Томас Гиффорд

Змеиное гнездо

Я не устаю поражаться, насколько я зависим от милости телевизионных редакторов и издателей и насколько мой образ в глазах общества больше определяется ими, чем мною самим. Мне знакомы политики, научившиеся видеть себя только так, как видит их телекамера. Телевидение захватило их личности и превратило в своего рода телевизионные призраки прежних людей. Иногда мне приходит в голову, что они и спят так, чтобы хорошо выглядеть на экране.

Никит Гавел

Для целей телевидения идеальный мир – тот, в котором увлекательнее всего то, что происходит на экране в данный момент. Одно событие не обязательно должно быть важнее другого, потому что каждое предназначено завладевать нашим вниманием на короткое «сейчас», в котором они существуют. Это может быть финал чемпионата по бейсболу или передача с места взрыва в Оклахоме… Или результаты выборов, определяющих нашего нового президента… О. Джей Симпсон – символ слияния понятий «новости» и «развлечение», однако такое слияние стало неизбежным с тех пор, как спортсменам, политикам, киноактерам и убийцам пришлось состязаться за место в одном и том же маленьком ящике.

Джеймс Фэллоус. Как подать новость

Мы пробились, мы исцелили народ Америки – и делаем все возможное, чтобы прошлое не оказалось больным и зачумленным и не заразило настоящего. Мы – политики… Смотри веселее, Бен. Все это – просто шоу-бизнес. Мы, как и все прочие, участвуем в представлении. Смешно, правда? А как серьезно мы к себе относимся! Ступай, Бен, живи своей жизнью и будь счастлив.

Эмери Дунстан Ларкспур

Посвящается Карт

Предисловие автора

Этот роман не был бы написан, если бы не бескорыстная помощь людей, которые ничего не выигрывали от его написания. Администрация президента Билла Клинтона неизменно оказывала мне помощь, терпеливо и добродушно переносила мое любопытство, когда я совал нос везде и всюду, от Западного крыла Белого дома до коридоров Конгресса и министерства юстиции. И потому я искренне благодарю следующих людей:

президента Билла Клинтона,

Карла Стерна, Каролину Аронович и Дэна Гамильтона из департамента общественных отношений министерства юстиции,

Теодора Дж. Салливана, сотрудника сенатора Дэниела П. Мойнигана,

Карен Финни из бюро посещений Белого дома,

Джима Хьюза из бара «Раунд Робин» отеля «Уиллард»,

Норин О'Доуд, управляющую отелем «Лэтэм»,

Джина Фоли,

Криса Уорнейка,

Джима Бима,

Энн Сток, представителя президента по связям с общественностью,

Лизу Капуто, пресс-секретаря Хиллари Клинтон,

Кристин Малой,

покойного Рейда Беддоу из «Вашингтон Пост», друга всей моей жизни.

Я особо обязан Марку Хоберману из бюро посещений Белого дома, неустанно сопровождавшему меня в странствиях по Западному крылу, без устали отвечавшему на бесконечные вопросы и любезно делавшему для меня снимки, с помощью которых я мог доказать друзьям и врагам, что побывал там-то и сделал то-то.

Были еще многие, терпеливо переносившие интервью, делившие со мной пиццу в «Джепетто» и роскошные обеды в «Ситронелле» и очень долгие и приятные вечера в «Четырех временах года», и в «Ред Саг», и в Жокей-клубе в «Ритце», и в «Дюк Сиберт». К концу дня разговор неизменно переходил на политику. Вашингтон воистину город, принадлежащий одной компании, и называется она «Политика, инк.». Могу только надеяться, что часть их опыта и некоторые из опасений, которые они мне высказывали, отразились в романе. Если нет, это мой промах, потому что они изъяснялись очень внятно.

Чарли Хартман, как и при работе над моим предыдущим романом «Ассасины», оказался самым верным из друзей и резонаторов. Он великолепно улавливает все достоинства и недостатки повествования и, к добру или к худу, не отступается, пока не настоит на своем. То, что он до сих пор цел, свидетельствует о его живучести.

Мой издатель Беверли Льюис внесла огромный вклад и справилась с весьма мучительной работой, которую я редко ей облегчал, хотя, богом клянусь, предан ей всем сердцем. Мой агент Кэти Роббин выполнила и перевыполнила свои обязанности, помогая мне миновать весьма сложные участки пути. Ведущий политического семинара «Субботним утром» пытался поднять меня до уровня политика, заставляя соревноваться с ним в произнесении речей в стиле Эверетта Тру, хотя с самого начала было ясно, что я не из той лиги. И наконец, я в долгу перед всеми сотрудниками издательства «Бэнтам», помогавшими мне во всем.

Этот роман никогда не увидел бы свет без Карли Уиклер, поверившей в меня и в мою миссию. Ее мудрость, юмор и вера полностью изменили мою жизнь. И далее – ко всеобщему облегчению – я не нахожу больше слов.

Пролог

Он стоял перед палатой представителей, глядя над головами конгрессменов, собравшихся на объединенную сессию, над головами избранных почетных гостей, в телекамеры, которые разносили его слова по всем Соединенным Штатам Америки и по всему миру. Был вечер 19 января, и вполне возможно, это был его последний доклад Конгрессу. На пороге четвертого года президентского срока Чарльз Боннер выглядел подтянутым, сильным и решительным. Кое-кто считал, что ему давно нет нужды следить за результатами опросов.

Они ошибались.

Он постоянно следил за рейтингами. Он видел, куда склоняется Америка. Вправо. Страх потерять работу в девяностых, страх перед снижением уровня жизни и страх за будущее детей, страх перед старостью и страх конкуренции, страх перед преступностью и наркотиками… быстрее всего нарастал страх за неприкосновенность границ, страх лишиться силы и независимости в смысле государственной безопасности. А теперь, когда разразившаяся в Мексике война и усиливающееся ультрареакционное правительство Китая угрожали американским границам и американской безопасности, американцы, соответственно, все более тревожно поглядывали на Первого гражданина. Его рейтинг поддержки месяц за месяцем катился вниз – достиг 42 процентов и продолжал падать. Конца этому не предвиделось.

Чарли Боннеру было известно и другое. Он знал, что разведслужбы постоянно дезинформируют его относительно ситуации в Мексике и в Китае. Агентство национальной безопасности провело независимую проверку, показавшую, что дезинформация встроена в систему, – и в результате погибли три человека. Разведслужбы протекали, как решето – хуже того, это решето продавалось. Или так это выглядело. Директор АНБ сказал, что сделать ничего нельзя, что времени исправить что-либо до выборов не хватит.

Однако кое-что он мог успеть. У него был еще год. Он будет действовать самостоятельно. И тихо. Устроить скандальчик никогда не поздно.

На тридцать второй минуте выступления он отклонился от подготовленного текста речи. Энсон Дамерон из «Лос-Анджелес таймс» на галерее прессы очнулся от короткой дремоты и, озираясь, соображал, почему, черт возьми, замолчал президент? Бренда Холлидей из «Сент-Пол пайонир пресс» ткнула его локтем и сообщила, что он храпел.

– Что происходит? – вопросил Дамерон, зевая.

Она уколола его взглядом.

Президент оперся о кафедру, и тон его речи изменился: изменилась, казалось, вся осанка, и он вдруг снова стал тем человеком, который за три осени до того вел кампанию по стране, перескакивая из поездов в автобусы, стоял среди толп на площадях или сидел на копне сена под «луной жнецов», обращаясь к пяти десяткам человек, собравшимся его послушать. Он уже не читал по бумаге. Он снова был просто Чарли Боннером, человеком, которому вы можете верить. Или не верить. Вам решать.

– Во время кампании, которую мы вели почти четыре года назад, перед предварительными выборами в Новой Англии, мне пришлось выступать в форте Тикондерога, и меня глубоко тронула история этого места. Последнее время я часто думаю о Тикондероге.

В 1775 году молодая нация делала первые шаги в борьбе за свободу. Америка тогда только складывалась. Весть о договорах в Лексингтоне и Конкорде застала полковника Эвана Аллена недалеко оттуда, и он понял, что пришло время войны за свободу – первого сражения против короля Георга. Пришло время «вооруженной черни», как их называли, подняться и показать себя с мушкетом и пикой – и Эван Аллен со своими парнями с Грин-Маунтинс сделал это.

В старой комнате прессы куривший толстую сигару, задравший ноги на исцарапанную крышку стола и следивший за выступлением по телевизору Уолтер Петерсон, который говаривал, что всю жизнь проработал в АП, ЮП и всяких прочих проклятых П…, обернулся к Майку Фултону из «Ньюсдэй» со словами:

– К чему это он, черт побери? Мне что, заново писать передовицу? Господи, эти политиканы!

Фултон только сказал:

– Слушай, – и кивнул на экран.

Президент продолжал:

– Эван Аллен знал, что война вот-вот начнется в открытую и что «красные мундиры» из Канады с большими силами движутся вдоль озера Шамплейн, чтобы поддержать королевский гарнизон форта Тикондерога, называвшегося в те времена Гибралтаром Америки. И как-то ранним утром Эван Аллен, в своем зеленом мундире с золотыми эполетами, вывел отряд из восьмидесяти человек, которые под прикрытием густого тумана переправились через озеро в маленьких лодках и нанесли первый удар в истории американской революции. И на берегу перед фортом он произнес слова, эхо которых сквозь время донеслось до нас, и в этот вечер они звучат все так же ново и звонко:

«Этим утром нам предстоит либо забыть о чести, либо овладеть крепостью… И, зная, что это отчаянное предприятие, на которое решатся только отважнейшие из людей, я никого не принуждаю идти против воли. Добровольцы – мушкеты к бою».

И когда взошло, наконец, солнце, Эван Аллен и его парни были хозяевами форта, и в своем дневнике он записал, что они пустили по кругу полную чашу – думаю, их всех мучила жажда – и выпили за успех Конгресса и за свободу Америки.

– Передайте-ка сюда полную чашу, – бросил Билл Стейнберг, продюсер «Вечерних новостей» Филлипа Кармайкла на Си-би-эс, одному из своих обозревателей. Они сидели в студии на Западной Пятьдесят седьмой улице Нью-Йорка. Стейнберг был хорош собой и полагал, что из него получился бы отличный президент. Честолюбие никому еще не мешало.

Президент улыбнулся собравшимся. Он, в прошлом футболист, и сам был красивым мужчиной. Квотербек в команде школы «Нотр-Дам». Он умел воодушевлять народ.

– Сегодня я воззвал к имени Эвана Аллена и вспомнил сражение при Тикондероге по веской причине. Сегодня я выступаю здесь перед вами, друзья мои, с известием, что на нас движется армия. Под покровом тумана. Только на сей раз армия эта скрывается в наших же рядах – и тем более смертоносна. На сей раз это тайная армия, сила нашего же тайного правительства… в котором собрались те, кто хотел бы заставить нас отступить от цели, забыв, что мы – величайшее, самое свободное и открытое общество в мире.

По рядам прошел легкий шорох – намек на беспокойство. Уолтер Петерсон в старой комнате прессы проглотил густое облако сигарного дыма и закашлялся.

– Что за чертовщина? Что он несет? Мне и впрямь придется переписывать передовицу… нутром чую.

– И я хочу заверить всех вас, – продолжал президент, – что вторая американская революция уже на подходе…

И ничто, в том числе и это тайное правительство, не устоит перед нашей решимостью спасти нацию. Я хочу напомнить вам, что Эвану Аллену приходилось сражаться не только с «красными мундирами», но и с изменой. И сегодня я должен говорить с вами об измене – об измене и о том, к чему она ведет. Сегодня… очень важный вечер.

Я прошу вас выслушать очень внимательно, потому что ваша жизнь, и жизнь ваших детей, и их детей зависит от того, как вы отзоветесь на мои слова.

В последние недели мне благодаря усилиям преданных слуг общества, таких как генеральный прокурор, стало известно, что некоторые из наших разведывательных служб ведут, как бы я выразился, собственную политику – внешнюю и внутреннюю, – независимую от политики избранных вами лидеров. Эти службы, распоряжающиеся средствами, в которых они не подотчетны… действующие без консультации с исполнительными и законодательными ветвями власти… действующие уже много лет по собственной инициативе… создали новый и серьезнейший прорыв безопасности в нашем разведывательном сообществе… Этот прорыв и хищения предназначены влиять на политические решения как в отношении Мексики, нашего южного соседа, так и в других частях света.

Энсон Дамерон шепнул:

– Похоже на то, что он собирается разворошить здоровенную кучу того самого. Ему в жизнь не отчистить ботинки – с этими ребятами шутки плохи.

Бренда Холлидей пожала плечами.

– По мне – получится хороший сюжет. Царство террора в Лэнгли? А что, звучит!

– Из соображений безопасности Америки, – отчетливо произнес президент, – я сейчас не могу выразиться более конкретно.

Однако сегодня я хочу донести до вас следующую мысль: слишком долго наша жизнь – ваша, моя, жизнь каждого из нас – зависела от тайного правительства, которое вы не избирали, которое невидимо, неподотчетно никому из нас и которое до сего момента держало в кулаке эту великую нацию. Слишком многие из нас сражались, слишком многие гибли за это тайное правительство, даже не зная о его существовании.

Что ж, пришла пора перестать сражаться и умирать за тайное правительство.

В зале стояла тишина, прерываемая только нервным покашливанием да перешептыванием, журналисты бросали друг на друга короткие взгляды, делали удивленные лица, поднимали брови. Все это было для них новостью.

Пудж Бьюкенен из «Чикаго сан таймс» нацарапал в блокноте: «Тонкий лед!» Он передал блокнот Салли Ледбеттер из Пи-би-эс. Та кивнула и написала ниже: «И уже треснул».

– Я подразумеваю тайное правительство, – говорил президент, – состоящее из сил в рядах сообщества, собирающего разведданные, а также среди военных и крупных промышленников. И будьте уверены – это не метафора. Я говорю о настоящем, живом, функционирующем тайном правительстве… Вот почему вы не получили заранее копий этой части моего выступления, вот почему никто в моей администрации не был предупрежден о теме речи, вот почему нельзя было допустить ни малейшей утечки информации… Тайное правительство слышит мои слова – и погребальный звон по себе – в эту самую минуту.

– Господи боже! – тихо выдохнул Фултон.

Президент с чувством продолжал:

– Это тайное правительство зависит от служб, которые ныне действуют в облаке непроницаемой секретности. Вы не знаете, чем они занимаются. Ваши выборные представители в Конгрессе не знают, что затевают эти службы. И, поверьте мне, ваш президент только начал открывать истину. Они превратились в мародеров, использующих внутреннюю и международную политику к собственной выгоде и в пользу тех, кто их поддерживает и обеспечивает. Сегодня я не стану отделываться общими словами и намеками. Позвольте мне сообщить вам, как я – с вашей помощью – намерен действовать. Еще вчера я особым распоряжением прекратил существование Центрального разведывательного управления. Власть этого старого разведывательного сообщества должна быть разрушена и выставлена напоказ. Частично этому послужит опубликование бюджетов подобных служб: Национальной службы разведки, Независимой ревизионной комиссии и других. Но позвольте мне пока вернуться к конкретному вопросу.

Дамерон вполне внятно произнес:

– Ни хрена себе – ушам не верю!

Холлидей отозвалась:

– Честно говоря, по-моему, он не шутит, Энсон.

В комнате прессы Уолтер Петерсон откатил назад кресло и стукнул подошвами об пол.

– Джим, солнышко, – обратился он к Фултону, как обращался ко всем, кто еще не заслужил Пулитцеровской премии, – мы имеем отпадный сюжет. Знаешь, что я скажу? Они его скорее убьют, чем позволят обнародовать эти бюджеты! Я не шучу, попомни мои слова! Господи, да снимает ли он розовые очки?

Президент говорил дальше:

– Уже завтра директор ЦРУ Сэмюел Айкен будет освобожден от должности, хотя я не обвиняю его в превышении полномочий. Он немедленно займет пост сопредседателя особой мирной миссии в Мексике. И я уже послал в штаб-квартиру в Лэнгли, Вирджиния, одного из своих доверенных представителей. Сегодня распущено старое ЦРУ и заложена основа для создания нового разведывательного сообщества и комитета по надзору за ним – органа национальной безопасности, ответственного перед Конгрессом, президентом и народом, – и это задание передано в надежные руки генерального прокурора Терезы Роуэн, первого директора Штаба национальной безопасности.

С республиканской половины зала прозвучал громкий стон. Демократы пытались аплодировать, но были настолько выбиты из равновесия, что овация получилась жалкой. Дамерон в изумлении разинул рот:

– Он это может?

Бренда Холлидей отозвалась:

– Он же президент, кретин! Он – главнокомандующий. Попробуй останови его.

На Западной Пятьдесят седьмой в Нью-Йорке Билл Стейнберг бросил воображать себя в Белом доме и принялся загонять в компьютер заметки. Комментатор должен комментировать, и притом не опаздывать с комментарием.

Пудж Бьюкенен нацарапал: «На наших глазах прорвало мешок с дерьмом».

Салли Ледбеттер написала в ответ: «Бюджет это бюджет, глупыш. Если они его не остановят, могут закрывать лавочку».

Президент продолжал:

– Для всех нас это будет долгий и болезненный процесс. Но необходимый. Эти службы не прекратят своей деятельности, а только будут введены в рамки, реорганизованы и сделаны подотчетными. Генеральный прокурор Роуэн в должное время назовет имена назначенных на важнейшие посты. Мы все желаем ей успеха. Верьте мне – вторая американская революция началась. И я заверяю вас в том, – продолжал Боннер, – что в ходе этой новой великой революции лично я, президент, буду держать вас, народ, в курсе событий.

Заверяю вас также, что беспрецедентные мирные инициативы – начиная с наших посреднических усилий в стремлении остановить гражданскую войну за нашими южными границами, в Мексике, – будут продолжены. Меня привели к этому решению недавние убийства и кровопролитие среди мирного населения. Мы возобновим и усилим наши мирные инициативы в Мексике.

Сограждане американцы, я закончу следующей мыслью: уходит старый порядок – и мы видим восход нового. Мы видим этот восход… мы приветствуем его с гордостью, с ясным видением будущего, с верой в то, что мы должны стать добрыми соседями для всего мира.

А теперь пора пожелать вам доброй ночи.

На пороге новой эры истории Америки я прошу всех вас помолиться:

Да благословит Господь всех вас. И да благословит Господь Америку.

В своем смелом историческом выступлении перед Конгрессом и американским народом президент Чарльз Боннер, возможно, разыграл козырную карту в попытке вернуть себе поддержку делегатов Демократической партии и преуспеть в жестокой борьбе за выдвижение на следующий президентский срок. Выступая на совместном заседании палат, Боннер заявил, что разведывательное сообщество стало источником внутренней коррупции при поддержке того, что он обозначил как «тайное правительство» и назвал истинным врагом нации. Он, подобно святому Георгию, выступил на коне, чтобы поразить дракона, угрожающего Америке, и теперь ему нужна только безусловная победа.

Филлип Кармайкл, Си-би-эс

Этим вечером, воззвав к памяти Эвана Аллена и парней с Грин-Маунтинс, захвативших форт Тикондерога, президент Чарльз Боннер, потеряв новые голоса по оценке рейтинга, бросил кости, удвоил ставку и рискнул полным проигрышем – отменив ЦРУ, которое мы знаем, передав его воссоздание в руки генерального прокурора Терезы Роуэн и поставив на повестку дня новую американскую революцию.

Хью Маклоу, Би-би-си

В отчаянной последней попытке спасти неудачное президентство, выброшенное на мель волнами равнодушия избирателей, президент Боннер, возможно, совершил государственную измену, разрушив передовую линию обороны Америки, разведывательное сообщество.

Арнальдо Ласалл, «Крайний срок»

В своей речи, самой идеалистической с тех пор, как Джон Кеннеди призвал сограждан не спрашивать, что может сделать для меня моя страна, а спросить, что я могу сделать для нее, Чарльз Боннер призвал американский народ и весь мир следовать за ним по долгому тернистому пути, на котором нас ждет перестройка разведывательного сообщества, долговременный союз с русскими и выдвижение серии мирных инициатив, начиная с попытки покончить с гражданской войной в Мексике.

Артур Ридер, «Нью-Йорк таймс»

Сегодня, пока снежная буря бушевала над Вашингтоном, воинственный президент Боннер бросил потрясающую бомбу, которая разорвалась в самом центре разведывательного сообщества, разнося его вдребезги.

Удастся ли сторонникам мистера Боннера собрать его заново и сделать новым и ответственным – вот, возможно, решающий вопрос в отношении второго срока его президентства. Сегодня, когда республиканцы выдвинули не экс-президента Шермана Тейлора, а невыразительного вице-президента Прайса Куорлса, американцы отошли ко сну, гадая, найдется ли кто-нибудь, чтобы бросить вызов Боннеру среди демократов. Можно спорить, что эта речь приведет к выдвижению альтернативного кандидата, который выступит за силу и мощь нации против намерений Боннера ее умалить.

Баллард Найлс, «Уорлд файненшл аутлук»

Эй, не напрашивается ли этот парень на неприятности? Ого-го, крошка, еще как! Ату его! И не забудьте, команда «Нотр-Дам» с квотербеком Чарльзом Боннером не пожалела Техас в кубке Коттона! Сорок восемь – шесть! Теперь вы можете свести с ним счеты! Он продает добрую старую Америку в низовья реки!

Джим Боб Стерлинг, диджей развлекательной программы «Даллас»

Глава 1

Это сновидение, или воспоминание, повторялось из ночи в ночь. Он был мальчиком, лет десяти или двенадцати, кажется. Шел по длинному коридору мимо витрин, полных маленьких фигурок, ему не интересных. Он шел к подсвеченной витрине, не похожей на все остальные. В ней было что-то особенное, волшебство, неодолимо притягивавшее к себе, и он невольно ускорял шаг.

Приблизившись, он различил, что витрина на самом деле – нечто вроде пузыря, величиной с голову, с маленьким окошком, и этот пузырь был неотразимо прекрасен. Он просунул голову в окошко, широко распахнув глаза от нетерпения, заранее зная, что увидит.

Вот оно!

Солдаты, рассыпавшись по одеялу и простыне, наступали. Он, маленький мальчик, укрытый одеялом до подбородка, смотрел, как они подходят, с ружьями, с саблями, он почти слышал хлопки выстрелов, в спальне пахло порохом… Вон там, у его ступни, – генерал Ли, а вот и Сэм Грант во главе своих войск. Они наступали, и маленький мальчик круглыми глазами смотрел на сражение в своей кроватке.

Потом он во сне или в воспоминании был уже не мальчиком, и шум сражения затихал, и кто-то что-то говорил, а он напрягал слух, чтобы разобрать слова.

«Прежде, когда политики были солдатами, они чего-то стоили. Теперь проклятые политики не стоят ни гроша, они посылают людей на смерть, они заставляют других убивать за них… Им нельзя доверять, сын, они – фальшивки, дешевые трещотки, и в большинстве своем они посылают на трудное дело других…»

Потом и этот голос затихал, и все исчезало… Не отец ли говорил с ним сквозь годы? Или кто-то, за кем он шел в бой… Кто?

Закончив одеваться, человек являл собой воплощение идеального ученого, овеществленное клише: очки в роговой оправе, прямые каштановые волосы с сединой, подстриженные так, что концами доставали до ворота голубой оксфордской рубашки с потайными пуговицами, украшенной приличным галстуком в коричневую и зеленую полоску. В подстриженных усиках тоже виднелась седина. Он надел мягкие брюки, немного оттянутые на коленях, и чуточку помятый креповый жакет. В петлицу был пропущен кожаный шнурок золотых часов, скрывавшихся в нагрудном кармане. На ногах серые прогулочные башмаки и тонкие хлопчатобумажные носки с узором в ромбик. На согнутой руке – недорогой коричневый дождевик.

Звали его, если верить водительским правам, Куртис Вестерберг. Постоянный профессор кафедры английского языка в университете Миссури. Сорок семь лет, проживает в доме 311 по Элм-драйв в Колумбии. Документы были высшего качества. Никто бы не угадал в нем Тома Боханнона, который, как гласило досье в Вашингтоне, погиб много лет назад за свою страну. Его досье в военном каталоге вычистили на совесть: ни отпечатков пальцев, ни упоминания многочисленных наград, ни истории. Таких заботливо вычищенных досье во всем каталоге было не больше десятка, и они хранились в особом файле, закрытом почти для всех.

Накануне он приехал на машине из Чикаго. В Сентс-Ресте спустился по ненадежным ступеням и вьющейся тропинке с Блафф-стрит и зарегистрировался в здании викторианской эпохи, превращенном в изысканный пансион, где гостям предлагали только завтрак. Выедет он оттуда завтра.

В первый вечер он переехал через реку Фивер в Иллинойс и отлично поужинал в Кингстоне. Переночевал у себя в номере. Утром, покинув сияние старой мебели, лимонный запах полироля и заманчивые ароматы кухни, пешком спустился по склону холма и неторопливо позавтракал в компании «Де-Мойн регистр», «Чикаго трибьюн» и «Ю-Эс-Эй тудэй». Новостей, способных вызвать в нем гордость за принадлежность к человеческой расе, было маловато. Но это уж как обычно. Не стоит об этом думать.

Послеобеденная прогулка привела его к магазину игрушечных солдатиков у Ратушной площади Сентс-Реста. Небо угрожающе потемнело. Жара и влажность в тот июльский день зашкаливали за девяносто: атмосфера напоминала год, проведенный им в тигриной клетке, когда он, как животное в зверинце, старался не замечать острых палок, которыми тыкали сквозь решетку женщины и дети. В магазине, где было чуть прохладнее от работающего кондиционера, под стеклом витрин в деревянных рамах стояли батальоны, полки, армии дюймовых и двухдюймовых воинов, тщательно раскрашенных вручную: от Древнего Египта до Вьетнама и войн в Персидском заливе. Тысячи крошечных солдатиков, свирепых, вооруженных до зубов, одетых в точно воспроизведенную боевую форму. Горцы в килтах. Французский Иностранный легион. Индейцы на быстроногих лошадях. Первопоселенцы, окружившие свои фургоны. Десантники Куонтрилла. Он видел собственное отражение в стекле – лицо, с детской жадностью разглядывающее сцены Гражданской войны. «Голубые» и «серые». Честный Эйб в шляпе-цилиндре, с рукой на лацкане… Роберт Ли, герой Юга. И конечно, великий человек – Грант. Он задумался над фигуркой Гранта, когда заметил у себя за спиной второе отражение.

– Чем могу помочь? Если хотите рассмотреть поближе, шкафчики открываются.

Крупный мясистый мужчина в обтягивающей телеса футболке вспотел на жаре. Пальцы и ладони у него были перепачканы краской. Снаружи раскатился гром. Первые капли дождя застучали по мостовой, забрызгали широкое окно.

– Подумаем… похоже, вы любитель Гражданской войны? Я не ошибся?

– Мальчишкой, да, увлекался. А теперь интересуюсь – нет ли у вас гессенских наемников времен революции? В зеленых с белым мундирах?

– А, позвольте вспомнить… – Он поправил очки на широком с капельками пота носу. – Ими мало кто интересуется. Только настоящие коллекционеры. Вы из тех, кто знает, чего хочет.

– Да, думаю, можно сказать и так.

– Бывший солдат?

– Очень давно.

Хозяин в тесной футболке медленно переходил от витрины к витрине, внимательно всматриваясь в каждую, то и дело поправляя очки на мясистом носу.

– Вот, гессенцы должны быть здесь. Но нету. Вы могли бы оставить заказ – не хотите? Я сделаю несколько и вышлю вам к концу недели. Видите ли, они у меня имеются, только не раскрашенные. Я бы оплатил почтовые расходы, раз уж у меня не нашлось нужного вам товара. Как насчет сервиса с улыбкой?

– Это замечательно, но, боюсь, с посылкой ничего не выйдет. Я еще точно не знаю, где буду. Путешествую по стране.

– Ну что ж, захватите с собой один из наших каталогов. Можете позвонить в любой момент. Гессенцы. Я вас запомню. Я – Майк. – Он протянул широкую влажную ладонь.

– Куртис, – сказал второй, пожимая руку.

– А все-таки я не могу отпустить вас без солдатиков. Вы там смотрели на генерала Гранта.

– Верно, смотрел. Мои первые солдатики были с Гражданской войны. Мне их дедушка подарил. А ему они достались от человека, который дрался при Чикамауге.

– Подумать только! – Глаза хозяина на миг подернулись мечтательной дымкой.

– Впервые мне принадлежало что-то, что стоило дороже дайма.[1]

– А где они теперь?

– Ну, понимаете… – Вестерберг пожал плечами.

– Понимаю – вы были маленьким, вы их растеряли. – Майк широко улыбнулся. – Сколько раз слышал эту историю. Или мама их выбросила, когда вы уехали в колледж.

– Ну, не совсем, но что-то в этом роде.

Он рассматривал безупречную фигурку Уллиса Симпсона Гранта. Великий человек. Он вспомнил, как фигурка, пролетев через комнату, ударилась о стену, услышал голос матери: «Только не солдатиков мальчика, Фрэнк, это же солдаты Гражданской войны», увидел, как игрушечный Грант упал со стуком на линолеум, и уставившееся на него лицо отца – маску бессмысленной ярости. Медленно, не сводя с отца испуганных глаз, он потянулся к генералу Гранту, внезапно отцовская нога в сапоге стала подниматься, и мальчик отдернул руку, уже зная, что будет, и подошва сапога расплющила фигурку великого человека…

Теперь уже не важно, в чем было дело. Его старик был подонок, с наслаждением избивавший жену и сына, и в конце концов он получил свое и больше того. Боханнон не любил распускать слюни над историей своего детства: в этом проблема нынешнего поколения – небольшие беды в прошлом превращаются в долгую плаксивую историю, пригодную на все случаи жизни, которую они своими руками пустили под откос. Он давно перестал об этом беспокоиться, и о Гранте тоже особенно не задумывался, если на то пошло. Ни разу за эти годы, ни в Бейруте, ни в Конго, ни в тигриной клетке, где он провел год, пока они не совершили промах, выпустив его ради показательной казни, ни на заданиях спецслужбы, ни в маленьком сельском домике в Монте-Карло, примостившемся над Гран-Корниш, где ему позволяли передохнуть, иногда год-другой, пока он не оказывался нужен для нового задания, – пока не попал в Айову и случайно снова не столкнулся с Сэмом Грантом.

– Я возьму пару Грантов, – медленно произнес он. – Одного для себя, второго – в память о своем старике. – И улыбнулся Майку.

– Вот и хорошо. – Майк подскочил при особенно громком раскате грома. – Все началось с отца, да? – Он вынимал из ящика две фигурки.

Боханнон думал о Майке, прикидывая, насколько существенно, что Майк его запомнит. А он чертовски крепко запомнит весь этот разговор про Гранта и гессенцев.

– Да, и впрямь все началось с папаши. В некотором роде.

Майк проводил его до двери. Дождь прошел, и лучи пробившегося солнца заливали башни облаков и площадь расплавленным золотом, но на западе над утесом громоздились хребты лиловых туч.

– Не забудьте позвонить мне насчет гессенцев, ладно? Было очень приятно с вами побеседовать.

Он пристально оглядел Майка и его маленькую яркую лавочку.

– Вы счастливчик, Майк.

– О, я знаю.

– Нет, нет, вы даже не догадываетесь, – улыбнулся Боханнон. Он ощутил тяжесть смертоносного ножа в подпружиненных ножнах, пристегнутых под рубашкой у правого плеча. – В самом деле, вы даже не представляете, какой вы счастливчик.

Президент Чарльз Боннер сидел в кожаном кресле в полутемном кабинете борта номер один, почти не замечая пульсирующего гула реактивных двигателей, прихлебывая «Кетел уан» с мартини и уставившись в окно. Он полагал, что самолет пролетает где-то над Теннесси или над Кентукки; миссия возвращалась со встречи с генералами противостоящих сил в Мексике. Ничего не вышло. Правительство и мятежники, контролировавшие больше четверти территории (они вели бои на окраинах Мехико, угрожали Акапулько и гарнизонам на границе с Техасом), были непримиримы. Первые полагали, что худшее уже позади, вторые – что их не остановить. Боннер и госсекретарь Хьюберт Ласситер отправились в Мехико с предложением компромисса, который помог бы всем сохранить лицо, – и возвращались ни с чем. Результаты опросов убивали. Боннер вертел на языке ледяную водку и представлял неизбежную реакцию прессы.

«МИССИЯ БОННЕРА ПРОВАЛИЛАСЬ. Гражданская война бушует в Мексике. Хэзлитт бросает вызов слабости. Решения не предвидится». Это станет очередным кошмаром.

Он подтвердил свой доклад 19 января делом, утверждал, что международная политика склоняется не в ту сторону, и держался твердо, он отстаивал свою позицию, не думая о цене.

Ночное небо было разлиновано облаками, подсвечено туманной луной и зарницами грозы за горизонтом. Он переключил внимание на видеофильм на экране. Хамфри Богарт в «Победить дьявола». В этой мрачной эксцентричной комедии наверняка крылась подходящая мораль, только он никак не мог ее отыскать.

Линда Боннер, первая леди, спала. Она в этой поездке вымоталась не меньше него: посещение детских больниц, попытки утешить раненых и умирающих, для которых, в сущности, не было утешения, использование своего немалого политического влияния, чтобы добиться новых врачей, лучшего снабжения, дополнительных медицинских рейсов в зону боевых действий и из нее… Линда рухнула в постель через пять минут после посадки в самолет. Он завидовал жене, что та может спать.

Свежие газеты лежали на столе вместе с аналитическим обзором последних предварительных выборов, составленным Эллен Торн. Новенький, с иголочки доклад «Праймериз в Новой Англии» стал уже древней историей. Телевидение требовало окончить сезон предварительных выборов взрывом, первым шагом к предстоящему выдвижению кандидатов. Неделю назад вся Новая Англия пришла в волнение. Рейтинг действующего президента падает чуть ли не до нуля, когда против него выдвигают нового депутата от демократов – второго из богатейших людей в США по оценке журнала «Тайм», Боба Хэзлитта, «повелителя информационной империи», как окрестил его «Уорлд файненшл ревью», когда через месяц после январского доклада Конгрессу Хэзлитт бросил вызов Боннеру.

Обе стороны вливали в предварительные выборы десятки миллионов долларов, и Боннеру временно удалось запрудить наступающий прилив поддержки Хэззлита, свести кампанию к ничьей – именно к ничьей – перед предстоящим выдвижением кандидатов. Но провал в Мексике будет стоить ему еще одного-двух пунктов рейтинга – это по догадке. И по той же догадке он потеряет не одного из колеблющихся депутатов. В конечном счете все – сплошные догадки.

Чарли Боннер покончил с разбором, подготовленным для него Эллен Торн и группой социологов. Теперь он размышлял, почему Бог назначил такую судьбу именно ему. На столе лежали два обзора, разделывающих его, как орех на Рождество: первый отмечал усиливающиеся протесты против всякого вмешательства США в мексиканские дела; второй крикливо призывал к силовому вторжению и клеймил действующую администрацию за нежелание проявить силу. Чарли Боннер сознавал свое положение. В этом была его беда. Хэзлитт разыгрывал Тедди Рузвельта, размахивал дубиной и арсеналом тактического оружия – и пожинал урожай. Мысли президента против воли постоянно обращались к Хэзлитту, к предстоящему съезду партии и к борьбе, которая обещала быть беспощадной.

Состояние экономики работало против него. Людей в стесненном положении мучили страхи, а порой и уныние. Они досадовали и сердились. Они ощущали себя слабыми, покинутыми, практически бессильными перед паровым катком истории. И Боб Хэзлитт имел возможность объявить свою воинственную программу с одной стороны консервативной, а с другой – нацеленной на истинное благосостояние, какое он создал в городке Хартленд в штате Айова, где ни мужчины, ни женщины не оставались без работы, где дети были умны, здоровы и неизменно вежливы – следовательно, либеральной и выгодной всем. Эту политическую головоломку предстояло решать Чарли.

В докладе Конгрессу Боннер пытался внушить людям надежду, что они могут восстать и возвратить себе страну. Поверили они ему? Или им было все равно? Не слишком ли все это абстрактно? Не слишком ли далеко от обыденной жизни? Он не создавал новых рабочих мест. Он попытался призвать к оружию. Указать общего врага, против которого можно сражаться. Но достаточно ли этого? Что ж, оставалось утешаться тем, что сказать это было более необходимо, чем все прочее, что он мог сказать. И в этом вопросе он был в самом деле властен… В некотором смысле попал в больное место. Начало положено.

Мультимиллиардер из Айовы, магнат средств коммуникации вообразил, будто знает, что нужно народу. Естественно, учитывая его разросшееся эго, он пожелал стать президентом. Боб Хэзлитт. Летучий Боб с коллекцией старых военных самолетов. Летучий Боб в размотавшемся белом шелковом шарфе, в летном шлеме и кожаной куртке, точь-в-точь один из тех легендарных воздушных почтальонов двадцатых-тридцатых годов. Точь-в-точь дерзкий и героический разъездной агитатор. Хренов великий Уолдо Пеппер.

А в последние четыре месяца технологии, применения которых Боннер ожидал от республиканцев, обрушили на действующего президента товарищи по партии – демократы. Это уже не кошмар. «Больше напоминает Апокалипсис, – мрачно подумал он. – Смерть, Мор и Глад – названия фирм, поддерживающих неуклонное возвышение Боба Хэзлитта. А его избивают насмерть дубиной с надписью „Мексиканская война“ – как на той карикатуре, что давеча появилась в „Пост“. Боннер продает Америку в рабство – вот что они говорят».

Да еще в Мексике разразился новый скандал среди высших правительственных чиновников, за ним последовала череда убийств, и Хэзлитт выжал из них все возможное. Целый месяц Чарли даже не думал о республиканцах и их верном кандидате Прайсе Куорлсе, бывшем вице-президенте при Шермане Тейлоре, которого ссадил Боннер. За его головой охотились свои, демократы. Они откусывали куски от его ланча всю зиму и весну – и продолжили летом.

Агент секретной службы, выполняющий работу ночного стюарда, подошел к кабинету и мягко постучал в дверь. Президент поднял усталый взгляд и улыбнулся.

– Сегодня здесь наверху малость одиноко, – сказал он.

– Хотите еще коктейль, мистер президент? Или сэндвич?

– Нет, думаю, не надо. Этот стакан я допью до последней капли. А вот пара таблеточек «Адвилл» не помешает.

– Сегодня очень спокойная ночь, сэр.

Президент взглянул на молодого человека, свежего и наглаженного до хруста. Он знал своих служащих поименно, но никогда не обращал внимания, что Билл родом из Айовы. Теперь он заметил название штата на его именном бедже.

– Айова, – повторил он. – Айова последнее время не идет у меня из головы.

– Да, сэр, могу себе представить… Я помню, как вы приезжали туда в свою первую кампанию.

– Дважды.

– Да, сэр: на партийное собрание и потом во время большой предвыборной кампании. Мои старики оба раза вас видели.

– Тогда Боб Хэзлитт поддерживал меня! Кажется, это было целую вечность назад. Вы из какой части Айовы, Билл?

– Помните «Поле мечты», сэр?

– Я плакал каждый раз, как смотрел его.

– Ну вот, это в Дайерсвилле. Недалеко от Сентс-Реста – самого большого города в округе. А я из маленького городка между ними двумя. Эпуорт. Папа работал школьным инспектором в Западном Сенте.

– Никогда не забуду того места в фильме: «Это рай? Нет, это Айова». – Президент откинулся назад и почувствовал, что расслабляется. – Я выступал с речью в Дайерсвилле, на бейсбольном поле. На краю поля стояли ребята, наряженные в старую бейсбольную форму… Да, есть что вспомнить. – Он отхлебнул мартини. – Айова – невероятно красивое место, Билл. Ты должен гордиться, что ты «соколиный глаз».[2]

– Я и горжусь, сэр. Ничего более похожего на Царствие Небесное я не видал.

– Ну, надо бы навестить твоих стариков, когда буду выступать там осенью. Я не шучу. Напомни мне. Приятно будет с ними познакомиться.

– Благодарю вас, сэр. Они будут в восторге.

– Ну что, Билл, не принесешь ли мне парочку «Адвилл»?

– Да, сэр, сейчас.

Опять Айова. Поле мечты… Летучий Боб Хэзлитт.

Какой бес подсказал Бобу Хэзлитту соваться в президенты? В конце концов, Говард Хьюз никогда в президенты не рвался. А вот Боб подхватил этот вирус. Теперь он нисходит с небес на одном из своих самолетиков времен Второй мировой, вроде Р-51 «Мустанг», разрисованном под тигриную пасть, и сообщает толпе в аэропорту, что его посетило видение – видение новой Америки, которая никогда ничего не будет бояться, никогда больше не подчинится чужому приказу, которая наплюет на проклятую ООН, – Америки, которая использует свою власть, чтобы создать лучший мир во всем мире… Но прежде всего для американцев. Простонародье проглатывает такое не жуя, а Боб Хэзлитт, в расчете на их любовь к подобному бреду, не скупится на обещания.

Очевидно, Хэзлитт признавал «балканизацию Америки», как характеризовал это сам президент. Чуть ли не каждая группировка по интересам в последнее десятилетие дружно действовала так, чтобы уничтожить саму идею разумного компромисса, или цивилизованной взвешенной дискуссии, или идею выбора большего блага. Теперь верх взяли истинно верующие. Мое дело, мои запросы, мои нужды – других дел, запросов, нужд больше не существует. Всех прочих – к черту. Великий Я должен стать первым и размахивать кулаками. Торжествующее варварство.

Боб Хэзлитт, гордость штата Высокой Кукурузы, сплотил вокруг себя тех демократов, которые боялись, что Америка становится слабой и нерешительной, позволяет остальному миру помыкать собой. Он собрал всех бедняг, тоскующих по прежним временам, когда семья была семьей, когда неписаный договор между компанией и работником что-то значил. А теперь им требовался общий противник: в походе Боннера против разведслужб, в его отказе применить силу для решения мексиканского вопроса они видели угрозу жизненным интересам нации. И они – миллионами – приходили к выводу, что Боб Хэзлитт – и никто другой – высказывает их мысли. Они поверили, что Боб был бы своим за их кухонным столом. Если у них еще остались кухонные столы.

Чарли Боннер представления не имел, что на самом деле говорит этот человек. Просто визг помех, разносящихся по всей стране. Беда в том, что смысл его слов явно лежал много глубже буквального значения. Люди, которые к нему прислушивались, как видно, читали между строк.

Но что они там находили?

В дверь тихонько постучали, и она открылась.

– Мистер президент? Чарли?

Это пришел Боб Макдермотт, глава администрации.

– Да, Мак… Меня занесло на миллион миль отсюда. Чем могу помочь?

– Чарли, мы только что получили несколько кадров и текст. Богом клянусь, это ужас… дьявольское землетрясение в Мексике. – Макдермотт держал в руках блестящие листки фотобумаги и страницу текста.

Президент взял листки и попытался разобраться в них, а Мак тем временем продолжал:

– Черт возьми, больше семи баллов, если судить по первым видам, которые нам передали. Чарли, волна распространялась от разлома Тихуана…

– Боже мой! – вырвалось у президента. – Это значит – американцы! Среди американцев есть жертвы? Ты это хочешь сказать?

– Есть, пока немного. – Мак первым прошел в рабочее помещение, где выплевывал страницу за страницей лазерный принтер. – Двенадцать погибших на нашей стороне границы. Но, черт его побери, на мексиканской стороне насчитали полторы тысячи, и это еще не все. Толчок захватил крупный гарнизон правительственных войск, взорвался склад боеприпасов. Освободители занимают селения, там грабежи, вырезают поддерживающих правительство штатских… Чарли, это серьезно. По их оценкам от землетрясения погибло три-четыре тысячи человек и бог знает сколько еще убито при грабежах и в боях.

– Знаешь, Мак, у меня такое чувство, что мне надо вернуться туда и повторить мирные предложения…

Макдермотт отчаянно затряс головой.

– Только через мой труп! Вы достаточно рисковали – если вернетесь, служба безопасности ошалеет, это раз, а во-вторых, и так все говорят, что вы опасно рискуете потерей престижа…

– Но, Мак, опасность опасности рознь. Политический риск ничего не значит, когда на весах жизни людей!

Мак нахмурился, покачал головой.

– Ни в коем случае. Возвращаться нельзя.

Президент стоял перед гудящим принтером, рассматривая снимки руин, рук и ног, торчащих из-под кирпичей и штукатурки. Окровавленные тела, американский пограничник в пропитанной кровью форме…

…Прямая передача шла в эфир, пестрела и искажалась атмосферными помехами, но он видел, как камера движется по трущобному району, который сровняло с землей. Матери вопили в камеру, поднимая своих младенцев как свидетельство несчастья. Господи, он так устал, а теперь надо разбираться с этими ужасами.

И тут он увидел фотографию маленькой девочки в окровавленном платье: неописуемо красивый ребенок, огромные глаза переполнены ужасом и горем, платьице разорвано, кровь стекает по рукам и ногам, она смотрит в неподвижную камеру, опустив тонкие руки, разведя ладони в жесте мольбы… умоляя кого-то понять, что случилось… помочь…

– Да, – кивнул Мак. – Тяжело, Чарли.

В глазах президента стояли слезы.

На горизонте загорался рассвет, серый, как абстрактное полотно.

– Доброе утро, мистер президент. Мы заходим на посадку, – негромко прозвучал в системе оповещения голос второго пилота. – В Вашингтоне утренний дождь. Температура – семьдесят шесть, а днем ожидается до девяноста пяти. Мы совершим посадку на авиабазе Эндрюс через тридцать одну минуту. Я буду держать вас в курсе, сэр.

Президент вряд ли слышал.

Самолет местной авиалинии попал в восходящий поток и подскочил вверх, взревев моторами. За крошечным иллюминатором вставали темно-лиловые тучи. Они пересекали Миссисипи. Как ни странно, Хэйз Тарлоу видел реку впервые. Он перелетал с берега на берег, но с высоты тридцать семь тысяч футов плохо видна планета внизу. А с высоты футов… – о черт, ну, скажем, сто – она видна слишком хорошо. Двадцатиместный самолетик хлестало дождем, а уж ветер… Вверх-вниз, туда-сюда, взад-вперед… Потом у самого кончика крыла в облаках вспыхнула дуга молнии, и в то же мгновенье самолет ушел к земле. Господи, неужто тут и конец Хэйзу Тарлоу?

Хэйзу Тарлоу было худо. В мятой оболочке мокрого от пота светлого льняного костюма, распустив галстук, он истекал потом, который с выпуклого лба, промочив седые брови, обжигал глаза, а потом стекал ниже, в рыжие с проседью усы, загибавшиеся к уголкам широкого рта. Розовое лицо быстро теряло цвет, становясь серым, как замазка. Он был уверен, что его вот-вот стошнит, и никак не мог отыскать мешочек, обычно приготовленный как раз на такой случай. Колени застряли под откинутой спинкой переднего кресла, в котором какой-то сукин сын, откинувшись до отказа, мгновенно погрузился в отвратительно крепкий сон. Хорошо бы стравить прямо на него, если до того дойдет. Кто бы мог подумать, что с обеденным пайком вот так легко может расстаться Хэйз Тарлоу, ветеран тысячи крутых дел, оказавшийся беспомощным против бури в желудке?

Он прилетел из Нью-Йорка утром, потом поболтался в аэропорту О'Хара, где заснул на солнце – и совершенно напрасно. Проснулся, чувствуя себя вроде собачьего корма. Спустился по ступенькам и с рюкзаком на плече добрел по асфальтовой площадке до этого самолетика, напомнившего ему жестянку с болтами фирмы «Эйр Америка», в которой он мотался несколько лет назад, разыгрывая дипломата в куче дерьма, завалившей Бангкок. Когда-то, очень-очень давно, он выпрыгивал из такого же самолетика над густыми джунглями, они выглядели сплошным ковром, и его рвало всю дорогу, а приземляясь, он растянул лодыжку.

Немногим удалось бы умаслить его взяться за эту работенку, но, подумать только, один из немногих как раз и попросил его. Сентс-Рест, Айова. Дело, конечно, политическое, а участвовать в подобных делах лестно для самолюбия. Он давно уже отбивал политическую чечетку, но теперь его место было ближе к вершине пирамиды, чем когда-либо прежде… Что показывает, до чего докатилась страна, если она взывает о спасении к Хэйзу Тарлоу. Ну, в нынешней каше прежние мерки не работают, никуда не денешься… А о политиках он и думать не хотел. Черт, политики всегда одинаковы, со времен Юлия Цезаря и поныне. Что меняется, так это пресса – средства массовой информации, как теперь говорят. Первый привкус крови в воде, гребешки на волне, увечья, разрушения и кровавые взрывы привлекают все больше народа, называющего себя журналистами, к какому-нибудь процветающему владельцу конторы, которому заниматься бы семейным страховым предприятием, или адвокатурой, или милой старой фермой… Люди, на взгляд Хэйза, посходили с ума.

Чарли Боннер сам может убедиться, каково это. Удовольствия ни хрена, и никогда не знаешь, кому можно верить. И можно ли хоть кому-нибудь?

Ну с чего его вообще потянуло в президенты? Вот вопрос. Что заставляет человека класть свою жизнь и жизни родных на алтарь служения обществу, только чтобы стать ответчиком в суде, где твое дело заранее проиграно? Сумасшествие.

Самолет резко качнуло. Кажется, вошли в новый грозовой фронт, молнии блестели вокруг, как лезвия газонокосилки. Хэйзу Тарлоу казалось, что крылья сейчас отвалятся к чертовой матери от вибрации.

Борозды вспаханного поля вдруг метнулись на них, как угрожающий кулак, и он задохнулся, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу, пока самолетик пытался выровняться, задирая нос, а потом крылья снова легли ровно, и поля с торчащими стеблями кукурузы опустились на уровень глаз, ободряюще застучали моторы, выходя на нормальный режим, и только тогда Тарлоу сообразил, что забыл выблевать, – простите за выражение. Самолетик катил по лужам, заливая иллюминатор брызгами, потом погасил скорость и развернулся к низкому аэровокзалу.

Первым делом надо позвонить Нику Уорделлу, чтоб заехал за ним. Потом работа. Дело срочное. Никаких попоек, сказал старик. Отправляйся, выслушай и возвращайся с докладом. И не трать времени на развлечения, Хэйз. Время у нас на исходе…

Он улыбнулся в усы и чуть не упал, споткнувшись на ступенях трапа. Закинув рюкзак на плечо, он зашлепал по лужам, чувствуя, как брызжет в лицо дождь.

Ну вот, опять выкарабкался.

Время, отпущенное Хэйзу Тарлоу, еще не совсем истекло.

В то время как Ник Уорделл забрал Хэйза Тарлоу из аэропорта Сентс-Реста и вез его в контору, Герб Уоррингер надел синий летний костюм и соломенную шляпу борсалино, вышел под послеполуденное солнце и уселся в плетеное кресло на веранде большого старого дома, стоявшего на одном из семи холмов, нависающих над Блафф-стрит и центральной частью Сентс-Реста. Большой дом блестел белой краской с зеленой отделкой. Кое-кто говорил, что при взгляде на этот дом снизу, из парка перед почтамтом, невольно думаешь, что его хозяин владеет всем городом. А Герб всякий раз отвечал: «Нет, не он, а его сосед справа». Он владел далеко не всем городом, но дом и вправду производил впечатление. Большой, как черт. Он купил его по дешевке, когда сорвал первый крупный куш, а спрос на недвижимость как раз упал. Отопление зимой и кондиционеры летом съедали целое состояние.

На флагштоке над ним хлопал флаг. Ветерок ветерком, но вечер опять жаркий, как пекло, и влаги в воздухе хватит, чтоб утопить кошку. Только что пролетела сильная гроза. На температуру воздуха она не повлияла. Девяносто градусов, а влажность близится к пределу. Он чувствовал распространяющийся на жаре запах своего лавровишневого одеколона. И новым дождем тоже пахло. Поджидая гостя, он дочитывал утреннюю газету. Эта утренняя газета принадлежала ему. И он был не в восторге от этой утренней газеты. Но он твердо держался правила, что если впутываешься в дела, в которых ничего не понимаешь, вроде издательской политики, то получаешь по заслугам.

Молодой редактор был без ума от айовского миллиардера – простите, конечно же, либерального айовского миллиардера, – вздумавшего потягаться с президентом Чарльзом Боннером за выдвижение от демократической партии. Летучий Боб Хэзлитт.

Герб Уоррингер был рядом с Бобом Хэзлиттом с тех далеких времен, когда они вместе вломились в электронный бизнес, предчувствуя появление из-за горизонта транзисторов, мощных процессоров и персональных компьютеров. Оба разбогатели на технологическом взрыве: Боб в сердце штата, в городке, который теперь назывался Хартленд, а Герб в самом Сентс-Ресте на Миссисипи. В то время поступало множество правительственных контрактов – «холодная война» достигла критической массы. Но Герб, в отличие от Боба Хэзлитта, не замахивался слишком широко. Герб делал ставку на электронику, которую он изобретал со своими инженерами, вволю забавлялся, пускал в производство и выгодно продавал патент. Для Боба Хэзлитта электроника составляла лишь половину ставки. Вторую половину составляло партнерство с правительством Соединенных Штатов. Со временем Герб Уоррингер согласился влить свое предприятие «Уоррингер электроникс» в куда более обширное предприятие Хэзлитта в обмен на пакет акций материнской компании, получившей название «Хартленд индастри», – и на крупную сумму наличными. Герб Уоррингер занял видное место в совете директоров «Хартленд», и жизнь продолжалась.

Он отложил газету, заслышав, как подъезжает снизу по улице такси фирмы «ААА». Он слышал, как хлопнула дверца и кто-то выругался под шум отъезжающего такси.

Человек, поднимавшийся по длинной лестнице с тротуара, показывался по частям, переступая со ступеньки на ступеньку. Лицо у него покраснело от усилий, он ловил ртом влажный воздух, как выброшенная из воды рыба. Его льняной костюм выглядел, как крик о помощи. Такие теперь не часто увидишь. Весь в морщинах. Распахнутый пиджак – словно потертое воспоминание прежних авантюр, на белой рубахе выделяются красные помочи. Пот тек с него ручьями, и краснолицый утирал лоб большим носовым платком. Выйдя на площадку лестницы, он замедлил шаг, остановился и снизу вверх взглянул на хозяина.

– Мистер Тарлоу, как я полагаю?

– Да, и если вы спросите, не жарковато ли мне, то будете шестидесятым на сегодняшний день, и я просто развернусь и пойду вниз по этой лестнице прямо в аэропорт, даже если придется пешком…

– Как я понимаю, это означает, что вам действительно жарковато. Тут штука в том, чтобы двигаться по-настоящему неторопливо. Поднимайтесь, посидите со мной. У меня припасен графинчик чая со льдом. Вам ведь ни к чему сердечный приступ?

– Это точно. Не желаю помирать в этом забытом богом месте.

– Ну, не такое уж оно забытое, мистер Тарлоу. Просто сегодня душновато. Факт тот, что я побывал везде и всюду, но Сентс-Рест остается самым красивым местом из всех, что мне пришлось повидать. Я бывал в Монтеррее и в Кейптауне, в Сиднее и на Лазурном берегу, в Биаррице в самый сезон и в Нью-Йорке в прекрасный осенний день… Я вдыхал запах горящих листьев на берегах Кембриджа, я плавал на лодке по озеру в Шварцвальде… Здесь лучше. Конечно, здесь я дома, и это может влиять на мои чувства. Надо любить реку, и утесы, и всю эту зелень… Если вы их любите, для вас нет места лучше Сентс-Реста.

Тарлоу до вечера просидел на веранде огромного старого дома Герба Уоррингера, выпил свою порцию чая со льдом, съел сэндвич с огурцом и холодной курятиной и привел в норму кровяное давление.

– Вы, конечно, знаете, кто меня прислал…

– Да. Он предупредил меня о вашем приезде. Очень предусмотрительно. Я с ним лично не знаком, но очень приятно, что к твоим опасениям серьезно относится такой человек, как он.

– О, он принимает вас очень серьезно. И более того.

Уоррингер надел свою прекрасную соломенную шляпу, его блестящие голубые глаза будто были подобраны под цвет ленты. И пахло от него хорошо: Тарлоу втянул в себя аромат лавровишни и решил, что запах внушает чувство надежности. Таким одеколоном пользовался его дед.

– А теперь не хотите ли немного прогуляться? Я намерен использовать вас на все сто, мистер Тарлоу. Я собираюсь рассказать вам одну историю. Она дорого обойдется мне в смысле денег и еще дороже – в смысле душевного спокойствия. Но это надо сделать, и время пришло. Но сперва я хочу показать вам свой мир, мистер Тарлоу. Я хочу, чтобы вы прочувствовали то, что для меня дорого… Почему я оплакиваю минувший век и испытываю страх перед новым, в тысячу раз более ужасным, чем мы могли представить. Я хочу, чтобы вы знали, ради чего я иду на риск, разговаривая с вами.

Тарлоу произнес:

– Иисусе! Звучит заманчиво.

Уоррингер улыбнулся.

– Я постараюсь не слишком вас мучить. Представьте, что вы прогуливаетесь по аллеям памяти.

Уоррингер опирался при ходьбе на полированную трость с набалдашником в виде головы бульдога. Почему-то это производило впечатление. Тарлоу виделось что-то от старого аристократа, хотя на самом деле этот человек выбился из низов.

– Вы уверены, что именно ради этого рассказа я прибыл в Сентс-Рест?

– До этого мы еще дойдем, мистер Тарлоу. А сперва общий план, контекст.

– Зовите меня Хэйз.

Герб Уоррингер с улыбкой кивнул, и они двинулись вниз по улице, держась в тени.

– Это – кусочек настоящей Америки, – говорил Уоррингер. – Этот подъемник всегда считался самой быстрой дорогой в гору – если не считать женитьбы на подходящей девушке.

Они стояли на маленькой деревянной обзорной площадке на одном из утесов, возвышавшихся над городом и над отрезком самой короткой в мире узкоколейки, поднимавшейся вверх по обрыву.

– Богатые всегда селились на холмах и оттуда перекликались с работягами на равнине. Не сомневайтесь, у меня всегда было полно знакомых внизу. Никогда не знаешь, когда тебе, живущему на равнине, понадобится друг. Мы все были вроде как связаны – холмы и равнина. Мы по-настоящему уважали друг друга. А, черт, теперь это все ушло. Теперь мало кто уважает других. Просто, живя на равнине, ты больше рискуешь, что тебя затопит наводнением.

Хэйз Тарлоу смотрел сверху на скопление церковных шпилей, по большей части черных, с узором белой пряничной глазури на половине высоты. Новый для него вид. Вдали блестело водохранилище на краю парка, который Герб назвал самым красивым из виденных им парков. Так или примерно так он, кажется, оценивал весь Сентс-Рест. Впрочем, глядя вверх по течению или за реку, на Иллинойс и Висконсин, Тарлоу должен был признать, что эта часть мира выглядит отлично. Вверх по Миссисипи поднимались баржи, и секция, кажется железнодорожного, моста разворачивалась на оси, чтобы их пропустить. Второй мост, выгнувшийся над рекой, как огромный черный динозавр, тянулся к Восточному Сенту, располагавшемуся в Иллинойсе.

– А вон там… – Уоррингер вытянул длинную руку и прищелкнул костистыми пальцами, – между деловой частью города и рекой – там был мой первый электронный заводик… Мы там производили радиоприемники «Соколиный глаз» – переносные приемники в чемоданчиках из настоящей кожи, с большими выдвижными антеннами. Я был тогда мальчишкой, помогал в бизнесе старшему брату. Потом его унесла река – была сильная буря, – а я отправился в колледж, подучился малость конструированию… – Голос его затих, потом он заговорил снова: – Народ уже позабыл, а ведь мы выпускали первые телевизоры, они продавались по всему Среднему Западу, наша реклама шла с местных телестудий в Чикаго, Цинциннати, Кливленде и Детройте… «Самый лучший обзор – у „Соколиного глаза“», – он сверкнул короткой улыбкой.

– Неплохой лозунг, Герб.

Уоррингер кивнул.

– Неплохой, если равняться на совершенство, – Он фыркнул, поддерживая образ крутого старого дельца. – Ну, теперь все это в прошлом. Прогресс, знаете ли. Старые одноэтажные цеха снесли, построили на их месте склады вроде обувных коробок. А стояли они вон там, у футбольной площадки на четвертой улице.

– Не вижу футбольной площадки.

– Точно, не видите. Но там была площадка. Перед пулелитейной башней. Вот пулелитейная башня – настоящая реликвия Гражданской войны. Они нагревали свинец и выплескивали расплав сверху, чтобы капли застывали в полете. Вроде бы так. Это было еще до меня. Пулелитейная башня стоит немножко на отлете, там, у противопаводковой дамбы. Замечаете железнодорожную ветку, прямо к башне? Когда-то по ночам Сентс-Рест звенел гудками поездов, мы под них росли, а иные под них и умирали. Тоскливый звук – вроде того, как поэты представляют вечность. – Он суховато хихикнул. – Давайте прокатимся.

Они пропустили на выход стайку девчушек в шортах, с трубочками мороженого, и поднялись в миниатюрный трамвай. Уоррингер купил билеты, и они через турникет прошли в крошечный вагон с крутыми спинками сидений. Вагончик раскачивало на спуске вдоль высоченного утеса – рельсы прижимались к обрыву настолько тесно, что весь путь прошел в тени. Внизу они вышли, а их места заняли вошедшие седовласые туристы.

– Хотите мороженого, Хэйз? Это мой прощальный обход владений – не перечьте мне сегодня.

Завернув вафельные трубочки в носовые платки, они прошагали сквозь бывший когда-то шумным деловой район, и Уоррингер сказал:

– Большой универмаг дальше по шоссе основательно опустошил город. Им просто не выжить рядом с большими торговыми центрами. Так и идет по всей стране. А вот редакция газеты. Моей газеты. И телестудия. «Соколиный глаз» я продал «Хартленд», и они вместе выехали из города. Но я оставил себе для развлечения газету и студию.

Хэйз Тарлоу согласно кивал. Мягкий, домашний говорок Уоррингера завораживал. Для него этот взгляд на вещи был нов. Он плохо знал маленькие города, предпочитал места, где кипит жизнь, и, только перевалив за пятьдесят, начал понимать, что событий хватает повсюду. Просто он был слишком глуп, чтобы их замечать. Уоррингер словно приоткрыл окно, показав ему на минуту городок и его прошлое.

– Ну, конечно, – говорил Уоррингер, – социальное неравенство отчасти сгладили – что было плохо, стало не таким плохим, как бывало, но до хорошего еще чертовски далеко. Живем дольше, больше стало лекарств. Зато скоро придется сдавать на склад всех старых пердунов, потому что их развелось слишком много. Вроде меня. – Он усмехнулся старческой улыбкой. Слушая его, Хэйз Тарлоу почувствовал себя мыслителем. – Поезда у нас были отличные. Сядешь утром, позавтракаешь на настоящей скатерти с серебряного прибора, почитаешь газеты, выйдешь на вокзале Юнион в Чикаго, займешься делами, заглянешь в «Насосную» перекусить, успеешь на вечерний поезд обратно, там тебя угостят добрым бифштексом, подадут кофе и яблочный пирог… Глядишь, ты уже в Сенте. – Он покачал головой. – Нет, тот мир был лучше.

Хэйз Тарлоу спросил:

– Это я и должен передать на восток? Вы хотите, чтобы я сообщил об этом нашему общему другу?

– Это? Да нет, черт возьми, я же сказал, что это преамбула. Просто расставляю декорации для того, о чем собираюсь рассказать. Без понимания прошлого нельзя понять того, что я намерен рассказать о будущем. Существуют, друг мой, вещи похуже токсичных отходов, и они уже на подходе. Вот о них я и хотел с вами потолковать. Об этом и сообщите.

– И когда же вы думаете начать, мистер Уоррингер?

– Ну, кое-что я готов показать прямо сейчас – хочу, чтобы вы посмотрели – это важно. – Он указал на скамейку в парке напротив почтамта.

Когда они присели, Уоррингер, достав из кармана сложенный листок, передал его Тарлоу, и тот разгладил бумагу на колене.

– Это что? С виду просто каракули…

– Вот уж нет, не просто каракули. Это ключ ко всей чертовщине – что вы думаете?

– Тогда вы лучше объясните мне, что это такое.

В листве над ними сверкнула ярким оперением и скрылась птица-кардинал.

– Всему свое время. Но я хочу, чтобы вы запомнили эти каракули, как вы их называете.

– Запомнить у меня не получится. Можно я возьму с собой?

– Нет, хотя… а черт, ладно, берите.

– Тогда позвольте мне позаботиться об их сохранности. Сюда я летел на самом ужасном самолете, какой можно представить. Не хочу, чтобы на обратном пути они грохнулись вместе со мной. – Подняв голову, Тарлоу огляделся. – Зайдем-ка на секунду на почту.

– Хорошо, мистер Тарлоу. Знаете, вы заставляете себя уважать. Вы из тех, кто в важном деле не пренебрегает ни одной мелочью.

– Ну, жизнь меня кое-чему научила. – Двое понимающе улыбнулись друг другу.

Они вошли в здание почтамта и провели в нем не более пяти минут.

Выйдя на улицу, они остановились в тени.

– Заглянем в бар: съедите сэндвич и попробуете нашего местного пива, а там и солнце зайдет. Тогда покажу вам реку вблизи, сможете побросать камешки в могучую Миссисипи… А я тем временем, уж простите мой французский, запугаю вас до усрачки.

Новая масса серо-лиловых облаков надвинулась из-за утеса на потемневшее небо, и первые капли нового теплого дождя упали на пыльную мостовую у противопаводковой стены.

Он шел за ними пешком. Трудно вести слежку в одиночку, но дело упрощается, когда объекты не подозревают, что за ними следят. Полковник из спецслужбы – то было в очень недобрые старые времена, когда он был молод, а диктатор пожирал людей, которые смели ему противоречить, – полковник назвал его лучшим «призраком», какого ему приходилось видеть. Полковник имел в виду его способность быть совсем рядом, оставаясь невидимым.

Он видел, как они остановились у почтамта, видел, как зашли в бар при пивоварне. Через сорок пять минут Уоррингер поднялся, разминая ноги, а Тарлоу взглянул в сторону складов «Хартленд», украшенных огромным плакатом, с которого взирал на городок Летучий Боб Хэзлитт. Всякий, подъезжавший с запада по 52-му шоссе, обязательно его видел. Хэзлитт улыбался, подняв большие пальцы, а за ним бился на ветру размотавшийся летчицкий шарф.

Том Боханнон, называвший себя Вестербергом, переменил позицию под навесом автобусной остановки. В прежние времена Тарлоу непременно обратил бы внимание на человека, оставшегося стоять, после того как подъехал и отъехал автобус. Тогда, в Бейруте, Тарлоу вычислил бы его в мгновение ока. Но Сентс-Рест – не Бейрут, а Тарлоу больше не занимался мокрыми делами. И уж точно не догадывался, что сегодня за ним могут следить. В Сентс-Ресте, посреди штата Айова!

Уоррингер провел его под редкими каплями дождя через улицу, и они скрылись в туннеле под железнодорожными путями. Должно быть, на той стороне Уоррингер показывал Тарлоу старинную пулелитейную башню, выделявшуюся на фоне лилового неба, как памятник не позволявшей себя забыть войны. Они снова показались из туннеля, пересекли улицу перед его широким устьем и начали подниматься по крутой лестнице, ведущей на гребень дамбы. Хочет показать гостю Миссисипи.

Резко прогремел гром, и молния словно окатила лиловые тучи желтой краской. Поднимался ветер. Снова полил дождь. Нетерпеливо и требовательно грохотал гром. Он вышел из-под навеса и торопливо прошагал в темный туннель. Единственный огонек горел над дверью рядом с элеватором зернохранилища. С плаката над ним доброжелательно озирал прохожих Боб Хэзлитт. Стоянка под стеной дамбы пустовала. Он поднялся по лесенке и, как и следовало ожидать, увидел внизу справа двоих, пробиравшихся между валунами, составлявшими основание дамбы. Легкий всплеск адреналина заставил обостриться все чувства. Он слышал шорох ветра в листве окружавших бар деревьев, слышал далекий гудок поезда. Поезд подходил сзади, с запада. Боханнон двигался по гребню стены. На лицо падали теплые капли. С гребня стены он слышал шум дождевого шквала, приближающегося вдоль улицы. В кустах и деревьях, вдоль дамбы и у бара видел слабые желтые огоньки светляков. Они вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, словно переговариваясь собственным тайным кодом. Поезд шумел ближе, но еще не показался.

Дождь уже почти их накрыл, и они собирались спрятаться под перекрытиями железнодорожного моста, перекинутого через великую реку к Иллинойсу. Он стал спускаться к воде. Тут его и накрыло дождем. Хлынуло как из ведра, он увидел, как они скрылись под мостом, и продолжал спускаться. Один из них помахал, прокричал что-то, но он, скользя и хватаясь за стальные перила, уже оказался рядом.

– В шторм хороша любая гавань, – проговорил он, задыхаясь, обычный человек, подобно им прогуливавшийся по дамбе.

– Подходящее местечко, чтоб переждать дождь, – кивнул Уоррингер.

Тарлоу отряхивался, как большой промокший пес. Уоррингер осматривал свою соломенную шляпу, вытирал с нее капли. При нем была прогулочная трость с набалдашником в виде собачьей головы.

– Вы же знаете эти летние грозы, – сказал подошедший. – Оглянуться не успеешь, как уже прошла. А шумит-то как!

Ветер метался среди опор, обрызгивая их дождем и взбивая гребешками речную воду.

Тарлоу перешел на другую сторону моста и застыл, уставившись в темноту. Свисток поезда прозвучал громче. Шпалы над головой задрожали и зазвенели. Гром гремел почти без перерыва.

Он прошел мимо Уоррингера и, поравнявшись – Тарлоу стоял спиной, глядя в ночь, – выхватил из рукава нож и воткнул его в грудь старика прямо под грудиной, закончив движение коротким рывком. Ощутил, как Уоррингер умирает. Быстрым, мощным усилием, как поднимают мешок с цементом, он сбросил тело в реку, и оно беззвучно кануло в водоворот, всплыло и закачалось на волне. Трость с собачьей головой плыла рядом. Он спрятал нож, ощутив, как липнет к предплечью густая кровь.

Тарлоу, налюбовавшись грозой, наконец обернулся и крикнул:

– Прямо конец света! Герб? Куда он подевался?

– Был здесь. Должно быть, вышел с другой стороны.

– Как же он ушел без меня? – Тарлоу вернулся и, черт возьми, явно заметил соломенную шляпу, качавшуюся на воде между камнями. – Что за чертовщина? – Мужчина сползал вниз, цепляясь за мокрую каменную кладку. Тарлоу окликнул его. – Боже, приятель, он упал – вы не видели, как он упал? Господи, лицом вниз!

Тело было уже рядом, когда Тарлоу повернулся, как видно, почуяв неладное. Его коренастая фигура застыла, он всмотрелся в лицо мужчины, узнавая. Нож уже входил в его тело, разрезая мышцу плеча и с силой втыкаясь в левый бок, но человек с ножом вдруг поскользнулся и упал навзничь на мокрые камни, и тут над головами заревел, загрохотал поезд, сотрясая опоры моста; Тарлоу высвободился, уже понимая, что у него пробито легкое, что он слабеет, чувствует вкус крови во рту, понимая, как мало у него шансов спастись, а незнакомец скатился к плещущей воде, ударился головой о камень и выбросил вперед руку, коснувшись шляпы и головы Уоррингера.

Тарлоу дышал с трудом, в груди дьявольски болело, он скользил и карабкался по каменной кладке, не задумываясь куда, просто в надежде скрыться в объятиях темноты, сам не понимая как, выбрался на гребень, споткнулся на верхней ступени, поразившись, что забрался так далеко, и тут услышал, как тот сукин сын настигает, тяжело дыша; он знал этого сукина сына, знал его, Тарлоу показалось, он бежит, но миг спустя он понял, что ползет на четвереньках, впереди поднимался темный силуэт башни, словно незнакомая церковь, спасительное убежище. Он промок насквозь, и гром гремел, как орудия в давних боях, поезд гудел, и ему подумалось: если это последнее выступление Хэйза Тарлоу, то декорации что надо, и он чуть ли не улыбался, когда дополз до подножия пулелитейной башни и привалился к нему, словно вернулся домой после долой дороги…

И увидел над собой огромный плакат.

«Любимый сын Америки. Боб Хэзлитт из Айовы».

Красивое лицо, голубые глаза и серебряные седины, распроклятый белый шарф… И старый самолет взлетает на заднем плане… Боб Хэзлитт.

Тарлоу понимал, что у него меркнет в глазах. Над ним склонялся человек. Он взглянул в знакомое по давнему прошлому лицо. Человек смотрел на него сверху, просто стоял и смотрел, роняя капли.

Тарлоу тихо выдохнул:

– Господи боже, это ты… надо же… Я тебя помню по Бейруту. Тот грязный маленький бар… Какого черта ты… здесь делаешь?

– Жаль, что мне пришлось этим заниматься. Просто такая работа, только и всего. Ничего личного, Хэйз.

Тарлоу сглотнул, пытаясь рассмеяться:

– Тебе жаль… хорошая…

Человек опустился на одно колено.

– Расслабься, дружище. Просто расслабься.

Он прижимал правую руку к сердцу Тарлоу.

Этот знакомый человек почему-то показался Тарлоу спасителем, готовым бережно выдернуть его душу из умирающего тела и выпустить на свободу в ночь. Мысль понравилась. Он поднял взгляд, мимо Боханнона впившись глазами в гигантское лицо Боба Хэзлитта, в его притягательную улыбку, в глаза… Дружеское лицо приветствовало… Оно было последним, что увидел Тарлоу.

Не сильнее, чем постукивание кончиком пальца, он ощутил нож, доставший до его сердца.

Глава 2

Бен Дрискилл читал «Нью-Йорк таймс» и мрачнел.

Его удручало многое. Прежде всего, первая страница «Таймс» была почти целиком посвящена внутренней политике, разбору финального аккорда праймериз в Новой Англии и первой барабанной дроби по поводу предстоящего съезда. То же самое относилось к странице национальных новостей, к политическому комментарию, к самой передовице. Обвал политики. Перебор. Неукротимый пожар ярости, противоречивых версий, воинственной лжи. Политика стала совсем не той, какая помнилась ему по прежним годам – постоянные волны ненависти, от которых делалось тошно. Во всем – партийные интересы, каждая партия точит нож. После тесного столкновения с жизнью и смертью в политике своего отца, Хью Дрискилла, после собственного вторжения в политику Ватикана Бен Дрискилл полагал, что наелся политикой на всю жизнь. Он ни в коем случае не сказал бы, что интеллектуально или, если на то пошло, морально стоит над схваткой, вот только политика с каждым днем скатывалась все ниже. Теперь не то, что в 1860-х, когда кто-то где-то втихомолку мог обозвать Линкольна желтобрюхим шакалом-убийцей. Теперь подобное показывают по телевидению на весь мир. Все работает на средства массовой информации, все им подчинено. Смех смехом, но это уже не смешно.

А вторая причина для недовольства – то, что он не желал в этом участвовать. Его старый приятель по колледжу Чарли Боннер три с половиной года назад был избран президентом Соединенных Штатов. Бену, соответственно, пришлось принять некоторое участие в предвыборной кампании – иначе давней дружбе пришел бы конец. Чарли попросил помочь в сборе средств. Случилось несколько поездок по делам выборов с Чарли, тогда губернатором Вермонта, его семьей и приближенными. Бен поневоле стал для Чарли чем-то вроде набатного колокола, и отойти в сторону в разгар сражения было невозможно. А полгода назад его друг сделал перед Конгрессом громкое, отважное, но в равной степени обоюдоострое заявление. Чарли вел свой бой, за что Бен не мог его не уважать. И нес большие потери. Рейтинг поддержки так и завис в районе тридцати процентов, к тому же объявился новый кандидат на выдвижение, фыркавший ему в загривок в предвыборной гонке. В сущности, открыта большая охота. Национальная безопасность. Людей многое тревожит, и кое в чем они винят Чарли, но прежде всего их беспокоят сила и престиж Америки, а уж тут на Чарли валятся все шишки. Чертова уйма народу увидела настоящего мужчину в Бобе Хэзлитте. Однако Чарли верит в свою правоту. Он считает, что с точки зрения морали его позиция несокрушима. Он ясно высказал это Бену в том мартовском разговоре, когда просил его заняться разработкой стратегии кампании за переизбрание.

Никто из живых не знал его так давно, как Чарли. И Бен не удивился, когда Чарли поздно вечером заглянул к нему выпить и побеседовать о состоянии дел. Но предлагать помощь Бен не спешил, потому что сомневался и в политике, и в сопровождавшем ее шоу. В очень далеком прошлом в Нотр-Дам они играли в одной футбольной команде. Тот факт, что Чарли втянулся в политику и в конечном счете пробился в Белый дом, доказывал, что красавчики квотербеки оказываются удачливее, чем нерасторопные полузащитники – политика все чаще превращалась в конкурс красоты. Бен Дрискилл не возражал. Он так и не научился с легкостью идти на компромиссы, не достиг гибкости ума, необходимой, чтобы приспособиться к весьма извилистому пути ко всеобщему благу. Для политика он был слишком прямолинеен. В своей работе адвоката он придерживался тактики переговоров, старался по возможности примирять противников, избегал ссор. Он творил чудеса, не прибегая к трюкам и уловкам, необходимым политику любого уровня.

Чарли Боннер как-то сказал ему: «Ты, Бен, самый прямодушный ирландец, какого я знаю. Мне, президенту, нужен друг, который откровенно рассказывал бы, как обстоят дела и прямо говорил, что я дрянь – в том маловероятном случае, если я заслужу такое наименование. Мне нужен кто-нибудь близкий, кто мог бы пожелать мне поцеловать его в задницу и послать подальше – то есть кто-нибудь, для кого я ничего не могу сделать. Кто-то, кто бы во мне совершенно не нуждался. Список таких людей – короче некуда. Ты будешь тем посторонним, кому я могу доверять».

Чарли, кажется, не приходило в голову, что тем самым Бен перестает быть посторонним, и его неизбежно окружат завистливые соперники. Нашлись люди, утверждавшие, что Бен слишком успешно занимается политическими маневрами в пределах конторы Баскомба, чтобы питать искреннее отвращение к политике в целом – и возможно, в их словах был смысл. Он, несомненно, должен был унаследовать место, которое занимал в фирме Дрю Саммерхэйз. Однако он редко щадил чьи-то чувства или скрывал свои и открыто дал понять, как относиться к дальнейшему, после того как Чарли, к немалому удивлению Бена, был избран президентом. Ради окончательной ясности он даже отказался от приглашения на банкет в Белом доме. Однако в результате некого особого осмотического давления ему так и не удалось полностью уклоняться от политики – просто потому, что президентом стал его друг. И Бен точно знал, что если придется по-настоящему туго, постоялец Белого дома не замедлит разыграть карту «старых соратников по футболу». Но не одно это беспокоило Дрискилла, читавшего «Таймс». Третий повод для беспокойства – Бен сидел за старинным письменным столом в угловом кабинете на четвертом этаже небоскреба на Уолл-стрит, в котором размещалась почтенная фирма «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз», – крылся в самом сердце фирмы. Контора Баскомба давно стала силой, действующей за кулисами Демократической партии. Никто столь успешно не служил партии и народу, как правящий глава этой фирмы, великий Дрю Саммерхэйз, который, перевалив за девяносто, оставался «консультантом» и постоянным участником деятельности фирмы – а также Национального демократического комитета, где являлся почетным и заслуженным председателем. Что не слишком заботило бы Бена, не окажись Дрю волей судьбы ему вместо отца. После печальной кончины родителя и любимой младшей сестры, ставшей монахиней, фирма заменила Бену семью. Этих уз не ослабила даже женитьба на Элизабет. Много лет он обращался к Дрю Саммерхэйзу в поисках мудрости, поддержки, совета – и, в каком-то смысле, спасения. Попросту говоря, он любил и почитал этого человека, как никогда не любил и не уважал отца. А отсюда следовало, что Дрю неустанно пытался втянуть его в Большую Игру. В политику.

Дрю непросто было сбросить со счетов, и Бен порою ощущал, что разочаровывает старика, отказываясь принять участие в игре – большой или малой. А этим утром Дрю, проходя через кабинет партнеров, обронил ему несколько слов. Он собирался после ланча заглянуть к Бену в кабинет поболтать. Раз Дрю вздумалось поболтать наедине, о предмете разговора гадать не приходилось.

Странно иной раз оборачивается жизнь. В политических вопросах настоящей любимицей Дрю была жена Бена. Здесь они были заодно. Для них это была не просто игра, а единственная из существующих. Бен познакомился с Элизабет, когда та была монахиней, лучшей подругой и сотрудницей убитой сестры Дрискилла. Элизабет работала в Риме, освещала жизнь Ватикана в крупной газете ордена. Бен, естественно, обратился к ней, чтобы разобраться в лабиринте церковного мира, и она оказалась для него золотой жилой информации. Роман развивался на фоне церковных интриг, и когда любовь заставила Элизабет оставить орден, она, естественно, не изменила своему призванию.

Став миссис Бен Дрискилл, Элизабет применила свой отточенный ум и хорошие связи, включавшие Дрю Саммерхэйза, чтобы пробиться сперва в «Колумбийскую школу журналистики», а потом в телешоу «Противоположности сходятся», которое вела поочередно с Баллардом Найлсом, популярным комментатором «Уорлд файненшл аутлук». Когда представилась возможность перейти в «Европейский синдикат новостей» в качестве американского политобозревателя, она обсудила эту возможность вдоль и поперек с Беном, который сказал, что любая работа, не требующая сотрудничества с Найлсом – шаг в правильную сторону, и наконец согласилась. Синдикат продавал ее обзоры в две сотни газет от Британских островов до Турции, от Полярного круга до Средиземноморья.

Оборотной стороной успеха оказались долгие отлучки из дома. Бен скучал по ней. Временами он ревновал ее к работе, подозревая, что дело для нее важнее, чем их совместная жизнь. Он знал, как прочна эта жизнь, на каком надежном основании она держится, но не умел не замечать постоянных разлук. Порой ему казалось, что они теряют друг друга. Погрузившись в мир политики, он мог бы дотянуться до Элизабет… Быть может, для него отстраненность от политики значила так же много, как для нее вовлеченность в этот мир, возможность сообщать, что в нем происходит и как понимать то или иное событие. Но он не очень-то понимал, что это означает для них двоих.

Сейчас беды сыпались на президента Чарльза Боннера как из мешка – вот почему Бен молился, чтобы не прозвучал звонок из Белого дома с призывом о помощи. Неприятности, кажется, наваливались с каждым днем. В последнее время к республиканцам присоединились куда более кровожадные демократы, мечтающие выпотрошить своего президента.

Он уже месяц не говорил с Чарли. Все это время президент неуклонно проигрывал схватку с айовцем Бобом Хэзлиттом. А до съезда демократической партии в Чикаго оставалось всего две недели. От слухов о грядущем крушении администрации Боннера некуда было деться. И в центре всего была внешняя политика администрации, в частности, на сегодняшний день – отношения с Мексикой, которые консервативное крыло обеих партий именовало «мир любой ценой» и «громадная упущенная возможность». Возможность чего именно, не уточняли, намекая, однако, что все, включая аннексию Мексики, было бы великолепной идеей. Назойливый гул голосов доносился из Вашингтона.

Дрю Саммерхэйз, словно по волшебству объявившись у полуоткрытой двери, негромко постучал. Он был невысок ростом, но так изысканно строен и безупречно одет, что выглядел высоким, изящным и много моложе своих лет. Рубеж девяностолетия он миновал, даже не оглянувшись. Он придерживался своего обычного расписания. Консультировал давних клиентов. Два-три раза в неделю обедал в «Четырех временах года» в Гарвард-клубе и был тем человеком, к которому в первую очередь обращалась за советом и предсказаниями администрация Боннера. Если в команде президента из демократов Восточного побережья у него имелся политически одаренный преемник, то таковым мог считаться Эллери Дунстан Ларкспур, чьим единственным недостатком было отсутствие степени в юриспруденции. Зато Ларкспур был гением в связях с общественностью и знал всех и каждого в Вашингтоне, так что у него, хотя его стиль явно отличался от стиля Дрю, был шанс заменить старика. Впрочем, пока все ключи оставались у Дрю. И никто не ставил его выше, чем Ларкспур, – никто, кроме Бена Дрискилла, который был связан со стариком крепче любого другого.

– Бен, прости, что отвлекаю…

– Дрю, я стою у окна и пялюсь в пространство. Делать здесь нечего.

– Мне надо с тобой переговорить. – Дрю вопросительно вздернул свои белоснежные брови. – Важное дело.

– Слушай, это насчет Вашингтона, да? Что-то случилось?

Было у Бена такое предчувствие.

– Еще бы не случилось, Бен! А когда не случалось, спрошу я тебя? – С минуту Дрю, глядя в окно, поглаживал подбородок, затем решился и обернулся к Дрискиллу. – Президент вернулся из Мехико. Как я понимаю, пришлось ему там трудно: воинствующие фракции, убийства, кровавая каша. А теперь еще землетрясение. – Он покачал головой, словно отгоняя невыносимые картины, встающие перед глазами, и наконец отвернулся, уйдя на минуту в свои мысли. – Сперва убийства директора разведслужбы и начальника полиции Мехико – это когда, два дня назад? – а Чарли общался с обоими. Он чертовски рисковал, Бен. Я только что прочитал, что семьдесят процентов американцев возражают против того, чтобы президент подвергал себя подобного рода опасностям. С другой стороны, шестьдесят процентов одобряют его храбрость. Настоящая проблема в семидесяти пяти процентах, считающих, что его политика свернула не в ту сторону. И здесь вступает… гражданин Хэзлитт.

– В твоей речи мне слышится налет якобинства, Дрю.

– Все это сплошная подстава. И мне это не нравится, совсем не нравится.

– Чарли знал, что делал, когда обратился к Конгрессу со своей речью. Сам решился, и теперь имеет то, что имеет.

– Рискованная игра, Бен. И выигрывает в ней пока Хэзлитт… Пользуется случаем поиграть мускулами. Он говорит: нечего посылать одного человека туда, где нужна американская армия.

– Ну, Чарли бывает большим упрямцем…

– Верно, и Хэзлитт может быть прав, может, нам следовало бы вмешаться и прихлопнуть все крышкой – но кого мы дурачим, ведь все не так просто, верно?

– Хэзлитт, – сказал Дрискилл, – нацист.

– Осторожно. Не увлекайся предвыборной риторикой, – улыбнулся Саммерхэйз. – Чарли пока проигрывает всухую, но он еще в силах снова вырваться вперед. Хотя драка предстоит кровавая. Ты не мог бы зайти ко мне в кабинет этак через часок? – Дрю непринужденно привалился к дверному косяку, засунув одну руку в брючный карман. На нем был серый костюм с тонкой нитью красно-синего клетчатого узора. Оказавшись рядом с ним, всякий забывал о его возрасте. Сама мысль о старости представлялась абсурдом.

– С прискорбием вынужден сообщить, что мне предстоит встреча с уцелевшими потомками треста Богана. Лиам и Кэрол Боган отчаянно стремятся наложить руки на денежки. Они появятся через полчаса, а что это означает, тебе известно. – Бен терпеть не мог отказывать Дрю, как бы важна ни была причина отказа.

– Да, боюсь, что известно. Боган, так сказать, Первый – Эммет – был моим клиентом. На фундаменте его треста осталось немало отпечатков моих пальцев. Боюсь, их ждет неудача на денежном фронте. – Дрю коварно улыбнулся. – Эммет вполне обоснованно опасался, что потомство, лишенное его силы воли, промотает наследство. Так что я расставил все точки над «i», обеспечивая неприкосновенность фонда. Господи, да ведь Лиам и Кэрол должны были получить в полную собственность двадцать миллионов.

– Держись за что-нибудь. Лиам намерен заняться киноиндустрией, а сам не знает, с какого конца берутся за дело.

– Ты мог бы подсказать ему, что первое правило – никогда не вкладывать собственных денег. Этот тип – размазня. Так значит, ты занят.

– Хоть намекни – о чем речь?

– Есть несколько тем, которые я хотел с тобой обсудить. Хотя тебе это может не понравиться.

– То есть наш друг…

– Да, в Белом доме. Я не намерен выслушивать от тебя выговор, Бен, так что побереги дыхание. На сей раз мне нужно, чтобы ты взялся за весло и греб вовсю.

– Так плохо? – В интонации Саммерхэйза Дрискиллу послышался далекий гудок тревожной сирены.

– Но у тебя Боганы… – Дрю пропустил его вопрос мимо ушей. – Ну, тогда в понедельник. С самого утра. Позавтракаешь в Гарвард-клубе?

– Я приду. И постараюсь хорошо себя вести.

– Вот спасибо, – сухо съязвил Дрю. – Тогда в восемь. Я закажу вертолет на шесть тридцать.

– Проведешь выходные на Биг-Рам?

– Там малость прохладнее, к тому же, говорят, подходит отличный шторм. Лучшей обстановки для размышлений не найдешь. А я читаю сейчас замечательную биографию Ивлина Во. – Эта мысль, видимо, доставила ему удовольствие. – Засяду в своем коттедже, почитаю и все обдумаю. Возможно, даже к лучшему, что мы встречаемся в понедельник. У меня будет время все переварить. Может, набросаю план… дело-то скользкое.

– Какое дело, Дрю?

– Я все тебе выложу в понедельник. К тому времени смогу сказать больше.

– Хорошо, Дрю.

– Благослови и храни тебя Господь, сын мой. – Он всегда ощущал легкий холодок, когда Дрю Саммерхэйз призывал на него божье благословение. Звучало так, будто Дрю верит, что Бен в нем сильно нуждается. Дрю уже скрылся в дверях и его голос донесся из коридора: – Привет Элизабет.

Покончив с Лиамом и Кэрол, Дрискилл заметил, что окно его кабинета забрызгано дождем, далеко внизу навесы уличных кафе раздувались от ветра и народ из-за столиков спасался внутри. Натянуло тучи. Он забросил в портфель то, что собирался почитать на выходных, потянулся за своим плащом от Блэквотча и навязанным ему Элизабет огромным, как у швейцара, зонтом. Выйдя на улицу, он обнаружил, что от сырости прохладнее не стало. Остановился купить сигар у «Джэй-энд-Ар», потом решил, что духоты в подземке ему не выдержать. На Парк-роу он дождался такси, благодаря судьбу за великанский зонт. Стемнело необычно рано, и такси, с шипением разбрызгивая лужи, светили зажженными фарами. Наконец одно остановилось, и он отсыревшим кулем упал внутрь. На дорогу до верхнего Ист-Сайда ушел час. В открытое окно машины на лицо временами плескала дождевая вода. Он очень старался не думать о Дрю и не гадать, что стряслось в Вашингтоне. Но от этих мыслей спасения не было.

Приемник был настроен на приуроченное к окончанию работы ток-шоу. Ведущий мусолил тему дня:

«Перед лицом поразившего Мексику землетрясения подобный вопрос кажется циничным. И все же, как оно повлияет на усилия президента Боннера достигнуть успешного компромисса, который покончил бы с гражданской войной? Нам приходится думать о безопасности страны: Мексика – не Индия. А в результате землетрясения начались грабежи, правительство принимает ответные меры, а американцы, попавшие между двух огней, гибнут. О, вызов по первой линии… слушаю, вы в эфире…»

Болтовне конца не предвиделось. Дрискилл заново осознал, в какую кашу угодил Чарли. Таксист приглушил звук и оглянулся через плечо.

– Представляете, у кого там родственники? У моей жены двоюродная сестра работает в Аризоне, так она без ума от страха за семью. Говорит, мы должны что-то сделать, но, вы же понимаете, что тут сделаешь? Верно?

Бен прошел в чугунные кованые ворота, выходившие на улицу, отпер тяжелую дверь и шагнул в переднюю на первом этаже своего четырехэтажного дома. Сунув зонт в медную стойку, прошел по коридору в кухню и тщательно соорудил себе водку с тоником, добавив много льда и много лайма. Пустой дом полнился чуть слышными шумами. Урчание холодильника и поставленного на малую мощность кондиционера, гудение осушающей установки, тихая музыка из настроенного на программу классики радиоприемника, тиканье дедушкиных ходиков на первой площадке лестницы. Он мечтал, чтобы Элизабет вернулась на выходные домой, но жена, если он не перепутал ее расписание, находилась сейчас в пути. Кажется, в Калифорнию, чтобы держать руку на пульсе выборов. Или еще куда-то. Он скучал. Он всегда по ней скучал.

Он вынес стакан в задний дворик, где над головой возвышались три дерева, и стоял, глядя, как дождь просачивается сквозь якобы водонепроницаемый навес. Присев за один из металлических столиков, он закрыл глаза, стараясь оставить позади прожитый день. Звук капель убаюкивал. Дрю сейчас в вертолете, направляется к своему коттеджу. Элизабет где-то далеко, следит за политиками и ломает голову, как объяснить их действия европейцам. Черт, жаль, что пришлось отложить разговор с Дрю. Неловко вышло. К тому же тонкие щупальца тревоги тянулись из Вашингтона. Сперва его выбили из колеи материалы в «Таймс», потом приглашение Дрю поболтать: Бен чувствовал, как потихоньку нарастает напряжение.

Звонки телефона пробились в сознание, и он вернулся в кухню, чтобы взять трубку. На экране маленького телевизора мелькала рекламная атака Хэзлитта: что-то о землетрясении и его результатах. Быстро же они успели! Ему пришло в голову, что звонит Элизабет. Но это оказалась не она, а Эллери Ларкспур.

– Бен, тебя слышно, как из-под воды!

– Недалеко от истины, Ларки. – Вот и звонок из Вашингтона, которого он так боялся. А дождавшись, испытал чуть ли не облегчение. – У нас дождь льет. Чем могу помочь?

– У тебя что-нибудь запланировано на выходные? Охота на лис, полеты на дельтаплане?..

– К вам не собирался, если ты об этом. И на все ваши вопросы ответов не знаю. Нет, я не знаю, что делать Чарли. Нет, у меня ничего нет на Хэзлитта. Правда ли, что он внебрачный сын Элвиса? Может, да, а может – нет. Информации недостаточно. Что-нибудь еще?

– Ты себя недооцениваешь. Однако я уважаю и понимаю твое нежелание болтать. Потому, бога ради, избавь меня от скулежа. – Ларкспур говорил выразительно, по-британски грассируя. Он был выпускником Роудса и многим колдовским приемам в отношениях с общественностью научился у английских наставников.

Прошло немало времени, но английская манера речи еще сквозила в выговоре уроженца Саванны. Он был большим поклонником своего земляка, поэта и певца Джимми Мерсера. Именно Эллери Ларкспур убедил Чарли Боннера выбрать классический номер Мерсера «Тихий, тихий, тихий вечер» музыкальной темой своей кампании. Он даже немного походил на виденные Беном фотографии Мерсера: лоб с залысиной, несколько зачесанных назад волосков, любопытные озорные глаза, сигарета в одной руке, бокал с бурбоном в другой и костюмы с лондонской Сэвил-роу.

Бен слушал Ларки с улыбкой. Водка с тоником показалась ему водянистой, и, внимая описанию всех ужасов разворачивавшейся президентской предвыборной кампании, он добавил в стакан еще капельку водки и много тоника, подбросил кубики льда. На коже выступила испарина. Дело не в жаре, это все от сырости.

– Давай к делу, Ларки. Что тебе нужно?

– Ну, дело в Дрю. Признаться, наш друг Дрю меня малость беспокоит. В нашу последнюю встречу он мне показался чуточку нездоровым, чуточку одряхлевшим.

– Ему за девяносто, если ты не забыл.

– Нет, не только это. Неуверенным. Опасливым. Не так быстро схватывал. Он звонил мне сегодня днем, сказал, что хочет поговорить… Но, мол, с этим можно подождать, пока я появлюсь в Нью-Йорке. Кажется, сообщение о землетрясении выбило его из колеи. Ну так вот, я здесь, в Вашингтоне, и предвыборная кампания больше походит на суд Линча… Я совсем закрутился с этими репортерами. Все равно что защищать умирающего…

– Так плохо?

– Ну, мы еще выкарабкаемся.

– Мне не обязательно морочить голову.

– Извини. Профессиональная привычка. Развивается со временем. Словом, Дрю… Я просто хотел, чтобы ты обратил внимание. Лучше бы он жил в городе, как все нормальные люди – не нравится мне, что он там совсем один на своем Биг-Рам. И еще от мыса Гаттерас надвигается сильнейший шторм. Просто черт знает как штормит. Он там без всякой помощи – а если отключат электричество, а он споткнется на лестнице или поскользнется в ванной? Назови меня старой наседкой…

– Ты и есть наседка.

– Я так и знал, что на твое здравое суждение можно положиться.

– На самом деле мне тоже неспокойно – этот шторм заставил меня задуматься. Я не так уж уверен, что мне хотелось бы оказаться там одному в такую погоду. Элизабет со мной, понятно, нет, так что чудесно провести с ней выходной не светит…

– Хорошо бы вы с ней наконец согласовали расписание – к слову, насчет «разошлись, как в море корабли». Я точно знаю, что ей бы этого хотелось. – Бен услышал, как Ларкспур отхлебнул бурбон.

– И мне бы хотелось. По правде сказать, нынче вечером немного тоскливо.

– Бенджамин, она вернется через день-два.

– Я знаю, Ларки.

– Не звони мне, я сам позвоню. – Их давняя маленькая игра.

Сидя в одиночестве на промокшем дворике, Дрискилл осознал, что короткая дремота основательно его взбодрила. Взяв телефон, он набрал номер Дрю. Дожидаясь ответа, размышлял о его отличном шотландском виски и о том, как приятно выпить в компании старшего партнера. Ответа не было. Возможно, Дрю тоже задремал.

Он прибрал кухню, поднялся наверх, побросал в дорожный чемоданчик какую-то одежду. Зачем ждать до утра понедельника? С тем же успехом можно подъехать сегодня, просто на случай, если он понадобится Дрю во время шторма. Он набрал номер Элизабет в квартире у Дюпон-серкл в Вашингтоне. Отозвался автоответчик, и Бен дождался гудка.

– Это твой горестно оплакиваемый муж Бен – помнишь такого? Я уезжаю на выходные к Дрю. Сейчас пятница, девятый час. Я уже на выходе. Звякни нам, если сумеешь – ты же знаешь, Дрю будет счастлив с тобой поговорить. Я бы и сам не отказался. Целую, милая.

Ему хотелось смягчить впечатление от их последнего разговора. В размолвку тот не перешел, но Бен дал ясно понять, как устал от жизни без нее, от одиноких выходных и всего прочего. Она пообещала, что они все это обсудят. И на прощание они обменялись коротким поцелуем, больше напоминавшим рукопожатие.

Едва выехав на скоростную трассу к Лонг-Айленду, он ощутил усилившийся дождь и порывы ветра, бившего в борта машины с силой кузнечного молота. Шторм, надвигавшийся от Гаттераса, был явно недалеко.

Ветер все более отчаянно бросался на тяжелый «Бьюик Роудмастер», быстро кативший по мокрой автостраде. Лучи фар отскакивали от тяжелой пелены дождя. Шквалы грозили сорвать со стекла дворники. Самая подходящая ночь для подобных поездок, мысль об ожидающих в конце пути каминах и пухлой набивной мебели разогнала тоску. Если Дрю уже лег, он приготовит себе выпить и почитает, пока не уснет, в какой-нибудь из гостевых комнат. Дождь заставлял держать скорость ниже привычной, зато на дороге почти не было движения. Может, он еще успеет выпить на сон грядущий вместе с Дрю, поговорить немного и получить хотя бы общее представление. Можно даже о политике поболтать. Так или иначе, впереди все выходные.

По дороге Бен слушал программу обмена мнениями с радиослушателями: ничего другого найти не удалось. Ведущий – консервативных политических взглядов – искусно играл на предрассудках и нетерпимости слушателей. Все до единого видели в президенте Боннере пример морального разложения, разъедавшего общество. Один говорил, что президент Боннер недостаточно заботится о защите страны от неких неопределенных сил за границей, что в конце концов его призовут к ответу и заставят расплатиться. В устах говорящего это звучало как личная угроза. «Спасибо, Эдди из Бруклина. Уверен, вы выразили мысли, которые разделяют большинство из нас». И так далее, и тому подобное. Узнай своего врага.

В последнее время это превратилось в общенациональную радиоигру. Бен никак не мог уразуметь, почему на радио так редко попадаются ведущие умеренных или более либеральных взглядов. Он как-то сказал Элизабет, что, по его мнению, это делается ради «хорошей программы» – чтобы разозлить слушателей, чтоб им назавтра было о чем поспорить. Элизабет возразила, что, во-первых, люди все еще предпочитают обсуждать назавтра глупые шуточки Дэвида Леттермана, а во-вторых, просто консерваторы чаще оказываются крикливыми и злобными фанатиками. «Консерваторы хотят оградить народ от, – писала она в одной из своих статей пару месяцев назад, – в то время как либералы хотят подвигнуть народ на».

Политическое равнодушие Бена Дрискилла к либеральным взглядам, которых он придерживался прежде, проистекало из того факта, что большая часть того, что он когда-то поддерживал, ушла в песок, была испорчена коррупцией, пропала из-за невнимания или, наоборот, из-за избытка внимания. Повсюду распространилось кредо, совершенно противоположное тому, которое с самыми лучшими намерениями намеревались распространить люди его поколения. Никто больше не отвечал за свои поступки. Всегда находился способ уйти от ответа, выставив себя жертвой. Во всем, что вам не нравится в вашей жизни, виноват кто-то другой. «Не моя вина» – клич, звучащий на каждом углу. И Бен полагал, что либералы вроде него несут за это свою долю ответственности – и немалую. В последнее время он начал относиться к либеральным догмам молодости так, как в юности относился к церковным догмам. Он их отвергал. Унаследованная мудрость, несокрушимая, неизменная доктрина… Он бы сказал, что доктрина, неизменная доктрина, полная убежденность в своей правоте – только для дураков. Дрю Саммерхэйз как учитель отвечал за политическое образование и Бена Дрискилла, и Эллери Ларкспура. Один был его учеником в стенах фирмы, второй – в извилистых коридорах Демократической партии. Дрю всегда стремился извлечь из ситуации наилучшее из возможного. Лучшее для нации, лучшее для большинства. Линдон Джонсон, мастер в искусстве ловить удачу, сказал как-то, что Дрю Саммерхэйз – единственный из известных ему людей, кто может сравниться с Сэмом Рэйберном в понимании истинной природы и целей политики. Из Бена Дрискилла ему удалось извлечь не так уж мало, однако Дрю всегда говорил, что его высшее достижение – Эллери Ларкспур, самый способный из учеников.

