство старого режима, конечно, не было в состоянии усвоить и разделить эти мысли об освободительном характере войны, о создании прочных основ для мирного сожительства народов, о самоопределении угнетенных национальностей и т. п.

Но Россия освобожденная может в настоящее время заговорить языком, понятным для передовых демократий современного человечества, и она спешит присоединить свой голос к голосам союзников. Проникнутые этим новым духом освобожденной демократии заявления временного правительства, разумеется, не могут подать ни малейшего повода думать, что совершившийся переворот повлек за собой ослабление роли России в общей союзной борьбе. Совершенно напротив, — всенародное стремление довести мировую войну до решительной победы лишь усилилось, благодаря сознанию общей ответственности всех и каждого. Это стремление стало более действительным, будучи сосредоточено на близкой для всех и очевидной задаче — отразить врага, вторгнувшегося в самые пределы нашей родины. Само собой разумеется, как это и сказано в сообщаемом документе, временное правительство, ограждая права нашей родины, будет вполне соблюдать обязательства, принятые в отношении наших союзников. Продолжая питать полную уверенность в победоносном окончании настоящей войны, в полном согласии с союзниками, оно совершенно уверено и в том, что поднятые этой войной вопросы будут разрешены в духе создания прочной основы для длительного мира и что проникнутые одинаковыми стремлениями передовые демократии найдут способ добиться тех гарантий и санкций, которые необходимы для предупреждения новых кровавых столкновений в будущем.

Цит. по: Системная история международных отношений: Под ред. А. Д. Богатурова. М.: Московский рабочий, 2000. Т.2. С.9.

Приложение 9. Ленин «О задачах пролетариата в данной революции»

Приехав только 3 апреля ночью в Петроград, я мог, конечно, лишь от своего имени и с оговорками относительно недостаточной подготовленности выступить на собрании 4 апреля с докладом о задачах революционного пролетариата.

Единственное, что я мог сделать для облегчения работы себе, — и добросовестным оппонентам, — было изготовление письменных тезисов. Я прочел их и передал их текст тов. Церетели. Читал я их очень медленно и дважды: сначала на собрании большевиков, потом на собрании и большевиков и меньшевиков.

Печатаю эти мои личные тезисы, снабженные лишь самыми краткими пояснительными примечаниями, которые гораздо подробнее были развиты в докладе.

Тезисы

1. В нашем отношении к войне, которая со стороны России и при новом правительстве Львова и K° безусловно остается грабительской империалистской войной в силу капиталистического характера этого правительства, недопустимы ни малейшие уступки «революционному оборончеству».

На революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать свое согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве на деле со всеми интересами капитала.

Ввиду несомненной добросовестности широких слоев массовых представителей революционного оборончества, признающих войну только по необходимости, а не ради завоеваний, ввиду их обмана буржуазией, надо особенно обстоятельно, настойчиво, терпеливо разъяснять им их ошибку, разъяснять неразрывную связь капитала с империалистской войной, доказывать, что кончить войну истинно демократическим, не насильническим, миром нельзя без свержения капитала.

Организация самой широкой пропаганды этого взгляда в действующей армии.

Братанье.

2. Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, — ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства.

Этот переход характеризуется, с одной стороны, максимумом легальности (Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран), с другой стороны, отсутствием насилия над массами и, наконец, доверчиво-бессознательным отношением их к правительству капиталистов, худших врагов мира и социализма.

Это своеобразие требует от нас умения приспособиться к особым условиям партийной работы в среде неслыханно широких, только что проснувшихся к политической жизни, масс пролетариата.

3. Никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний, особенно относительно отказа от аннексий. Разоблачение, вместо недопустимого, сеющего иллюзии, «требования», чтобы это правительство, правительство капиталистов, перестало быть империалистским.

4. Признание факта, что в большинстве Советов рабочих депутатов наша партия в меньшинстве, и пока в слабом меньшинстве, перед блоком всех мелкобуржуазных оппортунистических, поддавшихся влиянию буржуазии и проводящих ее влияние на пролетариат, элементов от народных социалистов, социалистов-революционеров до ОК (Чхеидзе, Церетели и пр.), Стеклова и пр. и пр.

