Сергей Дышев

Закон оружия

* * *

Я не люблю утепляться. С самыми кручеными московскими и иными морозами борюсь быстрым бегом. Это любимая фраза моего знакомого мафиози. Он великий шутник, бродит на срезе ствола, обожает свою несчастную семью и уверяет близких, что жив до сих пор лишь потому, что умеет вовремя унести ноги от разборок. Быстрым бегом. С бандитами не якшаюсь почти два года и поэтому если и бегу, то лишь от мороза. В последнее время я мало занимаюсь спортом, и лишь ноги мои не знают покоя. И все потому, что поменял профессию – стал журналистом. Получилось все до банальности просто. Ощутив в очередной раз подсасывающую нехватку родного инфляционирующего рубля, стал усиленно читать объявления работодателей и натолкнулся на сообщение в «Московском комсомольце» – есть такая «коммунистическая», по выражению нашего любимого президента, газета. Редакция предлагала юным талантам испробовать себя в различных жанрах. И я спешно бросился за мемуары. Описал события в Закрытой Даче и ее постояльцев – представителей генофонда, которые придумывали немыслимые махинации и мошенничества самой высокой пробы, рассказал о том, как кинули тысячи акционеров банка «Евразия», и много чего другого. С этим багажом, написанным вручную, пришел в «Комсомолец». После тщательного допроса меня допустили к стриженой малолетке в ленноновских очках. Дж. Леннона я любил. С девушкой было сложнее. Она торопливо и, словно теряя терпение, осведомилась, приходилось ли мне писать хотя бы заметку для газеты. Я, конечно, ответил отрицательно, пояснив, что желание писать в газеты – это возрастной казус, своеобразное отклонение, пока еще не изученное психиатрией. И, увы, это время для меня настало. Газетная девушка возмутилась, сильно побагровела (она была крашеной блондинкой), но сдержалась, брезгливо заметила, что ни одна уважающая себя редакция не берет рукописные материалы. На что я ответил:

– Девушка, когда вы прочтете мою писанину, тут же забудете о своих словах.

Кажется, она посчитала меня сумасшедшим или по крайней мере нахалом.

Девочка взяла мои бумаги, стала бегло их просматривать, листочки, как блошки, споро перелетали из одной кучки в другую. Наконец она подняла на меня прохладные глаза и вынесла улыбчивый вердикт:

– Здесь нет информационного повода, темы изъезжены и, извините, нуждаются в затратной перепроверке.

После чего эта маленькая дрянь придвинула стопку ко мне и поблагодарила за «внимание к нашей газете».

– Как ваша фамилия, девушка? – спросил я.

– Вы что-то хотите оспорить?

– Нет, я хочу вас… читать.

Она пожала плечами, назвала фамилию, которую я тут же забыл, начиналась и заканчивалась она на «ш», и добавила:

– Письменная журналистика не входит в мои функции.

Безусловно, я не сдался. Конечно, одно дело – писать личные дневники, другое – изобразить что-то для привередливого московского читателя.

У ближайшего развала с периодикой я тормознул. Решение было принято за десять шагов: купить газету, лежащую с краю, и, не читая, идти по адресу редакции, добиться аудиенции с главным, дабы не нарваться на очередную измученную лоском финтифлюшку, всучить рукописи и не слезть до тех пор, пока не прочитает. Возможно, применить и силовой маневр. Ведь два дня не кушал, так и до воровства недалеко.

Меня ожидало разочарование: первой в ряби газет лежало невзрачное издание на серой бумаге под названием «Человек и закон». «Что за белиберда, – подумал я. – Неужели кто-то покупает газеты с таким тоскующим названием?» Продавец ответил, что покупают, да еще как! Сказал бы он по-другому…

Я отправился на Беговую. Редакция располагалась на первом этаже ветхого здания недалеко от ипподрома. Это соседство меня развеселило. Я представил, как буду просаживать гонорары на тотализаторе. Пахнуло лошадиным потом, и, кажется, послышалось призывное ржание. Возможно, славный коняка Пегас уже пытался вдохновить меня на творческие порывы.

Я потряс дверь и обнаружил шершавый звонок, под ним – подпаленный листок: «Снабженцы слесарей – один раз. Редакция – два раза. АО "Тритон" – три раза». Увы, я не успел нажать второй раз, дверь распахнулась, красноносый скороговорщик с ходу набросился на меня:

– Володька?

– Я, – пришлось сознаться.

– Сколько тебя ждать! Я уж думал, смерть вырвала из наших рядов лучшего из лучших, преданнейшего и непоколебимого, – выпалил он с болью и яростью одновременно, взял мой «дипломат» и, несмотря на свой маленький рост, живо затолкал меня в полуслепую комнатушку. Средь дыма и гула обнаружился стол с мутной компанией. Сосчитать людей я не смог. Лишь на мгновение все замолкли, скороговорщик по мановению ока извлек из воздуха фанерный ящик, поставил его на попа, решительно усадил меня. Тут же в руке я почувствовал теплый стакан с водкой – запах красноречивей вида. Сразу выпил за свалившуюся дружбу. Усохший желудок жадно набросился на водку, да не тут-то было – все равно что без объявления получить по балде кувалдой. А дальше еще понятней – всасывание: как вбрасывание в хоккее. Только шайба опять-таки стуком по голове. Задурела моя головушка, и то – никудышно пить натощак. Тут с меня истребовали сингапурские прокладки, итальянские «елочки», американские болты без нарезки, израильские смесители и иорданские уключины к унитазам. Компания нетрезвомыслящих людей (почему-то все они были в клетчатых рубашках) расслабленно ждала, пока я открою «дипломат».

– Гы-гы, – сказал я. – Нет у меня ваших уключин. А за водку спасибо.

– Хорош тюленина ломать! – лениво сказал патлатый увалень времен затянувшейся битловской молодости.

Красноносый стянул чемоданчик, открыл его и недоуменно обвел взглядом собравшихся.

– Куда дел? – хмуро спросил он.

– Ребята, я вообще-то редакцию искал. А меня тут затащили…

– А чего врал, что Володька?

– Я и есть Володька. Паспорт показать?

– Сиди, не у прокурора… – позволил «битл».

Тут пришел с чемоданом настоящий Володька, он принес уключины, прокладки и прочую канитель, его тоже усадили за стол… А я читал свои произведения, ребята скрежетали зубами, кричали: «Правильно! Выведи их, бандюг, на чистую воду. Режь матку!» Потом все дружно повалили на улицу – играть в снежки, а я, собрав на полу и столе разбросанные листы, незаметно скрылся в темноте коридора. Дверь редакции подалась с первого раза. Ее не закрывали. Более того, в приемной не было олицетворения скуки – непременного секретаря. Откуда-то из-за поворота появился грузный мужчина лет пятидесяти с широкой лысиной.

– Тебе ч-чего? – спросил он, слегка заикаясь. Было такое впечатление, что он куда-то торопился, хотя и стоял на месте.

– Мне главного редактора! – сказал я как можно суровей, не стараясь скрыть свежего запаха водки.

– З-заходи! – он прошел первым в узкую комнатушку, которая сразу уменьшилась, сел за стол, кивнул на диван с пролысинами, как и у него на голове. Тут же закурил, спохватился, протянул мне.

Я взял предложенную «Яву» и, пока прикуривал, ощущал быстрый и пристальный взгляд.

– Военный?

– Бывший… Пограничник.

– А чего уволился?

– Не захотел присягу второй раз принимать, – ответил я неохотно. Надоело ворошить старое, надоело как бы подспудно показывать себя этаким «честьимеющим» – столько бесчестья и подлости вокруг, что присягнуть второй раз – просто житейская формальность по сравнению с всеобщим предательством кумиров.

– На Украине? – угадал мой собеседник.

– Да.

– И правильно сделал. Я хоть и хохол, но вот этого идиотизма не пойму: присягать вторично – уже одновременно предавать. Значит, можно и дальше пойти по кругу. Прецедент гнусности… Ладно, вижу, на хрен тебе нужны эти разговоры… Показывай, чего принес!

– А вы – главный редактор? – решил уточнить я.

– Тебе что – моя рожа не нравится? – хозяин кабинета поднял на меня крепкую голову, мощно блеснула лысина.

– Рожа как рожа, – ответил я уклончиво.

Хозяин рассмеялся, протянул мне руку:

– Сидоренко Владимир Михайлович. Главный редактор.

– Раевский Владимир, – представился я и отдал пачку.