Паром из Гринпорта на Шелтер-Айленд как раз загружался. Машина Бена оказалась шестой в очереди – обычная машина, обычный водитель. Их плотно упаковали на палубе, и паренек, собиравший плату за проезд, не присматривался к лицам, а прятал голову под капюшоном анорака. Шторм разыгрался вовсю, волны прокатывались под медленно тащившимся к туманным огням на той стороне паромом. Никто ни на кого не обращал внимания. Все только и думали, как бы добраться домой, задраить люки и не высовываться. Паром загремел о деревянную пристань, встал у причала, разгрузился, принял пару машин, направлявшихся на материк, и поспешно скрылся в ночи.

Бен повернул влево, огибая бакалейный магазин и заправку, мимо полей для гольфа, направляясь к оконечности островка. Ветер на острове был сильнее. Два деревца повалило бурей, и вершины их на несколько футов высовывались на проезжую часть сразу за поворотом. Бен чувствовал себя, как тот мужчина в рекламе покрышек, которым вы можете доверить свою семью. За его спиной в ветреной мгле иногда вспыхивали фары. Лужи жидкой грязи разлились по дороге, и с откоса на пассажирской стороне стекали ручейки.

Фары высветили впереди низкую дамбу. С горбатой спины островка он спустился на уровень моря. Узкая полоска суши, соединявшая Шелтер-Айленд с Биг-Рам, казалось, вот-вот скроется под волнами. Она, как всегда, была замусорена ракушками. Природа в действии. Чайки, во множестве селившиеся в окрестностях, задали работу своим птичьим мозгам, как только люди выстроили дамбу. Нырнув и подхватив раковину клювом, они резко взмывали в небо и с крутого пике бомбардировали дорогу, с поразительной точностью попадая ракушками на твердое покрытие. Ракушки разбивались, открывая мягкое мясо моллюска, и чайки, опустившись, его расклевывали. Из подобных наблюдений всегда можно извлечь урок.

Ночью чаек не было, но ракушки хрустели под покрышками. Машина взметнула из-под колес фонтаны воды, а потом дорога начала подниматься на холм, к гостинице «Баранья голова». Огни за полосами дождя манили к себе, но осталось всего несколько минут до дома Дрю.

Свернув за темный изгиб дороги, которую обступили кусты и деревья, Бен увидел двойные столбы ворот, не закрывавшихся со Второй мировой. Створки ворот, словно в сцене из «Гражданина Кейна», заросли вьюнками и травой, обвившими решетку и скрывшими их до верхней перекладины. Черный асфальт дорожки влажно блеснул в свете фар, а впереди вырос дом: три этажа, остроконечная крыша с каминными трубами и огни в нескольких окнах жилого этажа. Дрю всегда называл его своей «хижиной». Свет горел и под крышей пристройки, в которой он оставлял машину.

На звонок никто не ответил. Дверь была не заперта. Бен толкнул ее и вошел. И сразу услышал моцартовский «Реквием» из кабинета. Бен окликнул несколько раз, ожидая, что Дрю выйдет из библиотеки или из кабинета, где горел свет, но ответа не дождался. Чувствовался запах горящих в камине дров. Здесь было жарко, но ведь старики, по словам Дрю, вечно зябнут. Муж и жена с соседнего острова, нанятые Дрю, приходили почти каждый день, чтобы приглядеть за домом: без конца натирали мебель, смахивали пыль, поддерживали идеальный порядок, пересылали почту, если та приходила, приготавливали растопку, чтобы Дрю сразу, как войдет, мог разжечь огонь, заботились, чтобы в кухне была еда, заправляли постель и взбивали подушки. Если бы ему понадобились другие услуги, они всегда готовы были остаться на ночь. В доме, как припомнил Бен, имелось четырнадцать спален.

Ну что ж, как видно, Дрю уснул, не погасив свет. Ему нравилось думать, что на этом острове он сам себе хозяин. В городе, в его маленькой изысканной «конюшне» в конце Пятой авеню, с ним постоянно жила супружеская пара, но здесь он наслаждался мыслью, что все еще способен обойтись без посторонней помощи. Бен торопливо заглянул в библиотеку, в кабинет, в бильярдную, на сияющую черно-белым кафелем кухню. Пусто. Моцарт последовал за ним вверх по тяжелой резной лестнице к спальне Дрю. Здесь горела лампочка у кровати. Постель расстелена, пижама и халат лежали наготове, но Дрю не было и тут.

Дождь колотил в окно и забрызгивал подоконник. Внизу он приметил еще одно освещенное помещение – оранжерею, стоявшую в стороне от дома. Время не слишком подходящее, чтобы возиться с горшками. Дверь в металлической раме осталась открытой: свет падал на посыпанную щебнем дорожку, скрывавшуюся в тени между домом и оранжереей. Порывы ветра раскачивали дверь. Свет горел ровно, никакие тени не двигались за стеклом.

При чем тут оранжерея? Холодные пальцы прошлись по позвоночнику, волоски на руках встали дыбом.

Бен в несколько секунд сбежал по лестнице и оказался снаружи. Ветер еще усилился, капли жалили лицо. Он промок от пота. Пригнувшись против ветра, он смотрел на приближавшуюся с каждым шагом оранжерею. Скрипела терзаемая бурей дверь. Он представлял, что могло случиться: Дрю услышал, как хлопает дверь, вышел ее закрыть, у него стало плохо с сердцем, он зашел в оранжерею, включил свет и упал. Наверняка так.

Прибой грохотал о скалы у подножия обрыва, ограничивавшего участок. Ветер доносил запах соли. Где-то чуть дальше находилась южная оконечность Лонг-Айленда. До нее было далеко, как до Крабовидной туманности.

Дрю был в оранжерее.

Бен сперва заметил его ноги: костюмные брюки, блестящие черные ботинки, с пятнами дождя и грязи. Он обогнул стойку, увидел, что старик лежит на боку. Под синим кашемировым джемпером на нем была рубашка с открытым воротом.

– Ради бога, Дрю! – позвал он, перекрикивая ветер, шум прибоя и дребезжание стеклянных панелей над головой.

Опустился на колени рядом, и тогда, в смутной тени, отбрасываемой цветочной стойкой, увидел, что это не инфаркт.

Входное отверстие, маленькое, с обожженными краями, виднелось на правом виске. У выброшенной в сторону руки, полускрытой стойкой, лежало оружие. Всего в нескольких дюймах от расслабленных пальцев. Револьвер «Смит-и-вессон» 22-го калибра.

Дрю выглядел таким хрупким, таким ужасающе непрочным, раздавленным смертью. Таким маленьким – не просто худым и подтянутым, каким казался в жизни, а до жалости маленьким. Душа человека, жизненная сила, покинула тело, и только теперь стало понятно, какой огромной была его душа.

Стоя над ним на коленях, задыхаясь от ужаса, Дрискилл зарыдал, чувствуя, как сводит отчаянием все мышцы, и слезы сбегали по лицу и капали на тело Дрю Саммерхэйза. Он оплакивал конец этой замечательной жизни, оплакивал ушедшее время, забыв о том, что оборвало эту жизнь – время, поглотившее Дрю и уже захватившее немалую часть самого Бена. Он плакал по себе, по надеждам юности, по бесконечным видениям будущего – и по Дрю тоже, горюя о том, к чему мы все приходим, когда истекает наш срок. Ты уходишь, и в последний миг, когда зависаешь между «здесь» и «не здесь», даже если это «не здесь» – Великое Ничто, ты, должно быть, на мгновение осознаешь, что все было зря, что ты мог бы и вовсе не жить, что все это – способ убить время, дымок на ветру. Ты был Дрю Саммерхэйзом – гигантом среди величайших людей своего времени, и вот ты ушел.

Бен прощался с останками старого друга, с человеком, так надолго заменившим ему отца. Он чувствовал себя очень глупо, пока не сумел унять слезы. Дрю, пожалуй, раздосадовали бы такие проводы. Как, спросил себя Бен, поступил бы Дрю на его месте? Прежде всего, не стал бы касаться оружия, тела и всего прочего в оранжерее. И первым делом подумал бы о Демократической партии.

Бен вернулся в дом сквозь бурю, чуть не сбивавшую с ног, оставив дверь по-прежнему хлопать на ветру.

Том Боханнон съехал с парома, помахав билетеру.

– Вы, ребята, в любую погоду катаетесь!

– Надежнее почты, а ты как думал? – усмехнулся Боханнон, выводя коричневый фургон «Экспресс-службы» на не слишком сухую сушу.

Фургон он собирался оставить в Джеймспорте, где его ждала другая машина. Лимонный четырехдверный «Олдсмобиль» 1979 года. Он не сомневался, что машина уже на месте.

Со стариком вышло просто. Том тяжело вздохнул. Бедный старикан.

Не то что его отец. Не то что старик Фрэнк… Того пришлось убивать долго, но все давно прошло и не стоит теперь об этом вспоминать. Пришло на ум, потому что его отец и сейчас был бы моложе этого старикана. Он не любил вспоминать об отце, но воспоминания всегда таились у поверхности памяти. Просто невозможно было забыть старого здоровяка Фрэнка. Тот умел ненавидеть. Его сжигала ненависть ко всему на свете… к гомикам и полукровкам, к черномазым и макаронникам, к латиносам, коммунякам, и русским, и жидам… Отец ненавидел всех и часть своей ненависти сумел вколотить в сына. Но сын открыл для себя более широкий мир, между тем как отец просто мариновался в ненависти и, обнаружив, что у мальчишки завелись собственные идеи, вздумал выпороть его, что было ошибкой.

Останков отца так и не нашли, потому что, в сущности, от него ничего и не осталось. Сукина сына словно и не было никогда. Том и сейчас как наяву видел теплую сладкую кровь, выплескивавшуюся из сонной артерии и яремной вены, кровь, заливавшую ему рубашку и руки, когда ублюдок отбивался, как наяву видел трясину болот Эверглейдс, всасывающую труп, как пасть дорвавшегося до жертвы аллигатора. Это был первый и последний человек, которого он убил в гневе, и… нет, никто так и не нашел его отца.

Услышав речь Чарьза Боннера перед Конгрессом, он ощутил тот же гнев. Ярость. А потом ему позвонили.

Внезапно тихонько затрещал сотовый в кармане его плаща, и он, откопав трубку, ответил, глядя, как дворники вылизывают брызги дождя на стекле.

– Все прошло, как часы, – вот что он ответил. Этот номер знал только один человек.

Взбитые ветром волны перехлестывали через дамбу, на дороге было темно, деревья стонали под ветром, сгибались, срывали телефонные провода, порой с треском валились на чью-нибудь подъездную дорожку. Дрискилл на обратном пути снова миновал гостиницу «Баранья голова» и свернул к городу, где еще горели несколько рекламных огней, и редкие фонари, раскачиваясь, бросали в дождь жуткие мечущиеся тени. У закрытой на ночь заправки обнаружилась телефонная будка. Он остановил «бьюик» почти вплотную к будке и скорчился под зонтом, вкладывая в аппарат карту и набирая междугородний номер с шифром «202».

– Да? – Голос очень напоминал голос автомата.

Номер числился таким секретным, что записывать его запрещалось. Бену не нравились эти игры. Играя в них, он чувствовал себя школяром.

– Это Архангел.

– Да, Архангел – читали в последнее время что-нибудь стоящее?

– Джона Стейнбека. «На восток от Эдема». – Еще один пароль.

– Чем могу помочь, Архангел?

– Свяжите меня с Котом-рыболовом. Немедленно.

– Он уже отдыхает, Архангел.

– Ну так поднимите его, черт возьми. Или вашим следующим назначением станет место помощника младшего советника на Огненной Земле.

– Посмотрю, что можно сделать.

Последовала серия редких щелчков, прерываемых паузами.

– Архангел, что происходит, черт побери? – Говорил президент Соединенных Штатов. – Уже одиннадцать!

– Дрю Саммерхэйз мертв. – Дрискилл старался дышать ровно. – Пулевая рана. Самоубийство или убийство, трудно сказать. – Ему казался нереальным собственный голос, словно линия связи прерывалась. – Похоже на самоубийство, но с какой стати ему кончать с собой? И все же выглядит как самоубийство.

В короткой паузе он услышал, как президент с трудом сглотнул.

– А, черт, Бен… я любил старика. – Голос дрожал. Президенту Соединенных Штатов позволительно плевать на условные имена. – И я знаю, поверь, что он значил для тебя. Что ты можешь мне сказать?

Бен коротко изложил суть. Дождь залетал под зонт. С каждой минутой все сильнее. Господи! Не ураган, конечно, но ночка та еще.

– Бен, где ты сейчас? – говорил Ларкспур.

– Посреди какого-то урагана. Здесь черт знает что творится. Ты что – в одной постели с Чарли и Линдой?

– Мы в кабинете, – вмешался Чарли. – Ты власти не оповещал?

– Я ничего не намерен предпринимать, пока мы не договоримся. Потому и звоню. Я ни в коем случае не хочу тебя втягивать, а как только газеты дорвутся: «Бен Дрискилл находит тело Дрю Саммерхэйза!» – тебя захлестнет выше головы. Так вот, чего ты от меня хочешь?

– У тебя идеальные инстинкты, Бен, – произнес президент.

– Что ты говоришь, Ларки?

– Ни слова, Бен.

Президент спросил:

– Ты можешь заняться этим для меня?

– Конечно.

– Тебя не устраивает версия самоубийства?

– Просто я представить не могу человека, менее склонного к самоубийству. Только и всего. Почему? Зачем бы ему это делать?

– Не знаю, Бен, но ведь я тебе всего несколько часов назад говорил, что он меня беспокоит, – снова Ларкспур. – У людей в его возрасте с мозгами всякое бывает.

– Слушай, мне до утра не выбраться с этого проклятущего острова. Тогда я затеряюсь среди машин на пароме.

– Бен, ты все понял? Я прошу тебя никому не сообщать. Сперва нам нужно поговорить. Я должен сообразить, что с этим делать. – Президент оторвался от трубки и забормотал что-то в сторону.

– Знаешь, в таких делах всегда есть, на чем споткнуться, – сказал Дрискилл и помолчал, подчеркивая свою мысль паузой. – Я хочу, чтобы ты это ясно понимал.

– Ты со мной не согласен?

– Нет-нет, Чарли, просто я адвокат. Но я нутром чую, что ты прав.

– Бен, ты мне нужен здесь. – Голос президента звучал натянуто, почти до срыва. Боннер был подвержен эмоциям и глубоко чтил Дрю Саммерхэйза. – Мне нужен личный доклад. Это ужасно. Мы должны найти лучший из возможных выходов.

– Ладно, ладно – я буду завтра утром.

Не время кочевряжиться из-за поездки в Вашингтон. Для президента, когда ему угрожал проигрыш, Бен Дрискилл немедленно оказывался в команде. Служба кризисной помощи. Да и Бену не хотелось оставаться наедине с мыслями о Дрю и о случившемся.

– Не откладывай.

– Ладно. Из-за шторма могут отменить челночные авиарейсы. На вокзале Пени сяду в экспресс «Метро». Доберусь до вас к полудню.

– До свидания, Бен. И… мне чертовски жаль. – Связь прервалась.

«Вот так, – размышлял Бен, выезжая за пустынную окраину, – начинается сокрытие преступления».

Однако Дрю одобрил бы выбранный им образ действий. Его смерть, конечно, все равно свяжут с именем президента, но если выяснится, что рядом оказался Бен Дрискилл, резонанс будет намного сильнее. Он уже представлял сюжеты: наводящие вопросы, намекающие на сокрушительные выводы. Почему Бен Дрискилл очутился там в ненастную ночь? И как это связано с делами партии? Что за важное дело нельзя было отложить до завтра? Не грядет ли новый президентский кризис?

Всегда остается вероятность, что все вскроется – выяснится, например, что он не сообщил о факте самоубийства, – но вероятность довольно зыбкая. Стоит рискнуть ради того, чтобы не полоскать имя президента. Он не станет чинить препятствий правосудию, ни в коем случае не станет ничего сдвигать, перемещать или уносить с собой. Только очень пристальный взгляд обнаружит сам факт сокрытия. Сокрытия чего? Самоубийства? Никто и не узнает, что он там побывал. Так захотел бы сам Дрю.

Он ехал обратно сквозь проливной дождь, через темный остров, по вымытой волнами дамбе. Вернувшись в дом, он снял плащ, бросил его на кушетку в кабинете, прошел в кухню и приготовил себе кофе. С чашкой в руках он вернулся в кабинет, где еще горел камин. Слишком жарко. Господи. Он разбросал поленья кочергой и разбил головешки, посмотрел, как замирает огонь. Вытер бусинки пота со лба. Не думать о теле Дрю в оранжерее, нельзя о нем думать, это не Дрю, Дрю здесь больше нет…

Портфель Дрю – зеленая с коричневым кожа, куплен у Мэдлера на Парк-авеню за три тысячи долларов много лет назад, подарок клиента – стоял на одном из кресел с широкими кожаными подлокотниками. В пепельнице из резного стекла сигара «Маканудо Черчилль» наполовину превратилась в столбик белого пепла. Она еще не остыла. Большие сигары долго хранят тепло. Час, а может, и два. Бен снова постучал кочергой по углям, стараясь погасить. Из одного полена выскочил сверчок и тут же зажарился. Хоть к оракулу обращайся за ответом: какого черта Дрю покончил с собой? Может, услышал снаружи шум, решил, что грабитель, и вышел с револьвером в руке? Мог он упасть и нажать курок? Мог ли застрелиться случайно?

Через носовой платок, чтобы не оставлять отпечатков, Бен открыл элегантный немецкий портфель. Кофейной чашкой и кухней он займется позже. Портфель оказался почти пустым, внутри всего пара папок. В одной – несколько листов компьютерной распечатки, большей частью цифры, словно шифр, ожидающий электронного дешифратора. Бен ничего не понял. Вторая папка толще, перехвачена для надежности резиновой лентой, с углов торчали уголки засунутых наспех листков. По-видимому, здесь собраны вырезки, заметки и сообщения, касающиеся вполне логично выбранного объекта – человека, соперничающего с президентом Боннером за выдвижение от демократов. Летучий Боб Хэзлитт. Бен порылся в папке. Стандартный предвыборный набор. Дрю собирался пересмотреть его, может, надеялся что-то выжать, подсказать президенту ответ на усиливающиеся выпады Хэзлитта.

На столе лежал сложенный лист факса – предварительный макет выходящего в понедельник «Уорд файненшл аутлук» – крупного политического и финансового издания, которое в Вашингтоне и Нью-Йорке читали так же жадно, как «Пост» или «Таймс», а по стране – расхватывали быстрее, чем любое из вышеназванных. Газета производила впечатление реликвии прошлого – как из романа Диккенса: редкие фотографии, бесконечные колонки однообразного шрифта, страницы с таблицами и биржевыми ценами – для одних бессмысленные, для других – столь же необходимые, как кровь и кислород. Финансовые обзоры консервативны, политические – держались правого крыла. Авторам передовиц никогда не встречались республиканцы, не заслуживающие одобрения, кроме, конечно, республиканцев, которые, подобно президенту Джорджу Бушу, склонялись к центризму. Демократы в газете неизменно представали идеологическим пугалом, варьируя от мелких хулиганов до современного воплощения Антихриста. Президент на данный момент, в затянувшемся сезоне недовольства Боннером, числился Антихристом процентов на семьдесят пять.

С неуклонным восхождением Боба Хэзлитта – «выступающего от имени Здравого смысла и Простого Человека» – один из авторов, душа и сердце УФА Баллард Найлс, предпринял крестовый поход против Боннера и обзавелся собственной дубиной. Национальный республиканский комитет представлял собой компанию толстячков, связанных понятиями благовоспитанности и опасениями перед тем, что скажут другие о них самих и их слабосильном кандидате, Прайсе Куорлсе: так считал Баллард Найлс, как видно, не боявшийся никого и ничего, судя по тому, как лихо он бичевал правительство.

Все это напоминало атаки, которым когда-то подвергался Франклин Рузвельт или – ближе к настоящему – Билл Клинтон. Не так давно президент, выступая на футбольном поле, высказался насчет Найлса, обозвав того «акулой, прожорливой рыбиной» и разыграв шуточную сценку под музыкальную тему из ужастика «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит» Сондхейма. Толпа ревела от хохота, и все же многие задумались над образом президента, отправляющегося бриться к парикмахеру Найлсу, который заносит над ним сверкающее бритвенное лезвие. Клинт Спенсер из «Вашингтон пост» писал, что «сценка оказалась слишком жизненной, даже для такого сборища, но президент, как видно, счел ее остроумной. Искусство подражает жизни. Администрация Боннера уже истекает кровью, как заколотая свинья. Но президент умеет проигрывать с достоинством – и, возможно, в этом его беда. Быть может, пора вызвать тяжелую артиллерию и поискать предателей в собственной партии – чтобы обрушить на них шквал огня».

И вот сегодня кто-то по факсу переслал Дрю Саммерхэйзу предварительный макет очередной статьи Балларда Найлса. Все любопытственнее и любопытственнее.[3]«Сквозь зеркало». Кто бы это мог сделать?

Найлс выдавал статьи трижды в неделю и уже не первый месяц обрушивался в них на администрацию, но в последние три-четыре недели нападки стали яростнее прежнего. Как сказал в одном из интервью президент Боннер: «Вы не думаете, что пена на клыках Найлса выглядит не слишком привлекательно?» Кто-то – надо полагать, сам Дрю – выделил его статью желтым редакторским маркером. Стандартным заголовком колонки было «От Найлса». Бен читал, и в животе у него становилось пусто и холодно.

«Слухи о грядущей катастрофе, вьющиеся вокруг Белого дома и администрации президента Боннера, создают – цитируя покойного государственного мужа Росса Перо – „громкий чавкающий звук“ пересыхающих источников этики. Сердце этики вырвано из груди разлагающегося воинства. Предчувствие становится реальностью, и в Белом доме больше, чем где-либо еще. Смею добавить, реальность становится виднее. Кто-то – один или многие – основательно набедокурил. И в прошлом, и теперь. До нас дошло, что через день-другой разразится скандал, ядовитое газовое облако поднимется над некой особенно гнилой политической трясиной. Его очертания пока не ясны, и на него еще не удается прицепить именные бирки, но скандал проявляется. И пахнет он падением Чарльза Боннера.

Ходят слухи о незаконных источниках финансирования кампании (и что тут нового? признаться, не демократы держат патент на это явление), о подковерных сделках с Мексикой, Японией и Россией относительно охраны среды, торговли и прав человека, об участии в отмывании крупных доходов от наркоторговли – продолжайте сами. Да еще все эти рассказы о любовных гнездышках в Вирджинии, на побережье Мэриленда и бог весть где еще. Эти слухи вполне открыто обсуждаются в частных домах, у „Дюка Сиберта“, в „Ситронелле“ и в Жокей-клубе, и, хотите верьте, хотите нет, вчера мне предлагали взглянуть на парочку откровенных фотоснимков. Нет, никакой „клубнички“, никаких пакостей.

Наоборот, сказали мне, снимки изображают не кого иного, как Его Серое Преосвященство, как обычно, щегольски разодетого в свои девяносто, углубившегося в беседу с Нестором „Тони“ Саррабьяном в вирджинском поместье последнего. Для тех, кто забыл, напомню, что Тони Саррабьян, начинавший как торговый советник богатенького арабского князька, известного тем, что, сбивая подростков на улицах Вашингтона, он уходил от ответственности с помощью старой уловки дипломатической неприкосновенности, теперь, что называется, „посредник“. Он воистину научился извлекать выгоду из своих услуг. Скажем, нужно вам вооружить мятежников или, наоборот, подавить мятеж: загляните к Тони в „Ассоциацию Саррабьяна“ – и захватите с собой деньги. Или, скажем, вам нужно получить для кого-то лицензию на телевещание – зайдите к нашему Тони… и захватите деньги. Нужно „замять дело“, как говорят в нашем малограмотном обществе? Нужны давно распроданные билеты на лучшие места на финальном матче? Нужно сбыть с рук ядерные боеголовки, которые так и не пригодились и захламляют ваш дом до крыши? – Идите на поклон к Тони Саррабьяну – и не забудьте о деньгах. Или, например, нужно оплатить политические амбиции Чарльза Боннера и его веселой шайки? Тони – тот кто вам нужен. Билет в Белый дом гарантирован.

Но откуда, спросите вы, берется влияние Тони? Из его связей с вожаками стаи, с псами, забравшимися так высоко, что им уже не приходится драться за свое место с псами, простите за выражение, вроде Чарли Боннера и его банды, с псами вроде Дрю Саммерхэйза, который и в старческом маразме продолжает „консультировать“ президента Соединенных Штатов.

Так что, увидел ли я те снимки? Конечно, увидел. Я не взял их со стола, куда положил фото мой информатор, но сомнений не было: Саммерхэйз с Саррабьяном. Достаточно неприятно представлять столп истеблишмента проводящим время с Тони Саррабьяном. Но хотелось бы еще знать, что им понадобилось обсудить в уединенном сельском доме Тони в Блу-Ридж-Маунтинс? Или их снимали в кошмаре, который он называет домом, на берегу Потомака?

Имейте в виду, я не брал фото в руки. Но, полагаю, мой информант мог бы доставить эти снимки и ко мне в офис, а я, будь я в подходящем настроении, мог бы тиснуть их рядом со своей колонкой. В доказательство того, что вы, друзья, можете мне верить.

Не бойся, чувствительный читатель. Нам не придется долго дожидаться, пока упадет второй башмак. Это так же неизбежно, как смерть, налоги и падение Чарли Боннера. Но к чему, спрашиваю я себя, пришел под конец жизни Дрю Саммерхэйз? Если вы столкнетесь с ним в Нью-Йорке: в Гарвард-клубе или в „Четырех временах года“ – в других местах его теперь трудно застать, – можете спросить сами».

Вот что читал Дрю как раз перед тем, как пустил себе пулю в висок. Баллард Найлс – еще одна пуля в шестизарядном револьвере. Сейчас Бен Дрискилл охотно убил бы Найлса голыми руками. Его дела – убийства с помощью намеков и сплетен – заслуживали, по мнению Бена, смертного приговора.

Редкое исключение в обычном оформлении газеты – по сторонам колонки Найлса помещались две черно-белые фотографии. Освещение было не идеальным и разрешение оставляло желать лучшего, но они действительно изображали Дрю Саммерхэйза с Тони Саррабьяном. На одной, на борту яхты Тони на Потомаке, они опирались локтями о фальшборт, улыбаясь фотографу. Другая застала их в более приватной беседе: они сидели на каменном парапете на фоне, кажется, речного пейзажа, склонив друг к другу головы. По-видимому, Тони говорил, а Саммерхэйз слушал. Саррабьян на обеих фотографиях был в рубашке поло с открытым воротом. На Саммерхэйзе – двубортный клубный пиджак с белой рубашкой и галстуком. Бен не сомневался, что туфли у него на ногах белые, с завязанными бантиком шнурками – точь-в-точь такие, как носил его отец, когда Бен был мальчишкой. И сами собой возникали вопросы: о чем они могли говорить? По какому случаю встретились? Кто снимал? И, самое главное: кто принес снимки Найлсу? Кто прислал Дрю факс? На верху страницы не было идентификационного номера, только общее «Г-3» на каждом листе.

Забавно, как незаметно подходит момент, когда ты, сам не зная того, делаешь шаг с твердой земли в пропасть, где все затянуто дымом, как после авиакатастрофы, и чувствуешь, как нарастает в тебе вопль, и все правила меняются, а новые тебе неизвестны… Так виделся мир Дрискиллу на залитом ливнем и продуваемом всеми ветрами острове в ту ночь.

Это была долгая ночь, ночлег в доме мертвого. Он наконец задремал около четырех утра. Проливной дождь сменился летящими клочьями тумана, рассвет был серым и вязким и безбожно жарким. Он проехал по пустынной дамбе, объезжая ветви и стволы, вылетевшие на дорогу. На пустую дорогу. Он встал в виду парома и на третьем рейсе покинул Шелтер-Айленд.

Глава 3

Бен Дрискилл сошел на платформу и пробился в вокзал Юнион в удушающей жаре. В поезде доспать не удалось: уставившись в окно, он перебирал в уме все, связанное со смертью Саммерхэйза. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, но нельзя было раскрывать рта, пока он не доберется до Белого дома. Вспотевший, усталый, раздраженный, он вошел в великолепное старое здание вокзала, недавно отреставрированное и ставшее одним из крупных аттракционов столицы. Плотная обеденная толпа переполняла рестораны, туристы и продавцы в бутиках, дети, возвращающиеся из школы, – лица блестели от пота, как блестели все лето и будут блестеть до поздней вашингтонской осени. Выходя из торгового зала, он сразу увидел комитет по встрече.

Эллери Дунстан Ларкспур был единственным на всем вокзале, кто не вспотел. Он всегда был свеж и подтянут: рубашка накрахмалена до хруста, галстук-бабочка затянут под воротник, на манжетах ни морщинки, складки острые, как бритвенное лезвие. Увидев Бена, он пригладил ладонью зачесанные со лба пряди и помахал рукой.

– Видит бог, на что я иду ради ближнего своего! – Он чуть пришепетывал – своего рода торговая марка. – Я добыл машину и шофера, мой мальчик. Нельзя же, чтобы великий Бен Дрискилл истекал потом, дожидаясь такси! – В его шепелявости было что-то особенно милое. Теле- и радиоинтервью прославили его пришепетывание на всю страну.

Но теперь жовиальность сползла с него, как маска.

– Мне так страшно жаль, Бен. Ты же знаешь, как я относился к Дрю. – Он понизил голос до шепота, а его ладонь на миг опустилась Бену на плечо. – Эй, давай я возьму. – Он отобрал у Дрискилла портфель – жест гостеприимного хозяина.

Этот высокий сутулый человек всегда поглядывал будто свысока, какого бы роста ни был собеседник. Лицо у него было розовое, ресницы бледные, а глаза – теплого голубого оттенка.

– Спасибо, что встретил меня, Ларки. Только не говори, что это ради старой дружбы.

– Ты как, Бен, держишься?

– Не очень-то, если подумать. Хотел бы я, чтобы Дрю был с нами.

– И я тоже, Бенджамин. И я тоже. Нам без него трудно придется.

Они развернулись и направились к широкому выходу, за которым такси словно плавились и дрожали в знойном мареве над мостовой. На дальнем конце очереди такси ждал в островке тени черный лимузин. Огромные клубящиеся белые облака вставали над Вашингтоном. Посреди дороги стоял злобного вида мужчина. Он не походил на избирателя – скорее на наемного убийцу. На его футболке была пропечатана надпись: «Это не жар. Это дурь».

Ларкспур прошел мимо.

– Ну, работа остается работой, верно? – Он улыбнулся, словно издалека. – У нас на руках, кроме ужасной личной трагедии, проблема политического пиара.

– Да уж, каша…

– Ты и половины не знаешь, мальчик Бен. И половины! – Его розовая челюсть на миг нависла над цветастым галстуком-бабочкой. Галстук напоминал маленький и очень экзотичный букетик. Ларкспур от природы был улыбчив, и озабоченность на его лице всякий раз заставала врасплох.

– Как это понимать? Терпеть не могу, когда ты говоришь загадками.

Ларкспур махнул шоферу, чтобы тот оставался в машине, и сам открыл перед Беном дверь. Солнце горело отчаянно ярко, прямо огонь мщения, и Бен, залезая в машину, отдернул руку от раскаленного борта. Окна были притемненными, кожа обивки – прохладная, ровно гудел кондиционер, и Бен глубоко дышал, пока Ларкспур усаживался и стучал по стеклянной перегородке, давая шоферу знать, что пора двигаться.

– Я не могу похитить президентские молнии. Он желает сам отрежессировать встречу. Хочет вывести тебя на сцену по своему сценарию. Рейтинг не поднимается. Положение и раньше было сложным, Бен, а теперь еще это… – Он рассеянно подергал себя за галстук и спрятал подбородок в ладони в свойственной ему позе задумчивости, постукивая пальцами по подбородку. – Проклятье, я решил бросить курить. Сучье дело. Обзавелся этими никотиновыми пластырями. Понимаю, что будет трудно, но черт меня побери, если я позволю какому-то шарлатану меня гипнотизировать. Нет, сэр, я уж лучше с пластырем. Я справлюсь. Всякий может справиться.

Он часто подавал свои мысли так, словно представлял пиар-проект в давние дни, до того как «Ларкспур и компания» захватила англоязычный мир. Он был торговцем, продававшим идеи. Его гений, положение в мире – все сводилось к умению сделать абстракции реальными и осязаемыми. Он постоянно твердил, что его работа – просто просвещать народ. Учить людей правильно оценивать ситуацию, тщательно вертеть факты, рассматривая их со всех точек зрения, а прочее придет само. Это Ларкспур умел как нельзя лучше. Он помогал Бену после насильственной смерти Хью Дрискилла, и тех пор они стали друзьями. Они не клялись в вечной дружбе, но оба признавали узы симпатии, связавшие их после кончины Дрискилла-старшего. Из всех друзей Бена только Ларкспур и Дрю Саммерхэйз были приглашены на скромное венчание Бена с Элизабет, прошедшее в семейной часовне в принстонском поместье Дрискиллов.

– Дела плохи, Бен, но… – на его лицо вернулась бодрая улыбка, – в конце концов мы справимся, дай-то бог.

Дрискилл, сидя на заднем сиденье лимузина, услышал в голосе Ларкспура тревогу, которую тот ревниво таил и никогда не выказывал на публике.

Даже наедине с президентом он выкладывал не больше неприятных истин, чем считал необходимым. Президент, как никто другой, нуждается в защите от столкновения с жестокой реальностью жизни. Нельзя допустить, чтобы он пал духом перед канонадой орудий главного калибра в президентской кампании. Эллери Ларкспур был из тех, кто последним признает поражение. В его кабинете на стене висел личный лозунг, кредо, как это называлось по обычаю адвокатских фирм: «Ты будешь драться до последнего… И если не ты останешься последним, ты мне ответишь!»

– Не хочешь мне рассказать…

– О, черт, ты и так скоро все узнаешь. Я просто хотел дать тебе перевести дыхание. Хотел подготовить. Президент придает такое значение твоему мнению и реакции – не хочу, чтобы ты на его глазах отвесил челюсть и начал, поскуливая, грызть новехонький ковер. Но дела и вправду хуже, чем ты думаешь. И приготовься говорить перед слушателями. Там будет Ландесман. Ты, я, Ландесман и президент.

– Потрясающе! А Мак?

– Про Мака лучше не вспоминай. Он вроде как в опале – Чарли, кажется, доверяет ему не так безраздельно, как прежде. Может, дело в его романе с Эллен Торн – думает не о том, тратит время, которое должно принадлежать Чарли… Но, ты понимаешь, это скользкая почва. Они не могли бы отдавать ему больше времени, даже если бы блюли целибат. Нет, Бен, не знаю, откуда это идет, но Чарли в последнее время немножко… страшно сказать – становится параноиком. Понятно, как не стать в его положении? Хэзлитт празднует победу три дня из четырех. Может, Мак просто подвернулся под горячую руку. В общем, об этом помолчим. Я хочу, чтобы ты чем-то уравновесил чернуху и ужасы, которые обрушивают на президента Эллен и Олли. Они меня с ума сведут. Как раз когда ему особенно нужна поддержка!

Лимузин медленно свернул с Пенсильвания-авеню, миновал пост охраны и так же медленно покатил по дорожке под навесом деревьев ко входу в Западное крыло Белого дома. Слева, на обычном месте, в раскаленной тени, изнывая от жары, толпились корреспонденты радио и телевидения. Их софиты, зонты для тени и звукозаписывающая аппаратура складывались в картину экспедиции сафари, разбившей постоянный лагерь. Они критически рассматривали лимузин. Кто может скрываться за тонированными стеклами? Когда машина остановилась у крыльца и швейцар в униформе вышел открыть двери, корреспонденты, присмотревшись, отметили прибытие Ларкспура, что было далеко не новостью, и друга президента Бена Дрискилла – тоже на новость не тянет. Очевидно, о смерти Дрю Саммерхэйза здесь еще не знали. Ларкспур кивнул в сторону репортеров, но те так размякли на жаре, что поленились ответить. Когда они скрылись из вида, он шепнул Бену:

– А, если бы они только знали…

– Скоро узнают, – отозвался Дрискилл.

– Верно, так что нам предстоит решить, что тогда делать.

Стоило войти в Западное крыло, как внешний мир ощущаться переставал. Здесь круглый год стояла весна, вазы полнились свежими цветами. Сотрудники, пропускавшие вас через сканеры, неизменно улыбались и заводили приветливую беседу, словно у них на целом свете не было забот. Улыбчивый чернокожий охранник был, говорят, самым сильным человеком в Вашингтоне – качество, в прошлом раз-другой пригождавшееся при встрече слишком шумных гостей. Гид и секретарь стояли рядом со знаменитой актрисой, заглянувшей наскоро поприветствовать президента. Чарли Боннер как-то заметил, что очень странно сознавать себя стоящим в центре мира, при том, что жизнь твоя течет спокойно и даже счастливо.

– Это служба, только и всего, и иногда слишком легко забыться. Появляется привычка думать, что все в порядке просто потому, что все так вежливы и никто никого не убивает на лестничной площадке… Но, по правде, ты постоянно висишь на волоске над мусорной кучей.

Ларкспур первым прошел по коридору и вверх по лестнице, время от времени кивая кому-нибудь и бормоча приветствия. Теперь по коридору, застеленному ковром. На светлых, как сливки, стенах картины славных и кровопролитных сражений, бросающихся в атаку храбрецов. Охрана сливалась с мебелью, с пальмами в горшках. За стенами чуть слышно гудели кондиционеры. Кабинет слева был отгорожен канатом, сквозь открытую дверь виднелся большой стол, один из стульев за которым был выше и равнее других.[4] Ларкспур остановился перед дверью, ведущей в Овальный кабинет.

– Я всегда, прежде чем войти, проверяю, застегнута ли ширинка, – улыбнулся он Дрискиллу. – Как-то вошел с расстегнутой молнией, так что из нее торчал ярлычок прачечной с подола рубашки. Миссис Колфакс – она тогда была представителем в ООН – конечно, оказалась слишком любезна, чтобы заметить, но с Чарли, я думал, случится припадок пляски святого Витта.

Обернувшись, он заговорил с охранником. Их имена внесли в книгу, которую президент именовал «Книгой мертвых», и охранник, шагнув вперед, распахнул дверь. Президент сидел на углу большого темного стола, за которым некогда сиживал Тедди Рузвельт. Рукава рубашки закатаны до локтя. Он выбрался из-за стола и пошел навстречу Дрискиллу с протянутой рукой, и, если не слишком присматриваться, можно было принять его за парнишку, игравшего в футбол в школе Нотр-Дам еще в те времена, когда изобретали колесо, а мячом служил надутый свиной пузырь. В светлых волосах появилась седина, перед последней предвыборной атакой их придется покрасить. В уголках губ и глаз птичьими лапками расходились морщины. Он всегда оставался загорелым: зимой лыжи, летом гольф. Рост шесть футов два дюйма, вес около двухсот тридцати фунтов, и выглядит так, будто запросто отколошматит любого в этом здании, даже если ему одну руку привязать за спину. Под брюками он носил эластичный наколенник – просто на случай, если скажется наследство футбольных сражений. Он не желал стать причиной биржевой паники, упав перед объективами камер из-за давнего перелома.

– Спасибо, что приехал, Бен. – На историческом столе зазвонил телефон, и Боннер, обернувшись, схватил трубку. – Что там, черт возьми? – С минуту он слушал. – Хорошо, хорошо. Но о пострадавших американцах сообщайте каждый час. – Он взглянул на часы. – Потом, потом. Хорошо. – Бросил трубку на рычаг. – Бен, ты сам понимаешь, что сегодня возглавляешь список, но положение в Мексике… К тому же через пару минут назначен ежедневный разбор хода кампании, и вас обоих я прошу остаться здесь. Я на вас рассчитываю. Только пока не вдавайся в дело с Саммерхэйзом. Маку и Эллен я сообщу попозже. – В дверь постучали. Лично открывая дверь, Чарли Боннер добавил: – Подожди, сейчас услышишь…

Боб Макдермотт знал Чарли и работал с ним еще с Вермонта, когда его маленькое, но напористое агентство вело дела семейного банка Боннеров, основанного в шестидесятых годах девятнадцатого века прапрадедом президента. Когда Чарли пробился в Конгресс, потом стал губернатором Вермонта и наконец президентом, Макдермотт так и остался при нем. Между ними возникла естественная привязанность, более или менее пережившая возвышение Чарльза Боннера до президентского кресла. Сейчас Бена, вставшего, чтобы пожать Макдермотту руку, поразили мешки под глазами и усталость, прорывавшаяся в голосе. Макдермотт всегда стремился поддерживать оптимистическое впечатление, будто он владеет ходом событий и наслаждается каждой минутой жизни. Сейчас личина сползла с него. Седые волосы падали на лоб, и веснушки на носу уже не делали его похожим на мальчишку. Смотрел он сердито.

– Бен, рад тебя видеть. Надеюсь, с тобой сюда проникнет луч света.

– Не надейся, – сказал Дрискилл.

Макдермотт машинально улыбнулся, но души в его улыбке не было.

– Мы так давно уже не слышали ничего хорошего, что я не узнаю добрую весть, даже если она укусит меня пониже пояса. – Глаза у него от недосыпа подернулись красными жилками. На нем были серые мягкие брюки, синий блейзер, голубая рубашка, повязанный на шее темно-красный фуляровый платок и черные туфли, начищенные до такого блеска, что напоминали лакированную кожу. Не прилагая рук, Белый дом демонстрировал коллекцию самых блестящих в обозримой вселенной туфель, превосходивших блеском даже ботинки сотрудников фирмы «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз», к которым чистильщик каждое утро являлся прямо на рабочее место, чтобы навести необходимый глянец.

– Это наш последний военный совет перед завтрашним отъездом Эллен. Она вернется в Вашингтон только после партийного съезда. Нас всех ждет Бостон. – Лицо Макдермотта всегда оставалось гладким, а одежда – свежей, как маргаритка, пускай сам он вымотался до изнеможения. Единственным изъяном мог считаться легкий душок сигаретного дыма, который он принес с собой вместе с ароматом одеколона. И в голосе тоже слышалась отчетливая хрипотца старого курильщика. Он был компанейским парнем, любителем долгих дружеских попоек, и, когда мог, отдавал должное порции солодового или рюмочке бурбона, любил и покер, причем блефовать умел так, что вы рисковали остаться без последних штанов.

С Макдермоттом пришла Эллен Торн. Она обучалась политическим стратегиям в Стэнфорде и Гарварде, стала обозревателем, консультантом лобби и наконец наемницей на службе у претендентов на выборные посты. Она составила себе имя на веренице оглушительных побед своих клиентов, в том числе трех сенаторов, которым, казалось, грозил верный провал, и одного губернатора, вышедшего на передний план совершенно неожиданно. В команду Чарльза Боннера она вошла, когда он в последний раз баллотировался на губернаторский пост, и она же сыграла ключевую роль в его победе над республиканским претендентом на президентство – Шерманом Тейлором. Эллен, возможно единственная из присутствующих, обладала безрассудной страстью к политической борьбе, инстинктом убийцы. Все ее противники в один голос утверждали, что она – не джентльмен. Стройная женщина лет под сорок с короткими черными волосами, пронзительными черными глазами и завлекательной кривоватой усмешкой. Очки в черепаховой оправе придавали ей важный вид. Красный костюм, в котором она явилась сегодня, нес на себе воспоминание о «Шанель».

В паузе, пока все рассаживались за президентским столом, Эллери Ларкспур успел переговорить с Эллен. Дневной свет за высокими окнами померк. Кажется, снова начинался дождь, исхлеставший Восточное побережье. Эллен имела репутацию человека, не боящегося дурных новостей. Ларкспур – другое дело, он был врачевателем духа, умел в любом положении увидеть луч надежды. Он полагал, что если гонцу угодно подставлять шею, принося дурные вести, то его – Эллери Ларкспура – обязанностью было увидеть вещи в ином свете. В данный момент Ларкспур без тени сомнений убеждал Эллен быть умереннее в выражениях.

– В кандидате следует поддерживать надежду, – говаривал он, – а не то он уплывет из рук и уже не вернется. Они склонны отчаиваться. Их самомнение слишком велико и слишком ненадежно, каждую минуту готово умереть у вас на руках.

Между тем Эллен Торн полагала, что имеет дело с большими мальчиками, которым пора уже научиться глотать не только сладкое, но и горькое. Дрискиллу хотелось держаться подальше от обсуждения кампании. Уговоры Чарли на него не действовали. Окна уже заливали дождевые струи, отдаленно прогремел гром, и в бледном небе сверкнула молния.

Они принялись за обсуждение данных, собранных Эллен Торн, подгоняя распорядок действий так, чтобы приспособиться к малообещающим результатам. Они планировали автобусное турне по стране в расчете прекратить освистывание и надеялись, что к возвращению в Чикаго демократы, и в конечном счете сам президент, соберут приличное количество голосов. Запланировано было широкое освещение тура на телевидении. Дрискиллу все это представлялось жестом отчаяния.

– Я полагаю, нам придется подстраиваться под чужую музыку, – рассуждала Эллен, как обычно, поджав губы. Ларкспур хмурился, пряча подбородок в ладони. – При наилучшем для нас повороте событий мы этим летом оставим след в истории. В лучшем случае к возвращению в Чикаго у нас еще останутся хоть какие-то шансы на выдвижение. Открытого съезда не проходило уже полвека. Результаты опросов показывают, что после Новой Англии имеется сдвиг во мнениях – не слишком значительный. И если мы не расшевелим побольше фермеров, Хэзлитт выиграет просто по инерции. В Новой Англии мы сделали все что могли, вырвали победу у него из рук… А теперь нам придется уйти на глубину и переиграть его в барышничестве и выкручивании рук в Чикаго.

Судя по виду Чарли, его не радовали эти откровения, но Эллен упрямо продолжала:

– Следует приготовиться к тому, что он выльет на нас всю грязь, какую сумеет собрать, – сейчас он на коне. Он набирал голоса с самого появления на сцене, а мы, к великому сожалению, не принимали его всерьез. – Она подразумевала, что противника не воспринимал всерьез сам Чарли. – У Чарли всегда была сильная поддержка в Пенсильвании, Массачусетсе и Нью-Йорке, и предварительные в Новой Англии нам удалось свести к ничьей. Придется драться за каждый голос, за каждого делегата. – Эллен вздохнула. Она уже проходила все это с теми же учениками, но отступиться от попыток чему-то их научить считала безответственностью. Без нее они, пожалуй, отказались бы признать серьезность положения, могли поддаться заманчивым надеждам, которые рисовал перед ними Ларкспур, а в этом случае для них все было бы потеряно. – Я снова поднимаю этот вопрос, чтобы вы знали, чего ожидать. Нет смысла заранее беспокоиться…

Президент криво усмехнулся и выдавил:

– Чтобы я – и беспокоился?

Хихикнули все, кроме Эллен. Той было глубоко наплевать на президентский юмор. Шутить будешь, когда тебя переизберут.

– Вам необходимо совершить решительный шаг, возможно в Мексике. Как видно, ваша политика не устраивает народ, все данные это доказывают.

– Что ты предлагаешь, Эллен? Хочешь, чтобы я очертя голову бросился вперед, как будто мало там гражданской войны?

– Электорат сильно взбудоражен вашим визитом в Мехико и царящим там хаосом. – Она устремила на президента суровый взгляд. – Возможно, в этом вопросе Хэзлитт прав. Его позицию многие поддерживают…

– Черта с два он прав! – взвился президент. – Он просто ковбой, которому не терпится спустить курок…

– Было бы неплохо, если бы вы обсудили свое обращение к Конгрессу с кем-нибудь из нас. – Этот спор длился уже не первый месяц.

– Сколько можно… Я знал, что вы бы возражали.

– Очень может быть, мистер президент, но вам не удастся провести в жизнь свои намерения, если вы не будете переизбраны на следующий срок. И тогда мы окажемся втянуты в войну.

– Ну, спасибо вам за сей перл мудрости!

– Я совершенно не шучу, мистер президент.

– Могли бы не напоминать. Вы никогда не шутите, Эллен.

– Я не утверждаю, что с вами покончено, мистер президент.

– Ах, – вздохнул он, – луч света от фонарика в руках леди!

Сбить ее Боннеру не удалось. Она словно не слышала.

– Эти цифры – еще не результаты голосования – пока нет. Хэзлитт собирает лавину голосов, но у нас еще есть надежда выжать победу. На это нам следует нацеливаться, и при том сейчас вы – президент. Это наш козырь. Одно это может повлиять на часть делегатов.

Макдермотт оторвался от папки, полной компьютерных распечаток и рукописных заметок.

– Хэзлитт и вы, мистер президент, сейчас сцепились в рукопашной. Результаты опросов очень неустойчивы. Мы можем сделать только то, что можем… Мы разработали хорошую стратегию. – Он многозначительно взглянул на президента. – Хорошо бы она сработала, скажу я вам.

– Ты так думаешь, Мак? – ухмыльнулся президент.

Эллен Торн упорно гнула свою линию.

– Учитывая эти результаты и тенденцию к спаду, вам необходимо набрать скорость перед съездом в Чикаго. Речи о Всемирном банке и даже о войне в Мексике тут не помогут, не помогут и токсичные отходы. Забудьте о преступности, о благосостоянии, о борьбе с наркотиками – никто в эту чушь больше не поверит ни при каком президенте…

Президент ударил ладонью по столу, и все вздрогнули – кроме Эллен.

– Господи, Эллен, я же не идиот! Уже поздно произносить речи. Пора повыкручивать кое-кому руки и показать народу, кто такой Хэзлитт на самом деле!

Эллен Торн не умела пятиться. Это было не в ее характере. Дрискилл полагал, что в ней слишком сильна тяга к смерти, и это вредит ей самой.

– Мистер президент, сколько бы вы на меня ни орали, избиратели знают, что правительство их поимеет – это данность. Они просто решают, под кого им больше нравится ложиться. – Ларкспур поморщился. Дрискилл подавил улыбку и принялся рассматривать носки ботинок. – Либо вы дадите делегатам нечто, что привлечет их к урнам, что-то, что заставит их сказать: «Ого, этот Боннер толковый, или крутой, или забавный сукин сын, и, пожалуй, надо отдать голоса нашей делегации ему», – или завтра с вами будет покончено. Такова жестокая правда.

Президент развернулся на своем стуле с высокой спинкой, уставился на ливень и молнии за окном. Он играл президентской шариковой ручкой с печатью. Эллен Торн еще не все сказала.

– В конечном счете, сколько бы вы ни слушали нас, какие бы стратегии я ни разрабатывала, сколько бы самолетов, автобусов, поездов ни заказывал Мак, хоть он сам ляг на рельсы… Эллери может питаться слухами, Оливер может закрывать на все глаза и проявлять снисходительность… но в конечном счете все решаете вы. Если все пойдет как надо, у вас будет шанс. Заставьте их полюбить вас. Другие политики могут блистать талантами и умом, но вы больше похожи на кинозвезду, к вам относятся эмоционально, вас должны любить – коротко и ясно.

Дрискилл видел, что терпение Боннера на исходе. Он подозревал, что им предстоит испытать на себе взрывной характер Чарли. Отведя взгляд от стиснутых кулаков президента, он стал рассматривать портреты на стенах – выбранные самим президентом. Над всеми главенствовал Уллис С. Грант, кумир президента. Великий генерал, посредственный президент, гениальный историк и писатель. И Франклин Рузвельт – большая черно-белая фотография с задорно вздернутым мундштуком в руке. На столе, рядом с фотографиями жены, Линды, и обоих детей, стояла карточка, на которой губернатор Чарльз Боннер снялся между Джо Ди Маджио и Тэдом Уильямсом, с автографами этих давних героев бейсбола.

«Президенты, в общем-то, идут по пятаку за дюжину, – думал про себя Бен. – Обычные люди с жаждой власти. А вот Ди Маджио и Уильямс – они с тобой на всю жизнь. Их величие вечно. Какой талант более редок, Бен? Умение собрать голоса или делать то, что делали они? Приговор ясен, амиго!»

Взрыв не состоялся. Президент встал и кивнул Эллен и Маку.

– Как всегда, очень вдохновляюще. Держите меня в курсе всех результатов опросов, Эллен. А вот произносить речи предоставьте, пожалуйста, мне. Мак… не стоит вас обоих больше задерживать. Мне нужно кое-что обсудить с Беном и Ларки. – Он проводил их до дверей.

Оба, видимо, с некоторым облегчением встретили его реакцию на выступление Эллен.

За время, которое понадобилось, чтобы вернуться к столу, лицо Боннера обмякло, и выглядел он теперь на все свои годы. Когда он заговорил, голос у него срывался.

– Слава богу, с этим все. Но… Я не знаю, что сказать… о Дрю. Трудно принять. – Он на минуту отвернулся, будто поддавшись сильному чувству, потом снова взглянул на них и, обняв Бена за плечи своей длинной рукой, отвел его к окну, закрытому пуленепробиваемым стеклом и выходившему на Розовый сад. – Мы знали, что ему осталось не так уж много, но это… Это паршиво, по-настоящему, до подлости паршиво. Мне нужна твоя помощь, Бен. Понимаешь?

Дрискилл кивнул. Чарли уже налаживал ловушку, взывая к старой дружбе.

– Это ради Дрю, Бен. – Он помолчал. Бен всей душой пожелал, чтобы разговор кончился, но это не помогло. – Вот к чему все сводится.

Подняв трубку телефона, он сказал:

– Мэри-Лу, скажите Олли, чтобы двигал ко мне.

Бен невольно ощетинился.

– Я собирался докладывать тебе. При чем тут Ландесман?

– А, черт, Бен, нам нужен адвокат в таком…

– Понимаю, вам трудно держать все в голове, мистер президент, но припомните – я сам адвокат. Степень в юриспруденции и все такое, труды…

– Не мни на себе трусы, Бен. Ты замешан, а Олли…

– Замешан… Звучит зловеще.

– Ну, ты ведь там был, ты побывал на месте насильственной смерти. Технически говоря, это сокрытие, если ты меня понимаешь. А Олли смотрит со стороны. Объективно.

– Президент Соединенных Штатов приказал мне убираться оттуда к черту. Велел никому не говорить. Сдается мне, замешанных здесь двое. – Он был ненавистен сам себе. Эквилибристика, ради прикрытия собственной задницы. – Нет, трое… Ларки тоже там был. А, черт, с Линдой уже четверо.

Они с президентом знали друг друга больше тридцати лет, но суть дела в том, что Боннер – президент, а Бен скрылся с места насильственной смерти. Боннер всегда президент, а тот, с кем он имел дело, – потенциальный козел отпущения. Такая уж у него работа.

– Никто не собирается вздергивать тебя на фонарь, Бен. Просто у нас проблема, и я думаю, советник Белого дома должен о ней знать. Расслабься. Мы разберемся.

Речь шла о смерти Дрю Саммерхэйза, и вот, после минуты, отданной чувствам и горю, она превратилась в проблему, с которой надо разобраться. Несмотря на отвращение, Бен чувствовал себя польщенным. Он понимал, что его соблазняют, и какая-то часть его находила это приятным. Он ненавидел эту часть.

Оливер Ландесман вошел в Овальный кабинет через каморку, где более или менее безраздельно царила Мэри-Лу Дэниелс, секретарь президента. Ландесман числился советником Белого дома – то есть советником президента как государственного чиновника, – а Дрю Саммерхэйз был личным юрисконсультом Чарльза Боннера. Ландесман в Вашингтоне был своим и пользовался внушительными полномочиями. Маленький и круглый, с густой шапкой седых курчавых волос на голове, он имел привычку застывать в неподвижности, словно крохотный Будда, сложив на брюшке ладони и лениво прикрыв глаза. Его мягкий голос был щедро смазан убедительностью. Он носил обрезанные сверху очки на цепочке вокруг шеи и положительно наслаждался, видя, как злодеи корчатся под градом его вопросов. Когда он участвовал в слушаниях по так называемому «делу предприятия „Алебастр“», о нем говорили, что он подверг публичной экзекуции в зале суда четверых возомнивших о себе джентльменов времен рейгановской революции из золотой молодежи восьмидесятых. С тех пор он стал известен не только легендарным всеведением, но и тем, что попал на обложку «Тайм». Великий герой либералов. Один из выдающихся столпов законности. При всем при том он знал, что работу советника президента в первую очередь предлагали Бену Дрискиллу, который отверг предложение. Только после этого обратились к Ландесману. А Оливер Ландесман не привык подбирать чужие объедки. Потому и отношения между ними двоими всегда ограничивались требованиями вежливости.

– Бен, – поздоровался Ландесман, и его маленькая ухоженная ручка скрылась в лапе Дрискилла.

– Надеюсь, у тебя все хорошо, Олли.

– Бывало лучше. В отношении политики. В остальном – холестерин низкий, сахар в крови низкий и лекарство от простатита помогает. Прошлой ночью я вставал всего два раза. – Его сонные глазки быстро обшарили лицо Дрискилла. – А вот тебе, ручаюсь, если приходится о чем беспокоиться, так только о повышении уровня тестостерона и адреналина.

– Тут отлично помогает поездка в Вашингтон. Каждый раз, как я здесь оказываюсь, мне хочется сгрести кого-нибудь и отколотить как следует.

Президент негромко рассмеялся.

– Ребята, вы меня убиваете!

Помощник принес графин с охлажденным чаем, высокие стаканы с кубиками льда и веточкой мяты в каждом. Бен, отчасти восполняя потерянную в поезде влагу, ощутил слабый аромат малины.

Президент призвал собрание к порядку.

– Олли, я держал тебя во мраке, потому что хотел, чтобы ты услышал рассказ из первых уст. А именно, от Бена. Мне нужна твоя непосредственная реакция, потому что нам понадобится совет юриста, возможности выхода. Нежелательно, чтобы нас застали со спущенными штанами, однако… Но я забегаю вперед.

Все расселись. Президент занял кресло с тускло-зеленой обивкой и золотой отделкой, Ларкспур и Ландесман – набивную кушетку, на которой виноградные лозы обвивали что-то вроде золотых колонок, а Дрискилл – кресло, более или менее похожее на президентское. На новом коврике бежевого с темно-зеленым цветов была выткана президентская печать. Эйб Линкольн, Гарри Трумэн и ФДР[5] взирали на них с пьедесталов. Над камином висела большая картина крупного сражения Второй Мировой войны – сражения в Коралловом море.

Президент откопал ее на складе и велел повесить сюда. Отец президента, Томас Боннер, младшим лейтенантом участвовал в том бою, и картина, с маленькой овальной табличкой, упоминавшей сей факт, была данью его памяти.

– Давай, Бен, рассказывай.

Дрискилл впервые пересказал все события, начиная с предыдущего дня, когда он не смог встретиться с Саммерхэйзом – о звонке Ларкспура, озабоченного здоровьем старика, о том, как нашел тело Дрю, о звонке из автомата в Белый дом и беседе с президентом и Ларкспуром, о том, как нашел макет злобной статейки Балларда Найлса и как выбрался с острова ранним утром.

Ландесман открыл глаза только в конце рассказа. Его сложенные ладошки все так же обхватывали живот, слегка поднимавшийся и опадавший при дыхании.

– Так что, Бен, его убили или он покончил с собой? – Ничем, кроме этой фразы, он не проявил интереса к судьбе Дрю, которого знал с первых шагов на профессиональном поприще.

Оливер Ландесман доводил свою невозмутимость почти до абсурда, словно опасаясь, что проявление чувств ослабит его способность к суждениям.

– Это выглядело как самоубийство. Но… мне не верится.

– И ты ничего там не трогал?

– В оранжерее – ничего. Все, чего касался в доме, я протер.

– Мне непонятен ход твоих мыслей. Выглядит как самоубийство. Ты обнаружил статью Найлса с фотографиями, которые могли сильно обеспокоить Дрю – подлое нападение. Дрю был очень стар, по словам Ларкспура, его поведение – как бы там ни было – внушало беспокойство. Прочитав статью, Дрю испугался за свою репутацию, ушел в оранжерею, чтобы не испачкать дом, и там застрелился. – Ландесман выдержал эффектную паузу, словно перед заключением речи в суде. – Выглядит как самоубийство. Пахнет как самоубийство. И походкой напоминает самоубийство. Ума не приложу, что навело тебя на мысль, будто это может оказаться… убийством.

– Вообще-то я думал, что нам трудно будет доказать несчастный случай, Олли.

Ландесман будто не слышал его.

– Мне кажется, ты ищешь проблем там, где проблемы есть, но не те, которые ты предполагаешь. С какой стати убийство?

– С той, что всего за несколько часов до того Дрю был в полном порядке. Обдумывал что-то, о чем хотел со мной поговорить, что-то, связанное с «нашим другом из Белого дома», как он выразился, что-то, представлявшееся ему очень важным. Мы собирались встретиться сегодня за завтраком. У него и в мыслях не было убивать себя. Так мне видится.

– Однако позволь заметить, – возразил Ландесман, прикрывая глаза, – что, когда ты с ним говорил, он не читал еще колонки Найлса, и вполне допустимо, что эта колонка привела его в такое отчаяние, что он решился на шаг, о котором до тех пор и помыслить не мог. Так представляется мне.

– Тут мы не сойдемся, Олли. Он не позволил бы прикончить себя такому дерьмецу, как Найлс.

Ландесман улыбнулся.

– Теперь переходим к твоему исчезновению с места событий. Должен сказать, Бенджамин, меня это не так уж радует.

– О, мой бог, какой удар, Олли! – Уголком глаза Дрискилл видел, как хмурится президент, укоризненно качая головой. – Слушай, так было лучше всего. Никто не мог знать, что я там побывал…

– Пожалуйста, не абсолютизируй. Никогда не абсолютизируй.

– Но это абсолютно точно, Олли.

– Нет, это всего лишь весьма вероятно. Но если выйдет на свет… – Он пожал плечами. – Запасись рыбачьими сапогами, мой мальчик, потому что ты выше колена увязнешь в очень вонючем болоте.

– Вместе с Чарли. И с Ларки. Я самую малость устал от придирок, понимаешь? Они велели мне никому не говорить и согласились, что лучше убраться с проклятого островка.

– Предположим, – пробормотал Ландесман, – доказать это будет очень трудно. В любом случае, они не юристы… но ты-то юрист! Ради Бога, неужели в твою душу не закрались сомнения?

– Оливер, – вспыхнул Дрискилл, – да открой, черт тебя побери, глаза! – Глаза распахнулись. – Я знаю, чего требует закон в такой ситуации. И знаю, что человек, тесно связанный с президентом, только что умер насильственной смертью. Я нашел его тело и я тоже связан с президентом. Я поступил так, как мне казалось лучше всего. И я должен был позаботиться об интересах президента. Я предпочел прикрыть президента, которому и без того туго приходится в этой зверской предвыборной гонке. Теперь уже нет смысла…

– Нет, друг мой, – моргнув, перебил Ландесман, – смысл есть. Ты сейчас заявляешь нам, что сделал что-то, чего делать не следовало, исключительно по политическим мотивам, ради партийных интересов! Мне даже думать не хочется, как посмотрит на такой поступок хэзлиттовское крыло нашей партии или республиканцы. И ты еще сообщил президенту. Под присягой, если по этому самоубийству заведут расследование, если в нем в самом деле есть что-то подозрительное, мы все будем вынуждены говорить правду. Тебе следовало это предусмотреть. Теперь перед нами проблема.

– Сколько Джорджей Вашингтонов в одной комнате! Все это – дерьмо! – Дрискилл понимал, что рискует перехлестнуть через край. В словах Ландесмана, как ни крути, присутствовал здравый смысл. Оттого-то Бен так и злился. – Я не оставил там следов, а если ты уверен, что это самоубийство, явное самоубийство и ни в коем случае не убийство, так в чем проблема? Ты начинаешь меня бесить, Олли.

– Да ну? У меня этого и в мыслях не было, Бенджамин. – Ландесман, хмыкнув, прикрыл глаза и сложил ладошки поверх ключа с цепочкой – значка «Фи Бета Каппа». – Мне сразу показалось, что у тебя повышен тестостерон – побереги себя, как бы не случился разрыв артерии. Я просто устанавливаю факты. Меня вряд ли касается, бесят они тебя или нет, Бенджамин. Твой поступок с хорошими основаниями можно квалифицировать как сокрытие. Коротко и ясно. На этом я закончу.

– Самое время, – буркнул Дрискилл.

– Эй, ребята, вы все выдохнули? – поинтересовался президент, разглядывая их без тени юмора.

– Не понимаю, – задумчиво протянул Ларкспур, решивший повернуть дискуссию. – Записки нет. Реши Дрю покончить с собой, он оставил бы записку. Пусть только для нас, для самых близких ему людей. Он бы хотел, чтобы мы поняли. Он был не более склонен к самоубийству, чем я. Всеми нами движет самолюбие. А перевалив за шестьдесят, начинаешь рассчитывать прожить долго. Дрю строил планы на эту кампанию, обдумывал съезд и выборы, думал о будущем… – Покачав головой, Ларки встал и прошел к окну.

Президент перечитывал копию колонки Найлса, переходившую из рук в руки во время рассказа Бена. Он вытер глаза белоснежным платком и прокашлялся.

– Бен, я благодарен, что ты заботился о моих интересах, о моем положении. И, признавая правоту Оливера… – он пожал плечами. – Сердце тебе подсказало верно, Бен.

Дрискиллу не понравилась интонация этой фразы. Боннер словно извинял его за допущенный промах. Впрочем, он понимал, что Чарли старается умиротворить Ландесмана. Дрискилл сказал:

– Я думаю, нам следовало бы хорошенько присмотреться к фотографиям в этом факсе. Оливер, если ты считаешь, что дальнейшее участие в обсуждении тебя компрометирует, почему бы тебе не уйти…

Ландесман негромко рассмеялся.

– Не надо так, Бен. Я не враг. Но как советник президента я должен выполнять свою работу. И я не себя опасаюсь скомпрометировать. Здесь присутствует лишь один человек, репутация которого чего-то стоит, если ты меня понимаешь. Я высказался. Жми дальше. Что сделано, то сделано. – Его круглые маленькие глазки были широко открыты и поблескивали.

– Ну, ты прямо заноза в заднице!

– Прошу вас, советник, продолжайте.

– Эти фотографии, Дрю с Тони Саррабьяном. Кто-нибудь здесь знает, что у него были за дела с Саррабьяном? Суть статьи Найлса в их встрече. Саррабьян живет в Вирджинии, в том спаренном особняке. Когда Дрю там побывал? Ларки – он с тобой виделся? Звонил тебе? Он с тобой встречался, Чарли?

– Нет, – ответил президент, – со мною не встречался. Честно говоря, мы не виделись несколько месяцев. Решали все дела по телефону. Я думаю, он начал понимать, что лишние разъезды не идут ему на пользу. Ларки?

Ларкспур покачал головой.

– Может, это старые фотографии? Найлс из тех подонков, которые ничем не гнушаются… Раскопать старые снимки… или подделать, откуда нам знать?

– Но чего ради Дрю беседовал с Саррабьяном когда бы то ни было? – спросил президент. – Не совсем в стиле Дрю. И от кого Найлс получил снимки? Здесь что-то затевается, и мы видим в щелочку двери пушистый хвост. Какой черт переслал факс Дрю? Отправитель не указан.

– Должен сказать, – пробормотал Ландесман, – меня эта статья ошеломила. Слишком много яда даже для Найлса. Этот яд разлился повсюду, мистер президент. Арнальдо Ласалл, который в наши дни сходит за тележурналиста, бегает по городу, объявляя, что намерен на днях обрушить на вас небесный свод. Слухов полно, однако никто, кажется, не знает, к чему они относятся.

– И что тут нового? – устало возразил президент. – Этот ублюдок уже полгода охотится за моей шкурой. Честное слово, мне кажется, он просто все выдумывает.

– Однако на удивление много народа верит ему, – тихо заметил Ландесман и вернулся к более насущному вопросу. – Меня тоже беспокоят фотографии Дрю с Саррабьяном. Конечно, это всего лишь факс, и они могут оказаться монтажом…

– А нет ли ключа к распускаемым Ласаллом слухам? – Замечание Ландесмана задело президента за живое.

– Не обращайте внимания, – посоветовал Ларкспур. – Слухов всегда хватает, и тут уж ни черта не поделаешь. Одни затихают, появляются другие…

– А бывает и так, – вставил Ландесман, – что они застревают в головах. По крайней мере некоторые. Просто к слову.

– Все, что болтают эти ублюдки, Найлс и Ласалл, кажется, как раз застревает. – Президент покачал головой. – Продолжайте, Олли.

– Возвращаясь к Дрю. Я, вероятно, знал его хуже всех вас, так что не набрасывайтесь на меня – но что если обвинения Найлса, как бы туманны они ни были, – не ложь? – Он вскинул маленькую ладонь, словно пресекая возражения. – Если Дрю затевал что-то, не известное никому из нас?.. Может быть, Найлс попал в больное место? И Дрю лишил себя жизни, чтобы избежать худшего бесчестья? Такое возможно? Конечно, возможно. Я просто предлагаю рассмотреть все возможности, не ослепляя себя привязанностью к человеку.

Ларкспур поставил опустевший стакан из-под чая, вернулся к столу и остался стоять, глядя на остальных.

– Но в чем, собственно, Найлс обвиняет Дрю? В том, что тот снялся в имении Саррабьяна? И что? Я там был полдюжины раз по самым разным поводам. Президент с первой леди присутствовали на весеннем приеме в саду у Саррабьяна. Нам всем в разное время случалось бывать у него в гостях.

– Кроме меня, черт подери, – вставил Дрискилл. – Должно быть, я вращаюсь не в тех кругах.

– Твое счастье, Бен, – подхватил президент, – однако… Приходится признать, что ты не участвуешь в здешней тусовке. В Вашингтоне всем нужны деньги, а из Саррабьяна деньги так и текут. Американские деньги, заграничные деньги – и он более или менее легально участвует в кампании. В целом, скорее менее. – Президент подчеркнуто продолжал: – Удалите из этого городка скользких личностей, и светская жизнь рассыплется. А кампанию придется вести в кредит. Я с самыми разными людьми вижусь… А больше Найлс ни в чем и не обвиняет Дрю. Нет, должно быть что-то другое – и, я подчеркну, Дрю просто не стал бы кончать с собой. Ни в коем случае. Только не Дрю Саммерхэйз. Прежде всего, Найлс не мог ничего о нем раскопать, потому что раскапывать нечего. Дрю никогда не оставлял следов. Он был слишком осторожен. Бен, я бьюсь об заклад, что ты прав.

– Ты хочешь сказать, его убили?

– Это самое я и говорю!

Президент перешел к столику с напитками, достал лед из стоящего под ним холодильника.

– Кто-нибудь хочет выпить?

Ландесман ушел по другим делам. Остались только Ларкспур с Дрискиллом. Оба согласились, и Боннер побросал кубики льда в хрустальные бокалы, залил их джином, добавил тоника и клинышки лимона.

– Вот что ожидало нас в конце недели! Вот к чему относились слухи, которые дошли до Олли. Дрю Саммерхэйз, мой личный адвокат, глава НДК.[6] Завтра об этом будут кричать все воскресные газеты и телевидение. – Боннер вздохнул, пригубил, позвенел льдинками. – И как на это посмотрят мистер и миссис Колеблющиеся Делегаты?

– Беда в том, – сказал Эллери Ларкспур, – что отругиваться не будет времени. Если в воскресных газетах появятся статьи о расследовании – или серия статей на неделе, – рейтинг продолжит падать. А что «Таймс» и «Вашингтон пост» раздуют дело, можно не сомневаться. И нам некогда продумывать ответный удар.

– Погодите-ка, – остановил президент. – Как это Ласалл мог распускать верные слухи? Кто мог знать, что это случится? Не ясновидцы же они?

– Вы чертовски правы, – согласился Ларкспур. – Если он за два дня предсказал эту катастрофу… значит, заранее знал о смерти Дрю? Вы правы, мистер президент, это невозможно. Или возможно?

Президент медленно поднял взгляд.

– Разве что они же его и убили. Тогда это возможно – если они собирались обеспечить нам катастрофу в конце недели. – Он помотал головой. – Это я свихнулся, или кто-то другой окончательно сошел с ума? Мы, кажется, еще не дошли до того, чтобы убивать друг друга во имя двухпартийной системы?.. И все же его кто-то убил.

Они молча сидели, глядя, как стекает по стеклам дождь. Воздух в Овальном кабинете стал сырым, зато прохладным.

Президент сменил тему.

– Эллен Торн действует мне на нервы. Умная голова, но слишком уж прямолинейна. Иногда со мной надо бы… скажем так, помягче. Это как с диагнозом рака. Мы победим, так мне думается, но если нет, если на съезде, подсчитав свое поголовье, обнаружим, что нас ожидает трепка, нам лучше собрать вещички.

– Прошу вас, мистер президент, не хороните себя до времени.

– К катастрофе следует подготовиться, Эллери, надо быть готовым ко всему. Тут Эллен права. Если нас застают врасплох, противник получает большое преимущество. Только и всего. А теперь… что мне говорить по поводу Дрю?

– Как обычно. Выдающийся слуга отечества, близкий друг, которого никто не заменит.

Президент воспрянул духом.

– Организуем великолепные похороны, как только выдадут тело. Я сам буду присутствовать. Это, надо полагать, вызовет сочувствие. Дрю был дорог всей партии. Эллери, тебе, может быть, придется произнести надгробную речь. Сам я не хочу этим заниматься. Не хочу болтать языком перед телекамерами. А что с завещанием? Семья у него осталась? Есть душеприказчик? Эллери, ты не уточнишь все это? Или – Бен, о чем я только думаю? Это ведь на самом деле в юрисдикции конторы Баскомба. Слушай, к завтрашнему дню мы должны все знать. Я буду во Флориде – надо захватить тамошнюю делегацию.

Где этот человек черпал энергию? Быть может, в источнике самомнения, заставившего его поверить, что он станет президентом?

Президент взглянул на Ларкспура.

– Продолжай, Эллери.

– Хэзлитт выступает на большом митинге в Фануил-холле в Бостоне, потом возвращается в Нью-Йорк на встречу со спонсорами. Вы в Бостоне в начале недели, потом у вас Шугар-Буш. Потом мы собираемся на переформирование в Вашингтоне, а там уже и Чикаго… Вот, примерно так, мистер президент.

Настроение от подавленности перешло в оптимистическую решимость, хотя Дрискилл не совсем понимал, каким чудом это свершилось. Политика: поймал след – и чеши по нему в мах, прижав уши. Рвись вперед, сметая всех, кто оказался на пути. Политика стаи. Бен не был политическим животным,[7] у него был не тот набор инстинктов, но кое-чего он набрался, общаясь с другими, так что и у него в крови прибавилось адреналина.

Чарли достал из портсигара с увлажнителем три большие сигары и обрезал кончики. Ларкспур от сигары отказался, а двое других закурили, наполнив комнату густым синим дымом и крепким ароматом. Бутылка джина в ведерке со льдом стояла на письменном столе, чтобы все могли дотянуться. За окном тучи стали еще темнее, зажглись фонари и освещение на участке вокруг Белого дома. Дождь заливал стекла. Эллери Ларкспур скинул пиджак, распустил галстук, оставив его болтаться на груди, расстегнул ворот рубашки. Он выглядел сверхъестественно спокойным, таков уж был его стиль.

– Бен, – заговорил президент. – Бьюсь об заклад, ты думаешь, что я намерен вытащить тебя в Вашингтон и заставить с головой нырнуть в эту кашу. Разве не правда? Ну, признайся.

– Такая мысль приходила в голову.

– Дружище, расслабься. Мне нужны не твои советы по ходу кампании. Мне придется разгребать кучу, и лучшее, что ты можешь для меня сделать, – это вернуться в Нью-Йорк и заняться «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз». Ты знаешь, какую роль всегда играла ваша фирма в жизни партии. Нам нужно, чтобы ты был там и крепко держал вожжи – теперь, когда Дрю больше нет. Теперь ты будешь заправлять делами, так или иначе.

Чарли Боннер встал с места, покачнулся, не сразу совладав с больным коленом, и сжал его руку. Чарли был большим любителем рукопожатий, еще с давних пор. Иной раз, столкнувшись с кем-нибудь в кампусе, он, словно забыв, что всего полчаса назад разговаривал с тем же человеком, хватал его руку и начинал горячо трясти. Дрискилл никак не мог решить, вливал ли он через прикосновение силы в собеседника или вытягивал их. Может быть, сила вливалась в обоих. В футбольной команде всякий ради Чарли Боннера проломил бы, как гласила поговорка, кирпичную стену, потому что все знали: он не сдастся, а значит, не сдастся никто из них.

– Старый друг – лучший друг, Бен. Поверь, у меня нет от тебя секретов. Я не пошлю тебя в бой со сломанным копьем. Что известно мне – известно и тебе.

– Вот пусть и впредь так будет, – сказал Бен. – Одного я не понимаю. Ты, кажется, с самого начала был уверен, что Дрю не покончил с собой. Отчего?

Президент постучал себя по голове, потом по груди против сердца.

– Наверно, что-то подсказало. Но ты в Нью-Йорке сможешь теснее общаться с полицией. Они наверняка захотят с тобой поговорить. Ты – преемник Дрю, тебе он назначил свидание утром в понедельник. Держи ушки на макушке и ничего не упускай. Если они заподозрят убийство, ты сразу почуешь. Будем постоянно на связи, если ты не против.

– Хорошо, Чарли.

Президент не ошибся: то, что его отправляют обратно в Нью-Йорк, удивило Бена. Значит, он будет следить за кампанией по газетам, не вмешиваясь в нее.

– Ты настоящий питбуль, Бен. Молодчина! – Боннер глянул на часы. – Надо сообщить Маку насчет Дрю, не то он станет взрывоопасен. Счастливого пути, Бен. Ларки, ты держись под рукой и оттяни жар на себя, если Мак опять проявит излишнюю вспыльчивость. Вообще-то, лучше ты и сходи за ним, а по дороге постарайся умаслить. – Президент, покончив с одним делом, мгновенно перешел к следующему. Он уже прижимал к уху телефонную трубку. Дрискиллу и Ларкспуру, покидавшим Овальный кабинет, махнул рукой.

– Просто не верится, – тихо проговорил Дрискилл. – Сбежал! Вырвался на свободу!

– Ну, не будь так уверен. Вашингтон – такая штука, что может сграбастать тебя и из могилы, – хихикнул Ларкспур. – Но Боннер не шутил: он правда хочет, чтобы ты постоянно держал нас в курсе расследования. Откровенно говоря, я счастлив, что не пришлось доверять сбор сведений Олли Ландесману.

Глава 4

За дверью Овального кабинета Ларкспур обернулся к Дрискиллу:

– Когда президент разделается с беднягой Маком, мне придется поработать над речью, которую Чарли – или я, если придется – произнесет на похоронах. Если я тебе понадоблюсь или просто захочется поболтать, звони.

– Куда?

– Домой, в Вирджинию. Я совсем выжат. После твоего звонка мы, считай, и не ложились. Я вздремнул немного утром, около шести. А Чарли вымотал тот перелет из Мехико…

– Там очень плохо?

– Хуже быть не может, Бен. Имей в виду, меня там не было. Но я поговорил с Линдой. Она посетила все больницы, а теперь собирает голоса за усиление медицинской помощи. Не могу поверить, что комитет ей откажет, но жаться будут, это уж точно. Президент встречался с президентом Мексики и его военными – и еще с несколькими лидерами Центральной Америки; мы поддерживали процесс мирного урегулирования, но Чарли сомневается, тот ли процесс следовало поддерживать, не существует ли для нас другого способа навести там порядок. – Ларкспур пожал плечами. – Родную бабушку убил бы за сигарету! Черт возьми, только об этом и думаю.

Боб Макдермотт, выйдя из-за угла соседнего с Овальным кабинета, резко остановился. Он натягивал на плечи блейзер.

Ларкспур покачал головой:

– Не спеши так, дружок. Великий ожидает тебя в Овальном кабинете. Мне велено лично доставить.

Макдермотт искоса глянул на него.

– В чем дело, конечно, не намекнешь? Погоди минуту, Ларки, я хочу перекинуться словечком с Беном.

Ларкспур кивнул и привалился к стене рядом с дверью, мыча себе под нос одну из песенок Мерсера – «Лауру». Мало кто знал, что он хороший джазовый пианист. Правую руку он держал в кармане брюк, позванивая мелочью.

– Далеко не ходите, ребята. Займите кабинет Рузвельта.

– Мне только что звонила генеральный прокурор, – обратился к Дрискиллу Макдермотт. – Просила тебя ей отзвониться. Вот ее личный номер. Она в министерстве юстиции. – Мак затащил Дрискилла в пустой кабинет Рузвельта, подальше от случайных ушей.

– Спасибо, Мак. Я позвоню.

– Мне показалось, она расстроена. Увидела что-то по телевизору. Не выпить ли нам с тобой попозже? Ты где остановился?

– Я постараюсь вернуться домой, Мак.

– Слушай, я всерьез. Как насчет семи вечера в «Уилларде»? Ты еще успеешь на поезд.

Дрискиллу не хотелось пить ни с Маком, ни с кем другим, и Макдермотт прочитал это по его лицу.

– Это действительно серьезно, – повторил он. – Для меня. Для Чарли. И для Эллен… Мне надо выговориться. – Он протяжно присвистнул, покрасневшие глаза беспокойно бегали. – Он меня ждет… Слушай, всего по стаканчику. Я буду тебя искать. В семь, Бен.

– Ладно, ладно… Ты лучше иди.

Макдермотт кивнул:

– Хотел бы я знать, какого черта ему надо.

Ларкспур, открыв дверь, впустил главу администрации в святая святых.

Дрискилл представил себе их разговор, как президент рассказывает о смерти Дрю. Да уж, Маку будет что послушать. Пройдя по коридору к кабинету Мака, он попросил у секретарши разрешения воспользоваться телефоном. Та кивнула: «Конечно, мистер Дрискилл», – и кивком указала на пустой кабинет Макдермотта. Дверь была открыта настежь, на столе и на полу пирамиды бумаг, папок, блокнотов, газет, журналов и книг. Бумажные дебри. Он набрал номер, и телефон почти мгновенно отозвался:

– Да?

– Привет, подружка, это я, Бен.

– О, Бен… – голос звучал простуженно. – Я тут плачу… Только что услышала в новостях о Дрю. Ты знаешь?

– Знаю, что он умер. – Он не ожидал, что новость распространится так быстро.

– Ты потому и приехал? Мне сказали, ты неожиданно назначил встречу с президентом.

– Да, поэтому. – Возможно ли в этом городе сохранить хоть что-то в секрете?

– Ты уже освободился? – Ему всегда нравился ее мягкий выразительный голос.

Тереза Роуэн, начинавшая в фирме «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз» и ставшая теперь генеральным прокурором, была из породы женщин-победительниц. В колледже успешно подрабатывала манекенщицей, первой из афроамериканцев стала партнером в конторе Саммерхэйза и первой из женщин ее расы и второй из женщин вообще стала генеральным прокурором.

– На пару часов, – сказал он.

– Какой ужас с Дрю… да, Бен? Такой удар.

– Плохая новость.

– Ты уже закончил с президентом?

– Да, закончил.

– Может, подойдешь ко мне в министерство? Мне хочется поговорить с тобой. Это вправду тяжело.

– Ты не предупредишь охрану внизу о моем визите? В прошлый раз мне только что проктоскопию не сделали, прежде чем пропустить.

– Это потому, что ты такая задница, – шепнула она.

– Ноэль Кауард гордился бы тобой…

– Я их предупрежу, чтоб ожидали явления самого выдающегося адвоката Нью-Йорка.

– Вообще-то… он скончался этой ночью.

Ларкспур обеспечил Дрискиллу машину. Дождь барабанил по асфальту стоянки и по крыше длинного черного автомобиля. Представители прессы попрятались в комнату для пресс-конференций. Жара не спадала. Он устало опустился на прохладную кожу заднего сиденья, глядя, как дворники смывают со стекла липкую слякоть.

Вывернется ли Чарли, осталось ли у него в шляпе что-нибудь для последнего трюка? Дрискилл не умел по-настоящему разбираться в приметах, определять пульс и кровяное давление электората, как это делала Эллен Торн. Такое впечатление, что она озабочена больше, чем сам Чарли. Нет, просто у них разный стиль. Эллен Торн не сумела найти к нему подход.

Тереза Роуэн ждала в длинном помещении на пятом этаже, в комнате, которая служила кабинетом Бобби Кеннеди. Со времен Кеннеди сменявшие друг друга генеральные прокуроры использовали ее как конференц-зал. В ее пропорциях было некое величие, удовлетворявшее даже самых честолюбивых чиновников; к тому же все были осведомлены об ее историческом значении, помещение словно навеки осталось за братом мученически погибшего президента, также ставшим жертвой убийцы. Тереза Роуэн, назначенная на этот пост, не теряя времени превратила комнату в свой кабинет, именно потому что когда-то она принадлежала Роберту Ф. Кеннеди. Он был одним из ее героев, может быть, первым из них. А она была не из тех, кто забывает.

Ее проникновению в коридоры власти способствовали не только пол, цвет кожи и острота ума – сыграло роль и то, что Дрю Саммерхэйз просто обожал эту женщину. Он ее уважал, он подпал под ее обаяние, ему нравилось с ней работать, и, видит бог, она его попросту очаровала.

Она была невысокой, с кожей цвета кофе с молоком, с озорным мальчишеским личиком и ярким блеском в обсидиановых глазах. Коротко остриженные черные волосы облегали лоб, как купальная шапочка. Она была стройна, аккуратна, идеально организована и изысканно сложена. Она могла быть стервой, и ей это прощалось, потому что она была чернокожей и красивой, слишком умной, слишком остроумной и слишком язвительной в нападении: никто из потенциальных критиков не пожелал бы столкнуться с ней «тапо а тапо»,[8] а ведь в их числе было немало людей, с которыми сам Дрискилл не рискнул бы встретиться на ринге.

После назначения генеральным прокурором она удивлялась, почему пресса уделяла так много внимания цвету ее кожи. Она была известным юристом, работала с Дрю в нескольких весьма тонких областях – в правительстве и даже в разведке. Ее послужной список и прошлые успехи логически объясняли назначение в министерство юстиции. Были у нее и сторонники, желавшие видеть Терезу в Верховном суде. Однако именно принадлежность к черной расе выдвинула ее на обложки «Тайм», «Ньюсуик» и «Нью тайм мэгэзин».

Она так и не вышла замуж. Карьера в первую очередь: она была востребована и наслаждалась этим. Когда-то, еще в конторе Баскомба, она вообразила, будто влюблена в Бена Дрискилла. И в самом деле, в кого же еще, как не в протеже Дрю Саммерхэйза, принадлежавшего к другому поколению? Оба были одиноки и достаточно связаны условностями, чтобы находить связь между черной и белым чрезвычайно волнующей. Дрискилл стал ее конфидентом, вторым после Дрю наставником, союзником в карьерном возвышении. После года, до отказа загруженного работой, их отношения перешли в надежную дружбу. Оба признавали, что женитьба маловероятна – он еще не вступил в решающее сражение с церковью, не потерял любимую младшую сестренку, не повстречался с сестрой Элизабет. Оба были невероятно заняты, слишком часто оказывались изнурены работой, так что уже не оставалось сил на поддержание романтических отношений.

Поэтому они предпочли остаться друзьями.

Все это промелькнуло у Бена в голове, когда он, войдя в просторный кабинет, увидел, как она идет ему навстречу. Как давно это было! Привычно обнимая ее, он почувствовал, как она поднимается на цыпочки, ощутил высокую маленькую грудь, тонкие кости спины и плеч. В нем всколыхнулось желание, а она подняла взгляд, медленно и проказливо улыбаясь, блестя глазами. Она думала о том же, о чем думал он. И тут же отстранилась, улыбка погасла. Она вздохнула:

– Ну и день, ну и день!

Тереза провела его по ковру с алым узором к своему длинному столу, за которым сидела спиной к пуленепробиваемым стеклам и левым боком к большому камину. Грязноватые пятна, немного выделявшиеся на орнаменте ковра, остались от собак Боба Кеннеди, сопровождавших его на работу, по субботам вместе с детьми, и иной раз не имевших возможности прогуляться, когда им приспичит. Разглядывая камин, он представлял себе те пикники, которые Бобби устраивал для семьи на выходных. Они жарили гамбургеры на огне, и запах разносился по коридорам. Давным-давно… это уже история. Те игроки давно сошли с первых страниц.

– Я стараюсь как-то пережить смерть Дрю, – сказала она. – Мне надо было с тобой увидеться, есть вещи… кое-что, о чем нам надо поговорить. Как принял это президент?

– Ну, ему сейчас есть о чем беспокоиться.

– Это ты мне говоришь!.. Ты и не представляешь, сколько у него причин для беспокойства.

– А ты о чем?

– Бен, эта кампания… Если я выгорела дотла, подумай, каково президенту. И моя работа в Лэнгли… это просто зверство.

Она провела его в комнатушку за большим кабинетом. При администрации Клинтона ее занимала Джанет Рено, и Тереза в ней почти ничего не меняла, только превратила в некое подобие читальни. Здесь остался тот же кремовый ковер, который приходилось мыть с шампунем каждые две недели. Только фотографии, оставшиеся от Рено – большей частью она с друзьями за городом или с матерью во Флориде, – сменились, разумеется, такими же семейными фото, изображавшими жизнь Терезы. На одном снимке он рядом с ней увидел себя, стоящим у борта кораблика. Они тогда отправились в ночной круиз вокруг Манхэттена. Оба улыбались, он обнимал ее на фоне огней ночного города.

Тереза провела его в следующее, совсем маленькое помещение с черной кожаной мебелью, телевизором, холодильником и маленьким баром. Приготовила на двоих водку с тоником. От джина у нее болела голова.

– Это я нашел тело.

Она вздрогнула, подняла взгляд.

– Ты? Я думала, вертолетчик или слуга…

– Нет, я побывал там раньше.

– Когда?

– Около полуночи.

– Зачем? – Она, как видно, не верила своим ушам. Следующий вопрос вырвался сам собой: – А президент знает?

– Я позвонил ему, когда нашел тело. Он велел мне убираться оттуда нафиг и никому не говорить. Велел ехать сюда. Вот я и приехал.

На ее лице по ходу рассказа отражались изумление, печаль, боль. Она задавала все те же вопросы, отыскивая причины, обрушилась на Найлса и кампанию сплетен, выплеснутых на президента. Она сидела, откинувшись в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, расстегнув матросский пиджачок. На нем были большие золотые пуговицы с гербами, галуны на рукавах, жесткий флотский воротник. Она слишком давно была в деле, слишком много повидала, чтобы дать прорваться печали за Дрю. Она уже двигалась дальше, оставив личные чувства позади.

– Хотела бы я снова поговорить с Дрю, – сказала она. – До меня с разных сторон доходило, что республиканцы подумывают о расследовании смутных слухов, связывающих Белый дом и Дрю с некими туманными непристойностями. Всегда хватало таких, кто хотел бы выявить средства, которыми «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз» – да-да, я не шучу – влияют на политику и на своих клиентов. Разумеется, «ради блага страны». Например, лидер парламентского меньшинства Арч Лейден вроде бы намерен нанести мне светский визит, поболтать – ты бы его слышал, этот высокий ломкий голосок: «Существуют ли реальные основания для всех этих слухов? Не сидим ли мы на пороховой бочке?» Он собирается просить о назначении особого прокурора от министерства юстиции. Так или иначе, я обсуждала с Дрю ход кампании дней десять назад, и он сказал тогда, что надо начать разрабатывать защиту администрации, но сперва, подчеркнул он, необходимо выяснить, откуда исходит угроза. Президент – как мишень в тире, силуэт на фоне нарисованной луны, – так он сказал. Мы собирались вскоре еще побеседовать. – Она осеклась, глотая подступившие вдруг слезы. – Потом мы еще говорили, неделю спустя, дня три-четыре назад. Я готовилась к разговору по существу наших проблем. Но он, неожиданно для меня, уклонялся от всякой конкретики: так настаивал, что нам нужно поговорить, а отделался общими словами и намеками. Мне тогда подумалось, что он мог переговорить с кем-то, кому доверял больше, и решил придержать то, что собирался сказать мне. В общем, он сказал, что вся кампания против Боннера, это… ловкость рук, так он выразился. Вот оно есть, а вот его уже нет. Я буквально запомнила его слова: «Мы все рискуем, все до одного. Мы держимся на тающей льдине. Никогда ничего подобного не видел», – так и сказал, а он всякого навидался на миллион лет. Никогда ничего подобного не видел…

– Подобного чему? Что такого он увидел?

– На этом он остановился, – сказала Тереза. – Только добавил еще, перед тем как повесить трубку: «Не воображай, что ты в безопасности, не считай себя неуязвимой, Тесса, потому что это не так. Ты висишь на том же волоске, что все мы – проблемы очень серьезные». Бен, он был в самой гуще событий, но никак не мог дойти до сути, будто суть была слишком велика, или слишком туманна, или слишком ужасна, чтобы ее коснуться. А сегодня, после того как я узнала, мне был звонок из Си-би-эс, просили комментариев. Я отделалась стандартной парой фраз, но первое, что мне пришло в голову: его убило то, от чего он меня предостерегал. А ты нашел тело и сбежал…

– Он и со мной хотел поговорить – насчет президента. Он сказал, Чарли здорово вляпался, но он, Дрю, считает, что сумеет его вытянуть. Хотел бы я знать, о чем он говорил.

– Тебе туго придется, если кто-нибудь обнаружит…

– Ландесман мне уже все высказал по этому поводу.

– Он никак не может простить твоей дружбы с Чарли.

– Я не мог втягивать президента.

– Я бы сделала то же самое. И все-таки это сокрытие. Опасное положение. Но все ничего, если никто не узнает, что ты там был. Кому это известно?

– Президенту, Ларкспуру, Олли Ландесману, и, думаю, президент уже рассказал Макдермотту и Эллен Торн.

– И мне. Это шестеро. Многовато для сохранения тайны. – Она заметила, что он даже не пригубил свой бокал, и подбросила туда новый кубик льда.

– Во мне уже столько чая со льдом и джина с тоником, что хватит утопить линкор, – взмолился Дрискилл. Голова начинала гудеть.

– Если тебе от этого станет легче, я также виновна в сокрытии. Я – глава правоохранительных органов государства, а ради тебя нарушаю закон. Иной раз задумываешься, долго ли человек может пробыть на этой работе, продолжая спокойно смотреть на себя в зеркало по утрам. Черт… Это сокрытие. Верхушка правительства знает, что ты нашел тело Дрю и скрылся – из политических соображений. – Она вдруг ухмыльнулась. – Такая уж это штука, мой старший партнер. Политика.

– Президент и Ларкспур приказали мне скрыться с места…

– Докажите это, мистер.

– То же самое сказал и Ландесман.

– Можно было ожидать.

– Слушай, последнее, что читал Дрю перед смертью, – факс статьи Найлса, отзывавшегося о нем очень недоброжелательно. Она выйдет только в понедельник. Тебе, случаем, никто не прислал оттиска?

Она покачала головой:

– Кому вздумалось присылать ее Дрю?

– Неизвестно. Но вот что думает президент… он думает, что Дрю убили. Не шутя.

– Очень хорошо, Бен, – сказала Тереза после долгой напряженной паузы. – Вот что думаю я. Я думаю, что президент, возможно, прав. Дрю, когда я с ним говорила, может, и был напуган… но намеревался вести игру. Он был возбужден. Он был готов. Он бы не стал убивать себя.

– Да, у меня такое же впечатление, но… я вне игры. Чарли сказал, чтобы я возвращался в Нью-Йорк и занимался делами конторы – делами Дрю. И держал ушки на макушке. – Бен пожал плечами.

Подождав, она положила руку ему на колено, заглянула в глаза.

– Ты всегда был сам себе хозяин, Бен. Но Чарли водит тебя, как умелый рыбак рыбу. Не слишком расслабляйся там, в Нью-Йорке, больше я ничего не скажу. Если ты ему понадобишься, он всем чертям задаст жару, лишь бы залучить тебя на борт. Ты считаешь себя замешанным и свободным – и ты старый друг Чарли Боннера. Поэтому тебе нелегко будет принять мои слова. Но он все еще держит тебя за яйца, друг мой. Ему только и нужно сказать: «Я старался тебя не вмешивать, Бен, ты помнишь, я сам отослал тебя в Нью-Йорк… Но сейчас ты мне нужен, дружище». Ты привязан к нему крепче, чем ко мне. Старая дружба. Но лучше бы тебе поверить моим словам, Бен. Никому нельзя доверять. Помни об этом. Как там насчет принца Хэла и Фальстафа? Вы с Чарли Боннером вместе слышали полуночные колокола. Вы дружили и до ночи засиживались в кабачке. Но… он – президент Соединенных Штатов. Он пойдет на все, чтобы удержаться и остаться президентом. Все прочее не имеет значения. Он уже готов заставить тебя прикрывать убийство, а мы еще только начинаем разбираться в том, что происходит. Помнишь, что говорил Дрю о том, чего не сознает и не понимает ни один президент? Он сказал Чарли Боннеру накануне инаугурации: «Не устраивайся надолго, сынок. Не успеешь оглянуться, как наступит время уходить. Мы все здесь временные». Президенты привыкают считать, что место принадлежит им, что эта работа навсегда – и пойдут на все, чтобы на ней удержаться.

– Сегодня вечером один из великих людей Америки лежит мертвым на островке Биг-Рам у оконечности Лонг-Айленда в Нью-Йорке. Девяностодвухлетний Дрю Саммерхэйз, большую часть двадцатого века стоявший за спиной политических сил, был найден сегодня мертвым в оранжерее своего роскошного имения. По-видимому, он принял смерть от собственной руки. Джеффри Дикасон ведет репортаж с Биг-Рам. Джеффри, кажется, смерть Дрю Саммерэйза окружена густым облаком тайны. Что там у вас происходит? – Джон Хантер вел интервью со стоящим на второй половине экрана Дикасоном, недавно перешедшим с вашингтонского канала Си-би-эс в Нью-Йорк.

– Здесь все тайна, Джон. Мистер Саммерхэйз был найден человеком, который следит за его домом вдвоем со своей женой. Его зовут Барт Молдер. – Кадр расширился, открывая ворота имения, охранявшиеся дорожной полицией. Несколько полицейских машин перекрывали подъезд. – Мистер Молдер, расскажите нам, что вы увидели, придя сюда утром.

Барт Молдер то и дело утирал хлюпающий нос.

– Я не мог найти мистера Саммерхэйза в доме, так что мы с женой стали искать вокруг. В оранжерее хлопала дверь – мы вошли и нашли его там. Он был мертвый. – Молдер, пожилой человек лет шестидесяти с лишним, был одет в рабочую рубаху «большой янки». – Застрелился, вроде бы. Никак мне этого не понять, вот что я вам скажу.

– Оружие лежало у него под рукой?

– Да, был там пистолет, верно. Не знаю, кажется, пистолет… – По его лицу вдруг хлынули слезы. – Он был отличный человек, Дрю Саммерхэйз, я лучше него не знал.

– Спасибо, мистер Молдер. А теперь, Джон… возможно, это не просто явный случай самоубийства. Полиция мало что сообщает. Они находятся в здании начиная с десяти часов утра. Чем они занимаются, нам не известно. Известно только, что мистер Саммерхэйз намеревался вернуться в город вертолетом утром в понедельник и позавтракать в Гарвард-клубе с одним из партнеров по юридической деятельности. Саммерхэйз, как известно, был постоянным политическим советником президента Боннера. Это более или менее все, что мы знаем. Тебе слово, Джон.

Хантер не отпустил его.

– Что говорят относительно близости Саммерхэйза с президентом Боннером?

– Тут мало что можно сказать. Официальный представитель Саммерхэйза пока неизвестен, хотя я бы предположил, что его юридическая контора «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз», имеющая высочайшую репутацию в Нью-Йорке, к вечеру пришлет сюда представителя.

– И последнее, Джеффри. Есть ли версии относительно причин, заставивших Дрю Саммерхэйза оборвать свою жизнь?

– Пока нет, Джон. – На объектив камеры брызнул дождь.

– Понятно, спасибо, Джеффри. Мы, естественно, будем очень внимательно следить за развитием событий. Повторю: Дрю Саммерхэйз скончался в результате пулевого ранения в голову. Менее часа назад пресс-секретарь Белого дома Александра Дэвидсон встретилась с представителями прессы в Вашингтоне. – В кадре возникла Александра в строгом синем пиджаке, за кафедрой в помещении прессы.

Зазвучал ее голос:

– Президент глубоко опечален кончиной своего старого друга и давнего советника. Узнав о ней, президент Боннер сказал – цитирую: «Дрю Саммерхэйз был титаном во времена титанов и остался таким во времена, когда он один отбрасывал великую тень на нашу страну. Его наследие окружает нас: Америка мирная, экономически могущественная, устанавливающая моральный стандарт для всего мира. Мир ощутит потерю этого лидера. Для меня же его потеря равна потере родного отца».

Бен Дрискилл вздохнул:

– Мне его не хватает куда больше, чем родного отца.

Репортаж вела Бритт Ямамото – эксперт по опросам населения с радиостудии. Она держалась строго и важно, но, на взгляд Бена, место ей было среди других школяров. Она обращалась к невидимому ведущему:

– Положение президента выглядит все более мрачным, Джон. На основании нашего ночного опроса, преимущество президента в штатах Нью-Йорк и Пенсильвания, составлявшее десять процентов немногим более месяца назад, теперь составляет один процент – что, как вы знаете, лежит в пределах статистической погрешности. Иначе говоря, президент и его соперник Боб Хэзлитт идут голова в голову в этих двух больших штатах, где совсем недавно отбушевали предварительные выборы, причем нагоняет Боб Хэзлитт. Сегодня я говорила с Кларком Бекерманом из НДК, который утверждал, что он не обеспокоен, поскольку новый парень на улице всегда привлекает внимание. Однако, добавил он, нет сомнений, что, когда дойдет до голосования, делегаты чикагского съезда вспомнят обо всем, что сделал для них и для страны президент Боннер, и сделают правильный выбор. – Личико мисс Ямамото выразило сомнения, не утратив от этого своей миловидности. – Я беседовала также с Арчем Лейденом, лидером республиканского меньшинства в парламенте, который выступал сегодня здесь, в Нью-Йорке, и он сказал, что Хэзлитт, кажется, идет на подъем, и республиканцам придется тоже наддать. Он не уточнил, имелись ли ввиду республиканский кандидат Прайс Куорлс или перешедшие на сторону Хэзлитта демократы. Выдвижение Хэзлитта, безусловно, отнимет часть голосов у республиканцев. Джон?