Разъяснение массам, что С. Р. Д. есть единственно возможная форма революционного правительства и что поэтому нашей задачей, пока это правительство поддается влиянию буржуазии, может явиться лишь терпеливое, систематическое, настойчивое, приспособляющееся особенно к практическим потребностям масс, разъяснение ошибок их тактики.

Пока мы в меньшинстве, мы ведем работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок.

5. Не парламентарная республика, — возвращение к ней от С.Р.Д. было бы шагом назад, — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху.

Устранение полиции, армии, чиновничества. [1]

Плата всем чиновникам, при выборности и сменяемости всех их в любое время, не выше средней платы хорошего рабочего.

6. В аграрной программе перенесение центра тяжести на Сов. батр. депутатов.

Конфискация всех помещичьих земель.

Национализация всех земель в стране, распоряжение землею местными Сов. батр. и крест, депутатов. Выделение Советов депутатов от беднейших крестьян. Создание из каждого крупного имения (в размере около 100 дес. до 300 по местным и прочим условиям и по определению местных учреждений) образцового хозяйства под контролем батр. депутатов и на общественный счет.

7. Слияние немедленное всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны С. Р. Д.

8. Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р. Д. за общественным производством и распределением продуктов.

9. Партийные задачи:

а) немедленный съезд партии;

б) перемена программы партии, главное:

1) об империализме и империалистской войне,

2) об отношении к государству и наше требование «государства-коммуны» [2],

3) исправление отсталой программы-минимум;

в) перемена названия партии [3].

10. Обновление Интернационала.

Инициатива создания революционного Интернационала, Интернационала против социал-шовинистов и против «центра» [4].

Чтобы читатель понял, почему мне пришлось подчеркнуть особо, как редкое исключение, «случай» добросовестных оппонентов, приглашаю сравнить с этими тезисами следующее возражение господина Гольденберга: Лениным «водружено знамя гражданской войны в среде революционной демократии» (цитировано в «Единстве» г-на Плеханова, № 5).

Не правда ли, перл?

Я пишу, читаю, разжевываю: «ввиду несомненной добросовестности широких слоев массовых представителей революционного оборончества… ввиду их обмана буржуазией, надо особенно обстоятельно, настойчиво, терпеливо разъяснять им их ошибку»…

А господа из буржуазии, называющие себя социал-демократами, не принадлежащие ни к широким слоям, ни к массовым представителям оборончества, с ясным лбом передают мои взгляды, излагают их так: «водружено (!) знамя (!) гражданской войны» (о ней нет ни слова в тезисах, не было ни слова в докладе!) «в среде (!!) революционной демократии»…

Что это такое? Чем это отличается от погромной агитации? от «Русской Воли»?

Я пишу, читаю, разжевываю: «Советы Р. Д. есть единственно возможная форма революционного правительства, и поэтому нашей задачей может явиться лишь терпеливое, систематическое, настойчивое, приспособляющееся особенно к практическим потребностям масс, разъяснение ошибок их тактики»…

А оппоненты известного сорта излагают мои взгляды, как призыв к «гражданской войне в среде революционной демократии»!!

Я нападал на Вр. правительство за то, что оно не назначало ни скорого, ни вообще какого-либо срока созыва Учр. собрания, отделываясь посулами. Я доказывал, что без Советов р. и с. деп. созыв Учр. собрания не обеспечен, успех его невозможен.

Мне приписывают взгляд, будто я против скорейшего созыва Учр. собрания!!!

Я бы назвал это «бредовыми» выражениями, если бы десятилетия политической борьбы не приучили меня смотреть на добросовестность оппонентов, как на редкое исключение.

Г-н Плеханов в своей газете назвал мою речь «бредовой». Очень хорошо, господин Плеханов! Но посмотрите, как вы неуклюжи, неловки и недогадливы в своей полемике. Если я два часа говорил бредовую речь, как же терпели «бред» сотни слушателей? Далее. Зачем ваша газета целый столбец посвящает изложению «бреда»? Некругло, совсем некругло у вас выходит.