Он нацепил очки, которых, как мне показалось, стыдился, мгновенно сосредоточился. Время от времени он затягивался, клубы дыма окутывали его широкое лицо, крепкий подбородок. Он хмыкал, покачивал головой, иногда посматривал на меня, но ничего не говорил. Прошло полчаса. Сидоренко, не подымая взгляда, нащупал карандаш, решительно что-то вычеркнул, поставил на полях закорючку. Я не стал вытягивать шею. Разборки – впереди. Хотя главный мне положительно нравился – не рисовался и не пытался показать свою значимость. Наконец он перевернул последнюю страницу, отодвинул стопку листов в сторону.

– Откуда такое знание материала?

– От жизни, – пояснил я.

– Да-а, кое-что тянет на сенсацию. Знать бы, что не переврано… Но ты не обижайся, – тут же добавил он, заметив мою реакцию. – В нашем деле всякое бывает… Беру все материалы. Слог у тебя хороший, но надо чуть подработать, патетику убрать. Сейчас это не модно. Сам от этого еле отучился. А вообще – молодчина.

Он сказал это так, будто давно меня знал и я, блестяще выполнив задание, оправдал его особое редакторское доверие.

– Ты где работаешь? – спросил редактор, щурясь от сигаретного дыма.

В комнате уже было не продохнуть, я встал, открыл дверь.

– Нигде.

– Безработный?

– Что-то вроде…

– Пойдешь ко мне спецкором? – Сидоренко скрестил пальцы в замок, глянул пристально, будто предлагал идти в разведку.

– Вот так сразу? – усмехнулся я. – Ведь вы меня не знаете, а я толком не представляю, о чем пишет ваша газета.

– А чего ж ты пришел к нам?

И я вынужден был рассказать, как вышел на редакцию.

– Что ж, ты не ошибся дверью…

На следующее утро меня представили коллективу. В двенадцатиполосной газете, выходившей раз в неделю, кроме редактора, работало еще пять человек: грузный парнишка под потолок ростом – его почему-то звали Нинзя; Валера – сухощавый человек в крупных очках, за которыми блестели черные глаза-горошины; Ольга, смешливая женщина с внешностью удалой грузинки; Николай, мужик лет сорока, длинноносый, с хитрой усмешкой и внешне простоватыми манерами. Еще был курьер Лешка – двадцатилетний балбес с гривой рыжих волос. Все тут же отразились и запечатлелись в моей профессиональной памяти.

Вечером я с новыми коллегами устроил фуршет. В ходе него узнал, что мой новый шеф – полковник запаса, работал редактором отдела в военной газете «Красная звезда», объездил все «горячие точки» бывшего Союза, потом, как ветеран, попал под сокращение…

Сидоренко слово сдержал. Через два дня вышел очередной номер, в котором были напечатаны все мои статьи. Правда, порядком урезанные. В этот же день я получил аванс и гонорар. Аванс был мизерным, зато гонорар вполне приличным. Я рассчитался с долгами за коммуналку, заплатил хозяйке тете Дусе за месяц вперед, накупил продуктов и даже потратился на пару носков.

Утром, как покорный служащий, приплелся на работу. Мороз стоял под двадцать градусов, я резво хрустел по снежку, помахивая китайским «дипломатом». Как уже говорилось, я не люблю утепляться. Мужчина всегда должен излучать энергию жизни. Теплая одежда затрудняет движения, сковывает инициативу и, разумеется, мешает в приступах интимного экстаза.

Владимир Михайлович оглядел меня с ног до головы и, не дав раздеться, сунул два листка.

– Читай!

Не раздеваясь, я присел, на ходу сосредотачиваясь.

«В Министерство внутренних дел РФ. Срочно!

9.01 с. г. в 4.35 утра группа боевиков неустановленной численности, просочившись с сопредельной территории, совершила нападение на аэродром, уничтожила два вертолета, затем вошла в г. Кизил, расстреляв из гранатометов и стрелкового оружия три милицейских поста.

5.45 – бандиты выгоняют людей из домов, хватают людей на базаре.

В 6.20 банда ориентировочной численностью в триста человек захватила больницу. Боевиками взяты в заложники до трех тысяч человек».

«В МВД РФ. СРОЧНО!!! Бандиты расстреливают заложников. В больнице слышны выстрелы. Главарь банды Шамиль Раззаев выдвинул требование немедленного вывода федеральных войск из Независимой Республики, освобождения пленных боевиков, предоставления крупной денежной суммы, размер которой им не уточнен…»

– По факсу друг из МВД скинул… Надо срочно ехать. Готов?

– Готов… На чем?

Владимир Михайлович стал звонить, как я понял, каким-то воздушным генералам, накоротке справлялся о здоровье, тут же переходил к делу. Наконец разрешение было получено.

– На два дня, не больше, – сказал он, когда мы садились в машину. – От инструктажа принципиально отказываюсь.

Шеф сунул мне триста тысяч рублей, рванул с места, и я понял, что имею дело с первоклассным ездоком. Менее чем за час на «волжанке» мы добрались до Чкаловского аэропорта, машину тут же пропустили, что меня удивило: на здешнем КПП всегда был бардак: кого надо не пускали, а всякие деловары-жулики проезжали вполне свободно.

Давненько я тут не бывал… Мы промчались по заснеженным дорогам, выехали прямо к взлетке. У здания таможни томилась масса вооруженного люду. Сидоренко выскочил из машины, его кто-то окликнул, тут же оба замерли в крепких объятиях. За короткие пять-десять минут шеф успел обняться и поздороваться еще с добрым десятком человек. Тут он вспомнил обо мне и стал представлять меня, причем подчеркивая мои лучшие качества.

Здесь были люди в серых камуфляжах с надписями на спинах «СОБР» – специальный отряд быстрого реагирования. Почти все сосредоточенно курили. Старшего я определил сразу – статного мужика с черными усами и в сдвинутом набок берете, этакого героя Сопротивления товарища Че.

Сидоренко сказал, что это генерал Кудряшов – начальник Регионального управления по организованной преступности Центрального экономического региона. Черный берет в трескучий мороз – признак стиля мужчины.

Пока я оглядывался, мой шеф успел договориться с командиром «Ил-76» и эфэсбэшным генералом Крайновым – меня посадили на борт.

– Не высовывайся! Поаккуратней, – крикнул мне на прощание Владимир Михайлович.

Вот так я стал журналистом – благодаря Сидоренко. Попал, что называется, под влияние. Теперь мне надо было изменять себя, совать нос не в свои дела и при этом не испытывать никаких угрызений совести.

Через десять минут после взлета я установил, что мужики в зимних камуфляжных куртках и черных вязаных шапочках, которые они называли фесками, из антитеррористического подразделения «Альфа».

Спустя два с половиной часа мы приземлились в аэропорту Махачкалы, еще час ждали автобусы. На центральную площадь города добрались только к вечеру. Сведений о бандитах и заложниках не было. У кого-то засвербил транзисторный приемник, удалось узнать, что бандиты по-прежнему удерживают заложников и требуют на переговоры премьер-министра Черномырдина.

Компания попалась веселая и энергичная, парни молодые, двадцати трех – двадцати пяти лет, офицеры ФСБ. Каждый имел опыт работы с террористами, освобождали школьников из автобуса, вытаскивали заложников из самолетов, вспоминали памятную историю Буденновска – тот же сценарий с захватом больницы.

Около полуночи прошел слух, что будет горячий ужин. И точно: расстаралось местное управление ФСБ. Меня прихватили с собой. В небольшую столовку набилось около сотни человек, стояла плотная очередь, выдавали гречневую кашу с тушенкой. Самые практичные и сообразительные уже сидели за столами, весело разливали водку и закусывали.

Саша, мой сосед по автобусу, предложил занять очередь, а сам пошел искать стаканы. Получив по тарелке дымящейся каши, мы прочно уселись, Саня достал бутылку, разлили по стаканам.

– За удачу!

– Вы, журналисты, хорошие ребята, – разглагольствовал Саша, вытягивая изо рта пленку от мяса. – Но с вами надо осторожней. Помнишь ту операцию с корейскими заложниками на Васильевском спуске в Москве? Один из участников переговоров, кстати, он не наш, из МВД, болтанул лишнее, а журналисты растрезвонили: и про гранату «Заря», которую бросили в окно, чтобы ослепить, и про задымление, и про скрытый в мешке с деньгами микрофон, которым прослушивали террориста. Нельзя так, есть же профессиональные секреты.

Я согласился, заметив, что сам был в свое время в системе КГБ. Спецназ погранвойск…

– А ты был на той операции? – спросил я.