– Только один вопрос, Бритт. Кто-нибудь предполагает, как скажется известие о смерти Дрю Саммерхэйза на работе съезда?

– Нет, Джон, об этом еще не стало широко известно. Но к утру мы, конечно, сможем что-то сказать.

Дождь так и не перестал к тому времени, как шофер высадил Бена перед «Уиллардом», недавно отремонтированным и обставленным заново, что вернуло ему прежнюю роскошь, если не более того. Мрамор, пальмы, начищенная до блеска бронза – этот зал был одним из красивейших в мире. В дни своей славы «Уиллард» был президентским отелем, едва ли не центром всей политической жизни Вашингтона. Теперь времена переменились, в моду вошли другие интерьеры. Но ресторан по-прежнему останавливал на себе взгляд. Дрискилл прошел через вестибюль, посмотрел в глубину длинного коридора, обставленного ровными рядами пальм, уходившими вдаль, как на учебном этюде по перспективе. Свернув направо, он обогнул угол и оказался в баре «Раунд Робин», где издавна президентствовал Джимми – человек, которого Гор Видал назвал величайшим барменом мира. Джимми был на посту, озирал группки людей, собравшиеся вдоль стен бара. Он что-то такое полировал, прерываясь, чтобы смешать коктейль или налить бокал одного из излюбленных им вин. За столиками под карикатурами на величайших деятелей Америки не было свободных мест.

Дрискилл протолкался сквозь толпу и занял табурет у стойки. За пять-шесть мест от него восседали два сенатора, а на одном из углов обосновался председатель финансового комитета парламента.

– Добрый вечер, мистер Дрискилл. Рад снова видеть вас в Вашингтоне. – Как будто он был здесь завсегдатаем. Джимми обладал феноменальной памятью на лица. – Ужасно жаль мистера Саммерхэйза. Когда-то он частенько здесь бывал.

– Спасибо, Джим.

– Что вам подать?

– Водку с тоником, слабее котенка, если можно.

Джимми зазвенел кубиками льда в высоком бокале.

От его спокойного размеренного голоса становилось легче на душе. Он, почти не отвлекаясь, принялся рассказывать Дрискиллу о недавней поездке на свои любимые калифорнийские виноградники. Он помнил, какой виноград растет на какой стороне дороги, сколько солнца попадает на каждый участок – словом, все.

– Ну, а сейчас какие новости, Джим?

Джимми, уже поставивший бокал перед Дрискиллом, был занят приготовлением «Манхэттена».

– В нашем городишке становится малость напряженно, мистер Дрискилл. Я от кого-то слышал, будто готовится что-то крупное. Сами знаете, от слухов никуда не денешься. Не знаю, о чем речь, но толкуют об этом уже не первый день.

– Может, о смерти мистера Саммерхэйза?

– Нет, она-то для всех оказалась ударом. Нет, какое-то политическое событие.

– Хорошее?

– Для кого?

– Для президента.

– Насколько я слышал, нет, мистер Дрискилл.

– Что ж, поживем – увидим.

– А вот и мистер Макдермотт – я вас оставлю.

– Только сперва выставь мне водку «Коллинз», Джимми, – бросил Макдермотт, причаливая к стойке. – Бен, ты ведь знаком с Джимми – любимцем Гора Видала! – Бен кивнул. – Господи, Бен, что за мерзкий день. – Макдермотт раскраснелся, на лбу у него выступила испарина. – Мерзость хренова… – Что-то было не в порядке с его голосом.

Только теперь Бен заметил, что Мак пьян. Глава администрации нагрузился!

– Ты, похоже, принимал соболезнования в жидком виде. Хотя ты прав. День был не слишком удачный.

Не прошло и суток, как он нашел тело Дрю в оранжерее.

– О, с Дрю конечно дело плохо, само собой. – Мак медленно, старательно выговаривал слова. – Но что особенно мерзко для меня – я хочу сказать, для меня лично, – это что я услышал о Дрю чуть ли не последним в Вашингтоне. Господи боже, да чертово телевидение объявило обо всем прежде, чем президент собрался уведомить главу своей администрации. Как, по-твоему, я должен себя чувствовать? Дерьмо! Я теперь ничего о Чарли не знаю. Похоже, мне дали отставку. – Он зажег сигарету и закурил, прикрывая ее трясущимися ладонями, выпуская дым в воздух над головой. Взгляд он фокусировал с заметным трудом. Он взмахнул сигаретой, неуклюже пожал плечами и сделал большой глоток. – Ты все знал о Дрю, так? Тебе он сообщил, вытащил из Нью-Йорка – главное, чтоб Дрискилл знал, а главу администрации – к черту.

– Я знал.

– Ну и пошел на хрен. – Мак щурился от дыма. Пряди волос лезли ему в глаза. Он выглядел много старше своих лет. Седина у него появилась во время кампании четыре года назад. Пальцы, державшие сигарету, дрожали.

– Ты меня сюда зазвал, чтобы послать на хрен? – Дрискилл слезал с табуретки, собираясь уйти.

– Брось, Бен – господи, что ж ты такой обидчивый! – Мак как-то опал внутрь, будто надувной человечек, которого стянули веревочкой. – Ну, извини… ты прав, я немного выпил… Дай вздохнуть, Бен. Мне надо с тобой поговорить. – Он держал Дрискилла за отворот пиджака.

– Ну так, ради бога, возьми себя в руки. Напившись в «Уилларде», ты вряд ли сильно поможешь президенту.

– Смею ли сказать, не поразив твою чувствительную натуру… – Мак запинался, – что сегодня я не слишком-то рвусь помогать президенту? – Он сделал еще один глоток. Выдернул носовой платок из заднего кармана, выронил, с трудом дотянувшись, подхватил с пола и протер лоб. – Пошел он на хрен, вот что я тебе скажу. Мне нужна твоя помощь, Бен… не то он совершит жутко большую ошибку. – Макдермотт перешел на шепот. Джимми глянул на них издали, поймал взгляд Дрискилла и покачал головой. – Кто-то должен ему сказать, что он не может выставить меня за дверь и управиться со всей кампанией в одиночку. Он провалится на фиг. – Его губы придвинулись к самому уху Дрискилла. – Последние недели я обо всем узнаю последним. – Он тихо рыгнул в кулак.

– Не знаю, чем я тут могу помочь, Мак. Мне он тоже об этом не говорил.

Так вот в чем дело. Макдермотту – трезвому или пьяному – понадобился заступник. Это все равно что ступить на зыбучий песок. Дрискилл понимал, что стоит ему вмешаться, и он пропал – кампания засосет его с головой.

– Я здесь вообще проездом. Должен успеть на вечерний поезд в Нью-Йорк.

– Брось, Бен, ты ему самый старый друг. Не можешь же ты так бросить меня… нас. Я ни о чем особенном не прошу, так, словечко в подходящий момент. – Он снова утер лицо.

– Не знаю, Мак.

– Послушай, Бен… он проиграет. По-крупному. Все оборачивается против него. Он бросается на самых верных союзников. На меня… или на Эллен, к примеру. Собирается вышвырнуть ее пинком под зад, потому что ему не по нутру плохие новости. Поэтому он готов казнить вестника. – Мак выхватил из мисочки сырную рыбку и сжевал ее. – Если он выставит Эллен, могу тебе сказать: я, скорее всего, тоже уйду.

Его роман с Эллен начался с первых дней первой кампании. Жена Мака держала книжную лавку в Мэриленде и не слишком интересовалась, где ее муж. Ей хватало полученных по наследству денег. Может, это уже ничего не значило. Никто не сомневался, что Мак с Эллен любят друг друга. Но он был католиком, и для него развод являлся проблемой.

– Мак, я бы прежде два раза подумал. Может, она немного действует ему на нервы – у нее язык, что твой наждак, когда она не в настроении.

– Он тебе что-то сказал! Ну, если ему нужен запевала в хоре подпевал – да еще такой, которого можно топтать, – он себе кого-нибудь да найдет, на то он и президент!

Дрискилл впервые видел Макдермотта таким озлобленным и воинственным. Он покачал головой:

– Я уезжаю из города, мы с ним больше не увидимся. Но я в самом деле не думаю…

Вокруг них бурлили голоса: субботний вечер в городе.

– Ты выходишь из игры? Точно?

– Именно так, Мак.

– Вранье поганое! Как ты гладко врешь, мистер Хреново Чистосердечие – нет, погоди, извини, Бен… Ну подожди… Ты ведь и в самом деле лощеный нью-йоркский адвокат, такие, как ты, считают, что им все известно, они всюду вхожи…

– Ты что-то путаешь, Мак. Я вхож далеко не всюду, если речь идет о…

– Ты у них свой, свой до мозга костей, но Чарли ты больше не доверяй. Черт, спорю на что хочешь, тебе не рассказали про Хэйза Тарлоу – ага? Верно? Он ведь не рассказал тебе про Тарлоу, не рассказал?

– О чем ты говоришь?

– Вот видишь, Бен, у него от всех секреты. Он играет каждым против остальных… и сам себя отхреначит. Собственными стараниями.

– Что с Тарлоу? Он мой друг, он работал на нас…

– Он был твоим другом, старина. Был! – Мак снова зашептал, промокая лицо. – Он мертв, как дверная скоба. Старый вояка закрыл счет. Пару дней назад… Мертв. Старина Хэйз мертв.

Его локоть соскользнул со стойки бара, и лед из бокала разлетелся по полированной поверхности. Мак стал сползать с табуретки и упал бы, не подхвати его под руку вскочивший Бен. Кое-кто из сидевших рядом обратил на них внимание, и народ начал перешептываться, поглядывая на Боба Макдермотта, человека из команды президента.

Хэйз Тарлоу! Неужели он умер? Хэиз и Дрю одновременно?

– Мак, тебе надо поспать. Ты переутомился, оттого тебе и видятся всюду ужасы. Пора идти. – Бен передал несколько банкнот материализовавшемуся, подобно духу гостеприимства, Джимми.

– Вы бы уложили его в постель, мистер Дрискилл. Он сейчас вроде бомбы с часовым механизмом. Как бы не попал в газеты.

– Вы правы, Джим. Но об этом ни гу-гу!

Джим торжественно покивал. Во всем Вашингтоне вряд ли нашелся бы менее болтливый человек.

Мак со вздохом осел на табурет и допил свой бокал до дна. Потом взглянул на часы.

– Мне пора на шлужбу. В любую минуту меня мож-жет потребовать великий человек!

– Позволь, я тебя провожу. Поймаем такси.

– Бен, старый друг! Мне надо позвонить из вестибюля. А ты лови такси.

Дрискилл задержался в вестибюле, глядя то на дожидающихся такси людей на блестящей в свете фонарей мостовой, то на Макдермотта. Тот стоял спиной к залу, ссутулившись над аппаратом. Дрискилл не сомневался, что звонит он Эллен Торн.

Боже мой, все хуже и хуже! Теперь еще и Тарлоу?

Глава 5

Дрискилл вывел Боба Макдермотта из вестибюля «Уилларда» и стал усаживать в такси.

– Куда мы, черт побери? Полиция, на помощь, меня похищают! – Мак расхохотался, распустил на себе галстук, снова вытянул из кармана платок и медленно промокнул лоб. Пошарил в поисках сигарет, не нашел. – Мне что-то не по себе, Бен, сказать по правде. Куда мы направляемся?

– Я знаю одно местечко, тебе понравится.

– Только не в этот, как его… Мумбо-бар вождя Айка. Только не туда, понял? Бен? Ты здесь, дружище?

– Я найду другое место.

Через полминуты Макдермотт уже спал.

Они выехали на Дюпон-серкл и остановились перед слегка обшарпанным четырехэтажным домом, до сих пор напоминавшим жилище дряхлого мультимиллионера. Дрискилл, вынырнув из мрачных тяжелых размышлений о судьбе Хэйза Тарлоу, стряхнул нарастающий гнев из-за того, что от него утаили это событие, расплатился с водителем и потратил несколько минут на попытки вернуть Макдермотта к жизни.

– Черт побери, Мак, программа продолжается!

Дождь лил ливмя. Бену не нравилось в Вашингтоне. И уж точно ему не нравилась перспектива всю ночь пасти пьяного. Особенно – пьяного главу администрации Белого дома. Тем не менее этим он и занимался. Он честно надеялся вернуться в Нью-Йорк. Он не собирался ехать на вашингтонскую квартиру Элизабет. Она проводила здесь порядочно времени, а он останавливался, когда ему случалось бывать в столице. Квартира занимала второй этаж особняка. Он никогда не чувствовал себя в ней как дома, а одному бывало здесь особенно неуютно. Квартира напоминала об Элизабет, напоминала, как тяжело быть с ней врозь, а обычно так и получалось.

Он втащил Мака вверх по лестнице в темные душные комнаты.

– Бож-же, ну и жара, – промямлил Мак.

Дрискилл пристроил его в углу.

– Постой здесь, парень. Не падай.

Он включил охладитель на окне комнаты, потом такой же – в спальне. Пока установки, мурлыча, выдували холодный воздух, заодно осушая атмосферу, он вернулся в прихожую и обнаружил, что Мак так и уснул, стоя в углу, и теперь тихонько храпел. Бен провел его через комнату к кушетке перед камином, опустил на колени и перевалил на кушетку. Часто ли с Маком такое случается? Он надеялся, что не часто. Просто напряженный день, беспокойство за Эллен и обида, что Чарли вытеснил его из круга. Только и всего.

– Ну вот и умница, Мак. Выспись хорошенько. День был долгий и трудный.

Мак, продолжая храпеть, аристократически рыгнул.

Дрискилл присел за стол у окна на торце комнаты, глядя в сад, на загораживавшие вид платаны. Он нажал кнопку автоответчика, чтобы прослушать записи. Для Элизабет было два звонка, не считая его собственного, – просто на случай, если она вернулась, – свидетельствовавшие, что Элизабет все еще пребывала в Лос-Анджелесе, освещая съезд организации «Женщины в политике», решавшей, достаточно ли сделал для них президент Боннер. Их дело – самое главное, все другие не имеют значения, и помоги вам бог, если вы не прошли у них лакмусовый тест. Всегда одно и то же, меняются только названия группировок. Удачи тебе, Элизабет… Потом на пленке прозвучал новый голос, дружелюбный, с легким акцентом Среднего Запада:

– Мистер Дрискилл, говорит Ник Уорделл из Сентс-Реста, Айова. Не знаю, помните ли вы меня – мы обменялись рукопожатием четыре года назад, на съезде. По-моему, вам стоит позвонить мне как можно скорее.

Дрискилл немедленно набрал свой домашний номер в Нью-Йорке и прослушал точно такое же сообщение. Тогда он прошел в кухню и отыскал там растворимый холодный чай. Перемешал смесь в стакане, добавив побольше льда, и вернулся к столу.

И снова задумался о Хэйзе Тарлоу. Они были знакомы много лет. Тарлоу часто занимался расследованиями для «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз». Их познакомил Саммерхэйз, сказавший тогда о Тарлоу: «Сыщик, Бен, настоящий шпик». А Хэйз со смехом добавил: «Он хотел сказать: частный детектив, мистер Дрискилл». Саммерхэйз вместе с Дрискиллом рекомендовали его для работы на НДК и Белый дом. А теперь, если Мак не бредил спьяну, Тарлоу мертв. Хэйз и Дрю…

Мак мирно похрапывал, время от времени бормотал что-то и тут же забывался снова. Дрискилл сидел за столом, раздумывая уже об Элизабет, проклиная Вашингтон, то и дело отнимавший у него жену. Она постоянно намекала, что он мог бы снова вмешаться в вашингтонскую политическую жизнь, как это делал Дрю. Нет, она его не подталкивала, просто разбрасывала намеки, как надушенные предметы нижнего белья на лестнице, ведущей к спальне, где скрывалось сокровище. Ну, сегодняшний день порадовал бы ее «погружением в Вашингтон». Но в конце концов ей не миновать разочарования. Перегнувшись через стол, он включил маленький телевизор, стоявший в углу. Отпил чай. Так, вот оно…

Арнальдо Ласалл как раз открывал свой «Крайний срок». Дрискилл прикурил припасенную в холодильнике сигару.

Арнальдо Ласалла надо было понимать. Он был штучкой новейшего поколения. Торговец ненавистью. Он заявлял себя вашим другом, другом народа… собственно, гласом народа. И разумом народа. Но питался ненавистью, не мог без нее жить, как паук не может жить без тепла. Если он ненавидит тех же, кого ненавидите вы, он – ваш герой и дай вам бог без омерзения смотреться в зеркало по утрам. Если нет, он наймет юристов перетрясти книги и прецеденты, чтобы выжить вас на край шарика. Никому еще не удалось остановить его, но при виде Ласалла вы всякий раз невольно дивились. Публика его обожала. Рейтинг был высок. Ненависть, ненависть, ненависть – новый афродизиак.

Арнальдо Ласалл так перекрутил первую заповедь, что она превратилась в подобие ленты Мебиуса, в ордер на убийство. Ласалл держал свою программу на том, что говорил или намекал, что ему вздумается, обо всех, кто попадался на глаза, о всяком, кто мог привлечь телезрителей, – однако поскольку программа была вашингтонской, чаще всего его добычей становились политики. Бен знал, что кое-кто смотрит его шоу, находит его забавным. Основным занятием Арнальдо было развлекать публику. Бен считал, что это развлечение того же сорта, что и публичные пытки и четвертование. До сих пор Арнальдо извлекал максимум из потока слухов, которые в последние шесть месяцев грозили утопить президента Боннера, но ему не хватало фактов, результатов, крови. Сегодняшнее шоу обещало кровоточащий кусок плоти, подвешенный на крюке.

Нью-йоркская группа скоро прослышала о смерти Дрю Саммерхэйза, и уже через два часа над Биг-Рам принялся кружить вертолет, снимавший на видео все, что происходило на участке. Ласалл лично вылетел туда и отправился в поместье, а будучи остановлен охраной и полицейскими, громко выкрикивал вопросы: что такое они скрывают за этими воротами, чего нельзя показать американскому народу? Все запечатлели телекамеры – классический Ласалл. И сейчас с первых же слов он закрутил любимый волчок: кто-то, обладающий властью и деньгами, скрывает от американцев нечто сочное. Арнальдо сам не знает, что это может быть, но кто-то норовит обвести вокруг пальца народ – настоящий народ, – и он, Арнальдо, терпеть этого не намерен. Кто-то за это поплатится!

Из своих обширных досье Ласалл извлек запечатленную на пленке историю Саммерхэйза – начиная с первого президентского срока Рузвельта, рядом с ним всю Вторую мировую, помощь в восстановлении Европы через план Маршалла и дальше, с Кеннеди и Джексоном, и с Джимми Картером, переговоры с террористами аятоллы Хомейни, дальше, к Биллу и Хиллари Клинтон и наконец – последнее назначение – советник президента Чарльза Боннера. Когда записи кончились, камера вернулась к Ласаллу, стоявшему в гордой позе на ветру под дождем у ворот особняка на Биг-Рам.

«За этими стенами, скрытно от ваших и моих глаз, подчищают и приукрашивают обстоятельства гибели Дрю Саммерхэйза, готовясь явить их взглядам публики. Его ждут торжественные похороны, по всей стране будут приспущены флаги, повсюду будут вспоминать жизнь этого человека. Но тайна его смерти будет погребена в глубоком мраке, прикрытая обычными словесами. Чего они боятся? К чему может привести нас эта тайна? Уже пронесся слух, что полиция не удовлетворена версией самоубийства… Мои источники сообщают, что на его рукаве нет порохового ожога, а значит, не он спустил курок – правда ли это? И – эксклюзивная информация для „Крайнего срока“! – нам стало известно, что в понедельник Дрю Саммерхэйз первым делом собирался встретиться в Гарвард-клубе не с кем иным, как со своим партнером и старым другом президента Боннера Беном Дрискиллом, которого прочат на смену Дрю в качестве крестного отца „Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз“. Что таится здесь между строк? Как вы помните, несколько дней назад я предсказывал катастрофу, ожидающую кампанию Боннера в конце недели. Очевидно, я никак не мог предвидеть этой трагедии, но… какие еще несчастья ожидают Боннера? Мы вместе с вами выясним это… Позвольте уже сейчас сказать вам, что на устах у всех, кто вхож в большую политику, сегодня простой вопрос: не тянутся ли ниточки от таинственной гибели Дрю Саммерхэйза до самого Белого дома? К озабоченной выживанием администрации президента Чарльза Боннера? Завтра вечером мы будем знать больше… С вами „Крайний срок“ и Арнальдо Ласалл».

Взрыв музыки, раскаты барабанной дроби, воинственный марш для армии зрителей Ласалла, и под эту музыку Ласалл повернулся и устремил взгляд за ворота на скрытый туманом дом.

Когда зазвонил телефон, Дрискилл крепко спал. Разлепив глаза, он первым делом убедился, что по стеклам все так же стекают струйки дождя, потом вспомнил, что в гостиной спит Макдермотт и будить его совершенно ни к чему. Он ухватил трубку на середине второго звонка. Быть может, звонила Элизабет. Часы у кровати показывали одиннадцать – значит, в Лос-Анджелесе всего восемь часов.

Он с жадной надеждой откликнулся в трубку.

– Это ты, Бен? Это Чарли. – Кажется, президент был настроен на долгий неторопливый разговор.

– Да, Чарли, это я.

– Ты ведь еще не спал?

– Нет, ну что ты? Разве я могу спать, когда народ нуждается во мне…

– Для тебя нет ничего святого, сынок.

– Я не выспался, Чарли. А раз уж мы с тобой такие старые друзья и все такое… – Бен перевел дыхание, – давай без лишней болтовни. Какого черта ты мне не сказал о Хэйзе Тарлоу? Он был мне другом, работал на контору Баскомба…

– Чего не сказал? – Голос президента внезапно стал чужим и холодным.

– Что он мертв, вот что, черт бы тебя побрал. Что ты тянешь? Я что, враг тебе? Зачем от меня скрывать? Или меня выставляют за дверь? – Во рту у него пересохло.

Он старался не разбудить Мака, но от злости хотелось заорать или вышвырнуть что-нибудь в окно.

– Конечно, ты не враг – как ребенок, право слово! Я всегда рассчитываю на тебя.

– На что тут рассчитывать, если я не все знаю? Что хорошего может посоветовать тот, кто не в курсе, а?

– Прояви терпение, Бен. Можно я все объясню?

– Честное слово, это твоя единственная надежда.

– Ладно, Бен. – Президент снова что-то пил. Бен слышал, как он глотает, слышал звяканье льдинок. Он никогда не пьянел. Никогда. – Тебе это не понравится…

– Мне это уже не нравится. Давай дальше.

– Факт тот, что тебе предстоит стать номером первым в «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз». Должен сказать, тебя ждет уйма работы, и вот почему: за последние несколько дней таинственным образом скончались двое… Дрю и Хэйз Тарлоу. Всем известно, что Хэйз работал на Дрю и разгребал проблемы администрации. Если кто-то копнет поглубже, обнаружит связь с Белым домом. Твоя проблема… что грязью будут забрасывать контору Баскомба. Ваша фирма предстанет не в лучшем свете, вы окажетесь под прицелом средств массовой информации…

– Где ты набрался такой дури? А, погоди-ка… господи, ну конечно, Олли! Олли наговорил гадостей о фирме, а ты и проглотил все целиком. Чарли, может, ты упускаешь…

– Тебе пора бы перерасти свары с Олли. Советник Белого дома просто указал мне некоторые простые факты. Что дурного в заботе о репутации своей фирмы? Он прав, Бен, коротко и ясно.

– Он набит дерьмом, коротко и ясно, и он ненавидит нашу дружбу. Он вообразил, что из-за меня играет вторую скрипку – и свихнулся на этом. Эта маленькая диверсия должна успокоить его душу.

– Слушай, ты же сам не хотел влезать в вашингтонские дела – так какого черта лезешь в бутылку? И кто тебе рассказал о Тарлоу?

– Это к делу не относится.

– Ларки?

– Нет, не Ларки…

– Черт бы побрал этого Мака! Это Мак, верно?

– Я услышал об этом в баре «Уилларда». Об этом известно всему Вашингтону – кроме меня.

– Не морочь мне…

– Чарли, тебе придется обратиться в тайную полицию, чтобы выжать из меня ответ.

– Ох, Бен, бога ради!

– А теперь выкладывай! Что случилось с Тарлоу?

– Поверь на слово, не могу я пока рассказать. Потерпи.

– Даже не надейся. Либо ты мне рассказываешь, что произошло, либо, Чарли, поцелуй меня в зад на прощание. Я не шучу. Я никогда больше не отвечу на твой звонок. Я ради тебя пальцем не шевельну… Я стану экс-приятелем президента. Поверь. Ты меня знаешь.

– Ну ты и сукин сын, – тихо проговорил президент. – Вообразил, что я в тебе нуждаюсь…

– Рассказывай, что случилось с Тарлоу, или спокойной ночи, Чарли. И прощай.

– Ладно… я не из тех, кто забывает старую дружбу. И надеюсь, что еще вернутся хорошие времена. Ладно, рассказываю. Будешь в деле, если тебе этого так хочется. – Он снова глотнул. – Этим утром мы получили сообщение, что Хэйз Тарлоу зарезан насмерть два дня назад.

– Убийство… Где? Чем он занимался?

– Он убит в городке под названием Сентс-Рест…

– В Айове.

– Именно так. Айова.

– Не совсем его территория. Что он там делал?

– Встречался с человеком по имени Герб Уоррингер. Ни мы, ни НДК его не посылали. Считают, что убит он был, возможно, вечером в четверг. А вечером в пятницу погиб Дрю. Знаю, о чем ты думаешь – не выполнял ли он работу для Дрю? Понятия не имеем. А ты как считаешь? Ты с ним давно встречался?

– Давно, и Дрю целую вечность о нем не упоминал. Помнится, Хэйз заходил в контору прошлой осенью. А кто такой Герб Уоррингер?

– Насколько мне известно, друг Боба Хэзлитта. И член совета директоров «Хартленд».

– Ну, и что известно обо всем этом Уоррингеру?

– Мы не знаем, потому что до сих пор его не удалось разыскать.

– Тарлоу собирался повстречаться с другом Хэзлитта. Что за этим кроется?

– Я не знаю, Бен. Три простых слова. Я. Не. Знаю.

– Как ты узнал об убийстве?

– Позвонил председатель отделения партии в Сентс-Ресте. Кажется, узнал от копов, которые нашли тело. Словом, он позвонил Кларку Бекерману из НДК – они хорошо знакомы. А Кларк позвонил Маку – часов в шесть утра в субботу… Господи, ну и утречко выдалось! Уж коль дождь, так ливень!

– Есть ниточки к убийце?

– Никаких.

– Вот почему ты решил, что Дрю убит.

– Бен… я вычислил, что если убили Хэйза, могли убить и Дрю. Не верю я в совпадения.

– Что ты собираешься предпринять?

– Мы не можем лезть в дело об убийстве где-то в Айове.

– Зато Дрю – мое дело, очень даже личное.

– Черта с два! Теперь послушай меня, Бен – я не могу возиться еще и с тобой. Давай возвращайся в Нью-Йорк и держи фирму на плаву. – Помедлив, Боннер добавил: – Теперь между нами все чисто.

– Советую тебе присматривать за Олли Ландесманом, дружок. Если потребуется кнут, не стесняйся. И если станешь искать внутреннего врага, начни с Олли.

– Доброй ночи, Бен.

Дрискилл услышал щелчок. Он с облегчением подумал, что дружба не полетела к черту. Бен знал, что не шутил.

Он совсем проснулся, и заснуть снова надежды не было. Отправился на кухню за стаканом ледяной воды, миновав мирно храпящего Мака. Потом вернулся в спальню. Надо было сообразить, что делать дальше. Ландесман облил грязью фирму – его «семью» – перед президентом. Не окажется ли она теперь под подозрением? Может, и так. Если этим займется Олли. Олли способен устроить утечку в прессу. Но контора Баскомба может постоять за себя. Во всей Америке не найти фирмы более мощной и уверенной в своей правоте, чем контора Баскомба. Сложность в убийстве Тарлоу. Что он делал в Айове, во владениях Хэзлитта? Кто решил, что он должен умереть?

Бен включил маленький телевизор у кровати. Может, будут новости с Западного побережья. Времени было полдвенадцатого. Он нашел спецвыпуск «Ночной линии». Тед Коппел с очень серьезным видом говорил:

«Непосредственно вслед за гибелью Дрю Саммерхэйза, давнего советника президента – обстоятельства смерти которого полиция Лонг-Айленда в настоящее время считает таинственными, мы получили известие, еще более значительное и неприятное для президента Боннера. Этим вечером, выступая перед ветеранами внешних войн в Сент-Луисе, бывший президент Шерман Тейлор отказался от борьбы, однако не в пользу своего бывшего вице-президента Прайса Куорлса. Менее часа назад Шерман Тейлор подорвал самую крупную мину за время последней кампании – он сменил партию. Отныне Шерман Тейлор – демократ, и всю свою мощную поддержку он передает айовскому миллиардеру Бобу Хэзлитту, соперничающему с президентом Боннером за выдвижение от демократов. Давайте посмотрим».

Экран внезапно заполнил дальний вид на трибуну в Сент-Луисе, затем крупный план худого, решительного, несколько надменного лица бывшего генерала морской пехоты, позднее – республиканского президента Шермана Тейлора: уверенный взгляд, ясные глаза прирожденного вождя, короткие волосы с сединой на висках. Он улыбался, кивая восторженной толпе. Затем кадр сменился, захватив Тейлора на середине речи: сверхъестественно белые зубы, желваки мышц на скулах…

«Вы… и я… знаем, что это означает для американцев перед лицом разгорающегося пожара. Мы знаем, что живем в опасное время. И мы должны выбрать лучшего, кто поведет за собой эту великую нацию. Я глубоко уважаю достойного Прайса Куорлса, верного кандидата республиканской партии, и я испытываю немалое уважение и даже теплое чувство к человеку, который победил меня в борьбе за президентский пост четыре года назад, к Чарльзу Боннеру… Но совесть требует от меня открыто высказать, кого я выбираю своим президентом… и этот человек – Боб Хэзлитт, житель великого штата, нашего северного соседа, Айовы!»

Продолжительные аплодисменты заглушили окончание речи.

На экране снова появился Коппел.

– Паркер Деннис находится в Сент-Луисе и после выпуска новостей мы увидим его репортаж.

У Дрискилла разболелась голова. Вот оно, падение второго ботинка. Вот что предсказывал Ласалл. Шерм Тейлор, героический генерал, бывший президент, взялся поддерживать демократов, лишь бы пригвоздить Боннера… Но как все будет разыгрываться? Прислушаются ли демократы к мнению бывшего республиканского президента? Пойдут ли за ним республиканцы?

Из Сент-Луиса вышел на связь Паркер Деннис, и Коптел спросил, что, по его мнению, все это значит.

– Ну, Тед, я говорил с генералом Тейлором, и он сообщил, что собирается завтра вылететь в Миннеаполис на митинг Хэзлитта в Метродоме. Сказал, что будет на трибуне вместе с Хэзлиттом и даже обратится к собравшимся, которых ожидается около пятидесяти тысяч. После этого он останется с Хэзлиттом до самого съезда. Мне представляется, что стратегия этого двухпартийного единения состоит в том, чтобы отобрать у Боннера абсолютный центр партии, постоянно склоняющийся вправо. Если им удастся оттеснить Боннера влево или показать, что он ведет игру «я тоже», то они могут ожидать, что на съезде в Чикаго от него отвернутся многие делегаты. Надо подождать развития событий, Тед.

Паркер с Тедом продолжали говорить, но все существенное было уже сказано.

Дрискилл выключил лампочку над кроватью и телевизор и улегся, прислушиваясь к шуму дождя и удивляясь, какого дурака он свалял. Тереза Роуэн его предупредила: для президента важно одно – попасть на второй срок. Ради пользы кандидата можно пожертвовать кем угодно.

Черт, как же она была права!

Заснуть снова оказалось трудно. Дрю умер, Тарлоу погиб в Айове, Тейлор переметнулся к демократам, поддерживая Хэзлитта… Кто-то ему звонил из Айовы. И не из Сентс-Реста ли?

Над Дюпон-серкл раскатывался гром, окно осветилось вспышкой молнии, дождь лил ручьями, и он наконец стал засыпать.

Что же творится, черт возьми?

Глава 6

Окна изнутри отпотели, дождь лил по стеклам, воскресные пассажиры уже в начале дня выглядели замученными – вот все, что заметил Дрискилл, откидываясь в кресле взлетающего самолета и оставляя внизу уменьшающийся на глазах Вашингтон.

Приткнувшись к окну, он начал прорабатывать «Нью-Йорк таймс». Версии происшествий, участником которых был он сам, сбивали с толку.

Дрискилл сложил газету и решился взглянуть в лицо событиям, поглотившим его после приезда в Вашингтон – меньше суток назад. Президент попросил вернуться в Нью-Йорк и принять бразды правления в конторе Баскомба. Вернуться в Нью-Йорк и постараться свести к минимуму ущерб, проистекавший из связи Саммерхэйза и Тарлоу с фирмой, а следовательно, с Демократической партией и с Белым домом. Так будет лучше – с точки зрения президента. Дрискилл не путается под ногами и занят делом – по сути, не особенно важным. Если старина Бен понадобится, мы всегда успеем ввести его в игру.

Беда в том, что президент не желает играть с ним в открытую. Он вызвал Дрискилла в Вашингтон из-за смерти Дрю, но едва Бен оказался под рукой, все принялись твердить ему, будто это он вздумал скрывать факты. Чем больше Бен об этом вспоминал, тем больше злился. Он ведь знал, что в Вашингтоне никому нельзя подставлять спину. Тереза Роуэн могла бы и не предупреждать. Но вот Чарли… он никогда не думал, что Чарли может его подставить, как только ему понадобится мальчик для битья.

И еще Чарли скрыл от него смерть Хэйза Тарлоу.

А Дрискилл за эти годы успел полюбить Тарлоу. Тот служил кем-то вроде уборщика на свалке политического мусора. Старый вояка, готовый на любое приключение, не боящийся срезать углы ради доброго дела. Хэйз был боец, человек старой школы, из тех, кто рискует всем ради своего суверена. Когда-то Британская империя рождала таких вагонами. Такие люди заслуживают преданности, и, посещая поля былых сражений, вы отдаете дань уважения таким людям, упоминавшимся в депешах с передовой, и, черт возьми, таких людей, как Хэйз Тарлоу, вспоминаешь, когда мимо проносят флаг.

За время полета до Ла-Гуардиа Бен пришел к некоторым выводам. Если президенту не понравятся последствия, пусть вспомнит, как сам вывел Бена Дрискилла из игры.

«Бьюик» он подобрал на стоянке у вокзала Пенн, там, где оставил, и, вернувшись в дом, звеневший пустотой, побросав в сумку кое-какую одежду, выехал на север по Вест-сайд, потом вдоль Гудзона, через красивые, как игрушечки, городки вроде Доббс-Ферри и Тарритауна. Ему полегчало.

Мысли блуждали теперь по другим коридорам, заскакивали в другие комнаты и в другие города. Он вспоминал Хэйза Тарлоу. Тот был личностью, во всех смыслах этого слова. Хэйз Тарлоу сотворил себя сам, не хуже иного романа, а может, и лучше. Он словно вылепил себя из дыма и тени, достал из пустоты, как фокусник на сцене. Он мастерски играл в театре одного актера, и вам нравилось проводить с ним время, казалось, что вы соприкоснулись с чем-то настоящим, а позже вы обнаруживали, что это и в самом деле так. Его рассказы о прошлом никогда не повторялись, а выяснить, какая из версий ближе к истине, вы не могли, потому что все его дела были тайными, подковерными, приказы отдавались шепотом и нигде не записывались. Ни один из его рассказов не стыковался ни с чем другим. Но в них чувствовалась правда.

Он в свое время выполнял много необычных заданий, так или иначе, во благо своей страны.

– Немножко не из тех дел, в каких когда-нибудь признаются, Бен, – сказал он как-то вечером в баре Томми Мэйкема на Восточной Пятьдесят седьмой. – Если уж обращаются к последнему из Тарлоу, значит, пароль – все отрицать. Я живу в мире сумерек, честное слово. Страна Всеотрицай, где ты полагаешься только на себя, ровно на краю Бездонной Ямы. Ты за меня не беспокойся, Бен. Мне это нравится. Если я провалюсь, это мои проблемы, и ребята могут тогда выпить за упокой Хэйза Тарлоу.

Тот разговор у Томми Мэйкема случился три года назад. Хэйз, как всегда, объявился невесть откуда и, позвонив в контору, потребовал, чтобы Дрискилл зашел к Мэйкему. Ему хотелось в компании Дрискилла обмыть их личную связь со свежеизбранным президентом.

Они забрались в темную кабинку и пили кружку за кружкой, перебирая за пивом боевые перипетии прошедшей кампании. Тарлоу был занят, раскапывал грязь на кого-то с той стороны, когда выплыла новость, что Боннеру однажды чуть не предъявили обвинение в избиении первой жены. Ключевым словом было «чуть», поскольку та женщина попросту старалась очернить его репутацию. Боннер, тогда молодой конгрессмен от Вермонта, которому оставалось еще несколько лет до губернаторства, сумел отбиться и готов был отбиваться снова, почти тридцать лет спустя, упрямо пробивая себе дорогу к Белому дому. В тот раз Хэйз Тарлоу раздобыл обвинение в приставании к малолетним против главы администрации тогдашнего президента, и фальшивку с избиением жены благополучно похоронили. Как выяснилось, никто на самом деле ни к кому не приставал, но к тому времени, как «Тайм», «Пост», «Хард копи», «Каррент эффейр» и «Крайний срок» оставили бедолагу в покое, тот уже отправился домой в Калифорнию, а Боннер был избран. А оппозиция зарубила на носу, что с хозяином Хэйза Тарлоу лучше не шутить. Это была самая жестокая из жестоких игр – любимая забава Тарлоу.

– Взглянем правде в лицо, иной раз бывает не так уж приятно, Бен, – говорил он. – Возьмем нашего друга Чарли Боннера, милейший человек, но вот взгромоздил свою задницу в президентское кресло и тут же заполучил колдовское могущество. По его воле люди могут… исчезать. Так вот, если я вдруг исчезну, тебе следует кое-что помнить. Если я однажды скроюсь за западным горизонтом в поисках Амелии Эрхарт или Говарда Хьюза,[9] припомни, что я делал для своих хозяев и чем расплачивался за выполнение их поручений. – Он улыбнулся необычайно выразительно и многозначительно. – Нельзя же допустить, чтобы последний из Тарлоу покинул мир забытым и неоплаканным, верно?

Вот он наконец и исчез.

– Ты – частный детектив, – задумчиво протянул тогда Дрискилл. – Частный детектив президента. Государственный служащий. Ты на особом положении. Медали тебе не светят.

– Ты все в точности понял, друг милый. Именно. Работенка там, работенка здесь, подтереть мостовую, где сбили прохожего и укатили не оглянувшись. Я – ходячие глаза и уши. Я невидимка. Я – тень в темноте. – Он потянул себя за нижнюю губу, прежде чем украсить ее последней сигареткой из пачки «Лаки страйк». Промычал себе под нос: «Пока мне огоньку подносит Люцифер, я буду улыбаться, будь я проклят, улыбаться!» – и щелкнул зажигалкой. – Мы, те кто возделывают поля Страны Всеотрицай, на медали не рассчитываем. – Заметив тревогу на лице Дрискилла, он похлопал того по руке. – Не беспокойся, парень. Я в этой стране как дома. Когда я отдам концы, нарисуй мне улыбку на лице. Я славно пожил. Похороните меня у реки. Мне это будет приятно. Всякая река, если вдуматься – река жизни.

Прошло три года.

У Хэйза Тарлоу имелось тайное убежище. Дрискилл узнал о нем совершенно случайно. Знал ли кто-то еще, или он один? Тарлоу по большей части проживал в отелях, или в загородных домиках своих друзей, или на охраняемых правительственных квартирах: он постоянно перемещался и старался не оставлять следов. Так продолжалось годами. Но порой ему требовалась передышка, время все продумать, составить планы, собраться с мыслями, послушать музыку. Однажды на выходных что-то толкнуло его пригласить в свое убежище на Гудзоне Дрискилла, и Дрискилл, вопреки обыкновению, принял приглашение.

Оттуда он и собирался начать поиски ответов на вопросы, оставленные Хэйзом Тарлоу. Зачем он отправился в Сентс-Рест? На кого работал? Почему ему пришлось умереть? Почему пришлось умереть и Саммерхэйзу, и Хэйзу Тарлоу?

Бен Дрискилл собирался это выяснить. А щепки пусть летят, сколько им угодно.

Он наконец добрался до развилки с баром и рестораном на той стороне и принялся медленно вилять по извилистым улочкам, поднимающимся над Гудзоном, тысячекратно увековеченным художниками, с тех пор как первый из них попал сюда и был потрясен его теплотой и величием. Солнце стояло высоко, и река лениво золотилась, как мерцающая ленточка. Грунтовка тянулась от обветшалых окраин городка и продолжала вилять, чуть не складываясь вдвое, огибая холмы. Когда он углубился в лес, ветки сосен и елей приглушили вечерний свет.

Он свернул с двухрядной дороги на проселочную, потом на засыпанную хвоей колею, в надежде, что правильно запомнил повороты. Ветки цепляли капот и борта машины, которая, словно большое любопытное рыло, закапывалась все глубже между холмами. Потом «Роуд-мастер», как пробка из бутылки, вылетел на округлую прогалину, где – так и есть! – на краю притулился покосившийся сарай в облупившейся красной краске и с висячим замком на двери, а на дальнем конце, ближе к реке, стояла тайная хижина. Заросшая бурьяном и кустами, утонувшая в палой листве, сквозь которую в тени пробивались желтоватые ростки новой травы. Ветра прошедших зим сбросили на газон куски кровли.

Низкий дом был выкрашен в темно-коричневый цвет, на крыше углами топорщились заплаты. На летних ставнях краска облезла, обнажив дерево, но они все еще держались на окнах. В водостоки и канавки набились груды листьев. Дрискилл по мощеной дорожке прошел к раздвижной двери, слегка перекосившейся в проеме. Он никогда еще не видел более заброшенного места.

Он попробовал дверь, которая, разумеется, оказалась не заперта. К чему запирать так надежно укрытое жилье? Войдя, он включил свет. Кухня осталась справа, несколько шагов привели его в большую комнату с широкими половиками, креслами «Адирондак» и мебелью «Стикли» в стиле миссий – очень старой и, возможно, стоившей небольшого, но солидного состояния. Хэйз это тоже знал: он сказал как-то, что мебель – часть его пенсионного фонда. Еще он говорил, что миллионное состояние запрятано у него в доме, и в сарае, и в окрестном лесу – не в золоте и не в драгоценностях, а в информации, которую он надеялся никогда не использовать. Но если в старости ему придется туго, а кое-кто из старых работодателей и друзей забудет о нем и оставит без гроша и без любви… «Ну, я им налажу телегу, – говорил Хэйз. – Я выставлю информацию на продажу. Нет, продам не им, а издателям, которые сведут меня с писателями. В конце концов, помнишь „Бумаги Пентагона“? – все было законно. Предлагать выкупить ее прежним работодателям? Нет, Бен, это был бы шантаж, а Хэйз Тарлоу не шантажист!»

Остановившись в гостиной, разглядывая большие окна с частым переплетом, открывавшие вид сверху на далекий Гудзон, Бен гадал, что именно Хэйз держал здесь, где именно и что с этим станется теперь, когда старик Хэйз задрал лапки кверху. В таких делах никогда не удается просто погоревать о друге – приходится обдумывать все повороты, все возможности того, что бомба рванет прямо под твоей машиной. Вся информация – в доме, в сарае, где-то в лесу. Просто сгниет со временем?.. Безумие. Что он мог знать? Кто знал, что он знает? Впрочем, это уже совершенно другой след. Не относящийся к кампании, к той каше, которая довела его до смерти. Чем Хэйз занимался в этот раз – вот вопрос.

Дрискилл щелкнул выключателем в маленькой кухоньке, смешал себе выпивку из запасов джина и тоника. В кухне было чисто. Газеты аккуратно сложены на кухонном столе: третье мая, четвертое, пятое… С трудом верилось, что Хэйз сюда не вернется.

Дрискилл припомнил, что Дрю как-то раз небрежно заметил: «Я слышал, он несколько недель был в отъезде». Теперь Бен гадал: с чего бы Дрю Саммерхэйз оказался в курсе разъездов Тарлоу? Если они его не касались? Когда и где слышал Дрискилл это небрежное замечание Дрю? В конторе, совершенно между прочим: кажется, кому-то потребовались услуги Тарлоу. Дрю прозвал его «Брат Тарлоу» – любовно.

Он взял с собой стакан и уселся на пол спиной к диванчику, посреди большого ковра, окруженный всем, что выгреб из ящичков и сгреб со стола. Предстояло просмотреть множество бумаг, скрепленных резиновыми ленточками, телефонных книг, вырезок – этих непременных осколков разбитой жизни.

Он медленно осушил стакан в память Хэйза Тарлоу. Час спустя он пялился на то, что нашел, и пытался что-то понять.

Листок дешевой желтой бумаги с небрежно нацарапанным: «Р – НДК» – это выглядело как название рэп-группы и могло относиться только к Национальному демократическому комитету. Ниже на том же листке записан телефонный номер. Дрискилл сверился со своей телефонной книжкой. Номер Кларка Бекермана в Арлингтоне, Вирджиния. Может, ему известно, что означает «Р». Заметка вызывала вопрос: что связывало Тарлоу с НДК? Работал на них? Или следил за ними, кого-то проверял? Прибегал ли когда-нибудь НДК к его услугам?

На другом листке – подчеркнутая и обведенная запись: «Ай-си-оу».

Спутниковое агентство.

Вдруг в полной тишине послышался шум мотора, скрип тормозов. Страх лягнул его в живот, и Бен вскочил на ноги. Выйдя в коридор, но не показываясь на глаза, он выглянул из-за раздвижной двери.

Старенький «понтиак» высунул нос из чащи кустов и деревьев и развернулся к дому. Как видно, об убежище знал кто-то еще. Дрискилл постарался выровнять дыхание. Мотор продолжал работать, но человек вышел из машины, выпрямился во весь немалый рост, шагая по каменной дорожке. Голос окликнул:

– Эй, есть кто дома? Кто-нибудь? Хэйз, вы там?

Дрискилл, сдерживая дыхание, показался в дверях.

– Хэйза нет, – сказал он. – Он меня пустил на выходные.

– А вы кто такой?

– Боб Яновиц, – ответил Бен, вспомнив парня из команды в «Нотр-Дам». – Я из Огайо. Кантон. Приехал в город, а Хэйз сказал, мне надо посмотреть и окрестности – и вот я здесь. – Дрискилл понимал, что слишком усложняет объяснение, но не мог остановиться. – Должен сказать, он дьявольски хорошо запрятался.

– Это уж точно. Стало быть, вы мистер Яновиц.

– А вы?

– Кирус. Я почтальон в поселке. Ему заказное пришло вчера к ночи – черт, с надклейкой двухдневной доставки, чертовски дорогое, вот я и решил доставить ему в свой выходной. Сколько могу судить, Хэйз его сам себе и отправил… Ну, думаю, вы вполне можете его принять и оставить на кухонном столе. – Кирусу на вид перевалило далеко за семьдесят, он был сухощав и тощ, как старая птица. Словно выскочил из «Шоу Энди Гриффита» или «Психо». Трудно сказать.

– С удовольствием. Я завтра уезжаю. Он получит его сразу, как войдет.

– Вы бы расписались в получении. Вот тут, – он подал Бену блокнотик и ручку «Бик». – Вы, должно быть, добрый знакомый Хэйза, мистер Яновиц. Сколько помню, у него не бывало гостей.

– Правда? Тогда я польщен. Спокойное местечко. Если, конечно, вам по нраву жизнь отшельника. – Он вернул блокнот.

Кирус вручил ему конверт, почти полностью залепленный наклейками. Простой конверт для деловой переписки, и внутри на ощупь – всего один листок.

Кирус с благодарностью взглянул на него.

– Ну вот, надеюсь, все в порядке. Вообще-то, заказные положено вручать лично, но… а, черт, вы же расписались. На вид вы честный человек.

– Да, стараюсь, как могу.

– Тогда доброй ночи. Жена меня убьет за то, что работаю в выходной. А вы наслаждайтесь своей… как вы сказали? Жизнью отшельника?

– Вот именно.

Дрискилл с улыбкой встал в дверях и помахал вслед старому автомобилю, разворачивающемуся к туннелю под ветвями. Он надеялся, что Кирус не обратил внимание на номер его машины. Все проклятый Вашингтон. Только пальчиком пощупай, не холодна ли вода, и тут же здоровенное чудище сцапает тебя за ногу и затянет с головой, ты и понять не успеешь, что и почему с тобой творится. Меньше сорока восьми часов назад он еще не видел тела Саммерхэйза. И вот уже опасается, не приметил бы кто его номер.

Когда «понтиак» скрылся, Дрискилл распечатал конверт. Чего бы он ни ждал, одинокий листок, выпорхнувший наружу, обманул его ожидания.

Ни единого слова, никакого сообщения.

Всего одна проведенная от руки линия змеилась через весь лист. Похожа на карту речного русла. Или, может быть, проселочной дороги. Просто неровная линия восьми дюймов в длину, от верхнего левого угла к нижнему правому. Если он не держал листок вверх ногами. Дрискилл изучил обе стороны листка, потом отложил его и до последнего дюйма исследовал конверт. Отправлен из Сентс-Реста, Айова. Что-то, что получил или нашел в Сентс-Ресте Хэйз. И достаточно важное, чтобы отослать в свое убежище: стало быть, слишком важное, чтобы держать при себе. Вместо обратного адреса – небрежный росчерк, в котором, присмотревшись, можно узнать «ХТ». «Заказное» напечатано крупным шрифтом, как и адрес. Штемпель, марки. Больше ничего.

И листок простой белой бумаги, сложенный втрое. Одинокая линия.

Да, это было важно. Важно для Хэйза Тарлоу. Возможно, достаточно важно, чтобы за это умереть.

Но для Бена Дрискилла не значило ни черта.

Он прошел осмотреться в спальне. Включил свет и остолбенел, упершись взглядом в то, что висело на противоположной стене, над кроватью. Пришпилено к бревенчатой стене спальни, как видно, пристроенной позже к готовому дому.

Это был большущий плакат, который использовал Шерм Тейлор в гонке за второй срок, в которой его побил Чарли Боннер. Лучший политический плакат всех времен и народов, триумф самых высокооплачиваемых творческих умов с Мэдисон-авеню.

Два весьма героических, чуть развернутых к зрителю профиля Тейлора. Один – героический морской пехотинец в парадной форме, очевидно, снимок времен его командования в Персидском заливе – роскошный вербовочный плакат, лицо словно высеченное резцом в граните, развернуто ровно настолько, чтобы виден был стальной блеск прищуренного глаза, устремленного на врага. Второй Тейлор, обращенный под тем же углом к середине листа, являл собой волевого, но одухотворенного лидера мирных времен, прекрасного и худощавого, как Клинт Иствуд, с теми глубокими морщинами на лице, которые обозначают сильную личность и в то же время создают неуловимую волшебную теплую ауру в смеси со сталью в том же уверенном взгляде.

Этот плакат Дрискилл знал, как собственную ладонь. Он мелькал повсюду: рекламные стены, телевизор, лозунги кампании, предлагавшие выбрать того Шермана, который вам лично ближе, газеты, в том числе знаменитый цветной вкладыш на два листа в «Ю-Эс-Эй тудэй». Под двумя лицами располагался узкий поблескивающий морской кортик, похожий на зеркальный меч самурая, с кровавой надписью по клинку: «В мире и на войне», а еще ниже, крупно: «Голосуйте за Великую Америку». Кажется, впервые за историю американских выборов – ни имени кандидата, ни названия его партии.

Лучший ответ, какой сумели найти на этот плакат демократы, заключался во фразе, сказанной выдвинутым в вице-президенты Дэвидом Мандером в начале октября. Оглядев толпу, он спросил, нравится ли им плакат. Все заулюлюкали, как добрые демократы, и Мандер произнес: «Очень точный образ человека… двуличный… и безымянный». До конца кампании демократы без конца эксплуатировали эту фразу.

Однако в копии плаката над кроватью Тарлоу что-то было не так. Когда Бен понял что, он громко расхохотался. Тарлоу превратил лист в мишень для дротиков. И, что примечательно, между профилями Тейлора, чуть выше, была приклеена скотчем вырезанная из газеты черно-белая голова Боба Хэзлитта. Из нее торчали два старых потрепанных дротика. Последняя шутка Тарлоу.

Снимая с кровати лоскутное одеяло, Бен заметил пачку помятых листков для заметок у отводной трубки телефона. На девятом листке обнаружилось что-то знакомое, хотя и смутно. Телефонный номер с кодом Бостона, 617.

Этот номер Дрискилл знал. Он пошарил в памяти, бормоча цифры, – и вспомнил. Тоже из кампании трехгодичной давности. Телефон Брэда Хокансена, нового председателя финансового комитета, собиравшего средства на кампанию Боннера. Хэйз Тарлоу имел дело с Хокансеном. Во всяком случае, так это выглядело.

Сна вдруг не осталось ни в одном глазу. Это уже что-то определенное. В этом Дрискилл кое-что понимал. Имя было связано с Бекерманом, председателем НДК.

Было чуть позже половины пятого. Бен набрал номер и коротко переговорил с Хокансеном. Честно говоря, перепугал того до полусмерти. Вешая трубку, он улыбался.

Он сполоснул и протер насухо свой стакан, убедился, что конверт с листком, расчерченным извилистой линией, при нем, завел «бьюик» и медленно въехал в темный ночной лес.

Выбравшись наконец на дорогу, а потом и на шоссе, он по первой показавшейся ему подходящей трассе свернул на восток, направляясь к парковой дороге Соу-Милл-Ривер, а по ней к северу, в Бостон.

Глава 7

Дрискилл влетел в Бостон вместе с ветром, бросающим дождевые брызги в спину и раздувающим искорку надежды в сердце. Огоньки стоп-сигналов ярко отражались в мокром асфальте. Он обогнул забитые машинами улицы через Масс-авеню, потом ему пришлось вернуться и влиться в общий поток движения в сторону Рэдклиффа и, выбравшись из него, возвращаться обратно к Гарвард-сквер. Он оставил машину на широкой эстакаде мотеля, пешком вернулся на площадь и позвонил с телефона-автомата. Хокансен поднял трубку на первом звонке.

– Я здесь, Брэд. Оторвись от воскресного матча «Ред сокс» и выбирайся к плюшечной на углу.

– Дрискилл, что же ты за паршивец! – Его шепот звучал как шипение воздуха в проколотой вакуумной упаковке. – Что за чертовщина у тебя на уме?

– Просто я игрив, как всегда. Расслабься.

– Ты имеешь в виду заведение, куда мы в прошлый раз заходили?

– Именно его, дружище. И поторапливайся. Мне еще в Нью-Йорк возвращаться.

Брэд Хокансен был президентом старинного финансового предприятия Бостона – «Фидуциарной и трастовой компании Северного побережья». Он распоряжался кругленькими суммами, оставшимися в руках перекормленных, недоученных и равнодушных ко всему на свете наследников аристократов с Бикон-Хилл. Состояния эти наживались в те давние времена, когда набор фамильных генов еще не был растрачен и исчерпан; когда же акулы вымерли, их место заняли пескари да золотые рыбки, каковым и понадобился Брэд Хокансен. Для тех, кто сам наживал богатство, банкиры были подчиненными служащими; теперь распоряжался Брэд: он отдавал приказы владельцам денег, он решал, что для них лучше и пытался внушить это им. Он хорошо знал свое дело. Через жену он оказался связан с семейством высшей касты, его же отец начинал деловую карьеру на побегушках у старика Джо Кеннеди. Жена выросла на мостовых под газовыми фонарями Луисбург-сквер. Посредством ее родных он затесался среди столпов охотничьего клуба «Миопия». Брэд, вне сомнений, оказался на своем месте. Он обладал челюстью Дика Трейси и гривой волос, густых, как судейский парик. В своем кругу он был едва ли не единственным демократом.

Дрискилл неплохо узнал его за то время, когда координировал сбор средств для кампании Боннера в Новой Англии. Бреда можно было назвать нерассуждающим демократом гораздо с большим основанием, чем Бена, который, будучи человеком Боннера, в остальном сторонился политики. Хокансен столь же усердно собирал бы средства для любого кандидата, выдвинутого партией. Сам он предпочел бы губернатора Джорджии Клода Далримпла.

Связав обнаруженный в записках Тарлоу номер с Хокансеном, Бен сумел найти хоть какой-то смысл в том, что у Хэйза оказался его телефон. Хокансен, как и Дрискилл, действовал через Кларка Бекермана, председателя Национального демократического комитета, и Хэйз иногда выполнял заказ НДК.

Именно Тарлоу Бекерман и его предшественник нанимали, чтобы противопоставить грязным трюкам республиканцев собственные грязные трюки. Таким образом, Белый дом выскальзывал из удавки и мог держаться благословенной политики «отрицай все». Не то чтобы это было так уж важно, по большому счету. Демократы никогда особенно не увлекались подобными делами, и все же Хэйз, как никто, умел создавать ничейные позиции: мол, не прибегайте сами к грязным трюкам, тогда и мы не будем. НДК основательно опасался Хэйза. Они предпочитали не видеть его в деле.

А теперь Хэйз Тарлоу убит, а номер Хокансена обнаружился у него под ночником. Поневоле станешь любопытствовать.

Дрискилл помахал вошедшему в кафе Хокансену. Тот взглянул на свои мерзкие электронные часики из черной пластмассы и протиснулся между столиками. Потом с отвращением встряхнул часы и протянул руку.

– Как поживаешь, Бенджамин? Не скажу, что так уж рад тебя видеть. – Он выпятил челюсть, пародируя агрессивный тип бостонца – правоверного протестанта, несокрушимо уверенного в своей праведности.

– Присаживайся, Брэд. Сохраняй спокойствие. – Дрискилл поманил официантку. – Черничную для моего друга…

– И кофе без кофеина, – добавил тот.

– Принесу, – кивнула она и удалилась.

Хоканскен склонился вперед:

– Так что ты скажешь о Тейлоре? Сменил партию и поддерживает Хэзлитта – где это слыхано! Я хочу сказать – что же это творится? Ты что-нибудь знаешь?

– Об этом – ничего, Брэд. Увидел по телевизору, как и все прочие…

– Но ты наверняка говорил с президентом, и с Ларкспуром, и с Маком…

– Ни с кем я не говорил, Брэд… Ну, успокойся же.

– Я спокоен, спокоен.

– Хэйза Тарлоу убили, Брэд. Давай-ка лучше о нем. Он был в Сентс-Ресте, Айова. Ты с ним работал…

– Ради бога, погоди минуту! Хэйз Тарлоу… Говоришь, его… О господи! Тарлоу действительно умер?

– Ты с ним работал – ты можешь оказаться следующим. Ты бы лучше доверился старине Бену. Может, мы сумеем вытащить тебя живым.

– Пожалуйста, не говори так! – взмолился Хокансен. Лицо его утратило характерный румянец. – Господи… Ты сейчас работаешь на президента, Бен?

– Ты же понимаешь, что на этот вопрос я не могу ответить. Мне вот что нужно узнать: почему Хэйз держал твой телефон у подушки? Что вы затеяли, ребята? Почему его убили? И не ты ли следующий в чьем-то списке?

Хокансен выглядел так, словно жевал не черничную ватрушку, а жалкую подыхающую треску.

– Что за черт… Бен, скажи прямо: что тебе известно? Тут под ногами тонкий лед… – В кои-то веки устоявшееся мнение, что Дрискиллу, как другу президента, все известно, работало на Бена.

– Брэд, Брэд, что это ты? – Дрискилл старался изобразить полную невозмутимость. Брэду нравилось водить знакомство с важными, невозмутимыми людьми. – Это совершенно необходимые сведения. Ты же понимаешь. Просто выкладывай все, что знаешь о Тарлоу. Те, кто во внутреннем кругу, как всегда ни черта не знают. – Бен вдруг вошел во вкус, изображая лицо из внутреннего круга.

Лицо Хокансена снова порозовело от волнения.

– Боже мой, Вашингтон есть Вашингтон! Ох, слушай, это ведь из-за Саммерхэйза? Бен, вы связываете убийство Хэйза Тарлоу с… самоубийством Саммерхэйза? Убийство! Не хочешь ли ты сказать, что Дрю убит?

– Ты не слышал от меня ничего подобного. Притормози, Брэд. Не пытайся поставить новый скоростной рекорд на суше, ладно? Ты что-то совсем растерялся. Мне просто нужна твоя часть картины – твой кусочек головоломки. Дай мне свой кусочек – и можешь забыть о нашей беседе. Просто расскажи про Хэйза, чем он занимался.

Стоило Хокансену заговорить, как остановить его оказалось невозможно. Дрискилл почувствовал себя психотерапевтом, которому выкладывают поток сознания, облегчая душу. История затянулась на три ватрушки с черникой и шесть чашек кофе – если считать только то, что ушло в Брэда.

– Бен, ты мне обещаешь? Это только для самого верха, понимаешь? Дело ужасно щекотливое… Если Хэйз и Тарлоу мертвы, кто знает, что за каша заваривается. У меня семья, у меня мой банк – я очень уязвим. Не хотелось бы, чтобы кто-то узнал, что мне хоть что-то об этом известно.

– Не волнуйся, Брэд… Развались поудобнее, поболтай ногами и рассказывай.

– Вообще-то все началось с Боба Хэзлитта. Ну, не с него лично, но с его любимого детища, с его малютки «Хартленд индастри». Крупнейшая мировая корпорация в сфере коммуникаций – на позапрошлый год. Все эти болтающиеся на орбитах спутники, телестанции, газеты, радиостанции и компьютерные программы, интерактивное видео и виртуальная реальность – черт, каких только законов этой страны Хэзлитт не нарушал, не прогибал под себя, не заменял, чтобы создать свою империю. Мы в «Северном побережье» рассматривали «Хартленд» исключительно как инвестиционный феномен. А потом, прошлой осенью, до нас дошел слушок о странных делах, творящихся в «Хартленд», – какие-то теневые технологии, выплаты, крупномасштабные взятки, шантаж, деятельность по подгонке законов по своей мерке ради закрепления некоторых контрактов. Ну, черт побери, этим занимаются все крупные бизнесмены – это всем известно, только так дела и делаются. А потом Хэзлитт вдруг врывается в гонку за президентский титул – кто бы поверил прошлой осенью, что он бросит вызов Боннеру? Потом президент выступает со своей речью, и затевается совсем новая игра. Народ начинает всерьез присматриваться к Хэзлитту, а мы обдумываем тот слушок. И тут появляется новая наводка. Какие-то мерзости посреди Айовы, и как нам было не забеспокоиться, не слишком ли много мы инвестировали в «Хартленд»? Я имею в виду «Северное побережье». Мы в них много вкладывали, понимаешь ли, так что для меня это был насущный вопрос.

– Брэд… возвращаясь к Тарлоу…

– Я к тому и веду, не сомневайся. У НДК имеется свой портфель ценных бумаг, и занимаюсь им тоже я. И они тоже сильно завязаны на «Хартленд» – понимаешь, это же роскошные долговременные инвестиции. – Хокансен твердо сжал губы, словно готовясь принять вызов.

– Я понимаю, – сказал Дрискилл. – Никто тебя не винит, Брэд. Я просто собираю информацию. НДК… Тут-то на сцену и выходит Тарлоу?

– Ты потерпи, Бен. Я до него дойду – просто хочу представить тебе всю картину. Ну вот… Кто у нас чуть ли не единственный законный представитель НДК? Ну, само собой, компания «Баскин, Лафкин и Саммерхэйз»… и в особенности сам Дрю Саммерхэйз. И у нас портфель Гарварда, много бумаг, и бог знает сколько денег Гарварда вложено в «Хартленд». Если откроется какая-нибудь гадость и «Хартленд» вдруг окажется подпорченным товаром, все аллигаторы вцепятся нам в зад. – Он прикончил черничную ватрушку номер один и знаком послал официантку за следующей.

– И при чем тут Хэйз, Брэд? И от кого дошли эти слушки о Хартленде? Начиная с первого?

– Ну, это опять же довольно скользкий вопрос… Не хочется, чтоб об этом стало известно, вообще-то.

– От кого?

– Тони Саррабьян…

Дрискилл уставился на него поверх края кофейной чашки. Фото Саммерхэйза с Саррабьяном…

– Надо понимать, что единственный и неповторимый Тони Саррабьян – клиент «Северного побережья»?

– А почему бы и нет, черт возьми? У него гражданство, денег полно, и он представляет многих лиц, которые, поверь мне, в вопросах инвестиций связаны и с церковью, и с Гарвардом.

– Он, верно, уже тысячу лет повышает уровень жизни…

Хокансен и Саррабьян. Еще одна странная парочка. Саммерхэйз знал, когда Тарлоу уезжал из города. Саррабьян ведет светские беседы с Саммерхэйзом и с Хокансеном.

– Я вот чего не понимаю, – сказал Дрискилл. – Предполагается, что Саррабьян поддерживает республиканцев – Прайса Куорлса, – и основательно поддерживает. Такие слухи гуляют уже пару месяцев. Не скажешь ли ты, что он решил подставить Хэзлитта в надежде взбодрить беднягу Куорлса? – Дрискилл недоверчиво покачал головой. – Нет, не понимаю.

Хокансен театрально пожал плечами.

– Ты же знаешь, как рассуждают эти типы, как у них мозги работают – совсем не как у нас. Они просчитывают на миллион ходов вперед, и все у них не то, чем кажется. Куорлсу президентом не бывать, но это не значит, что он не мог содействовать Саррабьяну в оплате услуг, которые полезны ему с личной точки зрения. Слушай, я не знаю твоих дел, но бьюсь об заклад, ты за свою карьеру всякого навидался. А я в денежном мире? Ты не поверишь, сколько я перевидал, иной раз приходится просто закрывать глаза, Бен, притворяться, что не видишь. Я еще меньше других пачкался. В таком уж мире мы живем. Коррупция, как технологии, нарастает по экспоненте. Приходится терпеть. Словом, Саррабьян дал мне наводку за несколько месяцев до того, как начала завариваться история с Хэзлиттом, понимаешь?

– Он приглашал тебя к себе?

– Шутишь? К себе приглашают клиентов, а не банкиров! Был я в Вашингтоне по делам, а он узнал, что я приехал, позвонил и пригласил вечерком выпить в «Четырех временах». Ничего особенного, просто выпить. Посидели мы там тихо-мирно, ты же знаешь, уютное местечко, он и обронил мне словечко на ушко. Мудрый поймет – в таком ключе. Ты мне чешешь спинку, я тебе ответную услугу – как водится. Поступайте как хотите, сказал он, но вам бы стоило присмотреться к «Хартленд»… Это еще в январе было. Я запомнил, потому что вечер выдался чертовски снежный. Вскоре после речи президента. Хэзлитт как раз собирался заявить о себе и начать подготовку к предварительному голосованию – тогда мало кто принимал его всерьез, а президент вообще старался не замечать. Стоит ли говорить, что я прислушался к мнению Саррабьяна? Думаю, ты согласишься, что его наводки заслуживают внимания. – Со второй ватрушкой было покончено, и Брэд стирал струйку варенья с уголка губ. На сей раз официантке помахал Дрискилл.

– И что ты сделал, получив наводку?

– Ну, я все продумал и вычислил, что пора подобраться и держать глаза и уши открытыми. А потом Хэзлитт вдруг принялся добиваться выдвижения от демократов. Черт, ты взгляни вот под каким углом – лучше уж, чтоб грязное белье в «Хартленд» раскопали мы, чем республиканцы с этим идиотом Прайсом Куорлсом. Я собирался уже позвонить Тони, когда мне самому позвонили.

– Понятно. И от кого пришла вторая наводка?

– Ну, выглядит это малость подозрительно – особенно после твоего рассказа про убийство Хэйза и где его убили. – Хокансен подкрепил силы глотком горячего кофе. – Вторая весточка пришла от одного парня из Сентс-Реста… недели две назад. Зовут его Герб Уоррингер. Он в совете директоров «Хартленд», материнской компании – то есть в главном совете. Еще из старых, начинал вместе с Хэзлиттом – сдается, он влил свое предприятие в «Хартленд» много лет назад. Он мне позвонил и… что-то в «Хартленд» его беспокоило – по-настоящему беспокоило, Бен.

– А почему тебе? Почему не кому-нибудь другому?

– Это как раз понятно. Я там бывал, общался с их финансовой верхушкой, знал их компанию – конечно, там много секретности, связанной с оборонными контрактами и с высокотехнологичными спутниками и средствами коммуникации. Это не просто крепкое предприятие – крепчайшее, это Будущее с большой буквы, Бен. Самые передовые исследования и разработки, деньги вложены в новейшее производство… Все как полагается. Я и с самим Хэзлиттом встречался, но больше вел беседы с Гербом Уоррингером. Выбрал его, потому что он из самых давних партнеров Хэзлитта. С тех пор прошло несколько лет, а тогда все было по-другому, прежде всего, Хэзлитт еще не впутался в политику… и Герб Уоррингер хорошо отзывался и о «Хартленд», и о Хэзлитте. Нет, Боба Герб не любил, но уважал в нем талант и, честно говоря, благодаря Хэзлитту Герб разбогател, как ему и не снилось. После той первой встречи я иногда ему звонил – просто уточнить насчет фондов демократической партии. Ничего особенного. Я звонил ему, Нику Уорделлу, звонил разным людям из разных городов. В общем, две недели назад мне позвонил Герб Уоррингер, но человека как подменили. Очень серьезный, никакой болтовни. Сказал мне, что узнал о деятельности «Хартленд» что-то, что его сильно обеспокоило, он не знает, как распорядиться этими сведениями, и решил посоветоваться со мной. Ну, у меня сразу включились все тревожные сигналы, но слишком много знать не хотелось – я просто подбирал, что попадалось на дороге. Если Герб забеспокоился, это не предвещало добра для инвестиций в «Хартленд» – я, понимаешь ли, вполне доверяю моральным понятиям Уоррингера. Так вот, ему нужен был кто-то высокопоставленный, с допуском к президенту, кто-то, кто мог бы разобраться в том, что его встревожило, и воспользоваться этим, чтобы притушить кампанию Хэзлитта. Если – повторяю, если – они сочтут, что дело того стоит. Поверишь ли, Бен, разговорчик был тот еще. – Хокансен откусил здоровенный кусок ватрушки и уставился на Дрискилла.

– Ладно, так к кому ты его направил?

– Ну, здесь нужен был не ученый-ракетчик… Я посоветовал ему обратиться к Дрю Саммерхэйзу.

Дрискилл поежился от нехорошего предчувствия.

– Уоррингер знал Дрю?

– Нет. Я обещал устроить разговор, сказать Дрю, чтобы ждал звонка от Герба – и ничего больше. Содержанием разговора не интересовался. Я сказал Дрю, что, похоже, дело может оказаться важным.

– И… что дальше?

– Ну, все заняло два-три дня. С Уоррингером я больше не разговаривал, но он передал мне через секретаря благодарность за помощь. А вот с Дрю говорил – просто позвонил проверить, состыковались ли они, ну и, по правде сказать, интересно было, что Дрю думает. Насколько это серьезно. Дрю держался невозмутимо – ты же его знаешь… знал. Сказал: может, в этом что-то есть, он не уверен, это уже работа для Тарлоу. Больше я ничего об этом деле не слышал, пока не узнал о смерти Дрю, а потом ты выскочил как из-за куста и сказал, что Тарлоу погиб в Сентс-Ресте. Скажу тебе, Бен, ты меня до смерти напугал. – И тут Хокансен спохватился: – А где Герб Уоррингер? С ним-то тебе следовало поговорить…

– Брэд, мы не знаем, где он. Тарлоу мертв, а Уоррингер пропал. Еще один вопрос – взгляни-ка сюда. – Дрискилл извлек из кармана пиджака сложенный листок и протянул его через стол.

Хокансен развернул бумагу повертел ее, пытаясь разобрать, где верх, где низ.

– Что это? Не понимаю.

– Ты абсолютно уверен – тебе это ни о чем не говорит?

– Бен, это никому ничего не скажет! Просто линия… забавная линия, словно пьяный чертил. – Он вернул листок.

– Вот и я так подумал, Брэд.

Они вышли вместе, пожали друг другу руки, и Дрискилл проводил взглядом Хокансена, направляющегося ко входу в МТА посреди Гарвард-сквер. Тот ступал, развернув носки, словно страдал легким плоскостопием. Выглядел он совсем обычным, но знал слишком много для обычного человека. И он боялся.

Глава 8

Машину Дрискилл оставил у Логана. Всегда можно послать кого-нибудь из фирмы в Бостон, чтобы пригнать ее обратно. А добраться в Нью-Йорк ему хотелось, пока вечер не перешел в утро.

Теперь он знал, зачем Хэйз Тарлоу отправился в Сентс-Рест.

И знал, что послал его Дрю Саммерхэйз.

Он знал, что все началось с человека по имени Герб Уоррингер, давнего друга и союзника Хэзлитта. Уоррингер полагал, что в «Хартленд» что-то затевается, но никто из оставшихся в живых не знал, что именно. Никто, кроме Герба Уоррингера. Успел ли Уоррингер поговорить с Тарлоу? Не из-за этого ли его убили? При чем тут странная кривая линия? И где теперь Герб Уоррингер?

Что затевал «Хартленд»? Мощнейшая корпорация, кто возьмется ей что-то предъявить? И почему первая наводка поступила от Тони Саррабьяна? Дрискилл терпеть не мог случаев, в которых всплывало имя Саррабьяна, а на этом деле повсюду, кажется, остались отпечатки его пальцев. И с какой стати Саррабьян вздумал исподтишка цапнуть Хэзлитта? Как тот скорпион в притче: просто потому, что такова его натура? Или здесь имеются подводные течения, готовые подхватить каждого, кто в них окажется?

Дрискилл поймал такси у Ла-Гуардиа и по дороге в город подставлял лицо влажному ветру из окна. Горизонт светился сверкающим кружевом, таким манящим издали, но жестким и царапучим на ощупь. Повсюду пахло дождем. Порой на стекло мягко шлепалась крупная капля. Гроза, подходившая с Восточного побережья, зависла над Лонг-Айлендом; выбравшиеся на прогулку по Верхнему Ист-Энду люди выглядели помятыми и тоскующими. Брэд Хокансен, хоть сам и не бывал никогда в нью-йоркских апартаментах Тони Саррабьяна, смог подсказать Бену адрес. Тот занимал в Нью-Йорке сдвоенный пентхаус, выходящий на Центральный парк и музей Метрополитен и, через улицу, на башни в стиле «ар деко» в западном Центральном парке. Бен заговорил с привратником, который жестом направил его к лифтам. Пока все хорошо. По-видимому, здесь не считались поздними посетители, явившиеся после одиннадцати вечера. Управляющим оказался джентльмен-кореец, общее впечатление от которого сводилось к тому, что стоит его неудачно задеть, как вам открутят голову и прошибут ею стенку. Он сопроводил Дрискилла по зеркальному фойе, мимо двух картин Пикассо, симпатичного весеннего Моне, какого-то Писсаро и привычно волнующего Бэкона, в лежавшую двумя ступенями ниже гостиную, украшенную скромными японскими шедеврами и ширмами, а также кремовыми креслами и диванами и несколькими каминами в черном мраморе. Бен ощутил едва уловимый оттенок «Микадо». Жилище Саррабьяна обставляли откровенно не в его стиле. Слабый мерцающий свет проникал в комнату через открытые балконные двери над Пятой авеню. Практически ни один звук из назойливого внешнего мира не вторгался сюда. Дрискилл восхищался тремя маленькими непритязательными пейзажами португальской рыбачьей деревушки работы Уэйна Нормана, когда голос за спиной назвал его по имени.

– Дрискилл, рад познакомиться с вами, сэр. Я – Реймонд, секретарь и помощник мистера Саррабьяна. Мне кажется, вы не договаривались о встрече. Возможно ли, что я ошибся?

Дрискилл обернулся и обвел взглядом всю картину. Поздним воскресным вечером Реймонд был в настоящем костюме от Армани с большими подкладными плечами. Светлые волосы подстрижены так, что макушка казалась плоской, словно ждала удара дубинкой.

– Мне неожиданно пришло в голову заглянуть, Реймонд. Подумал, может, застану его дома.

– Ужасно сожалею, сэр. Он сегодня ужинает с кем-то из ООН. Вопросы благотворительности. Кажется, голодающие дети. Мистер Саррабьян оказывает помощь столь многим… Возможно, я сумел бы…

– Нет, не стоит. Просто передайте ему, что я забегал. Хотелось бы повидаться. – Бен достал свою деловую визитку и приписал внизу номер сотового. – Так он меня точно найдет.

Рэймонл почтительно принял карточку.

– Позвольте сказать, я ужасно огорчен кончиной мистера Саммерхэйза, сэр. Великий лидер. Выдающийся человек. – Он выдержал паузу, прежде чем продолжить: – Мистер Саррабьян был опечален этим известием.

– Я не знал, что они были знакомы.

– Мистер Саррабьян знаком со всеми, сэр, не так ли?

Дрискилл встал в дверях на террасу, ощущая ветерок, озирая с высоты город могущества и огромного богатства: отель «Плаза» далеко внизу слева, сад скульптур Метрополитен, театр «Делакорт» и все остальное. Эмпайр-Стэйт-билдинг и пара небоскребов ВТЦ, устоявшие три месяца назад против второй атаки террористов, призрачно маячили в густом тумане.

– Красивый вид, не правда ли? – В голосе Реймонда прорезалось ленивое вдохновение. – Мистер Саррабьян часто сидит здесь вечерами в задумчивости. Говорит, что общается с духами предков. Он, знаете ли, происходит из очень древнего рода.

– Не сомневаюсь, – отозвался Дрискилл. – Ну, не стану вам больше мешать, Реймонд.

– Как пожелаете, сэр. Я вас провожу.

В фойе Реймонд слегка поклонился, сотни зеркальных панелей повторили его движение. Тысячи зеркальных Реймондов. Целое войско.

– Доброй ночи, Реймонд.

– Доброй ночи, сэр.

Спускаясь в лифте, Дрискилл чувствовал себя так, словно только что совершил небольшое путешествие по кроличьей норе в жилище Сумасшедшего Болванщика. Впрочем, Тони Саррабьян славился своими сюрпризами, любил обманывать ожидания.

И все же обыкновение общаться с духами предков – даже для него немного слишком.

Дома Дрискилл, наливая себе стакан холодной воды из холодильника, прослушал сообщения автоответчика. Первое было от Элизабет. Она говорила напряженно, будто сдерживая слезы:

– Ох, Бен, я чуть с ума не сошла, пытаясь тебя отловить. Без Дрю так пусто. Я застряла здесь, в Эл-Эй[10]. Как будто на другой планете – не на той, куда мне нужно. Наплакалась вдоволь. Какой был замечательный старик! О, черт побери… Как ты держишься? Ох, милый, расскажи, что происходит – где ты? Я завтра вечером буду в Вашингтоне. Но, пожалуйста, позвони мне в «Хилтон» здесь, в Лос-Анджелесе. Буду ждать.

Он прислушивался, отыскивая следы разделившего их раскола. И, кажется, находил их в словах и между слов. Бесконечная борьба: желание Бена всегда видеть ее рядом, в Нью-Йорке, – и желание Элизабет втянуть его в политическую жизнь, представлявшуюся ей такой захватывающей, чтобы они могли чаще бывать вместе в постоянных разъездах. Как часто он вспыхивал – этот огонь в ночи отношений. Теперь, когда на нее предъявила права новая кампания, все стало еще хуже. Размолвка стояла между ними, даже когда они бывали вместе. От нее некуда было деться, оставалось только отводить глаза.

Он позвонил в «Хилтон» в Эл-Эй. Вышла. Не ждет у телефона. Конечно, не ждет. Ужинает с коллегами. Он назвал себя телефонистке и повесил трубку.

Захватив стакан ледяной воды во двор, он сел за стол под деревьями. В листве шелестел ветерок. Несколько окон, выходивших в общий садик, еще светились, кто-то крутил запись Стэна Гетца. Он узнал мелодию – одна из ключевых работ Гетца. Вытер лицо, хлебнул воды, возмещая утерянную за этот долгий воскресный день жидкость. Вашингтон, тайное убежище Тарлоу, разговор с Хокансеном, обратный перелет в Нью-Йорк, странная сценка у Саррабьяна. И теперь никак не удавалось расслабиться. Он вернулся в дом, щелкнул выключателем телевизора и нашел программу Си-эн-эн, повторявшую вечернюю передачу «Гонка за президентство».

В аэропорту Майами президента ждала торжественная встреча и выступление во время ланча, потом часовой банкет в «Мире Диснея» и митинг в городе, транслировавшийся по всему Югу.

Чарли отлично выглядел, улыбался, махал рукой. Линда шла за ним, тонкие волосы медового оттенка ровно в меру развевались на ветру, костюм от Шанель скрадывал выдающиеся бедра, всегда чертовски портившие ее фигуру. «Превосходная фигура, – как-то заметила она при нем, оценивая себя. – Ну, не превосходная, но в целом очень недурная – второй такой задницы не сыщешь во всем христианском мире!» Готовность подшутить над собой придавала ей особую легкость в общении. Об уме и говорить нечего. В конечном счете она, вероятно, была умнее Чарли. Зато он был политиком, лучше умел пускать пыль в глаза, и он был президентом.

Толпа в аэропорту – отличная. Плакатики с надписями: «Боннер – наш парень!» и «Не чини того, что не сломано!» – и все же нет в мире совершенства. Какой-то репортер спросил Боннера, известно ли ему, отчего полиция Лонг-Айленда молчит о деле Саммерхэйза. Президент, не сдержав вспышки раздражения, ответил, что понятия не имеет. Он произнес несколько слов о том, как тяжела для него потеря Дрю, а больше в аэропорту ничего интересного не происходило.

Мерцающая коробка совершенно заворожила Дрискилла: пещерный человек у своего костерка слушал рассказы минувшего дня: как Ог выслеживал сейсмозавра и как селение Буг выдержало атаку птеродактилей. На экране начались интервью.

Первым гостем оказался Летучий Боб Хэзлитт собственной персоной. Дрискилл ни разу до сих пор не потрудился рассмотреть этого человека вблизи, ни на что не отвлекаясь. Теперь представился отличный случай. Хэзлитт давал интервью в кампусе Йельского университета, из забитого книгами кабинета кого-то из преподавателей. Он был среднего роста, крепкого сложения, естественно розоволицый, с копной серебристых волос, всегда слегка взбитых. Короткий широкий нос, глаза цвета летнего неба и широкая улыбка. Он иногда пользовался слуховым аппаратом: сказались полеты на оглушающих реактивных самолетах во время парочки войн. Все знали, что он курит трубку, но перед публикой никогда с нею не появляется, потому что, как он частенько повторял: «с трубкой я похож на лошадиную задницу». Сегодня он сидел в глубоком кресле с приглушенным красно-зеленым клетчатым узором, одетый в неяркую синюю рубашку с открытым воротом и мягкие серые брюки – идеальный образ кандидата, отдыхающего после тяжелой дневной работы пересчитывать ребра врага.

Бернард Шоу открыл интервью вопросом, подходящим для первой подачи в софтболе:

– Мистер Хэзлитт, разумеется, все мы озабочены нарастанием предвыборной дискуссии. Я спрошу вас как человека, которому это, вне сомнения, на пользу, как нам понимать чуть ли не каждодневные слухи и разоблачения относительно кампании Боннера? Стоит ли им верить? Или нас затопил поток клеветы, ударов в спину и грязной игры?

– Ну, Берни, – протянул Хэзлитт, – это вопрос на пятнадцать долларов…

– Сэр, журнал «Форбс» ставит вас на второе место среди богатейших людей Америки, так что вы, возможно, позволите себе потратить пятнадцать долларов.

– Я просто подумал, не могли бы вы попроще сформулировать вопрос для простодушного провинциального дельца?

– Если бы мне попался где-нибудь простодушный провинциальный делец, я бы, конечно, постарался. Но я обращаюсь к вам, мистер Хэзлитт, а вам вряд ли удастся кого-нибудь убедить, что вы такой простяга-парень, какого любите изображать…

– Ну-ну, Берни… – хихикнул Хэзлитт. Для завершения образа ему не хватало только соломинки в зубах.

– Тем не менее выражусь проще. Как вы понимаете дело с Хэйзом Тарлоу? Вам, в отличие от некоторых наших зрителей, конечно, известно, что несколько дней назад в Сентс-Ресте, Айова, убит мистер Тарлоу – мистер Тарлоу, проводивший расследования для Национального демократического комитета и для юридической конторы «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз»… человек, по слухам, лично известный президенту. Как вы думаете, что это может означать для кампании?

– Ну, меня здесь вот что беспокоит: не скажу, что все так ужасно, мы ведь не знаем, насколько Белый дом и демократы связаны с этим человеком – но почему-то, когда речь заходит о Чарли – то есть о президенте Боннере, – каждый раз оказывается, что тут что-то есть. Каждый раз обнаруживается какая-то тайна, поднимается шум, и всем нам приходится беспокоиться и скрести в затылках, гадая, что бы это значило. Сказать по правде, сдается мне, это уже вопрос характера. Некоторые цыплята сами просят, чтоб их зажарили. Дело в людях, которыми он себя окружает. Вот за пару дней мы имеем убийство и смерть Дрю Саммерхэйза и начинаем задаваться вопросом: что происходит? Опять же эта дикая история с избиением жены – нет, Берни, я не поставлю на нее ни гроша, – но слухи ходят, администрацию окружает постоянный флер нездоровых сплетен. Не знаю, как это понимать, Берни, просто не знаю.

– Погодите минуту, мистер Хэзлитт. Вы предполагаете связь между смертями Саммерхэйза и Тарлоу?

Дрискилл встрепенулся. Неужели репортеры проведали о Уоррингере?

– Это вы держите руку на пульсе, мистер Шоу. Вы нам и скажите, есть ли тут связь. Я просто катаюсь по стране, пытаясь навести порядок и предлагая людям выход из того безобразия, которое у нас творится. Способ разобраться с Мексикой… обеспечить национальную безопасность и безопасность границ. Чарли Боннер правит не туда. Связаны ли смерть Саммерхэйза и Тарлоу? Вот вы мне и скажите! – Хэзлитт тщетно пытался изобразить озабоченность. Его лицо было создано для добродушной мины, суровость ему не шла.

– Насколько я знаю, нет, мистер Хэзлитт. Но вы, кажется, утверждаете, что смерть этих людей как-то связана с Белым домом – на это вчера и сегодня намекал ваш пресс-секретарь. Мне хотелось бы знать, располагаете ли вы сведениями, которые привели вас к такому выводу… и, если да, намерены ли вы их огласить и передать генеральному прокурору?

– Ну, я не слишком уверен, что так уж разумно передавать их нынешнему генеральному прокурору…

– Простите, мистер Хэзлитт, как это понимать?

– Боже мой, Берни! Проснись и вдохни аромат кофе! На мой взгляд, боец из нее никакой. Приличный адвокат, не сомневаюсь, но генеральный прокурор?! Да она и сама из баскомбского выводка, протеже Саммерхэйза, а теперь ей вдруг поручили разведку и ЦРУ. Послушайте, друг мой… не думаю, чтобы она была беспристрастна. Мне здесь видится что-то скользкое, ну да ведь я простой американский гражданин и говорить привык попросту. Меня воспитали в уважении к Гарри Трумэну, а уж откровеннее него никого не было. Я и с вами стараюсь говорить откровенно – нет у меня никаких сведений, которых нет у вас. Я знаю столько же, сколько любой американец, читающий газеты и смотрящий программы вроде вашей…

– Учитывая, сколько хартлендских спутников мотается вокруг планеты, мой вопрос был не риторическим, сэр. Я уверен, что вы имеете доступ к информации, которой мы не располагаем. Я спрашиваю себя, не известно ли вам нечто, прямо связывающее Белый дом с этими двумя трагедиями?

– Вы полагаете, я знаю что-то, чего не знаете вы, Берни? Думается, это маловероятно. Кстати о спутниках – как насчет спутников Си-эн-эн?

– Но и они изготовлены в «Хартленд», мистер Хэзлитт.

– Слушайте, вот что мне известно – приготовьте карандаш и записывайте. Я знаю, что два человека мертвы. Я знаю, что детектив, работавший на комитет и на Белый дом, убит. Я знаю, что он имел лицензию частного детектива – так заявляет телевидение, и никто не отрицал, что он работал на НДК и на президента – то есть на нынешний Белый дом. По крайней мере, я не слышал, чтобы это отрицали. – Хэзлитт склонился вперед из своего клетчатого кресла. – Позвольте рассказать вам кое-что про Боба Хэзлитта. Чему я научился за свою жизнь в Айове – это маленький штат, и мы, простые люди, кормимся от земли. Я всегда замечал – и моя мама, леди Джейн, как мы ее называем, она как раз во время съезда отпразднует сотый день рождения, Берни, – она всегда учила меня судить о людях по их друзьям. Я запомнил это еще у нее на коленях и, черт возьми, нахожу совет разумным. А друзья президента, его компания, последнее время слишком часто попадают в неприятные истории, вам не кажется?

Он перевел дыхание, и Шоу воспользовался паузой.

– Просто чтобы пояснить кое-что нашим зрителям, которые могли бы принять вас за простодушного сына земли, каким вы себя объявляете, напомню, что вы окончили МТИ, получили, если не ошибаюсь, степень в Оксфорде… и учились в Роудсе. Но продолжайте, пожалуйста.

– Ну, насчет Роудса – виноват, ошибки молодости… Позвольте мне закончить свою мысль относительно президента и его проблем. Мы знаем, как он обрушился на оборону и разведку. – Хэзлитт загибал пальцы. – Ну, а нам нужно новейшее оружие, нужны лучшие в мире армия, флот и авиация. Нам нужно ЦРУ, в этом сомневаться не приходится. В непредсказуемом и часто враждебном мире нам необходима лучшая разведка. Это фундамент национальной безопасности. Нечего и говорить. Ну и, понятно, мы должны питать ЦРУ и его агентства, должны их усиливать, нельзя связывать их по рукам и ногам надзирающими комитетами, которые не дадут им работать, – и даю вам слово, при администрации Хэзлитта у ЦРУ и его агентств руки будут развязаны. ЦРУ получит свободу для успешной деятельности, которую поручил ему американский народ. Короче говоря, Берни, меня уже тошнит, я устал беспокоиться из-за президента и его прихвостней и новых неприятностей, в которые они ввязываются. Каждую неделю, да чуть ли не каждый день.

Шоу принял суровый и внушительный вид.

– Вы намекаете, что может выплыть что-то новое? Сэр, я хотел бы, чтобы вы, так сказать, отвечали за свои слова деньгами. Вы это имели в виду?

– А с чего бы неожиданностям прекратиться? Я остановлюсь на том, что было сказано, и не стану пока говорить больше. Но я не понимаю, какого черта молчит полиция. Действительно ли Дрю Саммерхэйз убит, как поговаривают в народе?

– Что ж, наше время на исходе, и мне хотелось бы поблагодарить вас, мистер Хэзлитт, что вы согласились встретиться с нами сегодня вечером, в преддверии съезда демократов. Только на съезде, и не ранее того, станет известен исход этой беспрецедентной гонки за выдвижение от демократов. Через минуту мы встретимся с представителем другой стороны. А пока посмотрите это…

Новым гостем вашингтонской студии оказался не кто иной, как Эллери Дунстан Ларкспур. В своем синем костюме-тройке с ярким красным галстуком-бабочкой он казался большим и тяжеловесным. В роли интервьюируемого он чувствовал себя вполне комфортно и явно только что посмотрел выступление Хэзлитта. Он потирал подбородок морщинистой бледной ладонью. Шоу представил его как «возможно, ближайшего советника президента Боннера, своего человека среди могущественных и великих всего мира, основателя и председателя известной в Вашингтоне „конторы Ларкспура“ – ведущей фирмы, занимающейся общественными отношениями», тра-ла-ла. Добрый вечер, мистер Ларкспур.

Эллери Ларкспур обладал тем, что в свое время называлось «знанием подоплеки». Чрезвычайно ценное свойство. Он был из Осведомленных. В сущности, он был чуть ли не последним из оставшихся Осведомленных. К тому же типу людей принадлежал Дрю Саммерхэйз.

Шоу говорил:

– Ну вот, мистер Ларкспур, вы слышали, что сказал сейчас мистер Хэзлитт. Что можете вы сказать по поводу прошедшей недели президента в свете обстоятельств гибели двоих людей?

– Прежде всего, единственная связь между этими трагедиями – временные рамки. Саммерхэйз в моих глазах был величайшим из ныне живущих американцев. Всю жизнь я учился у него, а позднее он стал, возможно, самым близким моим другом. Я никому не доверял больше него, ни к кому не испытывал такого почтения. Мне и в голову не пришло бы позволить новоявленному выскочке вроде Боба Хэзлитта высказывать свои суждения о нем, все равно, публично или частным образом, и больше мне нечего сказать о необоснованных предположениях мистера Хэзлитта, каковы бы они ни были. В конечном счете историки решат, кто из них двоих, Дрю Саммерхэйз или Боб Хэзлитт, больше дал этой стране, и лично я не сомневаюсь в их решении.

– А Хэйз Тарлоу, который принадлежал совсем к другой лиге, – каким образом он вписывается в головоломки боннеровской администрации?

– Вот здесь, мистер Шоу, вы меня поймали. Я, надо полагать, знал мистера Тарлоу в лицо, но не припомню ни одного существенного разговора с ним. Насколько я помню, его иногда привлекали для проведения расследований по заданию Национального демократического комитета. Должен сказать, для меня он никак не связан с Белым домом или с Овальным кабинетом.

– Вы утверждаете, что президент Боннер его не знал?

– Не приписывайте мне своих слов, мистер Шоу. Я не говорю за президента. Откуда мне знать? Президент Соединенных Штатов знаком со множеством людей, с которыми не знаком я.

– Следовательно, вы не обеспокоены исправлением политических последствий, вызванных этими двумя смертями?

– Господи боже, я никак не пойму, каким образом они могут повлиять на политические реакции президента, на его способность управлять, на программы, которые он проводит. Возможно, вы, мистер Шоу, просветите меня, показав такую связь, – я всегда готов учиться и горжусь тем, что сохраняю открытое мышление.

– Ну, при всем уважении к вам, мистер Ларкспур, если вы не видите связи, вы, пожалуй, остались последним человеком в Вашингтоне, кто ее не видит. Президент в затруднительном положении, мистер Хэзлитт быстро набирает очки…

– Прежде всего, мистер Шоу, меня никогда особенно не беспокоила перспектива остаться в одиночестве, если я прав. Извините, но не могу разделить ваше мнение о затруднительном положении президента. Президент, насколько я могу судить, вполне владеет положением вещей, наслаждается кампанией – он с радостью и энтузиазмом принял брошенный вызов, ему нравится участвовать в напряженной гонке, которая позволяет высказать некоторые мысли, оставшиеся бы невысказанными, если бы новое выдвижение досталось ему без борьбы. Он сможет уточнить свои позиции в глазах электората – и подготовиться к кампании против депутата от республиканцев, станет ли им Прайс Куорлс или кто-то другой.

Ларкспур провел сотни, если не тысячи подобных интервью. Он отлично овладел геометрией таких бесед. Сохранял спокойствие, не упускал из виду периметра, помнил, насколько далеко можно зайти, умел возражать, не обижая, подсказывать собеседнику следующий вопрос, на который у него уже заготовлен ответ и, подобно профессионалу-бильярдисту, всегда оставлял за собой нужный шар. То, что он проделывал с Шоу, напоминало изготовление салата с омарами из консервированного тунца. Опереться ему было почти что не на что. Он это понимал, и Шоу это понимал. Но их обоих это не останавливало.

– Все это очень мило, мистер Ларкспур, но я хотел бы, чтобы вы отчетливо поняли, что я подразумеваю под затруднительным положением президента. Наш город заполонили слухи о предстоящих бедах, о том, что настоящее правление разъедает рак, что оно кончится катастрофой.

– Ну-ну, мистер Шоу, не могу поверить, что вы пригласили меня обсуждать… слухи! Слухи есть слухи, и нет смысла тратить на них время.

– Для вас, возможно, но не для американской общественности. То, что слухи ходят, есть факт. – Шоу сверился с вырезками из папки, затем поднял взгляд и осторожно проговорил: – Например, статья Балларда Найлса в завтрашнем номере «Уорлд файненшл аутлук» – в Вашингтоне только о ней и говорят. Здесь, в пределах Кольцевой, ей придают большое значение. Найлс утверждает, что Дрю Саммерхэйз участвовал в неких тайных махинациях с мистером Тони Саррабьяном. Найлс утверждает, что это показатель уровня коррумпированности, которого достиг мистер Саммерхэйз под конец своей жизни. Что вы об этом скажете?

– Собака лает, а караван идет, мистер Шоу. Вы в точности поняли мою мысль: для начала рассмотрим источник. Баллард Найлс, насколько мне известно, с истиной не в ладах. Он предпочитает домысливать, сочинять и перетолковывать на свой лад. Второе – с тем же успехом он мог представить и меня углубившимся в беседу с Тони Саррабьяном. Право, я видел и вас углубленным в беседу с тем же Тони Саррабьяном в Жокей-клубе… Позвольте, когда это было? Недели две назад?

Шоу сдержано улыбнулся:

– Три.

– Должен ли я теперь причислить вас к отбросам общества? Считать, что вы подгоняете свои сюжеты по указке Саррабьяна? Думаю, не должен. Баллард Найлс – сплетник самого неприятного типа, и я не раз говорил ему это в лицо, в частности на обеде в «Ситронелле», в Джорджтауне, не далее как десять дней назад. Слухи, о которых вы говорите, – мне еще не приходилось сталкиваться с подобным в общественной жизни… Вот что следовало бы обсудить. Совершенно новое явление – использование слухов в качестве политического оружия. Это ведь, видите ли, слухи о слухах. Для них нет никакого основания, даже воображаемого. Что ж, потребуется много большее, чем тактика такого рода, чтобы Чарльз Боннер лишился сна… или чтобы одурачить американский народ. Слухи о слухах! – Ларкспур пренебрежительно фыркнул. – Подумать только!

– Ну, результаты опросов – не слухи, а вчера вечером опрос Си-эн-эн показал продолжающуюся тенденцию к перераспределению голосов, нарастающую с января. Президент Боннер…

– О, мистер Шоу, мистер Шоу, право же… Опросы!

– И вы говорите мне, что президент не стал хуже спать? Возможно, он не сознает серьезности положения. Что он может сделать, чтобы предотвратить угрожающий ему провал?

– Я сказал, что он не потеряет сна из-за слухов, – хмыкнул Ларкспур. – Драка за номинацию – жестокая драка.

Шоу, не утерпев, перебил:

– И он будет держаться сказанного перед Конгрессом? Чего бы ему это ни стоило?

– Он не отступит. Он убежден в том, что сказал тогда. Он готов отстаивать непопулярную позицию. – Ларкспур снимал напряженность момента, вызывая у зрителя чувство облегчения: этот ничего не скрывает. – Однако опросы – всего лишь опросы, верно? Их результаты на этой стадии весьма переменчивы, не так ли? – Пауза и суховатая улыбка. – Во всяком случае, мы на это надеемся. Результаты скачут, результаты колеблются. Но вы должны понимать, что президент – известная величина, что до включения в гонку Боба Хэзлитта он почти на сто процентов опережал предполагаемого «анонима». Боб – обаятельный паршивец. В самом деле он гений – в одиночку совершил технологическую революцию. – Уровень вранья поражал воображение, но Эллери под конец интервью смело его протаскивал. – Боб обладает множеством достоинств, и, честно говоря, я не удивлюсь, если президент в продолжение своего второго срока поручит ему управление одной из очень важных комиссий – но наши выборочные опросы показывают, что большинство демократов ожидают повторного выдвижения президента. А пока они находят Боба Хэзлитта интересным…

– Но если многие из них сочтут его интересным, он может добиться выдвижения еще до начала игры. Можно ли ожидать, что президент, если трезвая оценка положения покажет, что большинство делегатов против, просто сложит свою палатку и уйдет?

– По правде сказать, не думаю, Берни. Конечно, он еще ни разу не проигрывал на выборах. Но похоже на то, что до съезда ничего так и не решится. И я уверен, что при этих обстоятельствах президент удовлетворится своими шансами на победу. Вполне может статься, что когда партия объединится – как водится у нас, демократов, после доброй драки, – Боб Хэзлитт еще произнесет речь по случаю выдвижения президента. Не мне вам рассказывать, какая забавная штука политика, Берни.

Шоу подхватил:

– Ничего правдивее еще не звучало перед этой камерой. Боб Хэзлитт и Эллери Ларкспур – двое людей, для которых многое зависит от выбора демократами своего кандидата. Несколько месяцев назад о соперничестве речи не шло. Сегодня мы видим настоящие скачки. С вами был Бернард Шоу из Атланты, Си-эн-эн. Доброй ночи.

Над городом грохотал гром, сверкали молнии. Бен любовался этим зрелищем почти до часа ночи понедельника, когда зазвонил телефон. Элизабет, вернувшись с ужина на Западном побережье, отвечает на его звонок?..

Звонил Эллери Ларкспур.

– Я только что посмотрел тебя с Шоу. В какие дни тебя не показывают по телевизору? Неплохо провел вечер. Ты где сейчас?

– Вернулся в Вирджинию. Интервью записывали в семь. Слушай, Бен…

– Ларки, что за чертовщина с Тейлором? К чему он ведет? – Дрискилл еще не говорил с Ларкспуром после субботнего вечера, когда Тейлор не просто передал свою поддержку Хэзлитту, но и пошел на крайний шаг, превратившись в демократа.