Гораздо легче, конечно, кричать, браниться, вопить, чем попытаться рассказать, разъяснить, вспомнить, как рассуждали Маркс и Энгельс в 1871, 1872, 1875 гг. об опыте Парижской Коммуны и о том, какое государство пролетариату нужно?

Бывший марксист г. Плеханов не желает, вероятно, вспоминать о марксизме.

Я цитировал слова Розы Люксембург, назвавшей 4 августа 1914 г. германскую социал-демократию «смердящим трупом». А гг. Плехановы, Гольденберги и K° «обижаются»… за кого? — за германских шовинистов, названных шовинистами!

Запутались бедные русские социал-шовинисты, социалисты на словах, шовинисты на деле.

Примечания

1. Т. е. замена постоянной армии всеобщим вооружением народа.

2. То есть такого государства, прообраз которого дала Парижская Коммуна.

3. Вместо «социал-демократии», официальные вожди которой во всем мире предали социализм, перейдя к буржуазии («оборонцы» и колеблющиеся «каутскианцы»), надо назваться Коммунистической партией.

4. «Центром» называется в международной социал-демократии течение, колеблющееся между шовинистами (=«оборонцами») и интернационалистами, именно: Каутский и K° в Германии, Лонге и K° во Франции, Чхеидзе и K° в России, Турати и K° в Италии, Макдональд и K° в Англии и т. д.

Напечатано 7 (20) апреля 1917 г. в газете «Правда» № 26.

Источник: Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 31. С. 113–118.

Приложение 10. Генерал Деникин о трагедии русского офицерства

Комитет (Главный комитет офицерского союза — А.Н.), довольно пассивный во время командования генерала Брусилова, действительно принял впоследствии участие в выступлении генерала Корнилова. Но не это обстоятельство повлияло на перемену его направления. Комитет несомненно отражал общее настроение, охватившее тогда командный состав и русское офицерство, настроение, ставшее враждебным Временному правительству. При этом, в офицерской среде не отдавали себе ясного отчета о политических группировках внутри самого правительства, о глухой борьбе между ними, о государственно-охранительной роли в нем многих представителей либеральной демократии, и потому враждебное отношение создалось ко всему правительству в целом.

Бывшие доселе совершенно лояльными, а в большинстве и глубоко доброжелательными, терпевшие скрепя сердце все эксперименты, которые Временное правительство вольно и невольно производило над страной и армией, эти элементы жили одной надеждой на возможность возрождения армии, наступления и победы. Когда же все надежды рухнули, то, не связанное идейно с составом 2-го коалиционного правительства, наоборот, питая к нему полное недоверие, офицерство отшатнулось от Временного правительства, которое, таким образом, потеряло последнюю верную опору.

Этот момент имеет большое историческое значение, дающее ключ к уразумению многих последующих явлений. Русское офицерство — в массе своей глубоко демократичное по своему составу, мировоззрениям и условиям жизни, с невероятной грубостью и цинизмом оттолкнутое революционной демократией и не нашедшее фактической опоры и поддержки в либеральных кругах, близких к правительству, очутилось в трагическом одиночестве. Это одиночество и растерянность служили впоследствии не раз благодарной почвой для сторонних влияний, чуждых традициям офицерского корпуса, и его прежнему политическому облику, — влияний, вызвавших расслоение и как финал братоубийство. Ибо не может быть никаких сомнений в том, что вся сила, вся организация и красных и белых армий покоилась исключительно на личности старого русского офицера.

И если затем, в течение трехлетней борьбы, мы были свидетелями расслоения и отчуждения двух сил русской общественности в противобольшевистском лагере, то первопричину их надо искать не только в политическом расхождении, но и в том каиновом деле в отношении офицерства, которое было совершено революционной демократией, с первых же дней революции.

Источник: Деникин А. И. Очерки русской смуты. Том I. Крушение власти и армии. (Февраль-сентябрь 1917). М., Айрис-пресс. С. 437–438.