– Был. Кувалдой окно разбивал. Интеллектуально и тонко.

Водка и горячий ужин разморили нас, не хотелось выходить на студеный ветер, но засиживаться было нельзя, очередь подпирала.

Через час поступил приказ, и мы рванули, будто тетива из оттаявших рук. Старший автобуса пригрозил: никому не спать, оружие зарядить. Все облачились в каски-сферы с мощными забралами, «броники», «разгрузки», набив их до предела магазинами, гранатами, «черемухой», ножами и прочим военным скарбом.

– В случае обстрела автобус увеличивает скорость, – вещал старший. – Если задний автобус останавливается или наш останавливается – выбиваем окна и по установленному порядку выходим наружу, отражаем нападение.

Но равнина миролюбиво мигала дальними огоньками – здесь жили люди, варили ужин, а вернее, уже засыпали, притулившись к теплому боку соседа по кровати. В этот час горели только лампочки на мирных колхозных подворьях. Но мы ехали не на крестьянский праздник – бешеная банда ждала нас во всеоружии. Они были готовы встретить нас свинцом, не зная нас, не желая знать. Возможно, лет десять назад мы могли вместе учиться за одной партой, совершать мальчишеские подвиги… Впрочем, лет десять назад тоже существовали определенные проблемы. И только умные и не черствые душой могли находить общий язык, невзирая на некоторые различия в оттенках кожи и языка.

Однако идиоты всегда обожали конфликты.

Больница махала белыми флагами – это были простыни. Спецподразделение не могло стрелять. «Альфа» никогда не вела огонь по безоружным, даже когда за их спинами укрывались кровавые волки. Так прошел час и другой.

Появилось местное руководство, люди в фетровых шляпах безбоязненно пошли к корпусам. Навстречу вышли двое в черных масках. Они шли осторожно, будто по минному полю, автоматы в руках, бешеные глаза угадывались в темноте ночи. Мне разонравилась чертова журналистика. Я бы срезал этих мерзавцев, чувствующих себя мессиями подлой акции. Чтобы они кровью харкали, сплоченные своей сволочной идеей.

Люди в шляпах и в масках долго совещались, потом «гутарили» начальники. Меня, конечно, не допустили. Альфовцы ждали. Автоматы с выверенными мушками прицелов, ракеты «муха», огнеметы «шмель» ждали своего часа… «Подождем», – сказал человек в зимней шапке военнослужащего. «Хорошее лицо, – подумал я, – невзрачное, незапоминающееся, в толпе увидишь – и тут же забудешь». Командир «Альфы» жалел своих ребят, а они жалели потерянное время. Они рвались в бой. Но местное начальство, руководствуясь исламом, народными традициями и аксакальской выдержкой, не дало зеленый свет. Через три минуты в предрассветных сумерках появились колышущиеся фигуры, несчастные люди шли под дулами автоматов, им не повезло, их вырвали из теплых постелей, внезапно, вдали от безумной войны, других схватили на базаре, волоком притащили в больницу. Сколько там осталось, кого расстреляли? Мы ведь слышали приглушенные выстрелы…

«Командир, чего мы ждем? Опять повторится Буденновск!»

Бандиты прошли в масках, дрожа от возбуждения и страха, они навязывали свою волю – что может быть слаще и приятней павшего на колени города?

Заготовленные автобусы раскрыли двери, толпа рванула, перегруженные боевики суетились, полевые командиры заботливо и торопливо перемежали бойцов телами заложников, мы видели все: оружие на плечах, в руках, автоматы, гранатометы, «мухи», «шмели», ящики, цинки. Банда готовилась воевать.

Трудно было просчитать, сколько боевиков у Шамиля. Зеленые повязки сливались с грязью предутреннего мрака.

Одиннадцать автобусов развернулись, выехали из города.

У старшего, на командирском сиденье, затрещала рация: «Вперед за ними!»

А за рулем, кто за рулем! Сказать смешно – мы погнали на рейсовом автобусе, снятом с линии Джамбул – Нью-Хатки. Правда, и бандиты удирали на таких же… Впереди подпрыгивала милицейская машина с безумным маячком на крыше.

Мы видели, как на город наступала колонна автобусов, – собровцы прилетели. Тут передали команду – они покорно ушли на обочину. Ну а мы шли в хвосте, вслед за кавалькадой – не зная, как и когда будем атаковать.

По светлому времени суток обгонять – дурное дело, мы шли на расстоянии около трехсот метров.

Я почувствовал острую нехватку автомата. Журналистика вдруг показалась мне глупой и никчемной, я был глупцом и балластом среди этих упругих и близких мне по духу ребят. Они забыли обо мне, горячие глаза высматривали шоссе, старший автобуса подгонял водителя, но когда впереди прорисовывался последний автобус колонны, приказывал отставать.

– Неужели никакая сволочь не догадается перегородить дорогу? Блин, пару «КамАЗов» развернуть поперек дороги, по полю они далеко не уйдут, увязнут.

«Коню понятно, – подумал я, – в степи автобусы встанут, их окружить ничего не стоит, боевички свои условия будут глаголить, а мы им мозги пудрить, а ночью или вечерком, не дожидаясь, пока они начнут трупы заложников выбрасывать, всеми силами наброситься на автобусы, задымить все к чертовой матери…»

Хотя все, может, и не так… Сколько их там, черт разберет! Двести, триста… Одиннадцать автобусов – по пятьдесят человек – пятьсот пятьдесят, если с оружием, набитым доверху, – четыреста? Естественно, не менее половины заложников – каждая подлая натура должна взять себе по «ангелу-хранителю». Значит, не менее двухсот бандитов?

Так мы преследовали около часа. Нас обогнали два вертолета «Ми-8» по прозвищу «коровы». Бандиты уходили в зону боевых действий, а нам оставалось ждать решения командования.

Утреннее солнце слепило глаза, вокруг простирались поля, а вдали проступали отрожья Малого Кавказского хребта. В такую славную погоду под ясным небом мысли о смерти как-то по-особенному тоскливы. А может, это только меня посещали подобные неприятные думы, привычка к войне и опасности стерлась, для альфовцев же это обычная работа. Риск и обезличенная слава. Автомат и черные маски. Железные ребята – одушевленные орудия специального назначения. Рыцари справедливости. Карающий меч для террористов.

Впереди простиралось село, поблескивал купол мечети.

– Это Первотравное! – сказал водитель.

А я впервые подумал, что этот местный «рейсовик», которого все звали Ургун, ни за что ни про что рискует головой, крутит баранку, возможно, втайне думая, что наградят хотя бы медалькой.

Автобусы с заложниками остановились. Впереди можно было разглядеть сооружение из бетонных плит.

– Там блокпост с милиционерами, – пояснил небритый человек Ургун.

Воцарилась нервная тягучая тишина.

– Вымерли, что ли, там? – прошептал мой сосед.

Прошло еще пять минут, десять. Старший автобуса приник к биноклю.

– Выводят!

– Кого? – раздалось сразу несколько голосов.

– Милиционеров… Под конвоем… Почему они сдались?

Странные события продолжались. Бандиты с новыми заложниками скрылись в селе. Нам дали команду на отход. Мы развернулись, проехали пару километров. На перпендикулярной дороге стояло уже около трех десятков автобусов. Вооруженный народ разминался после долгого пути, дорога подмерзла, вскоре на свежем снегу появились пустые банки от каши из сухпая, кто-то пытался развести костерок из веток.

Я тоже вылез из автобуса. Честное слово, я не знал, чем заняться. Журналистика – это такой вид деятельности, когда нужна если не сенсация, то хотя бы какое-то развитие событий. Я решил потолкаться возле начальства. Но генерал Крайнов отмахнулся от моих вопросов. Видно, он сам не представлял, что делать, и ждал распоряжений из Москвы.

Вернулся в автобус. Мои попутчики вовсю ругались: теперь в заложниках оказалось все село, и выкурить оттуда бандитов будет в несколько раз труднее.

Мне дали банку кильки, есть не хотелось, положил ее под сиденье. Тут поступила звенящая команда: по боевой тревоге из автобуса!

Ребята высыпали, тут же рассредоточились под откосом шоссе. На дорогу, ведущую к селу, выехала и остановилась боевая машина пехоты. Автобусы уехали метров на триста в сторону. Народ занимал позиции. Второй эшелон занял оборону в ста пятидесяти метрах за нашими спинами. Прошел слух, что боевики будут прорываться. Все сразу занервничали, местный милиционер попросил меня уйти подальше от дороги – могут убить. Я не стал ему ничего говорить: он не знал, что такое опасность на войне. Прошел час, другой – боевое напряжение и нервозность рассосались сами по себе. Военный организм, не подпитываемый реальной боевой обстановкой, взрывами, стрельбой, автоматически расслабляется. Иначе не избежать стрессов.