Ларкспур на том конце провода нетерпеливо вздохнул:

– Бен, неплохо бы тебе повнимательнее следить за политикой. Честно.

– Неужели? Говоришь точь-в-точь как Элизабет…

– Ладно, не буду повторяться. Бенджамин, я не затем звоню… Победа Боннера над Шермом Тейлором оказалась одной из самых трудных в истории. Он выиграл меньше процента. В какой-то мере Шерм обвинял себя – считал, что, поверив в свою популярность, слишком затянул со стартом. Что он бы выиграл, продлись кампания еще несколько дней. Ну, он бы, конечно, не выиграл – он миновал пик популярности и к тому времени терял голоса, но что правда, то правда, Тейлор мог бы победить, если бы зашевелился раньше. Так что Тейлор считает, что его должны были выбрать на второй срок. Он буквально верит, что Чарли Боннер украл у него победу. И это еще не все… Шерман Тейлор полагает, что заслужил реванш. И, беспристрастно говоря, я думаю, он прав. Но стратеги Великой Старой партии сказали: нет, Тейлор – использованная кнопка, избиратели не рискнут ее нажимать, им в этот раз нужен технический работник, а не звезда. Так что они в своей неподражаемой способности ошибаться в расчетах поставили на Прайса Куорлса – вице при Шермане, чем еще больше взбесили того – променяли на такое ничтожество! Куорлс – тихая мышка, самый настоящий бухгалтер, вплоть до защитной пластмассовой вставки в кармане рубашки, откуда ручки торчат, как головки ракет. И никаких других ракет Прайсу не видать. В нем нет величия, нет жилки вождя, нет твердости в опасные минуты – во всяком случае, так видится Шерму Тейлору. Это, в общем-то, не секрет, Бен. Почитай Джорджа Уилла. И каждый опрос доказывает, что Шерм был прав. В гонке против Куорлса Чарли лидировал – примерно шестьдесят пять к тридцати пяти. Так вот, Бенджамин, республиканцы подложили свинью нашему другу генералу Тейлору, а он в ответ подложил свинью им – а заодно и Чарли.

Дрискилл усмехнулся про себя.

– Тогда он, надо думать, вполне счастлив.

– Если он способен быть счастливым – думаю, да. Так вот, Бенджамин, почему я звоню…

– Слушаю, учитель.

– Я только что говорил с Брэдом Хокансеном – он на взводе, и похоже, это твоя работа. Вся жизнь прошла у него перед глазами. Хуже того, после разговора с ним его жизнь проходит у меня перед глазами. Он боится, что убийства Тарлоу и Саммерхэйза вызовут крупное политическое расследование, которое засосет его и погубит.

– Да что ты говоришь?

– Он уверен, рано или поздно выйдет на свет, что он позволил отмыть кое-какие деньги через почтенную компанию Северного побережья. Во время кампании Боннера.

– Деньги Боннера?

– Может быть. Откуда мне знать, черт возьми? Я тебе передаю, что он мне сказал.

– Тупой ублюдок! Если он прикусит язык, расследование его и не коснется.

– Откуда тебе знать, чего оно коснется? Нет, нельзя винить только его, Бен. Скажи честно, чего ради тебе вздумалось с ним болтать? Тебе полагалось вернуться в Нью-Йорк…

– Как мне помнится, до сих пор я сам мог решать, куда мне деваться. И Чарли так и передай. – Дрискилл перевел дыхание: нет смысла срывать зло на Ларки. – Я решил, что неплохо будет выяснить, чем занимался Тарлоу, когда его убили. Я и выяснял. И узнал, что он работал не на Белый дом и не на НДК. Он работал на Дрю… Дрю отправил его в Сентс-Рест…

– Ради бога, зачем?

– Расследовать какие-то проблемы с «Хартленд». Брэд получил наводку от члена совета директоров «Хартленд» – там велись какие-то темные делишки, а у «Северного побережья» крупные клиенты по уши завязаны на «Хартленд».

– Например, НДК, – буркнул Ларкспур. – И Гарвард – я отслеживаю такие вещи. – Он тяжело вздохнул. – И что он раскопал?

– Кто это спрашивает, Ларки?

– Президент, умник. – Ларкспур хихикнул.

– Откуда мне знать? Он мертв и отчета не представил. – Не стоило рассказывать Ларкспуру о листке с непонятной кривой. И без того есть от чего сойти с ума.

– Бен… Не знаю, как сказать… Если ты собираешься копаться в этой куче, я бы посоветовал не забывать, что случилось с Дрю и с Тарлоу. Похоже, это опасное предприятие. Хотя ты, конечно, все равно сделаешь, как сочтешь нужным, чертов упрямый ирландец!

– Честно говоря, я об этом не забывал. Я же не идиот.

– Хватит и того, что ты ирландец.

– Почему ты говоришь, что Дрю убит?..

– Конечно, убит, Бен. Мне плевать, что объявляет публике полиция – для меня это очевидно. И наши источники подтверждают – да, убийство. Как бы там ни было, он не позволил бы такой твари, как Найлс, довести себя до самоубийства – даже подумать смешно. Я все обдумал, и к утру мне стало ясно – президент прав. Убийство.

– Зачем ты мне звонишь, Ларки?

– Слушай, Бен, президент хочет с тобой поговорить. Он не в восторге от твоих подвигов в Бостоне.

– Ох, вот беда, а я-то надеялся его порадовать! Плевать.

– Ты же знаешь, каким он становится, когда идет кампания. Никому не может поверить до конца. Думает, что все ставят ему палки в колеса, готов заподозрить тебя, меня, Эллен, Мака – всех, кто с ним рядом. Ему не понравилось, что известие о Тарлоу подняло такой шум, – завтрашние газеты будут им полны. У него перед глазами стоят эти заголовки: «Частный детектив президента убит» и новые бесконечные рассуждения о Саммерхэйзе. Ты же знаешь…

– Ладно, бедненький Чарли. Почему бы не покончить со свободой печати и не прикрыть газеты – этот метод творит чудеса в третьем мире! Кем он, черт возьми, себя вообразил, Ларки? – Дрискилл вспомнил слова Терезы Роуэн о президентах, готовых на все, чтобы остаться президентами, и не важно, кем придется пожертвовать. Предупреждала же никому не доверять, не подставлять спину!

– Остынь, Бенджамин. За него говорит его страх. Это пройдет со временем. Позволь мне позаботиться о президенте. Он завтра собирается в Бостон – митинг в Гарварде и большое интервью с Коппелом. Он хочет, чтобы ты тоже приехал.

– Демонстрация власти? Желает лично отправить меня на гильотину?

– Он хотел бы поговорить с тобой. Твои проблемы – это его проблемы… Ну, это мы уже обсуждали, смотри выше на той же странице. И, Бен…

– Да?

– Я бы не советовал тебе пережимать педаль с президентом этих Соединенных Штатов. Небезопасно, честное слово.

– Другими словами, лети в Бостон или ищи, где спрятаться.

– Бен, тебе ужасно не хватает умения приспосабливаться. – Ларкспур, кажется, забавлялся. – Поверь, я бывал на твоем месте, и мне хотелось ворваться в Овальный и орать на него до хрипоты… Но в тот момент это было неуместно. Понимаешь?

– Конечно, конечно. Но Чарли пора бы понять, что ему сейчас нужны все друзья до последнего. Действительно, неплохо бы ему поразмыслить, прежде чем бросаться на кого-то.

– А почему бы не захватить в Бостон и Элизабет? Честное слово – только не надо снова на меня бросаться, – он бы и с ней охотно побеседовал, она ведь журналистка и с тобой связана. Он бы не хотел, чтобы от нее просочились…

– Ни слова больше, Ларки. Ни единого слова. Если он начнет припутывать Элизабет, только меня и видели. Я – воспоминание. Вложи мои слова ему в ухо и нажми хорошенько. Дошло?

– Конечно, Бен. Я просто хотел дать тебе общее представление, чтобы ты не удивлялся.

– Просто передай ему, что я сказал, и все. Он не единственный, кто умеет удивлять.

– В самом деле! Я буду в «Ритце». Увидимся завтра, Бен.

– Какая сладостная надежда!

Когда Дрискилл повесил трубку, Ларки тихонько смеялся.

Глава 9

Бен добрался до своей конторы спозаранок. Ему хотелось опередить толпу. Он намерен был сегодня утвердить несколько законов, а для этого требовалось настроение диктатора, а не склонность к дискуссиям.

В конторе стояла ощутимо мрачная атмосфера, не похожая ни на что, испытанное им прежде. Работу окутывало покрывало горя, что правда, то правда, но еще больше в воздухе копилось любопытство. Кажется, все двигались рывками, будто припадочные, озираясь вокруг в поисках ключа к происходящему. Во всех глазах он читал вопросы: что же это творится? Мы знаем, что вы, мистер Дрискилл, знаете. Все мечтали услышать от него, что все будет хорошо.

Он кивал и грустно улыбался, ободряя тех, мимо кого проходил, покинув кабинет, чтобы показаться клеркам, помощникам и секретариату, перекинуться словцом со старослужащими и отдать честь Саммерхэйзу маленьким памятным флажком. Казалось, Дрю отсутствует не два дня, а давным-давно. Сочувственно погладив по плечу секретаршу, Элен Фабер, Бен попросил ее позвонить двум репортерам, оставившим сообщение на его автоответчике, и сразу же связать с ним.

– День и без них предстоит трудный, – предупредила Элен. Ей было немногим более тридцати, но женщина, видно, чувствовала, что при частых отлучках миссис Дрискилл Бен нуждается в присмотре.

– Сами же всегда учили меня начинать с неприятных дел, – ответил он. – Да и вообще, я только разминаюсь. – Усмехнувшись, он прошел в кабинет. Вызвал своего старого друга Берта Роулега, чтобы сообщить партнерам о совещании, назначенном ровно через час. Теперь, без Дрю, он брал на себя его роль главы фирмы, в обход комитета навязывая им, как это делал Дрю, свою волю. Всегда лучше первым нанести удар, прорвать колючую проволоку, продраться к высоте – а уж оттуда отбивать атаки.

Роулег погладил подбородок.

– Вот секрет твоей популярности: запугивать и угнетать! – У него были маленькие глаза и рот, мрачная улыбка и легкая одышка. По его внешности нельзя было угадать, насколько он верный и надежный друг, и за это Дрискилл ценил его еще больше.

– Сердца и умы их, – сказал Дрискилл, – устремятся вослед.

– Ты приготовил что-нибудь для Персиваля? Ему не понравится, что ты собираешь совещание.

– Господи боже, уж не считает ли он, что совещание партнеров следовало назначать ему? Никто бы не пришел.

– И тем не менее ты знаешь Дэйда Персиваля. Он считает тебя заносчивым ничтожеством.

– Наш Персиваль намерен бросить вызов без предупреждения?

– Более или менее. Конечно, право голоса за всеми партнерами.

– Ну, так или иначе, я голосую за меня. А теперь собирай совещание, будь так добр, Берт.

– Оказать услугу старшему партнеру – привилегия!

Как только Берт вышел, Элен подала ему знак. Оба репортера были на проводе и уже захлебывались вопросами, пока он снимал трубку.

– Эй, – окликнул их Дрискилл, – считаю до трех и отключаюсь, если вы, ребята, не придете в себя. – Они притихли. – Отлично. Я не поощряю репортеров, звонящих мне на дом. Но ваши имена я снял с автоответчика. Итак, вот что я могу рассказать. Дрю Саммерхэйз назначил мне встречу за завтраком в Гарвард-клубе. Причина – обычные деловые вопросы. Он ничем не был угнетен и я не заметил никаких предвестий того, что произошло на Биг-Рам. Вот мои показания, и я от них не отступлюсь. Благодарю вас, джентльмены.

– Только одно, мистер Дрискилл. Мы слышали, что в конторе Баскомба неизбежно воцарится хаос. Сейчас, когда Саммерхэйз мертв и просочился слух, что копы считают это убийством, всех беспокоит ход президентской кампании. Что вы можете сказать по этому поводу?

– В конторе Баскомба все в порядке. Как всегда было и всегда будет. Благодаря таким людям, как Дрю Саммерхэйз. Мельницы закона продолжают молоть, джентльмены… – Он выдержал паузу. – И до меня не дошел слух, о котором вы говорите, но, если его убила грязная игра, уверен, власти сделают все возможное, чтобы задержать виновных.

– Вы можете прокомментировать кончину мистера Саммерхэйза?

– Могу, и записывайте все в точности. Готовы?

– Давайте.

– Он был величайшим из известных мне людей. Абзац.

– Вы не могли бы немного подробнее…

Бен повесил трубку, зная, что пока он этого не сделает, вопросам не будет конца.

Перебрал бумаги, которые Элен положила ему на стол, что-то подписал, что-то проверил, нацарапал несколько заметок и принял три таблетки «Адвилла», запив водой со льдом с бокового столика, после чего отправился на совещание партнеров.

В небоскребе, воздвигнутом над Нижним Манхеттеном в восьмидесятых годах, зал партнеров казался совершенно чуждым. Помещение не располагало к себе никого, кроме тех, кто изучал юриспруденцию на Северо-Востоке. Длинный стол черного дерева, такое же кресло во главе стола с красивыми темно-зелеными подушками, окна в дальнем конце выходят на Бэттери-парк и дальше, на статую Свободы и Стэйтен-Айленд. Старинные английские гравюры со сценами охоты на стенах, еще более древний персидский ковер во всю комнату. Ни одна деталь не была рассчитана на впечатление. Эта комната принадлежала партнерам. Первый образчик мудрости, который усваивал всякий, поступивший в фирму, гласил: «Во всей юриспруденции нет ничего более впечатляющего, чем партнерство Баскомба, Лафкина и Саммерхэйза».

Когда он вошел, партнеры уже сидели за столом. Две зажженные сигары пахли доброй старой адвокатурой, какая практиковалась во времена юности Бена. Все взглянули на него.

– Доброе утро, – поздоровался Дрискилл. – Печальное утро на Олимпе.

Дэйд Персиваль, похожий на ведущего телешоу – маска, успешно скрывавшая его острый как бритва ум, – отозвался:

– Очень забавно, Бен. Мы все ценим в вас проблески юмора. Однако…

– Вот и хорошо. Это всего лишь проблески, как вы заметили, и я иногда опасаюсь, что их недостаточно оценили. Я буду краток и сладкоречив. Ничто, как мы знаем, не выходит за стены этой комнаты. Эта наша первая встреча после смерти главы фирмы. Повестка дня совсем короткая. Первый вопрос: зал партнеров. Для тех из нас, кто посвятил жизнь фирме, кто любит ее и все, что за ней стоит, это священное место. Я предлагаю дать ему имя. Зал Дрю Саммерхэйза. Я не тороплю вас с ответом. Предлагаю обдумать и буду рад, если все вы со мной согласитесь. Второе: когда полиция Лонг-Айленда выдаст останки, я полагаю, церковь предложит торжественное отпевание в церкви Святого Патрика, и, думаю, Дрю был бы в восторге. Церковь имеет полное право считать его кончину большим событием – он был верным сыном Рима. Не сомневаюсь, он будет посматривать на нас сверху и поддразнивать Никсона. Опять же, пока не голосуем, просто подумайте. Семьи у него нет – нет, я солгал. Мы, собравшиеся в этом зале, – его сыновья и дочери, его самые близкие родственники. Он умер как один из нас… И этот вопрос я предлагаю не обсуждать. Нам выпало донести до тех, кто придет за нами, каким человеком он был. Защитник бедных, угнетенных и униженных, советник самых могущественных. Он был их совестью и заботился, чтобы они не забывали платить за заказанную музыку.

– Аминь, – сказал Джо Кокрейн. – Сказано – сделано.

– Хорошо. Очевидно, смерть Дрю создает некий вакуум в сердце нашей фирмы. Всем нам предстоит подумать, и хорошенько подумать, кто сможет его заполнить. О том, чтобы заменить Дрю, нечего и говорить. Мы должны думать о деле, которое исполнял Дрю, о наших отношениях с Демократической партией, со связью этой фирмы с церковью. Торопиться не следует… Дадим себе время на размышление.

Персиваль кивал. С надеждой занять место Дрю еще не покончено. У него еще есть время собрать союзников и навести мосты в поддержку своих честолюбивых замыслов.

– Некоторые полагают, что… сомнительные обстоятельства смерти Дрю отчасти пятнают фирму в преддверии партийного съезда. Фирма всегда была тесно связана с президентом. Возможно, он скоро перестанет быть президентом, возможно даже, он не станет новым кандидатом от Демократической партии. Мы должны предвидеть такую, вполне вероятную возможность и обдумать, как поддержать нашу связь с партией. Возможно, мы сочтем за лучшее временно уйти в тень. Заверяю вас, такое затмение относительно партии и политики, если мы решимся на него, будет временным. Вот вопросы, которые требуют глубоких размышлений и самого серьезного обсуждения. Согласны?

Тед Фланаган пригладил тонкой ладонью редеющую рыжую шевелюру, привлекая внимание Дрискилла.

– Конечно, согласны. Но я, например, не представляю, как мы будем работать с Хэзлиттом – после того, как он обошелся с президентом. Может, я проявляю близорукость?

Берт Роулег понимающе покивал в знак согласия. Вмешался Дэйд Персиваль.

– Отношения с партией для нас важнее отвращения, которое мы питаем к мистеру Хэзлитту. – Он возился с галстуком-бабочкой, поглядывая из-за срезанных сверху стекол очков. – Нам следует подумать об этом, партнеры. Сотрудничество с Хэзлиттом может оказаться вполне благоразумным, и лично я вполне представляю себе такое сотрудничество. Не будем спешить сжигать мосты и обрубать носы – вот что я хочу сказать.

Дрискилл заметил:

– Потому-то каждому из нас и нужно время на размышление, возможность обсудить все друг с другом. Я предлагаю ничего не говорить прессе и притом делать это с самым доброжелательным видом. Ни к чему натравливать их на себя. Но и позволять размотать себе кишки тоже ни к чему. Теперь личная просьба. Хэйз Тарлоу. Если кто-то из вас в последние несколько месяцев имел дело с Хэйзом Тарлоу, пожалуйста, скажите мне. Я еще несколько часов буду у себя в кабинете.

– Связаться с президентом не собираетесь? – поинтересовался любопытный Персиваль.

– Может, придется. А может, и нет. В любом случае я буду очень занят. – Он обвел глазами лица сидящих. – Пока, я думаю, все. Контора, само собой, работает как обычно. И кончайте с унылыми лицами – контора Баскомба официально прославляет жизнь и деятельность великого человека. Если у Дрю осталось что-то срочное, либо откладывайте на потом, либо сообщайте мне. Но думаю, ничего неотложного не обнаружится.

Дрискилл обошел вокруг стола, пожимая руку каждому партнеру. Дойдя до Патриции Адер и Роулега, он сказал тихо, чтобы голоса не слышно было за шелестом бумаг собиравшихся уходить партнеров:

– Пат, Берт, я предупредил Элен, чтобы все срочное передавала кому-нибудь из вас. Я, может быть, исчезну на несколько дней, но с кем-то из вас обязательно свяжусь. Со всеми клиентами, которых мы почему-то не хотим упустить, нянчитесь как с младенцами. Я знаю, что вы это можете.

– Спасибо, Бен. Ценю, – улыбнулась Пат.

Роулег кивнул сквозь сигарный дым.

– Конечно, – сказал он.

– Это всего лишь правда, партнеры. – С этими словами Бен Дрискилл покинул зал и прошел в свой угловой кабинет.

Издалека он увидел машущую ему Элен.

– Звонит Элизабет, – сказала она, когда он проскочил мимо нее, и взглянула на него с надеждой. Она была готова на все, только бы не дать им разбежаться.

– Ох, Бен! – облегченно вздохнула его жена. – Слава богу, ты на месте.

– Я звонил тебе в Эл-Эй вчера вечером. Никого не застал.

– Я решила захватить ночной рейс в Вашингтон… Бен, не могу поверить, что Дрю умер.

Он замялся. Кое-что ему не хотелось говорить до личной встречи.

– Бен, ты в порядке?

– Я в порядке.

– Я с возвращения в Вашингтон только и слышу об убийстве…

Он вкратце описал ей последние дни.

– Значит, ты приезжал повидаться с президентом? – Она уловила главное, за ее словами он ясно услышал: «Значит, ты снова в игре?». – Как он? Как он это принял? И еще Тарлоу, и неизвестно, что дальше…

– С Чарли все в порядке, – сказал он. – Мне не хотелось бы объясняться по телефону, Элизабет. Похоже, двое убиты – не думаю, что прослушивание телефонных линий смутит тех, кто это сделал.

– Бен, ты в порядке?

– Нет. Вообще-то, нет. Здесь, в фирме, ожидается внутренняя склока… и, боюсь, это сильно повредит кампании.

Разве ему не все равно? Он уже не был в этом уверен.

– Для Чарли это был удар, да?

– Черт, с Чарли разве поймешь? Он не просто Чарли – он президент. Не уверен, что он сам понимает, что чувствует, – у него реакции двух человек, а не одного. Все твердят, что его кампании конец. – Дрискилл сделал большой глоток холодной воды, пытаясь сформулировать мысли. – А некоторые проблемы с его кампанией только еще намечаются. – Он должен был что-то сказать, чтобы она не подумала, будто он отмалчивается от обиды на нее и на ее работу. Она ведь не виновата. Ну, вообще-то виновата. Но Бен ее любил. – Чарли здорово устал от Эллен и бесконечного потока плохих новостей.

– Но она же не виновата!

– Пусть и не виновата, но, на мой взгляд, ей бы не помешало поучиться такту и дипломатии в обращении с самым могущественным человеком в мире. Мак считает, что президент готов ее вытолкать… А если уйдет Эллен, уйдет и Мак, и… Ты понимаешь.

Элизабет вздохнула, и он, услышав, как она постукивает ручкой по кофейной чашке, живо представил ее себе за письменным столом в вашингтонской квартире.

– Плохо, когда распадается команда. Кроме команды, у Чарли, считай, ничего и не осталось. Бен… Не злись, я тебя не подталкиваю… Но ты им нужен. Ты нужен ему.

– Ну, у меня с ним тоже проблемы.

– Господи, о чем ты говоришь?

– У Ландесмана, похоже, очередной приступ мании «лягни Дрискилла в зад». Он меня ненавидит. Он не может сдержать своей ненависти, а я не могу не сказать ему, что он может с ней сделать. Не слишком приятная атмосфера… И, как мне помнится, Чарли она не показалась забавной.

– Это же не школьный двор, Бен.

– Скажи это сукиному сыну Ландесману. – Он негромко засмеялся. – И все равно, я там ни к чему.

– Как это надо понимать? Кто сказал?

– Я был готов, я знал, что Чарли втянет меня в гонку, вытащит в Вашингтон, чтобы использовать как старый добрый колокол. Возможно, я бы даже согласился. И вот он звонит мне на квартиру среди ночи, в гостиной у меня отсыпается пьяный в дрезину Мак – не расспрашивай, это долгая история, – и ты не поверишь, что говорит мне старина Чарли. Он велит мне сваливать.

– Неправда!

– Он сказал мне, что смерть Дрю станет проблемой для фирмы. Сказал, что контора Баскомба теперь попадет под обстрел – тайна, окружающая смерть Дрю, смерть Тарлоу – которую он пытался от меня скрыть, черт побери… их связь с Белым домом и с партией…

– В этом уравнении кто-то лишился ума. – Теперь она возилась на кухне, звенела посудой, открыла и закрыла кран, готовя себе новую чашку кофе.

– И он сказал, что предпочитает, чтобы я оставался здесь, вел фирму и разгребал проблемы.

– Какие проблемы? Пара вопросов? Полная чушь!

– Я заметил.

– Какая муха его укусила?

– Наш друг Ландесман. Олли вложил ему в голову мысль о пятне на фирме, и Чарли ухватил наживку. – Бен вздохнул. – Имей в виду, я не жалуюсь, я и не хотел впутываться в эту кампанию. Но узнать, что я ему не нужен… черт, это уж немного слишком.

– Ох, Бен…

– И дело не только в том, что меня выперли. Чарли неплохо обработал меня, пока я у него был. Пытался скрыть, что убит Тарлоу. Представляешь? Ради бога, сегодня о нем пишут в газетах. Но нет, мне рассказал Мак – он надрался в «Уилларде», хотел мне доказать, какой Чарли ублюдок, завербовать в защитники Эллен. Так вот, когда он позвонил мне среди ночи, я ему сразу врезал – какой резон морочить голову старику Бену? Он вертелся как мог, но кое-чего наш президент еще не знает. На него обрушится само небо, если мы очень скоро не разберемся, что происходит… Поэтому я завел собственное расследование того, чем занимался в Айове Хэйз.

Он услышал, как она закуривает одну из трех сигарет, которые позволяла себе в день, выдыхает первое облачко дыма. Ему вспомнился Ларки, прибегающий к никотиновым пластырям, чтобы бросить курить. У Ларки под кожей скрыта воля из закаленной стали: сказал, что бросит, значит, бросит.

– Бен, здесь происходит что-то странное. Сегодня утром мне позвонили, молодая женщина, Рэйчел Паттон. Очень взволнованно и очень настойчиво уверяла, что должна поговорить с тобой. Просила, чтобы я вас связала: наверно, она думает, что ты не ответишь на ее звонок… Не знаю.

Дрискилл услышал первый гудок тревожной сирены.

– Кто она такая? Что хочет сказать? Ты можешь выяснить? Разговори ее…

– Она сказала только, что это насчет Хэйза Тарлоу. Сказала, что это касается и президента… Но ей велено связаться с тобой. И дело не ждет.

– Вот как? Кем велено? О чем речь, черт возьми?

– Она не сказала. Но перепугана до смерти… Не шучу. Я по голосу поняла. Говорила, что за ней следят.

– Сумасшедшая?

– Нет, не думаю… Слушай, я тоже не понимаю, но она боится иметь дело прямо с тобой. Хочет, чтобы я тоже присутствовала. Но для разговора ей нужен ты.

– Элизабет, послушай меня. Не лезь в это дело – ты меня слышишь?

– Она сказала, что боится, что ее тоже убьют. Это цитата. Так что лучше ты меня послушай, Бен, я не собираюсь от нее отделываться. Я с ней встречусь, поговорю…

– Она либо душевнобольная, либо за ней действительно следят и могут убить – в любом случае, не связывайся с ней!

– При всем почтении к вам, советник, я, между прочим, журналист. Ты сегодня сам на себя не похож. Не позволишь ли мне самой разбираться со своей работой?

Он слышал, как разгораются в ее голосе все обиды, все накопившиеся между ними размолвки.

– Ошибаешься, я как раз в точности похож на себя.

– Бен, она напугана и обратилась ко мне, и, по-моему, она что-то знает.

– Когда ты с ней увидишься? – сдержано спросил он. Спорить было без толку.

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Бен, зря ты на меня набрасываешься. Прекрати. Я уже большая девочка, и даже знаю, что делаю. Она обещала вернуться ко мне, когда будет уверена, что за ней не следят. Я должна ждать звонка, так мы условились.

– Береги себя. Двое убиты, хорошо бы на том и остановиться.

– Бен, ты бы ее слышал! И зачем ей понадобилось встречаться с тобой? Я хочу выяснить хотя бы это. – Она старалась не горячиться, промокнуть маленькую ссору промокашкой и притвориться, будто ее и не было. – Не понимаю, почему бы тебе не приехать в Вашингтон и не встретить Рэйчел Паттон вместе со мной?

– Мне нужно в Бостон, повидаться с Чарли. Звонил Ларки, сказал, Чарли хочет со мной поговорить. Он там дает большое интервью.

– Бен, – проговорила она тихо. – Бен, ты вернулся в команду?

Он улыбнулся про себя.

– Единственная моя команда – это мы с тобой.

– Но ты стараешься, – поддразнила она.

– Ты слишком многого хочешь, Элизабет. Но мне в этой каше нужно одно – узнать, кто убил Дрю и Хэйза. Бедняга Хэйз был моим другом, а главное, он работал на фирму и на президента, а ведь за ним не охотились такие тяжеловесы, как за Дрю. Думаю, его убили из-за порученного дела – и хочу знать, почему. Только и всего.

– Я рада, что ты не вышел из игры, Бен.

Он вздохнул.

– Ради бога, осторожней с этой Рэйчел Паттон. Мы ведь не знаем, откуда она взялась.

Глава 10

Завязшие в пробке вокруг бостонского Народного сада машины, казалось, застряли здесь навсегда, но так всегда бывает там, где появляется президент. Все перегорожено барьерами и канатами, добродушные копы болтают с прохожими. Присутствие большей части резерва секретных служб – мужчин со свисающими с ушей электронными спагетти – успешно предотвращало уличные мятежи. В воздухе под тучами скопилась влага, пышная зелень деревьев сверкала под фонарями, расставленными вдоль Арлингтон-стрит. От травянистой лужайки вокруг Лягушачьего пруда поднималось благоухание знойного влажного лета. Неповторимый аромат электронного оборудования висел над ним, как облако взрыва. Вдоль Арлингтон и Коммонуэллс стояли шесть телевизионных фургонов, обвешанные по бортам микроволновыми тарелками и топорщившиеся антеннами, как усиками нащупывающих дорогу жуков. Человек, пробиравшийся в тишину сада, где Тед Коппел готовил интервью с президентом, то и дело натыкался на эти усики-антенны, наступал на кабели, как на тела раздавленных удавов. Живой эфир, ровно в семь часов. Коппел, чья рыжая когда-то шевелюра окончательно поседела, стал главным ведущим корпуса новостей, после того как Дэн Разер и Дэвид Бринкли скрылись в тумане истории.

Дрискилл отыскал один из контрольных пунктов и предъявил официальный пропуск, который Мак оставил для него в «Ритце». Черную работу исполняли лучшие силы городской полиции, между тем как представители секретной службы занимались более возвышенными делами, например, жадно озирали небо в ожидании ракетного удара или обыскивали кусты в поисках потенциальных убийц. Коп выяснил его имя, парень из секретной службы сверился со списком на экране компьютера.

Несмотря на меры безопасности, кажется, чуть ли не все бостонцы высыпали на соседние улицы. Дрискилл локтями пробивался сквозь плотную толпу и наконец увидел президента, стоявшего с Коппелом перед большой конной статуей Джорджа Вашингтона. Фигура была такой тяжелой и реалистичной, что, казалось, конь медленно шагает, мягко опуская на землю копыта, неся на себе спокойно сидящего в седле гиганта. Уху почти слышалось фырканье огромного животного.

Дрискилл пересек Арлингтон-стрит, поскребся в дверь большого трейлера с надписью «Пресском № 1», и кто-то, выглянув, узнал его, тем не менее проверил документы и впустил. Вдоль стен в ряд тянулись двадцать телемониторов, на мониторах «Сони» мелькали двадцать картинок. Шесть экранов следили за происходящим в тени Вашингтона и его коня.

Боб Макдермотт, обернувшись, кивком подозвал Дрискилла к монтажному пульту. Команда техников готовила рекламные вставки. Мак выглядел страшнее черта.

– Что стряслось, дружище?

Мак тихо отозвался:

– Все, что могло, – и еще кое-что. По всем нашим опросам, Чарли постоянно теряет голоса. Хэзлитт идет вверх. По проценту в день – чуть ли не свободное падение. Хоть бы он не выступал с той распроклятой речью!

Дрискилл кивнул. Эллен Торн основательно повлияла на взгляды Мака. Он не часто предавался подобному отчаянию.

– Я умолял его проделать дюжину разных вещей, а он только улыбается, как чертов сфинкс, и твердит: нет, не стоит беспокоиться. Я по-настоящему устал от этих улыбок, когда кампания летит под откос. Он как будто не понимает, какая удача для нас ничья в праймериз в Новой Англии. – Мак ладонью провел по волосам ото лба к затылку, взлохматив прическу. Он говорил, повинуясь порыву, выпуская скопившееся в душе, и, осознав, что делает, замолк.

Начало моросить, словно атмосфера не могла больше удерживать сырости. Невесть откуда вынырнули люди с зонтами, окружили президента, Коппела и помощника Коппела с заметками в руках. Потом из кучки репортеров Эй-би-си отделилась Линда, и Чарли обнял ее за плечи: она пожала руку Коппелу, который неуловимым жестом пригласил ее принять участие в интервью, и с улыбкой попятилась – нет, ни за что. Чарли поцеловал ее и она вернулась к группе телевизионщиков, и к ней подошла Эллен Торн, шепнула что-то на ухо. Все отлично. Все нормально. И разумеется, все это – иллюзия.

Шоу началось. Макдермотт зажег сигарету, заказал пару чизбургеров и пиво для ассистентов, и они затихли, напряженно вслушиваясь в голоса с мониторов, в то время как Коппел с президентом начали прогулку к Лягушачьему пруду, скрытому плакучими ивами, к покачивающимся на воде лодочкам лебедей. Кто-то увеличил звук. Разговор шел о международной политике, в основном о Мексике. Ответы были так же предсказуемы, как вопросы, и Коппел постарался возможно скорее навести беседу на тему слухов, которые эффективно использовались против президента, стараясь выжать из Боннера мнение об их источниках.

– Что вы хотите от меня услышать, Тед? Что ложь санкционирована Бобом Хэзлиттом? Откуда мне знать?

– Но, мистер президент, в сегодняшнем выступлении мистер Хэзлитт впервые денонсирует слухи и намеки, решительно отделяя себя от них и порицая их в самых резких выражениях.

– Очень рад это слышать, Тед. Поживем – увидим, чего стоят его слова.

– Что вы можете сказать о разрыве Шермана Тейлора с республиканским лагерем и его поддержке Хэзлитта?

Президент сверкнул улыбкой, показав отличные зубы.

– У нас свободная страна, Тед. У меня полно забот с предстоящим съездом. Я, право, не могу беспокоиться о том, что делают и чего не делают генерал Шерман и мистер Хэзлитт. Мы можем победить. Это зависит от нас, от команды демократов.

– Тогда поговорим о команде демократов. Многие наблюдатели полагают, что она сейчас не в форме. За последние несколько дней народ узнал о смерти – теперь местные власти Лонг-Айленда называют ее убийством – легендарного Дрю Саммерхэйза… А вчера и сегодня вышло на свет известие об убийстве за полконтинента отсюда Хэйза Тарлоу, много лет проводившего расследования для Демократической партии. «Команда» потеряла двух игроков, мистер президент, а еще один сюжет, появившийся сегодня в «Уорлд файненшл аутлук», связывает Дрю Саммерхэйза с финансистом и посредником Тони Саррабьяном – и я не могу не спросить вас, что свело Саммерхэйза с человеком из вражеского лагеря.

– Тед, я понятия не имею. Но Тони Саррабьян – факт вашингтонской жизни. Он знаком со всеми и все знакомы с ним, он устраивает большие приемы, а приемы, как вам известно, играют весьма важную роль в вашингтонских делах. Меня не интересует, чем занимались Дрю с Саррабьяном. А то, что пишет о Дрю Баллард Найлс в сегодняшнем «Аутлук», считаю необдуманным и непростительным. Больше, – пожал плечами президент, – мне нечего сказать по этому поводу.

– Я должен затронуть вопрос и о Хэйзе Тарлоу, убитом в Айове накануне гибели Дрю Саммерхэйза. Вы знали Хэйза Тарлоу, мистер президент?

– Кажется, припоминаю, что после выборов три с половиной года назад мне представляли мистера Тарлоу. В числе многих других, как вы понимаете. Тарлоу был среди тех, кто оказал помощь НДК, – это просто смутное воспоминание, никаких подробностей. Такие вещи нет смысла запоминать.

Еще пара вопросов не выявила новых деталей относительно Хэйза Тарлоу, после чего сделали рекламную паузу. Мак проглотил последний кусок чизбургера и обернулся к Дрискиллу.

– Бен, тут колесики крутятся внутри колесиков, и лично я начинаю в них путаться. Боже мой, я чувствую себя так, будто меня выставили за дверь… И, честно говоря, все сотрудники чувствуют себя так же хреново.

Коппел и президент вернулись в эфир, и Коппел, закрывая тему, спросил:

– Так вы намерены победить? Станете ли вы кандидатом общего съезда Демократической партии? В этом суть всего, не так ли, мистер президент?

– Я хотел бы кое-что сказать, Тед, ответить на некоторые вопросы, которые слышу и читаю в последнее время. Люди, по-видимому, задумываются, не сожалею ли я о сказанном в докладе перед Конгрессом шесть месяцев назад – в свете атак, которые обрушиваются на меня с тех пор. Я хотел бы заверить всех сомневающихся, что сказанное мной тогда сказать было необходимо. И сказанное мной остается правдой. Та речь – единственная страница моего пребывания в Белом доме, которая останется в истории. Яснее выразиться я не могу. Тайное правительство должно осознать, что дни, когда они по-своему управляли этой великой страной, сочтены. И в результате наша жизнь станет во всех отношениях счастливее, свободнее и лучше. Народ не может реализовать свои огромные возможности, если в его сердце завелась гниль… а мы приступили к удалению опухоли и к исцелению Америки. Я гарантирую это. – Президент перевел дыхание, и Коппел хотел что-то сказать, когда отточенное чувство времени подсказало ему, что пора заканчивать.

– Благодарю вас, мистер президент.

– Всегда рад встретиться с вами, Тед.

Мак проглотил пиво и озвучил мантру дня:

– Чарли пытается забить девятый с подачи шестого. Провались эта речь…

Эллен Торн мрачно сидела на дальнем конце дивана в отеле, перебирая принтерные распечатки. Новые опросы. Единственное, на что я теперь гожусь – читалось на ее лице, – собирать данные. Все стратегические разработки у нее отобрали, она больше не дает советов, основанных на данных. Ей не позволяют делать новые ходы, влиять на исход игры. Судя по ее виду, она поверила в свои данные, говорящие, что Боб Хэзлитт, любимец народа, сумеет лучше вести партию к будущему. Судя по ее виду, она считала, что с Чарльзом Боннером покончено.

Боб Макдермотт, затягиваясь сигаретой, пялился на телеэкран, прищурившись, слушал программу Си-эн-эн, уже разбиравшую интервью президента. К его удивлению, Эллен заступилась за Боннера.

– Он разыгрывает свои карты наилучшим образом. Превращает ту речь в заслугу, гордится ею – он пытался спасти страну! Как знать… Приходится принимать то, что есть. Это трудный патриотизм. Хэзлитт выбросил на рынок легкий патриотизм.

Сила Эллен состояла в ее умении видеть правду. Ларкспур вздохнул.

– Я просмотрел твои цифры и обобщающие прогнозы – мы много потеряли. Причина не в том, что делает Хэзлитт, а в нас самих. Сколько еще бед обрушится на наш отважный отряд? Я чувствую себя совершенно беспомощным. – Это признание дорого ему стоило. Он был гордым, но сейчас казался человеком, не знающим, что делать. Президент с первой леди ужинали с президентом Гарварда и его женой в официальной резиденции, после чего предстоял митинг на стадионе. Им, размышлял Дрискилл, приходится не так тяжело, как их сотрудникам в номере отеля. Может, Чарли с Линдой сейчас предъявляют верительные грамоты, напрашиваясь на непыльную работенку в университете после окончательного подведения итогов. Чарли как никто умеет поворачиваться спиной к неприятной действительности. Уходит в отказ, как сказала бы Эллен.

– Бен, вот ты и в Бостоне – должен сказать, ты быстро обернулся. Как я понял, ты собираешься докладывать президенту, и невольно гадаю – о чем?

– Ты чертовски много знаешь. Из каких источников?

– У меня много источников. Ты уже докладывал президенту?

– Спроси у своих информаторов.

– Я спрашиваю тебя, Бен, и пожалуйста, не изображай враждебность и не уходи в оборону – это утомительно. Я простудился. У меня горло начинает болеть. Ничего нет хуже летней простуды.

Подали ужин, но все остались к нему равнодушны, кроме Ландесмана, выказавшего отменный аппетит. Официант накрывал на стол по-буфетному и суетился, пока Дрискилл не начал всерьез подумывать, не вышвырнуть ли его в окно. Ларкспур показал программу, Эллен взглянула на часы и объявила, что сейчас начнется передача Ласалла. Мак застонал, но покорно включил выключенный им же телевизор. Стоило только взглянуть на крупное лицо Ласалла, хмурившего брови в наигранной преувеличенной озабоченности, чтобы понять, что дела плохи. Он выступал в прямом эфире, и Эллен шикнула, требуя тишины.

– Сегодня вечером мы собирались представить вам круглый стол политических репортеров и обозревателей со всей страны, обсуждающих положение кандидатов в последние дни перед предстоящим съездом в Чикаго. Сегодня днем мы даже записали этот круглый стол в Вашингтоне. Но в освещении новостей мы должны неизменно сохранять гибкость, ничто не должно перевешивать нашу ответственность перед вами, перед народом, а сегодня нас захватил разворачивающийся все быстрее сюжет, который, как вы согласитесь, перевешивает наши предварительные заготовки. Этот сюжет снова грозит осложнениями администрации Боннера и особенно его кампании. Мы продолжим после трех сообщений – оставайтесь с нами.

– Что за хрень? – шепнула Эллен, слизывая с нижней губы майонез.

Ларкспур хмурил брови. Мак проворчал:

– Богом клянусь, пора кому-нибудь разобраться с этим мудаком!

Он, расплескав, схватил свой бокал и одним глотком выхлебал половину. Ларкспур бормотал:

– Что у него теперь на уме?

Ландесман, приглаживая тугие кудряшки у себя на макушке, моргал, как сонная лягушка, и покачивал головой.

На экране снова показался Ласалл с тем же озабоченным лицом, а потом камера отступила, показав висящую за его спиной крупную фотографию поместья Дрю на Биг-Рам.

– Вы помните, что в этом доме вечером пятницы скончался Дрю Саммерхэйз. Возможно, вы слышали сообщения, что власти уже официально заявили; мистер Саммерхэйз пал жертвой грязной игры. – Экран заполнило лицо Дрю, медленно переплавившееся в лицо Хэйза Тарлоу. – И к этому времени вам уже известно, что мелкий частный детектив по имени Хэйз Тарлоу был убит в Айове, в городке под названием Сентс-Рест на берегу Миссисипи. Возможно, вы знаете, что мистер Тарлоу выполнял задания Национального демократического комитета, а также администрации Боннера в Белом доме… И в завершение картины стало известно, что мистер Тарлоу недавно был нанят известной юридической конторой «Баскомб, Лафкин и Саммерхэйз»… Да, тот самый Дрю Саммерхэйз. Итак, становится очевидной связь между двумя убитыми… Оба были тесно связаны с НДК, с Белым домом и с конторой Баскомба. Мы говорили с людьми, признавшими, что Саммерхэйз и Тарлоу были знакомы, что Саммерхэйз вполне мог прибегнуть к услугам Тарлоу для своей фирмы… – Ласалл выждал, пока растает фотография Сентс-Реста, сменившая лицо Тарлоу, и на ее месте не возникнут смутные очертания мужского лица, которое компьютер быстро приводил в фокус.

– А теперь частный источник, который должен остаться анонимным ради его собственной безопасности, сообщил репортеру «Крайнего срока», что… – Ласалл оглянулся на проявляющееся у него за спиной лицо… – этот человек… адвокат Бенджамин Дрискилл, один из старших партнеров юридической конторы Баскомба… – Он бросил взгляд на экран позади себя, где застыла фотография Дрискилла, и Дрискилл вдруг ощутил подступающую рвоту. Ландесман подавился куском сэндвича. Вытирая рот, он уставился на Дрискилла широко открытыми глазами, в которых сна как не бывало, зато ясно читалось обвинение. – …доверенный советник президента Боннера и его старый товарищ по футбольной команде во времена «Нотр-Дам»… что этот человек встречался с Саммерхэйзом на острове Биг-Рам в вечер его смерти!

Камера вернулась к лицу Ласалла.

– Мы беседовали со свидетелем, видевшим мистера Дрискилла на пароме к Шелтер-Айленд в ту штормовую ночь, видевшим, как тот входил в ворота поместья. Позвольте предупредить: наш свидетель откровенно поясняет, что не видел, как мистер Дрискилл убивал мистера Саммерхэйза. И мы не утверждаем наверняка, что мистер Дрискилл – убийца! Но нам хотелось бы знать, что делал мистер Дрискилл ночью на Биг-Рам, в поместье Дрю Саммерхэйза. Нам хотелось бы знать, почему мистер Дрискилл не выступил с таким важным, необходимым заявлением! Мы требуем, чтобы мистер Дрискилл дал объяснение, требуем от лица американского народа… Общественность вправе знать подоплеку этого убийства.

Изображение Дрискилла зависло на экране и, медленно разрастаясь, заполнило его целиком. Под ним, как на портрете разыскиваемого злодея, было напечатано имя.

Он услышал короткое ругательство, произнесенное его собственным голосом, но сейчас не ощущал своего присутствия в комнате. Ласалл отправил его лицо в киберпространство, в краткое путешествие на Луну.

За спиной Бена раздался голос Ландесмана:

– Черт возьми, Бен, я же говорил, что ты ступаешь на тонкий лед! Господи, где была твоя голова?

– Олли, предупреждаю в первый и последний раз. Хватит болтать, не то твое возвращение в Вашингтон начнется полетом из этого окна. Я не шучу! Второго предупреждения не будет.

Ларкспур со всей внушительностью своей власти произнес:

– Джентльмены, мне это совершенно не нравится. И заткнитесь немедленно оба.

Эллен Торн подняла задумчивый взгляд. Она уже оценивала ситуацию.

– Слушай, что говорит Бен, Олли. Когда человек убил первую жертву, со второй ему много легче.

Она широко ухмыльнулась, но Олли продолжал в упор разглядывать Бена, дожевывая сэндвич с куриной грудкой. Он не боялся Дрискилла. Не испугался бы, даже вылетая наружу с осколками стекла. Зато он вполне мог уже прикидывать, сколько сумеет сорвать в возмещение ущерба, если переживет падение.

Эллен встала рядом с Дрискиллом, жестом защиты положив руку ему на плечо. Она всегда первой бросалась на помощь.

– Ни на минуту не поверю в этого чертова свидетеля, – заговорил Мак. – Он его никогда не предъявит, потому что такого не существует. Кто-то дал ему наводку… Поверьте, леди и джентльмены, один шанс на миллион сам собой не выпадает. Утечка информации.

Дрискилл задумался, кто просветил Эллен и Мака, не присутствовавших при том разговоре с президентом. Впрочем, Вашингтон есть Вашингтон. Люди узнают обо всем. Как будто тайные шепотки укоренялись и давали всходы в атмосфере Белого дома и, расцветая, открывались для всеобщего обозрения. В этом было что-то пугающее.

– Но от кого? – продолжал Ларкспур, наклоняясь вперед и с усилием натягивая на лицо маску светской непринужденности. – Круг слишком узок. Только мы и… – Он вопросительно взглянул на Бена.

– Генеральный прокурор.

– А Элизабет?

– Нет, Ларки. Она была на Западе. Я с ней не виделся.

– А по телефону?

– Точно, нет. Ни слова.

Ларкспур пожал плечами.

– Может, все-таки нашелся свидетель.

– Даже не думайте, – повторил Мак. – Вы уж мне поверьте.

– Тогда это должен быть кто-то из лагеря Хэзлитта, – заметил Дрискилл. – Тайный агент в Белом доме? Кто-то из нас? Смешно!

Ларкспур старался держаться как ни в чем не бывало, но Бен никогда не видел его таким бледным. На миг Дрискилл испугался, что у него сердечный приступ. Утерев лицо белой льняной салфеткой, Ларкспур проговорил:

– Утечка… Мы должны установить имя… или выяснить, как это произошло. И решить, что с этим делать. Давайте минуту подумаем, не надо скороспелых решений.

– У меня единственный выход, – сказал Дрискилл. – Переупрямить. Все отрицать. Не мог же их проклятый свидетель фотографировать в такую ночь? Пусть докажут. Утверждать, что кого-то подвело слишком пылкое воображение. Ничего другого не остается.

– Беда в том, – возразила Эллен, – что люди уже слышали. Когда пасту выдавили из тюбика, обратно ее уже не засунешь. Все выглядит так, будто президент замешан в убийстве – и тех, кто в это поверил, уже не переубедить. Дело сделано.

Ларкспур пришел в себя. Он вытянул длинные ноги, удобно устроил их на краю кофейного столика и спрятал подбородок на груди.

– Генеральный прокурор… Она знала, что ты там был, Бен. Надо бы спросить ее, не сочла ли она нужным с кем-нибудь поделиться.

Эллен сказала:

– Ладно, спросим у Терезы, но пока что постарайтесь все вспомнить – не делился ли кто-то этими сведениями с кем-то еще? Или обсуждал так, что кто-то мог услышать? Кто угодно. – Она подождала. – Про себя я уверена. Кажется, я ни с кем, кроме Мака, не говорила. Ты, Ларки?

Ларкспур покачал головой:

– После той встречи в Белом доме – нет. Не могу представить, чтобы проболтался кто-то из нас. Олли?

– Разумеется, нет. Это ведь я предвидел…

– Мы знаем, что ты предвидел, Олли, – перебил Дрискилл, – но объяснять мне, какая я задница, сейчас мало что даст. Кто-то проболтался – и подозревавмых не так уж много. Конечно, мы исключаем одного человека…

– Ты о ком? – вскинулся Мак.

– Мы исключили президента… Не рассказал ли он Линде? Или кому-то из администрации? Не мог ли он сам допустить утечку? – Он словно слышал голос Терезы Роуэн: «Не подставляй спину, Бен». Не мог ли Боннер так сорвать злость? Или втайне что-то задумать? «Никому не доверяй».

– Ну, – тихо проговорил Ларкспур, – сейчас нам этого не выяснить, как бы остроумна ни была твоя теория, Бен. Однако мы должны единогласно принять план действий для Бена. Например, приходится предположить, что копы слышали заявление Ласалла – если эта информация исходит не от них. Вероятно, они захотят с тобой побеседовать, Бен…

Эллен перебила:

– Полиция – ничто в сравнении с тем, как за тебя возьмется пресса, Бен. Тебе не миновать пресс-конференции…

– Я не собираюсь устраивать пресс-конференцию. Единственное, что я могу им сказать: я отрицаю все. Сказать что-то другое – значит напрашиваться, чтоб меня распяли на кресте средств массовой информации.

Ландесман опустил веки. Можно было поверить, что он засыпает.

– А не ты ли представлял президенту Хэйза Тарлоу, Бен?

– Сегодня твой день, Олли. Да, я. Я представил его вниманию НДК и президента. Как давнего и надежного сотрудника Дрю Саммерхэйза. Да, я в этом мерзком деле – главный преступник. Виновен, Олли, виновен как сам грех!

– Послушай, Бенджамин, пойми же…

– Господи боже, неужто вам кажется, будто я чуточку сержусь? Не пойму, что это на меня нашло – слишком обидчив, как видно. Просто дело в том, что ты – дерьмо высшей лиги, Олли. Ты взываешь ко всему худшему во мне… Что тут сказать?

– Переупрямить – это верно. Бен совершенно прав, – заговорил Ларкспур. – Вспомним времена Никсона. Это понятно – это всегда хорошая мысль. Если бы он сжег проклятые записи и упрямо отрицал все, он мог бы и удержаться. Мог бы сохранить президентский пост.

Ландесман, вздернув брови, смотрел на него.

– Нам что, взять за образец Никсона? Не напомнить ли вам один из редких случаев, когда Боб Долл был прав? Помните, как он прозвал Картера, Форда и Никсона? Не-слышу-зла, Не-вижу-зла и Зло.

– Его глубоко растрогали похороны РН, – безразлично заметил Ларкспур. – Как и меня, кстати. РН был порядочной свиньей, но по-своему – на удивление отважным человеком. Выстоять перед ребятами с Богемиан-Гроув – а он продержался, знаете ли. Сворачивая войну во Вьетнаме, он подставился под выстрелы наемных убийц – честно говоря, я рискнул бы побиться об заклад, что его пристрелят. Если бы им позволить заправлять по-своему, война стала бы неотъемлемой чертой нашей жизни. Конечно, в этом есть свои преимущества… Словом, держись твердо, Бен. Тебя там не было. Мистера Ласалла подвел кто-то, несомненно получивший за свой обман очень хорошие деньги, – надо полагать, мы никогда не узнаем, кто это был. – Он вздохнул. – Малость беспокойно, уж очень точные сведения у этого таинственного незнакомца, но без фотографий он ничего не сможет доказать.

– Ты предлагаешь нам лгать? – спросил Ландесман. – Прессе? Народу? Не верю своим ушам! – Трудно было сказать, шутит ли он, или в самом деле оскорблен.

Ларкспур тихо улыбнулся:

– Лгать во имя доброго дела… это политика. На том стоит республика. Не слыхал?

– Отличная мысль, – поддержал Мак.

Глава 11

Дрискилл вернулся в свой номер в «Ритце» в четверть десятого, а в 9:17 зазвонил телефон. Звонила Элизабет. Она только что посмотрела программу Ласалла.

– Это ведь неправда, Бен? Он такой врун!

Бен глубоко вздохнул.

– Боюсь, что правда. Но совсем не то, на что он намекал. Я хотел дождаться, пока мы встретимся. В ту ночь мне позвонил Ларки, он беспокоился за Дрю… Сказал, тот в последнее время не в себе. Я решил, что мне надо съездить на остров и составить ему компанию на выходные. Надвигался сильный шторм. Казалось разумной мыслью. Так я и сделал, только опоздал. Он был мертв.

– Господи, Бен… И тогда ты поехал в Вашингтон?

– Наутро. Ночью с острова было не выбраться. Слушай, я тебе все расскажу при встрече. А теперь, возвращаясь к прошлому разговору, – я хочу, чтобы ты как можно скорее увиделась со своей Рэйчел Паттон. Вы с ней контактировали?

– Не просто контактировали. Она сейчас со мной.

– Я еду в Вашингтон…

– Нет-нет, послушай меня, Бен, послушай хорошенько. В Белом доме есть «тайный канал»…

– Что? Бога ради, о чем ты говоришь?

– Это мне сказала Рэйчел Паттон.

– Элизабет, я что-то не понимаю…

– Рэйчел Паттон использовали для установления частного канала с участием Дрю, Хэйза Тарлоу и кого-то еще – кого-то из Белого дома.

– Какой еще канал? Что по нему шло?

Он перебирал в уме времена Рейгана, Никсона. Тогда тайные каналы действовали постоянно.

– Не знаю, Бен. Она мне не сказала.

– Хорошо, хорошо. Слушай, я вылетаю в Вашингтон ближайшим рейсом. Мне нужно немедленно поговорить с этой женщиной. Не откладывая.

– Она боялась оставаться в Вашингтоне. Она страшно напугана. И меня она чертовски убедила. Бен… мы сейчас в Миддлбери.

– В Вермонте? Вы в Вермонте?

– Мне надо было сюда, чтобы освещать ход президентской кампании. Он прибывает в Шугар-Буш. Оставить ее я не могла. Она в ужасе. Бен, слушай, есть осложнения… Теперь она и тебя боится.

– Шутишь?

– Нет, не шучу. Мы вместе смотрели шоу Ласалла, и теперь она боится, что ты как-то замешан в убийствах, – нет, ничего не говори, сама знаю, что это бред, но она живет в мире страха…

– Ласалл – ублюдок!

– Рэйчел просто на части разрывается. Мне она доверяет, но не знает, можно ли верить тебе.

– Тебе придется убедить ее, сердце мое. Я должен с ней поговорить.

– Сделаю, что смогу.

Он выждал, пока улягутся на место части картины. Еще кое-что не давало ему покоя.

– А если она расскажет тебе все, что знает, ты мне не скажешь, что должна об этом написать? Или начать журналистское расследование. Или еще какую чертовщину? Как положено профессиональному репортеру? Тайный канал в Белом доме – каков сюжет! И тогда уж Чарли точно останется без работы.

– Насчет кредо репортера можешь не волноваться, милый, – оно требует от меня знать, о чем пишу, а мы пока ничего не знаем. Я только думаю: как по-твоему, Чарли не мог в этом участвовать? Или этот тайный канал служил для того, чтобы действовать в обход президента?

– Ответ у нее, не у нас.

– Бен, она даже не намекнула, в чем там дело. Я не знаю, много ли она знает. – В голосе Элизабет звенела безнадежность. – Единственное, в чем я уверена, – что она неподдельно боится. Я пытаюсь ее успокоить, дать понять, что Тарлоу не мог направить ее к ненадежному человеку.

– Мы даже не знаем, правда ли это. Нам известно только то, что она тебе сказала. Она сослалась на Тарлоу… Что ж, может, она и настоящая. А может, и нет. Не забывай, это политика.

– Увидишь ее – сам поймешь, Бен.

– Ладно, обороняй крепость. Я выезжаю. Сейчас же.

– Давай поторопись. Уже девять тридцать, милый. Гостиница «Миддлбери». Проходи прямо к нам. – Она назвала номер комнаты.

Через полчаса пилот реактивного «Лиара» ждал его на взлетной полосе Лексингтона. В десять минут одиннадцатого он был в воздухе.

Вестибюль гостиницы «Миддлбери» сильно напоминал сумасшедший дом: полно репортеров, обслуги, того люда, без которого невозможно представить президента публике. Предпочтительный допуск для некоторых каналов телевидения. Обозреватели из крупных журналов. Президентская свита. Нечто вроде вечеринки, собранной интервью Коппела и последующим шоу Ласалла, выставившим Дрискилла преступником. Хватило, чтобы атмосфера вечера накалилась докрасна.

Дрискилл, глядя на все это из коридора, чувствовал себя пожилым человеком, которого занесло на развеселую студенческую вечеринку. Он поднялся наверх через черный ход, в обход толпы. Постучал в дверь и услышал голос Элизабет:

– Кто там?

– Дон Маттингли из «Янкиз»! – Это был их старый пароль.

Она открыла дверь.

Бен не готов был к наплыву чувств, охвативших его при виде Элизабет, ее широкой улыбки, блестящих каштановых волос и спокойного взгляда. Сердце подпрыгнуло в груди, как у мальчишки, и он протянул к ней руки, крепко прижал к себе, забыв обо всех сложностях ее карьеры, помня только о том, что их связывало, о тепле ее любви и страсти. Он чувствовал, как она прижимается к нему, чувствовал плечом ее дыхание. Он вдыхал запах ее волос, ее запах, и целовал, пока она не отстранилась, задохнувшись, и не сказала:

– А это Рэйчел Паттон. Рэйчел, это мой муж, чтобы ты чего не подумала. Бен, Рэйчел. – Она взяла Рэйчел за руку и притянула поближе. – Постарайся мне поверить, Рэйчел. Он не причинит тебе вреда.

Лицо Рэйчел выражало нескрываемое удивление. Она укоризненно покосилась на Элизабет.

– Надо было мне сказать, что он приезжает.

– Дело слишком важное, чтобы тратить время на обиды, – сказал Дрискилл. – И она, и я отлично знаем, что я не из «плохих парней», – а вам еще предстоит доказать, что ваши сведения чего-то стоят. Что они настоящие, понимаете?

– Не изображайте тут крутого, – отозвалась она, твердо встретив его взгляд. – Я же первая к вам пришла. – Ее маленькие кулачки были крепко стиснуты.

Дрискилл заглянул в ее блестящие темные глаза и почувствовал, как губы медленно раздвигаются в улыбке.

– Мисс Паттон, если вам кажется, что я слишком резок… Ну, это не единственный мой недостаток. Вы видели вечернюю программу Ласалла – теперь меня ищут все репортеры Америки, не говоря уж о копах, расследующих смерть Дрю Саммерхэйза. Я сижу на горячей плите, вы сидите на горячей плите, а некоторые уже убиты. Вы боитесь. Пусть так, но попробуйте не бояться меня. Я только хочу по возможности помочь президенту. Он и ваш кандидат, не так ли, мисс Рэйчел?

Она кивнула.

– Нам же не хочется провалить его на выборах, верно? Нельзя ведь допустить Боба Хэзлитта в Белый дом… правда?

– Нет, я бы не хотела.

– Тогда я должен услышать ваш рассказ. Вот так просто. – Он протянул руку.

Рэйчел Паттон ее пожала. Она нерешительно улыбнулась, но в темных глазах стояла настороженная подозрительность. Она была маленькая и крепкая, из породы ладно сложенных девушек, черные блестящие волосы гладко причесаны, ни единой выбившейся пряди. Она тихонько проговорила:

– Мистер Дрискилл, миссис Дрискилл – Элизабет – так мне помогла, просто сказать не могу, и… я должна вам довериться, да? И должна верить тому, что сказал мне мистер Тарлоу – что если с ним что-нибудь случится, мне следует обратиться к вам.

– Вот и хорошо. Рэйчел. Хэйз знал, к кому вас направить. А теперь давайте к делу. – Бен стянул пиджак и бросил его на спинку дивана. – Боже мой, похоже, нам предстоит долгое жаркое лето, – пробормотал он, и Элизабет с улыбкой кивнула. Он уселся в кресло. – Итак… Из Вашингтона вас кто-нибудь проследил?

– Молю бога, что нет, – ответила девушка, – но мне кажется… может быть, да. – Она взволнованно всплеснула руками.

Элизабет пристраивала два ведерка со льдом и поднос с легкими напитками на столике между двумя диванами, перед камином. Скинув льняной пиджак табачного цвета, она положила его рядом с пиджаком Бена и указала на кофейный столик:

– Диет-кока.

– Не жена, а мечта, – восхитился Дрискилл. – И два ведерка льда! Я еще не видал такой жары – в Бостоне просто кошмар. – Он опрокинул банку на кубики льда. – Рэйчел? Элизабет? – Он налил им коки.

– Ну ладно, Рэйчел. Пора начинать. Кто там за вами следил?

– Он меняется… все время выглядит по-разному… я его узнавала, только когда удавалось какое-то время за ним понаблюдать. Не знаю, как он это делает, но он всегда разный. То пожилой, то как студент из Джорджтауна.

– Ладно – тогда начнем с начала. Я немножко послушаю, а потом решим, к чему перейти дальше, хорошо?

Элизабет наклонилась к нему с дальнего конца дивана. Взяла его за руку и будто машинально пожала. Он ответил на пожатие и на миг подивился, почему ее рабочий график так выбивает его из колеи. Но ответ был ясен: он попросту скучал без нее, куда бы она ни уезжала. Элизабет была его самой большой жизненной удачей. В каком-то смысле она его цивилизовала, вытянула из него ярость – и продолжала вытягивать.

Рэйчел Паттон заговорила неохотно, запинаясь, будто готова была при малейшей угрозе с его стороны вскочить и броситься вон из комнаты.

– Все не могу вбить в свою тупую голову, что я уже здесь, говорю с вами обоими. Так много ужасов случилось, пока я к вам добралась… рядом с вами я чувствую себя ребенком… но это серьезно, клянусь, нет ничего серьезнее этого. Вы просто должны мне поверить.

Она боялась. Она была очень осторожна. Она не знала, к чему придет, но готова была рисковать. Не совсем готова – это звучало в ее голосе и в запинках.

– Слушайте… Хэйз велел мне позвонить вам, если с ним что-то случится. Если он «уйдет на запад», как он говорил. Он сказал, вас можно найти в конторе Баскомба в Нью-Йорке. Но когда я узнала о его смерти, не смогла вас найти, в конторе вас не было, и в конце концов я узнала от подружки, которая работает в НДК, вашингтонский номер миссис Дрискилл. Я с ней связалась и решилась кое-что рассказать, проверить, не сочтет ли она меня чокнутой, – ничего другого не оставалось. – Девушка оглянулась на Элизабет. – А она не посчитала меня за сумасшедшую, поэтому я здесь. – Она ломала пальцы, ярко-красные ногти на руках были неровно обгрызены – единственное отклонение от идеала. На ней была блуза-матроска, отглаженные твидовые брючки с двойной складкой и кармашком для часов. Светло-серый клубный пиджачок с флотскими пуговицами висел на спинке стула. Она выглядела девушкой из состоятельной семьи.

– Я работала в юстиции. Но это к юстиции не имеет никакого отношения. Совсем другое. Он вам не намекал?

– Я ни о чем представления не имею, мисс Паттон. Пытаюсь выяснить, чем он занимался, – единственное средство узнать, кто его убил. Как я понимаю, властям о вашей связи с Хэйзом неизвестно?

– Никто не знает.

– Вам придется мне помочь, Рэйчел.

– Был тайный канал, – прошептала она. Приходилось напрягать слух, чтобы расслышать, но Бен опасался попросить ее говорить громче, чтобы не спугнуть. – Я так боюсь, что моя квартира прослушивается… и этот номер. Я в очень уязвимом положении, мистер Дрискилл… защититься почти невозможно, если они знают, где ты находишься, а в помещении нет электронной защиты от прослушивания. Я это узнала, когда работала в министерстве юстиции, вы мне поверьте. – Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердцебиение.

– Продолжайте. Тайный канал…

Позади глазных яблок у него бился пульс. В Вашингтоне не было слов страшнее, чем «тайный канал». Все началось с Киссинджера, его тайный канал в обход Рейгана во время противостояния с Ираном… и тайный канал неизбежно обозначал для кого-то катастрофу.

– Между кабинетом президента и конторой мистера Саммерхэйза и… кем-то еще.

– Между президентом и Дрю Саммерхэйзом?

– Пожалуйста, слушайте меня внимательно. Этого я не говорила.

– Ладно, – терпеливо кивнул Бен. – Как вы оказались замешаны?

– Я расследовала дела Саррабьяна и ассоциации и обнаружила нечто, касающееся компании LVCO, завязанное на НДК, и обратилась к своему начальнику в министерстве. Он связал меня с мистером Саммерхэйзом. Дрю позвонил мне как почетный председатель НДК, и мы хорошо поняли друг друга, и в конце концов он предложил мне работать на него. – Она вздохнула, вспоминая.

– Вам, секретарше?

– Я адвокат! – Она выпрямилась на стуле, подобрав под себя ноги. – Адвокат, а не секретарь!

– Извините, – сказал Бен. – Вы так молодо выглядите.

– Ну, – она коротко улыбнулась, – я так низко стою на тотемном столбе, что и вправду часто выполняла секретарскую работу. А временами – обязанности среднего юридического персонала. Мистеру Саммерхэйзу нравилось, что я так молодо выгляжу. Он сказал, никто и не заподозрит, что я связана с такими вещами, как тайный канал… а еще он понял, что я честолюбива. Он знал, что мне нравится быть в деле. А теперь они его убили.

– Почему вы так сказали? Они?..

– Послушайте, мистер Дрискилл – взгляните правде в лицо, – они его убили.

– Кто убил?

– Не знаю. И, как перед Богом, надеюсь, они не думают, что я знаю. Меня бы они убили, не задумываясь. Меня никто и не хватится, Рэйчел Паттон не попадет на первые страницы газет.

– Когда вы втянулись в это?

– Примерно шесть недель назад.

– Этот тайный канал… Саммерхэйз, кто-то в Белом доме и… кто был четвертым? Как он действовал?

– Кто был четвертым, не знаю. И не знаю, кто в Белом доме. Я знала только про мистера Саммерхэйза и Тарлоу. Я всего лишь предавала информацию, которая поступала ко мне через министерство юстиции и НДК. Приходили бумаги с особой отметкой. Ее замечала только я. Никто не завидовал, что я получаю что-то из Белого дома. Таких ребятишек, как я, в юстиции полно. И всем временами приходит что-то из Белого дома, какие-нибудь пустяки. Я получала почту и должна была пересылать ее мистеру Саммерхэйзу. – Она снова тяжело перевела дыхание, словно приближаясь к концу марафонской дистанции. – Да. Я переправляла ее мистеру Саммерхэйзу или мистеру Тарлоу. Или между ними. Никто и внимания не обращал. В некотором смысле все проделывалось в открытую. Не внушая подозрений. Будь почта направлена кому-то из них, на нее бы обратили внимание.

– По факсу ничего не приходило?

– Нет. Я выполняла указания мистера Саммерхэйза, пользовалась абонированными почтовыми ящиками в Вашингтоне и в Нью-Йорке. И одним в Джорджтауне.

– И вы представления не имеете о мужчине…

– Или женщине, – вставила Элизабет.

– …работавшем в Белом доме? Ничего о нем не знаете?

– Мистер Тарлоу иногда называл четвертого «хозяином зеркал». Но что это значит – не знаю. Зато мистер Саммерхэйз часто повторял мне, как это важно для Белого дома. Жизненно важно, говорил он… жизненно важно.

– А как сюда вписывается Тарлоу?

– Он посылал почту, а иногда мистер Саммерхэйз передавал мне что-нибудь для пересылки мистеру Тарлоу. Я знала, что они сотрудничают. Мы с мистером Тарлоу иногда встречались выпить кофе и поговорить. Какие-то клочки и обрывки я подхватывала. Иногда разговор длился всего пару минут. Он говорил про хозяина зеркал. Мне он ничего не объяснял. Я была просто курьером, почтальоном для тайного канала. Иногда мне приходилось вскрывать пакеты и разбирать содержимое для рассылки – они мне доверяли. Но я не пыталась ничего читать. Многое, наверно, было зашифровано. Я ничего не могла разобрать в том немногом, что невольно прочитывала. Очень надежный способ. С «защитой от дурака», если подумать.

– Ну, – пробормотал Дрискилл, – Саммерхэйз и Тарлоу мертвы. В этой части защита не сработала, Рэйчел.

У нее в глазах блеснули слезы. Голос чуть сорвался:

– Я знаю, знаю.

– Так вы совершенно уверены, что президент ничего не знал об этом тайном канале? – Это был первый из главных вопросов. Здесь нельзя было оставлять сомнений. – Подумайте хорошенько, Рэйчел.

– Не думаю… Нет-нет, по-моему, не знал. Но это был кто-то из окружения президента, из тех, кто вхож к нему, кто мог сообщать о нем мистеру Саммерхэйзу и хозяину зеркал. – Она на минуту задумалась, кусая ноготь. – То есть, если подумать, президент мог знать, но я ни разу не улавливала намеков на то, что он участвует в происходящем. Нет, у меня постоянно было ощущение, что речь идет о президенте. Это был какой-то заговор, что же еще? Потом, две недели назад, да, кажется, две недели, произошло нечто странное. Хэйз Тарлоу мне кое-что сказал. Одна из тех оговорок, которые, как присмотришься, оказываются вовсе не оговорками. Будто хотел мне что-то дать понять. Он сказал: этот тайный канал – просто надувательство… а когда я спросила, что это значит, сказал: «Понимаешь, фокус, ловкость рук, просто трюк, но мы их обыграем, девочка, поверь старику Хэйзу». И больше ничего, и я не поняла, на что он намекал. Он выпил пару мартини – передавал мне конверт в баре в Джорджтауне и как бы думал вслух…

– И все, никаких подробностей? Это надувательство… мы их обыграем? А кого, не сказал? Не президента?

– Честное слово, не представляю.

– Понятно… К тому времени вы перевелись в НДК?

– Да, но им не важно было, где я работаю. Почтовым ящиком была я, а не мое место. Пока я оставалась просто рабочей пчелкой, кем-то, о ком никто не слыхал и не думал, они мне доверяли. Так все и вышло – мистер Саммерхэйз мне первый доверился.

– А теперь половина тайного канала мертва…

– Не совсем так, – вмешалась Элизабет. – Я хочу сказать, был человек – мужчина или женщина – в Белом доме, хозяин зеркал, мистер Саммерхэйз, мистер Тарлоу – и Рэйчел. Это те, кого мы знаем. И мертвы двое из пятерых.

Голос Рэйчел прерывался:

– С тайным каналом… покончено.

– Ты должна знать, о чем шла речь.

– Но я же не знаю! Я как раз и боюсь что кто-то подумает, будто я знала! И я не знаю, что делать.

Внезапный стук в дверь раскатился по комнате, как автоматная очередь. Рэйчел Паттон съежилась, лицо исказилось от страха. Элизабет вскочила на ноги, успокаивая остальных:

– Это наш багаж. Когда мы приехали, они там внизу были ужасно заняты.

Она открыла дверь, и за ней оказался посыльный, улыбающийся и услужливый, с двумя сумками. Он поставил их у двери, принял чаевые и предложил обращаться к Джеку, если им что-нибудь понадобится. Дрискилл пристально его оглядел. Рэйчел следила за каждым его движением полными ужаса глазами. Элизабет, закрыв дверь, прислонилась к ней.

Бен, присмотревшись к Рэйчел, заметил:

– Вид у вас нехороший…

– Слушайте, вы меня считаете легковесом, маленькой глупышкой, впутавшейся в серьезное дело, – как девочка из фильма Хичкока. Но вы не понимаете – я боюсь, что меня все-таки проследили досюда. Боюсь, что он только и ждет, пока я выйду из номера, из отеля, – он мог постучать в дверь, мы бы открыли, и все бы погибли! Для того, кто мог убить Дрю Саммерхэйза, мы все – мелкая рыбешка, даже вы, мистер Дрискилл.

– Вы боитесь, что он вас выследил? Или думаете, что выследил? Дьявольская разница. Не вижу, как он мог сюда добраться, откуда ему знать, куда вы собираетесь?

– Он сумел найти Дрю Саммерхэйза, найти Хэйза Тарлоу… а они были далеко друг от друга. Подумайте об этом. Он вполне может оказаться здесь. Слушайте, мистер Дрискилл, я же не ребенок, который боится темноты и оборотней. Я знаю, что дома за мной следили, и думаю, что он уже здесь или появится к утру. Этот человек следит за мной не первый день… а людей убили, людей, с которыми я работала… а потом, после выходных, он снова объявился…. Вы мне поверьте, у него такое лицо…

– О чем вы? Давайте-ка помедленней.

– Бен, – мягко остановила его Элизабет, – дай ей время. Не ори на нее.

– Я и не ору, черт побери!

– Господи, я не знаю, – сказала Рэйчел. – У него лицо каждый раз меняется.

– Тогда откуда вы знаете, что он тот же самый? Как это лицо может все время меняться?

– А вот меняется – что я могу сказать? Только не глаза, глаза как раз не всегда изменяются. Забавные у него глаза. Раз посмотришь – они голубые или такие светло-серые, очень странно, как голубые глаза у собаки, а в следующий раз, когда я заметила, что он следит, глаза были темно-карие. В первый раз, в большом баре «Уилларда», он был в костюме… потом в Джорджтауне, в заведении «Подземелье сэра Немо» – он выглядел вроде как один из вечных студентов, какие все время болтаются вокруг «Дамбартон-оукс»… но это был тот же человек. Не спрашивайте, как я узнала, знаю, и все, в нем есть нечто гипнотическое, будто он шарит у тебя в мозгах с другого конца комнаты.

Рэйчел утирала глаза. Извинившись, она вышла в ванную, и тотчас Элизабет повернулась к Бену:

– Бен, ты помягче с ней.

– Она должна понимать, как все это важно для нас.

– Она и так старается.

– Она не сказала, что Чарли не замешан!

– Бен, чего ты от нее хочешь? Угомонись. Ты ведь знаешь, что она права. Кто-то убил людей, в Сентс-Ресте и на Биг-Рам, с разрывом – сколько там, один день? И как, по-твоему, Ласалл узнал, что ты побывал у Дрю?

– Или наводка, или шальной выстрел наугад. Этот народ правду среди святынь не числит.

– Не окажись ты там, ты бы не запутался в этом деле.

– Слушай, я поступил так, как считал правильным. А теперь мы напоролись на дело с тайным каналом…

– Ты должен сообщить Чарли, кто-то должен срочно его предупредить. А если Чарли замешан, если он сам наладил тайный канал, чтобы иметь возможность все отрицать? Если Чарли в деле?

Вернулась Рэйчел, умытая, с блестящими глазами. Дрискилл немедленно обратился к ней:

– Тот почтовый ящик в Джорджтауне… на конвертах был адрес – кроме номера?

– Да, обычно какое-то сокращение. К.Р.

Дрискилл моргнул, переглянулся с Элизабет. Та забормотала:

– Ка-эр… ка-эр… Крот?

Бен вздохнул, помотал головой, словно не желал соглашаться с ответом. Потом все-таки сказал:

– Кот-рыболов.

– Вот как? – удивилась Элизабет. – И что это может означать?

– Условная кличка Чарли.

Рэйчел Паттон переводила взгляд с лица на лицо.

– Чарли?

– Президент.

– Нет-нет, он не мог быть замешан!

– Рэйчел, мы ведь еще не знаем, как это понимать. Все это тайна. Об ответах только гадаем.

Дрискилл достал из кармана пиджака конверт, подал Рэйчел.

– Давайте, откройте его. Взгляните… Там всего одна страница.

Она вынула листок, стала разглядывать, повертела, не зная, с какой стороны смотреть.

– Не поняла… Тут просто нацарапанная линия. Она что-то значит?

– Отдайте Элизабет.

Элизабет тоже повертела листок, пытаясь понять, в чем фокус.

– Ничего не понять. Просто неровная линия. Она с чем-то связана?

– Ну, какой-то смысл в ней есть. Хэйз Тарлоу послал ее сам себе заказным из Сентс-Реста в день своей гибели. Я был у него, когда доставили письмо. В нем что-то важное, но расшифровать невозможно. Еще одна загадка во всей этой заварухе. – Он сложил листок и вернул его в конверт. – Ладно, Рэйчел, вернемся к вам. – Дрискиллу приходилось бороться с физической усталостью, но он не мог просто оставить девушку в покое на ночь. Надо было дойти до конца. Прервать разговор теперь – значит дать ей время передумать и оставить его с половиной истории.

Элизабет пристально следила за разговором.

– Ради чего все было затеяно, Рэйчел?

Она старательно нахмурила лоб.

– Ну… по-моему, речь шла о деньгах. Я пару раз видела банковские депозиты с К.Р. вместо подписи. Думаю, речь шла о деньгах – о перемещении больших сумм.

– Все это хорошо, Рэйчел, – сказал он, – но как вы думаете, для чего это делалось? Попробуйте, вдруг угадаете?

Она оттопырила губу.

– Мне кажется, тут напрашивается очевидное объяснение, хотя оно может вам не понравиться, – думаю, они запасали неподотчетные суммы для использования в предвыборной кампании.

– Что ж, примем это как рабочую версию и предположим, что президент все знал. Где здесь встречная выгода? Никто бы не выбросил такие деньги, просто чтобы обеспечить Чарли Боннера на старости лет. Что они получали от К.Р. в ответ?

Она наставила на него указательный палец:

– Видите, в том-то и дело, мистер Дрискилл. Этот тайный канал был устроен в обход президента… не для того, чтобы позаботиться о его пенсии. Не для него лично! Не думаю, чтобы он знал о счетах К.Р. Мистер Саммерхэйз знал, хозяин зеркал знал, мистер Тарлоу знал… Я заключила, что деньги собирали мистер Саммерхэйз и хозяин зеркал, переправляли их на счета европейских банков, подальше от наших берегов, и на счета в разных банках США. Все счета К.Р. Мистер Тарлоу был почтальоном, а я – изолирующей прослойкой между ними. Тарлоу, кроме того, возможно, открывал депозиты и счета в банках… Они старались не оставлять бумажного следа, так что Тарлоу, наверно, делал это лично, конечно, под разными масками и с разными документами для каждой личины…

Дрискилл уже не сомневался: эта женщина – адвокат до мозга костей.

– Так зачем? – спросил он.

– Они знали, что президент не позволил бы им так накапливать средства, поэтому старались для него без его ведома. – Она насупилась, сморщив нос.

– Ну, по крайней мере, вы надеетесь, что дело было так. Этим шоу заправляете вы, Рэйчел. Вы видели, как проплывали мимо эти деньги. У вас в руках тайный канал. И К.Р. Вы адвокат и обладаете многими необычными сведениями… Возможно, там было что-то преступное… даже наверняка… налоги, прежде всего, а может, и незаконное финансирование кампании.

– И два убийства, – добавила Элизабет.

Рэйчел взволнованно замотала головой.

– Вы – друг президента и адвокат. Откуда мне знать, что вы не замешаны? Может, вы-то и есть человек из Белого дома… откуда мне знать? – Она вновь начала растеряно кусать ноготь.

Элизабет повернулась к Бену.

– Бен, по-моему, ты обязан обратиться к президенту.

– Я разве спорю?

– Только он может тут что-то сделать.

– Он уже приказал мне не совать нос…

– Знаю, – перебила Элизабет, – и наверняка он еще больше разозлился после выступления Ласалла. Но ему теперь придется заняться уборкой внутри Белого дома… пока это не попало к журналистам, пока Ласалл таинственным образом не проведал о тайном канале и тайном фонде.

Дрискилл встретил взгляд жены.

– Я бы лучше спряталась, – тихо проговорила Рэйчел.

– Ну, это, боюсь, не выйдет. Странность, – продолжал Дрискилл, – вот в чем: люди, наладившие тайный канал, гибнут от рук убийцы… а не убивают сами. И та самая таинственная личность из Белого дома – не пустится ли она в бега с испугу? Или станет следующей жертвой? Знает ли он, кто убивал… и кто выслеживает вас, Рэйчел? Элизабет, ты сама вечно твердила мне, что в политической механике, стоит начать разбираться, все оказывается не тем, чем казалось. Ну так вот, ты права, все здесь так сложно, что никому в здравом уме и не приснится. – Он взглянул на часы. – Рэйчел, вы в состоянии повторить все еще разок?

Она кивнула.

Ночь предстояла длинная.

Глава 12

В половине третьего, когда Рэйчел Паттон уже спала в гостиной и Элизабет рухнула в постель, Дрискилл присел у окна при свете тусклой лампочки и придвинул поближе телефон. Он набрал номер в гостинице «Шугар-Буш», куда должна была уже прибыть официальная свита президента, и попросил Боба Макдермотта.

Глава администрации отыскался в баре и говорил с автомата в вестибюле. В трубке на заднем плане слышался веселый шум: все журналисты и техники, днем следившие за каждым шагом президента, развлекались вместе с пиарщиками, занимавшимися созданием его образа.

– Бен, ты где? Здесь страшный шум. И Ларки только что сообщил, что президент желает меня видеть, прежде чем завалиться на сеновал. Что там у тебя?

– Я в Миддлбери. А теперь слушай очень внимательно, Мак, понимаешь меня?

– Я трезв, как судья. Выкладывай.

– Мне надо видеть Чарли.

– Бен, ты на часы смотрел? Время к трем. Не может же он…

– Меня не интересует, чего он не может. Не существует никакого «не может». Дело первостепенной важности. Доходит? Речь о его личном благополучии.

У Мака зашевелились антенны на голове:

– О личной безопасности? Что такое?

– Нет, не о безопасности. О благополучии. Я располагаю сведениями, которые он должен получить как можно скорее. Поверь мне.

– Ла-адно, – протянул Мак, обдумывая услышанное. – К трем я буду там и скажу ему. Он обычно в таких ситуациях обходится тремя часами сна… адреналин скачет, как черт. – Он размышлял вслух. – Так, Бен, давай я тебе позвоню, когда улажу с ним. Вызову тебя в подходящее для посещения время. Рассчитывай часов на шесть-семь. Пойдет?

– Отлично, Мак.

– Хорошо бы мне не пришлось жалеть.

Дрискилл, сбросив верхнюю одежду, растянулся на постели, стараясь лежать спокойно. Он слышал, как медленно забарабанили по железному подоконнику капли дождя. Казалось, жара и дождь длятся с начала времен.

– С кем это ты? – полусонно спросила Элизабет.

– С Маком. Он мне перезвонит, когда Чарли сможет со мной встретиться. Не беспокойся. Мы позавтракаем, и я расскажу ему о Рэйчел. – Он поцеловал жену, и она снова уснула.

Он сидел во взятой напрокат машине, слушая через наушники ночную джазовую программу из Бостона. Он жевал большой гамбургер с двойным сыром. Гостиница Миддлбери светилась, как съемочный павильон, теплая летняя ночь с совсем легким дождиком выгнала на улицы толпы отдыхающих студентов. В гостинице было полно приезжих, большей частью журналистов, тех, что предпочли ее переполненному «Шугар-Буш». Все они, питаясь убывающей энергией администрации, переписывали пресс-релизы, выполняя чьи-то указания: так ему представлялось. Все это либеральная чушь: вот в чем беда с газетами и телевидением. Благодаря перехвату спутниковых передач он знал, куда они собираются. Тайны личной жизни больше не существовало для тех, у кого имелись координаты, фильтры и доступ к высоким технологиям. Или хотя бы телефонный номер. Его люди держали под наблюдением большую часть важных номеров. За Паттон наблюдали с тех пор, как с неделю назад открылось, что дела пошли вкривь и вкось. Они прослушивали всех участников дела, а после того, как она связалась с Элизабет Дрискилл, ничего хорошего ей уже не светило. И вот он сидел перед гостиницей Миддлбери, поглощая крахмал, жиры и углеводы.

Вопрос в том, как отсечь ее от Дрискиллов. Чем скорее все будет сделано, тем лучше. Он видел свет в их номере, потом увидел, как он погас, но одно окно голубовато мерцало, освещенное телеэкраном. Кто-то до сих пор не спит. Он покачал головой. Телевизор – гадость. Как можно смотреть все это дерьмо? Ответ пришел сам собой: цивилизация, в которой он родился и жил, билась в предсмертных судорогах, и телевизор в числе прочего передавал стук ее костей. Его страну заполнили равнодушные недочеловеки, они размножались, как раковые клетки, убивая все, что когда-то давало жизни смысл.

Просто скуки ради он зашел в закрывавшийся бар, взял себе последнее пиво, спустился вниз помочиться, потом постоял немного на крыльце. В холле еще торчали несколько репортеров, пересказывавших друг другу враки и цинично хохотавших, словно все они ходили в одну школу, где учили вести себя по-репортерски. Пиявки, высасывающие из избирателей остатки здравого смысла, какие еще остались в общественном сознании.

Он зажег сигару, спустился с крыльца и неторопливо пошел вокруг гостиницы, сворачивая иногда, чтобы проверить боковые и задние выходы, прикидывая, как не упустить из виду малютку Паттон. Это будет не слишком просто. Он знал, что она выплакалась Дрискиллам в жилетку насчет своих страхов перед слежкой. Знал, что она вычислила его в джорджтаунском баре – поймал ее взгляд и понял наверняка, что она его вспомнила… А потом погиб Саммерхэйз. И Тарлоу, конечно. Не такая уж она дурочка. Убийства заставили ее действовать, как выключателем щелкнули, и теперь ему предстояло выметать наваленный ею мусор. Как встарь.

Просто чудо, как это о нем вспомнили. Он выполнял поручения, и они хранили ему верность, обращались, когда он был нужен. Они знали, на чем он стоит, во что верит, и нуждались в его умениях. Они помнили, как он выжил в тигриной клетке во время мятежа в Нигерии; помнили, как он сумел бежать, убив тюремщиков, когда всего оружия у него была одна пряжка ремня, помнили, как он устрашил генералов хунты тем, что не только уложил тюремщиков и допросчиков, но и вырвал сердце у шефа тайной полиции и зубами растерзал его на куски, оставив посреди бойни. В своем мире он превратился в легенду, которую пересказывают шепотом – из страха и почтения. Секретность прежде всего. Его имя мало кто знал и никто не называл. Немногие на этой планете видели его лицо и выжили, чтобы рассказать о нем. Его хозяева учитывали все это. Они знали и помнили, как он остался, чтобы помочь хорошим генералам… и как исчез точно по расписанию.

«Воин номер один», – говорили они.

Секретное оружие Америки.

И его вознаграждали: вилла в Марокко и дом на юге Франции – и защищали: такую охрану могли позволить себе разве что арабы. Иногда он ждал, что его убьют за то, что ему слишком многое известно, но до этого так и не дошло. Они говорили ему, что Воина номер два у них нет. Они не могли знать наверняка, когда он понадобится. Иногда без вызова проходило больше года, но чеки исправно продолжали поступать в цюрихский банк. Они никогда не подводили. Когда его мысль заглядывала в этот закоулок, он улыбался, представляя, каким он им видится.

Вроде героя из комикса.

Он был не выше среднего роста. Вес около 170 фунтов, уже не мальчик. Ничем не запоминающейся наружности. Кроме глаз. Его покойная жена говаривала: глаза Пола Ньюмена. Но голубым был только один глаз, с другим не то. Это было давно, когда он закончил Вест-Пойнт и они полюбили друг друга. Целую жизнь тому назад. А в его багаже уловок хватало линз. Он каждый раз становился другим человеком.

Может, это и превращало его в героя комикса. Мистер Непримечательный. Мистер Каждый. Мистер Никто.

Они доставили его из Марокко, чтобы он спас свою страну. Они поселили его на безымянном островке у побережья Мэйна. Там он провел две недели, прежде чем его запустили в работу.

Он был машиной для убийства. Так его учили, и в этой работе он достиг совершенства. Иногда среди ночи в его уме мелькало сомнение: не сумасшедший ли он? Но, разумеется, он был абсолютно здоров. Так же здравомыслящ, как любой священник или монах. У него была профессия, было призвание. Был свой инструмент. Оружие. Взрывчатка. Скальпели.

Он был доволен своей работой. Важное дело, стоящее того, чтобы делать его как следует. Хозяева доверяли. Он работал один: так его учили, и по натуре он был склонен к независимости. Он всегда был готов. Они это знали. Том Боханнон всегда готов убить и умереть за свою страну.

Так просто было бы пробраться в «Шугар-Буш», раствориться среди окрестных холмов, убить президента, на руках у которого – кровь американцев… президента слабой, беспомощной Америки. Но такого задания не поступало. У него были другие приказы, а что такое приказ, он понимал и привык относиться к ним очень, очень серьезно.

Ему вспомнился парень из спецназа, обучавший его рукопашному бою. У того была любимая поговорка:

«Ночь – всегда твой лучший друг».

Он наслаждался вкусом сигары, прогуливаясь по тихим улицам вокруг гостиницы «Миддлбери». В каждом доме семьи мирно спали в своих постелях, потому что он стоял на страже за всю Америку. Он не желал почестей. Но ему приятно было сознавать, что он всегда сделает все ради блага Америки, сильной Америки, способной защитить своих граждан. Вернувшись к машине, он посмотрел наверх. В окне все еще светился телевизор.

Вызов из «Шугар-Буш» поступил в «Миддлбери» в семь утра. Дрискилл сбросил дремоту, ощутил припавшее к нему тело Элизабет, расслабленное изнеможением. Она тихонько пролепетала что-то, перевернулась на живот и вздохнула, не открывая глаз.

– Да, – тихо сказал он в трубку. Сквозь закрытую дверь из соседней комнаты доносилось бормотание телевизора. Как видно, Рэйчел Паттон уже встала и смотрит телевизор. – Дрискилл слушает.

– Это Мак, Бен. Он хочет тебя видеть. Держись: он на взводе и вот-вот взорвется. Спал не больше двух часов. Сегодня отправляется это маленькое предвыборное турне, так что он сказал: почему бы тебе не позвонить Бену и не захватить его в автобус, а потом мы его забросим обратно. Линда еще спит. Господь ее любит. Ты как, готов?

Он оделся и, проходя через гостиную, увидел, что Рэйчел Паттон крепко спит на диванчике, «Маг» Джона Фаулза лежит открытым на полу, как упал; в кинескопе – «Три марионетки», весь свет включен, окно открыто и дождь забрызгал подоконник.

На подходе к автобусу президента Дрискилла поджидало неизбежное. Сэм Бакмен из «Сан-Диего юнион» высмотрел его первым и поспешил преодолеть разделяющие их триста футов. Фелиция Лэнг из «Майами геральд» заметила, как тот поспешает чуть не бегом, и устремилась следом, а Билл Мардж из «Де-Мойн регистр» уже догонял обоих. Но всех троих опередили два газетчика из «Тайм» и «Роллинг стоун». Дрискилла окружили.

– Привет, Бен, – начал Мардж. – Что вы можете сказать по поводу сообщения Ласалла?

Фелиция Лэнг подхватила:

– Мистер Дрискилл, что вы делали на Шелтер-Айленд в ночь убийства Дрю Саммерхэйза?

Бакмен одышливо просипел:

– Лучше вам высказаться не откладывая, мистер Дрискилл. Либо вы очистите воздух, либо… – Он пожал тяжелыми округлыми плечами, предоставляя ему самому догадываться о последствиях.

Дрискилл дождался, пока у них кончатся вопросы.

Еще несколько репортеров, углядев мини-митинг, направлялись к ним. Как бы их угомонить? Выбора у него, понятно, не было. Сегодня день Никсона.

– Мы все прекрасно знаем, каким образом мистер Ласалл проводит свои программы. Мне представляется группа выдумщиков, подсказывающих ему из темной комнаты самые нездоровые идеи. Кому мы можем причинить больше вреда? Где больное место? Очевидно, кто-то предложил эту безумную историю, и Ласаллу она понравилась. Он прикинул, как ее обыграть, и вывел в эфир. Не удивительно, что его информатор остался анонимным – вероятно, это один из его людей, из тех, кто подает ему идеи. Давайте начистоту – я и близко не был в ту ночь к Шелтер-Айленду, и заявление Ласалла висит в воздухе – как всегда.

– Значит, вы объявляете его лжецом? – спросил Мардж.

– А что, разве не так?

Репортеры улыбнулись, но не засмеялись – как видно, в такое раннее утро не до иронии.

– Конечно, я объявляю его лжецом. А теперь давайте вернемся к своим делам.

Он добродушно растолкал их, направившись к автобусу. Дальше будет хуже. «Это отвлечет внимание от президента, в чем есть и хорошая и плохая сторона, – размышлял он, – но для Бена Дрискилла тут ничего хорошего нет». Ему хотелось зарыться поглубже, да там и остаться. В памяти мелькнул Дэйд Персиваль. Чертов Ласалл! Если у него действительно есть свидетель… Что толку гадать. Да и не в стиле Ласалла обзаводиться настоящими живыми свидетелями.

Они сидели в заднем отсеке президентского автобуса. Президент с Линдой расположились ближе к водителю, собрав вокруг себя рабочую пресс-группу.

Линда Боннер над головами поймала взгляд Дрискилла и подняла руку, скрестив пальцы, с широкой ухмылкой на лице. «Дела – лучше не бывает», – говорила эта ухмылка. Может, и она была, как выражалась Эллен Торн, в отказе.

Первая остановка намечалась в крошечном городке Линкольн в Вермонте. Здесь президент родился, и здесь он до сих пор содержал на равных правах с двоюродными братьями маленькое юридическое бюро. Автобус развернулся и остановился перед универмагом, прямо из добрых старых времен «Метро-Голдвин-Майер», когда Мики и Джуди подыскивали себе подходящую сараюшку для своего шоу. Следом подкатили три полных автобуса журналистов и два фургона с аппаратурой. Все они встали вплотную к желто-красной цветочной клумбе. В Линкольне время застыло на месте. Два-три десятка горожан, собравшихся перед универмагом, захлопали в ладоши, завидев Чарли с Линдой. Они знали его с детства. Он им нравился, но все-таки это не то, как если бы, скажем, Клинт Иствуд снимался в фильме у них в городке.

– Как делишки, Чарли? – выкрикнул кто-то, а другой поднял над головой малыша в летнем костюмчике и в чепчике и предложил:

– Мистер президент, не хотите ли расцеловать нового избирателя?

И конечно, Чарли – с таким видом, словно собрался поиграть в гольф – подошел и расцеловал не только младенца, но и мамочку, и пожал руку отцу, и, должно быть, сказал что-то приятное и забавное, потому что вокруг рассмеялись.

Кто-то потянул президента за руку, и тот поспешно вдвинулся между горожанином и агентом секретной службы, уже изготовившимся к убийству. В таких местах, как Линкольн, среди своих, агенты сходили с ума от бессилия. Чарли знал этих людей и, видит бог, никому не собирался позволять себя от них защищать. Великолепный кадр. Репортеры, фотографы, телевизионщики собрались вокруг, тесня местных и отталкивая их с дороги. Президент дождался общего внимания и заставил всех притихнуть.

– Одно словечко для репортеров, ради хорошего начала дня. Я сегодня отправляю личное письмо – назовите его призывом – великому американцу Шерману Тейлору с просьбой присоединиться к нашим жизненно необходимым мирным инициативам в Мексике. Я прошу его сопредседательствовать с адмиралом Сэмом Лордом в нашей мексиканской делегации. Надеюсь на скорый и утвердительный ответ. Мечтаю увидеть, как герою войны генералу Тейлору вручают Нобелевскую премию мира за его усилия в Мексике. Адмирал Лорд с нашей делегацией отправляется туда в ближайшие дни. Когда вы рассядетесь по автобусам, Александра раздаст вам всем копии письма.

Младенец расплакался, но пожилая женщина, видимо, бабушка, успела запечатлеть на пленку поцелуй президента, так что все было в порядке, и президент, пройдя мимо, направился в универмаг. Дрискилла и Мака, которые держались вплотную к нему, протолкнуло в дверь потоком устремившихся следом людей. Здесь сцена была еще кинематографичнее, чем снаружи, – ожившая картина Нормана Рокуэлла. Здесь стояли пузатые печи, и ледогенераторы в деревянной обшивке, и автоматы колы производства конца сороковых годов; пара старичков покуривали трубки, набитые вишневым табаком и – честное слово – один из них облизывал фруктовое эскимо на палочке! Пять-шесть завсегдатаев стояли в кружок с чашечками кофе и спокойно улыбались вошедшему президенту.

Тот не подвел.

– Артур, как поживаешь? Не видел тебя с прошлого лета – как твоя нога? Сэм, как дела? Как школа, молодой человек? – Щелкали фотоаппараты, жужжали видеокамеры. – Бетти… – Подойдя ближе к пожилой женщине, стоящей у бочки для солений, Чарльз понизил голос, так что слышно было лишь тем, кто стоял рядом. – Мне так жаль Оуэна. – Женщина подняла глаза, нижняя губа у нее задрожала.

– Он свое пожил, мистер президент. Он был бы рад, что вы его помните.

– Он знает, Бетти, он знает. Крепись, милая. – И он обнял ее за плечи, прикрывая от камер, а ее рука снова и снова поглаживала его широкую спину.

Затем, обернувшись к прилавку, он радостно ахнул.

– Мэгги, чертовка! – Он перегнулся через витрину с брелоками, конфетами и кувшинчиками вермонтского кленового сиропа, чтобы чмокнуть ее в щеку.

Мэгги была крупной женщиной с длинными светло-русыми волосами; рукава черно-красной клетчатой фланелевой рубахи закатаны выше локтя, а поверх она носила жилет. За пятьдесят, но из тех крепких женщин, которым самой судьбой предназначено заправлять в лавке или на стоянке грузовиков или водить автобус и знать наизусть всех своих клиентов.

– Так ты вернулся? – провозгласила она на весь зал, и все рассмеялись. – Помнится, последний раз я тебя видела года четыре назад. С каждым разом ты все больше походишь на тех бродяг с ковровыми саквояжами. – Она ничуть не стеснялась подкусывать его, и президент проглотил это как миленький. Камеры надвинулись, поглощая сцену.

Президент купил у Мэгги годичную лицензию на рыбную ловлю, потом попытался обменять свой старый перочинный ножик на антикварную жестянку леденцов «Некко».

– Шутишь? – воскликнула она. – Я за эту коробку пятнадцать лет назад отдала парню четыре пары толстых охотничьих гетр и пару теплых панталон! Смотри-ка лучше, вот что тебе нужно. – Она провела его в отдел одежды и выдала рыбацкую кепочку с длинным пластмассовым козырьком. Президент примерил, объявил, что ему идет, и расплатился. – Сдачу оставить себе? – спросила Мэгги.

– Теперь ты шутишь? – возмутился президент, снова рассмешив собравшихся.

Потом поднял глаза и увидел большой агитплакат на простенке у арки. Боб Хэзлитт в белом шарфе, картинно развевающемся на ветру, самоуверенно смотрел на него сверху вниз. Все наблюдали, как президент совершает хорошо рассчитанный, очень забавный маневр, в преувеличенном ужасе разглядывая плакат.

– Ой, Мэгги, кто это такое наклеил? Видно, ты не уследила?

Мэгги показала зубки и не подумав отступать.

– Представь, Чарли – то есть мистер президент, – признаюсь! Это сделала я.

Он придвинулся к ней, зажав кепочку в одной руке и обхватив за плечи другой:

– Доверься мне, Мэгги. Выражаешь недовольство, а?

Он улыбался. Камеры работали, общее напряжение мешалось с улыбками.

– Да, думаю, пора посадить в Белый дом человека из тех, кто ближе к земле, кто прорвется туда, сверкая оружием… Сам понимаешь, уличная преступность, вездесущее мошенничество, все эти заграничные проблемы, которые сами собой не решатся… Америка должна быть сильной.

Чарли развернулся к толпе.

– Слышали, люди? У этой жительницы Вермонта собственное дело, она далека от всего, что ее пугает, – она думает не о себе. Она – женщина мыслящая, я ее всю жизнь знаю. Она избирала меня губернатором и президентом, – верно, Мэгги?

– Точно, Чарли.

– А теперь она передумала, послушала моего друга Боба Хэзлитта и решила, что он говорит дело. Разве я могу ее винить? Да ни в коем случае. Но Боб Хэзлитт считает нужным избрать самый опасный путь – путь, на котором грудами лежат остывающие тела – не важно, чьи. Он блестящий оратор, отдаю ему должное. Он станет благожелательным тираном – следуйте за мной, скажет он, и мы напинаем кое-кому задницы… Но факт тот, что он диктатор, диктатор старого сорта, из тех людей, что возглавляют тайное правительство, о котором я говорил в докладе Конгрессу.

Боб Хэзлитт как человек, думаю, ничего себе. Шутки шутит не хуже других… Но я пытаюсь объяснить убеждения – его и мои – в том, как следует действовать. Он верит в старый образ действий. Считает, что Соединенные Штаты могут действовать с позиций силы, не задумываясь о морали, о совести. А я верю в преобладание совести. Наш прежний образ действий – все эти тайные войны и тайные сделки, подкуп, покушения, свержение неугодных нам правительств – привел к тому, что множество людей умирают от голода и болезней, из-за развала экономики и от бомб террористов, а мы способствовали всем этим ужасам. Черт возьми, тайное правительство все это оплачивало!