•·

Подробная реконструкция этой увлекательной операции осуществлена Александром Солженицыным в «Красном колесе». Не следует думать, что написанное там — литературная фантазия. События весьма надёжно восстанавливаются из источников: большинство действующих лиц оставили воспоминания, из которых путём перекрёстного сравнения и вычленяется реальная информация. Всех интересующихся подробностями операции по поимке царского поезда отсылаю к Узлу третьему «Красного колеса» — четырёхтомному роману «Март Семнадцатого», а конкретнее к его главам 172, 184, 187, 190, 191, 200, 215, 218, 222, 229, 231, 233–235, 239, 240, 242, 247, 248, 263, 268, 275, 280, 281, 285–287, 291. Там вы найдёте всю исчерпывающую информацию, к тому же в ярком литературном изложении.

Я не буду касаться в настоящих заметках темы пломбированного вагона и немецких денег в большевистской кассе. Стопроцентных доказательств эта версия/обвинение так и не получила. На смысл же происшедшего не влияет ни эта версия, ни противоположная ей. Смысл же — в том, что большевики так или иначе нашли бы способ вернуться в Россию и успеть ещё сказать своё веское слово в революции (как, например, Троцкий, который и вовсе решил добираться в революцию через Тихий океан и Сибирь — и тоже успел), а также так или иначе нашли бы, чем наполнить партийную кассу.

Тут необходимо сделать ещё одно небольшое отступление. Приехав в апреле в Петроград, вмешавшись в революционные события и изменив ход истории, Ленин безусловно оказался героем русской революции. Но при этом необходимо очень чётко понимать, что основные свои заслуги перед революцией, основной свой вклад в ход исторического процесса, в перевод системы «Российская империя» в точку бифуркации он совершил вообще задолго до 1917 года. И этот вклад заключается в создании большевистской партии — партии нового типа — и в выстраивании, конфигурирования этой партии определённым образом. Таким образом, который в связи с наступлением определённых обстоятельств привёл эту партии к власти, позволил ей не только захватить власть, но удержать и реализовать её. В 1917 же году он лишь пожал плоды своих действий. Впрочем, и это надо было суметь сделать.

В этом смысле не могу не отметить недюжинных организационных и контр-агитационных усилий нового военного и морского министра любимца русской революции А. Ф. Керенского, в значительной степени благодаря которым действующая армия ещё не разбегалась и держала фронт.

Однако, на фоне этих тщетных попыток залатать стремительно расползающийся тришкин кафтан значительно более важны и красноречивы многочисленные примеры действия вышеупомянутых факторов, из которых я приведу лишь парочку наиболее ярких.

В мае и июне дважды слегка взбунтовался вполне благополучный доселе Черноморский флот и, несмотря на вмешательство Керенского, спровадил вон адмирала А. В. Колчака. Тем самым было наглядно продемонстрировано, как солдатско-матросская масса понимает теперь совокупность своих прав и обязанностей.

А анархо-большевистский Кронштадтский Совет рабочих депутатов и вовсе объявил о своей независимости от Временного правительства и о неподчинении любым его распоряжениям, наглядно показав место Временного правительства в структуре революционной власти.

О степени информированности и достоверности этого источника позволяют судить следующие обстоятельства:

• жена Н. Н. Суханова Г. К. Флаксерман была членом РСДРП(б) с 1905 года, а в 1917 году работала в Секретариате ЦК. Резонно предположить, что именно её имел в виду Суханов, заявляя следующее: «Источник моих сведений я обещал пока не называть в печати, но его „непосредственность“ и достоверность не подлежит ни малейшему сомнению»;

• 4-я книга «Записок о революции», в которой сообщены указанные подробности, вышла в свет в 1922 году, когда ещё были живы все участники событий. И хотя «Записки о революции» получили широкую известность в советской России, ни Центральный Комитет большевистской партии, ни отдельные лица, поимённо названные Сухановым, — Ленин, Каменев, Зиновьев, Сталин, Стасова, Невский, Подвойский — не сделали ни малейшей попытки подвергнуть сомнению точность сообщённых фактических данных.

Всё это позволяет сделать вывод о весьма высокой степени достоверности этих сообщений.

Выражаю благодарность Л. А. Беляеву за помощь в построении этой схемы.