Многие уже побывали у арыка и принесли охапки камыша. Я поступил точно так же. Лежать на соломке – истинное удовольствие. К четырем часам я проголодался и съел кильку в томатном соусе с куском хлеба. Воды не было, но жажду я почти не ощущал. Главное, об этом не думать.

А силы продолжали прибывать. Здесь были упругие ребята в синих меховых куртках из охраны Президента России, лихие собровцы из Москвы, Краснодара, Ставрополя, отряд «Витязь».

Вечером мне намекнули, чтобы я поискал себе другое место: все-таки спецподразделение, особые задачи. Я взял сумку и пошел искать. Но московские собровцы меня не пустили в свои автобусы: не было мест. Я это и сам знал: братва вповалку лежала вместе с автоматами, гранатометами, «мухами», «шмелями», ящиками с патронами. Я продрог как последняя собака. Как помните, мой принцип был – не утепляться. Тонкие черные джинсы, рубашка со свитером и кожаная куртка без теплой подкладки, полуботинки, правда, из крепкой кожи. Наутро в этом месте будет первая жертва – бедолага-журналист, который поехал за сенсацией, забыв надеть кальсоны. И мои коллеги наперегонки побегут сообщать эту приятную новость. Я прыгал, похлопывал в ладони, притопывал, приседал, едва-едва не пускаясь в пляс; мимо меня проходили люди, я мешался, был на фиг ни кому не нужен. Мои мольбы не тронули ни командира московского городского СОБРа, ни генерала Кудряшова. Тут еще прошел слух, что меняем место дислокации. Быстро стемнело, в автобусах что-то жевали. Меня туда не пускали, и правильно делали, от журналистов надо держаться подальше. Я сам всегда относился к ним настороженно; скажешь им пару слов, а они раздуют такую гадость – в голову не придет…

Из темноты появился знакомый силуэт – человек в берете. Я демонстративно скрестил руки и встал так, чтобы меня было трудно обойти. Он недружелюбно глянул на меня, даже в темноте я почувствовал.

– Завтра к утру будет первая потеря! – громко объявил я. – От переохлаждения!

– Что ты от меня хочешь? Я тебя сюда не приглашал.

– Нас всех сюда не приглашали. Нам приказали…

– Ты что, не понимаешь, ни одного места нет, ребятам отдохнуть негде перед боем?

– Я постою…

Кудряшов понял, что хватка у меня, как у борцовского пса – не отцеплюсь.

– Ладно, – сдался он, – иди к старшим автобусов, если они посадят – пожалуйста, а нет – извини. Скажи, Кудряшов разрешил.

Я знал, к кому идти – к краснодарским собровцам. Рослый командир – старший автобуса – встретил мое появление выдержанно. И я покривил душой:

– Кудряшов распорядился взять меня с вами.

– Прямо именно нам сказал?

– Угу, – подтвердил я.

– Ладно, постараемся что-то сделать. На улице не оставим.

К этой минуте я перестал дрожать – на это уже не было сил…

В последующие два дня произошли события, которые, укладываясь в сиюминутную логику, заранее были абсурдными. Инициативу отдали местным властям, и все свои усилия они приложили к тому, чтобы выдворить бандитов за пределы региона, вернее, разрешить им уйти в обмен на заложников. Центральные власти этот местечковый вариант не устраивал, к тому же Шамиль Раззаев плотно зацепился в селе. Разведка доносила о концентрации групп боевиков, которые спешили на выручку. Потом стало известно, что по окрестным селам собирают добровольцев на штурм села. Было еще одно странное событие. Местные нувориши, коммерсанты, влиятельные люди на полусотне разнообразных иномарок совершили гордый вояж в село. Боевики милостиво отдали им двух женщин и двух детей, после чего посоветовали проваливать. Кавалькада, вытянувшись в огромную змею, прошуршала мимо нас. Рожи, однако, у них были не менее бандитские.

Мы поменяли дислокацию: темной ночью, не включая фар, выехали к южным окраинам села. Автобусы остались в селе Советском, в котором советского было не больше, чем в других окрестных деревнях: грязные дороги, каменные дома за железными заборами, нищий сельмаг.

Мы спустились с пригорка, пошли вниз, уминая слегка схваченную морозом грязь, потом вышли на асфальтовую дорогу. Она стрелой вела прямо в село. До него было меньше четырехсот метров. Подложив ящики с боеприпасами, перешли арык с водой, поднялись, ухватывая стебли камыша. Здесь и обосновались, снова подстелили камыш, но и он не спасал, через полчаса меня стал разбирать колотун. Чтобы согреться, я одну за другой курил сигареты. Огромное поле продувалось всеми ветрами. Но самое страшное – мы были открыты, как на ладони, и как только мы начнем выдвижение, боевики тут же станут нас щелкать. Триста метров отделяло нас. Пять минут хода. Триста секунд смысла жизни, великой цели, грязи или величия.

Никто не стрелял. Над головами жужжали вертолеты: распугивали мух и птиц. Впрочем, мух не было.

Я уже многих знал по именам. Мне присвоили кличку Корреспондент. Командира, серьезного мужика с оспинками на лице и звонким голосом, звали Игорь Байбаков, его заместитель, по кличке Бабай, внешностью вполне мог сойти за аборигена Новой Гвинеи: темная кожа, вывернутые губы, вьющиеся волосы. Еще я запомнил Витю Рогожина, он тоже служил в погранвойсках. У моего нового соседа по автобусу все было русским – рыжеватые волосы, круглая простецкая ряха, глаза – пилотками, нос – свекла. Ну и фамилия под стать – Саша Иванов. Утром он сунул мне флягу с водкой и предложил отхлебнуть за удачу. Такое начало согревало.

Село было как село. Я попросил бинокль и внимательно стал рассматривать подходы к нему. Прямо перед нами тянулся стометровый бетонный забор. Что он огораживал – колхозный двор, тракторную станцию – значения не имело. Сейчас забор представлял для нас укрепленный участок – инженерное сооружение для войны. Мне сразу вспомнились крепостные дувалы в Афганистане. Впрочем, мы никогда не брали их штурмом. Воевать приходилось в горах… Теперь Афган у нас под окнами. И мы имеем то, что хотели.

Я насчитал несколько фигурок, отчетливо видимых даже невооруженным глазом. Боевики, или кто там были, усиленно отрывали окопы.

Всех это привело в ярость. Иванов кипел:

– Пока мы здесь примериваемся, с какого бока подлечь, они выроют окопы полного профиля и будут долбать и давить нас, как червей.

– Лучший бронежилет – это окоп, это еще Суворов сказал, – мрачно отметил Саша Черный. Его так прозвали, потому что был Саша рыжий – Иванов. Они, как я заметил, вечно спорили между собой и, кажется, не могли существовать один без другого.

Солнце пригрело, все стали щуриться, снег подтаял и превратился в грязь. Она прилипала к ногам, постепенно перемещаясь все выше и выше по нашим телам. Есть у любой грязи такое ползучее свойство.

Стороны щупали друг друга – пока без выстрелов.

В два часа стало ясно, что наступления не будет. А в три часа дня нам приказали вернуться на исходный рубеж. Мы весело и с матом прошли свои двести метров в тыл, на исходный рубеж, испытывая облегчение и сознавая одновременно, что село для нас неотвратимо, как божья кара, что кого-то убьют, непременно убьют на этом холодном вымороженном поле… Но, конечно, никто не высказывался на эту гнилую тему.

Мы вновь стали переправляться через арык, ящики покрылись жирной грязью, и Саша Черный, увешанный огнеметами, поскользнулся и рухнул в воду, провалившись по колено. Его тут же подхватили, вытащили, потом выловили автомат. Он мужественно перенес падение и уже через полминуты прекратил грязные ругательства.