Ну так вот, вы все, – с этим покончено. Я не шучу. Новый день уже занялся. Думаете, генеральный прокурор Роуэн катается сегодня со мной, щелкает фотоаппаратом? Нет, черт возьми, она осталась в Вашингтоне и готовит величайшее потрясение за всю историю наших разведслужб – призывает их к отчету. Это потребует времени, такое за одну ночь не делается – вы люди достаточно сведущие, чтоб это понимать. И вы понимаете, что Боб Хэзлитт не отменит ни одну из тех секретных операций, которые наши люди вечно проваливают, выставляя нас на посмешище всему миру. Он не станет предпринимать широкомасштабных мирных инициатив – его состояние и власть слишком зависят от тех, кто наживается на старом образе действий. Война им выгодна – понимаете? Но для всех нас в ней нет ничего хорошего. Отдельных наций больше не существует – мы все связаны между собой, взаимозависимы, и все мы желаем здорового и безопасного будущего для своих детей. Жизнь не так проста, как говорит старина Боб, как бы нам ни хотелось ему поверить. Хотел бы я, чтоб она была простой. – Боннер обвел глазами горожан. – Но она не проста. А теперь хватит на сегодня торжественных речей. Мэгги, ты голосуй за кого тебе вздумается, но сегодня, ложась спать, вспомни, что я твой президент и я стараюсь сделать мир лучше. А пока дай мне пару минут, подружка, и ты моя навеки!

Мэгги потянулась к нему, расцеловала в щеки и обняла, и он прижал ее к груди, и это оказалось самым сильным образом за всю кампанию: Чарли Боннер в полном цвете человечности привлекает к себе простую старомодную американку, улыбаясь так, словно переливает в нее свою силу.

И в этот исключительно театральный момент она протянула руку и сорвала со стены портрет Хэзлитта и, не утирая мокрых щек, позволила президенту Соединенных Штатов приколоть к лацкану своего жилета значок Боннера. Боннер… президент для всего человечества!

Настроение этой минуты так увлекло всех, что когда привычно собравшиеся в универмаге горожане начали аплодировать, многие репортеры поймали себя на том, что и они вместе со всеми бьют в ладоши. Устоять было невозможно. Это надо было видеть, и, благодаря видеокамерам, вся страна увидела это в вечерних новостях.

Уголком глаза Дрискилл увидел, как Эллен Торн смахивает слезу.

– Видит бог, Бен, я иногда от него без ума. Таких больше нет. Он прямо за сердце трогает. Да, я циник, но как же я рада почувствовать, что сквозь мой цинизм еще можно пробиться.

Они выходили и универмага, выбираясь из толпы, когда Бен спросил:

– Это была подстава? Нет, для телевидения лучше не придумаешь, но был ли это и вправду экспромт?

– Ты серьезно думаешь, что это подстава?

– Нет, наверно, нет. Просто у него неподражаемое политическое чутье.

Пресс-секретарь Александра Дэвидсон пристроилась рядом с ними.

– Бог мне свидетель, Бен Дрискилл, то, что мы сейчас видели, – редчайший случай в нынешней Америке. Неотрепетированная, чистейшая реальность.

Вместе с Чарли и Линдой они вернулись в автобус и выехали из Линкольна. Дрискилл в тысячный раз поразился жизненной силе президента. Для него оставалось непостижимым, как человек под таким давлением умудряется стряхнуть с себя уныние и усталость, перспективу унизительного поражения и изливать на окружающих ниагару обаяния. Все равно что следить за великим актером, собирающим все силы и опыт для одного потрясающего выступления. И уже не важно, реальность это или игра. Разве не все в политике – игра?

Дрискилл так и не поговорил с ним о Рэйчел Паттон и тайном канале, а для этого разговора одинаково годилась или не годилась любая минута. Он спросил Боба Макдермотта, какие у Чарли планы на остаток дня и нельзя ли с ним встретиться. Мак покосился на него и хихикнул.

– Продержись до дома, дружище. Мы как-нибудь втиснем тебя в расписание.

Дрискилл стоял у сводчатого окна, глядя, как блестят струйки воды в лучах фонарей, подсвечивавших небосклон. Внизу сбились вместе фургоны прессы, почти невидимые за проливным дождем. Охранники то появлялись на глаза, то скрывались в тени, заходя в блочное здание штаб-квартиры, которое пойдет на слом, когда истечет президентский срок Чарли Боннера. Вокруг горели мощные электрические огни.

В гигантском каменном камине – пятнадцать футов в диаметре – были заботливо сложены толстые поленья с грубой корой, готовые быстро разгореться и дать безупречное пламя. Камин президента всегда горит безупречно – такая у него работа. Но стояла душная жара, и до осени камин не затопят. Большой зал был разделен на прямоугольные закоулки мебелью, стеллажами, столиками и ширмами. Спальни располагались этажом выше. Когда Чарли губернаторствовал в Вермонте, «Архитектурный дайджест» посвятил этому зданию шестистраничную вклейку. Дрискилл отвернулся от дождливого пейзажа, услышав, как заговорил президент.

– Ну, Бен, кажется, с воскресенья, когда мы с тобой виделись, целый месяц прошел.

В руке президент держал стакан, наполненный, похоже, чаем со льдом. На нем был бутылочно-зеленый свитер на голое тело, хлопчатые брюки, дешевые туфли на босу ногу. Он улыбался.

– Прошло-то сколько, три дня?

– Вроде того. Я был занят до черта, да и у тебя дел хватало. Занимался чем угодно, только не тем, о чем я просил, – вернуться в Нью-Йорк и подумать о своей лавочке. – Боннер махнул рукой, будто говоря: «Ладно, тут уж ничего не поделаешь». – Мак сказал, ты хотел со мной поговорить, так что я попридержу свое мнение о Ласалле и его вчерашнем выступлении. Давай, говори.

Дрискилл рассказал. Президент слушал так, будто раскладывал все по полочкам и подписывал печатными буквами:

Тайное убежище Тарлоу.

Брэд Хокансен.

Тони Саррабьян.

Ник Уорделл.

Дрискилл с умом разыгрывал свои карты. К вопросу о Рэйчел Паттон надо было подойти постепенно. Нельзя было бросить это в лицо президенту, не обрисовав обстановку.

– Теперь позволь мне повторить основное. – Все время речи Дрискилла президент хранил полную невозмутимость. – Тарлоу. Ты знал о его убийстве в Сентс-Ресте. Мы все знали. В его тайнике ты узнал еще кое-что, и это заставило тебя действовать. Ты получил заказное письмо Хэйза, отправленное из Сентс-Реста, но в нем ничего не было, кроме этой чертовой линии – ею еще надо будет заняться. Наверняка что-то важное, но что именно, мы представления не имеем. И ты обнаружил, что Хэйз имел дело с Брэдом Хокансеном из Бостона. Поэтому ты поехал в Бостон. Хокансен прямо фонтанировал сведениями, да? Он вложил в «Хартленд» деньги многих своих клиентов, в том числе НДК, – а Саммерхэйз был председателем НДК… И Тони Саррабьян рассказал Хокансену, что с «Хартленд» что-то не так, но считается, что он поддерживает Куорлса – так что мы не знаем, что там творится, так, Бен?

Дрискилл кивнул:

– Пока нет.

– Потом Хокансен получил еще что-то насчет «Хартленд» от кого-то из Сентс-Реста. От Герба Уоррингера, одного из директоров «Хартленд» и старого друга Хэзлитта. А Хокансен познакомился с Уоррингером несколько лет назад, когда инспектировал «Хартленд». Итак, Герб говорит, что его беспокоит что-то в деятельности «Хартленд» и ему нужен кто-то наверху, с кем он мог бы посоветоваться. Хокансен направляет его к Дрю Саммерхэйзу. И они беседуют, так? Дрю не сообщает Хокансену о содержании беседы, а говорит только, что это работа для Тарлоу… Стало быть, Дрю направляет Тарлоу в Сентс-Рест… А дальше Дрю и Тарлоу умирают в течение суток.

– Именно так.

– Знаешь, Бен, это походит на задачку из теста на интеллект. Кажется, уже видишь ответ, но тут он выскальзывает из рук – никак не соблюсти все условия. Мы знаем, что Саррабьян, Саммерхэйз, Уоррингер и Тарлоу как-то завязаны на некие странности в «Хартленд». – Боннер взял с кофейного столика блокнот и принялся ставить какие-то значки рядом с записями, сделанными по ходу рассказа Дрискилла. – И вот ты решаешь подергать за бороду льва Саррабьяна в его нью-йоркском логове – чтоб тебя, Бен, иногда ты меня просто поражаешь. Впрочем, ты, помнится, и в футбол так же играл, расшвыривал всех подряд, пока не добирался до парня, державшего мяч… А Саррабьяна, несомненно к счастью для него, дома не оказалось.

– Мне здесь кажется важным, – сказал Дрискилл, – что связаны оказываются так много людей. Саррабьян через Хокансена с Уоррингером, с Саммерхэйзом, с Тарлоу… И все через наводку о чем-то нехорошем, чем занимаются в «Хартленд». Все это ведет к Хэзлитту, понимаешь?

– Понятно, понятно, – сказал президент, – все они оказываются связанными с «Хартленд» и с Хэзлиттом. Уловил.

– Теперь еще одно… Самая главная причина, по которой я рвался поговорить с тобой, не откладывая, не дожидаясь, пока у тебя найдется свободное время. Некая молодая женщина по имени Рэйчел Паттон…

Пятнадцать минут спустя президент пробормотал:

– Проверим, правильно ли я все понял насчет этого тайного канала.

Его лицо, даже глаза, казалось, потемнели, и говорил он очень тихо. Он покатал между пальцами сигару, проверяя, не пересохла ли она. Откинулся на спинку дивана и поджег сигару большой, броской стеклянной зажигалкой. Струйкой поднялся дым. За окном громче шумел ветер и дождь колотил в стекла.

– Какой-то заговор затаился в моем Белом доме. И затеял его человек, которому я доверял больше всех… Дрю Саммерхэйз. Он же подписал Тарлоу и Рэйчел Паттон.

Дрискилл кивнул.

– Начал все, очевидно, Дрю. Использовав инициалы твоей условной клички. И тянулось от Дрю и неизвестного в Белом доме к кому-то, кого Рэйчел Паттон называет хозяином зеркал.

– Что за бред! – взорвался президент. – Мой Белый дом? Хозяин зеркал? Это что, призрак долбаной оперы? – Он помолчал, прежде чем договорить: – Дрю Саммерхэйз?

– Я предупреждал, что тебе это не понравится. Но я не вижу, как еще это можно истолковать…пока. Рэйчел Паттон служила курьером, работая в министерстве юстиции. И позже, в НДК.

Президент вскочил с кушетки, послав Дрискиллу жесткий взгляд.

– Ты просто гений… Мне действительно не нравится вся эта чертовщина. Что за тайный канал? О чем мне нельзя было знать? Почему они действовали за моей спиной? Чего ради? Копили средства мне на старость? Чушь! – Развернувшись, он резко запустил стаканом в камин. Стекло ударилось о каменную кладку и взорвалось брызгами осколков, разлетевшихся во все стороны. Президент злобно разглядывал камин и лужу на полу, не замечая Дрискилла.

– Спасибо, хоть не в меня, – заметил Бен.

Президент вздохнул.

– Ты думаешь, эта Паттон не врет?

– Я ей верю. Чарли… Она страшно напугана. Тебе надо будет обеспечить ей какую-то охрану, пока все не кончится… когда бы ни кончилось. Ей нужна защита. Она сейчас очень важна для тебя.

– Бен, я сегодня же к ней кого-нибудь приставлю. Но дело скользкое – скажу один раз и больше повторять не стану. Президент никогда не знает, кто на чьей стороне. Трудно кому-то доверять. ФБР, разведка, проклятое ЦРУ… Где она сейчас, черт возьми?

– Я могу сегодня же доставить ее сюда.

– Доставь. Нам надо завтра вылетать обратно. Когда ты узнал? Ты должен был сразу мне сказать.

– Узнал около полуночи прошлой ночью. И не наскакивай на меня – я стараюсь для тебя, как никто другой. Один я пытаюсь выяснить, что происходит.

Он отвел взгляд, пнул ногой осколок стакана.

– Я знаю, знаю. – Боннер подошел к окну и уставился в ветреную ночь. Небо светлело. – Черт, где мой чай со льдом?

– Ты на нем стоишь.

– А, правда. – Подойдя к столу, он налил себе новый стакан и снова повернулся к Дрискиллу. – Когда выясню, что творится, чьи-то головы окажутся на кольях. Бен… Спасибо, дружище. – Он схватил Бена за руку и минуту не выпускал ее. – Не знаю, что бы я делал без тебя. Все, что ты сделал…

– Не забудь, как ты злишься из-за Ласалла. Поверь, я совершенно не представляю, что там происходит.

– На хрен Ласалла. Оставим его на потом.

Дрискилл уже выходил, когда президент сгреб его за плечи и развернул к себе.

– Доставь мне Рэйчел Паттон, черт побери, Бен. Понял? Я пропущу эту крошку через мясорубку. Честное слово.

И закрывая за собой дверь, Дрискилл услышал долетевшие вслед слова президента:

– Доставь мне Рэйчел Паттон.

Дрискилл открыл дверь номера гостиницы «Миддлбери» и увидел, что его жена стоит, сжав кулаки. Услышав, как он вошел, она вздрогнула и обернулась.

– В чем дело? – машинально спросил он.

– Бен… Она пропала.

– Рэйчел? Как это?

– Чего тут не понять? – вскинулась Элизабет, злясь от досады. – Она ушла. Я ее упустила. Вот так просто. Мне в голову не пришло, что она способна такое выкинуть. Она так боялась…

– Как это вышло?

– Мы спустились вниз чего-нибудь поесть. Я не верила, что ее могли выследить здесь, думала, совсем ее успокоила. Мы поели, потом она извинилась и вышла в дамскую комнату, а ко мне подошла Энн Фарлонг из «Рейтер», мы поболтали о съезде, обо всех проблемах президента… И тут я сообразила, что прошло уже пятнадцать минут, а Рэйчел не вернулась. Я пошла искать… а ее не было. В вестибюле ее никто не заметил. Я как сумасшедшая бросаюсь наверх – и в номере ее нет… Это было с полчаса назад, и сумка с ее вещами тоже исчезла. Бен, я не шучу, она сбежала. – Элизабет хлопнула ладонью по столу, словно поставив точку, и пепельница свалилась на пол. – Как я могла? Она просто взяла и ушла, Бен, я ей поверила и не следила… Никак не думала, что она это сделает.

– Записки не оставила?

– А, да, прости, я совсем обезумела… Да, записка. – Она прочитала с обрывка гостиничного бланка:

«Он здесь. Я должна уходить. Пожалуйста, не объявляйте меня в розыск. Спасибо!»

Элизабет опустилась на кровать, подав ему листок. Слово «пожалуйста» было подчеркнуто три раза.

– Должно быть, она увидела того, кто ее выслеживал.

– Или ей так показалось.

– Или она просто решила, что в одиночку безопаснее. Ни намека, куда она подевалась. «Я должна уходить»! Не знаю, что и думать, Бен, но это я виновата.

– Слушай, никто бы не заподозрил, что она пустится в бега. Не терзай себя.

– Я так волнуюсь. Что, если он здесь был, если она его действительно видела… и попыталась сбежать, а он того и ждал? Бен, может, ее уже нет в живых.

– Теперь уже не узнаешь. Нельзя, чтобы ее искал весь Вермонт. Как только ее кто-то обнаружит, тот человек узнает, где она. Ей будет безопаснее – если он еще до нее не добрался – прятаться самой. Элизабет, она толковая девочка. Производит впечатление… Думаю, она заставит его за собой погоняться.

Он старался внушить Элизабет надежду – слишком близка она была к срыву. Но жена вдруг удивила его.

– Тогда я начинаю задумываться, – сказала она, – не использовала ли она нас. Вспомни о слухах, которые ходят уже не первую неделю. Кто сказал, что она не подкинула нам это в надежде, что я проговорюсь в печати или ты обратишься к президенту, и все просочится наружу? Представляешь себе заголовки статей о том, что за спиной президента в Белом доме действовал тайный канал? Может, она просто подстава, Бен? Может, это грязный трюк… чтобы впутать Саммерхэйза и Тарлоу, которые уже не могут оправдаться, в какой-то заговор против президента. Если еще и это добавится ко всему, что говорят об администрации…

– Мы даже не знаем, та ли она, за кого себя выдавала, – задумчиво протянул Бен. – Она нас просто убедила. Своим страхом, воспоминаниями о Дрю и Хэйзе. Возможно, она попросту отличная актриса. А теперь, когда дошло до проверки, когда настало время увидеться с президентом, она растворилась в воздухе… Может, это все и был фокус.

Дрискилл почувствовал, как под ногами колеблется почва. Ему не хотелось и думать, что он не сумеет доставить Рэйчел Паттон к президенту. Он чувствовал, что терпение Чарли на исходе.

Куда она подевалась? Зачем?

Неужели скормила им фальшивку?

Глава 13

Дорога пролегла перед ними в лунном свете, как взлетная полоса. Движение было реже, чем он ожидал, и по пути не попадалось городов, так что не было и ночных прохожих. До Вашингтона ехать далековато, зато здесь им ничто не грозило: пока Бен в машине, никто его не найдет, не будет ни вопросов, ни интервью с Беном Дрискиллом, которые можно использовать против президента, ни тягостных разговоров с Чарли. Они потеряли Рэйчел Паттон. Или она их потеряла.

За открытым окном ощущалась пульсация растущих трав, теплый влажный воздух поднимался густыми облаками. Временами облако заслоняло луну. Они слушали ночную программу новостей. Прежде чем принимать звонки радиослушателей, ведущий пробежался по комментариям журналистов относительно предварительных выборов и обращения Чарли к Шерману Тейлору с просьбой помочь в Мексике. Представляется маловероятным, заключил ведущий, что Тейлор откликнется. Устав гадать, чем была или не была Рэйчел Паттон, они остановились на площадке отдыха, чтобы купить по гамбургеру и коле. Сидя в призрачном неестественном свете парковки, окруженной бархатистой тьмой, дожидаясь, пока принесут гамбургеры, и прихлебывая напиток, Элизабет нарушила молчание.

– Бен, она могла погибнуть. До сих пор все было смутно, я боялась, но сама не знала чего. А теперь забирает за сердце.

– Я не знаю, что делать.

– Ларки советовал тебе поберечь себя. И генеральный прокурор то же говорила. Дрю беспокоился о положении президента, и его убили, и Хэйз ради него отправился в Айову и был убит. Если Рэйчел – не фальшивка, если за ней следили… нас тоже могут убить.

– Нет, это уже паранойя. Вопросов у нас пока куда больше, чем ответов. Мы не знаем, кто такая и что такое была… и есть Рэйчел Паттон… и не знаем, что на самом деле затевает Чарли. – Он наполовину управился с гамбургером, когда терпение у него лопнуло. – Черт, надо позвонить Маку. Вон телефонная будка.

– Только не бросай меня, как Рэйчел Паттон.

– Я вернусь.

Бен дозвонился Маку в «Шугар-Буш» и разбудил его. Тот отозвался пьяным голосом. Шел третий час ночи.

– Ты трезв, Мак?

– Очень смешно! Какого черта тебе надо? И куда ты подевался? Чарли сказал, ты к нам вернешься…

– Куда подевался – неважно. Штука в том, что я должен был кое-что доставить президенту, но не могу. Посылка пропала.

– Ох, только не это… Ну почему у тебя одни плохие новости, Бен? Неужели нельзя… Слушай, ему это не понравится, так?

– Угадал, дружище.

– Бен, ты с огнем играешь, с Чарли так нельзя. Он и так бесится из-за того, что наговорил о тебе Ласалл. Так где ты? Он захочет тебя видеть.

– Я в пути.

– Спасибо, что оставил мне приятную работенку. Господи, Бен!

Дрискилл повесил трубку. Огромный суперавтобус подвез толпу туристов, которые, зевая и протирая глаза, устремились к туалету и закусочной. Умывальная за его спиной мгновенно переполнилась.

Он покинул телефонную будку и вернулся к Элизабет.

Уже на трассе она обратилась к нему из темноты:

– Бен, мне страшно за тебя. По-моему, тебе нужно серьезно подумать об адвокате.

– Я сам адвокат.

– Тогда ты лучше других должен понимать, что он тебе нужен.

– Как ты думаешь, что дальше будет?

– Бен, Ласалл впутал тебя в убийство Дрю. Мы не знаем, как это получилось, но теперь тебе нужен адвокат, который бы тебя представлял, держал передовую линию обороны, когда полиция или следователь по особо важным делам вызовут…

– Я не хочу выглядеть виноватым, – возразил он, улыбаясь про себя. – Нанять адвоката – все равно что признать свою вину, это всем известно.

– Бен, я серьезно. А теперь еще это дело с Рэйчел Паттон… Мы понятия не имеем, что происходит, откуда она взялась и куда нас ведет или привела. Повторяю, тебе нужен адвокат. – Она замолчала, но Бен понимал, что продолжение следует. – Я не хочу, чтобы ты мотался по стране, когда кто-то собирается тебя убить. И не говори мне, что я страдаю паранойей. Ты идешь по следам мертвецов. – Морщины в углах ее губ пролегли глубже. Она не шутила. Штормовое предупреждение. – А теперь Чарли разозлится на тебя еще больше… Пора бросить все это. Ты слышишь? Я с тобой разговариваю!

Он отозвался:

– То ты хочешь, чтобы я участвовал… то чтобы все бросил… Как тебя понять?

– Бен, – только и сказала она, и он понял, что шутки кончились.

Он кивнул, глядя на дорогу. Она, конечно, права. Все связано в какой-то безумный узел, ему в этой путанице не разобраться, а оказался он слишком близко к центру. Он будто заблудился в одном из тех английских лабиринтов из живых изгородей выше человеческого роста и понимал, что думать и действовать надо осторожно. Что с трудом дается, когда ты злишься. А он злился.

Элизабет осталась бы с ними, стала бы драться за него и вместе с ним, но ее нельзя втягивать в этот лабиринт. Ее надо вывести из-под удара. Слишком много кругом опасностей, слишком близко падают снаряды. Они уже отыскали его друзей. Он не желал, чтобы следующий нашел и его жену.

Рассветало, и они приближались к Вашингтону, когда их внимание снова привлек голос из радиоприемника. Передавали заявление Боба Хэзлитта, сделанное им в интервью в программе «Доброе утро, Америка» на телестудии в Майами, где он встречался с делегатами. Хэзлитт старался держаться сдержанно, но в голосе прорывалась неподдельная ярость.

– Давайте объяснимся… Я никогда не назову президента Соединенных Штатов предателем… Но и будь он предателем… он не мог бы предавать силу и ценности этой страны более эффективно, чем делает это теперь, пытаясь отправить такого человека, как Шерман Тейлор, в Мексику защищать проигранную партию. Это ересь, и, могу сказать, не слишком умная. В январе в своей «Пораженческой декларации» он вывел Америку на курс, который сделает нацию легкой добычей, оставит ее практически беззащитной! Америка, бывшая крепостью, уподобилась старушке, вышедшей поздней ночью на темную улицу, которой остается только ждать, когда ей дадут по голове. Достойные мужчины и женщины сражались и умирали за безопасность этой страны, и они не для того погибли, чтобы нас ввергли в бездонную пучину беспомощности! Президент талдычит о каком-то мифическом, невидимом тайном правительстве, вопит с крыши, что вокруг оборотни-невидимки… а теперь еще призывает пожертвовать Шермом Тейлором ради своей дурацкой затеи! Нет, этот дешевый трюк не сработает, потому что каждый видит, что он вытворяет со страной! Этот человек в Белом доме ставит под удар нас всех, друзья мои. Он прав – нет худшего врага, чем враг внутренний… И зовут его Чарльз Боннер!

Настала среда.

Он проснулся к полудню, с мутной головой, вспоминая, как они зарегистрировались в маленьком джорджтаунском отеле, чтобы избежать толпы репортеров и прочего люда, поджидавшего у квартиры на Дюпон-серкл. Проснувшись, он поискал глазами Элизабет. Ее не было. Он приподнялся на локте и попытался сфокусировать взгляд. Поднял трубку телефона и нажал «ноль». Попросил принести в комнату кофе и сок. Он проснулся. Или почти проснулся. Помотал головой, как большой пес, стряхивая паутину, и набрал номер нью-йоркской конторы. Ответила Элен, обычным сухим тоном.

– Элен, это я… Меня еще можно узнать?

– Более или менее. Где вы?

– Вам лучше не знать.

– Да, но Дэйд Персиваль желает знать. Так же, как и ваша партия.

– Скажите Персивалю, чтоб он…

Такие, как Персиваль, вечно доставляют много хлопот. Зря он прошлой зимой послал Персиваля в Вашингтон, заниматься с администрацией Белого дома юридической разработкой кое-каких законодательных актов. Тот вернулся, уверенный, что понимает Вашингтон и знает, как прибрать его к рукам. Дэйд Персиваль… Ну и черт с ним.

– Скажите ему сами.

– У вас там все налажено?

– Непрерывно звонят из прессы, ищут вас. Мы тут развлекаемся.

– Извините, что заставляю вас этим заниматься, Элен. Рано или поздно это кончится. Еще кто-нибудь звонил?

– Пара клиентов. Ничего срочного, так что я им сказала, что вы у президента. Это всегда действует. А сегодня утром звонил мистер Ларкспур: узнать, все ли у вас в порядке.

– Что вы ему сказал?

– Сказала, что вы из команды «Нотр-Дам» и у таких, как вы, всегда все отлично.

– Ничего не поделаешь, придется повысить вам жалованье.

– И еще вы, должно быть, не ответили в понедельник на звонок мистера Уорделла…

– Черт, забыл! Закрутился…

– Он опять звонил сегодня утром, говорил довольно настойчиво. Из Сентс-Реста. Хотел знать, получили ли вы его сообщение. Я объяснила, как вы заняты, и сказала, что внесла его в список, а он сказал, что мне стоит пошевеливаться и переставить его в списке на первое место.

– Понял.

– Он сказал, речь идет о мистере Саммерхэйзе и мистере Тарлоу.

– Чтоб ему сказать это раньше! Ну, я ему перезвоню. Это мой промах, Элен. Это все?

– Да. Миссис Дрискилл сейчас в Нью-Йорке или в Вашингтоне?

– Она со мной. Слушайте, я завтра-послезавтра выйду на связь. Пока просто держитесь. И еще, Элен, мне нужен Берт Роулег.

– Сейчас.

– Бен? – прозвучал в трубке голос Роулега, хитроватый, ироничный, дружеский голос. – Как с утра настроение у президента?

– У меня не спрашивай, Берт. Я сейчас у него не в фаворе. Но полагаю, настроение у него ничего себе. Надо думать, сегодня все его бесчисленные сторонники займутся выкручиванием рук делегатам.

– А уж о сторонниках Хэзлитта промолчим, – заметил Роулег. – Все это напоминает драку в борделе субботним вечером.

– Как дела в конторе? Дух на высоте?

– Бен, давай минутку побудем серьезными. Дэйд Персиваль трудится не покладая рук. Ведет беседы с партнерами в уединении своего кабинета. Обсуждает, можем ли мы позволить себе разлад, который ты внес в фирму… Вспоминает о репутации, которую приобрела фирма умением хранить тайны клиентов. Сегодня утром он заявил, что «сдержанно» принимает «неосторожное» поведение президента. Понимай как хочешь. И кое-кто к нему прислушивается.

– Ну, можешь намекнуть, что в ближнем бою со мной лучше не связываться.

– Намеков может оказаться мало, Бен. Возможно, ему нужны наглядные доказательства.

– Если иначе будет нельзя, я вернусь. Но постарайся сам обуздать этого паршивца, идет? И организуй хороших ребят.

– Конечно, Бен. Слушай… насчет этого не беспокойся. Похоже, у тебя и так есть чем занять черепушку. Если здесь станет по-настоящему жарко, я дам тебе знать.

В дверях появилась Элизабет, полностью одетая и нагруженная газетами. За ней маячил посыльный с подносом.

– Я перехватила его на выходе, – сказала она. – Добавила к кофе круассаны и бриоши. – Подписав чек и добавив чаевые, она свалила газеты на кровать.

Пока она наливала кофе, Бен зарылся в новости.

Элизабет включила телевизор.

– Первая программа Ласалла выходит в час. Мне не устоять перед искушением.

Он увидел на экране лицо президента – позади снятого крупным планом Ласалла. Это был первый из двух ежедневных выпусков его программы: впрочем, часто этот ранний выпуск вел один из его ассистентов. Сегодня Ласалл появился в эфире самолично, что обычно обозначало некое заметное событие. Хэзлитт мгновенно среагировал на выступление президента в Линкольне. И возможно, произошло что-то новое. Счет времени шел уже на минуты, и обмен ударами не разделялся, как прежде, недельным затишьем. Дрискилл ощутил, как у него сводит желудок. На фотографию Боннера наложились крупные буквы: LVCO. По словам Рэйчел Паттон, ее первый раз свело с Дрю Саммерхэйзом что-то, связанное с LVCO. Он увеличил звук.

– Эта история началась много лет назад, когда в Делавэре два человека организовали маленькое предприятие. – Ласалл сегодня напялил самую мрачную мину. – Производство металлических изделий. Они изготавливали детали, необходимые другим фирмам для их станков или продукции. В этом смысле LVCO представляла собой механическую мастерскую. Дела шли успешно. Они получали много контрактов и расширяли производство, заводя небольшие фабрики в Массачусетсе и во Флориде, в дополнение к делавэрской. Позже открыли еще одну, в Северной Калифорнии. И расширили область интересов, включившись в геологоразведку. Компания была маленькая, но уникальная. Приносила высокую прибыль, но не проявляла склонности к слишком быстрому росту. Хорошее управление, консервативный уклад.

Голос Ласалла продолжал звучать, но на экране зрители увидели, как на фоне работающих станков двое основателей встречаются с новыми клиентами – иные из них были в военной форме – и подписывают контракты. Новые заказы требовали новых зданий и новых работников, зрителям показали график роста акций компании, рост цен, поразительно красивые постройки в духе Фрэнка Ллойда Райта на фоне прекрасных лесистых холмов Северной Калифорнии. Эти цеха далеко ушли от первой маленькой мастерской. Бен Дрискилл упорно гадал, куда ведет рассказ, какая чертовщина связывает его с президентом. Ласалл продолжал:

– И все это за четверть века. Настоящая американская история успеха.

В последующие годы металлическое производство компании выполняло главным образом правительственные заказы на ракетные приборы и сложную аппаратуру для оружейных заводов. Другое ее подразделение занималось исключительно высокотехнологичным компьютерным программированием, где на сложнейших симуляторах в трех измерениях моделировались последствия глубоководных взрывов, как искусственных, так и вулканических, а также анализировалось движение тектонических плит. Это подразделение тоже получало множество контрактов, как правительственных, так и от частных лиц.

– Итак, – произнес Ласалл, придав своему тяжелому лицу выражение защитника обиженных и угнетенных, – к чему я вам об этом рассказываю? Какое отношение имеют успехи этой компании к президенту Соединенных Штатов? Через минуту мы вернемся и ответим на этот и несколько других острых вопросов.

Новое появление Ласалла изобразило его сидящим перед пылающим камином в кабинете, чрезвычайно напоминающем кабинет президента. Он держал в руках разбухшую от бумаг папку. Своего рода доказательство. И, конечно, символ проведенного расследования.

– Как все это связано с президентом Соединенных Штатов?

Двадцать пять лет назад Чарльз Боннер вложил двадцать тысяч долларов в акции растущей фирмы металлоизделий.

Потом на протяжении нескольких лет он ежегодно увеличивал вложения, пока не завладел пакетом акций стоимостью более трех миллионов долларов. Поймите меня правильно – он не платил за них таких денег. К тому времени, как он стал президентом Соединенных Штатов, его акции выросли в цене до трех миллионов долларов!

Он не отказался от этих акций, хотя компания, прямо и косвенно, участвовала во многих правительственных заказах. Напротив, по нашим сведениям, вложения Чарльза Боннера за время его президентства увеличились. Естественно, акции по-прежнему дорожали, – но я утверждаю, что президент Соединенных Штатов продолжал скупать все больше и больше акций LVCO. Не нужно перенапрягать воображение, чтобы понять, что это создает огромный конфликт интересов, беспрецедентный в истории мошенничества в округе Колумбия.

Ласалл помолчал, словно собираясь с силами, чтобы взглянуть в лицо должностному преступлению.

– Таковы факты, – заговорил он наконец в надвинувшуюся камеру. – Мы не получили ответа от LVCO, но это нас не остановит. Мы раскапываем отчеты комиссии по регистрации ценных бумаг, биржевые отчеты, мы рассылаем следователей в Объединенный национальный банк Парагвая в Асунсьоне, в банк частных вложений в Белизе, в джеймстаунский «Кейстоун Файненсикал», в Нью-Гемпшир и в различные финансовые учреждения Европы. Мы идем по следу преступных нарушений, исходящих от человека в Белом доме, и не остановимся, пока не получим ответы на все вопросы.

Остальное шоу было занято оговорками и повторами, но колокол, как написал на следующий день Баллард Найлс, уже прозвонил, и заглушать его было поздно.

Элизабет стояла на ногах.

– Боже мой, Бен, этому нет конца, это уже превращается в грибовидное облако! Теперь, оказывается, Чарли имеет крупные вложения в компанию, которую проверяла Рэйчел Паттон. И Дрю тоже ею занимался. – Она глубоко вздохнула. – Обнаружился новый здоровенный кусок головоломки, а куда его приложить, неизвестно. Мы представления не имеем… Но зато появляется еще одна причина для убийства Дрю, и Хэйза, и, может быть, Рэйчел Паттон, причем причина веская… Национальная безопасность, схватка за контроль над правительством… а может, и над страной…

– Я в растерянности, милая.

Он встал, прошел к телефону и, набрав айовский номер, услышал голос.

– Ник Уорделл, – сказал Дрискилл, – что я могу для вас сделать?

Уорделл ответил, не стесняясь в выражениях.

Глава 14

День, обещавший стать очень длинным, подходил к пяти часам, когда самолетик местной авиации пробороздил когтями раскаленный до блеска бетон аэропорта О'Хара и сорвался к западу, направляясь к Миссисипи, развернулся над трущобами чикагских пригородов и лег на прямой курс над ухоженными фермерскими полями. Дрискилл откинулся на спинку тесного, словно для ребенка предназначенного кресла, стараясь не думать о своих коленях, прижатых передним сиденьем. Два стареньких мотора громко рокотали всего в нескольких футах за бортом. Он прикрыл глаза. Сорок восемь часов назад он направлялся от Нью-Йорка к Бостону. С тех пор, казалось, не прерывался жестокий спринт.

Он вынырнул из дремоты, когда самолет развернулся в верховьях и пролетел над великой, широкой, бурой Миссисипи, укутанной по берегам густой темной зеленью. Высокий арочный мост Сентс-Реста блеснул в косых лучах вечернего солнца. Внезапно кулак воздушного вихря отбросил самолетик вбок и назад, к широкой реке. Самолет вздрогнул, сорвался вниз на десяток очень крутых футов, с размаху жестко опустился на посадочную полосу, потом встряхнулся, будто оглушенный ударом тяжеловес, собрался с силами и как ни в чем не бывало покатил к маленькому, но нарядному зданию аэровокзала. Пилот высунул голову из-за раздвижной двери и улыбнулся пассажирам.

– Как воробышек на ветку, ребята, – пошутил он, и когда все слишком громко, с облегчением, расхохотались, снова нырнул в кабину. Айова. Простой, добродушный народ.

Солнце чуть не плавило гудрон, так что он вязко лип к подошвам, и знойное марево превращало аэропорт в подобие миража. Жара сочилась влагой. Бен прикинул, что кукуруза в такую погоду должна расти как на дрожжах.

Ник Уорделл ждал его у багажного отделения. Дрискилл помнил его по кампании четырехлетней давности. Ротарианец, получил юридическое образование в Айовском университете в Айова-сити, после получения степени служил в Корпусе мира, женат, двое детей-подростков. Ник был своим человеком в гольф-клубе и загородном клубе Сентс-Реста. В Демократическую партию он вступил еще школьником, работал на Юджина Маккарти в 1968 году, после кошмарного чикагского съезда того года стал работать на Хьюберта Хамфри, занимался низовыми организациями при Макговерне в 1972 году и с тех пор считался надежным работником на уровне округа и штата. Сейчас он председательствовал в партийной организации округа. И был владельцем «Агентства Уорделла» – недвижимость и страхование, кому что требуется. Просто идеальный делегат.

– Такую важную шишку надо бы встречать с оркестром, – басисто прогудел Уорделл.

– Должно быть, мы с вами разные газеты читаем. – Они уже обменивались рукопожатием. Уорделл сжимал руку бережно, словно его учили, бога ради, не калечить людей. – Данная важная шишка попала в самый дерьмовый список, уж извините за выражение. И главное… я шишка где угодно, только не в Сентс-Ресте. Так что… как дела, Ник?

– Дел полно. Рад, что вы не задержались. – Они уже вышли из здания и подходили к стоянке. – Уоррингера нашли. Его основательно пожевали за неделю в реке. В Миссисипи водятся такие твари – вам и не снилось, друг мой, – так вот, эти голодные твари закусывали Уоррингером. Но мой приятель, шеф полиции, точно установил его личность.

– Не догадываетесь, кто мог это сделать? – Выстрел наугад, но попробовать стоило.

– В общем, догадываюсь, что это они. Удивительно. Прямо игра в сыщиков. – Глубокий голос Уорделла звучал сурово, но до странности утешительно. – И даже страшновато делается, Бен. Полиция установила, что постоялец, проживавший в одном сентрестском отеле в день, когда убили Тарлоу, – этот тип назвался профессором из Университета Миссури и пользовался кредитной картой на то же имя, – что он не существует. Запросили университет, и там такого не оказалось, и во всей Колумбии в Миссури такого нет. Так что наш городок посетил призрак, и может быть, этот призрак убил Тарлоу и Уоррингера.

Наконец хоть какой-то след. Мог ли тот же человек так быстро добраться до Биг-Рам, чтобы убить Дрю Саммерхэйза? И не он ли – тот хамелеон, что следил за Рэйчел Паттон?

Уорделл правил четырехприводным фургоном с кожаными ковшами сидений, высококлассной стереосистемой и десятикомнатным домом позади кабины. Одевался он в клубную голубую рубашку, хлопчатые брюки и черно-белые кожаные туфли.

– Сейчас покажу вам место, где наш друг Тарлоу встретился с Создателем. Поговорим. Мне тоже хочется знать, что происходит, Бен. Скажем, что это за слухи о каких-то биржевых аферах президента? Я по дороге сюда слышал новости.

Дрискилл кивнул.

– Про LVCO я знаю только то, что сообщали по телевидению. – Машина по шоссе выскочила на гребень, и Бен увидел перед собой Сентс-Рест.

Городок искрился на солнце, блестел куполами особняков, высокий мост серебристой аркой перекинулся через Миссисипи к Восточному Сенту в Иллинойсе. Они быстро проскочили промышленный район и речную пристань со сверкающими игорными баржами у берега. Еще один поворот, и они опять свернули к реке, к кирпичной башне, поднимавшейся на равнине. В глаза первым бросился большой плакат – портрет улыбающегося Боба Хэзлитта с самолетом на заднем плане, в развевающемся пилотском шарфе.

– Там склады «Хартленд», – пояснил Уорделл, – отсюда и плакат Хэзлитта. Горько признаться, но он и в Сентс-Ресте пользуется большой поддержкой. Любимый сын… А там пулелитейная башня. С Гражданской войны. – Он остановил фургон у противопаводковой дамбы, и они прошли через усыпанную гравием площадку. – Вот здесь нашли Тарлоу. Сидел у двери башни. Убит ножом в сердце. Должно быть, последним, что он видел, был ухмыляющийся Хэзлитт.

– Хэйз к вам приезжал?

– Я захватил его из аэропорта и высадил в городе. Так он просил. Все доставал меня расспросами о «Хартленд» и Уоррингере… – Уорделл разглядывал башню, прикрывая глаза от солнца, готового спрятаться за известняковый утес, тянувшийся вдоль центра города. – Я рассказал ему, сколько знал… Времени было маловато. Сказал, что Уоррингер с Хэзлиттом очень-очень давно вместе, что Герб всем заправлял в совете директоров «Хартленд», но в последнее время что-то там закисло.

– Это как понимать?

– Ну, я Уоррингера всю жизнь знаю. Он у меня застрахован… – Уорделл произнес «застрахова-ан». – Страхование жизни, госпитализация, нетрудоспособность, машины и грузовики, дом, обстановка дома, работа. Герб был не слишком общительным типом: вполне дружелюбным – старомодное воспитание, – но у него была куча денег, а деньги вроде как разгораживают людей. Он владел газетой, вращался в своем узком кругу… Да, по-моему, и тем не особенно занимался в последнее время. Но я знал, что он беспокоится насчет «Хартленд».

Они развернулись и направились к туннелю под рельсами, по которым тянулся товарный поезд. Железнодорожный мост шел через реку в Висконсин и Иллинойс. Жара гнула к земле. Свой легкий пиджак Дрискилл нес на плече, но пот пропитал и рубашку. В тени туннеля они после солнцепека почувствовали себя как в холодильнике. Бен перевел дыхание, прислушиваясь к гудению насекомых в короткой траве.

– Нашлись свидетели, которые видели, как они вдвоем шли сюда от подъемника на Четвертой улице, и еще их видели в баре при пивоварне, совсем близко отсюда.

– Расскажите мне о Уоррингере. Он вам говорил, что в «Хартленд» его так беспокоило? И при чем тут вы?

– Мы с Гербом Уоррингером отправились этой зимой на охоту с одной компанией, и – знаете, как бывает на охоте? – забрались в Северную Миннесоту, холодина, как у ведьмы на груди, и мы с Гербом засиделись у огня в хижине. Остальные охотились, а мы решили, что слишком уж холодно, ну и выпили немножко, и Герб разговорился. Капелька огненной воды развязала язык. И на душе у него точно что-то было. Он жизнь отдал «Хартленд» и Бобу Хэзлитту. И, похоже, разочаровался в главном деле своей жизни. Он не уточнял, но сказал, что я бы не поверил, какое дерьмо творится в «Хартленд». Мол, так все и выходит, когда у кого-то слишком много денег, чтобы выбросить их на одно, чтобы скупить другое, чтобы соорудить что-нибудь, что никому и не снилось, – прямо горы денег, и кредит неограниченный. Он говорил, что чертовски много сделал для «Хартленд», так что тоже виноват, и ему это ни черта не нравится. Пока понятно?

– Конечно.

Дрискилл вспомнил Брэда Хокансена, беспокоившегося за вложенные деньги, и Саррабьяна, по-видимому, подкинувшего Хокансену наводку на какое-то мошенничество в «Хартленд».

– Так вот, Уоррингер все болтал насчет того, что «Хартленд» обезумел от собственной власти и развращен ею, что они ведут себя так, будто стали хозяевами всей Земли и окрестного космоса, и было ему горько. Он считал, что его использовали: столько лет он сотрудничал с Хэзлиттом, а тот оказался таким же алчным подонком, как и все прочие.

– Примеры приводил?

– Нет.

– Точно?

Ник Уорделл смотрел на быстрые струи Миссисипи, на плескавшуюся у его ног воду, вдыхал острый речной запах, поднимавшийся с волнами жара. Он напряг мышцы плеча, сжал кулак, задумался.

– Что еще, Ник?

– Уоррингер уже не доверял Бобу Хэзлитту, он невзлюбил и Боба, и все, чем тот занимался. Тут не личная неприязнь, что-то большее. Он мне говорил: знаешь, Ник, Боб не такая дрянь, как кажется, когда он треплется перед несчастными олухами, готовыми поверить, будто он знает ответы на все вопросы. Боб хочет убедить народ, что главное – Америка, а все остальные пусть провалятся. Но, говорил он мне, Боб верит в одно – в абсолютную национальную безопасность. Если она есть – все чужаки могут оттрахать сами себя. Ну а Герб говорил, что это Боб врет, что нынешняя международная политика – это не политика США, а политика «Хартленд» и Боба Хэзлитта. Нет, Бен, не смотрите на меня так. Не знаю я никаких подробностей, потому что он подробностей не приводил – только это и сказал и больше со мной об этом не заговаривал. А потому я спрошу у вас: если старик Герб не ошибся и Боб располагает такой властью, стало быть, нас ждет его президентство? При том, что на хвосте у него болтается кровопийца Шерм Тейлор?

– Вы мне скажите – как настроена делегация от Айовы?

– Как ни печально, примерно три к одному в пользу Хэзлитта. Парень из Айовы… – пожал тяжелыми плечами Уорделл. – Мы доказываем, что Хэзлитт еще не проявил себя. Но его люди развернулись вовсю, набились в организацию, что пчелиный рой, пробились в список делегатов. Остались и верные Боннеру. Я обрабатываю народ, напоминаю, что если они поддержат Хэзлитта, а тот провалится, им всем до конца жизни числиться последним дерьмом, потому что они бросили действующего демократического президента.

Они сидели в углу бара, вдыхая прохладный запах пива, прихлебывая «Уайлд боар». Бен смотрел на башню, под которой умер Хэйз Тарлоу. Уорделл, помолчав немного, извинился:

– Мне надо позвонить, Бен. Сейчас вернусь.

Двое посетителей попросили бармена включить телевизор: подошло время новостей. Дрискилл почти безучастно смотрел на экран – сказывался недосып, – но вдруг его внимание привлекла реклама.

Неделю назад президент привлек к работе Алека Фэйрвезера. «Анфан террибль» миннеаполисского рекламного бизнеса полагал, что можно продать все что угодно, если не брезговать нечестной игрой. Фэйрвезер уверял, что сумеет продвинуть маньяка-детоубийцу в школьный совет, дай ему только пол-шанса. И вот в паузе новостей появились первые плоды его трудов.

Одна единственная черно-белая фотография, сперва в полный рост, потом медленно сдвинувшаяся на лицо…

Девочка лет десяти стояла одна на разбитой бомбами улице, на заднем плане разгорался пожар. На ней был рваный свитер и джинсы, а лицо светилось почти неземной красотой: тонкая лепка лица, огромные глаза, челка, прилипшая к окровавленному лбу. Свитер в крови, а руки раскинуты и протянуты чуть вперед в красноречивом жесте, прекрасные тонкие пальчики перемазаны грязью и кровью.

Когда ее лицо целиком заполнило экран, и на зрителя умоляюще взглянули сияющие глаза, возникли печатные строки – ярко-красные, единственное цветовое пятно на картине.

Мехико-сити сегодня.

Бобу Хэзлитту все равно.

Так угодно тайному правительству.

Выход знает Чарли Боннер.

Пока проплывали эти строки, фотография незаметно сменилась, представив Хэзлитта на трибуне. Тот был снят снизу, отчего выглядел точным подобием самодовольного фашистского головореза образца 1938 года. Перестрелка между лагерями Боннера и Хэзлитта действовала завораживающе. Предложение президента об отправке Тейлора в Мексику, Хэзлиттовское обвинение в измене, теперь удар через LVCO и ответный эмоциональный залп через рекламу.

Поневоле засмотришься.

Дрискилл, потрясенный силой слов и образов, собранных воедино Фэйрвезером, еще смотрел в экран, когда возвратившийся Уорделл постучал пальцами по столу.

– Идемте, Бен. Нас ждут.

Десять минут спустя он свернул с окаймленной деревьями авеню на большую круглую стоянку, угнездившуюся между тополями, платанами, дубами и теннисными кортами. Белый указатель с черной надписью, укрепленный на белом столбике, сообщал посетителям, что они находятся на территории загородного гольф-клуба Сентс-Реста. Низкое белое здание, окруженное деревьями и цветами, выходило длинной закрытой верандой на террасу над большим бассейном. Бассейн был полон визжащей, смеющейся ребятни, за детьми присматривали матери, няни и спасатели. Над черепичной крышей поднимались закрытые темно-зелеными ставнями надстройки. Загородный клуб Среднего Запада – воплотившаяся голливудская мечта, и запах влажной травы поднимался над бархатистыми полями, испещренными холмами, перелесками и фигурками игроков в гольф.

Уорделл прошел по мощенной булыжником дорожке, которая огибала веранду и сворачивала к гриль-залу. Рядом располагался магазин, а гравийная дорожка тянулась к чайной, где уже собрались несколько игроков. Уорделл поднялся наверх. Здесь было потише.

«Новый» бар щеголял темным полированным деревом и затейливым кирпичным камином. Большая часть помещения лежала в глубокой тени, несмотря на то, что зеленые ставни были открыты для солнечного света. В углу за холодным камином, подальше от взглядов, сидел высокий человек, похожий на хищную птицу. Короткие седые волосы, синий льняной блейзер, полосатая рубашка «поло» с открытым воротом и бокал пива на столике перед ним.

Ник Уорделл представил его как Лэда Бенбоу.

Бенбоу склонился вперед, разглядывая Дрискилла так, словно собирался спросить, что это за чертовщина. Он протянул Дрискиллу руку.

– Дрискилл, – повторил он. – Я недавно о вас кое-что читал. – Он произнес фразу так, что Бен понял: этот человек знает обо всех его неприятностях с президентом и прессой. – Вижу, вас еще не растерзали в клочья, – добавил он, когда Дрискилл с Уорделлом уселись напротив.

– Я слишком туп, чтобы осознать серьезность положения, – хмыкнул Дрискилл.

– Бен, Лэд был адвокатом Герба Уоррингера. Когда городской полиции понадобилось установить личность погибшего, они обратились к Лэду, и он опознал кольцо, карманные часы… Ну вот, Лэдди намекнул мне, что имеются какие-то проблемы с наследницей, но это уж не по моей части.

Бен удивился:

– Разве наследница – не жена?

– Бен никогда не был женат, – сообщил Бенбоу, – но у него был близкий человек.

– Позвольте задать вам несколько вопросов?

– Спрашивать можете сколько душе угодно, мистер Дрискилл. Вот получить ответы обычно оказывается потруднее. – Отхлебнув пива, Бенбоу снова покосился на Уорделла. – Ник меня не предупредил. Я понятия не имел, что он втянет вас в дело, которое, в общем-то, вас совершенно не касается.

– Да ведь никогда не знаешь, кого что заинтересует, не правда ли? Так насчет наследницы Уоррингера…

Бенбоу молча ждал продолжения.

– Мне необходимо как можно больше узнать о том, что было у него на сердце, о чем он думал в последние несколько недель, что привело его к встрече с Хэйзом Тарлоу. – Бенбоу тонко улыбался и не пытался помочь. – Может быть, эта женщина, этот «близкий человек» знает, что подтолкнуло Уоррингера обратиться за помощью к Дрю Саммерхэйзу.

Бенбоу сделал еще глоток и откинулся на стенку кабинки. Лицо под седыми короткими волосами было покрыто густым загаром, а светлые серые глаза удерживали взгляд, их свет словно доходил из дальней дали, от звезды, погасшей миллионы лет назад.

– Что бы вы, мистер Дрискилл, сказали, окажись вы сейчас на моем месте? Если большой человек из вашингтонско-нью-йоркской высшей лиги явился бы в ваш уютный городок, чтобы совать нос в убийство одного из ваших самых выдающихся клиентов? И вы знали бы, что этот Большой человек наточил топор, но понятия не имеете, на кого… и к хорошим ребятам он принадлежит или к скверным парням. А кругом убивают, и Белый дом так или иначе замешан, и президент увяз в трясине… а этот пришелец желает покопаться в личной жизни ваших клиентов. Что бы вы ему, такому, сказали?

– Зависит от обстоятельств. Будь я тупицей, я бы заупрямился как осел. А будь я добрым и проницательным мужчиной двадцатого столетия, я взглянул бы в его открытое честное лицо и рассказал бы ему все. Вы кто, мистер Бенбоу? – Дрискилл заглянул в ледяные серые глаза.

– На этот вопрос ответить проще простого. Я, безусловно, самый упрямый осел из всех знакомых вам адвокатов.

– Среди моих знакомых есть настоящие милашки – а кто вы такой, мне известно, мистер Бенбоу. Мне известна ваша репутация. Знаю, что вы умеете играть жестко. Но я просто прошу о помощи.

– Позвольте, я попробую объяснить… Эта обезумевшая, жестокая страна катится прямиком в ад. За всякий день, когда с тобой не случилось чего-то ужасного, возносишь благодарственные молитвы. Я защищаю своих клиентов, понимаете? Точно так же, как вы сейчас, вероятно, защищаете президента и администрацию. Вы его новый личный юрисконсульт, так? Вы сделали свой выбор… Но три человека уже мертвы, и будь я проклят, если выдам на бойню невинного. – Бенбоу по-прежнему улыбался, и Дрискилл не мог разгадать этой улыбки. Должна ли она смягчить сказанное? Или, скорее, наоборот? – Мы с вами не сговоримся, мистер Дрискилл. Герб умер, и моя клиентка оплакивает его. Она желает остаться неизвестной. Так и будет.

– Окажите любезность, взгляните, – попросил Дрискилл.

Бенбоу вызывал его на драку, подначивал разыграть скверного парня. Не так уж трудно оказалось не поддаться на провокацию. Бен достал из кармана конверт и подтолкнул его через стол.

Бенбоу медленно открыл конверт и достал бумагу.

– Стоит ли мне это показывать, мистер Дрискилл?

– Вреда не будет. Никто не сможет обратить это против вас.

Бенбоу развернул листок. Дрискилл пристально наблюдал, как он разглядывает рисунок, поворачивает то так, то этак и наконец выпускает из пальцев.

– Итак, я взглянул.

– Вам это о чем-нибудь говорит? Вы видели это прежде?

Бенбоу разглядывал его с той же легкой улыбкой, играющей на губах. Он покачал головой:

– Нет и нет.

– Если случится, что вы поймете и дадите мне знать, я буду весьма благодарен.

– В самом деле, не сомневаюсь. Но почему вы спрашиваете меня?

– Хэйз Тарлоу. Чуть ли не последнее, что он сделал перед смертью, – послал по почте этот листок бумаги. Он провел полдня с вашим клиентом, Гербом Уоррингером. А потом его убили. Как и Герба. Насколько мне пока известно, этот листок – единственный сувенир, доставшийся нам. Мне любопытно. Он отослал его на свой адрес, чтобы не хранить при себе. Мне хотелось бы знать почему, только и всего.

Бенбоу пожал плечами.

– Убей, не знаю. – Он встал, скидывая с плеч блейзер. – Джентльмены, через пятнадцать минут меня ждут в чайной, а до того мне еще предстоит отдать долг природе. Берегись, Ник, при первой возможности я написаю тебе в сапоги. Ты меня подставил, убедив мистера Дрискилла, что я могу быть ему полезен. Мистер Дрискилл, я ничем не могу вам помочь. Впрочем, вы, конечно, понимаете. Кто знает, может быть, жизнь нас еще сведет… но пока я считаю, что президенту не следует совать нос в наши дела, а разобраться с собственными в Вашингтоне. Его советник мертв, у него на руках дело с акциями, которое может оказаться всего лишь верхушкой айсберга, и ему, по всей вероятности, скоро придется искать другую работу. Откуда мне знать, не пытается ли он попросту замести собственный след?

Дрискилл провел в Сентс-Ресте четыре часа и двадцать девять минут – на момент, когда Ник Уорделл доставил его в аэропорт. Через пятнадцать минут отправлялся местный рейс на Чикаго, где Бену предстояла пересадка на Вашингтон.

– Недолго погостили, Бен, – сказал Уорделл. – Извините уж, что Бенбоу дал задний ход.

– Как прилетел, так и улечу, вреда никому не было. – Бен поблагодарил его за сообщение и за свидание с Лэдом Бенбоу. – Вы правильно рассудили, попробовать стоило.

– Кстати, Бен, еще одно. Только что пришло в голову. Может, для вас это что-то значит.

Они стояли у билетной кассы, ожидая, пока женщина в униформе проверит кредитную карту Дрискилла.

– Попытайте счастья, – предложил он Уорделлу.

– Одно сообщение Тарлоу. Он мне в тот день еще раз звонил. Меня не застал, я играл в гольф, когда дождь переставал, а Джули, моя секретарша, куда-то вышла, так что сообщение записал автоответчик. Он сказал: если с ним в Сентс-Ресте случится что-нибудь забавное – я еще подумал: что это он имеет в виду? – мне надо кое-кому позвонить. Он только стал диктовать номер телефона, и чертова память переполнилась. Но я запомнил имя – вот сейчас вспомнилось. Мне оно ничего не говорит. Рэйчел Паттон – так ее звали.

– Я проверю, Ник. И спасибо за все. – У Дрискилла руки покрылись гусиной кожей. Он проводил Ника взглядом до машины и направился на посадку.

Бен Дрискилл только что убедился, что Рэйчел Паттон не была фальшивкой. Она вела честную игру. Только вот – где?

Глава 15

Толпа в аэропорту О'Хара значительно поредела к тому времени, как Дрискилл спустился по трапу самолета местных линий и прошел через терминал к вашингтонскому. Звук собственных шагов в полупустом переходе почему-то казался неприятным. Двадцать четыре часа назад они с Элизабет возвращались в Вашингтон из форта Тикондерога. Бен начал задумываться, долго ли он выдержит такой темп. Элизабет права: он уже не мальчик.

До посадки оставалось еще пятнадцать минут. Он нашел телефон и набрал вашингтонский номер.

Тереза, разбуженная звонком, отвечала резко и устало.

– Ради бога, Бен, который час? – Пробормотав что-то, она ответила сама себе: – О господи, всего десять. Ох, Бен, я чуть не заснула на груде бумаг и папок и… ох, ну и каша.

– Что случилось?

– Ничего, просто вымоталась. Ты где?

– Какая разница?

– Бен, я только что проснулась и хочу знать, где ты, только и всего. Со мной темнить ни к чему. Боже милостивый!

– В Чикаго.

– Готовишься к съезду?

– Нет, нет…

– Это из-за Айовы! – торжествующе догадалась она. – Ты раскапываешь айовские дела, так? Скажи мне!

– Ничего я тебе не скажу, – добродушно огрызнулся он.

– А ты уверен, что это умная мысль? С Белым домом согласовал?

– Как ни странно, я все еще американский гражданин и вправе отправляться куда хочу… Не только туда, куда пошлет меня Святой Чарли. Сперва ты мне советуешь никому не доверять, в том числе и Чарли, говоришь, чтобы я прикрывал спину, – а теперь прикажешь согласовывать с ним свое расписание?

– Я не говорю, что он святой, и не говорю, что он сам сатана. Я просто хочу, чтобы ты унес голову целой.

– Что там за историю выложил Ласалл насчет биржевых дел президента? Я не совсем уловил – это что, очередная катастрофа?

– Бен, это все вранье! Проклятый Ласалл!

– Откуда ты знаешь? Или тебе сердце подсказало?

– Завтра утром опубликуют официальное опровержение президента. Он мне сказал: будь Дрю с нами, мы на все могли бы ответить. Он сказал, это Дрю вкладывал средства в «слепой» траст или выставлял на продажу. – Она тяжело вздохнула. – Если бы только Дрю был здесь…

– Он отпирается или в самом деле чист?

– Бен, откуда мне знать? Во всяком случае, – тихо добавила она, – тебя он, кажется, не сможет в этом обвинить. Кстати, по словам Ландесмана, он мечтает прибить твою шкуру к амбарной стене – из-за какой-то посылки, которую ты не доставил президенту. Что за посылка? Я не поняла, о чем речь, но ты-то наверняка понимаешь.

– Хоть кто-нибудь в этом городишке способен не болтать?

– И, Бен, думаю, стоит тебя предупредить, ко мне заходили ребята из ФБР, хотят с тобой побеседовать…

– Ну, а я с ними не хочу.

– Просто предупреждаю. Они, вероятно, интересуются сообщением Ласалла, что ты побывал у Саммерхэйза в ночь его убийства.

– Все равно я не хочу с ними разговаривать.

– Тогда затаись и не высовывайся, мой тебе совет.

Он вдруг расслышал тихое попискивание и не сразу сообразил, что это такое. Потом вспомнил: сотовый телефон, который навязала ему Элизабет. Она боялась, что не сумеет с ним связаться.

Он нашарил трубку в кармане пиджака.

– Погоди минутку, Тереза, мне Элизабет звонит на мобильник. – Он отвернулся от телефона-автомата, нажал кнопку похожего на игрушку аппаратика, послушал минуту и опять обратился к генпрокурору: – Слушай, извини, я должен поговорить.

Он повесил трубку и взял с полки мобильник. Технология! Он чувствовал себя балаганным шутом. Голос Элизабет спросил:

– С тобой все в порядке?

– Бывало намного лучше.

– Я могу подхватить тебя.

– Я возьму такси. – Сказав это, он почувствовал себя ужасно глупо. Ему больше всего на свете хотелось ее увидеть.

– Но я сама хочу, солнышко. Мне нужно с тобой повидаться. Случилось кое-что…

– Что еще?

– Не волнуйся. Просто я хочу рассказать при встрече.

– Я буду через два часа.

Едва Дрискилл приземлился в Вашингтоне, пропитанная водой атмосфера без предупреждения разразилась ливнем. Бен допил последний скотч с водой. Ему казалось, он едва успел сесть.

Элизабет, одетая в джорджтаунский свитер и джинсы, встретила его у турникета. Она вполне сошла бы за студентку колледжа. Они поцеловались.

– Добро пожаловать в Вашингтон, сэр. Позвольте сказать, как я рада вашему возвращению.

От нее так и било нервной энергией. По дороге к стоянке она сказала:

– Баллард Найлс собирается в завтрашнем выпуске «Файненшл аутлук» привести доказательства заявления Ласалла. Утверждает, что это правда.

– Как ты узнала?

– Об этом весь город говорит. – Они вышли на парковку. – А что было в Сентс-Ресте?

Он на ходу обрисовал ей события.

– …И уже совсем под конец Уорделл припомнил важное сообщение от Хэйза. Хэйз сказал, если с ним там, то есть в Сентс-Ресте, что-то случится, то Ник должен связаться с одним человеком… с Рэйчел Паттон. Но ее номер на автоответчике не записался. Как по-твоему, сойдет за доказательство, что наша призрачная леди существует? Теперь у нас есть подтверждение самого Тарлоу. Что означает, что тайный канал – неопровержимая реальность. Нас она могла бы одурачить, но только не Хэйза.

– Слава богу! Тогда все складывается. А что случилось с Уоррингером?

– Убит ножом. Его нашли в реке ниже по течению.

– О господи! – Она вздрогнула. – Ужас. Куда ни повернись, кто-то убит.

– Больше того, Уорделл говорил, Уоррингер беспокоился из-за «Хартленд» и Хэзлитта… вернее сказать, боялся «Хартленд». Боялся их власти, влияния на правительство.

– Похоже, у него были все основания бояться.

– Но мы так и не знаем, связано ли его убийство с «Хартленд».

– Знать-то знаем, только доказать не можем.

Она свернула со скоростной автострады к маленькому отелю, который они временно называли домом.

– Ну и заваруха, Бен. Я хочу, чтобы ты из нее выбрался.

– Не так просто, когда уже вмешался. Я замешан, фирма замешана. И один из моих самых старых друзей. Не могу я всех бросить, Элизабет.

– Бен, взгляни на дело так: это прямо как с иезуитами. Ты выходишь из общества. Конечно, ты можешь уйти и постараться выкарабкаться из каши, в которой увяз Чарли, – мы ведь даже не знаем, может, он ее сам и заварил. Ты под ударом, и он на тебя сердит из-за Ласалла – но верный старина Бен шагает в пасть смерти, вслед за всеми прочими жертвами! – Она въехала на маленькую стоянку позади отеля. Лицо ее разгорелось от гнева. – Я за тебя боюсь. Это все не стоит твоей жизни. Ты можешь уйти. Найми адвоката, который будет тебя представлять… и укройся в безопасности на Уолл-Стрит, за стенами конторы Баскомба.

– Ты хочешь направить меня против Чарли?

– Пусть этим занимается ФБР! Расскажи Терезе все, что тебе известно, и скажи ей, что выходишь из игры, ты ведь не член администрации…

– Как я могу? Откуда мне знать, что ФБР не замешано?

– Бен!.. ФБР?

– Слушай, Элизабет, ты сама всегда старалась меня втянуть, так не набрасывайся теперь, когда я увяз по горло. Это не из тех дел, которые можно просто бросить. Прежде всего, никто, кроме нас, не знает про Рэйчел Паттон…

– Чарли уже знает. А тот, кто за ней следил? Он тоже знает!

– Зато никто в Вашингтоне не знает об Уоррингере и Тарлоу столько, сколько знаю я. На нас лежит ответственность, Элизабет. Мы должны помочь правде выйти на свет.

– Ты уверен? – Она внимательно разглядывала его, прислонившись к двери номера. – А ты подумал, какой может оказаться правда? Подумай и скажи, хочешь ли ты, чтобы она вышла наружу. Я, например, не уверена. И не уверена, что нам стоит в этом участвовать. Уже не уверена. Просто сумасшествие, все так запуталось…

– Не верю своим ушам! – Он поднялся с дивана и встал перед кондиционером, вытираясь полотенцем. – Именно ты, неустрашимая журналистка, искательница истины…

– Ты становишься похож на фанатика, Бен. Мне страшно.

– Ты упускаешь из виду главное. Происходит что-то по-настоящему мерзкое, кто-то пытается контролировать выборы и бог весть что еще. И они пытаются уничтожить Чарли – или он сам в этом участвует. Не могу я сказать: «черт с ним!» – и умыть руки…

– Нет, это ты кое-что упускаешь, Бен. Чарли превращает тебя в своего последнего солдата, такого же солдата, какими были Дрю и Хэйз, а они оба погибли. Но он не сможет сделать из тебя несчастного Хэйза Тарлоу, если ты сам ему не позволишь. – Она глубоко вздохнула. – Пусть страну спасает кто-нибудь другой, Бен. Я хочу, чтобы ты это бросил. Ты мне нужен живым! – Она помолчала, не отрывая взгляда от его лица. – И больше мне, в общем, нечего сказать по этому поводу.

– Элизабет… Это больше ради Дрю, чем ради Чарли. Я все спрашиваю себя, а чем Дрю-то занимался в этой заварухе? И пока не могу решить. Но Дрю и Хэйз будто стоят у меня за плечом, иногда указывая путь…

– Вот именно этого и не надо. Ты заслужил передышку, возможность посидеть спокойно в своей башне на Уолл-стрит, работать на джентльменов, перенять эту роль Дрю… и в конце концов самому стать великим старцем. Тем и займись, Бен. Ради меня. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Не стоит это твоей жизни.

– Я всю жизнь – всю жизнь, Элизабет, – отказывался жить по чужой указке. Будь жив мой отец, он бы тебе подтвердил. Теперь уж слишком поздно меняться. Извини, Элизабет. Я не могу стать другим.

Она села.

– Ты всю жизнь выкарабкивался из всякого рода неприятностей. И поверил, что вылезешь откуда угодно. Вообразил себя Багсом Банни! Но ты уже не ребенок, а Багс – ради бога, он ведь из мультика, он никогда не повзрослеет. Пора умнеть, Бен. Я не говорю, что ты не справишься, – говорю только, что это еще неизвестно. С каждым днем счет растет не в твою пользу.

Дрискилл не нашел, что ответить. Элизабет свернулась на кушетке, уставившись в пространство, и вскоре закрыла глаза.

Он проспал меньше часа, беспокойно, плавая на границе сознания, подстегнутый адреналином, – и проснулся. Она спала рядом. Он улыбнулся, обнял ее и снова уснул.

Когда он проснулся второй раз, Элизабет рядом не оказалось. Встав, он пялился в телевизор, который она, уходя, оставила включенным без звука. Уставившись на ведущего новостей Си-эн-эн, он помотал головой, стряхивая паутину.

Присев на край кровати, позвонил Маку в Вашингтон.

Глава администрации, судя по голосу, был на грани срыва.

– Черт, Бен, ты где? Тут все чуть не свихнулись, гадая, куда тебя дальше занесет. Ты скачешь туда-сюда и никуда, как хреново пушечное ядро.

– Соберись, Мак. Вспомни, это мне велели валить на фиг…

– Только вот ты не свалил, вылез на ринг и принялся размахивать кулаками, и тебе, кажется, дела нет, в кого попадешь. Ну так вот, Сам сидит в Овальном, раздирая твою физиономию на клочки для кошачьего туалета. Где, черт побери, та дама, которую ты собирался предъявить Чарли? Нашел свою потерю?

– Либо ты заткнешься, Мак, либо я вешаю трубку, а тебе от этого легче не станет. Я на тебя не работаю, и на Белый дом тоже.

– Ладно, ладно, хорошо. Зачем звонишь?

– Хочу поговорить с президентом. Я должен услышать его версию истории с LVCO и хочу обсудить с ним события в Айове. Он должен услышать от меня… кое-что, ему неизвестное.

– Зато тебе известное! Так?

– Так.

– Сколько можно, Бен?

– Ты лучше передай. Ему нужно об этом знать.

– Ты еще не заметил, что каждый раз, передавая твои новости, я подставляю собственную задницу? Мне бы потребовать надбавку за работу в зоне боевых действий…

– Обязательно скажи, что он должен повидаться со мной срочно.

– Бен, может, тебя это страшно удивит, но у него сейчас хватает собственных проблем. Вот прямо сейчас он готовится к пресс-конференции насчет этих акций LVCO… Так что передать-то я передам, но когда, сказать не могу. Дошло? Он так увяз в болоте с аллигаторами, что я ничего не могу обещать, Бен. Я с тобой свяжусь. Где тебя искать? Разумнее будет мне с тобой связаться…

– Для тебя, может, и разумнее. Но у меня в последнее время нет, скажем так, постоянного адреса. Я тебя разыщу.

Дрискилл повесил трубку.

Он шел в кухню и злился на Мака. Элизабет оставила ему записку. В ней значилось имя. «Бен, – писала она, – позвони ему. Он сумеет тебя вытащить». Имя и номер принадлежали Кристиану Брэйкену, известному в узких кругах Вашингтона адвокату, с которым приходилось считаться. По крайней мере, подумалось ему, она понимает, что для Бена Дрискилла подходит только высший сорт.

Он проголодался, но есть здесь, наедине с ее запиской и мыслями о том, как у них все пошло в разнос, не хотелось. Бен принял душ и вышел.

Он остановил машину у «Уилларда». Белый дом сиял на солнце. Бар «Раунд Робин», конечно, еще закрыт, но Джимми наверняка на месте, наводит идеальный блеск в своих владениях. Бен прошел через вестибюль, даже не пытаясь укрыться от случайных взглядов, и приподнял бархатный канат, отгораживавший вход в бар. Джимми осматривал винный ящик. Он поднял взгляд на пришельца и улыбнулся.

– Мистер Дрискилл!

– Я без заправки, – сообщил ему Дрискилл. – Нельзя ли протащить сюда контрабандой омлет с лососиной и немного джина с тоником на запивку?

– Ради вас, думаю, сумеем. – Джимми на минуту скрылся, надо полагать, для того, чтобы распорядиться о завтраке. Вернулся он с высоким стаканом свежего апельсинового сока. – Может, для начала подойдет, сэр?

– Обо всем-то вы подумаете.

– Если бы только это было правдой, – тихо вздохнул Джимми.

Маленький телевизор за баром уже был настроен на Си-эн-эн. Бен увидел на экране знакомый пейзаж пресс-конференции с президентом – Мак не обманул – и Чарли, входящего из главного здания в Западное крыло и направлявшегося к подиуму, где уже стоял Мак. Звука пока не было. Ведущий налаживал микрофоны.

Чарли, в сущности, ничего не оставалось, как собрать пресс-конференцию, и он предпочел провести ее в неформальной обстановке комнаты прессы, где, как шутили репортеры, имелся богатейший в мире запас алюминиевых лесенок, служивших, чтобы с них заглядывать через головы тех, кто взобрался с ногами на складные стулья. Здесь обычно проводили ежедневный брифинг пресс-секретари, президент же, как правило, встречался с репортерами в строгой формальной торжественной обстановке бального зала наверху. Картины в нем прикрывали фанерными щитами, чтобы телекамеры, покачнувшись, не порвали холсты. В этом зале камеры показывали президента, с улыбкой проходящего по красной ковровой дорожке, иной раз с пачкой заметок в руке, – все как в кино. Сегодня было иначе. Бен решил, что утренний сценарий вдохновлен гением Ларкспура.

В девять тридцать шесть утра президент, появившийся по возможности незаметно, встал на трибуну, украшенную президентской печатью, и оглядел знакомые лица. Снаружи солнце заливало газоны. Толпа туристов выстроилась вдоль Пенсильвания-авеню, заглядывая через изгородь в надежде что-нибудь подсмотреть. Президент с улыбкой кивнул кому-то из знакомых, поймавшему его взгляд.

Макдермотт встал рядом.

– Президент хотел бы сказать несколько слов. Он сделает заявление, и, боюсь, у нас не будет времени отвечать на вопросы. Очень плотное расписание. – Он взглянул на часы, потом, повинуясь знаку оператора – в камеру. – Итак, президент Соединенных Штатов.

Президент занял место за кафедрой. В комнате стояла жара, и рукава его рубашки были закатаны по локоть. Он первым из президентов решился обратиться к народу не в парадном костюме. В расчете, что народ поймет, что он, так же как они, работает на износ.

– Обвинения, выдвинутые Арнальдо Ласаллом в недавней телепрограмме, и сегодняшняя колонка Балларда Найлса оказались неприятным сюрпризом, и нет смысла это отрицать. Хотя я разочарован прочими средствами массовой информации, повторившими эти обвинения как истинные сведения, вместо того чтобы произвести независимую проверку, но такое поведение стало уже привычным. По правде сказать, у меня не остается времени отслеживать оборот акций и слепых пулов даже по газетам, однако американский народ, по-видимому, заслуживает краткого откровенного отклика от своего президента, а мой главный советник по финансам мертв. – Боннер импровизировал на ходу. – Никто не сделал бы этого лучше него. Итак, я перед вами, и вот что мне известно относительно акций LVCO.

Много лет назад, когда я вел адвокатскую практику в Вермонте, я обзавелся скромным портфелем акций, включавшим и акции компании, разросшейся ныне в спрута LVCO. Я не был биржевым брокером, не тратил времени на отслеживание курса акций. Я полагался на брокера, который предлагал мне покупать или продавать. Мне припоминается эта маленькая делавэрская компания по производству металлоизделий. Мой брокер – если память меня не подводит – однажды упомянул за торопливым обеденным перекусом, что эта фирма получила пару правительственных контрактов и стоит прикупить ее акции. Они, как мне помнится, стоили совсем дешево. Что-то вроде доллара или двух за долю. – Люди, привыкшие видеть его изо дня в день, отметили бы, что президент был бледнее обычного, но его голос оставался сильным и уверенным.

– Больше я об этих акциях не думал. С тех пор, как я их купил, до тех пор, пока мне не напомнили о них по телевидению. – Он не сумел заставить себя вторично произнести имя Ласалла. Рубашка на нем от сырости липла к телу. – Я стал конгрессменом, затем губернатором Вермонта, мои акции вошли в слепой траст, а поскольку губернатор Вермонта редко имеет дело с производством металлоизделий, тем дело и кончилось. Мой финансист распоряжался портфелем, выплачивал налоги и тому подобное. Я даже не знал, жива ли еще та маленькая компания. Когда я стал президентом, мои адвокаты и сотрудники министерства юстиции перебрали мой портфель, который, позвольте добавить, не слишком разросся за прошедшие годы, и заверили меня, что удалили всё, так или иначе компрометирующее деятельность президента. Поскольку последняя достаточно широка, практически все, чем я владел, – так мне сообщили, – было распродано, а деньги положены на процентный счет в Нью-йоркском банке.

Я никогда не интересовался скупкой акций, продажей или что там еще делают с акциями. Поэтому я не способен дать более подробный комментарий, и отмечу только, что сообщение по телевидению, как и сегодняшние газетные сообщения, – это не более и не менее как продолжение ряда атак на меня, с самого начала характеризовавших эту кампанию. Они лишены оснований, и я удостоил их сегодняшнего комментария только потому, что широкое освещение в средствах массовой информации заставило обратить на них внимание и опровергнуть, независимо от того, нужно ли это мне. Когда ложь попала на телеэкран и на страницы печатных изданий, ее, конечно, уже ничем не удалишь из умов людей. Я лишь делаю то, что в моих силах, чтобы разобраться в этом деле. Когда я получу более точную информацию, то, можете быть уверены, немедленно сообщу о ней народу.

Боннер откинулся назад, показывая, что сказал все, что хотел сказать. Президент был в бешенстве и не скрывал этого. Мак наклонился к микрофону.

– Это все.

Вперед выдвинулся Бернард Шоу из Атланты.

– Поскольку президент не станет отвечать на вопросы, нам остается только гадать, где его новый юридический советник. Кажется, это коллега Дрю Саммерхэйза, Бен Дрискилл? Но мистер Дрискилл в последнее время не отвечает на звонки. – Бен опешил, увидев вдруг на экране себя перед «Ритц-Карлтоном» в Бостоне после того, как его «замешали» в дело о смерти Саммерхэйза.

Элизабет оказалась права. Он увязал все глубже и глубже.

Джимми аккуратно подвинул Бену тарелку с яичницей и копченой лососиной, с ломтиком поджаренного хлеба на краю, и поставил джин с тоником.

– Надоело видеть себя по телевизору? Это ваши пятнадцать минут славы.

– Я бы предпочел всю жизнь в безвестности, Джимми.

– Давно известно, что политика – грубая игра, а в Вашингтоне она ведется грубее, чем где бы то ни было.

– Примерно то же самое сказала мне нынче утром жена. Она уговаривает меня бросить это дело. И этот город. И политику, и все эти драки. Совсем бросить.

Джимми покивал:

– Я бы сказал, в этом что-то есть. Нелегко, ведь вы с президентом старые друзья… Но на вашем месте я бы ее послушал.

– Она говорит, хочет, чтоб я жив остался.

Джимми заглянул в лицо Дрискиллу.

– Знаете, та статейка заставила меня задуматься насчет мистера Саррабьяна. Что, вообще говоря, привело к нему Дрю Саммерхэйза?

Бен уставился на него.

– Что вы сказали, Джим?

– Я просто подумал насчет мистера Саррабьяна и мистера Саммерхэйза и как все это дело с акциями всплыло невесть откуда и застало президента врасплох. Сдается мне, кто-то получил свое за нашу старую добрую страну. По большому счету.

– Еще как…

Саммерхэйз. Рэйчел Паттон, Чарли, LVCO…

Позавтракав, Дрискилл позвонил в нью-йоркскую контору и переговорил с Элен.

– Послушайте, Элен, вы не могли бы сами сходить к Берту Роулегу и попросить его проверить для меня кое-что? Да, правильно… LVCO.

Вернувшись в бар, он заказал «Деву Марию». Ответного звонка пришлось дожидаться час. Он услышал именно то, что хотел услышать.

Бену Дрискиллу не пришлось долго искать дом Тони Саррабьяна. О нем уже полтора года сплетничали по всему Вашингтону – от раздела «Стиль жизни» в «Вашингтон пост» до «Архитектурного дайджеста». Саррабьян купил два больших особняка в парке на берегу Потомака и велел соединить их длинным флигелем, в котором, по слухам, разместил бальный зал, невиданный в Америке, триста футов в длину, ровно как футбольное поле. Тони с семьей проживал в одном особняке, а второй полностью перестроили, подготовив к приему гостей. Саррабьян счел его вполне подходящим для размещения «Ассоциации Саррабьяна», поскольку эта фирма весьма напоминала маленькое государство во всем, что касалось торжественных обедов, приема коронованных особ и ежегодных празднеств.

Дрискилл сидел за рулем взятого внаем «крайслера» с откинутым верхом. Горячий ветер шелестел в листве. Влажное марево паутиной висело среди ветвей. Он приближался к поместью по пятимильному съезду с двухрядного шоссе, которое вилось среди тополей и платанов, плотной стеной обступивших дорогу. На полянах паслись великолепные каштановые и черно-серые лошади, кормившиеся, несомненно, исключительно четырехлистным клевером. Все это, размышлял Дрискилл, в самом буквальном смысле – плата за грехи. Идеал. Настоящий идеал.

Как только он вышел из машины, к нему подбежали два далматинца, красивые собаки, совершенно не возражавшие против его появления. Они просто любопытствовали. Они не относились к системе безопасности, хотя Дрискилл точно знал, что видеокамеры следили за ним с самого съезда на пятимильную дорожку. Он опустился на колени и заговорил с собаками, погладил их и потрепал за уши. Улыбающийся Тони Саррабьян стоял в дверях и смотрел на Дрискилла, словно на лучшего друга.

– Бен Дрискилл, – назвался Бен.

– Я вас знаю. Заходите. Скромный дом, но это наш дом. – Так он представлял себе подшучивание над собой.

– Кажется, у вас действительно водятся лишние деньги. – Собаки плясали, радуясь гостю.

– Вы не первый, кто это заметил. Зато хватает Фреду и Джинджеру, – он кивнул на далматинцев, – на «Киблл и битс». Заходите, осваивайтесь.

Саррабьян провел его по главному зданию – гостиные, приемные, столовая, библиотека, телевизионная комната, бильярдная, кухня и наконец – кабинет, с широкой застекленной стеной, откуда открывался вид на лужайку, сбегающую к Потомаку. В полусотне ярдов виднелся белый, словно покрытый пряничной глазурью бельведер. Две женщины развлекали стайку в полтора-два десятка малышей, а несколько нянечек помогали, разносили подносы, переворачивали сосиски на газовом гриле и утешали расплакавшихся прежде, чем те успевали заразить остальных.

Саррабьян постоял, любуясь этой сценкой.

– У моей дочки день рождения. Клоуны уже в раздевалке. Моя жена склонна устраивать слишком много шума по подобным случаям. Я ей говорю, что дети ничего не запомнят, но она только смотрит на меня с упреком и отвечает, что я в этом ничего не понимаю. Может, она и права. Меня в детстве не баловали. А теперь, мистер Дрискилл, чем могу быть полезен?

– Я насчет Дрю Саммерхэйза. – Он выдержал паузу, ожидая реакции.

Саррабьян наконец отозвался:

– Меня страшно огорчила его смерть. Хотя я его не слишком хорошо знал. Мне казалось, это вы – специалист по Дрю Саммерхэйзу.

– Он был мне близким другом.

– В моей стране ценят дружбу и верность, – заметил Саррабьян.

Дрискилл задумался, о какой стране идет речь. Ходило множество слухов, и некоторые из них могли оказаться правдивыми.

– Не скажу, что был особенно удивлен вашим приездом, хотя, кажется, у вас в последнее время хватает собственных проблем.

– Мои проблемы – мое дело. Поговорим о ваших.

– Простите, но я таких не вижу.

– «Крайний срок» Найлса.

– «Крайний срок»… – Саррабьян тихо пробормотал название колонки. – Он такой чудак, знаете ли. Мне говорили, у него положительная ВИЧ-реакция. Надеюсь, это правда.

– Что вы против него имеете?

– Вы же читаете его колонку, Дрискилл. Полная околесица. Сплошное вранье. Свобода слова хороша для птичек, можете сослаться на меня. В этой стране много хорошего, но свобода слова сюда не относится. – Саррабьян не повышал голоса, держался обыденно-спокойно. Он уселся к столу на стул с высокой спинкой, развернувшись так, чтобы краем глаза наблюдать за праздником дочери. – Беда с Найлсом в том, что люди этому поганцу верят. Мир без него стал бы лучше. – Его темные глаза ярко блестели под черными бровями.

– Он отозвался о вас недоброжелательно, но ведь это только статья. Мне попадались книги о вас, в целом разделявшие тот же взгляд на вашу жизнь и занятия. И вы еще не утратили чувствительности на этот счет? Должны были привыкнуть к плохой прессе.

– Я посредник. Берусь за все. Улаживаю любые дела. Я свожу людей друг с другом. Я устраиваю встречи людей с общими интересами, даю им возможность обсудить взаимовыгодные дела. Понять нетрудно. Я упрощаю людям жизнь. Позволяю им чувствовать себя как дома. Я создаю настроение, в котором они могут договориться. Любое крупное учреждение этого государства, как и всякого другого, располагает такими людьми – как, по-вашему, подписываются крупные оборонные контракты, мистер Дрискилл? Вы давно в Вашингтоне. Вы знаете, как это делается. Когда людям легко друг с другом, они делают дело. Вы желаете производить ракеты для правительства? Хотите строить новые автономные подводные лодки? Я знаю множество людей по ту сторону океана, которые хотят заниматься бизнесом здесь. Дело не просто в подписи на листе бумаги – речь о том, что вы знаете… и кого вы знаете, и куда уходят деньги. Каждое крупное предприятие располагает батальоном таких, как я. За что же меня преследует пресса и все прочие?

– Собственно, не знаю. Думаю, за то, что большая часть ваших действий лежит вне закона – не сочтите за обиду.

Тони расхохотался, запрокинув голову.

– Бен, Бен, Бен, если следовать букве закона, нам всем место в федеральной тюрьме. Но так уж приходится жить… Тут сам закон виноват. Закон забывает о человеческой природе. Согласно букве закона, мы все – преступники. Такова политика. Я тружусь сам на себя и потому могу обеспечить собственную безопасность – и обеспечиваю, поверьте, – тем, что веду дела с лучшими, крупнейшими, самыми могущественными компаниями и народами и с их правительствами. Беспокоиться за меня – просто даром время терять.

– Одной фотографии, подтверждающей его связь с вами, оказалось довольно, чтобы облить грязью Дрю Саммерхэйза. А ведь есть еще Брэд Хокансен из Бостона… Вы обронили ему на ушко словечко насчет «Хартленд», и его чуть инфаркт не хватил…

– Адвокату следовало бы держаться ближе к истине, сэр. Если бы я знал, о чем вы говорите, то ответил бы, что Брэда Хокансена так легко не запугаешь… в особенности если ему светит крупный куш.

– Ваше имя мелькает повсюду, Тони. Вот теперь, насколько я знаю, оно всплыло совсем рядом с президентом. Прямо не знаю, что и думать!

– Что за бред вы несете? Я никак не связан с президентом.

Безмолвно поблагодарив Берта Роулега, Дрискилл возразил:

– В ваших руках, друг мой, находится самый крупный пакет акций компании LVCO, о которой в последнее время так много приходится слышать. Вас это не заставляет чуточку нервничать?

– Не понимаю… Президент и я вкладывали средства в акции одной компании… – Саррабьян тяжело, равнодушно пожал плечами.

– Вы не вкладывали – до последних нескольких месяцев. А купленные вами акции приобретались на имя одиннадцати различных корпораций, каковые все без исключения принадлежат вам или контролируются вами. Президент покупал акции много лет назад. Вот я и задумался, с чего бы вы вдруг принялись скупать их, а потом вдруг Ласалл выдал историю о том, как он инвестировал и реинвестировал средства и выкачивал все больше денег?.. Вы с Чарли Боннером…

– Мистер Дрискилл, должен сказать…

– Нет уж, позвольте мне закончить. На этом вы и сорветесь… Имейте в виду, я еще не понимаю, как все это складывается… но мы видим Дрю Саммерхэйза, ближайшего друга президента, человека, который распоряжался всеми его вложениями, когда тот ушел в политику, и президента в LVCO. Мы видим, как вы нашептываете Брэду Хокансену о каких-то проблемах в «Хартленд», то есть у Хэзлитта, – а Хэзлитт дерется с президентом за выдвижение. Я играю в «Соедини точки» и постоянно натыкаюсь на вас. Что, думается мне, превращает вас в основного игрока…

– Болтовня, друг мой…

– …в деле «Хартленд» и LVCO. Готов поспорить.

Саррабьян отошел к окну и встал, подбоченившись, глядя, как скачут и дурачатся клоуны, потешая его дочь и ее гостей.

– Какое простодушие, – задумчиво проговорил он. – Здесь обедали три последних президента. Я оказываю людям услуги. Оказываю услуги их братьям и сестрам, детям и племянникам. Вот вы, Бен, рассказали мне любопытную историю…

– Я думал, это все болтовня…

– Но вы ведь адвокат. Приходится полагать, что вы не опираетесь на догадки… на полет фантазии. Вообразить не могу, куда заведет ваш рассказ.

– О, я непременно найду доказательства. Я знаю, что вы связаны с «Хартленд» и LVCO. Не знаю, при чем тут президент….

– Я и президент связаны только потому, что владеем акциями одной компании? Господи, что за бред! – Он широко улыбнулся, отводя взгляд от картины детского веселья. – Так же законно, как охота на ведьм.

– Что ж, немало ведьм попало на костер. Вспомните: мы живем в век впечатлений – а не фактов. Не думаю, что Боннер сочтет это необоснованной охотой на ведьм. Тем более после того, как узнает, когда вы начали скупать акции LVCO и когда говорили с Брэдом Хокансеном. И еще прибавит к этому тот разговор с Саммерхэйзом, когда вас засняли вместе. Вы, мистер Саррабьян, – связующее звено между «Хартленд» и LVCO, а когда я буду знать больше, президенту это тоже покажется интересным.

– Право, о чем вы говорите? Что за игру со мной ведете? Что я должен думать?

– Я говорю о впечатлении. Газеты и телевидение придут в восторг от этой истории. «След Саррабьяна» – назовут ее они. А потом я намерен переговорить с президентом и, может быть, кое с кем из юстиции. Собственно, я слыхал, что министерство юстиции уже заинтересовалось вашими инвестициями…

– Вы даром тратите время, Дрискилл. Баллард Найлс ведь писал, что я связан с самой крупной собакой в стае и тем обеспечил свою безопасность. Уверяю вас, в этом он прав. Вы явились в мой дом, вы оскорбляете меня, говоря со мной как с обычным вором или биржевым шулером. С меня хватит…

– Мне казалось, ваши взгляды на жизнь предполагают, что все мы – воры и жулики. Разве не вы так говорили? А теперь кое-кто стал поговаривать, что президент как раз таков и есть… а он мой друг. И Саммерхэйз, лучший из всех известных мне людей, умер из-за этой истории… и след привел меня к вам. Я решил, что стоит приехать и предупредить вас. Возможно, еще не поздно спастись от последнего гибельного шага. Подумайте хоть о судебных издержках. И о потере лица! – Дрискилл передернул плечами. – Вы из тех, кто понимает, что такое «свой интерес». Если вы замешаны, то мой интерес в том, чтобы заставить вас поплатиться!

– Мы с вами общаемся на разной длине волны. Придется вам с этим смириться.

Дрискилл не слышал, как открылась дверь, увидел только, как чуть заметно кивнул Саррабьян.

– Мистер Дрискилл, меня ждут на дне рождения. Джефферс поможет вам выбраться из нашего лабиринта. Простите, что не провожаю, но я рад, что нам выпал случай побеседовать. Мне кажется, у вас сложилось совершенно ошибочное представление обо мне.

– Какое разочарование, – отозвался, вставая, Дрискилл. – Джефферс, я следую за вами.

– До свидания, Бен. Заглядывайте, – язвительно попрощался Саррабьян и вышел через балконную дверь на лужайку.

Маленькая девочка выскочила из стайки детей и бросилась к нему, размахивая руками.

Следуя за Джефферсом к прихожей, Дрискилл прошел мимо двери в бальный зал. Что-то заставило его остановиться и обратиться к дворецкому:

– Скажите, Джефферс, нельзя ли осмотреть бальный зал? Мистер Саррабьян собирался мне показать, но мы отвлеклись.

– Разумеется, сэр. Это прекрасный зал. Его снимали для «Архитектурного дайджеста», сэр.

Помещение было отделано белым с золотом и легкими штрихами царственной синевы. Футбольные ворота оказались бы здесь вполне кстати. Полировка инкрустированного паркета блестела на солнце. Вдоль стены со стороны Потомака тянулся ряд широких окон. День рождения был в разгаре. Дети визжали от смеха, глядя на клоуна в рыжем парике и огромных шлепанцах. Жена Саррабьяна, маленькая темноволосая женщина, помогала завести какую-то игру.

– А вот, – говорил Джефферс, – из-за чего мы попали в «Архитектурный дайджест». Копия французского дворца, жаль только, не помню, которого. Но все воспроизвели точь-в-точь.

Дрискилл обернулся. Напротив окон висел ряд зеркал в золоченых рамах. В них отражалось веселье на лужайке. Огромные зеркала почти невозможно было отличить от окон.

– Великолепный зеркальный зал, – похвалил Дрискилл.

Глава 16

Крокетный клуб «Рок-Крик» был в своем роде динозавром, пережитком традиций тридцатых годов, но на один день в году он снова становился центром притяжения. В былые дни группа писателей, лоббистов, финансистов и политиков собиралась поиграть в крокет в доме одного из членов клуба, в особняке над парком Рок-Крик. Чаще всего они напивались и падали, гоняясь за скатившимся с холма шаром, объедались и поносили «того типа из Белого дома», Франклина Делано Рузвельта. ФДР их пережил, пирушки лишились веселья, и крокет-клуб прекратил существование, пополнив число жертв войны. На место прежних пришли другие люди, находившие другие поводы надраться в кругу могущественных друзей.

Затем, когда в Белом доме сидел Никсон, клуб возродился, хотя слишком уж заурядный Никсон ни разу не попал в число приглашенных. Кое-кто из членов его администрации появлялся в клубе, пока волны Уотергейта не унесли их к другим берегам. Клуб продолжал прозябать в нешумные дни Форда и Картера и воспрянул к прежней роскоши с выходом на вашингтонскую сцену Рональда Рейгана. Тот иногда появлялся на ежегодных сборищах, по слухам, с одобрения астролога первой леди. Именно в годы Рейгана веселье перешло на новые рельсы и, как ни странно, приобрело более широкий масштаб.

Потом клуб перекупили Бергстромы – Вальтер и Инвикта Бергстром из Стокгольма. Их империя средств массовой информации включала в себя и синдикат, в котором работала Элизабет Дрискилл. Она вместе с Беном попала в число приглашенных на большие сборища. Бен, хотя до сих пор ни разу там не бывал и видел в самой идее таких развлечений символ всего, что представлялось ему наиболее отвратительным в закулисной жизни Вашингтона, решился теперь посетить вечернюю танцульку. Ему надо было поговорить с людьми, которых он почти наверняка застал бы в клубе.

Дом и его окрестности кишели представителями секретной службы. Мягкий свет струился сверху. Дрискилл миновал толпу и по мощеной плиткой дорожке обошел дом. Перед ним на газоне светилась большая оранжерея, и в памяти вспыхнула оранжерея Дрю, хлопающая на ветру под дождем дверь, и гравий, хрустящий под ногами, и мертвое тело старика. По краю газона и посреди него росли пышные кусты, над ними, ловя редкие дуновения ветерка, высились деревья. Красные, зеленые, синие китайские фонарики висели на шестах вокруг бассейна и кабинок, среди ветвей деревьев.

Здесь, кучками и перебегающими волнами, собралось, наверно, человек двести. Люди обступали ломившиеся под угощением столы, где прислуживали работники продуктовой компании, потом их относило к краю газона. По изгибам и завитушкам большого итальянского фонтана стекали струи пунша. Запасы шампанского «Перье-Жуэ» не иссякали, и, кроме того, по лужайке были разбросаны несколько полных баров. Общий стиль свадебного пира из сказки.

На выступающем наружу краю участка, высоко над ручьем, стоял высокий бельведер, купавшийся в нежном голубом сиянии. А в самой середине лужайки размещался большой шатер. К нему, по-видимому, и стекалась толпа. Дрискилл влился в общий поток, замечая вокруг себя много известных лиц. Здесь хватало представителей средств массовой информации, но записи не велось – в эту ночь полагалось отдыхать и веселиться.

Изнутри Бергстромы украсили шатер деревьями и вентиляторами, которые, шевеля листву, должны были создать впечатление, будто здесь не так жарко, как на самом деле. Среди разнообразной скульптуры, более или менее музейного качества, наличествовали три Генри Мура, два Джакометти и потрясающий боевой щит работы великого айовского скульптора Тома Гиббса, висящий на фоне штандарта и весящий на взгляд не меньше двух тонн.

Боб Хэзлитт стоял посреди толпы между супругами Бергстром. Все аплодировали. Хэзлитт оказался ниже ростом, чем представлял его телевизор, – около пяти футов восьми дюймов, – и коренастым, как хороший средневес тридцатых годов, только что выигравший чемпионат. Перед ним на столе в пятнадцать квадратных футов или около того стояла масштабная модель Бостонской гавани и Бэк-бэй, какими они были в конце восемнадцатого века. На рельефной карте расставлены были фигурки солдат в красных мундирах, мятежников, горожан и детей, пушек, кораблей, домов и прочего, так или иначе принимавшего участие в сражении.

Бергстром говорил речь:

– …И мы хотели бы поблагодарить нашего дорогого друга Боба Хэзлитта за этот невероятный подарок нашему музею: верная во всех исторических деталях масштабная модель битвы на Банкер-Хилл. – Он поднял бокал шампанского в честь Хэзлитта. По шатру снова раскатились апплодисменты.

Хэзлитт кивнул, улыбнулся и заговорил. У него был низкий мужественный голос – «с волосами на груди», по выражению одного писаки.

– Это совсем небольшой подарок. Вальтер, Инвикта, вы проявили большую любезность, приняв его. Он представляет собой одно из моих увлечений, правдоподобное воспроизведение битвы при Банкер-Хилл… или, лучше сказать, Бридс-Хилл. Я часами могу ходить вокруг него, представляя себя на месте участников событий. Я потратил на его изготовление тысячи часов. А теперь – с глубокой благодарностью к Вальтеру и Инвикте за этот чудесный вечер, я передаю эту мороку вам. – Вежливые смешки. – Я только что закончил работу над Гуадалканалом для нашего далласского офиса, и уже пару часов потратил на высадку на Майами-бич для офиса в Майами… Впрочем, вы не обязаны интересоваться моей маленькой слабостью так, как интересуюсь ею я. Все-таки, если попадете в Даллас, заходите взглянуть. И, думаю, с вас хватит моих разговоров. Спасибо, что выслушали.

Из-за плеча Хэзлитта выступил бывший президент Шерман Тейлор.

– Я ему советовал увековечить самые яркие моменты моей жизни… но пока что не уговорил.

Эта фраза послужила сигналом: общество разбилось на болтающие группки и потянулось к выходу. Дрискилл замешался в толпу, оглядываясь, не видно ли Элизабет. Жены он не увидел, зато республиканцы были представлены во всей красе. Будущего кандидата в президенты Прайса Куорлса окружала группа поддержки и несколько мужчин и женщин, готовых продать детей и супругов за возможность оказаться рядом с ним в Белом доме, хотя надежды на такой исход событий практически не было. Баллард Найлс разговаривал с парой радиокорреспондентов из Белого дома. Арнальдо Ласалл с головой ушел в беседу с женщиной, бывшей, по слухам, первой среди инвестиционных банкиров столицы и первым кандидатом в федералы при администрации Хэзлитта. Оливер Ландесман явился в сопровождении статной манекенщицы шестью дюймами выше него. Боб Макдермотт вместе с Эллен Торн стоял у фонтана с шампанским. Председатель объединенного комитета начальников штабов обсуждал бейсбольный матч с верховным судьей. Не было только Элизабет.

Выбрав удобный момент, Дрискилл стал пробираться к Хэзлитту и Тейлору. Хэзлитт первый заметил его приближение, моментально что-то просчитал и включил свою улыбку на тысячу ватт. Белки его глаз за пилотскими очками выглядели сверхъестественно чистыми.

– Смотрите-ка, кто пришел! Давайте к нам, мистер Дрискилл, здесь мой друг Шерман Тейлор. Кажется, вы знакомы? Шерм, Бен Дрискилл пробрался в тыл врага.

Хэзлитт смиренно улыбнулся:

– Вы не поверите, как трудно мне было свыкнуться с двойственностью политической жизни. На публике готовы вцепиться друг другу в глотки, а в своем кругу весело смеются шуткам противника. В моем мире все по-другому. Другие правила игры, надо думать. – Впрочем, его задиристое лицо выражало агрессивную готовность к схватке.

Шерман Тейлор неизменно приносил с собой ледяное дуновение, было в нем что-то от арктических льдов, хотя он и старался это скрывать. Лицо его было составлено из идеальных плоскостей, глаза у самой поверхности и очень прямой взгляд, загар ровный и аристократичный, как в былые времена – у Дж. Ф.К.[11] Строгая осанка морского пехотинца, да и двубортный костюм флотской синевы в душную ночь вполне мог сойти за мундир. У него был вид президента или человека, так и не поверившего, что императорская корона не принадлежит ему пожизненно. Он крепко пожал Бену руку.

– Рад вас видеть, – произнес он сдержано, с той военной прямотой, которая вовсе и не прямота, а просто хороший стиль. – Вы отлично выглядите.

– Как и вы, мистер президент.

– Оставьте, я давно не сижу в Овальном. Четыре года прошло, как мы с вами сталкивались на дебатах, – и куда уходит время? И вот мы снова здесь – проверяем, не удастся ли разлучить Чарльза Боннера с его кроличьей лапкой.

– Он все еще в форме, несмотря на все, что вы с ним проделывали.

– Все, что с ним случилось, он сам себе устроил.

– Если долго забрасывать кого-то грязью, что-нибудь да прилипнет.

Легкий налет дружелюбия, смягчавший лицо Тейлора, пропал. Как не бывало. За каких-нибудь пять секунд. Шерман Тейлор процедил:

– Как вы знаете, Бен, я не политик. Та двойственность, о которой здесь упомянул Боб, не для меня. Я своих чувств не скрываю.

Боб Хэзлитт всплеснул руками:

– Да меня эта кампания шепотков поражает не меньше, чем вас!

– Шепотков? Вы это так называете? Подбрасывать весь этот мусор Найлсу, Ласаллу, бог весть кому еще! Простите, но, на мой взгляд, слово «шепоток» тут не подходит. Я повидался с Тони Саррабьяном… – Дрискилл старался сдерживать себя. Пока шла словесная драка, но тон ее был скорее ироничным, нежели злобным. Слишком много народу кругом.

Хэзлитт простодушно улыбнулся.

– Что толку спорить, когда нет надежды переубедить? – Улыбка у него не очень-то получилась. – Мы не отвечаем за встречу Дрю с Саррабьяном и не отвечаем за статью Найлса. Но нельзя ли спросить, чем могу быть вам полезен сегодня? У вас ко мне что-то есть?

– О чем вы говорите? – спросил Дрискилл.

– Я подумал, может, президент прочел письмена на стене… и во имя единства партии прислал вас ко мне с известием о самоотводе…

– Я думаю, не прогуляться ли нам, – предложил Дрискилл. – Мне действительно есть что сказать, но хорошо бы наедине. – Он кивнул на стоявший невдалеке бельведер, окруженный могучими дубами, над расщелиной, ограничивающей участок. Они прошли мимо лениво танцующих у бассейна людей. Китайские фонарики создавали атмосферу из «Великого Гэтсби».