Из существенного я узнал лишь то, что Государственная дума не разошлась (прим. в оригинале).

С этой целью тотчас же по приходе поезда в Царское Село я приказал перецепить паровозы к хвосту поезда на предмет отъезда на ст. Вырица или другой пункт к югу от Царского Села (прим. в оригинале).

Подвоз новых частей был остановлен, а прибывший 67-й Тарутинский полк был возвращен обратно (прим. в оригинале).

По возвращении же в Ставку я узнал, что мне послано было несколько телеграмм (прим. в оригинале).

Командировки эти касались укрепления позиций в районе Ревеля, на остров Эзель и в Финляндию (прим. в оригинале).

Так в документе.

В документе «вокзал».

В документе «представители».

В документе: «представим».

А. Никольский © 2007

Комментарии

1

Так в оригинале. Sergius

Content

Алексей Никольский
Герои и антигерои русской революции

Введение

1. Что такое революция?

2. Неизбежность революции

3. Определения и оговорки

I. Железнодорожный инженер, поймавший царский поезд

II. Смысл русской революции

III. Главный организатор двоевластия

IV. Интеллекта мало — нужна харизма

V. Всё, что вы хотели знать о Приказе № 1, но боялись спросить

VI. Человек, «подаривший» армии Приказ № 1

VII. Судьбы героев

VIII. От героев — к антигероям

IX. Момент истины для А. И. Гучкова

X. Главный антигерой русской революции

XI. Ещё пара слов о паре антигероев

XII. Жертва революции

XIII. Ещё раз о сослагательном наклонении в истории

XIV. Герой уходящего времени

XV. «Собаке — собачья смерть» (классика)

XVI. Символ русской революции

XVII. Политический капитал Керенского

XVIII. Любимец русской революции принимает ответственное решение

XIX. Апрель 17-го: революция продолжается

XX. Харизматический лидер Петроградского Совета

XXI. Первый кризис в революционном правительстве

XXII. Делёж наследства Гучкова и Милюкова на фоне вхождения в правительство представителей Совета

XXIII. Любимец русской революции сообщает важные сведения о своём пути на вершину российской власти

XXIV. Генерал Алексеев в дни революции

XXV. Генерал Алексеев служит новой власти

XXVI. Июнь 17-го: революция продолжается

XXVII. Первая коалиция упускает инициативу

XXVIII. Большевики и вопрос о власти: первая попытка

XXIX. Июньское наступление как предвестник кризиса

XXX. Последний герой

XXXI. Гремучая смесь июльского кризиса

XXXII. Июльский кризис. Хроника событий

XXXIII. Некоторые последствия июльского кризиса

XXXIV. Основной смысл масонского правления в России

XXXV. Вопрос о войне требует скорейшего решения

XXXVI. Провал генерала Корнилова

XXXVII. Революция умеет себя защищать

XXXVIII. Звёздный час любимца русской революции

XXXIX. Маленькая интерлюдия

XL. Антигерои сходят со сцены

XLI. Двуединая задача взятия власти

XLII. И всё-таки «Есть такая партия!»

XLIII. Ползучий переворот

Вместо заключения

Приложения

Приложение 1. Бифуркационные периоды в развитии цивилизации (введение в теорию)

Приложение 2. Проект так называемого «великокняжеского манифеста»

Приложение 3. Письмо генерала Н. И. Иванова военному министру А. И. Гучкову от 9 апреля 1917 года

Приложение 4. Приказ № 1

Приложение 5. Речь П. Н. Милюкова на заседании Государственной думы 1 ноября 1916 года

Приложение 6. Речь члена Временного Комитета Государственной думы П. Н. Милюкова на митинге в Таврическом дворце об образовании Временного правительства 2 марта 1917 года

Приложение 7. Выдержки из дневника Государя императора Николая II

Приложение 8. Нота министра иностранных дел Временного российского правительства П. Н. Милюкова от 18 апреля (1 мая) 1917 г. о задачах войны, врученная через российских представителей союзным державам

Приложение 9. Ленин «О задачах пролетариата в данной революции»

Приложение 10. Генерал Деникин о трагедии русского офицерства

•·

Комментарии