Мы вышли к дороге, которая серой стрелой уходила в село. В низине, у шоссе, тянулась молодая лесопосадка – тополя трех-четырехлетнего возраста. Кто-то первым показал пример: согнул деревце, навалился, оно жалобно захрустело, переломилось. Потом боец стал рвать, крутить его, как пес, рвущий клок мяса из подыхающей лошади. Это послужило сигналом. Оголодавшие, заледеневшие на ветру массы бросились на посадки. Более крупные деревья брали штурмом: Бабай с ловкостью обезьяны пополз по стволу, уцепился за вершину, дерево накренилось, будто боролось изо всех сил, Бабай на руках продвинулся дальше, пружиня, опустился на землю, ему помогли, в место перелома впилось широкое лезвие штыка. Повсюду стоял жестокий хруст, треск, будто живьем ломали кости. Не прошло и часа, как от посадки остались худые обрубки, нелепым частоколом торчащие из земли. Тут заполыхали костры, снопы камыша, принесенные из арыка, вспыхивали ярким пламенем. И никто не думал о погибших деревьях, на этом поле все носило отпечаток временности, и законы времени здесь существовали совсем иные. Измерялось оно в шагах и метрах, днях и минутах. Враждебное село, странная диспозиция, заложники, несчастливой звезды люди, отчаянные или отчаявшиеся боевики с зелеными повязками над глазами… Ровно в двенадцать, ежедневно, если ветер дул со стороны села, доносились протяжные и жуткие призывы муэдзина, бойцы ислама – гази – совершали намаз, подбадривая себя воинствующими криками. Священный газават был их единственной стезей…

– Все, у кого консервы, тащи сюда, делить будем, – крикнул Бабай. Он разогрелся и чувствовал прилив сил. – Банка тушенки – на двух человек.

Мне почему-то решили выделить персональную, но я решительно отказался. Пришлось-таки согласиться. Оставшуюся половину поставил на костер. Возле него сушился и одновременно ковырял тушенку Сашка Черный.

– Ложку сломаешь! – заботливо предупреждал его товарищ.

– Сделай пять минут инкогнито! – сурово отвечал Черный Иванову.

– Ребята, кто наркоту потерял? – Саня крутил рыжей головой и показывал всем шприц-тюбик из индивидуального пакета.

– А ты его под тушенку оприходуй! – посоветовал кто-то.

– Что ты мне бублик от дырки крошишь?

– Говорят, у тридцати шести омоновцев новосибирских, которые в заложниках, крупнокалиберные пулеметы были, куча боеприпасов, «мухи», «шмели», бронетранспортер. «Чехи» все забрали, теперь в нас стрелять будут, – сообщил Рогожин. – До сих пор не разберутся, кто дал им команду не стрелять.

– Теперь уже не найдешь…

– Сдались, думали – уцелеют.

– Может, и уцелеют.

До самого вечера мы кормились слухами. Пришло известие, что расстреляна группа старейшин, которые пришли в село на переговоры, днем раньше прошла информация, что начался отстрел милиционеров-заложников. Эти новости подогревали страсти, правда, не совсем ясно было, чего конкретно хотели добиться бандиты этими казнями: быстрейшей развязки событий? Вся информация для журналистов шла по линии ФСБ. Ежедневно светловолосый парень самого простецкого вида (что не мешало ему иметь генеральское звание) собирал толпу журналистов и негромким голосом вещал в их камеры и микрофоны. Информация была противоречивой, и сам генерал это прекрасно сознавал, но делал вид, что развитие ситуации под контролем, просчитана наперед. Ему можно было посочувствовать. Но жестокие журналисты имели каменные сердца и крокодильи зубы. Они требовали пропустить их через заслоны и отвечать на любые вопросы без утайки. Здесь были настырные ребята из американской компании «WTN», корреспондент «Комсомолки» Витя, который показался мне знакомым – и точно, выяснилось, что он кадровый офицер погранвойск, лихая бригада из «НТВ» во главе с жизнерадостным увальнем Аркашей Быковым. А чего им было не радоваться: имели свою машину со спутниковой телефонной связью, которой я не преминул воспользоваться – накоротке переговорил с шефом. Он обрадовался, и кажется, ни черта не запомнил из всего того, что я ему передал. Он все просил меня поберечься. Такими же беспощадными бродягами были двое искателей приключений из телерадиостудии МВД – небритый, как кавказское лицо, Серега и флегматичный оператор Саня – точная копия Шурика из «Операции "Ы",» только более пожилая. Оба они, как и я, хронически дрожали на ветру, потому что тоже не имели привычки одеваться тепло, уходя на работу.

До вечера мы, то есть водитель из местных Мага, смуглый, как индус, доктор, которого звали Егорыч, молодой стажер Игорь и я, заправили горючим автобусы, тронулись обратно. По пути заметили кучу кривых бревен. Они были грязными, мокрыми, но жизнерадостному стажеру по имени Игорь пришла идея забрать их с собой. Правда, Егорыч сказал, что ну их на фиг, возиться с ними: в автобусе и так не протолкнуться. Но я решил исход дела: с жаром схватился за дело. Меня хлебом не корми, дай бревнами поворочать. Чисто ленинская, к слову, черта. Коммунистическая. Признаю, добавилось количество брани на квадратный метр – недорубленные ветки торчали во все стороны, мы ходили по ним, как по баррикаде.

Автобус подогнали почти к исходному рубежу. Тут выяснилось, что нам предстояли новые погрузочные работы, о которых к стыду и позору не подумали. Войска наступающие могут обойтись без бревен и даже без пищи. Но не смогут пройти и десятка шагов без патронов, гранат и снарядов.

Вокруг собрались наши. Они с интересом смотрели на полезную площадь автобуса, занятую бревнами. Голоса разделились: одни стали кричать, что бревна во что бы то ни стало нужно сохранить – ночью все околеют от холода, другие орали, что некуда класть боеприпасы. Победила вторая сторона. С грохотом и матом мы выбросили бревна на улицу. Вместо них стали грузить ящики с патронами, гранатометы, огнеметы и прочие полезные штуки. Часть людей осталась на позициях, остальные, вымороженные и злые, ввалились в автобус.

Я понял, что война не начнется ни сегодня, ни завтра. Мышеловка захлопнулась. Но чтобы достать зверька, надо было просунуть руку, рискуя получить смертельный укус бешенства. Можно раздавить его вместе с мышеловкой, но тогда жизнь несчастных заложников будет не дороже кусочка сыра.

Я забился в углу, но все равно чувствовал, что мешаю, что в этой давке и тесноте – инородное тело, и очень странно, что меня еще не вышвырнули на улицу. Неожиданно объявили, что совсем рядом, метрах в ста, раздают горячую гречневую кашу и сладкий чай. И я тут же предложил своему соседу Сане Иванову смотаться на прикорм. Но он хорошо устроился и сквозь сон пробормотал:

– Сходи сам. Заодно и на меня возьмешь.

Мне захотелось быть полезным обществу, я взял котелок, потом еще два, просунутых мне из темноты, три фляги и, крикнув Маге, чтоб открыл заднюю дверь, ринулся вниз. В следующее мгновение я покатился по ребрам ступеней в десять раз быстрей, чем на эскалаторе. За это краткое время я отшиб себе край печени, бок и позвоночник. Дикую боль ощутил уже в грязной луже. Мой сдавленный крик утонул в шуме ветра и гуле мотора. Я мужественно встал, ощутив безобразную, незаслуженную боль. К счастью, котелки и фляги даже не коснулись земли. Дальше надо было идти по жуткой грязи почти в полной темноте. Шагов через двести на мои штиблеты нависло по три кило отборной глины, тут я и заметил лампочку, которая освещала серое скопище голодных. Я сумел ловко съехать по грязи под откос, балансируя тарой в вытянутых руках. В конце концов, ничего страшного, что зад у меня мокрый. Зато как хорошо, по-домашнему, пахнуло разваренной гречкой. Дородный прапор возвышался над полевым котлом, щедро наваливая кашу в протянутые котелки. Минут через десять подошла и моя очередь. Потом пришлось долго ждать чая: какой-то начальствующий нахал умыкнул единственную кружку и, пыхтя, долго хлебал из нее. Остальные почему-то ждали и не рыпались. Наверное, подобрели. Или отморозились. Наконец я полностью нагрузился и, обжигая пальцы, пошел обратно. Некий длинный человек весело предложил мне посветить дорогу. Голос у него был хороший: хмельной. Перед подъемом на шоссе он остановил меня:

– Тут осторожней: я шел сейчас и провалился здесь под лед. Нога по колено мокрая. Тебе надо идти вон туда! – Он прочертил лучом направление. – Но прямо не надо, а возьмешь правее!