Оставив позади веселье с еле слышными отсюда звуками музыки, оглядываясь назад через ничейную полосу, Хэзлитт спросил:

– Так что у вас на уме? – Тейлор молча стоял рядом, не изменяя своей роли – опоры и поддержки для нового политического союзника.

– Видите ли, я провел некоторое время в Айове. Собирал кое-что по мелочам.

– Что вы говорите? – отозвался Хэзлитт. – Стоит мне на день уехать из Айовы, как я начинаю по ней скучать.

– Вполне вас понимаю. – До них смутно долетала танцевальная мелодия. Пустое адирондакское кресло стояло лицом к ручью, от него открывался вид на кроны деревьев на той стороне, на огоньки домов, где люди жили другой жизнью. Совсем стемнело, и между ветвями замелькали летучие мыши.

Они начали подниматься на бельведер. Тейлор остановился, оперся на перила и молча ждал. На краю крыши затейливой постройки горело несколько цветных фонариков. Мягкий голубой свет омывал их лица. Вокруг лампочек кружили рои мошкары.

– Ладно, Бен, – нарушил молчание Хэзлитт. – Вот мы здесь, без свидетелей. И чему мы обязаны таким уединением?

– Гербу Уоррингеру. Я бы сказал, что мы обязаны этим Гербу Уоррингеру.

– Вот так сюрприз. Он был моим другом.

– И не просто другом, верно, Боб? Он был вашим давним партнером, а потом работал у вас в совете директоров. Он долгое время был близок к вам, как никто другой, так? А теперь он умер. Трупы так и валяются на земле. Уточняю – на вашей земле.

– Как это понять – на моей земле?

– Вы потеряли близкого друга, – тихо проговорил Дрискилл, – а я потерял Дрю Саммерхэйза и Хэйза Тарлоу… И не странно ли, что все трое были связаны между собой?

– Не представляю, каким образом, – ответил Хэзлитт громче, чем ему хотелось бы.

Дрискилл сказал:

– Ну, к счастью для вас, здесь есть я. Я вам объясню. Дрю Саммерхэйз и Хэйз Тарлоу погибли, потому что Герб говорил с каждым из них, – беда в том, что убийца немного опоздал. На ваше несчастье, увы.

– Вы начинаете действовать мне на нервы, как сказала бы моя матушка, Бен. Я не для того сюда пришел, чтобы выслушивать оскорбления.

– Это вы так думаете, Боб. Как сказал бы Граучо Маркс. Хэйз Тарлоу и Герб Уоррингер были, кстати, убиты прямо у вас в огороде. Сентс-Рест, Айова. А почему Тарлоу оказался в Сентс-Ресте? Потому что ваш друг Уоррингер позвонил Дрю, а Дрю попросил Хэйза встретиться с Уоррингером… чтобы выслушать то, что Уоррингер хотел ему рассказать..

– Понятия не имею, о чем вы толкуете. Насколько мне известно, Уоррингер собирался сделать взнос в фонд президентской кампании…

– Ну, в ваш фонд он точно не собирался ни черта вносить. Нет, взнос-то он внес, только совсем не такой, какой вы подразумеваете. Уоррингеру сильно не по душе были вы и роль «Хартленд» в жизни этой страны. Ему очень не нравилось, что такая власть сосредоточена в руках одного… человека. В ваших.

Хэзлитт, освещенный голубым сиянием, кивнул.

– Правда, что Герб отвернулся от меня и от «Хартленд». Имелась у него такая слабость – он не создан для большого бизнеса. Он был гений, в старину создал собственное предприятие, наладил его работу… но сам понимал, что самостоятельно справляется только до определенных пределов. Джордж Буш, помнится, называл это видением будущего. Вот чего не хватало Гербу. Он знал, что у меня это есть. И не возражал, чтобы мое видение будущего принесло ему большое богатство. Он купил контрольный пакет акций крупной газеты в Сентс-Ресте… а потом не сумел справиться с ответственностью, неотъемлемой от того масштаба дел, какие ведутся в «Хартленд». – Хэзлитт пожал плечами. – Все это так. Он обратился против меня, и я не смог открыть ему глаза на то, чего он не видел. А именно – на цель американского предпринимательства. Делать свое дело как можно лучше и постоянно его расширять. В конечном счете старик Герб оказался в мире, к которому не был приспособлен… А потом он умер.

– Вы – опытный враль, Боб. Он не умер. Кто-то воткнул в него нож и сбросил его в Миссисипи – а потом тем же ножом кто-то зарезал Хэйза Тарлоу. Видит бог, они не умерли. Их убили. Есть разница!

– Игра словами, – сказал Хэзлитт. – Но, как ни назови, это очень грустная история.

– Грустная – это еще полдела, – возразил Дрискилл. – Он не в крупном бизнесе разочаровался. Его тошнило от того, что делалось в вашем крупном бизнесе. Он решил, что это надо прекратить. И обратился к Дрю Саммерхэйзу за советом, как это сделать… И люди стали гибнуть. А теперь спросите себя, у кого был мотив их убить?

Хэзлитт вдруг сощурился, на скулах вздулись желваки.

– Вы все врете, – прошипел он, давая волю ярости и надвинулся на Дрискилла, который был на шесть с лишним дюймов выше.

Дрискилл заслонился ладонью, но Шерман Тейлор уже встал между ними.

– Ладно, пошутили и хватит, – хладнокровно произнес он. – Не стоит пересаливать, мистер Дрискилл, – добавил он чуть слышно. – Не стоит вносить в программу вечера незапланированные развлечения, верно?

– Здесь никого нет, – ответил Дрискилл. – Никто нас не видит и не слышит. Без свидетелей, как выражается наш Боб.

– Сукин сын, – пробормотал Хэзлитт. – Сукин вы сын, Дрискилл.

– Ну-ну, Боб, – сказал Тейлор. – Политика есть политика. Забудем об этом. – Он обернулся к Дрискиллу. – Где вы обзавелись столь неожиданными сведениями, Бен?

– В основном в Айове.

– Слишком уклончивый ответ, не правда ли? Даже для нью-йоркского адвоката.

– Как я уже говорил, Хэйз Тарлоу выслушал рассказ Уоррингера целиком, а важнейшие сведения он отправил почтой на Восток. Теперь они у меня. Не слишком лестные для вас, Боб. – В листве снова запищали птицы. Ухнула сова. Что-то прошуршало. Погибло какое-то маленькое существо.

Хэзлитт выдернул рукав из пальцев Тейлора.

– Не морочьте мне голову, черт вас возьми. Пока вы норовите создать много шума из ничего, я пытаюсь спасти нашу страну. Вы сходите с ума из-за таких, как Тарлоу и Уоррингер, хотя они, по большому счету, ничего не значат, вы превращаете все в шутку. А это нешуточное дело. Может, вам и хотелось бы обратить в шутку честь Америки и ее ответственность, может, по-вашему, пусть себе мексиканцы убивают друг друга и захватывают имущество американских предприятий – когда на самом деле мы просто обязаны аннексировать Мексику и ввести у них кое-какие американские ценности и жать на педаль до упора. Но рано или поздно наши граждане увидят истину и восстанут, они поймут, что Чарльз Боннер ведет к атрофии нашего величия, к его ослаблению и смерти… Вот чему будет посвящен съезд демократов! Вот к чему все сводится: может ли Америка остаться сильной, когда больше не приходится обороняться от одного великого врага? Вот почему Чарльз Боннер должен уйти со сцены. Если вы не видите, что это правда, мне жаль вас. Мы – не одна из великого множества равных наций. Мы не равны. Мы – Америка, в нашем распоряжении почти неограниченное могущество, наша система ценностей уважает достоинство и цельность – чего нет у великого множества наций. Мы надежда мира. Сам Бог благословляет нас направить эту планету на правильный путь!

– Благословляет? – тихо повторил Дрискилл. – Господи… нельзя ли вернуться к вам и вашему участию в убийстве Дрю, Хэйза и Герба Уоррингера? Начнем с того, что после встречи с Уоррингером Хэйз прислал нам вот эту любопытную диаграмму…

– Очаровательно, – фыркнул Хэзлитт. Он обливался потом, забывая утереть багровое от жары и ярости лицо.

– Возможно, Хэйз считал ее достаточно важной. Я намерен передать ее президенту и генеральному прокурору.

– Зачем вы рассказали нам? – спросил Тейлор. – Какой смысл?

– Это еще не все, – сказал Дрискилл.

– Что еще? – Хэзлитт уже опомнился и вытирал лицо платком.

– Дрю побывал в особняке Саррабьяна на Потомаке. Теперь президента мажут дегтем за связь с компанией, контрольный пакет которой недавно скупил Саррабьян.

– И что?..

– Многовато совпадений. Когда совпадений набирается достаточно много, между ними проявляется связь и собственная логика.

– Ну, не знаю, как вам, – сказал Хэзлитт, – а на мой взгляд, президент сильно увяз. И на следующей неделе, в Чикаго, в ночь выдвижения, я собираюсь навсегда вышибить его из политики пинком под зад – так что готовьтесь, дружок.

Тейлор снова вмешался в разговор.

– Пора немного остыть, джентльмены. Президент – стойкий человек, он будет драться – а в конечном счете все мы поддержим того, кого выдвинет своим кандидатом партия. – Эти слова странно звучали в его устах, словно он повторял фразы, которые представлялись ему уместными и своевременными.

– Берегитесь, Бен Дрискилл, – сказал Хэзлитт. – Считайте, вас предупредили.

– Прекратите скармливать сплетни Ласаллу, Найлсу и прочим прикормленным писакам. Остановите поток лжи. Подумайте, как будет выглядеть все, что я сказал, на первых страницах газет. Следующей жертвой Арнальдо Ласалла можете оказаться вы сами.

– Вы опять угрожаете мне, Бен?

– Будьте уверены, Летучий Боб!

– Вы говорите от имени президента?

– Он для этого – слишком джентльмен. Я говорю за себя. Мне на все наплевать. Мне не грозит проигрыш на съезде. И можете не сомневаться, я не выиграю конкурса «Мисс Гениальность». Но я уж постараюсь, чтобы вы проиграли. Так что мой вам ответ, если он вас интересует, таков… – Бен понизил голос до интимного шепота: – Перестаньте убивать людей… хорошо?

– Убирайтесь от меня, говнюк несчастный! – Кажется, Хэзлитт вполне готов к паре боксерских раундов.

– Боб, чего вы добиваетесь? Стоит ли игра свеч? – настаивал Бен.

Ему ответил Шерман Тейлор.

– Он пытается спасти нацию от бессилия, Бен, от забвения своего предначертания… спасти народ от человека, который не позволяет ему быть сильным…

– Генерал, приведите в чувство своего лупоглазого дружка. В прошлый раз мы вам напинали задницу. И в этот раз собираемся. Так напинаем, что даже его предки прочувствуют. Ура-патриотизм и бряцание оружием больше не срабатывают. Люди поумнели.

– Ну, Бен!.. – начал Хэзлитт, нацеливаясь ухватить Дрискилла за грудки, но Тейлор остановил его царственным мановением руки.

– Америка рассуждала иначе, когда я выбивал исламских террористов с баз в Ираке и в Иране.

– Я не забыл.

– Ну так вот, немало американцев тогда на коленях благодарили Господа за то, что Шерман Тейлор не боится исполнить свой долг. – Тейлор говорил не повышая голоса, словно беседовал в кругу друзей.

– Генерал, вы тогда обратили в прах примерно сто тысяч человек, считая оба рейда…

– И с тех пор Иран и Ирак ведут себя как следует, и Средний Восток успокоился, потому что они поняли, что Америку не пугает собственная сила. Знаете, как они там называют теперь Шермана Тейлора? Я вам скажу: они зовут его Несущим Смерть… И все мы можем спать спокойней, потому что он знал, в чем состоит его долг, и исполнил его. – Тейлор взглянул на Бена. – Это о надежде. Америка – надежда всех народов, Бен. Мы можем нести мир – как хочет того Чарли, – и на это надеются все люди, сохранившие здравый рассудок. Но Боб Хэзлитт понимает, что нам придется навязывать мир… Американский мир, если хотите. Надежда на мир коренится в силе и в готовности применить силу.

– Вы действуете так, будто наша сила бесконечна, людские ресурсы и запасы оружия безграничны. Вы в две минуты отправили бы нас в Мексику, вы убеждены, что Африка существует только для того, чтобы превратить ее в колонию и держать на коротком поводке, и все только потому, что бедная старушка Россия больше никем не интересуется…

– Меня такая перспектива устраивает, – пробормотал Тейлор, улыбаясь, словно на дискуссии в Оксфордском союзе.

Успокоившийся Хэзлитт снова завел свое:

– Мы должны поддерживать в мире некое подобие морального порядка, Бен. С этим вы, конечно, не станете спорить: мы страдаем безнадежной слабостью воли. Болезнь может оказаться смертельной, если мы не сумеем выйти из пике. Мы должны воззвать к своему былому величию, в нем почерпнуть силу. Мы должны установить порядок в Западном полушарии…

– Ух ты! – вставил Дрискилл. – Вот и конец Мексике…

– И мы должны возродить веру в себя, должны согласовать свой путь с компасом морали. История учит, что самый верный, самый скорый путь ко благу – это война за правое дело. – Летучий Боб только что не насвистывал «Дикси». – Следует восстановить порядок в Мексике и в других частях света, а Чарли Боннер просто слабак, не способный осознать свой долг и выполнить его любой ценой. Почему бы не остановить его, спрошу я вас? – Хэзлитт, снова взмокший от пота, грохнул кулаком по перилам.

Шерман Тейлор улыбался своей спокойной улыбкой, зарождавшейся где-то в окрестностях Нептуна.

– Ну, Бен, как бы там ни было, – заговорил Тейлор-миротворец, – давайте сбавим ход. Вообще-то, почему бы нам с вами не прогуляться? Уже почти ночь. Оставим Боба малость остыть. Политика для него внове. Он стал раздражительным. Уж слишком напряженной вышла эта кампания. Важные чиновники, черт их возьми, непривычны защищаться, непривычны к тому, что их атакуют… Да, черт возьми, вы же сами все знаете. Забудьте, что он тут наговорил… Но, Бен, вы адвокат, вам бы следовало знать, что нельзя обвинять человека в убийстве без веских оснований. А оснований у вас быть не может, потому что, скажем напрямик, Боб Хэзлитт никого не убивал. Я постараюсь его успокоить. Никаких обид. Война в политике – нам ли с вами не знать – это просто собачья драка. И все же я бы дважды поразмыслил, прежде чем открывать перед телевизионщиками, газетчиками и прокурором жестянку с червями, слишком долго пролежавшую на солнце.

Все трое – Хэзлитт наотрез отказался остаться – медленно шли обратно через лужайку. Когда они соприкоснулись с краешком толпы, Тейлор заметил:

– А вот и поздние гости.

Оркестр грянул «Привет вождю», и на верхней площадке лестницы, ведущей к фонтану с шампанским, показались президент и первая леди.

– Ну, – пробормотал Дрискилл, высмотрев у них за спиной Ларкспура и Элизабет, – вся шайка в сборе.

– Я должен поздороваться с президентом, – заметил Шерман Тейлор. – Мы сто лет не виделись.

– Вперед, – согласился Дрискилл и отошел в тень, наблюдая, как его жена и остальные принимают приветствия Бергстромов, а затем – Боба Хэзлитта и Шермана Тейлора. Два президента, пожимая друг другу руки, сияли парадными улыбками, как им и полагалось.

Еще до того, как он отловил Ларкспура, на минуту оставшегося в одиночестве и одобрительно разглядывавшего собравшихся, появились Тони Саррабьян с женой.

– Ларки, что за ужасная жара!

– Ах, вот ты где! Элизабет не сумела тебя разыскать. Звонила мне, спрашивала, не знаю ли, куда ты подевался. – Он пожал плечами. – Я не знал. Где ты был?

– Нам с Элизабет нужен тайм-аут, Ларки. А тебя хочу попросить об одолжении. Чарли… Мне нужно с ним поговорить. Дело очень важное, а Мак на меня злится, сегодня просто послал подальше. А потом я смотрел ту пресс-конференцию насчет LVCO – я мог бы рассказать кое-что полезное. Ему нельзя выходить на съезд, не повидавшись со мной.

– Что ты теперь вызнал, Бенджамин? – В безветренную ночь галстук-бабочка на груди Ларкспура словно трепетал на ветру. – Сведения должны быть по-настоящему ценными, потому что он в мерзком настроении. Очень расстроен пропажей той леди, которую ты ему обещал, да и всей этой историей с тайным каналом. Что у тебя, Бен?

Дрискилл задумался и покачал головой.

– Господи, Бенджамин, опомнись – это же я, Ларки!

– Прости, но этого я бы и матери Терезе не доверил, и вообще никому. Мне просто надо поговорить с Чарли.

Ларки вздохнул.

– Как с тобой трудно, Бен. Впрочем, сделаю, что смогу. Попробую пробиться к нему под конец вечера. Позвони мне с утра. А теперь я требую, чтобы ты встретился с женой. Просто смешно: побывать на одном приеме и не…

– Оставь, Ларки. Мы оба не в том настроении. Я, кажется, уже неделю не спал. Вот-вот свалюсь, и вся королевская конница, и вся королевская рать…

– Ладно, Бен. Тебе лучше знать. – Он обвел глазами собравшихся. – Господи, вот уж правда жара! – Он промокнул лицо квадратиком костюмного платка от «Гермес» и медленно углубился в толпу.

С одной стороны, заваруха с Саррабьяном, LVCO и биржевыми манипуляциями. И это – всего лишь половина проблем. На другой стороне – Рэйчел Паттон, тайный канал с участием Дрю и некоего человека из Белого дома…

Бен Дрискилл ушел, не оглянувшись. Что дальше? Вот в чем вопрос.

Глава 17

Он вынырнул из глубокого сна и обнаружил, что кондиционеры давно вырубились и подушка и простыни промокли от пота. Над кроватью тянулась полоска солнечного света. Бен сообразил, что спал один. За окном маленького отеля визжала сигнализация чьей-то машины, ее вопли норовили просверлить дыру в верхней левой четверти его лба.

Он полежал, собираясь с духом, потом выполз из-под солнечного луча и осушил стакан с водой, оставшийся на столике у кровати. Взглянул на наручные часы. Шел второй час дня, а Бен чувствовал, что еще не отоспался как следует. Он так взмок, что не решался втянуть носом собственный запах. Полчаса простоял под душем сначала с тепловатой, потом с холодной водой, медленно приходя в себя. Элизабет… Она, должно быть, вернулась в квартиру на Дюпон-серкл. Вот и хорошо. За ней пресса не охотится. Он позвонил в контору Эллери Ларкспура.

– Бенджамин, я уж заждался звонка.

– Ну, вот и он. Ты добрался до президента?

– Сперва я должен тебя спросить, что, ради всего святого, произошло вчера на приеме? Мак мне с утра устроил страшный скандал, сказал, что ты затеял ссору с Хэзлиттом и Шерманом Тейлором.

– Черт, вот это и впрямь дурная новость… Человек из лагеря президента препирается с парнями, которые норовят вышибить его с ринга. Дурной стиль! – Бен почесал в затылке, просто чтобы увериться, что разговор ему не снится. – Вообще-то мы беседовали наедине, без лишних ушей…

– Ну, команда Хэзлитта уж точно извлечет из твоего поведения все возможное. У меня такое впечатление, что Летучий Боб лично натравил на тебя ведущего своей кампании, Герби Рича. А Герби позвонил Маку – отсюда и вся история.

– Хорошо. Ты не думаешь, что Летучего Боба мог разъярить тот факт, что я назвал его убийцей? Возможно, да? А Шерман Тейлор подстрекает его ввести войска в Мексику и ее аннексировать. Они оба маньяки, Ларки… Вот что должно беспокоить Мака, а не то, что я заставил этих мерзавцев пару минут покорчиться на крючке.

– По правде сказать, дело не только в Маке. Кажется, у президента тоже припадок.

– Ларки, он должен заткнуться на фиг и выслушать меня.

– Стало быть, ты один знаешь, как себя вести? – Ларки улыбался в телефонную трубку. Его ничто не могло вывести из себя.

– Начинаю думать, что так. Кто-нибудь мог бы мне сообщить, что, мол, хорошо бы устроить взбучку этим типам…

– Боюсь, ты строишь воздушные замки. Не забывай, в Вашингтоне ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Тем не менее я поговорил с президентом… Он хочет знать, нашел ли ты то, что искал?

– Не нашел. Но ему лучше поговорить со мной – или он прочтет все завтра утром на страницах «Пост».

– Не стоит угрожать президенту, Бен.

– Я не угрожаю. Я обещаю. Есть разница. У меня такой материал, что он выбьет с первой страницы все прочие новости. Ты же знаешь, они печатают все, что попадает им в руки, а этот кусок слишком сочный, чтоб им пренебречь. У Ласалла имеются тайные источники? Ну так я намерен стать источником для другой стороны, и пусть, когда дым рассеется, Бог решит, кто прав. Я хочу видеть Чарли. Да или нет?

– Я не уверен, Бен.

– Чушь собачья! Если он так нерасторопен, посоветуй ему читать завтрашние газеты.

– У меня есть предложение, Бен. Почему бы тебе через часок не заглянуть ко мне? Как раз будет время перекусить. Как насчет чашечки «Пимм»? Вполне по погоде. – Он демонстрировал благодушное спокойствие перед лицом готового взорваться Бена. Ларкспур числил на своем счету немало улаженных дел. Сейчас он готов был промокнуть очередную кляксу.

– Буду через час, – сказал Дрискилл.

Джорджтаунский офис Ларкспура над Потомаком основательно удивил Бена. Ларкспур относился к тому типу людей, которых ожидаешь увидеть среди панелей темного дерева, книжных шкафов со множеством фолиантов, персидских ковров, тяжелых занавесей и кожаных кресел. Поэтому Бена застала врасплох светлая строгая комната, освещенная легкими белыми островками мебели в рассеянном свете, с прозрачными занавесками, мраморными и стеклянными столами, с немногочисленными пачками бумаг, – такой, наверно, представляется кинорежиссерам приемная на небесах. Сюда следовало бы явиться в классическом костюме, например в белоснежной тоге, с лирой в руках, и входить на цыпочках, чтобы не потревожить святого Петра. Но первое удивление было ничто по сравнению со следующим сюрпризом, открывшимся, когда Бен, пройдя по стандартному белому ковролину, рассмотрел поджидавшую его троицу.

Ларкспур сидел за белым столом, скрестив длинные ноги и выставив блестящие носки черных ботинок. Элизабет занимала белое кресло. На ней было блеклое хлопчатобумажное платьице с кирпичным узором по белому фону, вызывавшее в памяти Средний Запад.

В соседнем кресле, сложив руки на коленях, сидела молодая женщина в джинсах и топике, в сандалиях.

Рэйчел Паттон.

– Добро пожаловать, Бенджамин, – сказал Ларкспур и кивнул на кувшин на передвижном столике для напитков, стеклянном с никелированными деталями. – Чашечку «Пимм», как обещал… Тебе сейчас, пожалуй, не помешает что-нибудь выпить. Прошу, наливай по вкусу.

– Что за черт? Кто-то решил, что это остроумная шутка? Или у вас вечеринка? – Он мрачно оглядел всю компанию и налил коктейль «Пимм» в высокую стеклянную кружку, где уже лежал ломтик огурца и кубики льда. – Счастлив, что попал в число приглашенных.

– Бен, – начала Элизабет и подчеркнуто продолжила: – Прошу тебя…

– Мисс Паттон! Рэйчел… как поживаете? Вы так внезапно нас покинули…

– Простите, мистер Дрискилл. Мне действительно жаль… – У нее дрожали губы.

– Неужели? Да, и мне тоже, мне тоже. Если уж кому и плакать, так скорее мне.

– Я так испугалась. Запаниковала, когда увидела, что он за мной наблюдает. Я вас разочаровала тем, что осталась жива? – Она выдавила улыбку.

Бен пожалел, что нельзя устроить ей хороший старомодный нагоняй.

– Ларки, что это за фигня? Час назад ты меня спрашивал, нашел ли я ее, и я ответил, что не нашел, а теперь, оказывается, она сидит у тебя. Терпеть не могу таких игр! – Он покачал головой. – А, черт с ним. – Он жадно отхлебнул из кружки. – Элизабет, не слишком ли далеко ты зашла? Я что, уже враг тебе? Разве я не участвовал во всем этом деле с Рэйчел? Что, нельзя было позвонить?

Элизабет заговорила:

– Я вернулась на квартиру поздно ночью… и застала ее там. Она меня ждала.

– Слушай, Бен, – вмешался Ларки. – Мы ее успокоили. Заверили ее, что ты не мерзавец…

– Надо же, какое облегчение! Как ты меня утешил. Господи! Мы уже уладили этот вопрос в Вермонте, – огрызнулся Дрискилл. – Или я ошибаюсь?

Элизабет сказала:

– Сейчас нет времени сердиться. У нас много работы…

– Однако времени хватило, чтобы гонять меня по всему Джорджтауну. Элизабет, я думал, ты только и мечтаешь, чтобы я бросил это дело.

– Ларки, похоже, считает, что уже поздно.

– Да что ты? И кому же пришлось умереть, чтобы его переубедить? Ну, Ларки, не знаю, как и благодарить. Как видно, у меня сегодня счастливый день.

– Бен, – перебил Ларки, – ты можешь что-то добавить к рассказу о вчерашнем столкновении с Хэзлиттом и Тейлором?

– Еще бы! Такого удовольствия я давно не испытывал!

– Зачем ты с ними связался, Бен?

– Ну, сперва я намеревался показать им ту странную линию и посмотреть, поймут ли они, что она означает…

– А что она означает?

– Я не знаю. – Дрискилл, чтоб успокоиться, сделал еще один большой глоток. – Хэйз Тарлоу послал ее на свое имя в день гибели, а ко мне она попала случайно. Для него это было важно, так что я должен был предположить, что он получил ее от Герба Уоррингера, после чего обоих убили. Вот я и стараюсь выяснить, что, черт возьми, она значит. Сдается мне, Боб Хэзлитт знает ответ. Может, речь идет о сделке с недвижимостью, и это граница участка, а Хэзлитт затевает какое-то мошенничество… или это русло какой-то реки… или проселочная дорога – понятия не имею. Но это важно.

– Ты не хочешь испытать меня? – Ларкспур протянул руку и ободряюще улыбнулся. – Конечно, я тоже ничего не пойму, но почему бы не попробовать.

– Давай попробуем. – Бен достал из бумажника листок и развернув, положил на пустую стеклянную столешницу, предоставив Ларкспуру самому тянуться за ним.

Ларкспуру хватило короткого взгляда.

– Бессмыслица. Что она может означать? – Дрискилл пожал плечами. – А что сказал Хэзлитт?

– Ничего. Я ему не показывал. Он был слишком занят тем, что орал на меня. – Бен то и дело поглядывал на Рэйчел Паттон.

– Ну, ты отменно провел вечер, – заметил Ларкспур. – Мне почему-то кажется, что Дрю гордился бы тобой.

– Дрю знал, когда настает время действовать. Что бы он ни задумал, значит, тому пришло время… Не знаю… Я не так терпелив, как Дрю. Но он был настоящий мужик и знал, когда наносить удар.

– Нам бы сейчас пригодилась его мудрость. – согласился Ларкспур.

– Президент, Ларки! Как вы с ним договорились? Разве он не хотел как можно скорее увидеть Рэйчел? В последний раз, как он на меня орал, только ее и требовал.

Ларкспур играл с листком бумаги.

Молчание нарушил тихий голос Рэйчел Паттон:

– Мистер Дрискилл… Я пряталась у подружки по колледжу, в Пенсильвании. Я боялась, но понимала, что надо что-то делать. Нельзя же было вечно скрываться. Я нашла Элизабет. Не знаю, как тот человек сумел меня выследить. Казалось бы, невозможно. Я пришла поздно ночью… Я вспомнила, что еще не все вам сказала. Хэйз Тарлоу говорил еще кое-что. Он сказал, что секрет в самой глубине разведслужбы, «но они о нем даже не знают». Не понимаю, что он хотел сказать, но мне это вспомнилось среди ночи, после того, как я сбежала из «Мидддбери». Он сказал, что он, Дрю и я занимаемся тем, что «открываем им его». Заставляем их увидеть… Почему-то это меня напугало. Хотя я к тому времени уже всего боялась… А потом они оба погибли, и я не знала, что мне теперь делать, как я могу помочь им узнать…

– Может быть, – утешил ее Ларкспур, – вам еще что-то вспомнится.

– Мистер Тарлоу меня спрашивал, знаю ли я, что творится в «Ай-си-оу» – в спутниковом агентстве. Я не знала. И не знаю. Но, может быть, дело как раз в нем?

Дрискилл возвел глаза к небу.

– Бен, – сказал Ларкспур, – мисс Паттон изложила мне историю тайного канала. А версия Чарли мне, конечно, уже известна. Думаю, мы должны устроить ей возможность с ним поговорить. Как по-твоему, разумно?

– Господи, а я о чем? Конечно! Только вот, уверяю тебя, я пока не вижу во всем этом смысла. Потому-то я и хотел сперва поговорить с Чарли. А потом заставим его выслушать Рэйчел. Ты можешь присмотреть за их свиданием. Но сперва с ним увижусь я. Он будет тебе благодарен. – Солнечные лучи, отражаясь от воды Потомака, били в окно, играли на крышках столов. От них было больно глазам.

– Он мне должен отзвониться. Постарается освободить для вас время. А пока вы в порядке? – Ларкспур посмотрел на женщин. – Может, позвонить в министерство юстиции и попросить для вас охрану?

Элизабет взглянула на Бена. Тот покачал головой:

– Только не ФБР.

– Опасности наверняка нет – я освободилась от слежки, мистер Дрискилл. Тот, кто за мной следил… он никак не мог узнать, где я сейчас.

– О, господи, многому же вам еще предстоит научиться, – вздохнул Бен и обратился к Ларкспуру: – Звони мне по этому номеру. Это мобильный. Я хотел бы встретиться с Чарли как можно скорее. Например, сегодня вечером.

– Сделаю все, что в моих силах, Бенджамин. Но я не чудотворец.

– Все же постарайся совершить чудо, Ларки.

Том Боханнон выпивал в открытом кафе в вашингтонском порту, где под конец дня стало людно. От воды тянул ровный ветерок: бахрома зонтика над столом трепетала, а на табуретках у стойки бара вертели попками хорошенькие девушки в очень коротких юбках. Все до одной загорелые. Здесь царила атмосфера модного яхт-клуба, хотя это был всего лишь бар, прилагавший все усилия для создания подобного образа. Том пил «Куба либре», смаковал напиток, ощущая на языке привкус рома, сильно разбавленного кока-колой. Здесь шла простая жизнь, от которой он отказался – или в которой ему было отказано. На коже у него блестел налет пота. Он всю жизнь потел.

Потел в Африке. В Бейруте купался в поту. Вечно его посылали туда, где жарче всего. Почему это в Норвегии или в Финляндии никогда не возникало проблем? Он бы не отказался носить овчинный тулуп. В жаркую погоду его одолевали воспоминания, вспоминалась кровь, капающая из месива, где секунду назад были его ногти… Вспоминалась проволока, все туже стягивающая мошонку, и усилие воли, которым он отгонял кровь от мозга, стирая боль и страх. Он улыбнулся хорошенькой официантке: «Нет, все хорошо, не надо другого коктейля». Он отсчитал пятерку и два доллара, прижал их блюдцем, чтобы не сдуло ветром. Он уже довольно давно занимал этот столик. Убрав долларовые бумажки, он заменил их еще одной пятеркой.

Трое вышли из здания офиса и остановились над изогнутой лестницей, ведущей к площади, откуда он наблюдал за ними. Посовещавшись, они вслед за мужчиной, Беном Дрискиллом, стали спускаться, приближаясь к нему. Лицо Тома Боханнона им ничего не говорило. Они его никогда не видели. Сегодня он был бизнесменом: длинные темные волосы, зачесанные на сторону, спадали на воротник. Глаза стали темно-карими. Он был в галстуке от Николь Миллер с ярким рисунком бейсбольной тематики, в полосатой рубашке, в светлом льняном костюме и туфлях от Гуччи. Мистер Толстая Задница. То ли рекламщик, то ли владелец газеты, специалист по запудриванию мозгов, – глазеющий за выпивкой на цыпочек вдвое моложе себя, темные очки в темной оправе висят на цепочке на шее, потому что он сидит спиной к солнцу. Да хрен с ними, пусть хоть за соседний столик садятся. Он не против. Даже удобнее.

У него и так удачный день. Удачно, что девица наконец показалась в квартире Элизабет Дрискилл. Вот в чем главное неудобство, когда слежку ведет один человек. Если упустил объект, то с ума свихнешься, пока его снова найдешь. Приходится брать под наблюдение место, где он вероятнее всего должен появиться. Если ты достаточно терпелив, обычно они рано или поздно появляются.

Они уселись за два столика от него. Он загородился выпуском «Века рекламы», наблюдая поверх газеты. Слух у него был отточенный.

Он уже много часов держал их под присмотром и успел подключить машину Элизабет Дрискилл.

– Не останавливай машину, – сказал Бен. – Сделайте вид, что осматриваете город. Объезжайте центр Кеннеди, взгляните на Смитсоновский, главное, не останавливаться. Катайтесь до поздней ночи, а потом я вас встречу в пиццерии «Джепетто». До тех пор отдыхать вам не придется. Но я вряд ли задержусь у президента больше, чем на час.

– Хоть где-то нам надо будет передохнуть, – возразила Элизабет.

– Вообрази себя Летучим Голландцем, обреченным на вечные скитания.

– Ясно, ясно.

– Я достаточно доходчиво объяснил?

– Бен, она уверена, что слежки нет.

– Может, и нет. Но они могли оставить кого-то у квартиры. Ты ведь не знаешь. Она уверяет, что видела его в Вермонте. Если он потерял Рэйчел там, это еще не значит, что он не подхватил ее на другом конце. Я ни черта не разбираюсь в таких вещах, но это даже мне известно. Так что к квартире и не приближайтесь, поняла? Рано или поздно Рэйчел понадобится охрана… но сперва она должна встретиться с президентом. После встречи с ним станет слишком поздно, она уже ничем больше не сможет им повредить.

Элизабет сидела за рулем своей машины.

– Хочет кто-нибудь «биг мак»?

– Я ради него убить готова, – откликнулась Рэйчел.

Они сидели в «Макдональдсе», когда зазвонил его сотовый.

– Ларки?

– Непросто было, Бен, но тебя ждут. – Ларкспур вздохнул, словно исполнил все, что в силах человеческих. – Все должно быть тише тихого, понимаешь? Если это выйдет на свет, президент предстанет в глазах публики лжецом, лицемером и заговорщиком. В этом кадре у него плохой вид.

– Вид всегда не очень-то, Ларки.

– Встречаетесь в Национальном соборе. В полночь возьмешь такси на стоянке у «Уилларда». Скажешь высадить тебя на перекрестке Массачусетс-авеню и Северо-западной Соборной. Иди к собору. Ворота с новой системой охраны будут открыты. Пройдешь через них и двигайся к самому собору. Свет будет только над одной дверью – не знаю, над которой, но можешь мне верить. Пройдешь в освещенную дверь. Он будет ждать внутри.

– И там я вдруг наткнусь на труп?

– Бенджамин, я просто не могу припомнить случая, менее подходящего для шуток. Ты уж пощади меня.

– Обожаю, когда ты так надуваешься. Развеселись, Ларки, не то как бы давление не подскочило.

– Спасибо, о своем давлении я позабочусь. Я бы кого угодно убил за сигарету. Но я поверил в пластырь, и пластырь сделает меня свободным. Если он подействует, значит, я прошел самую трудную проверку. Не забудь, как только ты войдешь в ворота, окажешься под пристальным наблюдением. Не сбейся с пути и не перепутай дверь. Люди нервничают. Президенту никак не полагается пускаться в тайные вылазки. Надеюсь, ты оценишь это, Бен.

– Кажется, источник надежды вечен. – Он ожидал от Ларки очередного упрека в легкомыслии, но на том конце провода молчали. – Спасибо, Ларки. Я оценил, как ты рисковал ради меня.

– Угу. Не опаздывай, Бен.

В одиннадцать тридцать Дрискилл вышел из машины перед «Уиллардом».

– Поторапливайся, Бен, – усмехнулась Элизабет.

Напряжение спало. Они снова были союзниками. Может, потому, что действовали вместе, и она не оставалась больше одна в пустоте.

– Ладно, свидание будет недолгим. Потом я попрошу кого-нибудь меня подвезти – почему бы ребятам из секретной службы не подкинуть меня к «Джепетто», верно? Так что ждите.

– Отлично звучит.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

– Я тебя люблю, – прошептала она.

– Ты это всем говоришь. Рэйчел, – обратился он к девушке. – Глаз не спускайте с Элизабет. Держитесь вместе.

– Как скажете, мистер Дрискилл.

Все прошло, как обещал Ларкспур. Ночь была тихая, только иногда порыв ветра приносил дождливую морось. В лучах фар, протянувшихся вдоль Висконсин-авеню, блестели капли. Шины шуршали по мокрому асфальту. Гигантская тень собора с отблесками городских огней на известняке готических башен выросла над улицей в роскоши сада за надежной изгородью, снабженной охранной системой против размножившихся в последнее время вандалов. Бен отсчитал плату за проезд и вышел из машины. Дождавшись разрыва в потоке машин, он пересек улицу и увидел оставленную открытой калитку. Калитку, а не большие ворота, как он понял из объяснений Ларкспура. Впрочем, он не собирался предъявлять претензий великому человеку, который, надо думать, просто повторял то, что ему было сказано. Теперь за ним через ночную оптику наблюдала секретная служба. Дрискилл чуть ли не кожей ощущал взгляды, будто пальцами проводившие по ребрам, напоминая, что он не один. С лампой над входом в собор проблем не возникло: как и было обещано, горел единственный огонек. Ветер шелестел в листве, стряхивая воду с ветвей. Ночь пахла свежей пашней. Бен открыл дверь и вошел.

Внутри было сумрачно, но слабый свет позволял видеть окружающее. Он ждал, прислонившись к холодной каменной колонне. Выждав несколько минут, сказал ненатурально громким голосом:

– Да ради бога, какого черта понадобилось тащить меня сюда среди ночи? Объявись, Чарли, не то я уйду, и, честное слово, ты об этом пожалеешь. Предпочитаю кусты, набитые снайперами, снаружи.

Совсем рядом из тени ответили:

– Я подумывал, не оставить ли тебе след из хлебных крошек к склепам внизу.

– Мистер президент, я уже неделю иду по следу из хлебных крошек.

– Да, мне говорили. Пойдем пройдемся. – Они пошли рядом, президент чуть впереди. – Мне здесь нравится. Ты, небось, и не знаешь, что центральную башню – она, кстати, называется «Слава в Вознесении» – окружают девяносто шесть ангелов. И у каждого свое лицо. Мне это нравится. А вон там, в «космическом окне», в память «Аполлона-одиннадцать» оставлен кусок лунного грунта, вплавленного в стекло. Не говори, что тебе это известно – хотя должно быть известно всем. Не подумай, будто я вчера слез с сеновала, но все же что за страна у нас!

– Нам понадобятся все девяносто шесть ангелов.

– Ладно, давай начинай. Что ты надумал? Зачем мы здесь?

– В том-то и вопрос: зачем я вытащил тебя среди ночи? Что за чертовщина творится с тобой и с твоей кампанией? Все это дело с LVCO – я должен знать все… потому что мне не хотелось бы причислять тебя к подонкам…

– Бен, поверь, я ничего не знаю об этих проклятых акциях. Даже если ты считаешь меня алчным мерзавцем, подумай, неужели я настолько глуп, чтобы так нарываться? Что я, не понимаю, что в наш век баллардов и ласаллов подобные штуки непременно выплывают на свет? Господи Иисусе, Бен, смотри на вещи трезво. Я не герой – я до смерти боюсь, что кто-нибудь доберется до старого Говарда Каррузерса, который в бытность школьным надзирателем поймал меня, четырнадцатилетнего, когда я дрочил в туалете для мальчиков.

– Понятно. Ты невинен, как новорожденный. Однако Ласалл вполне уверен в себе. Или же блефует. Давай считать, что блефует, и потребуем доказательств. Если это неправда, ему придется чертовски постараться, чтобы раздобыть акционерные сертификаты, фотокопии отчетов… если он не бросит это дело. Ты говоришь, что чист… Значит, доказать он не сможет.

– А, черт, типы вроде Ласалла докажут что угодно, примутся размахивать поддельными сертификатами, фальшивыми записями и тому подобным, как старик Джо Маккарти в деле о коммунистах в госдепартаменте. Слушай, я уже нацелил твою нью-йоркскую контору на проверку файлов Дрю и слепых трастов, и первичная проверка показала, что акций LVCO там нет.

Бен грустно покачал головой:

– Чарли, Чарли… Ты слишком давно занимаешься этим грязным бизнесом, чтобы не понимать: в бумагах непременно найдется хоть что-то – что-то, доказывающее, что Дрю устроил продажу акций или их вложение в слепой траст. А слепой траст нас не спасет, потому что LVCO все это время получало правительственные контракты, лезло все выше и толстело и жирело, а кто, черт возьми, был главой правительства? Ты, Чарли. Своей слепой жопой чую, ты знал, какие контракты попадали к LVCO. И поверь, если документы не в твою пользу, сам знаешь, где они всплывут.

– В шоу Ласалла, – мертвым голосом подсказал президент.

– Точно. Не в его духе рисковать и плюхаться в лужу. – В тусклом могильном свете пустынной церкви, среди сырой каменной сырости, Дрискилла меньше, чем обычно, смущало общение с президентом. Сейчас Чарльз Боннер, лишенный ореола власти, больше походил на обычного человека. – Чарли, за свою долгую карьеру адвоката, имея дело с семействами, дерущимися за наследство, с владельцами компаний, грабящими собственные предприятия, с союзами, захапавшими пенсионные фонды ради незаконных афер, я не раз видел, как подставляют людей. Ну, давай сойдемся на том, что ты ничего не знаешь. Кто-то ведет игру на высокую – невероятно высокую – ставку, и они убеждены, что могут выставить тебя виноватым по уши. Ласалл слишком умен, чтобы начинать тему в надежде, что доказательства объявятся позже. Ему наплевать, кто у нас президент, – для него ты ничем не отличаешься от любого другого бедолаги-чиновника, ему главное – сюжет. Кто-то тебя подставляет, Чарли, и мы должны выяснить, кто этим занимается. – Дрискилл тяжело перевел дыхание и продолжал вколачивать: – Еще одно. Зачем этот Ник Уорделл звонил мне из Айовы? Когда я добрался в Белый дом от Биг-Рам, ты уже знал о смерти Тарлоу. Мне не сказал, но знал. Наверняка Ник тебе позвонил… Так зачем он звонил мне?

– Он позвонил Кларку Бекерману из НДК. А Кларк перезвонил мне. Я велел Кларку позвонить ему и от моего имени попросить связаться с тобой.

– Что-что?! Что за бред ты несешь? Это не ты ли велел мне не соваться в дело Хэйза и вообще ни во что…

– Бен, мне нужен был человек! Человек, который бы занялся этим делом. Как ты не понимаешь, я никому не мог верить… целиком, по-настоящему доверять. А попросить тебя не мог, боялся, что ты откажешь. Мол, Чарли, старина, мне совсем не по душе все эти скользкие политические интриги, все это вашингтонское дерьмо. Ты бы сказал, что Дрю послал Хэйза на смерть, и черт тебя возьми, если ты пойдешь по той же дорожке… Я не мог допустить, чтобы ты отказался. Но твои поступки так легко просчитать… Если бы я выставил тебя из дела, а ты бы об этом узнал, ты бы так взбесился, что взялся бы за него по собственной воле. Ты всю жизнь был такой. Ну вот, я и сделал то, что должен был сделать. – Президент стоял, засунув руки в карманы, прислонившись к большой колонне, глядя на Бена с улыбкой, в которой сквозила озабоченность. – Вот тебе и вся правда, дружище.

– Господь наш Иисус Христос! Страшный же ты тип…

– Бен, кто был настоящим лидером в нашей нотр-дамской команде? Крутой квотербек? Я? Ты всегда вел себя так, будто считал меня главным. Но настоящим лидером, тем парнем, за которым они бы сквозь стену прошли, был ты… потому что они знали: если уж ты вцепился во врага зубами, так повиснешь и не отпустишь, пока не останется только один из вас. Для тебя либо победа, либо смерть. Мы это знали, мы видели, как ты пробиваешься к парню с мячом, слышали треск, когда сталкивались щитки, видели, как он валится, видели, как ты выбираешься из грязи, словно какой-то дарвиновский безумец, оставляя его спешить на встречу с Создателем… Мне нужен был тот Бен Дрискилл, человек, который докопается до правды, который узнает правду и спасет мою задницу. Поверь, Бен, правда меня бы спасла, но правда испарилась на глазах, растаяла в воздухе. А ты бы не стал стараться для одного меня, если бы я тебя попросил… – Он шагнул ближе, заглянул Бену в лицо, взял его за рукав. В зыбком мерцающем свете свечей его лицо блестело от пота. – Я прошу тебя сделать это ради лучшего из известных тебе и мне людей… ради Дрю Саммерхэйза. И больше того, я прошу тебя сделать это ради твоей страны. Так хотел бы Дрю. Мы с тобой это знаем. Ты должен остаться со мной. Ты нужен команде, дружище. Такой большой игры у нас еще не было…

– Ублюдок. Ты уже выложил все свои карты, Чарли. Карта – «Нотр-Дам». Дрю Саммерхэйз – карта. Патриотизм – карта… У тебя на руках ничего не осталось.

– Верно. Я в твоих руках, Бен.

– И что я должен делать? Послать тебя на все буквы, за то что ты меня использовал? Играл на мне, как Фриц Крейцер на своей скрипке!

– От всей души надеюсь, что нет. Ты мне нужен в команде, Бен. Игра идет у самых ворот.

– Ладно, ладно, ты перебираешь с метафорами. Я в команде, в команде… Но и ты уж займись разгребанием дерьма. Тебе через несколько дней отправляться в Чикаго, а Боб Хэзлитт жрет твой ланч.

Президент отвернулся, отошел, встал подбоченившись, разглядывая лица ангелов.

– Я все думаю про тот проклятый тайный канал, действовавший прямо у меня под носом. Дрю… О чем он думал? Тарлоу… Кто еще в нем участвовал? Хозяин зеркал! Господи! Если с LVCO меня кто-то подставил, Бен… Мне не хочется этого говорить, господи, как не хочется, но мой портфель был в руках Дрю, и Дрю заправлял тем тайным каналом… все эти счета на Кота-рыболова. Тарлоу работал на Дрю, та девица Паттон была простым курьером, и ей кажется, что кто-то за ней охотится. Ларки мне доложил, что она обнаружилась у дверей Элизабет. И этот таинственный хозяин зеркал… он существует или кто-то изобрел его вместо ширмы? Бен, я думаю о том, о чем и подумать нельзя, я ничего не могу с собой поделать… Не Дрю ли меня подставил? Он мог это сделать, он знал способ, у него был доступ… Ему это было бы легче, чем кому-либо другому…

– Слушай, хозяин зеркал – Саррабьян. Положись на мое слово. – Чарли откровенно удивился. – Только… не говоря о том, что твоя версия – полный бред, о чем ты говоришь? Что Дрю охотился за твоей головой? Что он вложил в эту игру все, наладил тайный канал, а потом тот, кто за этим стоит, кто бы это ни был, убил Дрю и захватил заговор в свои руки? Ты это хочешь сказать?

– Ну, это согласуется со всем, что нам известно.

– У Дрю не было мотива ни для чего подобного. Зачем бы ему это делать?

– Бен, а ты все продумал? Может, он считал меня никудышным президентом! Может, считал, что последним достойным деянием на государственной ниве было бы уничтожить меня!

– А, бога ради! Бред параноика. Скажи еще, что у него была скрытая опухоль мозга, и она заставляла его совершать самые дикие поступки. Ну нет, это не пройдет. Дрю – это Дрю. Для чего бы ни был устроен тайный канал, только Дрю не пытался тебя свалить. Если ты допускаешь такую возможность, меня уволь! – Хотел бы он чувствовать такую уверенность, с какой говорил.

Президент пожал широкими плечами. Терпение его было на исходе.

– Я только сказал, что это согласуется с фактами. Во всем происходящем чувствуется рука Дрю. Сложно, изобретательно, обдуманно… Ну, может, Дрю действительно верил, что так надо. Или верил, или его заставили действовать шантажом… Думаю, такое возможно. А потом его убили. – Он протянул руку, тронул Дрискилла за плечо: – Ты должен узнать правду, дружище.

– А что, если правда вам не понравится, мистер президент?

Президент тихо рассмеялся.

– Ты забываешь, Бен… Истина делает нас свободными. Так или иначе, разве не так? Ну, ты на борту?

– Если ты позволишь мне действовать по-своему. Карт-бланш…

– Как скажешь, Бен.

– Тогда я на борту.

Президент повернулся лицом к скрытым тенями скамьям:

– Слышал, Ларки?

Дрискилл развернулся, как ужаленный, и увидел выходящего из темноты Ларки.

– Конечно, слышал, мистер президент. Я же говорил, что нужно только воззвать к его лучшим чувствам. Ничего не поделаешь, – добавил он, подходя к ним. – Дрю мертв. Но замены лучше этого парня нам в жизни не найти.

– Грубо играете, ребята, – проговорил Дрискилл. – Ты напустил на меня Рэйчел Паттон, он напустил на меня тебя… Еще немного, и я из комнаты выйти побоюсь.

– Ты не побоишься, – отозвался президент. – Только не ты, Бен. – Он протянул руки перед собой – быстрое движение, чтобы разогнать кровь. – А Рэйчел Паттон… когда я ее увижу? – Он перевел взгляд от Ларкспура к Дрискиллу. – Так когда?

– Почему бы не теперь? Они с Элизабет лакомятся пиццей у «Джепетто» в Джорджтауне. Прикажи парочке ребят из секретной службы доставить меня туда, и я сдам ее им на руки.

– Отлично. Она переночует в Белом доме! Теперь дело пойдет, Бен. Все будет хорошо… и ты убедишься, что я не жулик.

Ларкспур хихикал всю дорогу до ворот.

Глава 18

Она вела машину по столичным улицам. «Дворники» изредка проезжались по стеклам, стирая туманную изморось, а он ехал за ними, слушая передачу с «жучка». Слежки они не замечали и пребывали в блаженной уверенности, что им ничто не грозит. Мишень не видела стрелка: она не сомневалась, что он отказался от преследования. И разговор они вели на удивление пустой, по-девчачьи глупый. Пара дурех. Мир без них станет лучше. Или хотя бы без одной из них. Ему заказали только одну. Честно говоря, вторая, жена Дрискилла, в некотором смысле произвела на него впечатление. И теперь он с разочарованием слушал ее болтовню. Спустя какое-то время он начал понимать… Она пыталась овладеть собой: что бы ни думала девчонка, вторая испытывала беспокойство.

Он наблюдал, как они любуются мемориалом Линкольна. Затерянный в тумане, памятник выглядел царственно-величественным. Линкольном он восхищался. У него даже имелось десять миниатюрных Линкольнов. Когда-то, очень давно.

Они не выходили из машины. Он ждал, позволив своим мыслям свободно блуждать.

Он проводил их к мемориалу Джефферсона и снова посидел, вглядываясь сквозь туман. Они осматривали исторические достопримечательности. Убивали время. Он не выпускал их из вида, дожидаясь своего шанса. Смотрел, как они проезжают мимо Вьетнамского мемориала. Этот памятник особенно много значил для него. Там воевал его отец.

Он следом за ними проехал через Джорджтаун, вдоль канала, на Эм-стрит, уже затихавшую к ночи. Было за полночь. Они свернули направо у книжного магазина, освещенного единственной лампочкой, и еще раз направо, в путаницу старых улочек и переулков, более или менее параллельных Эм. Было темно, было тихо, и туман мелкими капельками оседал на ветровое стекло. Камни мостовой стали скользкими…

– Мне не хочется парковаться на Эм, – сказала Элизабет. – В барах, случается, задерживаются допоздна. И выходят пьяными. Несколько месяцев назад мне взломали эту машину: разбили стекло, украли CD-плеер…

– Только этого не хватало, – согласилась Рэйчел Паттон.

Идущая позади машина включила дальний свет, сворачивая на узкую улочку. Фары мигнули и погасли, когда машина притормозила на вираже.

– Вот о чем я и говорю. Кое-кто едет домой, набравшись по уши.

Машина позади вдруг увеличила скорость, пошла на обгон на слишком узкой дороге, неуверенно вильнула и с мучительным металлическим скрежетом процарапала им дверцу и крыло. Примерно так скрежещет касса, выдающая чек за ремонт или страховую премию – выбирай на вкус.

– Дрянь! – вскрикнула Элизабет и высунулась в окно: – Ты, придурок!

Она попыталась затормозить, отстать, в то время как второй водитель, сообразив, что натворил, в растерянности дернул баранку не в ту сторону, перегородив дорогу. Она нажала на тормоза, колеса проскользнули по мокрой дороге, и она увидела, как Рэйчел Паттон бросило вперед, на ветровое стекло, и сама почувствовала удар о руль, и не было воздушного мешка, чтобы смягчить столкновение.

Они остановились, но успели смять дверцу второй машины. Рэйчел, застонав, отвалилась назад, на спинку. От столкновения с ее лбом на стекле осталась паутина трещин.

Элизабет никак не могла вздохнуть. Она чувствовала подступающую тошноту.

Пьяный идиот обходил свою машину, направляясь к ним.

– Господи, извините, леди… – Точно, и говорит как пьяный. Не удивительно! – Акселератор заело… чтоб его. – Мужчина пошатнулся.

Ей вспомнился курс самообороны, который она проходила еще в ордене. В большом городе монахини могут стать объектом нападения, так что она усвоила пару приемов.

– Вы меня ослепили дальним светом… вы пьяны! – У Элизабет не было слов. Она наклонилась к Рэйчел. – Ты как?

– Кажется, в порядке. – Девушка опасливо пощупала пальцем лоб. – Голова болит.

– Слушайте, – говорил тот тип, остановившись в паре шагов от дверцы Рэйчел, – я все исправлю, ладно?.. не нужно обращаться в страховую компанию, ну, вмешивать их, понимаете…

Элизабет толкнула как следует, и изуродованная дверца с ее стороны наконец распахнулась. Она выбралась из машины и обожгла виновника аварии свирепым взглядом через капот.

– Мы вызываем полицию! – процедила она. – Мы все расскажем. Вы пьяны, вы создаете опасность на дороге!

– Я заплачу пятьсот долларов, наличными. Мой друг держит мастерскую, поезжайте к нему и… – он повернулся к Рэйчел. – Эй, мисс, вы что-то плохо выглядите… блевать тянет? – Он открыл дверь, и она почти выпала наружу, навалившись на него. – Ох, извините уж, леди. – Он взглянул на Элизабет. – Вашу подружку щас стошнит.

Рэйчел Паттон вырвалась из его рук, издав булькающий звук, упала на колени. Слава богу, ублюдок ее подхватил. Элизабет расслышала, как она охнула.

– Тише-тише, мисс, – посоветовал пьяный и снова оглянулся на Элизабет. – Думаю, ей бы лучше прилечь.

Элизабет все еще не отдышалась. Она обошла сзади свою машину, услышала сдавленный вскрик Рэйчел, бросилась к девушке и встала на колени над ее телом. В свете фар видны были ярко-красные пузыри крови у нее на губах. Кровь, булькая, вытекала на грудь и собиралась в лужу под телом.

Она поняла.

Мужчина отступил назад.

– Она ужасно выглядит… я вызову девять-один-один.

Элизабет в прыжке вогнала кулак ему в пах, отбросила, но поскользнулась на мокрых камнях, в луже крови, и упала. Она ударилась затылком о выступающий булыжник, почувствовала, как что-то хрустнуло, и все вокруг начало вращаться, а когда она поднялась на колени, он опять смотрел на нее сверху, зажимая ушибленное место, чуть согнувшись от боли.

– Лежите, – шепнул он, – просто лежите. Вас это не касается.

Она хотела схватить его за ноги, но он отбил руку, и она упала ничком, ударившись лбом о радиатор, потом о бампер и снова о камни. Она понимала, что теряет сознание, все кружилось, а он отступал, и она услышала, как на пустынной улице завелся мотор машины, слышала, как он отъезжает, и все гасло, гасло…

Бен не нашел их у «Джепетто».

Секретной службе понадобился час, чтобы разыскать их через полицию округа Колумбия. Дрискилл, у которого сердце бешено колотилось, а внутренности скрутило в тугой узел, добрался до больницы Святого Петра вскоре после Боба Макдермотта. Мак уже взял все в свои руки. Тереза Роуэн отрядила агентов секретной службы, на случай, если больница, где к рассвету собрались могущественные персоны, подвергнется нападению. Макдермотт встречал Дрискилла в приемной отделения скорой помощи. Подойдя, он не раздумывая обнял Бена.

– Не теряй надежды. Она из породы бойцов, и она еще жива. Мы уже обнаружили «жучка» в ее машине. Кто-то их прослушивал. Не знаю, что и сказать, Бен.

– Рэйчел Паттон?

– Черт… она умерла. Безнадежно с самого начала.

– Удар ножом в сердце, так?

Макдермотт опешил:

– Кто тебе сказал?

– Никто. Я знал.

– Да, так и было. Точно как с Хэйзом Тарлоу.

– И с Гербом Уоррингером… так он действует.

Бена едва не стошнило.

– Мне надо сесть.

Мак присел рядом. В больнице начиналась суета: разбирались с ночными пострадавшими, готовились к приему дневных. Звенели сигналы вызова.

– Где она, Мак? Я должен ее увидеть. Что говорят врачи?

– Она в операционной, внутричерепное кровоизлияние. Господи, Бен, я только повторяю то, что сказал врач, когда я приехал. Президент вот-вот будет, Бен. Кто-то за это заплатит.

Дрискилл устало улыбнулся.

– Они его не найдут. Никто ни за что не заплатит, пока мы его не найдем. Мак, какой же он жуткий ублюдок, я тебе скажу… «Жучок» в машине, господи, они были в курсе всех наших планов. – Он почувствовал, как слезы скапливаются в уголках глаз. Элизабет еще жива. За это можно уцепиться. Он знал, что если она умрет, он выгорит дотла, его сожжет ненависть и желание отомстить, и на этом Бену Дрискиллу придет конец. – Газеты и телевизионщики еще не прослышали?

Макдермотт взглянул на часы.

– Попадет в шестичасовые новости. Черт, а может, в дневные. И в поздние выпуски газет. Узнали из полицейских отчетов. Сам понимаешь, Бен, – она личность известная. Заполоненный преступностью Вашингтон снова наносит удар, и на сей раз поражает знаменитость. Шума не избежать.

– Понимаю. Это ничего. – Он откинулся назад, прикрыл глаза. – Что обещают?

– Ни от кого ничего не добиться. Думаю, сами не знают. Пока что она жива, и, по-моему, это хорошая новость.

Появился президент в сопровождении Эллери Ларкспура.

Боннер обнял Дрискилла, крепко прижал к себе.

– Слушай, Бен, если бы Элизабет суждено было умереть, она умерла бы на месте. Бог ее спас. Он не для того пощадил ее, не для того привел копов, которые их нашли, чтобы теперь дать ей от нас ускользнуть. С нею все будет хорошо, я чувствую.

– Спасибо, Чарли. Молю бога, чтобы ты не ошибся. – Бен закусил губу, не в силах говорить дальше.

Теперь здесь было полно людей из секретной службы, они заполнили коридор, а у выхода водитель подъехавшей «скорой» орал на шоферов служебных машин: у него раненый с тремя пулями в спине. Караван президента перегородил дорогу. Сестры и интерны носились сломя голову.

Потом во времени образовался провал. Несколько минут спустя Бен обнаружил себя в коридоре за разговором с дежурным врачом хирургического отделения.

– Мистер Дрискилл, не могу сказать ничего определенного о состоянии вашей жены. Мы сделали трепанацию черепа, частично удалили внутреннюю гематому – уменьшили давление на мозг – и зафиксировали шею. Она несколько раз ударилась головой – о мостовую. Мы делаем все возможное. Она пошевелилась, хотя в сознание не приходила, как и следовало ожидать. – Врач поднял руку и дернул бровью. – Вот, в общем, и все. Вероятно, через час ее из операционной переведут в палату интенсивной терапии.

– Она выживет?

Врач покачал головой.

– Предсказать невозможно. Я думаю, она будет жить. Но в каком состоянии, кто знает? Давайте не будем торопиться. Только безумец взялся бы сейчас что-то предсказывать. Но мне кажется, жить она будет. Кома? Весьма вероятно, но никогда не известно, надолго ли… может, на несколько дней, а может… черт, знавал я парня, который после пулевого ранения провел в коме пять лет, а потом вдруг проснулся в полной норме, разве что на пять лет отстал от времени. Никогда не знаешь.

– Когда мне можно будет ее увидеть?

– Как только ее отвезут в палату интенсивной терапии. Вид у нее довольно страшный, но это все наверняка пройдет, и она станет такой же красавицей, как была.

Дрискилл улыбнулся врачу:

– Для меня она всегда красавица, лишь бы жива была.

– Понимаю. Я просто хотел предупредить, чтобы вы не пугались отека и синяков. – Он посмотрел на часы: – Дайте нам еще час-другой, хорошо?

Чарли Боннер сказал:

– Спасибо, док. Вы хорошо все объяснили. Она очень много значит для нас.

– Мистер президент, я к этому привык. Почти каждый для кого-нибудь очень много значит.

Президент проводил его взглядом и снова обернулся к Дрискиллу.

– Бен, мне нужно с тобой поговорить. Как я слышал… – он кивнул на Ларкспура, – Рэйчел Паттон погибла так же, как Тарлоу – ты подтверждаешь?

– Совершенно уверен. Ни за что не поверю, что это сделал обычный наркоман, искавший легкой добычи. Работа профессионала. Одного за другим убивают участников тайного канала.

– А если это не чертов тайный канал, – перебил Боннер, – значит, это чертов Хэзлитт! Я начинаю жалеть, что ты не заехал ему по башке крокетным молотком… а, черт, это я просто выпускаю пар. Ларки мне сказал, что ты обвинил его в убийстве Уоррингера и Тарлоу. Это правда, Бен? Я собирался ночью тебя спросить, да забыл.

– Да, обвинил. Нельзя было упускать такую возможность. Я рассчитывал встряхнуть его в надежде, что он допустит промах или проговорится… но Тейлор его все время придерживал, сворачивал разговор на политику, объяснял, что ты губишь Америку и они обязаны спасти от тебя страну. Стандартный набор дерьма.

– Боже мой, они, верно, жалеют, что ты на свет народился.

– Я бы с удовольствием надавил на Хэзлитта куда сильнее. По-моему, убийства как-то связаны, Чарли.

– Но Уоррингер никак не был связан с тайным каналом.

– Знаю… знаю. Я постараюсь как-нибудь свести концы с концами, идет?

Ларкспур подергал себя за галстук и скрестил руки на груди:

– Бен, что ты теперь собираешься делать?

– Этой ночью Чарли велел мне выяснить правду. Ты сам слышал.

– Я хочу тебя убедить, – сказал президент, – что во всех этих делах я чист. Мне не приходится бояться правды. Но сейчас, когда Рэйчел Паттон мертва, а Элизабет в операционной… – Президент заглянул в глаза Дрискиллу долгим взглядом, словно надеясь в них что-то увидеть. – Бен, теперь ты можешь все это бросить. Ночью я и не подозревал, что бомба готова рвануть нам в лицо. Я не стану тебя винить… я бы и сам бросил на твоем месте.

Дрискилл покивал:

– Не сейчас. Сейчас, – он тяжело вздохнул, – я должен увидеть свою жену.

Когда он появился на площадке этажа перед реанимацией, его уже ждали.

– Конечно, мистер Дрискилл, – сказала сиделка, сверившись с висящими на цепочке поверх униформы часами, – мы вас ждем. Доктор Лукас позволил вас впустить. Мы поставили стул у кровати. Там не очень удобно, день и ночь суета… – Чернокожая женщина с ямайским акцентом в голосе виновато улыбнулась. – Но вы можете пробыть сколько захотите. – Она снова улыбнулась.

– Как она?

– Ей нужен долгий сон. Тело и мозг перенесли страшный удар. Я всегда говорю: кома дает надежду, что тело и разум будут отдыхать, пока не сочтут, что отдохнули достаточно и пора вставать.

Оттолкнув раздвижную дверь, сестра ввела его в странную атмосферу палаты интенсивной терапии. Множество кроватей и на миллионы долларов диагностического и жизнеобеспечивающего оборудования, мониторы, голубоватое освещение, позволяющее раненым и разбитым пациентам спать, несмотря на окружающую суету.

– Туда, мистер Дрискилл. Она там.

Элизабет лежала на кровати и походила на восковую фигуру, если не замечать слабого дыхания, вздымавшего и опускавшего грудь. Голова перебинтована, вокруг множество электронной аппаратуры. Сиделка оставила Дрискилла. Он склонился над кроватью, кончиками пальцев чуть коснулся обнаженного плеча, поцеловал в щеку. Она была теплой, мягкой, даже пахла хорошо. Веки ее затрепетали, будто она готова была открыть глаза – но так только казалось. Просто мышечный тремор. Он сел рядом. Не мог отвести взгляд. Вокруг глаз у нее темнели синяки. Она выглядела лучше, чем он ожидал.

Вокруг расхаживали сиделки. Неслышно переступая резиновыми подошвами, они считывали показания приборов, записывали данные, вглядывались в мониторы. Призрачный свет, вечно горящий в реанимации, постукивание насосов и щелчки машин внушали уверенность, что здесь никому не дадут умереть, пока не пришел его срок.

Элизабет.

Белая повязка была чистой, аккуратной и сливалась с безупречной белизной подушки. В памяти вдруг вспыхнула фотокарточка, сделанная, когда она, совсем юная, только что вступила в орден… молодая монахиня, один из немногих случаев, когда она облачилась в традиционное черное одеяние, а прекрасное лицо, большеглазое и такое невинное, полное надежд, обрамлено крахмальной белой и черной тканью. Он снова видел ее лицо под белой материей, она словно снова стала молодой, словно целая жизнь лежала перед ней, пока она спала на сверхсложной механической кровати, будто ожидая суда и решения – продолжать жить или вернуться домой, к Богу? Он снова склонился к ней, поцеловал нежную кожу. Она лежала тихо, расслабленно, беззвучно дышала. Он почувствовал на своем лице слезы и не стал их сдерживать. Если нельзя плакать об Элизабет, какой смысл вообще жить?

Он долго сидел у кровати, молчал, смотрел на нее и думал о том, что предстоит сделать и как за это взяться.

Когда он проснулся, рядом работал телевизор. Должно быть, его включила сиделка – чтобы он не скучал. В то утро, когда стало известно о несчастье, постигшем Элизабет Дрискилл, во всех частях света хватало событий.

Начальник полицейского гарнизона на юге Мексики погиб от подложенной в машину бомбы. Французский авиалайнер со 129 пассажирами на борту, намеревавшийся совершить посадку в международном аэропорту Мехико, был сбит самонаводящейся ракетой, запущенной с посадочной полосы. Разумеется, все погибли. А из штаб-квартиры революционеров объявили, что гражданская война вступила в новую стадию, ведущую к полной и окончательной победе.

Сейчас показывали отрывки из произнесенной накануне вечером речи.

Население Сан-Диего неистовствовало.

Шерман Тейлор уже был причислен ими к пантеону героев. Многие из них были до глубины души поражены, когда он уступил Чарльзу Боннеру. Поражены и озлоблены настолько, что их обида внушала беспокойство более умеренным лидерам республиканцев. Горячечное поклонение Тейлору не имело отношения к идеологии – его последователи преклонялись перед вечной славой генерала. Иные из них воевали под его командованием во Вьетнаме и вместе с ним негодовали на правительство, которое, как они считали, не позволило им победоносно завершить войну. Они воевали с ним на Среднем Востоке и делили минуты триумфа. Медали на его груди были – в самом буквальном смысле – их медалями. И они до мозга костей ненавидели Чарльза Боннера.

Стадион Джека Мерфи, где выступал экс-президент, был набит под завязку. Сан-Диего и округ Оранж принадлежали Тейлору. Но все явились сюда с одним главным вопросом: почему он отказался от Прайса Куорлса, исполнявшего свой долг перед страной и народом, в пользу, боже сохрани, демократа?! Как понимать сей поступок им, верным сторонниками Тейлора? Что за черт?

Тейлор не стал томить их долгим ожиданием.

– Меня снова и снова спрашивают, почему я покинул Республиканскую партию и поддержал кампанию Боба Хэзлитта. Почему я отвернулся от партии, которую представлял, когда работал в Белом доме? Что ж, позвольте мне сказать несколько слов на эту тему.

Он снова обрисовал причины, по которым счел Боба Хэзлитта достойным повести за собой Америку, человеком опытным, умеющим работать, верным своей стране и ясно видящим будущее, именно то будущее, к какому всегда стремился он, Тейлор. Он заверил толпу, что идеология – устаревшее понятие.

– Мы должны, обязаны отбросить старые ярлыки и прежний образ мышления. Демократы, республиканцы… я хочу, чтобы вы поняли: эти ярлыки больше ничего не значат. Мы – американцы. Мы все американцы! И нам предстоит решить, кто поведет нас к тому новому, что уже виднеется впереди. Чарльз Боннер видит Америку в ряду великого множества народов, Америку, подчиненную решениям других… иностранцев, которым нет дела до всего, чем живут американцы. Прайс Куорлс был избран моим напарником в гонке, потому что он умеет выполнять указания, он компетентный и достойный человек, способный проводить политику в жизнь, и, став президентом, он стал бы выполнять указания других, кем бы те ни оказались. Мы должны осознать, что дело решает личность. Человек. Его видение Америки. Его свершения. И, спрошу я вас, что должен предложить нам этот человек? Что должны мы увидеть в его видении? – Слова душистой пыльцой повисли над толпой, замершей в ожидании призыва к славе. – Америку победоносную! – прогремел Тейлор. – Америку, которая ведет за собой, сидит во главе стола, Америку, за которой пойдут, Америку… торжествующую!

Он вбивал в них эту новую идею, пока не привел в состояние горячечного восторга, а затем призвал вместе с ним поддержать Боба Хэзлитта.

– Он – тот, кто нам нужен! И мы, американцы, разорвав узы изжившей себя партийной системы, должны его поддержать! – Когда стихли ликующие крики, Тейлор продолжил: – А сейчас президент хотел бы тихо убрать меня с дороги. Он предлагает мне отправиться в Мехико, возглавить миссию мира. Он хочет, чтобы я принял участие в отказе от нашего лидерства, нашей суверенной мощи, нашего предназначения!.. О, я мог бы возглавить… – Толпа ответила ошеломленным вздохом, а он смотрел поверх голов, потом возвысил голос: – …возглавить армию вторжения, посланную туда, чтобы навести порядок!

Толпа обезумела.

Шерман Тейлор купался в волнах поклонения.

– Это откровенная, явная, наглая попытка в интересах своей фракции не дать мне поддержать избранного мною кандидата. Чтобы лишить меня, Шермана Тейлора, свободы выбора, права, гарантированного конституцией, нужен кто-то посильнее Чарли Боннера! – Он нажимал одну кнопку за другой, и люди реагировали, как дрессированные крысы. Тейлор продолжал: – Я не поддамся на уловки президента, который ни перед чем не остановится, чтобы добиться переизбрания и ослабить нацию! Я не стану уклоняться от этой кампании – ни ради Чарли Боннера, ни для кого другого. И я еще увижу день, когда айовец Боб Хэзлитт примет присягу в Вашингтоне, округ Колумбия!

Толпа была вне себя.

Дрискилл переключил канал.

В Чикаго какой-то рабочий свалился с мостков, пролетев сквозь дебри трапов и гидравлических кранов, опутавших гигантский восьмигранник Международного Центра съездов Эрни Бэнкса, занимавший семьдесят пять акров земли у озера Мичиган. Несчастный электрик пролетел триста футов до подножия, но свалился на кипы волокнистого оптического кабеля в виниловой упаковке, отскочил от него и рухнул в тридцатитонную груду дерна «астро», где и замер в глубоком обмороке, осознав, что вовсе не умер, а всего лишь сломал лодыжку. В интервью, взятом у него в местной больнице, парень сказал, что всегда был демократом и, уж конечно, останется им после чудесного спасения.

– Господь любит нас, демократов, – провозгласил он, но репортеру так и не удалось выжать из него, чей он человек: Хэзлитта или Боннера.

На следующий день он вернулся к работе с лодыжкой, зафиксированной повязкой «Ас». И раздавал автографы. Половину центра Эрни Бэнкса занимало местное шоу, но остальные залы готовились принять делегатов демократической партии на неделю, которая, согласно прогнозам «Альманаха старого фермера», обещала стать самой жаркой в июльском Чикаго за последние пятьдесят лет. Было уложено тридцать шесть миль электрического кабеля, установлены тысяча триста хартлендских компьютеров «пентиум» с памятью обширнее, чем у Милтона Берла,[12] подключены четыреста телемониторов и самый большой внутренний телеэкран в мире, более половины мировых запасов аудио- и видеоаппаратуры подключалось к спутникам и световодам, тридцать тысяч сидячих мест были выкрашены в красный цвет, а также в белый и голубой – это не считая пяти тысяч собственно в зале съезда. Мост Золотых Ворот можно было бы в два слоя выкрасить той краской, что ушла на стены, сцену и трибуну, каковую сооружали семь тысяч членов профсоюза плотников. Сорок театральных дизайнеров разрабатывали зрелища, которым предстояло разорвать монотонность рабочих будней. Сцена за трибуной опиралась на четыре гидравлических подъемника. Кто-то уверял, что она выдержит шесть тяжелых тракторов одновременно, хотя проверить эту гипотезу никто не рвался. Особые условия были созданы для партийного талисмана, который под тщательным наблюдением предполагалось в течение недели несколько раз являть собравшимся, в частности на заключительном представлении воскресным вечером, когда раздвижной купол центра откроется и из него взлетит к небу фейерверк столь ослепительный, что, по словам какого-то шута из калифорнийской обсерватории, его можно будет наблюдать даже с американской станции, находящейся на орбите Марса. Организаторы съезда, как заявил их представитель, добились разрешения на ограниченное использование пиротехники внутри здания. Предсказывали, что хлопушки, «огненные хвосты», «вишневые бомбы», «зеленые ангелы», «золотые олени» и «красные атомные грибки» общей стоимостью восемь миллионов долларов произведут воистину зрелищный эффект.

Но до того еще предстояло пережить съезд. Так говорили все.

Бен сидел рядом с Элизабет. Держал ее за руку. Ладонь хранила живое тепло и временами, рефлекторно, как он предполагал, стискивала его пальцы. Или она посылает ему знак надежды? Он говорил с ней все эти долгие часы, проведенные у ее постели, прислушивался к ее дыханию, ощущал ее присутствие, словно она всего лишь спала. Он рассказывал ей самое простое, то, что чувствовал: как любит ее, как она ему нужна, как он ждет оставшихся им, если только она выпутается из этого несчастья, лет жизни. Он заверял, что никогда никого кроме нее не любил, и напоминал, как они встретились в ту страшную ночь в Принстоне после убийства его сестры – его сестры и лучшей подруги Элизабет. Он перескакивал то к давним, то к последним событиям обшей жизни, порой смеялся вслух, вспомнив что-то, о чем хотел рассказать спящей жене. Одна из сиделок заглянула в дверь и широко улыбнулась:

– Вижу, вы тут неплохо проводите время вдвоем.

– Мы такие, – улыбнулся в ответ Дрискилл. – Дрискиллы-забавники.

– Вашей жене посчастливилось. Такой любящий муж!

– Должен вам сказать, настоящий счастливчик тут я!

Так он сидел, перебирая в уме все, что принесло расследование, – груды сведений, мучительно невнятных, словно он пытался измерить зверя, скрытого занавесом лжи, россказней и трусливого желания прикрыть собственную задницу, – когда его наконец отловил Ник Уорделл.

– Здорово же вы прячетесь, Бен… Прежде всего, как Элизабет?

– Я сейчас сижу рядом с ней, Ник. Спит, как младенец. Выглядит неплохо. – Он сжал губы, стиснул зубы, загоняя чувства вглубь. – Только просыпаться не желает.

– Она выздоравливает, Бен. Я знавал одного парня, так представляете, бедолага десять лет пролежал в коме… после автомобильной аварии, в которой погиб его лучший друг. Десять лет! И, честное слово, вдруг проснулся, а через пару недель уже выписался из больницы. Не шутя! – У каждого имелась в запасе утешительная байка.

– Десять лет – это долго, – сказал Дрискилл. – Я надеюсь, она поправится раньше.

– Я не о том. Люди приходят в себя, вот что я хотел сказать.

– Я вам благодарен, Ник. А теперь, за каким чертом вы меня искали?

Ник Уорделл сказал:

– Бен, я не знаю, как подойти, так что лучше прямо к делу. Помните Лэда Бенбоу?

– Такого не скоро забудешь.

– Ну так вот, он сменил курс. Решил не разыгрывать упрямого осла. Не знаю уж отчего. Может, из-за Элизабет. Словом, он говорит, что «близкий друг» Уоррингера готов к разговору.

Дрискилл почувствовал, как вдоль позвоночника прошла легкая дрожь. Возможно, это переломный момент.

– Хорошо, Ник. У нее ключ ко всему, что было на уме у Уоррингера.

– Ну, не знаю. На мой взгляд, Бен, мы сидим на ящике с динамитом. И чиркаем спичками, чтобы разогнать мрак… Но если динамита там нет, так что вы теряете? Хотя я понимаю, как вам сейчас трудно. Решайте сами, Бен.

Последовало долгое молчание.

– Бен?

– Ладно, Ник. Я буду у вас к ужину.

Глава 19

Уорделл снова подобрал его на маленьком аэровокзале и повез за реку, в Иллинойс, а там свернул вправо, к озеру Дровер, которое, в сущности, представляло собой залив Миссисипи и соединялось с ней каналом, позволявшим плавучим домам выходить в реку. На озере остро пахло летом и влажной землей, а с игорных барж у берега по-прежнему доносилась музыка.

– Вам повезло, что рыбьи мухи в этом году задержались с вылетом. Москиты есть, есть и рыба, которая поднимается с глубины со странным плеском, и звери, гуляющие в темноте, – но хоть рыбьих мух нет, и это ваше счастье. Это я так стараюсь вас подбодрить, Бен.

Уорделл остановил четырехприводную машину с кожаными сиденьями и новейшей стереосистемой на старом деревянном причале, у которого стоял плавучий дом Лэда Бенбоу. Рядом были другие причалы, большей частью крепче и новее на вид. Скрип барж и плеск воды под днищами наполняли ночь.

– Тихое местечко, – заметил Уорделл. – Лэд всеми силами старается окружить своих клиентов могильной тишиной. Он не станет рисковать больше, чем необходимо. Забавно, Бен, я и сам малость нервничаю. Недолюбливаю плавучие дома, воду, змей и тому подобное.

Это была старая четырехугольная баржа, никаких плавных изгибов и закругленных углов, никакого фибергласа, никаких признаков, указывающих, что она способна обогнать неторопливого пешехода. Хорошей сохранности дерево, несколько окон, или как там их, иллюминаторов – Дрискилл не разбирался в морском деле. Сооружение выглядело самим собой: маленьким домиком, поставленным на деревянный прямоугольник баржи. Ничего больше. Бен шагнул на борт.

Лэд Бенбоу вышел им навстречу. В руке он нес стакан и позвякивал льдинками.

– Дрискилл, рад, что вы так быстро прибыли. Позвольте заверить, что я очень сожалею о вашей жене.

Дрискилл кивнул.

– Плохо обернулось, – тихо сказал он. – Боюсь, что у нас совсем не осталось времени.

– В самом деле! Кажется, даже здесь слышен галдеж, который поднимается в Чикаго, а до него почти двести миль. Входите, выпейте джина с тоником.

– Она здесь? – спросил Дрискилл.

– В свое время, в свое время. Я бы не стал вызывать вас сюда, чтобы ловить ветер в поле. Господи, здесь слишком жарко, идемте внутрь.

Пять минут спустя они расположились в плетеных креслах в большой комнате, откуда двери вели в спальню и в кабинет. Лампы горели, отбрасывая неяркий желтый свет, а по компакт-стерео тихо звучала запись «Зут Симс». Здесь было градусов на пятнадцать-двадцать прохладнее, чем снаружи, и не так сыро, но все же достаточно жарко, чтобы у медного бульдога яйца сварились.

Ник Уорделл напялил бело-зеленые туфли «адидас» из натуральной кожи с тремя полосками, а выше были клетчатые брюки для гольфа от Орвиса, Бина или бог весть откуда еще. Сочетание оттенков зеленого ужасало. Мускулистые руки с рыжей щетиной выпирали из рукавов рубашки поло, а кожа на голове, обожженная солнцем сквозь редкую шевелюру, светилась розовым. Он понемногу тянул джин с капелькой тоника. Ломтики лимона плавали вокруг льдинок, как сморщенные лягушки.

Лэд Бенбоу сидел в белом глубоком плетеном кресле, протянув длинные ноги так, что каблуками опирался на кофейный столик. На нем были мягкие серые брюки и белая рубаха оксфордской расцветки с пристегивающимися уголками воротника, распахнутая на груди, а галстук «Королевского клуба Сент-Эндрюс» висел на спинке стула, временами вздрагивая под струей воздуха из кондиционера. Он тоже держал в руке высокий стакан с джин-тоником и большим ломтиком лимона.

По просьбе Уорделла Дрискилл ввел их в курс событий, происходивших в последние недели вокруг президента и его кампании. Он изложил собственный взгляд на убийства Саммерхэйза и Тарлоу и, как умел, объяснил, зачем Тарлоу мог встречаться с Уоррингером. Он рассказал про Рэйчел Паттон и описал неподдельную растерянность президента в связи с историей LVCO.

Уорделл предупредил его, что Бенбоу рассчитывает на взаимовыгодный обмен информацией. Он не собирался просто выложить все начистоту; нет, если у него имеются важные сведения, то Дрискилл должен их заработать: пусть тоже приподнимет краешек палатки и даст полюбоваться представлением.

Когда Дрискилл довел перечень событий до настоящего момента, Бенбоу поблагодарил его.

– Думаю, все мы согласимся, что нет зрелища более жестокого, чем политика. Я всем сердцем сочувствую президенту и его жене. С другой стороны, никто не заставлял их подписываться на эту работу. Для меня непостижимо, как могут люди стремиться туда: в атмосферу бесконечной коррупции, подлости и моральной деградации. Тем не менее, каждый раз кто-нибудь да находится, не так ли? Теперь о главном… Я несколько раз беседовал с человеком Герба Уоррингера, каковой обратился ко мне с некой информацией, способной заинтересовать власти здесь, в Сентс-Ресте. Захотят ли представители закона сталкиваться с определенными силами в нашем штате, располагающими штатом квалифицированных юристов, представляется более чем сомнительным. Я их не виню. Они бы проиграли. В сущности, нам представляется, что использовать то, о чем вы услышите, могут только президент и его люди.

Ник Уорделл встал:

– Вот тут на меня не рассчитывайте, джентльмены. Знать ничего не желаю о личной жизни Герба. Не мое дело. Бен, когда вы закончите, загляните на игорную баржу и найдете меня в баре. Мы вам заказали номер в очень изысканном пансионе, сами вы его ни за что не разыщете. – Они услышали шаги по палубе, а потом легкий крен показал, что Уорделл сошел на берег.

– Готовы? – спросил Бенбоу.

– Давайте пригласим нашу таинственную гостью, – ответил Дрискилл.

Ему вдруг представилась Элизабет. Мысли о ней были сейчас не ко времени.

Бенбоу поднял телефонную трубку, тронул одну кнопку.

– Теперь вы можете войти. Здесь только Дрискилл и я.

На сердечного друга Герба Уоррингера стоило посмотреть. Почти шесть футов роста, короткие светлые волосы, туфли, мягкие брюки, рубашка поло, золотые часы, золотое кольцо и золотая серьга в ухе.

– Мистер Дрискилл? Как поживаете? Меня зовут Крис Моррисон.

– Итак, теперь вы сами видите, почему Уоррингер так упорно стремился скрыть свою любовь – и даже самое мое существование – от глаз общества. – Моррисон был худощавым мужчиной немного старше тридцати, с красивым, но манерным лицом. Он преподавал английский в маленьком либеральном колледже искусств в Висконсине.

– Я совсем не королева красоты, а Герб принадлежал к старому типу тайных гомосексуалов. Он знал, что современные люди спокойнее относятся к сексуальной ориентации, однако в деловом мире различие ощущается до сих пор, да и заботило его главным образом мнение людей его поколения. С этими людьми он вел дела всю жизнь и не стерпел бы, чтобы у него за спиной отпускали шуточки на сей счет. Меня это устраивало – да и отношения наши были в основном просто дружескими. Не совсем, но большей частью. Мы встречались в отдаленных местах, таких как Банф, или Сен-Барт, или в Европе. А если мы сталкивались в обществе, Герб никогда не выдавал себя – никто в здравом уме, глядя на Герба, и близко не заподозрил бы в нем гея. Так что мы хранили тайну… но он говорил, что только мне может спокойно довериться… А в последние несколько месяцев ноша стала для него непосильной. Я имею в виду не наши отношения, а все это дерьмо, связанное с Бобом Хэзлиттом, которое он много лет тащил на себе… и в конце концов выложил как-то на выходных в Эвансвилле. Почему в Эвансвилле? Думаю, потому что Дон Маттингли был лучшим игроком, какого мне приходилось видеть, и мы не раз обсуждали, как хорошо бы отправиться туда, пообедать в его ресторане и все такое. Так что место казалось вполне безопасным: просто двое мужчин, живущих в разных номерах мотеля, обсуждают деловые вопросы на фоне бейсбола. Тогда-то он и рассказал мне обо всем, что его терзало…

Дрискилл вставил:

– Я разделяю ваше мнение о великом Доне Маттингли. Продолжайте.

Больше часа Моррисон в мельчайших подробностях излагал причины озабоченности Герба Уоррингера: размах и мощь спутниковой системы слежения «Хартленд», возможность контролировать поток совершенно секретной информации и, в частности, ее доступность для самой «Хартленд», уровень подчинения разведслужб и сильнейшее влияние компании на курс внешней политики.

Он описывал невообразимое богатство предприятия. Он рассказывал о давней дружбе Хэзлитта и Уоррингера, о том, как Герб занял место в совете директоров, как изнутри наблюдал не столь заметный извне рост «Хартленд». Он рассказывал, как Уоррингеру стало известно, что спутниковая система «Хартленд» достигла уровня, при котором могла проникнуть в любую телефонную сеть на планете, так что все телефоны оказались под угрозой прослушивания, как через спутники с расстояния в двадцать три тысячи миль над Землей можно взломать любую компьютерную систему, использующую модем.

По словам Криса, Герб полагал, что Боб Хэзлитт начал отождествлять себя с Америкой. Он попытался поговорить с самим Хэзлиттом… и понял, что слишком далеко зашел, что в память о временах открытой и чистой дружбы, возможно, сам подписал свой смертный приговор. Крис рассказал, как Герб Уоррингер понял, что его жизнь и судьба оказались неразрывно связаны с предприятием, самый размах которого предполагал способность ко злу.

Когда он закончил, Дрискиллу захотелось встать и зааплодировать. Сдержанное и точное повествование создало в комнате атмосферу скрытого напряжения.

Лэд Бенбоу наконец оторвал взгляд от блестящей черной кожи своих ботинок и красных носков и взглянул на Дрискилла. Первые его слова поразили Бена:

– Я умираю с голоду. Давайте закажем что-нибудь китайское.

Дожидаясь, пока принесут заказ, Дрискилл описал им открытие Терезы Роуэн – она отчетливо поняла, что публикация бюджета разведки вызовет величайший скандал в истории республики. Сообщение Моррисона еще больше усложнило ситуацию. Если общественности станет известно, что «Хартленд» получил доступ ко всей информации спутников, предназначенной для правительства, и мог использовать ее по своему усмотрению для проведения собственной внешней политики и давления на государственные разведслужбы… ну, реакцию общества никто не взялся бы предсказать. Политический заряд этих сведений был эквивалентен заряду нейтронной бомбы. Расследование затянулось бы на годы.

Лэд Бенбоу заговорил:

– Значит, «Хартленд». Ящик Пандоры. Самый настоящий. У нас под носом, в Айове. – Кажется, все это представлялось ему по меньшей мере забавным.

– Думаю, генпрокурор права, – сказал Дрискилл. – Они не могут этого допустить, «Хартленд» не может позволить опубликовать бюджет. И не могла позволить Уоррингеру выступить со всеми этими обвинениями.

– К чему это вы? – Бенбоу играл с ершиком для прочистки трубки.

– Если они не сумеют свалить президента, им придется его убить. Может быть, они в любом случае убьют его, просто для надежности, и в качестве предупреждения всем, кому хватило бы безрассудства попытаться осуществить выдвинутый в январе план. – Дрискилл ощущал, как чуть покачивается баржа, у борта плескались волны. – Разве что кто-то сумеет добраться до «Хартленд»… лишить ее головы, мозга, власти…

Бенбоу заметил:

– Беда в том, что, хотя мы тут можем философствовать всю ночь и не сомневаться, что все это правда, доказательств-то нет. Нам известно, зачем Боб Хэзлитт рвется в президенты: хочет раз и навсегда упрочить свое положение и позицию «Хартленд». Связать Белый дом и «Хартленд» воедино в одном человеке. Возможно, просто мания величия… Впрочем, после доклада, сделанного Чарльзом Боннером Конгрессу, дело уже не в мании величия, для него стало жизненно важным остановить президента. Теоретически мы можем предположить, что убийства как-то связаны с желанием «Хартленд» скрыть свое влияние – что убивают тех, кто сует нос в дела «Хартленд», в том числе Тарлоу и Герба Уоррингера: они могли догадываться, что Тарлоу слишком многое разузнал и готов сообщить обо всем Саммерхэйзу… а он почти наверняка доложил бы о том, что рассказал нам Крис.

– Вокруг НДК и разведслужб крутились большие деньги, – напомнил Дрискилл. – Отсюда и исходят скандалы, в которые втягивают Чарли. Крупные суммы из НДК ушли в инвестиции. Вложены в LVCO, это мне точно известно, и расчет на то, что их удастся использовать против Чарли. Я готов поспорить, что большая часть денег исходит из «Хартленд» и возвращается туда – черный нал, не попавший ни в какие отчеты.

– Интересно, – сказал Бенбоу, – знал ли Тарлоу, чем на самом деле занимается тайный канал, о котором вы говорили? И узнаем ли когда-нибудь мы? Никого не осталось, кроме вашего мистера Саррабьяна, да еще той неизвестной личности в Белом доме – которая, по правде сказать, попахивает ложным следом, Бен.

Прозвенел дверной звонок. Доставили заказ.

Крис Моррисон, наговорившийся до хрипоты, выкладывая свою историю, за едой болтал об общей политической ситуации. Наконец он поднялся.

– Послушайте, люди, мне чуточку беспокойно сидеть тут с вами и слушать, как вы обсуждаете закулисную политику. Понимаете? Я старался помочь, но, думается, сделал все, что мог. Если я вам понадоблюсь, Лэд, вы знаете, где меня всегда можно найти. Мистер Дрискилл, приятно было познакомиться. Я не слишком политическое животное – живу в башне из слоновой кости. – Он застенчиво улыбнулся.

– Еще одно, Крис, – остановил его Дрискилл. – Я прошу вас рассмотреть кое-что – возможно, вам это знакомо. – Он достал бумажник и расправил помятый листок бумаги на кофейном столике. – Вам это о чем-нибудь говорит?

Моррисон опустился на колени, чтобы вблизи рассмотреть извилистую линию, протянувшуюся через страницу.

– Тут вы меня поймали. Это тест?

Дрискилл улыбнулся.

– Пожалуй, да, в некотором роде. Но пока что ни одна душа не нашла ответа.

Лэд Бенбоу поднял глаза от стакана.

– Спасибо, Крис. Нам скоро предстоит еще побеседовать – о завещании и тому подобном. Я позвоню.

Допивая джин с тоником, они услышали грохот «корветта» Моррисона, взметнувшего гравий из-под колес.

К тому времени, как они вышли на палубу, начался дождь. Бенбоу отправился к игорной барже искать Уорделла. Вернувшись с ним, пригласил всех заехать к нему, выпить напоследок.

– Вот этот язык мне понятен, Лэд, – поддержал Уорделл. – Вы за, Бен?

– Я за, Ник.

Пятнадцать минут спустя они преодолели пару крутых взлетов на известковый утес, отгораживавший центр Сентс-Реста, и по круговой объездной дорожке подкатили к викторианскому зданию девятнадцатого века, выглядевшему таким новеньким, словно его только вчера выстроили. Бежевая и тускло-зеленая краска, множество завитушек вдоль карниза и на безупречном портике с безупречной лестницей. Спрятавшись от косого дождя под крышей портика, Дрискилл оглянулся на город: золотой купол здания суда, темный силуэт арочного моста, по которому они сейчас проехали, поезд, движущийся вдоль реки на холмистом берегу Иллинойса – огни в дождливой темноте. Яркими пятнами горели зеленые и красные огоньки машин.

– Добро пожаловать в мой дом и мою контору. Заходите.

Все трое вошли в дом и вслед за Бенбоу свернули налево от прихожей, в большую восьмиугольную комнату. Окна ее выходили на веранду. Обстановка выглядела, мягко говоря, эклектичной. Освещение давал только двадцатисемидюймовый телеэкран, на котором беззвучно разворачивалась игра «Янкиз» с «Уайт сокс». Бенбоу наступил на встроенный в пол выключатель, и мягкий свет залил углы комнаты.

– Лично я перехожу на что-нибудь вроде колы. Вы хотите чего-нибудь покрепче?

Оба отрицательно покачали головами, а Уорделл добавил:

– Мне бы того «Уайлд Боар», что ты держишь в холодильнике. Он ведь не крепкий, верно? В наших местах пиво за выпивку не считают.

– В пяти милях отсюда, – фыркнул Бенбоу и отправился за напитками.

– Лэд неплохой парень. Не судите о нем по прошлому разу.

Бенбоу вернулся с двумя бутылками пива и кокой. Дрискилл признался:

– Вы, Лэд, просто ошеломили меня своим Крисом. В нашу прошлую встречу вы называли его «она».

– Ну, вы бы поступили так же, если бы защищали интересы клиента. Я не хочу, чтобы парня убили за то, что он слишком много знает, – он здесь совершенно ни при чем. Он всего лишь внес толику счастья в последние годы жизни Герба Уоррингера – за это преступление не вешают, знаете ли.

– Верно… но я чуть в обморок не упал.

– Что ж, признаюсь, я люблю маленькие сюрпризы. Жаль, что все так запутанно и неопределенно. – Бенбоу пригубил колу. – Мне попадались такие дела. Общие очертания животного под брезентом угадываются, нет только полной уверенности: верблюд это, слон или носорог. Но вы точно знаете, что у него имеются четыре ноги, два глаза и рыло и что скотина в чем-то да виновна… а вот насчет доказательств – это другое дело.

– Я хотел бы позвонить в Вашингтон, – попросил Дрискилл, – узнать, как Элизабет.

– Телефон в прихожей, Бен.

Дрискилл позвонил, подождал немного. Его соединили с дежурной по этажу, а та переключила его на врача, занимавшегося Элизабет. В Вашингтоне шел двенадцатый час. Бен внимательно слушал доктора, рассказывавшего, что жизненные показатели в норме, осложнений от операционного вмешательства нет, постоянно ведется аппаратурное наблюдение и… нет, в сознание не приходила. Но реакция на глубокие болевые стимулы – легкое подергивание одной руки – внушают надежду. Дрискилл ощутил, как колотится у него сердце, и приказал себе успокоиться. Ему хотелось быть рядом. Надо только закончить работу, а потом он сможет вернуться туда, где должен быть.

Когда разговор иссяк – Дрискилл мыслями был далеко отсюда, – он распрощался и настойчиво попросил дать ему возможность пешком прогуляться до пансиона на Блафф-стрит.

Когда он вышел от Бенбоу, все еще лил летний дождь. Он стоял под взятым взаймы зонтиком и смотрел сверху на белую парковую эстраду перед зданием почтамта. Струи дождя под фонарями светились призрачным сиянием. Полночь.

Он прошел по краю известнякового обрыва, рассмотрел сверху массивную глыбу здания редакции напротив библиотеки. С деревьев капало, в листве шелестел ветерок. Он попытался разложить в уме все по полочкам, что оказалось чертовски трудно. Ничего подобного ему и не снилось. Плохо дело. Однако все, что он узнал, кажется, вело к одному. У него уже сложилась версия, объяснявшая все… Нет, не все – все, кроме роли Дрю Саммерхэйза. Последнее ему не давалось.

Остановившись над длинной крутой лестницей, прорезавшей обрыв и выводившей к библиотеке и окружавшим ее домам, он слушал журчание воды в водостоке, тянувшемся рядом со ступенями. Дорожка привела его к площадке, расположенной прямо под домом Бенбоу. Там в нескольких окнах еще горел свет. С крыши на нижнюю ступеньку стекали ровные струйки. Внизу единственный огонек светился у дальнего конца туннеля, перекрывающего лестницу. Бен нащупал перила и стал спускаться к этому огоньку…

Свет бил в глаза, слишком яркий, вонзался, как скальпель, боль была почти нестерпимой, он мотнул головой, отчего стало только хуже, и почувствовал, что лежит вверх ногами и совсем промок, и он закашлялся, и кто-то склонился над ним, выговаривая слова незнакомого языка или просто бессмысленные жуткие звуки, а голова раскалывалась до тошноты, и голос звучал издалека, настойчиво и жутко, а лицо саднило, будто он проехался по земле…

Над утесом гремел гром, и молнии раскалывали темное небо. Ливень не принес прохлады. Бенбоу стоял на крыльце, прислушиваясь, глядя сверху на городские огни, казавшиеся туманными пятнами за пеленой дождя. Он вышел проверить перед сном, все ли в порядке в его городе, и ему почудился крик – боли или удивления. Дождь барабанил по улице, играл в лучах фонарей.

Он нашел взглядом темную расщелину, от которой прорезанная в скале лестница вела прямо на Блафф-стрит. Проклятые ступени. На них вечно кто-нибудь спотыкается. Скользкие, как вашингтонские адвокаты. Да и сам обрыв представлял опасность: наверху трава и пара больших валунов, даже ограду не потрудились поставить. Пару лет назад кто-то сидел над обрывом футах в двадцати от начала лестницы – и соскользнул вниз; то ли несчастный случай, то ли самоубийство – так или иначе, парень сломал себе шею. Что ж, придется сходить за фонариком и поискать бедолагу, который в дождь свалился с лестницы.

Бенбоу обнаружил его почти в самом низу растянувшимся по длине ступеньки, как упавшее поперек дороги дерево. Бенбоу схватился за перила, чтобы не разделить его участь, и стал спускаться по скользким, словно смазанным жиром ступеням, покрытым слоем жидкой грязи и мелкими камешками, следуя за раскачивающимся конусом света, лившегося от его мощного фонаря.

Добравшись до упавшего, он увидел, что лицо Дрискилла с одной стороны ободрано, из носа сочится кровь и весь он выглядит не лучшим образом.

– Дрискилл… дайте знак… есть кто живой? – Он провел лучом по лицу, и веки вздрогнули, открылись, и послышалось что-то вроде ругательства. – Дайте знак, шевельните рукой.

На мгновение он подумал, что все кончено.

Потом Дрискилл медленно поднял руку и показал Лэду Бенбоу один палец.

Бенбоу решил, что он будет жить.

Из-за края кофейной чашки Лэд Бенбоу рассматривал лицо Дрискилла, весьма потрепанное. Дождь прошел, и утреннее солнце заливало крыльцо. Окна восьмиугольной комнаты были распахнуты, чтобы впустить любое дуновение, какое подарит этот день. Воздух уже прогревался. Купол здания суда дрожал в знойном мареве.

Крис Моррисон стоял у окна с кружкой в руках, сдувал пар, остужая горячий кофе.

Дрискилл, после того, как его более или менее обработали, спал плохо. Лицо саднило, голова болела. Впрочем, как заметила однажды Элизабет, он хорошо поддавался обработке.

– Так что с вами случилось? – спросил Моррисон.

– Объясните вы, Лэд. – Кажется, при падении на цементные ступени у него треснул зуб.

– Основательно меня напугал, но потом вцепился за мою руку и поднялся, – заключил Бенбоу, описав, к чему привело Дрискилла нападение на темной лестнице. – И тогда сказал мне, что я должен найти второго.

– Подонок сбежал, – пробормотал Дрискилл.

Его распоротый на ленточки пиджак лежал на спинке стула. С рубахой то же самое. Но крови нет. Ночь он провел в одной из свободных спален в доме Бенбоу.

Тот сидел за письменным столом спиной к широкому окну, попыхивал трубкой. Дым венчиком повисал у него над головой.

– Повезло нашему другу Дрискиллу!

– Я думал, мне здесь бояться нечего. Я же в Айове! Прошел уже до половины спуска, когда услышал сзади его шаги. Обернулся на звук, и тут он вроде бы повалился на меня – наверное, прыгнул. Нож у него был, но, странное дело, в руке он его не держал. Я заметил, когда с ним боролся. По-моему, он появился из рукава. Он напал, не мог же я его спрашивать… Сукин сын! – Дрискилл задыхался от ярости. – Он пытался достать меня клинком, вспороть кишки… так и рвался меня выпотрошить. Если бы он подождал еще секунду, дал мне подпустить чуть ближе… – Дрискилл передернул плечами.

– Он бы вас достал.

– Ему невероятно повезло, Лэд. Я больше него и уж точно не слабее. Он целился достать меня ножом, но я его сбил, шарахнул головой о стену, тогда он ткнул мне локтем в лицо, и боль меня на мгновенье ослепила. Боже, вот уж свалка была! А потом я боднул его и свалил в лестничный проем, он съехал вниз… А я поскользнулся и ударился лицом…

– Очевидно, он следил за вами и в курсе ваших планов. – Бенбоу пошевелился на кушетке. – Он – убийца, и тот, кто его направляет, видимо, решил, что вы стали слишком большой занозой в заднице. Убить вас, какой бы шум не подняла потом пресса, не так опасно, как позволить вам копать дальше… Едва стало известно, что вы направляетесь в Айову, кто-то нажал кнопку «Пуск». Слишком близко вы подобрались. Я затрудняюсь решить, что это предвещает для всех нас.

Дрискилл повертел занемевшей шеей.

– Крис, – обратился он к Моррисону, – мне казалось, вы собирались устраниться, полностью устраниться.

– Просто дома мне пришла в голову одна мысль… и я позвонил Лэду.

Дрискилл смотрел на Бенбоу и ждал объяснений.

Лэд Бенбоу произнес:

– Крис…

Крис Бенбоу отозвался, не отходя от окна. На нем были легкие брюки, закатанные рукава белой рубашки открывали загорелые руки.

– Когда мы с Гербом сблизились, Герб решил, что обо мне надо позаботиться. Я зарабатываю не так уж много, я не бизнесмен, родители мои скончались… Поэтому Герб – такой уж он человек… вернее, таким был… – попросил Лэда стать его душеприказчиком и помочь придумать что-нибудь, чтобы обеспечить меня на всю жизнь. И о себе Герб в последние несколько недель тоже сильно беспокоился. Он сказал мне кое-что, о чем я не рассказывал вчера. Хотел сначала посоветоваться с Лэдом. Наверное, я слишком осторожничаю, это было последнее, о чем Герб со мной говорил перед… И он казался очень взволнованным. Всего то и было… два слова. Колебатель Земли. Он сказал, в «Хартленд» собираются запустить проект «Колебатель Земли» и он не знает, как их остановить. Что это такое, я не знаю. – Моррисон пожал прямыми плечами и засунул руки поглубже в карманы.

– Продолжайте, Крис. Заканчивайте.

Моррисон отвел глаза, уставился в солнечное сияние за окном. Голос стал далеким и бесстрастным.

– Герб рассказал, что ходил к Хэзлитту, спорил с ним насчет «Колебателя». Пытался уговорить остановиться – а Боб Хэзлитт сам сказал ему, что намерен запустить «Колебатель Земли», что не жаль потерять несколько жизней, чтобы заварить кашу, – так он сказал Гербу. После того Герб и обратился к Саммерхэйзу, а тот прислал сюда Тарлоу. Вот и все… все, что я знаю. Никто не пытался со мной связаться, никто меня не запугивал, не выслеживал, так что, надо думать, обо мне им неизвестно. Я и хотел просто остаться в стороне. Даже не решился пойти на похороны Герба.

«Колебатель Земли…» – соображал Дрискилл. Бенбоу дотянулся до тонкой кожаной папки и открыл ее.

– Бен, тот листок, который, по вашему мнению, Тарлоу получил от Герба… Листок с извилистой линией. Вы не могли бы его достать?

Бен подошел к стулу, на котором висели останки пиджака, извлек из нагрудного кармана маленький конверт.

– Вот он.

– Пожалуйста, положите на стол. Расправьте. Этому листку многое пришлось перенести. – Лэд тихо хмыкнул себе под нос. – А, вот так. Дайте-ка взглянуть… отныне на него придется смотреть другими глазами.

Бенбоу достал из папки примерно недельной давности номер «Ю-Эс-Эй тудэй». Развернул и положил на стол. На развороте первой страницы в нижнем углу размещалась цветная карта.

– Присмотритесь-ка к этой карте, Бен… Крис…

Дрискилл тихо протянул:

– Будь я проклят…

Лэд Бенбоу медленно улыбнулся, покачал головой.

– Прямо у нас под носом.

Крупномасштабная карта изображала границу Мексики, прорезающую юго-запад Соединенных Штатов.

Почти параллельно границе, немного в глубь мексиканской территории, тянулась извилистая линия.

Линия сейсмического сдвига.

Глава 20

Можно ли сообщить президенту, куда он собирается?

Если Рэйчел Паттон не ошибалась, если кто-то в Белом доме работал на Хэзлитта, не этот ли некто и послал за ним в Сентс-Рест убийцу? Не мог ли он упомянуть об этом, стоя у постели над неподвижным телом Элизабет? Не мог ли упомянуть об этом при президенте? Бен не помнил… но кажется, нет. Как еще его могли выследить, чтобы напасть прошлой ночью? Через спутниковую систему слежения «Хартленд»? Он никому не говорил о своих намерениях. Хотя был ведь звонок от Ника Уорделла. Только один звонок…

Нет, никуда звонить нельзя. Ни в Белый дом за утешением, ни Уорделлу, ни Лэду Бенбоу… никому из союзников.

Он пойдет один.

Дрискилл взял внаем машину и выехал из Сентс-Реста на запад. Оставив позади реку и обрывистый берег, он ехал через холмистые поля и лесистые холмы, по которым скользили тени пушистых облачков. Дальше холмы сменились равниной, и волны жара, отражаясь от шоссе, колебали бескрайние поля кукурузы, превращая их в морской ландшафт: волны кукурузы вздымались и перекатывались под горячим солнцем. Он три часа ехал по этим волнам, пока не увидел то, что искал. Тогда машина словно сама покатилась вперед, будто притянутая гигантским магнитом.

Поднимаясь из волн зноя, из пыли, повисшей в убийственно горячем воздухе, сперва подобные миражам, затем обретая уверенную твердость, высились башни-близнецы «Хартленд».

Два восьмидесятиэтажных небоскреба, каждый размером с городской квартал, с восьмиэтажной перекладиной галереи, протянувшейся над разделяющим их пространством, образуя огромную латинскую «Н», разрезающую горизонт и не сравнимую ни с чем в мире. Возвышаясь на плоской земле, эта великанская буква пробирала до самого нутра. Сто тысяч человек – лишь малая часть неисчислимой армии работников, марширующих под знаменами «Хартленд», развевающимися над всем миром, пусть даже под другими именами – трудились в этих башнях и в подземных лабораториях, лежащих глубоко под самыми плодородными землями самого урожайного из штатов. Этот вертикальный мир возносился, подобно гигантским силосным башням, над полями Айовы, словно возвещая о зарождении новой независимой нации в самом сердце страны. До «Хартленд», до Боба Хэзлитта во всей стране не было частных концернов такой величины. А потом, за относительно краткий срок, возникла «Хартленд». Живое сердце технологического мира двадцать первого века.

Он проехал сорок миль. Башни виделись все отчетливее и росли на глазах. Еще двадцать миль – и он оказался внутри опорной системы зданий. Нет, городов. Боб Хэзлитт выстроил их по новейшим разработкам инженерной мысли человечества: с современнейшими школами, квартирами, центрами отдыха, стоянками, продовольственными магазинами, и универмагами, и рынками. Хартленд, штат Айова.

Бен нутром чуял, что за всем тем, что закружило его с ночи, когда он вздумал проведать Дрю Саммерхэйза на Биг-Рам, стоит «Хартленд». И – об этом он только догадывался, но не сомневался, что догадка точна – «Хартленд» же обнаружится за историей с LVCO, вынырнет из тумана за спинами Балларда Найлса, Ласалла и Тони Саррабьяна, даже если сами они о том не ведают. «Хартленд» в сердце всего.

И кто знает, сколько убийств совершалось во благо «Хартленд»? Скольких людей развратили и в конце концов уничтожили во благо «Хартленд»? Не ради ли «Хартленд» погиб такой человек, как Дрю Саммерхэйз, столь долго остававшийся неподкупным? Пощадила ли алчность «Хартленд» хоть кого-то? Или он заглотил и Дрю, и Чарли Боннера? Этот вопрос представлялся самым важным. Часть разведслужб несомненно превратилась в орудия «Хартленд», «Ай-си-оу» – наверняка… И они влияли на другие службы.

А сколько компьютеров и телефонов, соединяющих разведслужбы и органы тайной полиции по всему миру, пали жертвой вторжения «Хартленд»?

Давно ли «Хартленд» стала воплощением тайного правительства, против которого предостерегал мир Чарли Боннер?

И возможно ли его остановить?

Глядя, как поднимаются над ним башни из стекла и стали, представлявшиеся одновременно и новейшими, и немыслимо древними, словно некогда служили жрецам из иного мира, Дрискилл на мгновение ощутил отчаянную безнадежность своих усилий. Что может сделать человек в тени подобной горы?

Ну что ж, и эти башни созданы людьми. Что может построить один человек, другой может испортить. Это один из основных законов природы, вроде закона всемирного тяготения.

Слабость «Хартленд» состояла в том, что ее дух и мозг – роботы. Робот может быть невероятно точен, он может, не особенно перегреваясь, производить десять миллиардов вычислений в секунду, он может работать на вас: читать романы, исполнять песни, даже, черт возьми, сочинять оперы. Он уж точно может вести войну и нести миру смерть, а может между делом излечить рак и СПИД, если вы хорошенько постараетесь… и если все эти переделки и поправки не пустят по ветру человеческие надежды на будущее.

И все же он робот, и потому – как бы ни старались инженеры – не может спуститься по ступенькам и пройтись по лужайке, шагнуть через бордюр и перейти улицу или будет без конца падать, пока от перегрузки его не замкнет накоротко.

Труднее всего для него ходить: вверх-вниз, ой, осторожно, камушек, ой, здесь трещина в асфальте, о, черт, это что за хреновина, зеленая, мягкая, и не ковер, что же это такое? А, черт, трава… и мне никак не встать.

«Хартленд» уязвима, потому что создана одним человеком. Отрубите голову и заставьте робота вести себя как следует.

После того, как излучавший заученное дружелюбие секретарь в приемной установил его личность, Дрискилла препроводили в лифт, поднимавшийся как раз с такой скоростью, чтобы хватило времени просветить его рентгеном и полностью проанализировать все данные, включая испарину на коже, сокращение зрачков и скорость дыхания, чтобы служба безопасности успела вычислить подрывника и не допустить его к обитавшему в башне волшебнику. Несколько лет назад они опознали и перехватили джентльмена, который считал, что «Хартленд» украла его изобретение, и в отместку превратил себя в живую бомбу – не привязал к себе адскую машину, а проглотил какую-то экспериментальную взрывчатку, которую можно было подорвать, сконцентрировав мозговую активность на мысли о ненависти к Бобу Хэзлитту. В конечном счете убийца-самоубийца выполнил свой замысел ровно наполовину. Датчики-детонаторы далеко превосходили все, известное в Лэнгли и в Белом доме, но оставалось неясным, как они действуют, однако когда покушавшегося препроводили – очень вежливо – в помещение, где ему было предложено подождать встречи с мистером Хэзлиттом, и когда он понял, что находится не в обычной комнате, а в особой камере, он так заволновался, что вызвал взрыв, причинивший на четверть миллиона долларов ущерба человеку, который даже не заметил потери. В двух других случаях – с сумасшедшим террористом-одиночкой и с недовольным покупателем программного обеспечения «Хартленд» – камера ожидания тоже пригодилась, и Летучий Боб полагал, что бомбоглотатель вполне окупил ее стоимость.

Дрискилла приветствовала миловидная женщина лет пятидесяти, успевшая прочитать сообщения следящей компьютерной сети, появившейся на экране, пока он ехал в лифте. Лифт остановился прямо в ее кабинете, отделанном в спокойной гамме коричневого, песочного и стального цветов. Над столом висел очень большой айовский пейзаж, выполненный одаренной художницей, разрабатывавшей эту тему, – Эллен Уодженер. Боковые стены кабинета были целиком прозрачны и открывали широкий обзор до самого горизонта. У вошедшего создавалось впечатление, что он стоит на подоконнике, глядя в вечность. Дрискиллу подумалось, что так должна выглядеть Земля из космоса.

Женщина вышла из-за стола, протягивая ему руку. После теплого рукопожатия она представилась как миссис Китинг, уверила, что мистер Хэзлитт отзывался о нем с большим уважением, и очень участливо поинтересовалась, как чувствует себя миссис Дрискилл. Кроме того, она выразила надежду, что цветы, которые мистер Хэзлитт распорядился ежедневно доставлять в больницу, не мешают, поскольку «он твердо верит в благотворность вибрации самых прекрасных созданий Господа – полевых цветов, и надеется, что они помогут вашей жене вскоре вернуться к нам». Дрискиллу почудилось, что его занесло на сцену, где разыгрывали спектакль обитатели сумасшедшего дома.

– Я надеялся повидаться с мистером Хэзлиттом, – сказал он, подражая, как умел, ее изящной любезности. – В сущности, я прибыл в Айову только для того, чтобы с ним увидеться, поблагодарить его за внимание к моей жене, но в первую очередь – поговорить с ним до начала съезда. Вы сами можете представить, что за бедлам будет твориться в Чикаго, когда туда съедутся делегаты.

– О, право, это будет забавно! Я все уговариваю самого взять с собой свою верную секретаршу, но он еще не решил. Скажите, вас послал президент? – Она улыбнулась.

Здесь она могла именовать своего босса, одного из самых могущественных людей в мире – сам. Точно как Мак именует Чарли. Вам четко давали понять: она ни при чем, она просто здесь служит, еще с добрых старых дней. Коренная обитательница «Хартленд», заложившая душу в магазин компании и вполне довольная этим. Простой народ. Проведай она о том, что здесь творится, Хэзлитт избавился бы от нее так же легко, как от Герба Уоррингера.

На ней был синий деловой костюм с красивой цветастой блузкой. В коротких волосах блестела седина. Она напоминала ему университетскую преподавательницу политологии.

– Прошу вас, вы можете быть вполне уверены в моей скромности. Я, так сказать, последняя линия обороны мистера Хэзлитта. – Она опять улыбнулась. Великолепные вставные челюсти. Несколько золотых колец украшали чуть покрасневшие руки доброй айовской хозяйки, не чурающейся домашней работы.

– Да, по правде сказать, я от президента. Время уходит, не так ли?

– В таком случае я уполномочена сделать предложение.

Дрискилл не сдержал улыбки.

– И все это за время, пока я поднимался на лифте?

– Да, не правда ли, скорость современных коммуникаций просто поразительна? Конечно, мы здесь в первых рядах: если изобретение сделано, вы найдете его в «Хартленд». Я известила мистера Хэзлитта о вашем прибытии. И он приглашает вас отметить завтра с ним и его семьей день рождения его матушки – уверяю вас, вы не пожалеете, мистер Дрискилл. Политические преграды не мешают людям ценить друг друга – вы не находите? А его матушка – мы называем ее леди Джейн – просто прелесть! В Бэкбон-Крик затевается большой праздник. – Вернувшись к столу, она открыла папку. – У меня даже есть для вас план местности. – Вручив Бену лист бумаги, она отполированным, но не накрашенным ноготком указала: – Сейчас вы здесь. Можете переночевать как гость Летучего Боба и отложить поездку на завтра. Она займет всего сорок пять минут. Он обещает, что завтра найдет время с вами поболтать. Признаться, он будет очень расстроен, если вы откажетесь. – Ее улыбка стала чуточку заискивающей.

– Конечно я принимаю приглашение. Скажите ему, я бы ни за что не упустил такой случай.

– О, вы так добры, мистер Дрискилл.

– Очень любезно с его стороны уделить мне время. А теперь, как вы думаете, этот лифт вернет меня на землю?

– Почти наверняка, – кокетливо улыбнулась она. – За последнее время у нас не было потерь.

– Рад слышать. Спасибо, вы мне очень помогли.

– Это моя работа. В следующий раз как будете у нас, не забудьте заглянуть. Я буду безутешна, если узнаю, что вы проходили мимо и не навестили меня.

– Такого не случится, миссис Китинг. Если вы благополучно доставите меня вниз, я ваш навеки.

Предполагая, что за ним наблюдают, Бен заказал в комнату гамбургер, посмотрел фильм, отмок в горячей ванне и почувствовал, как отходит понемногу потрепанное боями тело после нападения на лестнице. Прежде чем лечь, он еще раз позвонил в больницу. Никаких изменений. Состояние оставалось стабильным. Завтра они собирались перевести Элизабет в обычную палату. Возможно.

Утро в Айове начиналось рано, и с площадки за окном своего номера – стоившего, между прочим, семьсот долларов в сутки и относившегося к классу «люкс» – он смотрел на поля для гольфа, зеленые, как бутылка джина «Тэнкерей», протянувшиеся подобно волшебному ковру, испещренные лунками из белого, как снег, песка и дерновыми скамейками. Чуть ближе виднелась крутая крыша церкви и роща, укрывшая в своей тени коттеджи для высших слоев среднего класса, с голубыми блюдцами бассейнов во дворах, с джипами, и машинами дорогих марок, и с нагруженными грузовичками на дорожках и стоянках. Игроки в гольф уже начали игру, наслаждаясь росой, сверкающей, пока поднявшееся солнце не высушит все вокруг. Впрочем, Дрискилл не сомневался, что эти зеленые лужайки всегда остаются свежими. Все было настоящим, реальным и осязаемым и все же несло в себе дух нереальности, бегства от обыденной действительности. И что тут плохого? – одернул себя Бен. О таком мечтает каждый, и кто бы стал его винить?

Здесь не было токсичных отходов, не было угрозы адского взрыва или прорыва реактора, здесь не родится поколение детей без рук и с двумя головами… здесь имели дело со средствами связи, с информацией, со спутниками. Славный, чистенький мир.

Тогда ему, решил Бен, отводится роль змия. Добро пожаловать в Эдем, дружище. Ему предстоит переиграть Святого Боба, а единственная карта на руках – «Колебатель Земли». Ее придется вбить, как кол в сердце.

В кафе отеля Дрискилл заправился «завтраком фермера» и обратил внимание на здешний необычный подход к кормежке. Он точно перечислил, что хотел получить: пару яиц, пару кусочков ветчины, пару оладий и шесть унций свежего апельсинового сока. Ему принесли четыре яйца, четыре куска ветчины, четыре оладьи, двенадцать унций сока, густого от мякоти и к тому же холодного. Штука в том, что они подавали ровно вдвое больше, чем заказывали.

– Это и значит «завтрак фермера», – серьезно объяснила ему улыбающаяся девочка-официантка. – В наших местах просыпается аппетит.

– Вы местная?

– Ну конечно. Мы все местные. Мистер Хэзлитт гарантирует всем школьникам после девятого класса работу на лето – если они захотят. Носильщики клюшек для гольфа, озеленители, рабочие в городской газете, помощники по дому для больных и стариков… жить здесь здорово!

– А родители ваши чем занимаются?

– Вообще-то папа – редактор газеты, а мама – управляющая яслями.

– А вы, бьюсь об заклад, заводила в команде болельщиц.

– Пожалуй, мне это подходит.

– Наверное, все здесь рады, что Хэзлитт выставил свою кандидатуру на демократический съезд?

– А вы бы не радовались? Я хочу сказать, мы-то его знаем. И вы сами видите, он о нас неплохо заботится, верно? – Она отошла, чтобы обслужить другого посетителя, и Дрискилл оставил ей щедрые чаевые. В два раза больше, чем оставлял обычно. По справедливости.

Он нашел площадку для пикников в парке на берегу Бэкбон-Крик. Долго искать не пришлось. Здесь стояло несколько сотен машин, лимузинов и фургонов телевизионщиков, а репортеров собралось столько, будто намечалось Второе пришествие. Дрискилл без труда затерялся в толпе гостей.

Солнце сияло, в голубом небе белели пушистые облачка, ветерок с равнины шелестел листвой. Ивы склонялись к воде, по поверхности скользили водомерки, а дубы, клены, хлопковые деревья и платаны затеняли дорожки парка. По реке катались на лодках. Дрискилл вслед за людским потоком прошел вдоль берега и оказался перед ярко раскрашенной трибуной. Ее со всех сторон окружали телекамеры, а на ярко-зеленом ковре расставили добрую тысячу складных стульев. Сидячие места были огорожены канатом, охранники держались незаметно и никому не мешали. Между двумя высокими акациями висел рукописный плакат: «СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ СЛУШАЙТЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ КАНДИДАТА БОБА ХЭЗЛИТТА». Боб собирался сегодня снова показаться по телевизору: последний призыв к битве перед съездом. Стоявший на трибуне режиссер обсуждал с техниками проблемы звукопередачи. К фургону спутниковой связи, затаившемуся среди деревьев, тянулись кабели.

Бен прошел дальше, обошел большую толпу, жующую жареные на гриле сосиски, грудинку и окорок с тоннами гарнира и галлонами пепси, коки и лимонадов, и за ней, на полянке, окруженной цепью охранников, обнаружил главное событие дня. День рождения.

Оказавшийся рядом охранник, одетый в спортивный костюм и свободную рубашку, плохо скрывающую рацию и подмышечную кобуру, вежливо остановил его и достал откуда-то металлоискатель. Бен назвался.

– О да, мистер Дрискилл, мы вас прекрасно знаем, – улыбнулся ему сверху вниз высокий охранник. – Мистер Хэзлитт особо распорядился позаботиться о ваших удобствах и пропустить вас на семейный праздник. – Он кивнул на прикрытый козырьком телемонитор. Тот во весь экран изображал лицо Дрискилла. – Идемте, я проведу вас за оцепление.

Столы для пикника, застеленные скатертями в красно-белую клетку, большие кувшины с лимонадом, запах барбекю, миски с овощными салатами, фруктами и фруктовыми салатами и с картофельным салатом, аромат лосьонов для загара и печеных бобов – все было превосходно. Рядом играли в софтбол, перекликались дети, стукала по мячу бита, ребятишки сломя голову бросались к базам. Бен стоял, озирая разворачивающиеся перед ним сцены, и вспоминал «Марсианские хроники» великого Рэя Брэдбери. Здесь были свои «Марсианские хроники».

Ему казалось, он шагнул за занавес, повинуясь манящему пальцу из палатки странного, искажающего время базара, и оказался вне времени – или в ином времени, где играют на банджо и квартет парикмахеров исполняет «Вниз по старому мельничному ручью» и «О, золотые туфельки». Ему вспомнились космонавты Брэдбери, попавшие в городок своего детства, где ждут мамы и ничто не изменилось за прошедшие годы, мир полон уюта и заботы, где все хорошо и не о чем беспокоиться, где живы все надежды маленьких городов и пахнет испеченным мамой хлебом и горящими осенними листьями, а дети раскачиваются на подвешенной к ветке старого дерева шине. Мама кричит с крылечка, что пора ужинать, а папа сидит с газетой в мягком кресле, и люди добрые и желают тебе добра, потому что мир добр, и главное в нем – твоя жизнь и жизнь городка, а не то, что происходит в Турции, Китае или Сибири.

Дрискилл наблюдал за разыгрывавшейся перед ним сценой: игра в софтбол и запах жарящейся на углях закуски, голоса поющего квартета – это было хорошо. Он понимал, что это хорошо, даже полоумный понял бы, как это хорошо. Только это было не настоящее. Все создавалось и разыгрывалось ради старой матушки одного миллиардера, крошечного мешочка костей, украшенного пучком снежно-белой седины. Она сидела в инвалидном кресле, одетая в матросскую блузу, синюю юбку и синий пиджак. Она тяжело клонилась на сторону, углы губ обвисли, но глаза стреляли по сторонам, их бледная голубизна в такой старой жестянке наводила на мысль о совершенно ясном зрении – или почти полной слепоте. Она по-птичьи вертела головой, порой открывала рот – кажется, это был смех. Между двумя высокими, как башни, стогами сена висел плакат: «100 лет счастья, мама!!!». Сиделка, стоя рядом, кормила юбиляршу нарезанным на кусочки гамбургером и давала с ложечки фруктовый салат. Если сиделка загораживала ей вид, старуха встряхивала головой, будто старая птица, выбивая из руки женщины ложку или вилку. Потом каркала на сиделку сухим и жестким, резким, начальственным тоном и оглядывалась на сына:

– Бобби… Бобби… иди сюда, ты нужен мамочке.

Операторы старались держаться как можно незаметнее, снимая традиционную семейную сценку и прилагая все усилия, чтобы капризная старая дама выглядела любящей и благодарной своему могущественному сыну. Присутствовали и люди, которых Бен счел родственниками. Они суетились, а Хэзлитт дружески болтал со всеми, одним своим присутствием подавляя всех этих мужчин и женщин, которые, надо думать, либо работали на него, либо всей душой мечтали работать. Все были в костюмах для отдыха и взмокли как мыши, особенно женщины в широких юбках и крестьянских кофтах, возившиеся с угощением для пикника в ожидании своей очереди. Одна за другой они подходили к старухе, склонялись, позволяя коснуться себя сухой, как птичья лапа, рукой, потом склонялись еще ниже для поцелуя в лоб, после чего она резким движением морщинистой руки отгоняла их от себя.

Боб Хэзлитт стоял рядом, сложив руки на груди. На нем были брюки из жатого ситца и белая рубаха. Лицо докрасна обожжено солнцем. Он посматривал на мелькавших среди гостей операторов, изводивших на его мать бесконечные мотки пленки, из которых лишь несколько футов попадут в рекламные ролики, демонстрирующие, как Боб Хэзлитт, ко всему прочему, еще и любит бедную старушку мамочку! Он подошел к матери, чтобы сказать ей что-то, склонился к слуховому аппарату, и стало ясно, что он невольно видит в ней прежнюю мать, воспоминание, а не ту дряхлую женщину, которая, похоже, не очень ясно понимает, что происходит вокруг. Он говорил с ней, но ответа не ждал. Он поцеловал легкий пух седых волос. Хэзлитт вспотел, и невесть откуда вынырнула гримерша, вытерла его полотенцем и припудрила лоб. Эту семейную сцену можно было принять за произведение Гортона Фута, но, по правде говоря, это был чистой воды Теннесси Уильямс – мучительный мир, в котором каждый лжет и лжет, пока не поверит в собственную ложь. Все глазели на Хэзлитта, словно он – Большой Папа в «Кошке на раскаленной крыше»:[13] да, конечно, он и есть Большой Папа, и более того – все гости пикника зависят от него, от его настроения, взглядов и прихотей. Дрискиллу захотелось подойти к Хэзлитту и продекламировать из репертуара Берла Айвса: «Я чую запах лжи. Ты чувствуешь, сестра?»[14]

Боб был вдовцом, на что и упирал в своей кампании, хотя постоянно общался с очаровательной кинозвездой лет сорока, которая отказалась от карьеры в кинобизнесе – исчерпав этот колодец досуха – ради отношений с Хэзлиттом, каковой снова привлек к ней внимание публики и мог, если она расчетливо поведет игру, даже сделать ее первой леди. Звали ее Марина Лаверинг, и она почти не отходила от Боба, держа его под руку и притворяясь, будто не слышит капризных призывов его матушки.

Обернувшись, Боб Хэзлитт увидел Бена Дрискилла и, медленно отцепив от себя актрису, непринужденно двинулся в его сторону, по пути останавливаясь, чтобы пошутить с кем-то из родственников, потрепать их по плечу, явно готовясь к вечерней речи. Теребя пальцами сложенные листки с текстом речи, поглядывая на часы, он протянул Дрискиллу правую руку.

– Бен Дрискилл, надо же! Меньше всего ожидал увидеть здесь вас! Но вы здесь. Не правда ли, моя миссис Китинг – ее зовут Флора – настоящее чудо? Хорошо ли спали? В гостинице все в порядке? – Боб был в бешенстве, но не хотел портить сегодняшний праздник.

– Да, все было замечательно, и миссис Китинг великолепна; сколько я могу судить, большая часть народу в здешних местах считает, что ваше выдвижение – дело решенное.

Хэзлитт пожал плечами:

– Так складывается. – Он несколько настороженно следил за Дрискиллом. – Скоро все решится. Как принимает все президент?

– С обычной невозмутимостью, само собой. То обстоятельство, что вам придется его убить в случае, если он станет кандидатом, не осталось незамеченным. Они, можно сказать, начеку.

– Какие ужасы вы говорите, Бен! Если вы явились сюда, чтобы доставить мне послание… ну, почему бы вам не передать его и не оставить нас в покое? Что, Чарли выходит из игры? Собирается отозвать свою кандидатуру? Желает избежать трепки, которую я устрою ему в Чикаго? Вы намерены извиниться за свое поведение в крокет-клубе? Не для того ли он вас прислал, чтобы уладить скандал? Или вы явились по собственной инициативе – может, надумали перейти в другой лагерь? – Хэзлитт улыбался. Это была теплая, пустая улыбка, приносившая ему в последние годы богатые плоды.

– Он предлагает вам отказаться от гонки, Боб. Очень изящно, и никто не узнает истинного положения вещей.

– Ах, вот как? – Лицо Хэзлитта застыло, в голосе прозвенел лед. Он сцепился с Дрискиллом взглядами. – Это он сошел с ума, или у меня что-то со слухом, а?

– С вами кончено, Боб. Все позади. Вы должны отказаться от гонки и выступить на съезде с речью, что вашей целью было всего лишь повлиять на политический курс, а встреча с президентом убедила, что он вас понял, что вы на одной длине волны и что вы станете консультантом президента по особым вопросам…

Хэзлитт медленно обернулся к человеку, стоявшему в нескольких шагах от них. Тот наблюдал за Хэзлиттом и Дрискиллом, поправляя наушники. Дрискилл вполне допускал, что в кармане у Хэзлитта микрофон, а этот агент – его личный телохранитель. Он и выглядел типичным агентом спецслужбы – уменьшенной копией Клинта Иствуда. Тот же косой прищур глаз. Поймав взгляд Хэзлитта, агент кивнул. Он щеголял легкой хромотой, как нашивкой за ранение, полученное при защите командира. На переносице у него виднелась полоска пластыря. На нем был темный, легко стирающийся костюм, и на лбу над темными авиационными очками блестела испарина. Он не мог снять пиджак, скрывающий огнестрельное оружие. Мгновенный обмен взглядами с телохранителем дал Хэзлитту время опомниться.

– Угрожать мне на дне рождения моей матери – дурной стиль, Бен. Вам бы лучше объясниться. Хотя, погодите минуту. – Он вернулся к матери.

Та, кажется, задремала. Одна из сиделок вытирала ей подбородок. Хэзлитт встал на колени рядом, пошептал что-то на ухо, и старушка чуть повела рукой, отпуская его. Вернувшись, Боб спросил:

– Ваша мама жива, Бен?

– Нет, она умерла, когда я был ребенком.

– Ну, дожить до ста – не шутка. Бедняжка… ей хочется дотянуть до дня, когда она увидит своего мальчугана президентом.

– Тогда я надеюсь, что вы прячете где-нибудь брата, Боб, потому что вам президентом не бывать.

– Вам придется малость потрудиться, прежде чем я подниму лапки и капитулирую. По-моему, вы блефуете, солдат.

Хэзлитт первым вышел на окаймленную зеленью дорожку, уводившую от толпы к бурливой речке, заросшей рогозом и занавешенной ветвями ив. Облака ушли на запад, небо очистилось, а солнце, хоть и клонилось к горизонту, прожигало, как лазер. Телохранитель двигался за ними, чуть отстав, и напряженно вслушивался в голоса в наушниках. Наверняка Хэзлитт прятал где-то микрофон. Может, и запись велась. Музыка затихла, ее сменило гудение насекомых. Тропинка была пыльной. Хэзлитт молчал, шел, беззаботно помахивая рогозиной.

– Я в свое время любил здесь рыбачить. Меня забирал на лето дедушка – отец матери, его манила сельская жизнь. Отец занимался своим конструкторским бюро в маленьком блочном здании на краю Эджвуда. В этой реке мы ловили сомов. Нацепляли на крючок целый комок червей. Мальчишкой я часто забывал банку с червями перед домом. Просыпался после ночного дождя, а все черви расползались по мостовой. На целый пенни червей. Теперь мне думается, они слишком дешево ценились. – Хэзлитт улыбнулся то ли текущей мимо воде, то ли потоку воспоминаний. – А теперь я вот-вот стану президентом. Такое возможно только в Америке. Так что вы там говорили? Лучше выкладывайте, хотя, по правде сказать, это явно жест отчаяния. Под президентом земля качается, мы следим за настроением делегатов – за каждым из них, видит бог. Сведения поступают дважды в день, и все перемены – в мою пользу. Народ считает, что его лавочка разорилась, и народ прав. Так что говорите, что хотели, и ступайте себе. Мне скоро речь произносить. – Он метнул взгляд на телохранителя, спокойно стоявшего в тени рожкового дерева.

– Я уже сказал, Боб, вам конец. Мы все знаем. С чего начинать?

– Мне, черт возьми, откуда знать? – Теперь его раздражение стало явным, и он промокнул лоб платком.

– Мы знаем, что Герб Уоррингер был убит по вашему приказу, и знаем из-за чего. Вы проговорились при нем – и ему не понравилось то, что он услышал. Ему не понравилась власть над разведслужбами, которую дают вам спутники…

– Чушь. Работа со спутниками опиралась в первую очередь на Герба. Я его с детства знал. И его отец работал на моего отца. Уверяю вас, его смерть стала днем скорби для «Хартленд».

– Он понял, что нельзя допускать использования разведслужбами принадлежащих вам спутников. Он понял, что вы в курсе всего – от вас зависело, сколько узнает разведка, поскольку у вас была возможность вмешиваться в работу систем наблюдения. Ему не понравилась мысль, что Боб Хэзлитт определяет внешнеполитический курс Соединенных Штатов.

– Вы действительно рассчитываете, что я всерьез приму подобные обвинения?

– Вообще-то, мне все равно, Боб. Я просто счел, что приличия требуют предложить вам выход. А если нет, то пуф! – и вас нет, как бы вы к этому не относились.

– Бьюсь об заклад, у вас нет и подобия доказательств – говорю как объективный наблюдатель. Их попросту быть не может. Потому что вы все это выдумали. Но извините, я вас перебил. Ваш рассказ поражает воображение.

– В нем имеется пара глав о вашем влиянии на «Ай-си-оу» и еще парочку агентств. Нам известно о ваших милых делишках со спутниками, о шантаже в пользу других стран и о способах, которые вы использовали для получения власти над агентствами. Все дело в технологиях – вы ими располагали, вы получили к ним доступ через правительственные контракты такого объема, что рядом с ними Вторая мировая представляется играми в песочнице. Правительство позволило вам развиваться за государственный счет – это было время, когда все передавалось в частные руки. Политики нашли способ справиться с дефицитом – перекачать средства и разрешить вам построить личный спутниковый флот. О, Америка многое получила за свои деньги – только ей пришлось взять вас в долю. – Дрискилл тяжело перевел дыхание и безмолвно воззвал к Господу, моля направить его. Он играл роль без единой репетиции.

– А теперь послушайте-ка меня, вы, надутый сукин сын! – Хэзлитт сжал кулаки, на побагровевшем лице потерялась краснота солнечного ожога, глаза пылали. Телохранитель в двадцати футах от них беспокойно шевельнулся, как бойцовый пес, ожидающий, когда его спустят с поводка. – Не знаю, о чем вы там думаете, но вы обвинили меня в планировании покушения на президента…

– И это чистая правда, Боб. Вы не можете – повторяю, никак не можете – допустить опубликования бюджета разведслужб. Сколько бы они не подчищали бухгалтерские книги, рано или поздно Конгресс спросит, куда подевались миллиарды долларов… А они ушли в «Хартленд»… И Чарли Боннер сумеет это доказать.

– Чарли – биржевой шулер? Что-то я сомневаюсь, что его станут слушать, Бен.

– Прекрасно. Давайте проверим. Потому что мы рассмотрим все под микроскопом. Мы знаем, кто заправляет нападками на президента, мы знаем, как это делается…

– Вы меня смешите, Бен, честное слово.

– У нас столько дерьма на Арнальдо Ласалла, что у него просто не останется выбора – он выдаст нашу версию в своей программе. Он публично выступит против вас. Он служил у вас на посылках, набирал рейтинг за счет полученного от вас вранья… Но теперь он наплюет на вас ради более увлекательного, более горячего сюжета. Кого можно купить, того можно и перекупить. – Он видел, как вздулись желваки на скулах у Хэзлитта, видел, как тот сглотнул. – То же самое относится к Балларду Найлсу. Мяч в лунке.

– Я просто не верю своим ушам!

– И это еще не все, Боб. Вы послали своего человека убить Рэйчел Паттон, молодую женщину, совершенно случайно замешавшуюся в заговор…

– Заговор? Вы с ума сошли!

– Мы знаем, что вы затянули петлю на шее у Чарли Боннера – повесили на него аферу с акциями. Наверно, вы оценили иронию: воспользоваться деньгами правительства, чтобы подставить президента! Он не скупал акции – их скупил Тони Саррабьян, а вы подделали сертификаты на президента. И втянули невинных людей вроде Рэйчел Паттон. А когда ловушка была налажена, принялись убивать всех, кто о ней знал – Хэйза Тарлоу, Дрю Саммерхэйза и Рэйчел Паттон… А когда поднялся шум, вы совершили ужасную ошибку – напустили своего громилу на мою жену. Она лежит в коме, а вы называете меня сукиным сыном…

Бен внезапно замолчал. Он понимал, что выходить из себя сейчас – недопустимая роскошь. Он обстреливал Хэзлитта всем, что сумел раскопать, всеми безумными идеями, зародившимися, пока он лежал без сна этой ночью. Он полагался на единственный принцип: что-то да окажется правдой или достаточно близким к истине, чтобы пробить оборону Хэзлитта. Он чувствовал себя как во сне, когда прыгаешь из самолета без парашюта в надежде на удачу.

– И меня он пытался убить в Сентс-Ресте, однако же я здесь и предоставляю вам последний шанс. У нас все документировано, записаны на пленку признания под присягой, и президент прислал меня только для того, чтобы предложить вам выход. Он не желает выставлять вас на позор, потому что этот позор запятнает и партию, и саму Америку – в то время когда президент всерьез собирается покончить с вашим тайным правительством и начать вторую американскую революцию…

– Вы, верно, сошли с ума, Бен. Не существует американского правительства без «Хартленд»… а «Хартленд» нет без меня. Должен сказать, на вид вы в своем уме, но поступаете как настоящий сумасшедший. – Хэзлитт нагнулся, умело пустил камень блинчиком по воде, полюбовался, как тот дважды подскочил и упал в тростник на дальнем берегу. – Прикатили ко мне с пригоршней самой дикой клеветы!..

– Вы же знаете, что это не клевета, Боб. В том-то и дело, что знаете. И я не один. За мной – Белый дом, и министерство юстиции, и доказательства, оставленные Гербом Уоррингером, которые выплыли на свет только в последние две недели. Герб оставил нам всю документацию, расставил все точки над «i». Такого врага, как он, никому не пожелаешь – искренне верующий, лишившийся всех иллюзий. Можете кипятиться сколько угодно, можете все отрицать, но если мы не договоримся сейчас, на этом самом месте, все попадет в газеты и на телевидение. У президента нет времени ждать, пока вы выпустите пар. Ему придется вас свалить, и зрелище будет не из приятных. Обвинение уже готово, и генеральный прокурор может обнародовать его в любую минуту. Завтра открывается съезд… и правда о Бобе Хэзлитте через пару дней попадет во все газеты. Подумайте, Боб. Вас арестуют, обвинения, выдвинутые против вас, прозвучат в прессе и в эфире. Народ и мир станут смотреть на вас, как на одного из тех, кто наживается на войне, – только войну вы вели за «Хартленд», за себя, за власть над сердцами и душами – вы не воевали в чужих землях с врагами своего народа, вам не требовалась отвага и храбрость в борьбе за высшее благо. Хотел бы я знать, кто поверит хоть одному вашему слову после того, как люди узнают правду: что вы – всего лишь один из мерзавцев, наживающих богатства, ступая по трупам тех, кто лучше вас. А тот, кто убивает по вашему приказу, – он знает, что вы из себя представляете? Знает, что вы всего-навсего алчный подонок, жаждущий власти, чтобы распоряжаться жизнью и смертью других? А если ваш убийца – человек принципов? Какая была бы ирония… Он, вероятно, маньяк – так что, может быть, верит в вас, в вашу борьбу за безопасность Соединенных Штатов, против торжества неверных, в защиту старых американских ценностей, за право держать под сапогом низшие народы. Что он подумает, когда узнает, что вам нужны только деньги и власть, что вы просто очередной мудак-политикан, готовый убивать ради своего избрания? Вот до чего дошла Америка! Господи, как же вы отвратительны вместе со своими союзниками, всеми этими Найлсами, Ласаллами и Саррабьянами.

Хэзлитт повернулся к нему, медленно улыбнулся, взглянул на часы.

– Ваше время истекло, Бен, и должен вам сказать, что со мной блеф не проходит. Может, кого другого удалось бы взять на пушку, но только не Боба Хэзлитта, как вы не понимаете? Я боец. Я веду бой за свою страну…

– Подумайте хорошенько, Боб.

– И я знаю, каким курсом должна следовать нация. Я вижу будущее и знаю, что мы должны сделать, чтобы прийти к нему. И я понятия не имею, о чем вы тут толкуете. Убийца, терроризирующий города и деревни? Бред. Обвинения? Арестовать меня прямо на съезде? Весьма сомневаюсь. Вы выложили на стол все карты, и блеф не прошел. Так что, на мой взгляд, вы зря потратили время на эту поездку. Увидимся в Чикаго. – Он шагнул прочь, кивнув телохранителю: – Идемте, лейтенант.

Они уже шагали рядом по тропинке, и телохранитель двинулся за ними, когда Бен как бы между прочим заметил:

– А, забыл упомянуть еще одно – обвинение в массовом убийстве. Среди прочих официальных обвинений… Боб Хэзлитт обвиняется в массовом убийстве. – Дрискилл холодно улыбался. – Боже мой, Боб, просто кровь стынет, верно? Думаю, они сейчас перерывают кодекс в поисках подходящей статьи.

– Просто не верю, что вы продолжаете этот разговор, мистер Дрискилл. – У них под ногами мелькали бабочки, кузнечики и прочая мелюзга: в ушах стоял ровный гул насекомых. Невидимые живые существа занимались своими делами. – Это с вами покончено. С вами и с президентом. Вам бы искать сейчас выход для президента, способ спасти лицо.

– Это вы зря. Видите ли… нам известен ваш главный секрет… «Колебатель Земли»…

– Прошу прошения?.. – Хэзлитт застыл как вкопанный. Солнечные лучи пробивались сквозь листву. Все чувства Дрискилла обострились до предела. Пот стекал у него по спине, промочил рубаху. Жужжание насекомых стало оглушительным, мошки, роившиеся в лучах, сверкали мириадами синих, зеленых и черных глаз, и пылинки блестели на солнце; слышался шум дыхания телохранителя. Он, как видно, страдал от аллергии. Нос у него был заложен, и он дышал ртом. – Прошу прощения? – повторил Хэзлитт.

– «Колебатель Земли». Герб Уоррингер оставил нам все сведения. Вы добрались до него слишком поздно.

– «Колебатель земли»… похоже на название открытого недавно динозавра… Сейсмозавр. – Хэзлитт обернулся к нему лицом.

– Нам известно, что это такое, и известно, как вы им воспользовались. Даже если все, что я наговорил раньше – бред, вы должны понимать, что раз мы знаем о «Колебателе Земли»… ну, отсюда неизбежно следует, что мы знаем все. Тот факт, что LVCO – та самая корпорация, которая выиграла на этом больше всего, и то, что именно в LVCO якобы вложены деньги президента… в том, как все разыгрывается, присутствует удивительная ирония. Это так и задумывалось? Не слишком ли рискованно использовать LVCO, чтобы свалить президента? Нет смысла отрицать, что LVCO контролируется «Хартленд».

– «Колебатель земли», – повторил Хэзлитт. – Вы не могли бы объясниться? – Губы у него побелели, по лицу струился пот. Краснота сошла с кожи. Голос вдруг стал слабым, как у человека, изнывающего от жажды и из последних сил удерживающегося на ногах.

После встречи в конторе Бенбоу Дрискилл много раз представлял себе, как это будет. Он составил и заучил на память простые фразы, но сейчас, под обжигающим солнцем, перед готовым упасть в обморок Хэзлиттом никак не мог вспомнить слов.

– Вы и LVCO – каким-то образом вы связаны – ваши лучшие инженеры по спутникам в лучших лабораториях «Хартленд» и LVCO разработали спутник, который назвали «Колебатель Земли»… Под этим названием он был известен Гербу Уоррингеру. И это окончательно заставило Герба обратиться против вас. Вы в состоянии нанести удар по любому району планеты, за тысячи миль. Не просто подслушивать всех и каждого – это могли и прежние спутники. Мы говорим о боевом спутнике. Понятия не имею, как работает эта чертовщина, но Национальный совет по науке разберется – когда мы сообщим, что выяснили о землетрясении в Мексике, – ну, до такого еще никто не додумался. Вы запустили «Колебатель Земли» и применили его, чтобы вызвать землетрясение в Мексике, – использовали как политическое оружие, чтобы создать хаос, который просто вынуждал Соединенные Штаты ввести войска. Вы стремитесь погубить мирные инициативы президента. Вот ваша внешняя политика! Когда это выйдет на свет, когда президент и Национальный совет по науке объявят, что располагают неопровержимыми доказательствами, что землетрясение вызвано вами, «Хартленд» и LVCO – на ваш счет запишут все потери, все невинные жертвы.

Хэзлитт долго смотрел на него, приоткрыв рот, потом медленно опустился на крутой берег ручья.

– Вы не смеете обнародовать этого, Дрискилл. Это чудо современной науки! Никто не должен знать, на что способен «Колебатель Земли». Мы в «Хартленд» создали оружие, решающее все проблемы, мы замаскировали его под силы природы. Это гнев Божий нисходит с небес, поражая врага… – Он говорил слабым срывающимся голосом, словно все уже не стоило свеч. Слишком быстро все произошло. Лейтенант-телохранитель подошел ближе. Хэзлитт с пепельно-белым лицом поник головой. – Вы не ведаете, что творите… Бен, это не должно выйти наружу, тайна должна остаться тайной… Она дает Америке власть над всей планетой. Мы сможем, не марая рук, карать зло, наказывать врагов. Человек веками мечтал о таком оружии… Боннер должен понять…

– Вам решать, Боб. Сойдите с дистанции, и вы спасете мир. Что может быть проще? Дайте мне слово прямо сейчас. Я передам президенту, что вы прекращаете кампанию и выступаете в поддержку президента. – Дрискилл вдруг понял, что можно вздохнуть, что он почти достиг земли обетованной. Все вот-вот кончится. – Вы с ним обменялись мнениями, бла-бла-бла… будьте так добры, Боб. Думаю, мне понадобится бумажка с вашей подписью, без нее я не вправе обращаться к президенту.

Хэзлитт хватал воздух ртом. Говорить он был не в состоянии. Телохранитель смотрел на него сверху и ждал. Дрискилл с беспокойством осведомился:

– Вы в порядке?

Хэзлитт сдавленно хихикнул:

– Почему бы и нет? Вы всего-навсего вырезали мне сердце из груди. Ничего особенного.

– Это грязная игра. Никто не вел ее так грязно, как вы. Только и всего. Вам не следовало применять «Колебатель Земли». Хватило бы остального, у вас были все шансы получить поддержку съезда.

– Я послушался дурного совета, – пробормотал Хэзлитт. – Возвращайтесь в гостиницу, я дам вам знать.

– Шерм Тейлор будет страшно расстроен.

Хэзлитт покачал головой.

– Шерм Тейлор, – тихо повторил он. – Что вы знаете о хреновом Тейлоре? – Он взглянул на сопровождающего. – Лейтенант Боханнон… помогите мне встать. – Он уцепился за руку телохранителя и медленно поднялся. Он сильно постарел за последние несколько минут.

Дрискилл смотрел, как он медленно уходит, опираясь на сильную руку своего стража, возвращаясь на сотый день рождения матери.

Все обернулось совсем не так, как задумывал Боб Хэзлитт.

Глава 21

Дрискилл вернулся в гостиничный номер и стал ждать. До него еще не вполне дошло, что план сработал. Слишком много в этом плане было блефа… Без «Колебателя Земли» и листка с извилистой линией ничего бы не вышло. Чем больше он предвкушал скорый звонок, тем быстрее билось сердце. Неужели он победил? Неужели действительно победил? И с Хэзлиттом покончено?

Наконец он дождался известия: речь, с которой Хэзлитт собирался выступить по телевидению с дня рождения матери, заменили записью речи, произнесенной несколько недель назад. Дрискилл смотрел ее, почти совсем убрав звук, и жалел, что нельзя позвонить в Белый дом, рассказать, что произошло в Бэкбон-Крик, что сражение выиграно. Он понимал, что слишком велик шанс быть подслушанным людьми Хэзлитта, и неизвестно, к чему это приведет… Он не слишком верил, однако оставалась возможность, что Хэзлитт передумает, попытается воспользоваться тем, что в лагере Боннера празднуют победу и забыли об осторожности. Так что он сидел и смотрел выступление, в котором не было ничего нового, все это уже стало историей. Если только Хэзлитт сдержит слово.

Потом он позвонил в больницу Святого Петра и вызвал уже знакомую сиделку. Но и там не было новостей. Он слушал сдержанные ответы. Нельзя было даже допускать мысли, что он может потерять Элизабет, и он держался за веру. Такого просто не может быть. Они будут вместе. Все кончится хорошо…

Курьер принес сообщение в одиннадцать вечера.

Посыльным оказался тот самый человек, которого Хэзлитт днем назвал лейтенантом Боханноном.

– Мистер Хэзлитт просил передать вам, что завтра вылетает в Чикаго. Он постарается связаться с президентом и лично передать сообщение. Но вы уполномочены заверить президента, что это письмо, – он вручил Дрискиллу конверт, – точно передает точку зрения мистера Хэзлитта.

– Вы давно участвуете в кампании? – полюбопытствовал Дрискилл.

– Достаточно давно, чтобы понять: политика – не мое дело.

Шутка? Или нет? Лицо Боханнона оставалось бесстрастным.

– Я того же мнения. Слишком дорого обходится.

– Да, сэр. Позволите ли сказать, как я огорчен нападением на вашу жену.

– Вы очень добры.

– Я молюсь за нее, сэр.

– Благодарю вас, – сказал Дрискилл.

Он проводил взглядом уходящего по коридору мужчину. Невозможно было угадать, сколько ему лет. Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Бывают такие люди. Он унес конверт в комнату. Письмо было адресовано ему, и Бен вскрыл конверт.

Содержание уполномочивало его сообщить президенту Соединенных Штатов, что Хэзлитт не претендует на выдвижение своей кандидатуры на президентский пост от Демократической партии. Дрискилл был уполномочен сообщить президенту, что в свете состоявшихся дискуссий Хэзлитт вполне спокоен за будущее партии и народа. Все просто. Боб Хэзлитт сходит с дистанции. Теперь предстоит съезд в Чикаго, минута триумфа президента.

Дрискилл сильно вымотался, но в нем ключом била энергия. Оставаться на ночь в тени башен не хотелось. Хотелось убраться подальше: так человеку хочется выбраться из зараженной радиацией местности. Хэзлитт его больше не беспокоил, зато в голове, как тени, мелькали беспокойные мысли об убийце. Убийца оставался на свободе – пес войны. Он пытался убить Элизабет, потом явился по душу Бена. Отозвали его, или он и теперь еще выжидает, наблюдает, следит?

Дрискилл вел машину по горячей, освещенной луной дороге, мошкара разбивалась о ветровое стекло, от земли поднимался пар. Господи боже, что за безумие творится в нашем логичном мире: построить «Колебатель Земли», полный убийственной мощи, использовать его, чтобы вбить в землю президента, а потом обнаружить, что твое оружие обратили против тебя. Политики испоганили все принципы, которыми мог руководствоваться в жизни честный человек. Вот он несется сломя голову, чтобы доставить Чарли Боннеру хорошую новость, будто создание и использование «Колебателя Земли» – не более чем обычная составная часть политической кампании, не особенно важная сама по себе. А ведь, по сути, двадцать первый век отныне обречен учитывать существование оружия, более разрушительного, чем все созданные доселе бомбы. «Колебатель Земли» способен обратить весь мир в заложников: владеющий им держит в руках небесную дубину, которой нечего противопоставить. Мир будет смотреть со страхом и ненавистью на одну нацию – вернее даже, на группу людей внутри этой нации, – а террористы неизбежно примутся искушать эту нацию применить свое тотальное оружие. Способен ли кто-то сознательно использовать «Колебатель Земли» как политическое орудие? Боб Хэзлитт на это пошел. Воистину, род человеческий навлек на себя гнев Божий.

Впрочем, засыпая в придорожном мотеле, Бен думал не о будущем мира, в котором существует «Колебатель Земли», а о том, что было на уме у Дрю Саммерхэйза, когда тот вступал в заговор с целью подставить президента… и об убийце, свободно разгуливающем на свободе… и о слишком крепко уснувшей Элизабет.

Дрискилл подъезжал к Чикаго под ослепительным солнечным светом, мимо холмистых полей у реки Фивер, мимо сонного городка Орегон, мимо памятника индейскому вождю Блэкхоуку работы Ларедо Тафта и Рокривер, по равнине, на которой лежал сам город с его высокими небоскребами и затянутым дымкой озером Мичиган.

Авангард администрации занял позиции в новом отеле «Марлоу» над самым озером. Национальный центр съездов Эрни Бэнкса в нескольких сотнях ярдов от него напоминал огромный бетонный воздушный шар. Отель потрясал, в нем было что-то от лас-вегасской рекламы, дух бьющей в глаза вульгарности. Архитектура, позаимствовавшая понятия о масштабе у Великих пирамид, кружила головы критикам по всему миру. Архитектурный критик лондонской «Таймс» предположил, что «если под этой штукой не захоронена какая-нибудь весьма важная персона, возможно, вместе со своим „роллсом“, дворецкими, свитой и наложницами, то эта важная персона многое упустила». Философы нью-эйдж бесконечно обсуждали форму здания и использование различных кристаллических материалов в общественных местах. Они объявили, что строение обладает сильной энергетикой, и их мнение подтвердилось, когда туда въехал президент. А вот Бен Дрискилл, вылезая из машины у одного из четырех равно торжественных и величественных входов, решил только, что Чикаго слишком раскален, чтобы тут жить. Просто адская жара.

Никто из участников кампании его не ждал. Они и не знали, где он побывал. Центр связи Белого дома соединил его через Вашингтон с Эллери Ларкспуром.

– Бенджамин! Возвращение блудного сына! Поднимайся, поднимайся.

– Лучше ты спустись и потяни для меня кое-какие ниточки. Они тут ведут себя так, что можно подумать – у них важный постоялец. Без рекомендаций – никуда! Обеспечь мне пропуск по всему этому проклятому городишку, понял?

– Ты как всегда, – фыркнул Ларкспур, – с самыми простенькими просьбами. Объясни, где ты сейчас?

Через десять минут Ларкспур вышел в фойе под взгляд гигантского фараона. В своем легком костюме он выглядел столь же безупречным и невозмутимым, как на вокзале в Вашингтоне, когда встречал прибывшего с первым докладом президенту Дрискилла.

– Так где ты был?

– В раю.

– Это как понимать?

– В Айове.

– Ха! Я только и помню об Айове, что интервью в эфире Коки Робертса, рассказывавшего, как весело Айова убивает политиков.

– Смешно до слез. В Сентс-Ресте наш головорез пытался прикончить меня. Как тебе это нравится, Ларки? Через двадцать четыре часа после того, как добрался до Паттон и Элизабет. Какой черт подсказал ему, где меня искать?

Ларки усмехнулся:

– Боюсь, Бен, в наш век существуют миллионы способов. Он, очевидно, хорошо обеспечен. Техническими средствами, я хочу сказать. – Они уже поднимались на лифте.

– Вся шайка в сборе?

– Угу. Ну, Ландесман и Эллен на двадцатом этаже, этажом ниже меня и президентских покоев, а вице запихнули на десятый, чтобы не путался под ногами, и еще пара спичрайтеров, пиарщики, Мак, само собой. Все они толкутся в номере у Мака, пытаются вспомнить, что позабыли.

– Как на твой взгляд дела, Ларки?

– Все наши опросы делегатов показывают более или менее ничейную позицию. Хэзлитт набирает голоса, но дело движется вроде китайской водяной черепахи. Медленно. Все решат колеблющиеся делегаты, так что на них мы и давим как можем. Та история с LVCO висит, как газ с горчицей над полем боя. Новый шедевр Фэйрвезера коснулся «таинственных убийств в Айове», и эфирного времени у нас полно. Если мы все-таки пробьемся, нам предстоит разбираться с законом о предвыборной агитации. Тем более, – вздохнул он, – что слабость политики Боннера в Мексике не сулит ничего хорошего. Многие сыты по горло. Прошлой ночью в Техасе и Новой Мексике произошли пограничные инциденты… подонки!

– Я все исправлю, Ларки.

– Еще бы! Конечно, Бенджамин.

Из номера открывался вид на город, затянутый, как туманом, жаркой дымкой. Вдали кружили несколько вертолетов редакций новостей. Как только президент обоснуется в отеле, воздушное пространство будет, как говорится, выметено подчистую.

Все были здесь: Мак, Эллен, Ландесман, пара сочинителей текстов и еще кое-кто. Бен сказал пару слов с Ларки, тот – Маку, и малозначащих личностей разогнали по другим комнатам.

– Итак, леди и джентльмены, не буду вдаваться в подробности, история довольно запутанная… но суть ясна. – Бен обвел взглядам лица людей, не знавших, радоваться им или бояться. – Все кончено. Боб Хэзлитт отзывает свою кандидатуру.

Он полюбовался разинутыми ртами, проследил обмен взглядами.

– Выдвинут будет Чарли Боннер.

Он так потряс их, что бурного ликования не получилось. Глядя в недоверчивые лица, Бен предупредил, что ни намека на сказанное не должно просочиться за пределы группы поддержки президента.

– Нам придется на пару дней придержать новость… но, черт побери, ребята, вы заслужили право узнать заранее. Письмо я вам показать не могу, потому что первым его должен увидеть президент. Но я лично вручу ему документ, подписанный собственноручно Бобом Хэзлиттом и гарантирующий, что тот отзовет свою кандидатуру. Как только Хэзлитт прибудет в Чикаго, его люди сделают заявление.

– Здорово, умник, – заговорила наконец Эллен Торн. – И как это вышло? Как ты это проделал?

– Ну, терпеть не могу играть в конспирацию…

– Не беспокойся, – вставил Оливер Ландесман, – тебе это к лицу.

– А, высшая похвала – похвала мудрого! – Все они дурачились от облегчения. В конечном счете все кончилось хорошо. Игра стоила свеч.

– Серьезно – первым должен узнать президент.

Они дружно набросились на него. Но потом кто-то спросил об Элизабет. Как и лейтенант Боханнон, все они за нее молились.

Пятнадцать минут спустя Дрискилл столкнулся с Ником Уорделлом в вестибюле среди саркофагов, финиковых пальм, суровых львов и чего-то, напоминающего обломки кинодекораций. Отсюда они сбежали в причудливый бар «Ходячая мумия», и Уорделл, навалившись на столик, ткнул в Бена толстым пальцем.

– Ходят слухи, будто Хэзлитт отваливает. А вы что слышали, мой высокопоставленный друг?

– Я аплодирую его благоразумию. И надеюсь, что слухи не лгут.

– Народ в хэзлиттовской делегации с ума сходит… но представитель Хэзлитта клянется на пачке Библий, что это неправда. Шерман Тейлор уже здесь, и, чем бы вы думали, он занимается? Впервые в жизни разгуливает среди демократов, поджав губы, разыгрывает из себя президента… Знаете, что я думаю, Бен? Давайте взглянем правде в лицо: кампания набрала обороты после того, как в игру вступил Шерм Тейлор. И сейчас все хлопушки и петарды запускает Шерм. Пока с его кандидатом все было в порядке, Шерм выглядел, как самая нарядная в известной части вселенной свинья в навозе. Но сейчас вид у него загадочный…

– Как у сфинкса, – вставил Дрискилл, поглаживая маленькую керамическую статуэтку, украшавшую середину стола. Это был подмигивающий сфинкс.

– Кое-кто поговаривает, что он, мол, прямо из морской пехоты попал в президенты, не пообтершись в мире политики, – и ему это не нравится.

– Черт, они, видно, уже забыли, что было четыре года назад. Чарли напинал ему, что надо, забил гол с шестидесяти пяти ярдов, скажу я вам.

Уорделл покивал.

– Ну, сдается мне, что-то заваривается.

– Что-то всегда заваривается, – сказал Дрискилл.

Телекамеры обступили взлетную полосу. Две высотные башни «Хартленд» создавали идеальный фон для Летучего Боба в старой кожаной куртке, в шапочке со сверкающим козырьком и в белом летчицком шарфе, готового отбыть в Чикаго. Он перешучивался с операторами и просил снимать побыстрее, потому что тут слишком жарко для таких глупостей. Закончив фотосессию, он снял шарф и куртку и прошелся вокруг Р-38 «Лайтнинг». Из всех самолетов времен Второй мировой этот, с его двойным фюзеляжем и хвостовым оперением, был, пожалуй, самым узнаваемым. Красивая машина. Боб называл ее вершиной своей коллекции.

Хэзлитт, опершись на крыло и глядя на восходящее солнце, ждал, пока один из помощников загрузит в самолет чемоданы и саквояж.

– Все уложено, лейтенант?

– Да, сэр. Можно отправляться.

– Вы мне очень помогли.

– Спасибо, сэр.

– Вы тоже прямо в Чикаго?

– Да, буду там завтра, сэр.

– Ну что ж, не сомневаюсь, генерал будет рад вас видеть. Я увижусь с ним сегодня вечером… а завтра обращусь к народу. – Он заглянул в багажное отделение. – Все собрали? Не хватало только забыть смокинг или еще какую чертовщину.

– Все на месте, сэр. Я два раза проверил.

Хэзлитт забрался в кабину и закрыл колпак. Разогревая двигатель, показал фотографам и телеоператорам поднятые большие пальцы. Том Боханнон отдал честь. Тонкие трубы двойного фюзеляжа придавали самолету вид доисторической летучей твари. Пронесшись по полосе, Боб Хэзлитт махнул рукой, потянул рычаг на себя, и машина поднялась в воздух так плавно, что захотелось плакать.

Том Боханнон не позволял себе вспоминать о столкновении с Дрискиллом на темной лестнице. Глупость. Он никогда бы не поверил, что мог так оплошать, но что случилось, то случилось. Этот Дрискилл – здоровенный мудак, и все пошло насмарку. Он лежал на кровати в номере гостиницы Летучего Боба и смотрел телевизор. Видел парня, который свалился с лесов центра съездов, пролетел триста футов и уцелел, всего лишь вывихнув лодыжку. Поразительный случай. Просто поразительный.

Он открыл биографию Тома Пэйна, краем уха прислушиваясь к репортажу об игре юношеских команд в Питтсбурге. Там, в Питтсбурге, начинался дождь, но комментатор полагал, что ребята сумеют доиграть матч. Ему было хорошо. Прохладно, спокойно; все, что надо сделать, – сделано. Он взглянул на часы и стал читать дальше о том, как Пэйн во французской тюрьме ожидал решения: отрубят ли ему голову. Вашингтонское правительство бросило его на произвол судьбы, официальная политика требовала оставить всякого американца, путешествующего за границей, во власти законов соответствующей страны. Бедолага. Ему не помешала бы помощь. Но Том Пэйн был не в обиде. Он провозгласил себя гражданином мира – а не одной-единственной страны – и готов был держаться принципов даже ценой жизни. В этом Том Боханнон был заодно с Пэйном. Он считал, что, как и Пэйн, верен основным принципам, среди которых был принцип абсолютной верности себе. Гражданин Пэйн был лишь одним из многих героев в личном пантеоне Боханнона. Патрик Генри – мальчишка, шпион-любитель, но не достижения его остались в истории, а смерть, ставшая образцом для всех, кто был призван умирать за свою страну. И еще Вашингтон. Том Боханнон с трудом сдерживал слезы, думая о Джордже Вашингтоне. А этот… – этот готов разоружить разведку, оставить свой народ беззащитным перед враждебным, все более жестоким миром – и еще взывает к памяти Эвана Аллена и его ребят и называет себя зачинателем новой американской революции! От мысли о таком кощунстве Том захлебывался желчью.

Комментатор вопил, перекрикивая шум толпы, и игроки мчались к базам, теряя шлемы, взметая из-под ног брызги грязи.

В дверь постучали. Боханнон взглянул на часы, прошел к двери и открыл.

Ему протянули письмо.

– Мистер Клэйтон, сэр, это доставили для вас.

Боханнон принял простой конверт для деловой переписки. Пошарил в кармане и подал посыльной – светловолосой миловидной девчушке – долларовую бумажку.

– Спасибо.

– Не за что. – Она приветственно взмахнула рукой и убежала по коридору.

Том вскрыл конверт.

«Будьте готовы выступить на защиту Америки».

Он медленно улыбнулся. Он всегда готов защитить Америку.

Он вышел из номера и прошел два квартала до платного телефона. Достал карточку «Спринт» на имя Эндрю Клэйтона, сунул ее в прорезь и набрал номер междугородной связи. Послушал гудки, потом голос произнес:

– Больница Святого Петра.

– Здравствуйте, это Боб Макдермотт из Белого дома. Вы не могли бы соединить меня с этажом, где помещается миссис Бенджамин Дрискилл?

– Это четвертый в западном крыле. Одну минуту.

Он услышал щелчок и опять гудки.

– Четвертый западный.

– Здравствуйте, это Боб Макдермотт из Белого дома. Президент просил меня справиться о состоянии миссис Дрискилл.

– О, мистер Макдермотт, разве я не с вами сегодня говорила?

– Вполне возможно. Нас здесь трое или четверо – тех, кто постоянно хочет быть в курсе. Как она? Есть перемены?

– Это мистер Макдермотт?

– Да.

– Прошу прощения, но к тому, что сказала раньше, ничего добавить не могу.

– Ну что ж, отсутствие новостей – хорошая новость. Во всяком случае неплохая. – Он помолчал, размышляя. – Не забывайте о молитвах.

– Нет-нет, мы все помним. Наверно, мы, сиделки, молимся больше всех на земле.

– Президент очень доволен всеми сотрудниками больницы Святого Петра. Доброй ночи.

Он вернулся к себе, радуясь, что оставил позади удушающую жару, снова включил телевизор… Происходило что-то странное. Ему понадобилось помочиться, а когда он вернулся в комнату, застегивая молнию, корреспондент на экране сходил с ума. Кто-то умер.

На борту борта номер один президент играл в покер с Артуром Финли из «Нью-Йорк таймс», двумя парнями из «Ньюсуик» и Линдой, которая только что взяла самый большой куш за игру на роял-флеш. Было вдоволь шуток и смеха и самоуничижительных, в духе фатализма, рассуждений президента о том, чем он займется, если не будет выдвинут на новый срок. Корреспонденты считали, что он на удивление безмятежен.

– Для человека, который только что продул тридцать пять зеленых, – заметил Ларри Томсон, пиарщик, родившийся и выросший, как ни странно, в Сентс-Ресте.

К игрокам неожиданно вышел второй пилот, известный под дружеской кличкой Большой Билл. Лицо этого крепкого курчавого мужчины выражало озабоченность.

– Простите, мистер президент, мы только что получили сообщение из аэропорта О'Хара и из кордона службы безопасности… Там авария на полосе. Толком ничего неизвестно. Но нам не дадут посадки, пока как следует не разберутся. Мы задерживаемся. Ничего особенного, просто от этой кляксы на экране радара лучше держаться подальше. – Он взглянул на карточный стол. – От лица Америки хотел бы поздравить первую леди с выдающимися успехами в покере.

– Спасибо, капитан, – улыбнулась Линда.

– Еще одно доказательство ее везения, – сказал президент. – Спасибо, что предупредили. Держите нас в курсе, Билл. Надолго задержимся?

– Может, на полчаса. Или на час. Невозможно угадать, пока не узнаем, что там стряслось.

– Хорошо, Билл, но не забывайте, что у нас плотный график.

Миллионы телезрителей не сразу осознали, что произошло у них на глазах. Потом им не раз напоминали о войне в Персидском заливе 1991 года, когда все происходящее представлялось компьютерной игрой: клубы дыма, бомбы, оставляющие за собой дымный след – все чуточку нереально. Другие, помнившие относительно давние времена, вспоминали убийство Кеннеди и – микросекунду спустя – убийство Ли Харви Освальда, словно слившиеся в одно мгновение памяти.

Р-38 катил по полосе, сверкая на солнце, Хэзлитт махал рукой, и вдруг – выброс дыма, показавшийся безобидным из-за отсутствия звуковых эффектов, потом вспышка, и сразу, не в замедленной записи, как бывает в кино, а мгновенно – самолет взорвался брызгами осколков, мелькнувших в воздухе и исчезнувших чуть ли не раньше, чем их успели разглядеть. Потом, при замедленном повторе, стало видно, как он падал с неба, исчезая на фоне земли.

Телекамеры метались туда-сюда, словно отыскивая что-то, показывали фюзеляж, обломок хвоста, крыло на фоне облака, но к тому времени осколки, очень мелкие осколки, уже рассыпались по земле, засеяв многие мили вспаханных полей и промышленных районов, подступавших к аэропорту О'Хара. Прошло одиннадцать минут после взлета. Пройдет еще пять дней, и мальчуган, вернувшийся с родителями из летней поездки, найдет в миске их пса Одина большой палец левой руки Боба Хэзлитта. Один тоже ездил на каникулы в долины Висконсина, и, строго говоря, именно Один обнаружил последние останки Боба Хэзлитта. К счастью, маленький Айк подоспел прежде, чем Один успел проглотить улику.

Ни у кого в истории не было столько свидетелей гибели, как у Боба Хэзлитта – считая даже Освальда, убитого в сравнительно маленьких Соединенных Штатах, когда спутниковое телевидение еще не разносило картины катастроф по всему миру.

Матери не сообщили о кончине сына.

Борт номер один прибыл в аэропорт О'Хара в коконе почти невероятной охраны. Когда «747-й» зашел на посадку, они увидели внизу осколки догорающей разбитой машины; потом она осталась позади, и огромный самолет коснулся дорожки. Капитан Пози сообщил президенту и его команде, что самолет принадлежал Бобу Хэзлитту. Большая часть нации пребывала в шоке, репортеры намекали на возможность безумного заговора и советовали оставаться на той же волне, чтобы не упустить еще более потрясающих известий.

Президент поспешно покинул самолет, остановившийся в дальнем, пустующем конце поля. Кордон из двухсот полицейских окружил участок аэродрома, а чтобы препроводить президента в чикагский район Луп, прибыла бронемашина. Не было ни речей, ни оркестров – во всяком случае, президент их не слышал. Торжественная свита уехала в город на лимузине прессы, доставленном накануне грузовым воздушным транспортом вместе с восемью другими правительственными лимузинами. Мотоконвой, окружавший бронемашину, растянулся на три мили. В нем были боевые машины пехоты, полицейские автомобили, машины спецназа и еще несколько – неясной принадлежности, но весьма внушительных. Над дорогой кружил военный вертолет, вещавший на частотах журналистских вертолетов, что если те немедленно не уберутся куда подальше, то будут сбиты.

Хаос вокруг «Марлоу» порадовал бы фараонов в расцвете их величия.

Оркестры старшеклассников местных школ, акробатические команды школьников помладше, разнообразные клоуны и жонглеры, маржоретки, задиравшие ножки в ковбойских сапогах так, что становились видны трусики, – все они долго готовились к встрече президента и не собирались упускать великое событие из-за какого-то там разбившегося самолета.

В плотной толпе, среди конных полицейских и зевак, подскакивавших, чтобы заглянуть через головы впереди стоящих, просачивались слухи: слухи о страшной авиакатастрофе в О'Хара, о реактивном истребителе, рухнувшем на аэровокзал и унесшем тысячи жизней, о том, что «727-й» компании «Нортуэст» рухнул на штаб-квартиру «Америтех», что взорвался самолет Боба Хэзлитта и кандидат погиб… Никто из толпившихся перед «Марлоу» не знал, какая версия верна, зато они точно знали, что самолет президента уцелел… или загорелся при посадке, или был сбит самонаводящейся ракетой…

Линию охраны прорвало, когда конвой приблизился к отелю, и школьники с красными, белыми и синими воздушными шариками рекой хлынули из вестибюля, другая команда с флажками, украшенными школьным гербом, двинулась им навстречу, а духовой оркестр средней школы Стоктона в Иллинойсе грянул «Тихий, тихий, тихий вечер» и зашагал вперед, расчищая путь победоносной стоктонской школьной футбольной команде, но потом чикагская полиция, пешая и конная, принялась всех расталкивать и отгонять с дороги, на помощь полиции пришли агенты секретной службы, и кто-то из оркестрантов с грохотом уронил блестевшую на солнце тубу, а президент уже выбирался из бронемашины, и его теснили секретные агенты, пока он не решил, что с него хватит, и не сбил, ловко толкнул плечом ближайшего телохранителя, остановив безумное шествие; и те, кто стоял ближе к нему, расслышали его слова:

– Вы что делаете, ребята? Думаете, эти ребятишки хотят меня подстрелить? Эй, мисс! – Президент пробился к девочке в форме школьного оркестра, которая все старалась подобрать упавшую тубу, чуть не роняя с головы маскарадную шляпку и утирая текущие по щекам слезы. – Вы в порядке, мисс? – Он обнял девочку за плечи, оттолкнув ощерившегося секретного агента, и репортеры протискивались поближе, так что семь или восемь телекамер запечатлели эту картину и слова Чарли Боннера: – Как вас зовут? Джули? Понимаете, Джули, эти ребята хотят меня защитить. Дэн, хоть он и наехал на вас вроде парового катка, не хотел никого обидеть… верно, Дэн?

Ден помотал головой, сообразил, что его снимают, старательно улыбнулся и сохранил достаточно присутствия духа, чтобы выговорить:

– С мистером президентом бывает трудновато, Джули, но мы все понимаем, это просто оттого, что он хочет быть поближе к народу. Извините, честное слово. – Он оглянулся на президента, и тот сказал:

– Ну, Джули, вы получите новую тубу от правительства Соединенных Штатов, не сомневайтесь. И спасибо вам за теплый прием, спасибо, что пришли со мной поздороваться. – Он поцеловал Джули в щечку, оставил просиявшую девочку, помахал остальным и, пожимая на ходу руки, начал продвигаться к отелю, к полотняному навесу у входа.

Толпа захлестнула его – убийца, окажись он здесь, пришел бы в восторг, – а кто-то вдруг выкрикнул:

– Слыхали? В О'Хара только что разбился самолет Боба Хэзлитта!

Президент пробился ко входу, притворяясь, что не слышал этих слов.

Прежде всего президент встретился с Беном Дрискиллом. Бен подробно пересказал всю историю своей встречи с Хэзлиттом. О «Колебателе Земли» президент слышал впервые, так же как и о нападении на Дрискилла в Сентс-Ресте. По окончании рассказа последовала долгая пауза. Президент кончиками пальцев тер глаза и глядел в окно, за которым дрожали в знойном мареве небоскребы Чикаго.

– «Колебатель Земли», – повторил он. – Бен, этому невозможно поверить. Это действительно правда? Нет, погоди… все рано или поздно выйдет на свет. Конечно, публиковать это невозможно, но я не о том… Господи, как пить хочется.

Он вздохнул, нашел взглядом столик с напитками, выбрал бутылку диетического «швепса», выпил, взял вторую и подал ее Дрискиллу.

– Бен, боюсь, до меня еще не полностью дошло все, что ты тут рассказывал. Ты изобрел политику совершенно нового типа. Во всем, что ты наговорил этим ублюдкам, не было ни слова, которое ты мог бы доказать. Почему же они сломались?

– Я ничего не изобретал, мистер президент. Я просто изучил правила этой игры. Сделанные нами допущения случайно оказались верными. Хэзлитт держался, пока я не сказал ему о «Колебателе Земли». Человек изобретает тотальное оружие, испытание дает результаты, еще более ужасные, чем предполагалось… И тут какой-то паршивец заявляет, что ему все известно… Ну, уж когда он сломался, так сломался напрочь.

– Ему не пришлось ни с кем консультироваться. Он быстро просчитал, что коль скоро тебе известно, что это работа его спутника, значит, выхода для него нет. Думаю, он сам себе показался мельче крысиной горошины.

– Действительно, Чарли, вид у него был нездоровый.

Эллери Ларкспур беззвучно материализовался в дверях и прошел к высокому окну из тонированного, как окна лимузина, стекла. Изнутри видно все, а убийце снаружи вас не разглядеть. На Ларкспуре был легкий белый костюм в серую полоску. Он словно сошел с гламурной рекламы. Ларки смотрел из окна на полупризрачный купол центра съездов, казалось, зависший на облаке тумана, строительной пыли и раскаленного воздуха. Руки он держал в карманах, и лицо его было розовее обычного. Он хмуро взирал на мир.

Президент обратился к нему.

– Предскажи нам будущее, Ларки. Что подсказывает твой нюх? Хэзлитт вне игры. Что нам это дает?

– Нам все равно придется иметь дело с историей LVCO, особенно после того, как мексиканское правительство привлекло LVCO для оценки ущерба от землетрясения. Выглядит так, будто ты наживаешься на катастрофе.

Поймав удивленный взгляд Бена, он пояснил:

– Ты отстал от времени, Бенджамин. Это прозвучало в программе Ласалла. Теперь нам известно, что Тони Саррабьян держит самый большой пакет акций LVCO и что приобрел он его недавно. Саррабьяном занимается генпрокурор, и она выбьет из него правду. Наверняка он замешан в происходящем. Если хорошенько нажать на Саррабьяна, что-нибудь да выжмешь. Возможно, тогда удастся очистить президента.

– После чего, – вставил Боннер, – нам поставят в вину смерть Хэзлитта.

Ларкспур глотнул чая со льдом.

– Саррабьян, – пробормотал он, словно не услышав слов президента. – Да, с ним надо бы разобраться. – Прозвучало это не слишком оптимистично.

– Разве что и его убьют, – вставил Дрискилл.

Ларкспур продолжал:

– Но кто знает, что принесет нам день, и ночь, и новый день? Только не этот старый ветеран, уверяю вас. Людям не так легко свыкнуться с мыслью, что Боб Хэзлитт, еще вчера бывший среди нас, сегодня стал воспоминанием. Его делегаты кучкуются между собой, ищут поддержки. Что нам делать? Стоит ли бросать им приманку, чтобы перетянуть на свою сторону? Вообще-то, другого кандидата у них нет. Стоит ли пытаться их заарканить? Не покажется ли это… бессердечием? Если попытка не удастся, мы окажемся в очень неловком положении.

– То есть, они могут и отказаться?

– Именно так, мистер президент.

– И как Хэзлитту пришла в голову эта дрянь с «Колебателем Земли»? То есть, сдается мне, он свихнулся на соблазнах новых технологий, – рассуждал сам с собой президент.

– Ну, – вмешался Дрискилл, – они хотели устроить настоящий хаос, чтобы выставить тебя слабаком, неспособным установить мир и порядок.

– Долго ли мы сумеем это скрывать? – спросил президент. – Продержимся до конца съезда? – Он хмуро оглядел собеседников. – Если республиканцы проведают раньше времени, они нас прикончат. «Тысячи жертв демократов!» – так и вижу заголовки.

Ларкспур кивнул.

– О, мы сумеем держать все под спудом довольно долго. Даже до выборов. Те парни в «Хартленд», которые построили эту штуковину, понятия не имеют, что нам о ней известно, и не знают, что ее использовали в предвыборной борьбе – землетрясение как землетрясение, всякое бывает. Раз в ходе кампании ничего не прозвучало, секрет остался между нами и Хэзлиттом. Общественность совершенно не в курсе. Придется начать серьезное расследование, и оно может затянуться надолго – вряд ли кто-нибудь выскочит из леса и станет уверять, что может вызвать землетрясение. Разве что какой-нибудь псих.

– После выборов, – проговорил президент, – мы сумеем предъявить серьезные доказательства новой администрации.

– Возможно, сэр, – кивнул Ларкспур, – а может, сумеем просто все похоронить. Как похоронили НЛО. Да и в истории разработки и испытания первой атомной бомбы до сих пор немало тайн. А много лет спустя, когда что-нибудь просочится наружу, нам уже будет все равно – и никто не оспорит ваше место в истории и звание миротворца.

– Ну, мне от этого не по себе. – Президент слабо, довольно безрадостно, улыбнулся. – Тех типов, которые запустили «Колебатель Земли», нельзя оставлять без присмотра и расследование полностью скрыть не удастся. Но пока еще никто не подозревает, что землетрясение в Мексике было неестественным. Готов поспорить, что первыми заподозрят неладное сейсмологи – поверьте, они обязательно заподозрят, и мы должны подготовиться к их откровениям. Заготовить политический ответ.

Ларкспур, приглаживая волосы на высоком куполе черепа широкой ладонью с пятнами, выдававшими проблемы с пищеварением, сказал:

– Я взял на себя смелость, мистер президент, обсудить с генеральным прокурором проблему, которую представляют люди из хартлендского спутникового агентства. Я, разумеется, ничего не знал о землетрясении, просто хотел кое-что проверить. «Хартленд» располагает станциями по всему миру – но я не вижу причин, почему бы сигнал «Колебателю Земли» не мог послать центр спутниковой связи в Айове.

– Центр спутниковой связи… – повторил президент. – Звучит как эхо Второй мировой.

– Ну, Вторая мировая окончилась бы много раньше, если бы мы смогли ударить по Японии парой девяток по шкале Рихтера. Все могло бы завершиться еще в декабре сорок первого. Так или иначе, я предложил генпрокурору Роуэн выслать группу ФБР в Хартленд, Айова, для расследования обстоятельств гибели Боба Хэзлитта – и просил несколько раз в сутки уведомлять нас о результатах.

– Спасибо, Ларки. В самую точку. – Боннер вздохнул. – Так. Что они предпримут – наскребут горсточку иллинойского праха и слепят из него нового Хэзлитта?

– Или, – предположил Дрискилл, – похоронят в пирамиде вместе с половиной слуг и в окружении домашних животных. Видели бы вы его телохранителя – прямо с вербовочного плаката морской пехоты! Запросто шагнул бы под пули, заслоняя Хэзлитта. Он еще поинтересовался здоровьем Элизабет, когда доставил мне письмо своего хозяина. Да и вообще все: праздник в честь его матушки, ресторан, где все подают вдвое против заказанного… И секретарша взирает на него, словно Джун Кливер на Бобра.[15] Сплошной сюрреализм – я просто не сумею описать, как выглядел день рождения его матери. – Дрискилл устало покачал головой.

– А что нам делать с этим письмом? – спросил президент.

– То есть обнародовать или оставить при себе? – переспросил Дрискилл. – Надо еще обдумать, что делать с Шермом Тейлором. Шерм уж найдет что сказать.

– Да, хотел бы я его послушать! «Пошли вы на хрен, я возвращаюсь к республиканцам!» – Президент мечтательно улыбнулся. – Интересно, нельзя ли заставить его выйти из нашей партии.

Ларкспур покачал головой.

– Нам нечего ему предъявить. В том-то и беда. Конечно, что-нибудь мы раскопаем – но до съезда не успеть.

– Все дело в Почетной медали, – подтвердил Дрискилл. – Он считает, что должен всей жизнью оправдать награду.

Президент посмотрел на них.

– Думаю, мы должны опубликовать письмо.

– А зачем? – поинтересовался Ларкспур. – Нужно ли нам, чтобы люди узнали о наших переговорах с Хэзлиттом?

– Черт побери, Ларки, а чем еще сплотить народ? Может, это сработает, может – нет, но письмо доказывает, что Хэзлитт увидел свет истины. Можно присочинить, что мы вели долгие беседы по телефону, что он убедился в значимости моих действий, мы добились компромисса по некоторым вопросам, он согласился – и собирался обратиться к съезду, отозвать свою кандидатуру и передать мне поддержку своих делегатов. Я согласился оставить для него важный пост в кабинете министров – и он вылетел в Чикаго. А тут – бум! – и конец Бобу Хэзлитту. По-моему, звучит… э-э, разумно? – Президент вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Какого черта мы сидим тут с унылыми физиономиями? Хэзлитт мертв, ради бога, выдвижение досталось нам! Хоть среди своих-то можно порадоваться?

– Не так все просто, мистер президент, – возразил Ларкспур. – Мы все сейчас в шоке – и разговор о том, как из него выйти. Возможно, у нас не хватит времени вычислить, какова подоплека… вашего выдвижения. Словом, с ликованием лучше погодить – если мы чему и научились, так это тому, что в политике разумного не бывает.

– Не хотелось бы портить день, – заметил Дрискилл, – и, возможно, я малость страдаю паранойей, но что, если самолет взорвали? Что, если в ближайшие несколько дней обнаружится, что Хэзлитта убили на глазах миллионов телезрителей?..

– Стоит ли об этом говорить? – Президент посмотрел на Ларкспура.

– Ну, следует быть готовыми к тому, что об этом заговорит кто-то другой. Хотя мы не думаем, будто тут нечисто, верно? – Ларкспур постукивал себя по губам шариковой ручкой с президентской печатью – все что угодно, лишь бы забыть о сигарете.

– Нет, – согласился Дрискилл, – но нельзя игнорировать такую возможность. А если это убийство, у кого имеется мотив? Взгляды всего мира обратятся на нас, друзья мои. Выигрываем именно мы…

– Боже всемогущий, Бен! – вскричал президент. – Дай же ты хоть минуту покоя! И без тебя все достаточно паршиво. Нам придется поддерживать тесный контакт с федеральным управлением авиации и с ФБР. Все, что они раскопают, поступает к нам – понятно, они молчать не будут… Ларки, ты можешь связаться с ФБР?

– Конечно.

– Тогда вернемся к письму. Подумаем, как лучше его опубликовать. Только не в широкой печати. С этим успеется. Может, стоит сперва ознакомить с ним делегатов: можно бы обернуть письмо в свою пользу. Надо сообразить. Мы можем опубликовать фотокопию письма, так? Но вот когда, надо хорошо рассчитать. – Боннер взял письмо с кофейного столика и стал рассматривать на просвет. – Окончательно проверим все утром. И разработаем план действий. Люди, я устал, как собака. Ларки, придумай что-нибудь насчет LVCO – от моего лица еще одно опровержение; надо натравить прессу на Саррабьяна. Нам понадобится что-то основательное. Давайте встретимся здесь же завтра в семь.

Глава 22

Пресс-конференция началась в восемь часов утра.

Она проводилась не в зале Рамсеса, в котором, по словам Мака, не дозволялось устраивать столпотворения и который к тому же был слишком мал, а в бальном зале «Мемфис», увешанном огромными плакатами с ликами президентов-демократов, скрещенными флагами тех же президентов и их родных штатов, огромными зеркалами в золоченых рамах, золотистыми коврами на полированном полу и тому подобным. Одно то, что прессу собрали не в напичканных электроникой помещениях центра съездов, а в «Марлоу», создавало впечатление, что президент, избравший отель своей штаб-квартирой на время съезда, лично занимается решением загадки: что же все-таки произошло с Бобом Хэзлиттом.

Боб Макдермотт первым поднялся на трибуну и подождал, пока стихнет гомон. Начал он с того, что от лица администрации, лично президента и от имени Демократического съезда принес самые искренние соболезнования семье Боба Хэзлитта и всем, кто столь преданно его поддерживал. Объявил, что церемония прощания состоится в мэрии Хартленда в ближайший воскресный вечер и что на ней будут присутствовать президент и первая леди. Прощание пройдет «на земле его рода, в сельской местности близ Хартленда, где он вырос, где начиналась его замечательная жизнь, трагически оборвавшаяся вчера. Далее мы намерены сделать важное заявление, имеющее большое значение для Демократической партии, нации и для всего мира». Подойдя к этому знаменательному мгновению, Боб выдержал паузу.

– Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов!

Чарльз Боннер, порывисто шагая, вышел на трибуну в сопровождении генерального прокурора Терезы Роуэн и своего личного советника Эллери Ларкспура. Бен Дрискилл смотрел на них с края сцены, стоя рядом с Маком. По самым грубым прикидкам, не менее девяти сотен репортеров со всего света сидели в зале на складных стульях. На улице было девяносто градусов, что предвещало стоградусную жару в разгар дня. Атмосфера в бальном зале уже сейчас невыносимо раскалилась.

– Как вы понимаете, я глубоко опечален смертью моего старого друга и временного соперника Боба Хэзлитта. Мы воздаем должное его отваге. Приличествующую дань его памяти отдадут собравшиеся на съезд на следующей неделе. А сейчас… я хотел бы унять все опасения и положить конец всем слухам, которые, возможно, дошли до вас. Все доклады, сделанные мне следователями ФУА и ФБР, убеждают, что взрыв, стоивший жизни Бобу Хэзлитту, был не более чем трагической случайностью. Никаких подозрительных обстоятельств не выявлено.

Однако я выступаю перед вами, чтобы сообщить сведения, до сего момента сохранявшиеся в тайне. Все вы знаете Бена Дрискилла. – Боннер взглянул на Бена и неопределенно махнул рукой в его сторону. – И вы, возможно, заметили, что он в последние две недели не попадал под луч юпитеров, освещающих кампанию – так захотел он сам, чтобы не отвлекаться от серьезных дел, от расследования некоторых обвинений, выдвинутых против него лично и против администрации. Мистер Дрискилл, один из самых доверенных моих друзей и помощников, трудился за кулисами ради сохранения единства нашей великой партии – открытое расхождение во мнениях между людьми доброй воли иногда удается сгладить и отыскать компромисс; именно его я послал к Бобу Хэзлитту с поручением обсудить будущее партии и нации.

Дрискилл почувствовал, что губы у него невольно расплываются в легкой усмешке: сплошное вранье. Таким количеством дерьма и питон бы подавился. Как будто Ласалл никогда не обвинял его в пособничестве убийце, а прочая пресса не подхватывала это обвинение в один голос с фракцией Хэзлитта; будто мелкими проблемами, досаждавшими президенту, была не череда убийств и не махинации Саррабьяна, Ласалла, Найлса и Хэзлитта. Нет, можно было подумать, что все проблемы улажены: мелкие разногласия между друзьями, не имеющие ничего общего с убийствами, шантажом и выкручиванием рук, теперь мир может жить спокойно и благостно. Все это походило на рекламный ролик Алека Фэйрвезера, вроде того, что Бен просмотрел по телевизору этим утром. В нем вчерашняя встреча Чарли Боннера со школьниками была подана так искусно, что не оставалось сомнений: в этой великой стране еще не бывало такого отличного президента, как Чарли. Президент продолжал:

– К большой чести Боба Хэзлитта скажу, что в течение последней недели он встречался в Хартленде с мистером Дрискиллом для обсуждения вопросов, вызывавших у нас разногласия с момента, когда началось соперничество за выдвижение кандидата. Бен посетил праздник, устроенный в честь сотого дня рождения матери Боба. – Он не удержался, подчеркнув голосом поэтичность события. – Под жарким солнцем Айовы над рекой Бэкбон-Крик двое великих людей обнаружили много общего во взглядах на решение проблем, перед которыми стоит наша великая страна… И в конце концов Боб Хэзлитт вручил Бену Дрискиллу письмо с декларацией о намерениях. Письмо, которое тот должен был вручить мне и вручил вчера вечером, когда мы собрались для последнего обсуждения хода съезда… А сегодня мы с Бобом Хэзлиттом собирались вместе выступить в этом самом зале с совместным заявлением. – Президент обвел взглядом толпу репортеров.

Жужжали камеры, в зале стоял тот странный гул, который слышен уху, но почти неуловим. Президент потомил журналистов, прежде чем снова заговорить:

– Сегодня Боб Хэзлитт намеревался отозвать свою кандидатуру на выдвижение. – Раздался дружный выдох. Пока Чарли Боннер не закончил говорить, никто не мог покинуть помещение, но все готовились броситься вон, едва президент попрощается. – И предстоящий съезд должен был стать торжеством общих убеждений в борьбе с трудностями, за максимальное использование наших возможностей, за лидерство, которое неизбежно принадлежит нам, американцам, но осуществить которое можно лишь совместными усилиями. Теперь это совместное заявление о вере в будущее, увы, не состоится. Но я на неделе намерен выступить за то, на что надеялись мы с Бобом, а пока… – Боннер наконец поднял руку и показал письмо с подписью Хэзлитта, – вот великодушное письмо, написанное Хэзлиттом собственноручно. Мы раздадим ксерокопии всем присутствующим и разошлем по факсу около трех тысяч копий по всей стране, как только закончится наша встреча. Вы убедитесь, что Боб готов был вместе со мной строить новую Америку. Я понимаю, какая это важная новость, понимаю, что вам предстоит много работы. Вас ждут дела в городе, день предстоит долгий и жаркий. Если у кого-то есть вопросы, прошу адресовать их Бобу Макдермотту и его помощникам… потому что меня тоже ждет работа. Спасибо за внимание.

Реакция была бурной.

– Мистер президент, вы со времени трагедии говорили с Шерманом Тейлором?

Президент отрицательно покачал головой, голос его не слышен был уже в трех шагах, потому что он уступил свое место Маку.

– Итак, – заговорил Мак, – могу я чем-то помочь? График, повестка дня, изменения в программе… Да, Барли Клэй?

– Слушайте, Мак… откуда такая уверенность, что кто-нибудь не подсунул в самолет Хэзлитта бомбу?

Другой спрашивал:

– Мак, в ходе этой кампании хоть кто-то может быть уверен в своей безопасности? У вас есть объяснение череде насильственных смертей, сопровождающих кампанию?

Мак улыбнулся морю лиц, вспотевших, красных лиц с разинутыми ртами. Карандаши наготове, камеры стрекочут.

– Ну что с вами делать, люди? Двое соперников за выдвижение от этой партии пришли к согласию, спасающему партию от раскола; мы сошлись на одной кандидатуре, и тут один из двоих гибнет в результате трагического несчастного случая… а у вас на уме одни убийства! Оглянитесь на себя: на кого вы похожи? – Впрочем, он улыбался. Он их знал, и они его знали. – Я бомбу не подкладывал – что я могу ответить на такие вопросы? Мы знаем только то, что сообщили нам ФБР и ФУА.

– Вы хотите сказать, что в самолете Хэзлитта могла быть бомба?

– Я хочу сказать, что нам известно не больше, чем вам. Текущие результаты обнародованы.

Сыпались все новые вопросы. Варево кипело и исходило паром.

Мак беспомощно покачал головой, показывая, что ничего не может разобрать, и быстро догнал свиту президента. Кто-то из помощников остался обсуждать разнообразные проблемы работы репортеров, изменения в программе и бог весть что еще.

Мак пристроился рядом с Дрискиллом.

– Отлично прошло?

– Телевизионщики будут в восторге. Рейтинги улетят выше крыши.

– Всего-то и нужно: выдать им то, чего они жаждут. Триллер!

Дрискилл оказался прав. После взрыва самолета они получили максимум экранного времени. Начиная с этого решающего момента, съезду уделялось больше внимания, чем какому бы то ни было событию в новейшей истории. Но мало того – в одну ночь свершилось чудо.

К середине дня забитые изжарившимися людьми улицы Чикаго и широкий участок «Города съезда» вдруг сплошь покрылись плакатами, предъявляющими народу нового кандидата от Демократической партии. Партия и народ должны в решающий час обратиться…

К Шерману Тейлору.

Генерал морской пехоты. Экс-президент тех же Соединенных Штатов. Обладатель Почетной медали Конгресса… всеми силами стремившийся помочь Бобу Хэзлитту попасть в Белый дом. Теперь он снова готов послужить своей стране на высшем посту. Лицо Тейлора смотрело из-за стекол витрин, и десятитысячная толпа, окружившая центр съездов, уже украсилась значками и бумажными шляпами с его образом, а в торговом центре за двадцать долларов можно было купить красивые, чистой шерсти ковры, с которых смотрел на вас Шерм Тейлор: мрачный лик человека, готового на все за Америку. Цветные портреты великого героя возникли словно по волшебству. Суровое торжественное лицо, флаг, медаль, блестящий морской кортик…

Ближе к вечеру он собрал пресс-конференцию в медиа-центре в пятидесяти ярдах напротив центра съездов. Асфальт расплавился и начинал пузыриться, но репортеры держались. Бригады рабочих укладывали какой-то пластик, помогавший справиться с бедствием. По широкой площади были разбросаны рукотворные оазисы: песчаные островки в тени пальм, с прохладными бамбуковыми хижинами, где раздавали освежающие напитки. Все это как-то сливалось со стоявшими на якоре у берега яхтами и бесконечной ширью озера Мичиган.

Том Боханнон стоял у задней стены, сканируя лица входящих. Он видел, как накапливается и перехлестывает через край нетерпение репортеров в ожидании экс-президента, готового выступить в поддержку самого себя. Шерман Тейлор вступил в зал в сопровождении нескольких человек. На нем был темно-синий костюм в чуть заметную полоску, загорелое лицо застыло, словно высеченное из камня, и глубокие морщины по сторонам рта могли быть проплавлены ацетиленовой горелкой. Толпа газетчиков и телевизионщиков замерла, но он дождался мертвой тишины.

– Я не стану много говорить, леди и джентльмены. Я глубоко опечален смертью моего друга Боба Хэзлитта. Редко встречал я людей, столь полных жизни и сил. Наша страна обеднела. – Он помолчал, сложив ладони на крышке кафедры, взглядом словно приказывая репортерам верить каждому его слову. Слышны были лишь редкие щелчки фотоаппаратов да стрекот камер. – Вы, вероятно, заметили, какую теплую поддержку оказывают мне люди, собравшиеся перед дворцом съездов и на улицах Чикаго. Думается, это доказывает, что американцы – политические животные и отличаются большим упорством. Однако под пестротой флагов и плакатов скрыта скорбь о Бобе Хэзлитте, которого они оплакивают так же, как я. Однако они понимают, что машину политической жизни, запущенную много месяцев назад, когда я прибыл в заснеженные просторы Айовы, чтобы уговорить Боба Хэзлитта предложить себя стране, – эту машину не остановить. Она будет двигаться до конца, каким бы тот ни оказался. Боб Хэзлитт первым признал бы, что партия готова явить миру кандидата от демократов. Мы оплачем Боба Хэзлитта, но это не помешает нам выдвинуть кандидата, способного занять его место. Позвольте мне сказать: сейчас, как и раньше, я не претендую на эту роль. После окончания военной службы я связал свою карьеру с Республиканской партией. Демократом я стал, чтобы выразить свое одобрение кандидатуре Боба Хэзлитта. Мне нечего предложить тем, кто трудился всю ночь, изготавливая плакаты и знамена с моим лицом и именем. Я благодарю их за усилия, но вынужден сказать: я не ваш кандидат. Как говорят наши молодые люди: «Я там был, с меня хватит».

Зал отозвался тихими почтительными смешками.

– В следующие двое суток – бессонных суток, потому что работы много, а времени мало – мы должны уделить внимание мужчинам и женщинам, хорошо известным нашей партии. Мы должны рассмотреть кандидатуру президента Чарльза Боннера и проводимую им политику в отношении разведслужб, должны внимательно присмотреться к Дэвиду Мандеру, его вице-президенту, должны обдумать карьеру и способности генерального прокурора Терезы Роуэн. Мы должны искать лидера в рядах Демократической партии, в Конгрессе, в правительстве и среди тех, кто не занимает пока высоких постов, но создан для них Богом. Однако я прошу вас не тратить время на Шермана Тейлора. Я желал только поддержать Боба Хэзлитта и не хотел бы получить блестящий приз за поражение теперь, когда его нет с нами. Но я вместе с вами буду искать среди тех, кто стремится к первенству. Я готов давать советы и обсуждать кандидатуры со всеми желающими… Но хочу, чтобы вы поняли: я не стремлюсь к выдвижению. Теперь, если у вас есть вопросы, я постараюсь на них ответить.

– Мистер президент, вы…

– Прошу вас, я предпочел бы, чтобы ко мне обращались «генерал» или «мистер», а не «мистер президент». У нас есть президент, и, мне кажется, обращаться таким образом следует только к нему. Пожалуйста, продолжайте.

– Генерал, как вы объясняете столь быстрое появление плакатов по всему Чикаго и у центра съездов? По-видимому, приложены большие усилия, наличествовала мощная финансовая поддержка – типографиям надо платить, людей надо организовать, раздать агитационные материалы…

– Правду говоря, Сэм, я сам только что услышал об этих плакатах. Не знаю, кто их развешивал, вообще ничего о них не знаю. Мне просто представляется трогательным такое проявление верности знакомому лицу. Я уверен, что это люди Хэзлитта ищут, к кому теперь обратиться – то же решение предстоит в ближайшие два дня принять нам всем. Времени немного. У нас нет права на ошибку. Эта трагедия превратила нас всех в заложников.

Маргарет Бондурант из «Чикаго трибьюн» вскочила на ноги, ее голос перекрыл общую какофонию:

– Как вы оцениваете письмо Боба Хэзлитта, упомянутое президентом? Хэзлитт выходил из игры – его смерть ничего не изменила в политическом раскладе. Даже будь Хэзлитт здесь, вам пришлось бы искать другого кандидата… если бы вы не согласились с ним в примирении с Боннером.

– Письмо… – Тейлор скривился. – Не знаю, что это за письмо. Очень уж удачно все сложилось для президента, вам не кажется? Просто счастливый шанс. Я не присутствовал при беседах, когда состоялось письменное соглашение между президентом – или представителем президента мистером Дрискиллом – и мистером Хэзлиттом, и ничего о них не знаю. Само по себе это нетипично для Боба в последние месяцы – мы действительно работали, как одна команда. Он ценил мой совет, я гордился его отвагой, его готовностью высказать то, что должно быть высказано. Для него такое внезапное отступление, тайные переговоры с другой стороной… ну, не знаю, что говорил ему президент. Не знаю, состоялись ли вообще эти переговоры. Один говорит, что они имели место, а другой мертв. Думаю, мы никогда не узнаем правды.

Эл Фоджер из «Майами геральд» спросил:

– Похоже на то, что вы называете президента лжецом и мерзавцем, генерал. Довольно сильно сказано, вам не кажется?

– Я говорю только, что мы должны точно понимать, чему и кому мы верим. Тогда мы сумеем выдвинуть кандидата, которым можно гордиться – я говорю это и ничего больше. Мы должны знать правду о нескольких последних днях… что задумал Боб Хэзлитт? Что случилось с его самолетом? Получив ответы на эти вопросы, мы увереннее сможем продвигаться вперед. А теперь прошу извинить, у меня назначено несколько встреч – сами понимаете, дел полно.

– Можно узнать ваше расписание?

– Ну, казалось бы, все ясно без слов. Завтра вечером мне предстоит обратиться к съезду. Сейчас монтируется фильм памяти Боба Хэзлитта, и я собираюсь представить его съезду. Это будет поистине историческая картина. Собирается выступить и президент – впервые действующий президент обратится к съезду до голосования. На следующий вечер голосование и выдвижение кандидата. И в последний вечер съезда партия обратится к делегатам… Очень простой график. Теперь прошу извинить.