Я сердечно поблагодарил и взял правее, почувствовав сразу под ногами лед. Следующий шаг мой не нашел опоры, я рухнул в воду, но спасительный инстинкт сделал свое дело: успел бросить котелки и фляги на лед и сам плашмя бросился на него. Я взвыл от тоски и досады. Одежда и сам я в ней представляли самое печальное зрелище. Перчатки, грудь, колени были полностью в грязи, вдобавок одна нога промочена по колено. Стряхнув комья жирной глины с перчаток, нанизал на пальцы ручки котелков, стараясь, чтоб в кашу не попала грязь – поленился взять крышки. В другую руку взял фляги.

– Ах е..! – раздалось отчаянно за спиной.

Я резко обернулся: в полынье барахтался мой провожатый. Через минуту он успешно выскочил наружу: хорошо, не глубоко.

– Вторую промочил! – радостно сообщил он. – Все равно, что одну сушить, что две – по времени одинаково.

Корчась от смеха, я еле заполз на склон, почапал к автобусу. Таким грязным я еще никогда не был. Даже бомжи чище. Я превратился в настоящую свинью. Можно жрать из корыта, утопив в нем свою харю и злобно закрутив штопором ложку.

Подлец Мага долго не открывал дверь. Бок мой сильно болел: я отшиб жизненно важные органы. Теперь буду сикать учительскими чернилами. Еще я сделал маленькое открытие. Я грохнулся потому, что все чистюли соскребали на ступеньках грязь с ботинок. По ней-то я и заскользил.

Все уже спали, и мою кашу ели во сне, едва-едва двигая губами. Саня Иванов зачерпнул две ложки, глотнул чаю и вновь уснул.

Мне стало жутко обидно. Я торопливо проглотил полкотелка – без всякого удовольствия, по необходимости – и отправился к костру. Ребята подвинулись, дали место. Я быстро скинул ботинки, прохудившиеся носки, выжал и нацепил на палочку, которой кругообразно манипулировал над огнем. От моих вещей шел густой пар. Мой провожатый сидел рядом со своими ботинками и грустно смотрел на пламя. Наверное, он протрезвел, вспомнил теплую квартиру, диван с женой. У меня, кстати, был знакомый, так у него диван считался членом семьи. Гостей приглашал, всегда на табуреточках рассаживал, никому не позволял садиться. А кормил сухарями с маргарином. Потом к этому жлобу перестали ходить. А из дивана подлого вылезла пружина и поранила зад супруги. Ей потом уколы от столбняка делали…

Я курил, смотрел на искры и тоже грустил. Волчья у меня жизнь. Никому не нужен, кроме своей матушки. И чего меня судьба занесла сюда? Неужто на небесах считают, что я не навоевался? Что нужно непременно закончить свой путь именно на таком вот простреливаемом поле, черт знает где, с дыркой в жизненно важной голове или другом органе…

Искры летели из костра к небу и звездам, может, хотели соединиться с ними, чтобы замереть и тоже стать вечными и неприступными?

Вдруг что-то вспыхнуло и затрещало на моей голове, люди бросились тушить, стуча меня по голове. Я еле вырвался из-под града ударов, сорвал шапку и в три приема, ударами об землю погасил ее. Резко завоняло. Засмотрелся, видите ли, на небо – попал под искру – и возгорелось пламя… Остатки североамериканского енота пахли жженой шерстью. Я стряхнул пепел. Осталось некое лысое пространство с дурным запахом, который теперь будет преследовать меня еще долгие годы. Мне стали сочувствовать, спрашивали, как звали пострадавшее животное. «Сейчас начнут вспоминать историю молодой девушки, КОТОРАЯ СУШИЛА ВОЛОСЫ НАД ГАЗОВОЙ ПЛИТОЙ», – понял я. Так оно и случилось. Я не стал дослушивать – конец был предрешен, поплелся в автобус. Штаны придется сушить на себе.

Следующее решение возникло внезапно. Я схватил «дипломат», выскочил на улицу.

– Володька, ты куда? – окликнул меня Саня Иванов.

– Да тут… к москвичам схожу, – замешкался я с ответом, не ожидая, что на мой уход кто-то обратит внимание.

– Вещи-то оставь…

– Ну я, может, у них поселюсь. А то вас стесняю.

– Ну ты брось это… – сурово заметил Сашка Черный. – У нас т а к и е вещи не приняты.

Я согласился, но все равно улизнул. И отправился не к каким ни москвичам, а прямиком в село. Но рванул не через позиции, а взял резко правее, через кусты да камыш. Заходящее солнце освещало мой торный путь, я переправился через два арыка, умудрившись не промочить ноги, на третьем провалился. Черные окна села следили за неясной фигурой с чемоданчиком – заблудившийся школьный учитель; я ощутимо чувствовал, как прорезь прицельной планки совмещалась с мушкой и моей головой. Я двинул по центральной улице, жизнерадостно разминая грязь. От стены ближайшего дома отделились двое в черных масках.

– Стой!

Они заставили меня встать у стены, упереть в нее лапы.

– Чего тебе здесь надо? – спросили они, тщательно изучив мое редакционное удостоверение.

– Поговорить с Шамилем.

В неровных прорезях масок глаза боевиков были почти волчьи. Возможно, это свойство черного цвета.

– Пошли. Если он согласится… А если нет – тебя все равно придется шлепнуть.

И меня слегка подтолкнули, словно я сопротивлялся.

Дешевые понтовики…

Я захлюпал по грязи мертвой улицы. Уже совсем стемнело. Было жутко от мысли, что люди, которые шли за мной, в своей борьбе подписались на смертный приговор, и теперь, когда жизнь вроде бы закончилась, в самоотречении для них уже не существовало ни законов, ни морали, ни правил…

Возможно, они считали себя непревзойденными героями, видели себя в раю, как и подобает храбрейшим воинам Аллаха…

Меня привели в двухэтажное здание. На входе стоял человек в круглой барашковой шапке. Он флегматично глянул на меня, молча уступил нам дорогу. Я успел заметить длинные худые пальцы на автомате. «Стопроцентный афганец», – подумал я. Их отличу всегда, даже если весь наш мусульманский Восток поголовно отпустит бороды и наденет чалмы.

Меня заставили снять ботинки – впервые за последние дни я освободился от обуви. В нынешней ситуации это выглядело комично. Чужой дом, в котором и хозяева были чужаками. Споткнувшись в темноте о порог, шагнул в комнату. Меня снова дружелюбно подтолкнули. В просторной комнате светила керосинка. Несколько мгновений я озирался. Человек шесть сидели, поджав под себя ноги. «Я должен им понравиться!» – мелькнула не свойственная мне мысль – приобретенная уже от новой профессии.

– Товарищ старший лейтенант, а может, майор? Какая неожиданная встреча, уважаемый Владимир Иванович!

Я вздрогнул, черт побери, никто меня не называл так с 1992 года, когда на далекой станции Расторгуевка, в гнусной харчевне встретился случайно с Ваней Корытовым.

Человек, откинувшийся на подушку у стены, впился в меня глазами. Борода буквально от глаз, нервное подрагивание четок в смуглых руках. Тысячи лиц промелькнули в кладовой моей памяти. Эти глаза с прищуром – где их видел? Что-то зыбкое, далекое ускользало, не ухватишь.

– А вы не изменились… Что ж это госбезопасность прибегает к таким дешевым трюкам – посылать агентов под видом журналистов? Владимир Иванович, в Афгане вы были честнее!

У меня выступила испарина.

Гримасы судеб в истории изломанной страны… Я узнал бородача – передо мной сидел лучший снайпер моего взвода, командир второго отделения Шома Раззаев.

– Как ты мог, Шома, вляпаться в это дело? – только и вымолвил я.

Видно, на моем лице отразилось такое потрясение, что Раззаев не нашелся, что еще добавить в мое обвинение.

– Вы не знали, что это именно я провел акцию мести?

– Не знал. А если б кто сказал – не поверил… – Что еще я мог сказать одному из своих лучших сержантов?

– Возможно. Но как вы можете доказать, что не засланы КГБ?

Я отметил, что голос у моего Шомы-Шамиля стал другим. Голос человека выдает его возраст и характер. Теперь Раззаев мог только угрожать.

– Я давно уволился. Да и погранвойска теперь не входят в ФСБ.

Я нес полную ерунду, оправдывался перед бывшим подчиненным, для которого был богом. Но времена меняются, с богов осыпается позолота. Совершенно чужой человек, террорист Раззаев был хозяином положения.

– Вот как? – позволил он себе усмехнуться.

Я протянул ему удостоверение газеты.

– Садитесь, – предложил он и стал изучать мой документ.

– Благодарю. – Я не стал садиться. Меня тошнило от этой ситуации. Знал бы, что ровно через семь лет произойдет подобное, что гонористый Шома, которого дрючил за вывихи в командирской практике, будет допрашивать меня, развалясь на подушках?.. А хотя что бы мог сделать: послать на мины, превратить его воспитание в единый непрерывный процесс? Тогда все мы были другими, а национальные гены еще дремали…

Видно, что-то шевельнулось в Раззаеве. Он поднялся, за ним вскочили другие боевики.

– Неужто думаешь, что твой бывший командир унизится до того, чтобы жалко врать перед подчиненным? Ты забыл Афган, ты забыл наше фронтовое братство, ты безвозвратно изменился.

– Оставьте нас двоих! – негромко приказал Раззаев.

Когда все вышли, Шамиль, нахмурившись, выдавил:

– Простите меня, Владимир Иванович. Я не наглец, как вы думаете, хоть и не предложил сесть своему командиру. Ничего я не забыл. Просто многое изменилось. Вы сами это знаете. Знали бы вы, как мне сейчас нелегко… А вы всегда понимали меня…

В какой-то момент мы чуть не шагнули в объятия друг другу. Но я не сделал первого шага.

– Очень странно видеть тебя в этой роли. Ты был храбрым бойцом. Зачем тебе нужно испытывать смелость в этом гнусном деле? Тебя не выпустят живым. Поверь мне…

– У меня своя вера! – жестко оборвал меня Шамиль. – Мне тоже странно видеть вас в этой роли. Журналистам не доверяю… Спрашивайте, что хотели для вашей газеты, раз пришли.

– Газета подождет! – перебил я его напористую деловитость и почувствовал, как он подобрался, знать, вспомнил, сколько металла в моем голосе приходится на одну команду. Рефлекс солдата на голос командира – это остается на всю жизнь. – Я не собираюсь вести с тобой переговоры. Но скажи мне, ты вымазался по уши в крови, перестрелял мирных людей, взял заложников, – что ты этим доказал?

Шамиль полыхнул взглядом:

– Это был единственный шаг, последнее средство. Иначе мы не можем отомстить за страдания нашего народа, остановить федералов. Москва хочет сделать нас рабами…

– Остановись, что ты говоришь? Я в Афгане хотел сделать тебя рабом?

Пропагандистские штампы выключают или сознание, или выдержку.

– При чем тут вы? – скривился Шамиль.

– Сейчас ты мне будешь рассказывать историю кавказских войн и несправедливостей, а я в ответ – о грабежах поездов, банков, фальшивых авизо, о детях-заложниках, о том, как все бандиты спокойно укрывались на вашей территории…

– Это долгий и бесполезный разговор, – нехотя согласился Шамиль. – Извините, но мне надо отдать распоряжения командирам.

Я кивнул. Растут мои подчиненные! Сам воспитывал, учил науке воевать. Чтоб мои мозги отсохли за такую учебу…

– Мне надо куда-то выйти?

– Не надо. От вас у меня секретов нет. Ведь вы учили меня «ратному мастерству»…

Деликатные речи в идиотской ситуации.

Вошли обросшие бородами, как хиппи, командиры. В отличие от «детей цветов» смыслом жизни их была не любовь, а месть и ненависть. Каждый из них скользнул по мне зазубренным взглядом. Они не знали смысла нашего разговора и с одинаковым равнодушием могли по приказу Шамиля отпустить меня или расстрелять. Так, по крайней мере, мне показалось.

Я сидел по-восточному – скрестив ноги.

Шамиль глухо сказал по-русски:

– Владимир Иванович Раевский – мой командир по Афгану. Это смелый и честный человек. На той войне он никогда не делал подлостей, хотя сама война была подлая. Пусть простят меня мои друзья, афганские моджахеддины, которые сейчас вместе с нами. Наше дело, слава Аллаху, теперь единое. Если мой командир не изменил себе и останется честным и в этой непростой ситуации, мы, с общего согласия, можем оставить его среди нас. Если собравшиеся не против.

Бородачи молча согласились.

– Владимир Иванович, – продолжил Раззаев, – мы хотим, чтобы вы постарались понять, что мы не убийцы и террористы, не бандиты, а люди, которых послал наш народ, чтобы защитить и остановить его истребление. Если вы поклянетесь, что не напишете и не произнесете ни слова неправды, можете остаться среди нас, сколько пожелаете. Если нет – то лучше уходите, и пусть бог будет вам судья.

– Ты опять нехорошо сказал, Шамиль, и теперь перед своими друзьями. Значит, ты посчитал, что твой былой командир может врать. Тогда мне лучше сразу уйти. Конечно, если ты не оставишь меня в заложниках после моих слов.

Шамиль вспыхнул, командиры молча наблюдали эту сцену.

– Вот мой телефон спутниковой связи, – он кивнул на столик, на котором стоял раскрытый чемодан с клавиатурой. – Можете звонить своему редактору.

И как журналист, я не преминул использовать такую возможность.

Шамиль, как и следовало ожидать, перешел на родной язык.

Я набрал код Москвы, писк, гудки, голос шефа, рядом, будто из соседнего дома.

– Володька, родной, как там, не мерзнешь? Ты уж прости меня, что так получилось… Где ты, откуда звонишь?

– Я у Шамиля… – Я глянул вопросительно на Раззаева, прикрыл рукой трубку: – Говорить, что ты мой бывший подчиненный?

Он кивнул.

– Ты в заложниках? – спросил тревожно Сидоренко. Я представил его, грузноватого, как он оперся рукой о стол, подался вперед.

– Нет, – ответил я. – Шамиля я знаю. Это мой лучший сержант по Афгану, когда я был там командиром взвода.

– Да что ты говоришь?!

Дальше я стал рассказывать, как перешел линию фронта, о заложниках, которые, по словам Шамиля, живы и здоровы.

– Вот сейчас он говорит, что мы вместе пойдем, и я все сам увижу.

– Можешь что-то сказать о наших войсках? – спросил Сидоренко и осекся. Я почувствовал, как на другом конце провода он прикусил язык.

И у бывалых журналистов, случается, вопросы летят дальше здравого смысла.

– Войска окружили село. В планы командования не посвящен.

– Да-да, конечно, – поспешно ответил шеф. – Можешь дать трубку Шамилю?

– Мой редактор хочет задать тебе несколько вопросов, – я повернулся к Шамилю.

Он молча взял трубку, выслушал вопрос и запальчиво стал говорить уже известные мне вещи, требовать на переговоры премьера, угрожать новыми акциями мести.

Закончив тираду, он попросил меня выйти. Минут двадцать я стоял в коридоре, размышляя о странностях восточного гостеприимства, потом дверь скрипнула, в ломаном луче возникла фигура. Она сказала:

– Пошли со мной!

Боевик повел меня по улице.

– Мы идем к заложникам? – спросил я.

Сопровождающий не ответил. Это навело меня на мысль, что дружеское расположение Шамиля закончилось. Восточные люди непредсказуемы. Когда Шамиль был моим подчиненным сержантом, он был вполне предсказуем. Потому что предсказателем являлся я. По крайней мере, его ближайшей судьбы. А сейчас Раззаев хочет обмануть весь белый свет. И пока это получается. Все готовились к варианту наподобие Буденновска. Он вырвался на оперативный простор и до сих пор не идет ни на какие уступки. Ему доставляет удовольствие держать в напряжении тысячи людей в этих глухих полях под замерзшим небом. А еще сотни миллионов пялятся на экраны в своих пропахших котлетами квартирах, ждут, что еще выкинет лихой Шамилек, вырвется ли, обманет в очередной раз русских…

Из тени дома выплыл боевик, окликнул моего провожатого:

– Салман!

Тот что-то сказал ему, и мы пошли втроем.

– Здесь будешь ночевать! – сказал провожатый. – Выходить из дома нельзя.

Я мысленно поздравил себя: теперь у Шамиля на одного заложника больше. У дверей остался второй боевик, кажется, его назвали Джамалем. Я попытался заговорить с ним, но ничего не вышло. Он молчал, как истукан, как минарет, как глинобитный дувал. В конце концов я догадался, что он не то что не хочет говорить, а не может, так как ни фига не понимает по-русски. «Он, наверное, араб. Или сириец», – прозорливо догадался я. И оказался прав.