Он отвернулся от микрофона.

Голос Маргарет Бондурант прорезал поднимающийся ропот:

– Вы прямо заявляете, что ваши сторонники, объявившиеся за одну ночь, зря тратят время? Вы утверждаете, что ни при каких обстоятельствах не примете выдвижения от этой партии на президентский пост? Вы говорите, что дверь заперта и никого нет дома?

Тейлор обернулся к ней с легкой улыбкой.

– Нет, Маргарет, этого я не говорю. Я говорю, что ни при каких обстоятельствах не стану бороться за свое выдвижение. Не стану собирать лобби, умасливать делегатов, не поступлюсь принципами ради личной выгоды.

– Но вас можно переубедить? Вы бы приняли такой выбор?

– Делегаты должны быть свободны в своем волеизъявлении. А теперь благодарю за внимание, леди и джентльмены, но мне в самом деле пора.

Выходя из медиа-центра, Бен столкнулся со знакомым балтиморским репортером, кругленьким раскрасневшимся мужчиной в распущенном галстуке и таким же потным, как остальные.

– Прямо Граучо Маркс! «Привет, мне пора!» Ну, Бен, в гонку вступил этот сукин сын Тейлор. Шагает прямо по останкам Боба Хэзлитта.

– Похоже на то, Джек.

– Да тут и говорить нечего!

Дрискилл проталкивался к дверям, когда его оттеснила к стене группа делегатов, прибывших на пресс-конференцию штата. Демократы великого и процветающего Массачусетса собрались, чтобы встретиться с представителями прессы своего штата. Бен рассматривал людей, украшенных значками и флажками, разглядывал их лица, радостно обливавшиеся потом, насквозь промокшие рубашки, прилипшие ко лбам волосы, беджи с именами, висящие на груди. Он пропустил маленькое стадо, сделал шаг и тут же налетел на стоявшего рядом мужчину.

– О, какое совпадение! – вырвалось у него.

Бен уставился в лицо лейтенанта, охранявшего Хэзлитта и служившего у того на посылках.

– Я слыхал, что совпадений не бывает, сэр, – ухмыльнулся тот, протягивая руку, и Дрискилл пожал ее. – Если подумать, нашу встречу здесь можно было предвидеть. Я из штаба генерала Тейлора. Он только на последнюю неделю приставил меня к мистеру Хэзлитту.

– Очень жаль Хэзлитта, – заметил Дрискилл.

– И мне тоже. Но политика – это война, как говорит генерал. Без потерь не обходится.

– Жесткий взгляд.

– На войне к этому привыкаешь. Есть новости о вашей жене, сэр?

– Вообще-то нет. Чем дольше она остается… ну… – Он поймал себя на том, что признается лейтенанту в своих опасениях, словно они сто лет знакомы, близкие друзья.

– Не теряйте надежды, сэр. Если я чему и научился в жизни, так тому, что никогда нельзя терять надежду.

– Я запомню ваш совет. И постараюсь его выполнить. – Они вместе вышли к широкой двери во внешний мир.

У дверей было еще жарче.

– Вы давно в штабе Тейлора?

– О, я давным-давно служил под его началом. Потом надолго уходил со службы. Но когда я понадобился – он обо мне вспомнил. Он меня никогда не забывал. Как сейчас слышу его слова… – Глаза лейтенанта выглядели чуточку стеклянными. «Настоящий вояка», – подумал Дрискилл. Лейтенант носил контактные линзы. Один глаз слезился. – Когда приходило время, он всегда говорил: «Подать мне Томми!» Не знаю, сколько раз люди передавали мне его слова – за морем, понятно. Есть трудная задача? Подать мне Томми! – Его суровое лицо вдруг осветилось почти мальчишеской улыбкой. Дрискилл снова задумался, сколько лет этому человеку. Он выглядел то на двадцать пять, то вдвое старше. – Большая удача служить такому человеку, как генерал Тейлор. А теперь вы меня извините, я должен выполнить его поручение. – Он был в форме офицера морской пехоты и щеголевато отдал честь.

– Он решил поддержать Боба Хэзлитта и сказал: «Подать мне Боханнона!», так?

– Наверно, он догадывался, что для меня найдется работа, сэр. И вправду, дел хватало. А теперь прошу прощения, сэр.

– Разумеется! Может статься, мы еще столкнемся. Мир съезда, знаете ли, удивительно тесен.

Бен шагнул наружу, навстречу влажной пощечине жары, под косые лучи заходящего солнца, прожигавшие дымку смога, окутавшую небоскребы города. Достал мобильник и набрал номер. Он взглянул сквозь туман на отель «Марлоу» и опытным глазом отыскал нужное окно. Телефон отрывисто гудел. Президент принимал гостей на шести этажах отеля, из которых четыре были битком набиты людьми, а еще два – агентами секретной службы. «По сути, не вполне людьми», – подумал он про себя. И услышал голос, который произнес:

– Да?

– Говорит Архангел, – сказал Дрискилл.

– Что ты говоришь? – отозвался Ларкспур. – И как дела в реальном мире, Архангел? Ты там не замерз?

– Вопрос Кота-рыболова. Ответ я получил.

– И какой ответ?

– Да. Он собирается вступить в гонку. Уже гонит на всех парах.

– Надо бы обдумать это вместе. Поднимайся наверх.

– Президент действительно намерен завтра вечером выступать перед съездом?

– Да, он собирался сказать пару слов.

Том Боханнон проталкивался сквозь гущу сторонников с плакатами и знаменами к охраняемому участку модных передвижных домиков в нескольких футах от задней стены центра съездов. Обычно здесь хватало свободных мест для мероприятий, проводившихся в центре, но передвижные домики, снабженные кондиционерами, стали излюбленным местом отдыха кандидатов и сопровождавших их важных «шишек», нуждавшихся в возможности обдумать интригу, сделать глоток-другой бурбона или солодового и вообще расслабиться на полную катушку.

Генерал, окруженный офицерами морской пехоты в форме, не отставал от него – если коменданту подразделения морской пехоты звонит экс-президент и экс-генерал корпуса, тот уж не поскупится на людей для парадного конвоя. Боханнон знал, что среди равных он намного равнее других. Ближе к великому человеку. Они вместе воевали. Но сейчас ему было неспокойно.

Они вошли в трейлер, а остальные остались снаружи. Придержав дверь перед генералом, Боханнон на мгновение ощутил растерянность. Огромная эспланада пестрела пустынными оазисами. Бессмысленно, но приятно на вид. Он читал, что сюда завезли десять тысяч тонн песка, из которого сделали холмики и дорожки, затененные тысячами пальм, грациозно покачивающимися от ветра на адском солнцепеке. Вдали, на водном горизонте озера Мичиган, неподвижно покоились яхты и прогулочные катера, а ближе, у причалов, стояли яхты могущественных сторонников партии: крупных спонсоров, людей вроде Тони Саррабьяна, чью яхту доставили по воздуху на гигантском транспортном самолете; корпораций, нанимавших лоббистов, которые за очень большие деньги создавали никому не нужный мир; кинозвезд, прилепившихся к партии и к президенту; иностранцев, нуждавшихся в технологических разработках и вооружениях, а также в хороших друзьях на высоких постах; и всех прочих, желавших протиснуться в кулуары власти. Если у вас есть яхта, она должна быть здесь. Большую часть опытные команды перегнали из Калифорнии или с востока, с острова Мартас-Виньярд, ради недели в Чикаго, посвященной приемам и вечеринкам, отдыху и показухе. Боханнон поймал себя на том, что вспоминает «Волшебника из страны Оз», – все это не имело никакого отношения к понятной ему действительности.

Ему пришел на ум Абу-Даби, дворец султана Брунея и другие места, где он побывал: Гонконг, и Токио, и Дамаск, где богатым и влиятельным достаточно было выразить желание, и все оказывалось к их услугам. В этом тоже не было ничего от реальности. Впрочем, он большую часть жизни провел в настолько нереальных местах, занимаясь делами столь невероятными, что они не поддавались описанию – и хорошо, что не поддавались.

Он вошел в трейлер и присел, ожидая генерала, опять принимавшего душ. Влил в себя стакан тоника со льдом и упал в кресло, жалея, что был слишком дружелюбен с Дрискиллом, хотя этот контакт подтвердил: Дрискилл узнал в нем только телохранителя Хэзлитта – с этой стороны опасности нет. Насчет Дрискилла можно больше не беспокоиться. Вот чего не одобрял в нем генерал: склонности слишком много раздумывать, беспокоиться о том, что не внушало беспокойства.

– Если бы не это, Боханнон, – говаривал генерал, – ты был бы совершенным оружием.

Что ж, он постоянно размышлял и беспокоился, даже в те три месяца, когда ему не давали увидеть свет, так что он вышел практически слепым. Да, тогда он ослеп и пугался шума, пугался движения одеяла, потому что ему мерещилось, что вернулись крысы и змеи, шуршавшие в смрадной темноте. И если он в какой-то мере сохранил рассудок, то именно благодаря способности размышлять, играть идеями и образами и сочинять шпионские романы – вот бы вспомнить те романы, которые он сочинил тогда в темноте! Он мог бы стать писателем. Только вот стоило хорошенько присмотреться к сюжету, как тот рассыпался.

Он обучился двойному и тройному мышлению, научился выкручивать идеи, пока они не принимались молить о пощаде, и сейчас он тоже думал – о генерале и о его проклятых солнцезащитных очках, из-за которых никогда не угадаешь, куда он смотрит. Стоит перед тобой и говорит слова настолько безумные, что начинаешь гадать, то ли это шутка, то ли обман, а вместо глаз видишь темные стеклянные кружки, хоть он временами и улыбается… Однажды он велел Боханнону убить одного человека в Бейруте. Они стояли втроем: Боханнон, генерал и человек, который их подвел. И Боханнон спросил: «Здесь? Сейчас? Как?» У него не было оружия. А генерал посмотрел в лицо человека, уже мертвого, и ответил: «Да, черт возьми, Томми, убей голыми руками или разорви ему гортань, что угодно, лишь бы к этому больше не возвращаться». А тот человек взглянул на Боханнона, как бы спрашивая, на самом ли это деле или парень свихнулся, и тогда Боханнон его убил. Колотил головой о каменную стену, пока глаза не выпали из орбит и он почти перестал дышать и отбиваться. Но так и не сумел рассмотреть глаз генерала. А если тот просто шутил, проверял, как поведет себя Томми? Ну, это все дело давнее и не стоит плакать над пролитым молоком. Так или иначе, какие-то двух- или трехслойные мысли всплывали из глубины сознания: что-то в разговоре с Беном Дрискиллом заставило его усомниться, разобрался ли он, Том Боханнон, в интриге сюжета, или он только орудие в руках генерала.

Генерал не отличался разговорчивостью: он все еще сердился за тот промах на склизких ступенях лестницы в Сентс-Ресте.

– Не хочу больше об этом слышать, Томми. Понимаю, ты стареешь, реакция у тебя уже не та, что прежде, может, и артрит незаметно развивается. Ты был дьявольски хорош, Томми, но когда такое начинается, то уж начинается, и ничего тут не поделаешь. Может, ты даже потерял вкус к таким делам – и кто стал бы тебя винить? Ну, когда закончим, ты получишь заслуженный долгий отдых и другую работу: что-нибудь административное, без полевых вылазок. Да и Дрискилл этот – здоровенный гад, его не так легко свалить, как я слышал…

Боханнон поймал себя на том, что раздумывает над словами генерала, пытается прочитать между строк. Что-нибудь административное… Он начинал сомневаться. Да, зря он так дружелюбно болтал с Дрискиллом в медиа-центре. Чистая показуха, мол, вон как близко я могу подобраться к противнику, а он и не заметит… Показуха, бог мой! Он не настолько молод, чтобы этим заниматься.

Совещание президента с Беном Дрискиллом и Эллери Ларкспуром длилось меньше часа. По окончании совещания никто из троих не сомневался в поражении Шермана Тейлора – что бы тот ни делал. Они дали плану название – операция «Второе место». Президент уже созвал совет по науке на сверхсекретное совещание для обсуждения «Колебателя Земли» с главным инженером «Хартленд», которому прибывший ночью посланец секретной службы дал понять, что возможность отказа не обсуждается. Двум отдельным группам, собиравшимся в университетах Дьюка и Вашингтона, были обеспечены условия высшей секретности.

– И, – с чувством произнес президент, – нам необходимо заполучить эти биржевые сертификаты, Бен. Республиканцы наверняка вставят их в план национальной кампании, возможно даже не дожидаясь окончания съезда. Нам нужно предусмотреть сильные ответы на все вопросы.

Дрискилл ответил:

– Мистер президент, невозможно переделать все за два дня. Я побывал у Саррабьяна. Тот все отрицает. Я разрабатываю еще один вариант. Дайте мне время…

– Сколько? – спросил президент.

– Пока, – вставил Ларкспур, – я думаю, первоочередной является наша операция «Второе место».

Президент коротко кивнул. Его выдержка проигрывала сражение с нервами.

День кончается, когда глаза закрываются сами собой, когда запас адреналина иссякает и ты засыпаешь против воли. И не успел глаз сомкнуть, а уже утро, и густая мгла за окном, газеты оставлены у двери и, хочешь не хочешь, вносят поднос с завтраком и много-много апельсинового сока.

Умывшись и сменив костюм, Дрискилл вышел из «Марлоу» и пустился на поиски генерального прокурора, занимавшей, по слухам, один из кабинетов в центре. С запада на огромный город надвигалась гроза. Небоскреб «Сирс» и все остальные тонули в тучах, суливших дождь. Задолго до полудня центр гудел и пульсировал жизнью, как огромное сердце, разгонявшее во все стороны потоки людей и слухов, радостей и уныния. Площадь между «Марлоу» и центром была забита телекамерами, знаменитости застолбили собственные участки и утвердились на них, готовясь к круглосуточной трансляции, вокруг собирались толпы зевак, сотни сторонников Боннера размахивали плакатами и знаменами с его красивым добрым лицом и девизом: «Второй срок вернет нам Америку!», а сотни других скандировали: «Нам нужен Шерм!» и вздымали громадные знамена с фотографией генерала и пылающими алыми буквами: «Снова Тейлор!».

Школьники, одетые, как мальчишки-газетчики тридцатых годов, раздавали газеты, доставленные ночью из Миннеаполиса командой Алека Фэйрвезера, которому хватило часа после встречи с президентом и Ларкспуром. Операция «Второе место» проводилась в жизнь двумя партийными газетами, «Хроника съезда» и «Триб», и в обеих яркие заголовки кричали и трубили: «Тейлор просит президента о втором месте???» и «Генерала в вице-президенты? Он готов!» Новые выпуски выходили каждые два часа – демонстрация возможностей неограниченного бюджета. К шести часам вышли две фальшивые газеты с цветным компьютерным монтажом, изображавшим президента, обнимающего Тейлора за плечи. Президент сиял улыбкой на зрителя, а генерал с обожанием взирал на президента. Подписи гласили: «Похоже, они славная парочка!» и «Президент подписал чек!» Газетчики вопили: «Газеты, газеты, бесплатные газеты, Боннер берет Тейлора в ВП!», и каждые два часа появлялись новые выпуски.

В зале съезда день и ночь стали устаревшими понятиями. Здесь собрались тридцать тысяч человек, из них треть – репортеры и промышленники со всего света. Все места заняты, наперебой играют оркестры: один исполняет «Тихий, тихий, тихий вечер», второй, наспех собранный сторонниками Тейлора, – «Марш морской пехоты». Звуки разносятся от зала Монтесумы до самых пределов вечности. Повсюду мелькает форма морских пехотинцев, по-видимому призванных Тейлором для обеспечения безопасности, и на груди у каждого боевые нашивки и награды. Сумасшедший дом: разнеслось неслыханное известие, что перед съездом выступят и президент, и Тейлор.

Перед трибуной решаются дела съезда: Джесс Холиок призвал депутатов к порядку. Погревшись в лучах славы, Джесс передал жезл Сандре Мейнверинг из Пеории. Она третий срок избиралась в Конгресс и неизменно председательствовала. И сейчас она распоряжалась бесконечными столкновениями различных платформ, речами конгрессменов, желающих попасть в репортажи о съезде, речами, которые гудели, пролетая мимо ушей делегатов, болтавших, споривших и боровшихся с похмельем. Самые жестокие битвы вызвало разоружение разведывательного сообщества, и по этому вопросу перед делегатами выступила генпрокурор, но ее позиция уже была известна, и одна калифорнийская делегация покинула съезд, а другая, пришедшая ей на смену, добивалась признания своих мандатов. Единственное, в чем все сходились, это в интересе к гибели Боба Хэзлитта и к ее значению для рядового делегата.

Дрискилл отыскал генпрокурора в зале съезда, где она заканчивала интервью для Си-эн-эн. Дождавшись завершения интервью, он оттянул Терезу в сторонку.

– Тереза, если ты меня любишь…

– Ну наконец-то! – усмехнулась она.

– Мне нужно, чтобы ты отменила все положенные процедуры, понимаешь? Мне нужна срочная компьютерная справка на морского пехотинца Тома Боханнона, служившего под командой Шермана Тейлора в спецназе или как там это у них называется. Нужно собрать на него все, что удастся найти.

– Какой такой Том Боханнон?

– Не знаю. Потому мне и нужна справка. Проверь все… даже вычищенные файлы. Сделаешь? Ты же генеральный прокурор. Мне нужно знать, кто он такой.

ТВ-шоу загребало всех политиков и «шишек», каких удавалось найти. Их вытаскивали с фракционных совещаний, со встреч с репортерами своих штатов, с сессий по выкручиванию рук представителям кандидатов. Главным героем дня стал Шерман Тейлор. Чего и добивался Чарли Боннер.

У кого бы ни брали интервью, первый вопрос оставался неизменным:

– Скажите, Шерман Тейлор, он рвется к вершине, как представляется многим, или действительно не претендует на выдвижение?

За первым вопросом неизбежно следовал второй:

– Он уже принял второе место в списке Боннера? Многие во внутренних кругах утверждают, что это дело решенное. А ваше мнение?

И политики, и облеченные властью держались твердо. Никто ничего не знал наверняка. Но Чарльз Боннер, судя по его виду, пребывал в наилучшем настроении, а если репортеры отлавливали его на пути через вестибюль и обстреливали вопросами, Боннер только улыбался и говорил:

– О таком можно лишь мечтать, верно?

Он говорил это со смешком, однако его слова стали главной утренней новостью.

Факс пришел, когда Бен Дрискилл выбрался из центра и сидел один в номере группы поддержки президента в «Марлоу», попивая кофе и обкусывая пончик с шоколадом.

Томас Боханнон начинал в корпусе морской пехоты, затем был откомандирован в группу спецназначения «СМ», где некоторое время служил под командой генерала Тейлора, прославившегося ударами, которые наносили десантники, уничтожавшие секретные установки, освобождавшие заложников и устранявшие политических противников. «С» означало «смерть» и указывало, что группа осуществляет убийства, а «М» – «мятеж»: группа постоянно способствовала – или наоборот, уничтожала – революционным и правительственным группировкам иностранных государств. Большинство граждан полагает, что такие сверхрискованные тайные операции проводятся только в кино. Считалось, что Боханнон по желанию способен «превращаться» в другого человека. К рапорту прилагались фотографии, изображающие Томаса Боханнона. Он был представлен в нескольких видах… и нигде не напоминал того человека, которого видел недавно Бен.

И еще кое-что сообщалось в рапорте генпрокурору.

Лейтенант Том Боханнон попал в плен и погиб при проведении операции в Нигерии семнадцать лет назад.

Бен Дрискилл имел дело с призраком.

В центре гремела музыка, со всех сторон глазели голодными жадными глазками телекамеры. У Дрискилла имелся номер Боханнона, и Бен дивился, сколько тот успел за последние дни, на грани провала, испытывая судьбу, проверяя, запомнил ли его Дрискилл, дважды осведомляясь об Элизабет и ее здоровье.

Не станет ли последним заданием Тома Боханнона убийство президента? Мог ли он убить Боба Хэзлитта? Он выслеживал Рэйчел Паттон – это Дрискилл знал наверняка. Разноцветные глаза… Что еще он успел? Можно догадываться, можно предполагать, что догадки верны. Но доказательств нет. А нужны именно настоящие, надежные доказательства.

Дрискиллу казалось, что лабиринт, в котором он кружит не первый день, смыкается вокруг, а выход все так же далек.

Он говорил Ларкспуру:

– Бога ради, не выпускайте президента в центр, охраняйте его, пока мы не найдем Боханнона, совершенно ни к чему появляться на публике раньше времени. Партия – то есть президент – контролирует съезд. Пусть Мак уведомит лагерь Тейлора, что на вечере памяти Хэзлитта кандидаты не присутствуют, абзац.

Но решающий голос оставался за президентом.

– Бен, я не стану пятиться, – сказал Боннер. – Не будем праздновать труса. Такой шанс добиться выдвижения упускать нельзя. Я не дам Тейлору повода говорить, будто верчу съездом, как хочу. Мы должны идти вперед, добиться победы, и сегодня, если нам повезет, все решится.

На протяжении дня восемь тысяч человек пробились в зал съезда, еще двадцать пять тысяч просочились на галереи, и где-то среди них был Том Боханнон – или как там звали этого беса? Убийца, человек, чьи мозги, насколько мог судить Дрискилл, спеклись в раскаленное дымящееся месиво. Что он понимает в происходящем? Понимает ли хоть что-нибудь? Или думает только о выполнении задания, а все прочее его не интересует? Он – машина для убийства, и когда убийство совершено, кому он нужен? Останется ли он с генералом до конца? Или все прекратится?

А ворох клеветы, который обрушили на президента, чтобы выбить его с, казалось бы, несокрушимой позиции лидера партии большинства, вынудить к соперничеству с противником из собственной партии, – этот ворох лжи теперь обратился на противника, у которого уже нет времени опомниться. Тейлор надеялся укротить съезд сегодняшней исторической речью, призывом к бою, после которого он окажется естественным кандидатом во главе сторонников Хэзлитта. Есть у него такая речь? Какой ум способен ее сочинить?

День со скрежетом полз к вечеру под звуки перепалки. Решали, позволять ли Тони «Двустволке» Гранадо, губернатору Нью-Мексико, обратиться к съезду наравне с президентом и Шерманом Тейлором. Сторонники Гранадо не надеялись на победу: они готовились выставить своего кандидата в гонку четыре года спустя. Зато им удалось на полтора часа затормозить работу съезда и обеспечить Гранадо драгоценное экранное время.

К зданию центра подтянулся караван Гранадо, и кандидат выступил – или, как ему пришлось выразиться, «просто сказал несколько слов». Он указал, что Шерм Тейлор – фальшивка, врун, обычный политикан, гребущий в собственный карман. После всей поддержки, которую он оказывал Хэзлитту, после громких речей и бряцания «старой славой» – что мы имеем? Еще одного парня, пытающегося запрыгнуть в товарняк на ходу. Америке, объявил Тони Гранадо, не сулит ничего хорошего появление таких, как Хэзлитт и Тейлор, начинающих копать под сидящего в Белом доме, как только тому становится туго. Да вы посмотрите, они заставили Чарли Боннера тягаться с ними, навалили против него обвинений, каких не предъявляли ни одному президенту. Разве может он представлять Демократическую партию, разве можно его сравнить с таким человеком, как Тони Гранадо… Телекамеры жадно заглатывали каждое слово.

Дрискилл обзавелся всеми пропусками на выступление Боннера. Он держался в задних рядах, но старался, чтобы его улыбку видели все. Команда собралась в комнатушке за сценой. В углу Эллен Торн шепталась с Линдой Боннер, Мак по мобильному созванивался с пунктами подсчета голосов, расставленными по всему залу. Эллери Ларкспур не отходил от президента, сидевшего в гримерном кресле. Ему на лицо накладывали слой средства от пота. Ларкспур усердно нашептывал на ухо Боннеру. Эллен Торн бросила Линду и присоединилась к Маку в его телефонных трудах. Ассистенты стояли наготове, внося последние поправки в данные опросов.

Оливер Ландесман увидел Дрискилла и подошел к нему, напялив налицо одну из самых кислых своих улыбочек.

– Чистое безумие, – проговорил он. – Разве они могут уследить за событиями?

– Зато все при деле, – возразил Бен. – Как положение?

– Эллен говорит, что большинство еще не определилось. Все люди Хэзлитта просто в шоке, бедняги. Я слышал разговоры, будто президент намерен воспользоваться смятением и заставить их голосовать этой же ночью.

– Не уверен, что мысль хороша. Пришлось бы сто раз ставить на голосование.

Ландесман и другие участники кампании вроде него, не принадлежащие к внутреннему ядру, ничего не знали о существовании Тома Боханнона. Но начальник охраны президента выслал в толпу шестьдесят особых агентов с заданием высматривать убийцу, хотя на описание полагаться не приходилось. Бен подозревал, что ничего больше охрана сделать не в состоянии, а в зале полно людей, каждый из которых мог оказаться Боханноном.

Дрискилл вышел за дверь, встал на краю бескрайней сцены, всмотрелся в толпу. Лучи прожекторов бродили по тысячам лиц и флажков. Здесь же были сотни морских пехотинцев в форме – фаланга Тейлора. Если Боханнон все еще в форме… О, господи, что толку гадать!

На гигантском экране над сценой начался фильм о событиях в Мексике. Произведение Линды Боннер, отражение агонии в гуманитарных терминах. Фильм транслировался на телеэкраны всей страны, но ни делегатов, ни прессу, ни наблюдателей он нисколько не заинтересовал. Съезд шевелился и извивался, как единый живой организм. Все напропалую заключали договоры и сделки, только вот о чем договариваются, никто не знал. Сотрудники Боннера продирались в толчее, проверяя, всем ли понятно: Боннер – единственный реальный кандидат, а Гранадо – ни на что не годный выскочка; Хэзлитт теперь лишь воспоминание, а Шерман Тейлор – республиканец в шкуре демократа, и кроме того, самые надежные источники уверяют, что он пытается уговорить Боннера предоставить ему второе место. Их заверения мигом расходились по залу. Делегации, верные любимым сыновьям и желающие выждать, посмотреть, что будет, завязли в цементной жиже крепче прежнего. Фильм о Мексике оказался слишком душераздирающим для многих телепродюсеров, и они переключились на прямой эфир, на интервью своих корреспондентов с участниками собрания. Среди делегатов расходились вечерние номера настоящих газет. «Чикаго трибьюн» возглашала: «Тейлор говорит – это ложь!», «Сан таймс» отвечала вопросом: «Что было у Боннера на Хэзлитта?» И все разговоры между делегатами сводились к тому же: чему верить? Знает ли кто-нибудь правду?

Дрискилл пробрался к делегации из Айовы и отыскал Ника Уорделла, украшенного значком Боннера умеренной величины в петлице легкого пиджака. По его обожженному солнцем лбу струился пот.

– Бога ради, Бен, у нас здесь полно людей Хэзлитта, они все в трауре, что им сказать? Под честное скаутское, то письмо – не фальшивка?

– Клянусь могилой матери, Ник, самое настоящее. Боб Хэзлитт сходил с дистанции и собирался поддержать президента. Лично мне говорил.

– Эй, люди, послушайте! – Ник созвал к себе делегатов от Айовы. – Я ведь знаю, как многие из вас сочувствовали Бобу Хэзлитту. И правильно! Никто больше него не сделал для нашего штата. Но… хочу вам представить Бена Дрискилла. Он провел большую часть выходных с Хэзлиттом. Даже побывал на дне рождения его матушки, так, Бен? И вы с ним долго, долго беседовали, верно, Бен?.. Вы приехали в Айову, чтобы выяснить, нельзя ли найти точки соприкосновения между президентом и мистером Хэзлиттом, верно? И вы заверили его, что президент не закрыт для многих идей, волновавших Боба. Верно? – Дрискилл покорно кивал, радуясь, что Уорделл желает быть услышанным в общем гомоне. Он сомневался, что сумел бы открыто лгать в лицо делегатам. – Ну вот, президент ясно дал понять мистеру Хэзлитту, что никак не намерен оставлять Соединенные Штаты без защиты перед лицом враждебного мира. Да, он собирается изменить разведывательные службы, но ни в коем случае не ослабить. Безусловно, в этом мистер Хэзлитт с ним согласился. Что избавило его от самых серьезных опасений относительно переизбрания президента. И в конечном счете он полностью согласился, что кампания против действующего президента окажется катастрофой для партии.

Ник кивнул, пожал Дрискиллу локоть.

– Спасибо, Бен, я знаю, что вам нужно переговорить с другими делегациями, миллион благодарностей… – И удалился, уверяя своих, что пора снова пересчитать голоса.

Фильм об ужасах мексиканского землетрясения шел своим чередом, а где-то оркестр играл «Счастье к нам вернулось». Здесь и там мелькали представители Красного Креста и Чикагской службы здоровья. Они расталкивали почти непробиваемую толпу, пробиваясь к упавшим в обморок, страдающим от обезвоживания, от тошноты и симптомов похмелья, а рокот не спадал, отдавался в подошвах, и Бену пришло в голову, что, конечно же, где-то работают моторы, питающие кондиционеры и генераторы, а в пол центра съездов ритмично ударяли подошвы, и он было решил, что требуют включить кондиционирование, но тут расслышал:

– НАМ НУЖЕН ТЕЙЛОР! НАМ НУЖЕН ТЕЙЛОР! НАМ НУЖЕН ТЕЙЛОР! НАМНУЖЕНТЕЙЛОРНАМНУЖЕНТЕЙЛОРНАМНУЖЕНТЕЙЛОРНАМНУЖЕНТЕЙЛОР!..

И Дрискилл вдруг понял, что всем этим делегатам вовсе не нужен Чарльз Боннер, они хотят перемен, и если нельзя получить Хэзлитта, сгодится и Тейлор.

– БИРЖЕВОЙ ШУЛЕР… БИРЖЕВОЙ ШУЛЕР… БИРЖЕВОЙ ШУЛЕР… ОН БОЛЬШЕ НЕ ПОБЬЕТ ТЕЙЛОРА… НЕ ПОБЬЕТ ТЕЙЛОРА…

Бен слыхал, что такие вещи случались на съездах, отчаянные сторонники одного кандидата находили лазейку, и вся толпа устремлялась за ними, словно ею завладел вирус, колеблющиеся тоже заражались общим порывом… И невольно подхватывали, сами не зная зачем, просто не могли вырваться из общей струи…

– НАМ НУЖЕН ТЕЙЛОР! НАМ НУЖЕН ТЕЙЛОР! НАМ НУЖЕН ТЕЙЛОР!

Том Боханнон стоял перед трейлером спиной к толпе, прорывавшейся к Тейлору. Там хватало морских пехотинцев, чтобы сдержать поклонников. Генерал провел его в заднюю комнату трейлера и кивнул на бутылку бурбона.

– Выпей, Томми. Все генераторы выходят из строя: в старом Чикаго слишком жарко.

– Мы-то знаем, что бывает и похуже, генерал.

– Вот это верно сказано. – Он взял Боханнона за плечо, заглянул ему в глаза. – Ты побывал в крутых переделках. Ты заслужил долгий отпуск.

– Что у вас для меня? Я ведь еще не отыгрался, нет? – Он уже слышал эти слова, и они ему не нравились.

– Ты заслужил отдых, Томми. Выиграем мы или проиграем, все равно ты заработал почетную отставку. Хочешь во Флориду? Или вернешься во Францию? Ты заслужил долгий отпуск, Томми.

– Вы ведь еще не отправляете меня пастись на луг, генерал?

– Луг совсем неплох: вилла на Ривьере. Или ты предпочитаешь хижину в Сьерра-Неваде? Выбирай, что пожелаешь.

– Вы так щедры, генерал.

– Без тебя я бы не справился. Тарлоу, Саммерхэйз… Боже мой, представляю, каково было на Шелтер-Айленд в ту штормовую ночь. Ты лучший из всех, Томми, вот в чем дело.

– Но теперь вы считаете, что я отыгрался.

– Ты же понимаешь, тот случай с Дрискиллом на лестнице… Видишь ли, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Не хочу, чтобы тебя кто-нибудь убил. Ты совершал великие и ужасные дела ради своей страны, Томми, и ради меня, и ты заслужил право пожить настоящей жизнью.

– Как ни печально, я другой жизни не знаю, генерал.

– Ты был лучшим, Томми.

Том Боханнон видел, что разговор становится неприятен генералу. Он читал это в его глазах, в жестах, в осанке.

– Генерал, думаю, мне лучше проверить, как справляются наши люди. Вы, как я понимаю, хотите, чтобы они дружно рванули к сцене, когда появитесь вы с президентом, и кричали: «Нам нужен Тейлор!» Так?

– В точности.

– Что ж, генерал, я не увижу вас до окончания сегодняшнего веселья… давайте надеяться, что все пройдет хорошо.

– Это будет удивительная ночь, Томми. Ради нее мы и старались.

– А если вы не добьетесь выдвижения, генерал? Просто подумал…

– Как я понимаю, второе место от меня в любом случае не уйдет – он просто вынужден будет предложить его мне, когда увидит, каково мое влияние на делегатов. Он предложит, а я соглашусь… и, скажем так, я буду незаурядным вице-президентом. – Генерал рассмеялся. Стальные глаза, прорези морщин у рта. – Я окажусь в администрации и найду способы, найду людей… Еще до окончания срока я стану президентом, так или иначе… Я был хорошим учителем, правда, Томми? – Тейлор обнял сотворенного им убийцу и крепко прижал к себе.

– Семпер фи. Всегда верен, Томми.

– Семпер фи, генерал.

Том Боханнон развернулся и вышел в толпу, готовый встретить свою судьбу и сделать то, чему его учили. Он узнал, зачем он нужен. Он знал, что нужно делать.

Глава 23

Жар толпы, поддерживавшей Шермана Тейлора, начал расходиться ударными волнами во время фильма о Хэзлитте. Трудно сказать, сколько их было, но ядром демонстрации стали морские пехотинцы, надежная опора генерала. Ритмичный топот ног, ритмичная декламация – грохот нарастал и нарастал, как живое существо, поглощая съезд.

Дрискилл расталкивал горячие потные тела, пробираясь за сцену, в надежде добраться до комнаты, где ждал своего выхода президент. Всё нервы: хотелось увидеть знакомые лица, убедиться, что с Чарли ничего не случилось. Его выводила из себя эта толпа, бесчисленные вояки, подавившие волю делегатов. Что-то должно было произойти, только вот что? Слухи, что все уже решено, что партийные чиновники обо всем договорились с Тейлором и Боннером, витали повсюду. Каждый в отдельности отвечал: нет, этого быть не может, слишком много еще предстоит сделать. Но что, если Чарли решится бросить кости, не откладывая?

Толпа увлекала его за собой и вынесла к трейлеру Тейлора, который поставили в тридцати ярдах от заднего выхода к сцене. Том Боханнон вышел из трейлера и остановился, уставившись на телемониторы, где подходил к кульминационному моменту фильм о Хэзлитте. На экране Боб Хэзлитт – молодой бизнесмен, представляющий Торговую палату – обменивался рукопожатиями с прежними президентами; Боб при возведении башен-близнецов в Айове, Боб на встрече с президентом России, Боб с матерью на параде штата Айова… Боханнон стоял как зачарованный, словно не слыша, как Дрискилл выкрикивает его имя, а потом повернулся и растворился в толпе, прежде чем Дрискилл сумел протолкаться к нему. Исчез.

Рабочие катили мимо огромный транспарант, чтобы установить его у подножия сцены, над которой еще крутился фильм. Какой-то флаг, какой, Дрискилл не разобрал, но поймал взгляд начальника охраны у дверей трейлера и кивнул. Думая о Боханноне, повинуясь интуиции, он окликнул:

– Я от президента, Джек. Срочное дело.

Джек Барлоу, приписанный к Тейлору от секретной службы, открыл дверь, переговорил с кем-то внутри и махнул Дрискиллу. Тот поднялся по лесенке и вошел. Старший помощник кивнул в дальний конец трейлера и вернулся к разговору с подчиненными. Дрискилл застал генерала перед зеркалом, застегивающим парадный мундир.

– Войдите, войдите, мистер Дрискилл, переведите дух. Там, пожалуй, с ума сойти можно.

– Точно сказано, генерал.

– К тому идем, Бен. Так что вы хотели?

– Мы слышали, вы собираетесь принять пост номер два. Он вам предложен.

– Я думал об этом, Бен. Но… эта толпа… – Он улыбнулся своему отражению в зеркале. – Они могут не позволить генералу Тейлору занять второе место. – Он склонил голову, прислушался. – Слышите? Сдается мне, они почуяли запах крови… а вице – нестоящая добыча. Я не могу игнорировать глас народа, Бен. Так что посмотрим. У меня нюх на людей, я всегда чувствовал, что им нужно… Выйду – увижу. – Он достал Почетную медаль из бархатной коробочки. – Видели когда-нибудь вблизи? – он протянул медаль Дрискиллу. – Берите, не бойтесь.

Дрискилл рассматривал лежащую на ладони медаль. Почетная медаль Конгресса. Талисман генерала, овеществленное признание жертв, принесенных им своей стране.

Генерал сказал:

– Не припомню, была ли она у кого-нибудь из прежних президентов… Надо бы проверить. – И взял медаль с ладони Дрискилла.

– Почему бы нам не поговорить напрямик, генерал? Слушайте внимательно. Мы знаем о «Колебателе Земли». Мы знаем, что сделано с вашей санкции. Вы управляли Хэзлиттом…

– Что вы такое несете? Какой колебатель?

– Вы только время теряете. Мы знаем про Тома Боханнона. Вы держите его на стальном поводке. Вы это знаете, и я знаю. Да он только что отсюда вышел…

– Знаете, Дрискилл, мне будет чертовски приятно надавать вам по заднице. Вы совершенно не понимаете своего места, понятия не имеете, какой вы мелкий кусок дерьма – господи, вот сказал и легче стало. – Генерал улыбнулся своим мыслям. – «Колебатель Земли», – пренебрежительно повторил он. – Том какой-то… Господи, Томми Боханнон… да его-то имя как всплыло?

– Вы прекрасно знаете как. Вам не удастся спрятать все концы, генерал. Вы прекрасно знаете это имя… и понимаете, что я не блефую.

– Я знал человека по имени Том Боханнон… очень давно. Герой. Погиб много лет назад. Я слышал, он получил свое в Бейруте, когда там было по-настоящему жарко. Или где-то в Африке. Храбрый парень. Храбрости больше, чем ума, как говорится. Поверьте, я столько же связан с Томом Боханноном, сколько яичного желтка у вас на галстуке. Нисколько. Вы болтаете просто ради удовольствия слышать собственный голос.

– А между тем он был на дне рождения матери Хэзлитта, и Хэзлитт называл его по имени.

– Может, Боб Хэзлитт ошибся. Может, не расслышал имя – или вы не расслышали. Откуда мне знать?

– Понятно. А еще он недавно пытался меня убить.

Шерман Тейлор полюбовался на себя в зеркало, потом медленно поднял над головой Почетную медаль и опускал, пока она не легла ему на грудь. Глядя в зеркало, выровнял ее точно по центру.

Генерал смеялся.

– Я помню лейтенанта… если бы он попытался вас убить… вы были бы покойником. Всего хорошего, Бен.

– Послушай меня, сукин ты сын!

– Нет, это ты послушай меня, Дрискилл! Ты меня утомил. Убирайся. И вот что я тебе скажу. Если такая штука, как «Колебатель Земли», существует, я забью ее тебе в глотку и выдерну LVCO из задницы Чарли, потому что… маленький секрет… если «Колебатель Земли» существует, так сделали его ребята в LVCO, а не в «Хартленд», а вы по уши влипли в LVCO. Чарли Боннера застали с этими ребятами в одной постели.

– Это ваша версия, генерал.

Тейлор, налюбовавшись собой, повернулся спиной к зеркалу.

– Попробуй до завтра доказать, что я неправ, Дрискилл. Желаю удачи. С тобой покончено, мой мальчик.

– Бедный вы мерзавец, – сказал Дрискилл.

– Это еще почему?

– В вашем возрасте пора бы знать: ничто никогда не кончается.

Фильм завершился классическим кадром: Хэзлитт один уходит по айовским полям в закат под звук труб Аарона Копланда, восславляющих его провидческое величие, и голос Шермана Тейлора, срываясь со звуковой дорожки, произнес:

– Мне трудно поверить… никогда не увидим… такого, как он.

Потом мелодия перешла в «Прекрасную Америку», которую заглушили бурные аплодисменты, будившие эхо в гигантском зале – съезд воздавал дань памяти Боба Хэзлитта и скандировал, требуя Шермана Тейлора. Наконец толпа затихла, давая слово священнику самой большой протестантской конгрегации Чикаго, и тот объявил минуту молчания для молитвы за павшего вождя, после чего вслух произнес молитву за ушедших. Его гулкий голос наполнил зал, и шумные делегаты притихли.

Когда он закончил и над подиумом снова зажегся свет, на середину сцены вывезли предмет, замеченный Дрискиллом на трейлерной площадке. Он развернулся, словно взорвавшись: громадный флаг США с портретом Боба Хэзлитта посередине, а вокруг портрета, хлопая, взрывались разноцветные хлопушки, дымок уносило ветром. Кто-то додумался закончить торжественное прощание с Бобом не молитвой, а небольшим фейерверком, таким ярким, что зрители невольно разинули рты. Цвета не меркли, хлопушки продолжали взрываться, а за ними развевался, словно на ветру, белый шарф Боба. Дальнейшее утонуло в восторженных воплях и овации.

Дрискилла зажали в толпе, он с трудом продирался между людьми, не отводя взгляда от подиума, возвышающегося футов на двадцать над головами и отгороженного пуленепробиваемым стеклом на случай, если в великом множестве людей отыщется маньяк-убийца. Лазерная установка, скрытая за сценой, передавала речь оратора на эту пластину и на экран, встроенный между опорами трибуны.

Шаг за шагом он перебирался от делегата к делегату, шаря глазами по лицам, особенно пристально разглядывая кучки морских пехотинцев. Делегация Айовы, делегация Индианы, Канзаса, Кентукки, Иллинойса… Вот он, прямо впереди, все еще в полной форме и еще больше, чем раньше, похож на парня с вербовочного плаката. Лицо лучится здоровьем, никакого грима, молодой, уверенный в себе человек. Кажется, он командовал группой морских пехотинцев, окруживших Шермана Тейлора, готового прошествовать к сцене. Вот он отступил в толпу. Кортеж Тейлора медленно прошел мимо, направляясь к взрывающемуся флагу…

Боханнон.

Дрискилл завяз, пробраться нечего было и думать, оставалось хоть не терять его из виду. Боханнон, как призрак, растворился среди людей в такой же форме, и если в зале был человек, способный на убийство президента, так только он – фанатик, человек, уверенный в своей правоте, – и Дрискилл не спускал с него глаз.

Вцепившись в него взглядом, Бен расталкивал плотную кучку делегатов, и тут Боханнон обернулся, словно услышав предостережение, всмотрелся в толпу, скользнул взглядом над головой поспешно пригнувшегося Дрискилла, а когда тот поднял голову, Боханнон смотрел прямо ему в лицо: Бен увидел светящиеся глаза, ощутил стальное безумие, а потом взгляд Боханнона ушел в сторону. Глаза… глаза слезились, вспомнил Дрискилл. Он заметил еще в Айове: контактные линзы, как видно, беспокоили Боханнона. А теперь он вынул линзы, словно говоря: мне уже все равно… вот я… приходи и бери.

Боханнон продвигался сквозь толпу, его мундир сливался с другими, он двигался, как неумолимый вестник рока. Зал был освещен очень тускло, красные, белые и голубые лучи прожекторов один за другим проходили по сцене. Дрискилл дьявольскими усилиями удерживал призрака в поле зрения, пытался сократить разрыв. Господи, кто из этих? А, вот он, но расстояние не уменьшалось; Боханнон упорно рвался к сцене, а там, на сцене, что-то происходило, делегаты сошли со своих мест, во всяком случае некоторые, и напирали, смешиваясь с морскими пехотинцами, а затем где-то в конце зала взорвался и покатился вперед мощный приветственный крик. Президент Соединенных Штатов незамеченным выскользнул на сцену и махал толпе, широко улыбался, блестя зубами на загорелом лице, приглаживал ладонью светлые волосы и казался в своем безупречном синем костюме почему-то куда более простым и доступным, чем обычно бывают президенты. Обычный участник съезда Демократической партии, почти один из них, человек из толпы. Почти.

Дрискилл ощутил его огромное обаяние: факт, истину, которая легко забывалась в свалке претендентов на место. Боннер заговорщицки помахал рукой, улыбнулся толпе, словно только что пригласил каждого на семейную вечеринку. Оркестр грянул «Тихий, тихий, тихий вечер», и толпа закачалась в такт, подпевая словам «скажи им, что я буду там»… Боннера узнавали, как узнают рок-звезду, его харизма коснулась каждого, и через несколько минут он медленно погасил улыбку и вскинул руки, утихомиривая крикунов.

Боханнон проталкивался все дальше, но Дрискилл медленно нагонял, пытался подобраться вплотную, хотя сам не знал, что будет делать, если ему это удастся, но готов был сделал хоть что-то, и тут Боханнон начал действовать, а президент начал говорить, и Дрискилл понял, что время истекло, что это может случиться в любую секунду. Это последнее убийство Боханнона, и тот не промахнется.

– Вы знаете, что мне не положено появляться здесь в этот вечер… – Голос Боннера прервал шквал рукоплесканий. – Но для меня это – особая минута. Не волнуйтесь, слухи, которые дошли до вас, не лгут, мы внесли изменения в программу съезда. Сегодня мы произнесем предвыборные речи и проведем голосование, сколько бы оно ни заняло… А завтра избранный вами кандидат придет сюда и обратится к вам… Но сегодня я здесь для того, чтобы отдать дань уважения отличному американцу, которого мы лишились слишком рано, достойному противнику, человеку, которого я всегда уважал за его прямоту и готовность испытывать новые пути, рисковать, принимать смелые решения… – Он сразу обезоружил сторонников Хэзлитта, утопив их в искренности и товарищеских чувствах.

«Хорош!» – подумал Дрискилл.

– Вы все уже слышали, что Боб Хэзлитт и я – из любви к нашей великой стране и к нашей великой партии – в последнее воскресенье зарыли топор войны. Он был как нельзя более живым, когда я говорил с ним по телефону – он остался доволен разговором с представлявшим меня Беном Дрискиллом и сообщил мне, что рассчитывает на совместную работу в оставшиеся месяцы подготовки ко второму сроку. Мы обсудили его возможность стать моим заместителем, в то время как великий американец Дэвид Мандер стал бы нашим послом в Организации Объединенных Наций. Мы рассчитывали обсудить все в подробностях на этой неделе… И тут мы потеряли Боба, судьба решила по-своему.

Толпа морских пехотинцев и сторонников Тейлора заволновалась, они начали топать ногами и скандировать имя Тейлора. Президент угомонил их движением ладони.

– Вы слышали также, что генерал Тейлор вышел к нам с предложением заменить Боба Хэзлитта, занять его место в списке демократов, сплотить нас всех…

Дрискилл поразился: как четко ухватил Чарли силу простейшей лжи, созданной неразберихой, как ловко воспользовался смятением в умах слушателей. Толпа раскалывалась, сторонники Тейлора махали и кричали, сторонники Боннера скандировали: «Боннер еще раз, Боннер еще раз!», какой-то из оркестров заиграл «Счастье к нам вернулось». Где-то впереди кого-то ударили, завязалась драка, и туда, увязая в толчее, торопились офицеры охраны.

Президент ровным голосом продолжал:

– Я знаю, что все вы хотели бы выслушать самого генерала Тейлора… – Люди вопили, орали, аплодировали, потрясали в воздухе кулаками. Дрискилл от всей души надеялся, что президент знает, что делает. – И во имя единства партии, в этот небывалый в политической истории Америки вечер, я хочу лично приветствовать его как нового члена нашей великой Демократической партии, я хочу предоставить вам возможность услышать его собственными ушами. Итак, сейчас он присоединится ко мне, и… я представляю вам экс-президента… генерала Шермана Тейлора!

Крики, вопли, музыка волной цунами захлестнули сцену, и схватка в зале превратилась в свалку, захватила всю делегацию Огайо, а президент обернулся в сторону. Музыка играла все громче, полдюжины оркестров, разбросанных по залу, усердствовали что было мочи. Взрыв, полный хаос, музыкальная какофония, лучи прожекторов мечутся по залу, осветители на галереях не понимают, куда направлять свет, по-звериному рычат задыхающиеся установки кондиционеров, свет меркнет, мощные усилители то взревывают, то глохнут, сотни корреспондентов с микрофонами мечутся, спотыкаясь, пытаются прорваться к свалке или найти кого-нибудь, кто мог бы прокомментировать драку, каждый ищет места, с которого видны мониторы на стенах зала, гигантский составной телеэкран над сценой крупным планом показывает чей-то нос величиной с «кадиллак», звука нет, и вдруг дубинка, или кулак, или локоть обрушивается на нос-кадиллак, и из носа хлещет кровь, и кажется, сейчас она выплеснется с экрана и зальет толпу, а на сцене президент с беспокойством смотрит куда-то в сторону, а потом один из прожекторов чудом находит генерала в синем костюме с белой рубашкой и простым бордовым галстуком, с Почетной медалью Конгресса на широкой голубенькой ленточке на шее; тот стоит, раскинув руки, будто хочет обнять всех сразу, и смотрит на толпу, улыбаясь холодноватой, жесткой, императорской, отцовской улыбкой, и рев толпы, казалось бы, предельно громкий, становится еще громче, а драка в рядах Огайо захватывает невадцев и оклахомцев, и Дрискилл, глядя на составной экран, прикидывает, что в ней участвует человек пятьсот, хватит на солидное кровопускание – пустяк в такой громадной толпе.

Дрискилл, державший в поле зрения спину Боханнона, вдруг увидел его лицо, потому что тот обернулся, всматриваясь в толпу. Он все еще продирался к сцене сквозь плотную многотысячную массу людей, в которой не сумел бы навести порядка ни один сержант. Когда луч мазнул по его лицу, Дрискилл снова увидел глаза, увидел, как он моргнул и прикрылся от света, а потом глаза уставились прямо на него, и он не сомневался, что Боханнон его увидел, что он теперь знает, что Дрискилл за ним следит, и Дрискилл врезался в толпу. Алабама, Коннектикут, Колорадо…

На сцене, под продолжающуюся овацию, Шерман Тейлор наконец шевельнулся, отдал честь, его губы произнесли слова: «Я приветствую вас всех», оставшиеся неуслышанными, и один из оркестров грянул «Гимн морской пехоты», и несколько тактов прорвались сквозь общий гул, прежде чем другие оркестры не перебили мелодию своими, и выгоревший флаг-фейерверк убрали со сцены, президент протянул руку, то ли представляя генерала, то ли для рукопожатия, а перед самой сценой вдруг развернулись огромные транспаранты «Боннер и Тейлор – команда будущего» с лицами в профиль, обращенными друг к другу.

Потом Тейлор шагнул к Боннеру, без улыбки встряхнул его руку, и Дрискилл, кинувший короткий взгляд на сцену, потерял Боханнона, сердце у него пропустило несколько ударов. Он раскидал делегатов плечом, разметал руками, и… вот он, Боханнон, перед ним, стоит в группе морских пехотинцев. Человек тридцать, ближняя охрана Тейлора. Боханнон оглядывается через плечо: он знает, что его преследуют, но не знает – почему. Дрискилл чувствует, как больной взгляд, скользнув по его лицу, уходит в сторону, шарит в толпе, Бог мой…

Боханнон высматривает кого-то другого!

Кто-то еще следит за ним, но кто? Кто знает, что он здесь? Он – креатура генерала. А генерал между тем отступил от Боннера, в руке у него появился микрофон, и он ждал хоть какого-то разрыва в водопаде шума, чтобы заговорить, наконец дождался, и свет еще немного потускнел, а лучи сошлись на нем, и он заговорил:

– Это правда, я пришел сюда сегодня, чтобы почтить память моего большого друга и вдохновителя, Боба Хэзлитта. – Гром рукоплесканий был подобен грохоту горной лавины. Впереди орали и аплодировали морпехи, а между ними неподвижно застыла голова Тома Боханнона. – Но кроме того я хочу восстановить истину. Я пришел сюда… чтобы просить вашей поддержки… для выдвижения на пост… – В тишине, казалось, можно услышать собственные мысли, а голос генерала разносился из десятков динамиков. Ведущие программ новостей в своих технически усовершенствованных кабинках, болтавшихся на балках перекрытий под крышей, подались вперед; техники увеличили звук в наушниках и молились богу, чтобы ничего не сбилось в сети спутниковой трансляции и в кабелях.

И тут Дрискилл уловил слабое движение в полутьме перед собой – его теперь отделяли от Боханнона всего десять человек. Разобрать, что происходит, было невозможно. Боханнон, сжимая что-то в руках, подался вперед, туда, где стояли двое. Взгляд Дрискилла метнулся вверх, к сцене, где генерал вдруг застыл, как марионетка, а потом опрокинулся назад, и кровяной пузырь вздулся в нижней части его горла, над Почетной медалью, кровь, хлестнув, забрызгала пластину пуленепробиваемого стекла, не спасшего Тейлора, и хриплый вздох, пронесшийся по залу, мог бы, казалось, втянуть в себя сцену и толпу; не дав Тейлору упасть, президент рванулся к нему, подхватил и, стоя на коленях, держа на руках окровавленное тело Тейлора, бросил в замершую толпу взгляд, полный такой муки, что кадр, который увидел целый мир, был назван впоследствии величайшим документальным кадром в истории Соединенных Штатов Америки…

Один президент истекает кровью и умирает на руках другого.

Дрискилл потом так и не смог вспомнить, сколько секунд он стоял в столбняке, уставившись на табло над сценой и пытаясь уверить себя, что с Чарли, забрызганным чужой кровью, ничего не случилось. Из боковых дверей выбегали охранники и полицейские, Мак и Оливер Ландесман выскочили из-за сцены и бросились на помощь президенту Боннеру. Ландесман, поскользнувшись в луже крови, упал на колени, и Дрискилл оглянулся и не увидел Боханнона, в давке никто не заметил, откуда прилетела пуля, и перед Дрискиллом вдруг оказался морской пехотинец с остановившимся взглядом, он врезался плечом в грудь Дрискиллу, взмахнул рукой, чтобы отодвинуть его с дороги, в руке был окровавленный нож, чуть меньше обычной финки, и он уже скрылся, а Дрискилл завалился навзничь, на стулья делегатов, и увлекал сидящих за собой в визжащую кучу, и видел, как толпа смыкается за морпехом с ножом, как падает на пол нож и как его тут же затаптывают ногами, видел мелькающие в толпе кулаки, как морпеха опять сбивают с ног – и никак не мог понять, что же он видит. Тейлора же не ножом убили, его застрелили, и стрелял один из морских пехотинцев. Тут он увидел протискивающуюся сквозь толпу четверку морпехов; бледный, как смерть, Боханнон указывал рукой в проход, по которому будто бы скрылся убийца. Вокруг вопили и махали руками, еще трое военных протискивались туда, куда указал Боханнон, и Дрискилл смутно соображал: что-то пошло не так, Боханнон убил генерала. Когда он попытался подняться, на него налетел Боханнон с криком: «Не вставать, не вставать, у него пистолет!», и все снова прижались к полу, и Дрискилл попробовал поймать его за ногу и получил за свои старания пинок в лицо. А Боханнон скрылся в толпе, и Дрискилл, ругаясь, поднялся на ноги и устремился за ним.

Толпа была так огромна, раздробленна, смущена, напугана и поражена горем, что все усилия службы безопасности превратились в фикцию. В проходах образовались пробки, повсюду торчали телекамеры, лучи скользили по обезумевшему залу, в мониторах, на составном экране отражались и распространялись по стране и миру сцены из кошмаров…

Президента подняли, тело Шермана Тейлора уложили на спину. Устремленный в пустоту взгляд, раскинутые, как на кресте, руки – Алек Фэйрвезер и его операторы пришли бы в восторг от этой позы, а президент встал к микрофону – лицо и рубашка в крови – и призывал людей успокоиться, оставаться в зале: «Пожалуйста, умоляю вас, оставайтесь на местах, дайте врачам возможность подойти к генералу Тейлору», как будто ублюдка еще можно было воскресить, а Дрискилл погрузился в бурный водоворот вслед за Боханноном, и его вынесло в наружный коридор, к выходу из центра, он остановился, глядя, как народ вливается внутрь, и увидел Боханнона. Тот стоял один в насыпанной самосвалами груде песка, прислонившись к пальме, оказавшейся так далеко от родины, и глотал воздух, корчился от рвоты, опирался руками о колени и мотал головой.

Дрискилл застыл в тени высокой статуи, изображающей Эрни Бэнкса с занесенной для удара битой, готовой забросить мяч через весь Мичиган, нет, до самой Индианы, и шум за его спиной затихал, завывали сирены полицейского автомобиля, несущегося через стоянку по проходам, оставленным на случай пожара. Но и сирены звучали издалека, все осталось где-то далеко, реальный мир остался далеко, и где-то там в огромном, как пещера, здании бывший президент уже умер или цеплялся за жизнь из последних сил, и Чарли Боннер, не забившийся в щель, Чарли Боннер, вышедший на линию огня, чтобы поддержать падающего врага, Чарли Боннер, подхвативший его и удержавший, и стоявший над ним на коленях, Чарли Боннер, совершивший самый настоящий подвиг, когда представилась такая возможность, утвердился в сердцах соотечественников и в исторических трудах… А здесь один только Бен Дрискилл знал, что вот он, убийца, блюет под пальмой. Ни агенты, ни копы ничего не поняли, они даже не видели парня, которого тошнило под деревом, и Дрискилл задумался, где, черт возьми, второй морпех, тот, что с окровавленной финкой, впрочем, он, в общем-то, знал, еще не понимал, но знал, зачем был в зале тот парень, он начал разбираться в этом лабиринте, все очень походило на прежние времена, когда он имел дело с церковью, с ее интригами и промыванием мозгов, с ее тайнами, передачей и накоплением власти. Все та же чертовщина, та же самая чертовщина! Он уже шел к Тому Боханнону, но в голове у него крутились другие люди, перед глазами стояли другие места – Чарли в Вермонте, требующий доставить ему Рэйчел Паттон, которой вскоре предстояло умереть; Дрю Саммерхэйз, мертвый в оранжерее под бушующим атлантическим штормом; Тереза Роуэн, предостерегавшая его не доверять президенту, и Эллери Ларкспур, качающий головой и советующий никогда не подставлять спину; он видел президента в тени Национального собора, объясняющего среди ночи, как он нужен в команде; он видел дряхлую мать Боба Хэзлитта, и Боханнона, стоящего заложив руки за спину среди жужжания насекомых, под клонящимися к ручью ивами; он видел старый Р-38 Хэзлитта, распадающийся, исчезающий во вспышке, видел отламывающиеся крылья и разорванный фюзеляж; видел пузырь крови на горле Шермана Тейлора и президента, не прячущегося, а бросающегося подхватить раненого; видел Элизабет, наконец-то зовущую вернуться к ней, а сам он силился вернуться к настоящему и шел к Тому Боханнону… Вот к чему все сводилось, он пытался поймать человека, умершего давным-давно, пытался изловить призрака.

Ему показалось, что Боханнон, уже распрямившийся, припавший спиной к искривленному стволу пальмы, махнул ему, и Бен устало помахал в ответ. Потом он рассмотрел в руке Боханнона пистолет, увидел, что тот целится в него, и пистолет дрожит, а потом Боханнон выстрелил, и пуля взметнула песок футах в десяти от ног Бена, но звук выстрела встревожил полицейских и охрану здания, и Боханнон сказал: «Простите, не хотел, нечаянно выстрелил», а Дрискилл кивнул и сказал: «Вы много крови потеряли?», и Боханнон сказал: «Вы это о чем?», и Дрискилл сказал: «Не стоит морочить мне голову, я видел кровь на ноже у того парня», и Боханнон закашлялся от смеха.

– У того, которого генерал послал меня убить? – Новый кашель. – Малость опоздал, а? Он всегда меня называл воином номер Один. Не говорил только, что… держит про запас номера Два.

Дрискилл стоял вплотную к нему и чувствовал запах крови.

– Я будто за миллион миль отсюда. Очень медленно умираю… целый… процесс. Не больно. Будто очень устал.

– Генерал вернул вас, чтобы вы работали на него, так?

– А, старик генерал… потом взял и послал того парня… меня убрать… а я и не знал, пока не стало поздно… пока не почувствовал, как входит нож… думал, он только мне доверяет.

– Его затоптали, – сказал Дрискилл.

– Так и надо ублюдку.

– Я думал, вы собираетесь убить президента.

Боханнон закашлялся, глянул через плечо Дрискилла, хотел поднять пистолет, но не удержал. Грудь, живот, ноги до колен у него промокли от крови.

– Я многих убил… ну, если так умирают, это не так уж плохо.

– Почему вы переключились на него? Почему было просто не уйти? Он обязан был о вас позаботиться.

– Я стал думать, что у нас с генералом все кончено, я сделал для него все, что мог… и знал, как он должен поступить. Я сам так поступал на заданиях. Люди, которые использованы до конца, становятся для генерала непозволительной роскошью… но когда я понял, что он и со мной собирается… это был удар.

Боханнон медленно перевел взгляд на озеро Мичиган, на ярко освещенные яхты важных персон у причала. Ему уже не добраться к свету, к воде, уже не уйти.

– Генерал, бывало, говорил нам, отправляя на славное мокрое дельце: прикончить заложника, чтобы тот не заговорил, или выручить кого-то, или пройти незамеченными в проклятых раскаленных песках… он мне говорил: Боханнон, пристрелят тебя где-нибудь, и ни одна живая душа о тебе не заплачет, а я ему говорю – и вас тоже, ублюдка этакого, а он мне – ни хрена, я умру героем нации, вот посмотришь… только, говорит, ты будешь уже покойником, ты не увидишь… ну, он прав был, я один и некому плакать, а он герой… я попал ему прямо в ту старую медаль… ничего себе выстрел, Дрискилл.

– Зачем? Зачем было его убивать?

Он тихонько булькнул, смеясь сквозь забившую горло кровь:

– Так положено… у морпехов. – Кровь, вытекавшая изо рта, уже загустела.

Они теперь были ярко освещены, потому что телевизионщики отыскали их, и Дрискилл понимал, что современные объективы видят их крупным планом, но звука им не поймать, у Боханнона хватало сил только на чуть слышный шепот. Он лежал распростершись на песке, пальцы выпустили пистолет. Вокруг все было залито кровью, и Дрискилл понимал, что нет смысла звать врача, этот воин заслужил, чтобы его унесли на щите. Сколько людей он убил ради амбиций, продвижения и повышения Шермана Тейлора!

– Кто бы подумал, что все так обернется – если бы ублюдок в Белом доме…

Больше он ничего не сказал.

К тому времени, как до них добрались полицейские и телеоператоры, Дрискилл сидел рядом с Томом Боханноном, прислонясь спиной к той же пальме. Он слишком устал, чтобы объясняться. Сказал, что просто вышел посмотреть, кто этот тип, и они разговорились, и до него дошло: господи, да это же он застрелил Тейлора.

Потом он ждал, пока вокруг суетились и спорили, что в чьей юрисдикции: полицейские, и агенты спецслужбы, и телевизионщики, и бригада скорой помощи, а он ждал, пока его отпустят посмотреть, как там президент, пока он боролся с изнеможением, заливавшим его, вбивавшим в песок, как палаточный колышек, он услышал, как звонит телефон, и стал оглядываться, соображая, какого черта, а потом понял, что звонок слышится из кармана. Он пропотел насквозь, и теплый вечерний дождик медленно пропитывал одежду, и он достал телефон из кармана дрожащей скользкой рукой.

– Алло?

Он чувствовал себя дурак дураком, при таких-то обстоятельствах. Но, может, это об Элизабет, он оставлял им свой номер.

Звонили не из больницы.

Он слушал.

Эпилог

Дрискилл

Экс-президент генерал Шерман Тейлор, умиравший на руках президента Чарли Боннера, не умер. На рассвете он был в операционной, подключенный к аппаратуре искусственного жизнеобеспечения, и упрямо цеплялся за жизнь. Его, по-видимому, спасла висевшая на шее Почетная медаль. Пуля убийцы, скользнув по ней, чуть отклонилась в сторону и оставила тонкую ниточку жизни, за которую генерал так упорно цеплялся. По всему миру люди, полагавшие, что после убийства Кеннеди видели всё, вынуждены были изменить свое мнение.

Морской пехотинец, погибший, если верить досье, то ли в Бейруте, то ли где-то в Африке десять, пятнадцать или семнадцать лет назад – смотря какой программе новостей верить, – выстрелил в генерала Тейлора, как раз собиравшегося обратиться к Демократическому съезду. Пуля прошла точно в шов между пуленепробиваемыми пластинами. Не случайность. Точный прицел. Вся история предполагаемого убийцы создавала немало сложностей. Звали его Том Боханнон, и ему, если бы он не погиб, должно было исполниться сорок пять или сорок шесть лет. Сирота, родом из Флориды или из Оклахомы, судя по досье, а может быть и из штата Вашингтон. Том Боханнон выполнял несколько заданий в группе спецназначения генерала Тейлора, и исполнял отлично, попал в плен в одной из стран с террористическим режимом, вынес страшные пытки и бежал, убив множество тюремщиков. О его личных отношениях с генералом Тейлором ничего не известно, существуют лишь несколько давних писем, написанных генералом, представлявшим подчиненного к наградам. Но, разумеется, человек, убивший генерала Тейлора, не был Томом Боханноном, поскольку Том Боханнон давно мертв. Так или иначе, убийца, кем бы он ни был, тоже мертв. Большинство склонялось к точке зрения, что он все-таки был Томом Боханноном, чье досье в свое время подчистили по известным только правительству причинам. Впрочем, может быть, и нет.

Второй морской пехотинец, опознанный как Флойд Мармот, убил убийцу Тейлора, защищая своего генерала – к такому выводу пришли средства массовой информации и представители правительства, анализируя весьма запутанную ситуацию, – после чего был сбит с ног и затоптан насмерть толпой делегатов, принявших его за соучастника покушения на генерала Тейлора. Следовало упомянуть, что добрая половина собравшихся в тот вечер в зале считала, что покушались на Боннера и что Тейлор погиб по ошибке.

Все это изложила «Сан таймс» в утреннем выпуске.

ПОКУШЕНИЕ НА ТЕЙЛОРА – В ЖИВЫХ ОСТАЛСЯ ОДИН БОННЕР!

Что именно собирался сказать генерал, осталось тайной для истории. На сей счет мгновенно возникли теории: одна утверждала, что он собирался предложить съезду выдвинуть его на президентский пост взамен погибшего кандидата Боба Хэзлитта, другая же с равной убежденностью уверяла, что он намеревался принять предложение президента Боннера и занять второе место в партийном списке.

«Чикаго трибьюн» под фотографией Боннера, баюкающего на руках раненого генерала, обошедшей всю мировую прессу, поместила подпись:

«ЭТО БОННЕР… ЗА НЕИМЕНИЕМ ЛУЧШЕГО!»

Шло, кажется, к тому, что у съезда остается единственный кандидат и он будет принят единодушным волеизъявлением, так что Чарли Боннеру пора готовиться к схватке за переизбрание на второй срок. Его обращения к народу ждали в тот же вечер или на следующий.

Я принял душ и просмотрел газеты, сидя перед кондиционером, а потом позвонил старому другу Эллери Ларкспуру.

Он отозвался:

– Ох, кто бы это мог быть?

– Это я, Ларки. Можно к тебе заглянуть?

Он замялся:

– Что-нибудь особенное, Бенджамин?

– Очень даже особенное.

– Тогда ладно. Конечно, заходи.

Ларкспур, как персона заслуженная и приближенная к президенту, располагался на одном с ним этаже. Я постучал, и дверь мне открыл собиравшийся выходить секретарь.

– Привет, Бен, – тихо проговорил он. – Ну и вечерок! Я видел тебя по телевизору, там, под пальмой… просто сюр!

– Несомненно, – признал я. – Как Ларки, держится?

– Скажем так: он обладает огромным запасом смирения и стойкости. Ведет себя так, будто ничего не случилось. Он неподражаем!

– Или псих, – предположил я.

– О такой возможности я не подумал. – Секретарь ухмыльнулся и проскользнул мимо меня в коридор.

Я вошел в просторный номер со стеклянными стенами, выходящими на озеро, на Международный центр съездов Эрни Бэнкса и на высотные башни чикагского района Луп. Тяжелые белые шторы были раздвинуты, окна распахнуты, и чудесный ветерок продувал обе комнаты. Далеко внизу шумел фонтан «Марлоу», а в небе еще висели остатки ночного тумана. Облака выглядели такими белыми и пышными – хоть ножом режь. Я постоял перед открытой балконной дверью. Листья пальмы чуть склонялись над белым столом и шевелились на ветру.

Ларкспур был одет в невероятной мягкости и девственной чистоты кремовый махровый халат. Нагрудный кармашек украшал темно-синий герб. Пояс завязан узлом. Под халатом – босые ноги, а через плечо – такое же кремовое полотенце. Свежевыбрит, волосы приглажены расческой. Темные очки в тяжелой черной оправе, в каких много лет назад снимался в «Дольче вита» Мастроянни. Бывают вещи, которые никогда не выходят из моды. Белый стол устелен газетами, среди них доставленные самолетом «Вашингтон пост» и чикагское издание «Нью-Йорк таймс». Рядом накрытое серебряной крышкой сервировочное блюдо и тележка, полная грязных тарелок и бокалов.

– Бенджамин. Сядь. Ты после вчерашнего выглядишь основательно выжатым. Ешь. Все, чего душе угодно, найдешь на столе или на тележке. Заказ сделан в припадке мотовства. Знаешь, когда земля уходит из-под ног, лучшее, что можно сделать, это позаботиться о себе. Доказать себе, что ты еще жив, что ты среди выживших.

– Ну, Ларки, не знаю, как сказать… Я еще не совсем уверен, что мне делать…

– Ну-ну, Бенджамин, не стесняйся. Мы пробились, мы исцелили народ Америки, устроили роскошный второй срок Чарли Боннеру – и делаем все возможное, чтобы прошлое не оказалось больным и зачумленным и не заразило настоящего. Мы – политики.

– Я знаю, что это ты. Это все – ты.

Ларкспур наклонился вперед, аккуратно налил мне кофе, подлил себе горячего. Подвинул сливки, сахар и подсластитель. Улыбнулся, как профессор улыбается толковому студенту, слишком озабоченному пустяками.

– Боюсь, тебе придется высказаться чуточку яснее. Что – все я!

– Когда Рэйчел Паттон рассказывала о тайном канале, действующем в Белом доме, она не назвала двух имен: «хозяина зеркал» и «человека в Белом доме». Что хозяин зеркал – Саррабьян, я вычислил, невелика заслуга… Но, как ты помнишь, я вывернулся наизнанку, да и все мы сломали головы, не зная, кто из Белого дома пытается подставить президента. Мы даже не знали, существует ли он. Кончилось тем, что я решил, будто она его выдумала – и вот мне кое-кто позвонил прошлой ночью… и назвал имя человека из Белого дома. И зовут его – Ларкспур.

– Ага, понимаю, понимаю… И ты поверил этому кое-кому, вот что тебя беспокоит?

– Да, я ему поверил, Ларки. У него есть доказательства. Записи…

– Будь я проклят, Бенджамин, – что за поразительный парень! – Он глотнул кофе и отвернулся от меня, чтобы полюбоваться видом на город. В дуновении бриза уже чувствовался зной. День предстоял убийственный. Под ветром зашелестели газеты. – Скажи-ка мне, он знал, что я связан с генералом Тейлором? Он об этом не сказал?

Я не ответил. Время было слушать и молчать. Ларкспур тихо проговорил:

– Тони Саррабьян, конечно. Пытается прикрыть собственную задницу. Не могу сказать, чтобы я его винил.

– Я и сам более или менее догадывался. Там намек, здесь намек. Если ты был замешан в работе тайного канала, тогда понятно, зачем тебе понадобилось свалить Чарли Боннера. Не знаю, каким образом ты участвовал, и представить не могу зачем… но ты там был. Я привык видеть в тебе подобие Дрю Саммерхэйза, но теперь мне кажется, ты скорее полная его противоположность.

– Ну, Бенджамин, и хватает же у тебя наглости: сидит здесь и говорит это все мне в лицо – я тебе аплодирую. А что, если сюда ворвутся пара моих наемных громил и схватят тебя и скинут с балкона? – Он ухмылялся. Кольцо с печаткой у него на пальце блеснуло на солнце, как скрытый клад.

– Не твой стиль, Ларки. Меня удивляет, как это ты не додумался до другого вопроса: почему бы мне не схватить тебя и не скинуть с балкона? «ДАВНИЙ ПРИБЛИЖЕННЫЙ ПРЕЗИДЕНТА БОННЕРА РАЗБИЛСЯ НАСМЕРТЬ – САМОУБИЙСТВО ПРЕДАТЕЛЯ». Право, Ларки, я на это способен. Отомстил бы за всех, начиная с Хэйза Тарлоу, и Дрю Саммерхэйза, и Рэйчел Паттон…

– Их этим не оживишь. – Он намазывал маслом кусочек тоста, достав его из серебристого тостера. – Иной раз мне кажется, что все мы играем свои роли в давным-давно написанной драме. Кажется, у нас и вовсе нет свободной воли. Впрочем, философ из меня никакой, верно? Просто забредает такая мысль – что всему, что случается, суждено случиться. Может, никак этого не избежать. – Он улыбнулся своим мыслям. – Шерман Тейлор, знаешь ли, так и не смирился с тем, что ему пришлось уступить Чарли. Он верил в Америку, верил, что знает, какой должна быть Америка, верил, что Чарли идет не в ту сторону, что все его тайные труды, его, Боба Хэзлитта и других усилия для обороны Америки, для утверждения ее превосходства над прочими, будут разоблачены. Все началось с той проклятущей речи, которую Чарли никому не показал заранее – она и запустила механизм, как ты не понимаешь… Он сам виноват, разве нет? Все эти разговоры об обнародовании бюджета… Тейлор увидел в них семена гибели. Все, во что он верил, будет начисто уничтожено. Он не мог этого допустить. И пришел ко мне. На следующий день, Бенджамин. На следующий день… Мы познакомились давно, когда он был по уши в самых грязных делах, какие только можно представить. У него была идейка, набросок, который мог превратиться в план… для разработки плана требовался я. У него, конечно, был Боханнон, без которого исполнение плана оказалось бы невозможным – довольно смертоносная парочка, на мой взгляд, ты не согласен?

– Извини, но мне никак не соединить эти точки. Тайный канал – и ось Тейлор–Боханнон–Хэзлитт… выходят две разных спирали, которые вьются одна вокруг другой, но нигде не соединяются.

– Это потому, что ты не знал обо мне, милый мальчик. Я – как раз точка соединения, понял?

Я покачал головой. Я еще не понимал.

– Да ты, оказывается, из тугодумов, Бенджамин. Я начал разочаровываться в Чарли… он оказался мягкотелым, то есть мне так показалось. Я ведь его любил… и как же я теперь им горжусь! Он доказал, что может быть настоящим мерзавцем, от его политического чутья у меня дух захватывает, я бы ни за что не поверил, что он переживет предварительные и последующую схватку – но тогда, после той безбожной речи, я согласился с Тейлором.

Вся речь Ларки была тщательно продумана. Его голос то звучал сурово, то наливался теплотой, и еще у него была привычка, говоря, постукивать по чему-нибудь указательным пальцем. Сейчас подвернулось мое колено.

– Теперь возьмем Шерма, Бен… Я, понятно, не числю Тейлора среди тех президентов, что спят у руля. Он, конечно, давно знал, чем занимаются в «Хартленд», сам помогал Хэзлитту, заключил с ним союз, еще когда занимал Овальный кабинет. То, чем занимался Хэзлитт, шло на благо США и, по большому счету, на благо Шерму Тейлору. – Он заметил, как я поморщился, и оставил в покое мое колено. – Извини, Бенджамин. Но досадно становится, как подумаешь обо всем этом. Вот послушай хорошенько… Со временем Чарли начал сознавать, что кто-то завладел разведывательным сообществом, хотя и не знал кто, и Чарли понял, что можно обернуть это в свою пользу – он давно угрожал обнародованием бюджета, только не представлял, насколько скомпрометированы разведслужбы. А я, вступив в союз с Тейлором, старался потихоньку отговорить Чарли от выступления против людей из разведки. Потом он вбил себе в голову мыслишку насчет тайного правительства. Грозился выставить на всеобщее обозрение чуть ли не всю национальную разведывательную систему, заставить отчитываться за каждый пенни! В реальном мире такое невозможно! Но ты же знаешь Чарли… упрется на чем-нибудь и конец, даже никому не показал свою речь… Вот и говори о красных флажках!

Мне пришлось изобретать способ отделаться от Хэзлитта с его невероятной скрытой властью – не то чтобы я не допускал такой власти в руках одного человека, просто Хэзлитт, на мой взгляд, был не тем человеком…Он брал у правительства деньги на развитие своей спутниковой системы и сотрудничал с Тейлором, а построенные на эти деньги спутники давали такую власть… и вся собранная информация оказывалась в его руках. А кто он такой, черт его возьми? Никто! Обычный делец, удачно свалившийся в сточную дыру и вынырнувший оттуда весь в золоте. Он понятия не имел, как править этой страной или миром… Он был простак, если смотреть в корень!

Ну вот… я и подумал, что лучший способ решить проблему – это предложить Шерму поддержать нашего миллиардера-почвенника в притязаниях на пост президента, а после безвременной кончины миллиардера-популиста наш экс-президент, не запачканный грязью, готов будет подхватить упавшее знамя и на волне эмоций добиться выдвижения. Короче говоря, мы не приняли в расчет верного Боханнона, который додумался, что происходит, и догадался, что знает теперь слишком много и что Шерму придется его убрать. Может, нам и удалось бы убедить Шерма просто убрать его подальше: в Италию, или во Францию, или еще куда… А может, и нет. Боханнон решил, что уже под прицелом, и выстрелил первым. Что творилось у него в голове в последний вечер, мы никогда не узнаем. И Первый воин, и Второй – оба мертвы. Бедняга Шерм, если и выживет, вряд ли упомянет о них в телеинтервью с Дэвидом Фростом или в мемуарах.

– Для протокола, – вставил я, – Боханнон знал, что генерал собирается его убрать. Он выжал из него все возможное и собирался избавиться от него. Для того генерал и вызвал этого Мармота – чтобы покончить с Хэзлиттом и с Боханноном.

– Да у тебя на все вопросы есть ответы, Бенджамин! Так я и думал – не мог он попросту отпустить Боханнона: тот превратился бы в бомбу с часовым механизмом. Должен сказать, Бен, ты хорошо поработал. – Ларки прикончил тост и, одобрительно причмокнув, решил намазать второй. Поверх масла он бережно уложил слой апельсинового мармелада и глубоко вздохнул. – Должен сказать, приятно оставить позади все интриги – ты со мной согласишься? И в конечном счете мы получим лучшего из возможных президентов. Странно оборачивается жизнь…

– Чарли?

– Да. Чарли. Конечно, Чарли, кого же еще? Как он держался… и этот мастерский последний мазок, версия, будто Шерм претендует на второе место в списке! После этого у Шерма вовсе не было шансов – что бы он ни сказал на съезде, ничего бы не помогло, все равно первого места ему было не видать. Теперь он по-настоящему возьмется за дело. Второй срок обеспечен. Ты не волнуйся, Бенджамин, с Чарли я управлюсь.

Мне стало холодно. Я встал, оперся на перила балкона, рассматривая съездовский центр и стоянку, множество полицейских машин и барьеров, отгораживавших место преступления, словно еще оставались сомнения, кто кого убил. Я выслушал сказанное Ларкспуром, но кое-что еще не складывалось. И расспрашивать было глупо. Я позавтракал с видным почтенным гражданином Америки, о котором какой-нибудь историк со временем напишет блестящую биографию, и ничто из сказанного нынче утром в нее не попадет. Такие, как Эллери Ларкспур, не оставляют следов. Возможно, когда-нибудь специалист по теории заговоров задумается над поразительными событиями этой кампании и отыщет свидетельства многолетней связи Ларкспура с Тейлором и какой-нибудь документ, намекающий, что Ларкспур знал Боханнона, а начав складывать кусочки головоломки, историки найдут какую-нибудь улику, связывающую LVCO с мексиканским землетрясением, и в чьем-то старом дневнике обнаружится упоминание о «Колебателе Земли», и историк вдруг подумает: «Вот дерьмо, а ведь в этом что-то есть!»

– О чем задумался, Бенджамин? Переживаешь?

– Нет, не то. Я в ужасе от того, что сижу с тобой за завтраком и болтаю, словно все это – обычная политика… Между тем как по любым этическим меркам гореть тебе в аду до скончания веков. Я назвал убийцей Боба Хэзлитта, и ты такой же. Нет, ты хуже, Ларки.

– Нет, я, знаешь ли, не такой. Я живой и в отличной форме.

– Ты – дух зла!

– Ну, Бен, а разве есть невинные души? Нужно понимать законы политики. Первый закон политики: приобрести власть, а второй – править так, чтобы удержать власть. Я верю в старые законы, в старые обычаи.

– Ты старомоден, да?

– Как большинство из лучших.

– Это не снимает с тебя вины.

– Так о чем ты там размышлял, Бен? Улетел мыслью за полмира отсюда…

– Я думал о Кеннеди. О его убийстве. Сколько теорий создали за эти годы.

– Ну, я надеюсь, ты не станешь прилагать усилий в этой области.

– Шутишь? Ты когда-нибудь видел список людей, которые могли бы дать информацию для расследования убийства Кеннеди, но случайно поумирали вскоре после того? Я не дурак… Может, я и родился ночью, Ларки…

– Но не прошлой ночью… понимаю.

– Единственное, чего я еще не понимаю… Дрю. Какую роль играл Дрю – как он мог обратиться против президента? Не хочешь ли ты сказать, что он рассуждал подобно тебе?

– Вовсе нет, Бенджамин! Дрю Саммерхэйз был не чета нам всем! Он-то умел играть в эту игру. Дрю был самым умным… Он вычислил, что происходит, и сумел ввести в свою игру нас, плохих парней. Мы должны были подставить президента и на этом сорваться. Дрю послал Тарлоу зацепиться за хэзлиттовский конец, убрать старого дружка Хэзлитта, который слишком много о себе вообразил. Он знал, как я отношусь к Чарли, и сказал, что согласен со мной, что с Чарли надо что-то делать… Убедил меня, что играет с нами в одну дуду. Ну, он опережал нас на восемь или девять ходов. Это Дрю наладил тайный канал и провернул операцию с акциями – он вел закупки, он позаботился, чтобы я увяз по уши… А потом сообщил мне, что подставил меня через денежные трансферы… Он все строго документировал и уведомил меня, что если я не брошу танцевать фанданго с Тейлором и Хэзлиттом, он передаст все материалы «своей девочке» Терезе Роуэн, и она меня уничтожит. А президента даже не задело бы. Ну, я, понятно, уже не мог отказаться от Тейлора и Хэзлитта, поздно было. Генерал послал Боханнона на Шелтер-Айленд поговорить с Дрю начистоту, продемонстрировать, что мы не можем остановиться. Они поговорили, Боханнон убил его и представил все так, чтобы это на первый взгляд выглядело самоубийством. Печально, очень печально, но Дрю славно пожил, как никому из нас не жить. Словом, Бен, Дрю Саммерхэйз тебя не подвел, он до конца оставался таким же блестящим, как всегда – просто не понимал, что в самой глубине души я не джентльмен. А он был джентльменом. Боюсь, что век джентльменства ушел в прошлое. В нынешней политике нет ни ценностей, ни морали. Ирония в том, что именно ты, как мне кажется, заставил Чарли понять, что истина нынче в счет не идет, главное – ложь, и ложь решает дело. Когда Чарли начал контратаку против Хэзлитта, когда он спустил тебя с поводка и стал думать, что делать с собранными тобою сведениями, когда он нанял для пропагандистской кампании рекламщика Фэйрвезера – с этого началась его победа. Он изготовился к драке – снял перчатки, въехал сапогом в пах, повернулся спиной к веку джентльменов. С этого начался Чарльз Боннер.

– Начался Чарльз Боннер…

– Ну конечно.

– А оружие, Ларки? «Колебатель Земли»?

– А, он уже бог весть сколько провисел на чертежной доске. Еще со времен рейгановских «звездных войн». При Шермане Тейлоре начало что-то получаться. Чистое совпадение, что его удалось осуществить… как раз теперь.

– Знаешь, кто ты такой, Ларки?

– Конечно. Я, что называется, делатель королей, власть за сценой.

– Ты самый обыкновенный убийца. Ты пытался убить Элизабет…

– Нет-нет, вот это – нет! Это все Тейлор, это он говорил с Боханноном. Я был потрясен, когда узнал, что пострадала Элизабет… Это случайность, ты должен мне поверить, Бенджамин. Я обожаю Элизабет…

– Ну, это, конечно, утешает.

– Сейчас, может быть, и нет, но ты увидишь, время все лечит. – Он пожал округлыми покатыми плечами. – Ты ведь уже взрослый и не станешь делать глупостей… Тебе не грозит то, что случилось со свидетелями по делу Кеннеди. – Он тронул меня за плечо, медленно улыбнулся. – Шутка, Бенджамин.

Мне нечего было сказать Эллери Ларкспуру. Мне в жизни не подобрать стоящих слов. Ларки стал плотью от плоти американского образа жизни – один из тех, кто составляет большие планы и добивается их осуществления, так или иначе. Типичный американец. Даже будь у меня сила свалить его, меня никто не поблагодарил бы. К тому же я понимал, что при всей своей аморальности Ларки будет честно работать на Чарли Боннера, будет помогать ему до конца срока. Думаю, Ларки действительно любил Боннера. Мысль о покушении на Чарли даже не появлялась в сценарии. Однако все случилось из-за Чарли. Он решил, что Чарли недостаточно силен, чтобы вести страну. И многие умерли, но Чарли уцелел…

В дверях я остановился и оглянулся. Он смотрел мне вслед, уютно свернувшись в своем мягком светлом халате, а за его спиной выгорала утренняя дымка. Не знаю, что он увидел в моем лице. Не знаю даже, о чем я думал. Но он взглянул на меня и снова заговорил:

– Правда, Бенджамин… просто шутка. Ты – один из нас, а они, в конце концов, были не нашими, верно?

– Я иду к президенту.

Да, он должен был понимать, о чем я думаю.

– Как хочешь, Бенджамин. Только не жди слишком многого. Доказательства Саррабьяна недорого стоят. Он сам слишком замазан. К тому же это плохо отразится на Дрю и на вашей милой старой фирме.

– Я рискну.

– Конечно, и я тоже. – И тут он добавил еще кое-что: – Смотри веселей, Бен. Это тот же шоу-бизнес, как ты не видишь? Мы, как и все прочие, просто участвуем в представлении. – Он улыбнулся. – Смешно, правда? А как серьезно мы к себе относимся! – И помахал мне. – Ступай, Бен. Живи своей жизнью и будь счастлив.

Президент уделил мне время в тот же день. Он вносил последние исправления в речь по случаю выдвижения его кандидатуры. Решили, что съезд нуждается в катарсисе. Сегодня объявят, что выдвигают кандидатуры Чарли и Дэвида Мандера, потом короткое выступление Мандера, собственно, не более чем представление, а затем, по следам всех смертей – речь Чарльза Боннера, который обратится к нации, собирая в свой лагерь самых разных людей и неразрывно связывая их с собой.

– Бен, ты с давних пор мой друг, но то, что ты сделал для меня в последние дни… – Он вдруг всхлипнул – впервые на моей памяти. – Никогда не думал, что я заслуживаю такой дружбы… а может, и не заслуживаю. Но ты это сделал… все равно. Я кое-чему научился за эту неделю, Бен. Я узнал, что я политик до мозга костей. Вывари меня на огне, и вот что останется в осадке: чистый политик. – Он вытер нос белоснежным носовым платком. Мы были одни. – А ты… ты великий человек… Я знавал всего двоих великих… Дрю Саммерхэйз – и ты. Только это и могу сказать, наверно, никогда не найду нужных слов. Но я никогда не забуду, что сделал для меня Архангел.

Видите, как ловко? И я в его руках. Он залез в душу и нажал нужную кнопку у меня в груди. Все он о себе знал и выложил мне без обиняков и заставил меня думать, что, может быть, как бы я не сопротивлялся этой мысли, он и обо мне сказал правду.

– Не стану с вами спорить, мистер президент. Но я не великий человек, и сдается мне, даже просто хорошим человеком быть не так-то легко. Сейчас мне трудно. Есть вещи, которые я, кажется, должен вам рассказать… хотя, видит бог, не знаю, зачем и что это изменит… и вы – то, что вы есть, но кое-чего у вас не отнимешь. Никогда не забуду, как ты выскочил на линию огня, чтобы подхватить падающего Шерма Тейлора. Не знаю, кто еще из общественных деятелей способен на такое: преодолеть все основные инстинкты, чтобы прикрыть и поддержать раненого врага. – Я сам чуть не плакал, совсем размяк. Я прикусил губу. – Хотел бы я только знать… о чем ты думал? Что творилось у тебя в голове?

– Ты и правда хочешь знать, дружище?

– Хочу.

– Ну, всех мыслей не помню, но среди них была одна: что выйдет роскошный кадр, что с этой фотографией я войду в историю. – Он чуть прищурился и наградил меня улыбкой кинозвезды, как герой из «Бешеной команды»: говорю тебе, богом клянусь, я мелкий сукин сын. Все тот же трюк…

– Есть одно дело… мне обязательно надо поговорить с тобой, Чарли.

– Заезжай в Вашингтон. После съезда. Сейчас все время будут отвлекать. – Он махнул рукой на пачку бумаг на столе. – Предстоит еще победить на выборах… Я наконец додумался до умной мысли, Бен. Я только что назначил Ларки возглавлять кампанию. У него это в крови.

– Ты прав, Чарли. А я уезжаю домой. С меня хватит.

Он рассмеялся:

– Да уж, тебе хватило, отдаю должное. – И прервал сам себя: – Кстати, тут тебе звонят. – Кивнул вошедшему секретарю: – Это мистера Дрискилла, Джен?

– Да, мистер президент. Мистер Ларкспур переключил вызов сюда.

Он указал на стоявший на столе аппарат и отошел к окну с текстом речи в руках, чтобы не подслушивать.

– Алло, это Бен Дрискилл?

Несколько минут я слушал. Слезы текли по щекам, и я едва сумел выговорить:

– Элизабет…

Она пришла в себя. Вернулась.

Когда я повесил трубку, президент характерным жестом протянул руку. Я принял ее, и мы долго стояли так, а потом, уже в дверях, я остановился, чтобы дать ему совет на вечер.

– Заставь их тебя полюбить, Чарли.

К тому времени, как я добрался до О'Хара, сгустилась летняя ночь, над взлетной полосой стоял туман, и от духоты некуда было деваться. На западе громоздились грозовые облака, температура не опускалась ниже девяноста. Летний Чикаго! Я добрел по коридору до турникета, но ждать предстояло еще больше часа. Аэропорт был полон отдыхающих. Я ловил обрывки разговоров, но по большей части здесь были мужья и жены с детьми. Никого не интересовала политика.

Я высмотрел в маленьком баре, где можно было убить время, пустую табуретку, прошел туда и сел. Здесь было неправдоподобно уютно, и я почувствовал, как меня отпускает. Заказал пива, и бармен подвинул ко мне блюдечко с арахисом. По телевизору над стойкой уже отзвучали речи претендентов, и теперь шла подготовка к голосованию – вернее, к единодушному одобрению кандидатур. Все, как на съездах прошлых лет. По меркам моего детства и ранней молодости – огромное событие, но для последних лет – ничего особенного. Режиссура Эллери Ларкспура была безупречна, остальная команда, в том числе Эллен и Мак, держалась в первых рядах. Все они скоро впрягутся в предвыборную гонку. Но сейчас президент купался в волнах поддержки. Кто не знал, что произошло на прошлой неделе, не увидел бы в этом ничего странного. Живучий народ эти американцы.

Играли оркестры, люди танцевали и махали флагами, и в эту минуту я настроился на разговор двух типов, сосавших пиво рядом со мной и закусывавших сырными рыбками и орешками. Один говорил:

– Штука в том, что никакой разницы, кого выбирать. Все эти мудаки одинаковы. Меня убивает, как они стараются нам внушить, что есть разница. Демократы, республиканцы… Едва ли на грош отличий. Может, республиканцы чуточку облегчат налоги, а демократы малость увеличат. Но как раз про это они молчат… талдычат: «Ты жопа», «А ты еще больше жопа», и «Ты убийца», «И ты тоже, говнюк». Политическая дискуссия!

И весь этот бред насчет прищучить ЦРУ и прочих. Сколько шуму, а все – деньги. Как всегда. Куда мы денемся без разведслужб, которые за всеми шпионят, пытаются свалить плохих парней; следят за террористами и складами нервно-паралитических газов? Да никуда. Ну, угробил кого-то этот Хэзлитт – кого там нашли в реке, еще по ящику показывали? Ну и что? Я работаю на компанию, у которой больше миллиона рабочих по всему миру, и ни хрена их не волнует, кроме курса акций – и не говорите мне, что они никогда не убивали никого, кто оказался у них на дороге! Бизнес есть бизнес, что, не так?

Лучшее решение – всегда самое быстрое, а это и есть самое быстрое решение. Мир принадлежит корпорациям, и играют они по правилам корпораций. Или мы теперь по тем же правилам играем. Черт его знает, кто начал первый. Но речь Боннер толкнул что надо.

Они свели весь шум и буйство кампании к простой сути. Ведь в конечном счете все просто.

– Скажем прямо, с экономикой порядок. Боннер с налогами не пережимает. У моих ребят хорошая работа. И я не живу в каких-нибудь там городских трущобах, и они тоже не живут. Производим больше на экспорт: Индия, Япония, Китай. Вовсе неплохо, если подумать. А наркотиками уже так сыты, что, пожалуй, спрос упадет. И мы с женой проводили отпуск в Аризоне. Катались на верблюдах. А они всю кампанию втолковывают нам про разведывательные сообщества! Боннер, мол, продает нас в низовья реки! Да это наша река! Все реки наши, если хочешь знать. Террористы – это да, проблема. Но они что, взорвали Чикаго? Или Айвеннстоун? Да ни черта! Что они, в сущности, могут-то? Тут вопрос в том, откуда смотреть, так? Если влез в вашингтонскую кучу дерьма, начинаешь думать, будто это важно. А мой совет: держись настоящей жизни. Все будет нормально. Америку не так легко потопить. Мы на вершине, на вершине и останемся. Кого-то, может, и убьют, но Америка выживет, будь уверен.

– Чертовски верно! Знамена еще реют, мой друг.

– За это и выпьем! Знамена еще реют!

Президент собирался начать, и двое говорунов, подняв тост, сползли с табуреток и положили на стойку плату за выпивку. Потом переключились на обсуждение разных моделей механических газонокосилок и, смеясь, спорили, кто намотал на них больший километраж. Лицо президента подали во весь экран.

– Друзья мои демократы. Я принимаю ваше выдвижение.

Новый взрыв восторга: воздушные шары, музыка, плакаты. Я посмотрел немного, заказал еще пива, а потом отправился искать туалет. Когда я вернулся, президент говорил:

– Разумеется, без мощной разведки государство безоружно. Я никогда с этим не спорил… Но разведка должна стать лучше, чем есть сейчас, действовать лучше старой. И, под конец… – Он говорил, и одновременно говорили люди в баре, так что продолжения я не уловил, но не жалел об этом. Глаз камеры высмотрел Терезу Роуэн и первую леди, обе сияли, и Ларкспур в ВИП-секции то понимающе кивал чему-то, то улыбался какой-то шутке. Таким молодым и здоровым Ларки не выглядел много лет. Он снова был в центре событий, адреналин всей нации струился в его жилах, и молодость словно вернулась к нему. Лицо светилось уверенностью и обостренным пониманием нужд народа. Моя работа становилась труднее и труднее. Ларки внушал инстинктивное доверие.

Аплодисменты были бурными и продолжительными, в толпе улыбались, приветственно кричали, радовались и предвкушали победу на выборах. Воспоминания о потере Хэзлитта и Тейлора уже поблекли. С неимоверной скоростью поток информации, вынесший на миллионы телеэкранов лицо президента, уносил в прошлое жизнь и смерть. Происходящее одним словом объясняло природу времени, и любое односложное слово подходило для объяснения. Имя Эллери Ларкспура уже оттесняло их имена – как-никак он был жив и продолжал игру, а что касается двух других, поговорка «с глаз долой – из сердца вон» представлялась в общем неплохой идеей. Правда о Хэзлитте и Тейлоре должна была проникнуть в общественное сознание, как не слишком приятный вирус, от которого лучше избавиться поскорее, без лишних анализов, потому что, вполне возможно, вам ни к чему или не хочется знать правду. Общество охраняет себя, предпочитая сегодняшнее и мимолетное мертвому, и думает о будущем, а не о прошлом. В целом так даже лучше. В конце концов, каждому приходится решать, что делать с собственной жизнью, будь он президент, или Том Боханнон, или Элизабет Дрискилл. И мне тоже. Ты еще не успеешь заметить набегающую волну, а она захватит тебя и унесет в прошлое, будто тебя никогда и не было в живых, и я подозревал, что именно потому многие, предчувствуя наступающее цунами, ищут веру. Я допил пиво и поймал себя на том, что задумчиво разглядываю отражение в зеркале за баром. Я улыбался. Совсем чуть-чуть. Бармен поймал мой взгляд и повернулся ко мне.

– Легко пришло, легко ушло.

Я согласно кивнул.

В самом деле, поразительно! Чарли заставил их себя полюбить.

Я задумался, стоит ли поступать хорошо и правильно. Доводы были не в мою пользу.

Я подхватил портфель и замешался в толпу занятых только собой пассажиров. Они спешили по коридорам к своим самолетам, погруженные каждый в свою жизнь, и так и должно быть. Радости недельного политического представления остались позади. Все закончилось, рейтинги на высоте, рано или поздно мы узнаем, имеет ли все это хоть какое-то значение для нашей жизни. Я чувствовал себя затерянным в толпе: обычный американец, который любит свою страну и для которого она вовеки остается тайной. Я остановился перед последним телеэкраном перед выходом на посадку. Поднял глаза и почувствовал, как комок подкатил к горлу при виде старого друга. Его лицо было спокойным и внушало уверенность, взгляд говорил каждому, что все будет хорошо. И я с трудом сглотнул, потому что, как каждый американец, услышавший призыв к порядку и действию, знал, какие слова прозвучат сейчас. Его лицо чуть расплывалось у меня перед глазами, и я делал, что мог, чтобы мои чувства не отразились на лице. Я из тех, кто всегда со слезами на глазах смотрит на флаг своей страны, и ничего тут не поделаешь. И я услышал эти слова, и увидел первой мою любимую Элизабет, а потом Рэйчел Паттон, Хэйза, Дрю и Уоррингера, Ника Уорделла, Криса Моррисона, Лэда Бенбоу и остальных, я видел, как они смотрят и слушают, видел их всех и слышал слова, и я стиснул зубы, отгоняя глупое, непреодолимое чувство, вросшее в плоть и неподвластное мне.

…А теперь мы должны укрепиться духом и приготовиться к кампании, которая даст нам право гордиться…

…Мы должны помнить о принципах свободы и демократии, за которые из года в год гибли американцы…

…Я со смирением принимаю ваш выбор и посвящу все силы души и тела тому, чтобы оправдать ваше доверие…

…А теперь пора пожелать вам доброй ночи со словами, записанными в глубине сердца каждого, кому приходилось занимать этот пост…

Благослови и храни, Господь, всех вас…

Благослови, Господь, Америку.

Нью-Йорк–Вашингтон–Шугар-Буш,

Вермонт–Шелтер–Айленд,

Нью-Йорк–Дюбек

Примечания

1

Дайм (англ. dime) – монета достоинством в 10 центов, или одну десятую доллара США. Дайм является самой маленькой (как по толщине, так и по диаметру) из всех монет, выпускаемых в настоящий момент в США. – Прим. ред. FB2.

2

Прозвище жителей Айовы. – Примеч. перев.

3

Цитата из книги Л. Кэролла «Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса». – Примеч. перев.

4

Аллюзия на «Скотный двор» Дж. Оруэлла. «Все животные равны… но некоторые более равны, чем другие». – Примеч. перев.

5

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) – 32-й президент Соединенных Штатов с 1933 по 1945 годы (4 раза избирался на этот пост). – Прим. ред. FB2.

6

НДК – Национальный демократический комитет – Прим. ред. FB2.

7

Выражение принадлежит Аристотелю. «Человек – политическое животное». – Примеч. перев.

8

Один на один (исп.).

9

Эрхарт А. (1897–1939) – американская летчица, первая женщина, перелетевшая Атлантику; пропала без вести над Тихим океаном во время кругосветного перелета.

Хьюз Г. (1905–1976) – американский мультимиллионер, киномагнат, авиатор-любитель и плейбой; в пятьдесят лет резко порвал с прежним образом жизни и фактически исчез – лишь в 1971 г., после публикации его «автобиографии», написанной на самом деле К. Ирвингом, выяснилось, что он живет отшельником в некоей гостинице в Лас-Вегасе, откуда и руководит своей империей. – Примеч. ред.

10

LA – Лос-Анджелес. Прим. ред. FB2

11

Джон Фитцджеральд Кеннеди, 35-й президент США  – Прим. ред. FB2.

12

Берл М. (настоящее имя Милтон Берлингер, 1908–2002) – американский комедийный актер и ведущий юмористического шоу «Звезда Тексако» на канале Эн-би-си. – Примеч. ред.

13

Пьеса Т. Уильямса, по которой снят одноименный фильм с участием Э. Тейлор и П. Ньюмена.

14

Б. Айвс (1909–1995) – американский киноактер, снимался в таких фильмах, как «Большая страна», «Любовь под вязами», «Кошка на раскаленной крыше»; реплика – из последнего фильма.

15

Персонажи телевизионного шоу 1950-х годов, любящая мать семейства и ее отпрыск.

Content

Томас Гиффорд
Змеиное гнездо

Предисловие автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Примечания