Поднявшись по ступенькам крыльца, толкнул дверь, шагнул в темноту. Пахнуло человеческим жильем. Я чиркнул зажигалкой, пламя высветило переднюю комнату: в углу плита, кухонный шкаф, на полу – циновки. Меня потянуло снять ботинки, но воздержался: стоял собачий холод. Я небезосновательно решил, что во второй комнате должно быть теплее – и в некотором роде оказался прав. Потому что тепло очагу несет не огонь, а присутствие человека.

– Вы кто? – спросила темнота настороженным женским голосом.

До чего обожаю подобные ситуации! В доли секунды в моей голове промелькнули варианты ответа: «Конь в пальто!», «Мужчина вашей мечты», «Лицо кавказской национальности», «Член КПСС»…

Но отозвался скромно и без выпендрежа:

– Раевский, мадам! К вашим услугам.

Что-то фыркнуло. Я снизу подсветил свое лицо, зная, что такое освещение всегда привносит особый шарм.

– Небось, еще и граф? – спросили меня иронично.

– Нет. Столбовой дворянин… Из-за своей фамилии я часто попадаю в натянутые ситуации. Мне не верят.

Я шагнул к источнику звука, с опаской держа перед собой огонечек. Кто знает, какой крокодил вылезет из угла. Приятный голос – последний шанс уродины.

В кресле сидело белокурое создание с короткой походной стрижкой. Такие носили наши бабушки в разгар классовой борьбы. Неизвестное существо лениво приняло из моих рук редакционное удостоверение, хмыкнуло:

– Как вас угораздило попасть сюда, коллега? Я Ксения Черныш из «Дорожной газеты».

Девушка протянула мне ледяные пальчики, я пожал их, пошутив:

– Вы что – из могилы вылезли?

– Юмор у вас, конечно. Вы – потомственный военный?

– Да, я бывший офицер.

– Сразу чувствуется… Вас поймали? – спросила она небрежным тоном, за которым уже проступало стремление выстроить барьерчик.

– Сам пришел.

– Я вот тоже. Еще в Кизиле предложила себя в качестве заложницы. Шамиль обещал, что ни один волосок не упадет с моей головы. Я у него три месяца назад брала интервью. Так что, – девушка сделала загадочную паузу, – если вы будете вести себя не по-джентльменски, я пожалуюсь, и вас расстреляют…

– Вы идейная боевичка или вам отстегивают, когда вы пускаете в газете слюни о благородных бандитах?

– А вы шуток не понимаете, – убежденно произнесла Ксения.

– Странный юмор… Не знаю, на кой черт меня сюда привели. Наверное, тот болван ошибся домом.

– Ошибаетесь вы. Шамиль сознательно свел нас вместе. Чтоб мы пообщались и пришли к согласию во взглядах. Консенсусу. А может, чтобы написали репортаж двумя перьями.

– Не надейтесь.

– Вы недооцениваете себя! – серьезно заметила Ксения.

– Вы хотели сказать – переоцениваю?

– Именно недооцениваете! Например, из вас мог бы получиться хороший сторож, милиционер. А вы прозябаете в журналистах…

– У вас все такие снобы в вашей «Дорожке»?

– Ради бога, на обижайтесь! – Она усмехнулась, тон ее потеплел. – У журналистов приняты взаимные подначки… Признайтесь, вы ведь не больше года на этой профессии?

– Две недели, – честно ответил я.

– И вас отправили в такую опасную командировку?

– Девушка. – Я стал терять терпение от ее покровительственного тона. – Ксюша… Вы в школе учились, когда я уже воевал в Афгане…

– Ах, простите, не хотела обидеть вашу старость.

Я чиркнул зажигалкой, чтобы еще раз глянуть на ее лицо. Серые глаза щурились и смотрели с вызывающей иронией. Слава богу, я знал такой тип женщин. Они быстро остывали, когда к ним угасал интерес. Причем начинали чувствовать себя неуютно. И вот после этого с ними можно было делать что хочешь. В фигуральном, конечно, смысле. И никаких фривольных интимностей.

Послышались шаги, стукнула дверь. Вошел Раззаев – узнал его по походке. Луч фонаря скользнул по нашим лицам. Он поставил его на попа, на потолке замер размазанный серый круг. Мы могли теперь различить лица друг друга.

– Извините, но лучших условий создать не могу, – заговорил глухим голосом Шамиль. – Чертовы федералы отрубили электричество, думают, что мы тут одичаем. Ничего, завтра, если сунутся, дадим им крепкий бой.

– А что – стало известно, что войска пойдут в наступление? – спросила Ксения. Голос ее слегка дрогнул.

– Есть непроверенные сведения, – уклончиво ответил Раззаев. – Я тут вам принес покушать. Извините, что скромно, но больше ничего нет. Делимся поровну с заложниками. Впрочем, мы считаем, что они наши гости.

– Гостей под дулами автоматов не водят… – заметил я. От такой демагогии просто тошнило.

– Я говорю о принципе отношения к людям, которых мы вынуждены были временно захватить. Завтра будете говорить с ними, люди все расскажут, как мы относимся к ним, обижаем ли. Я приказал, если кто женщину пальцем тронет – расстреляю. У нас самих четыре женщины воюют… Мы за полную справедливость. За это можно потерпеть, жизнь не жалко… Вот, Ксения, человек сидит, которого я очень уважаю, он мой командир… Он не даст соврать.

– Ваш командир? – удивилась девушка.

– Да! Разве Владимир Иванович не сказал? Да, командир по Афганистану, по той войне.

– Так вы специально встретились? – не унималась Черныш. Она завозилась, кажется, суетливо нащупывала диктофон.

– Случайно, – кратко ответил я, дабы у коллеги не возникало никаких иных мыслей.

– Какая удача! – восхищенно произнесла она. – Если вы, конечно, не разыгрываете меня.

И Шамилю, и мне, стоящим на разных полюсах, страшно далеко друг от друга, только и нужно было сейчас разыгрывать эту вертихвостку.

Я уже не считал, что мне повезло. Чертова журналистская молва еще и в боевики запишет. Расстреляют в общей куче, сделают обрезание – и закопают.

– Как ты жил эти семь лет? – спросил я, стараясь не обращать внимания на журналистку. Она стала действовать мне на нервы. Начнет еще задавать идиотские вопросы: что вы пьете по утрам – кофе или чай, любите ли вы сладкое, да как вы относитесь к женщинам.

Вместо ответа Шамиль достал из ножен на поясе огромный тесак, вытащил из пакета консервы, круговыми движениями быстро открыл их, поставил перед нами. Ксения встала, вышла в малую комнату, вернулась с тремя ложками. Раззаев есть отказался. А мы не заставили себя долго уговаривать. Тушенка всегда идет на пользу человеку.

Шамиль стал неторопливо рассказывать, при этом он смотрел куда-то в потолок, словно в размытом круге света проступали картины его недавнего прошлого. Может быть, лучезарного?

– После Афгана я поступил без помех в Грозненский университет, на философский факультет, окончил его… Потом началась война в Абхазии, и я поехал туда добровольцем, был командиром роты.

– На чьей стороне? – быстро спросил я, хотя ответ был ясен.

– Конечно, на стороне братьев по вере – абхазов.

– И я воевал на стороне братьев, хоть и не по вере, и тоже командиром роты.

– А где? – впервые оживился за все время Шамиль.

– В Сухуми, Гудауте…

– И я там был. Как мы не встретились? В моей роте было много русских.

– А в моей были твои земляки.

– Жаль, что мы сейчас не вместе, – вздохнул Шамиль.

– Ты сожалеешь об этом?

– Я не имел в виду Россию! – уже другим тоном произнес Раззаев и, чтобы сгладить резкость, продолжил свой рассказ: – Потом я организовал частную фирму. Мы перепродавали автомашины.

– Ворованные? – уточнил я. Меня так и подмывало сказать сочную гадость любезному Шоме. И какого черта он не стал преподавателем философии?

Если бы каждый делал свое дело, а не замахивался на совершенно далекое и чужеродное для него – мы бы не дошли до ручки. Хотя попробуй сейчас представь в диком обросшем бородаче с отрешенно-холодным взором доцента кафедры античной философии или, скажем, адепта марксизма-ленинизма.

Поясок зеленого цвета на бровях, автомат у руки, как привычный зонтик в дождливый сезон, грязные ботинки, которых он, кажется, стеснялся…

– Когда рухнула тюремная империя, развалился КГБ, плешивому Горби дали пинка, время истины вернулось к нашему народу. Наши старики, которые уцелели после сталинских казней, переселений, рассказали то, что остерегались даже вспоминать все эти годы. Раньше я думал, что все люди равны, так, возможно, было в Афгане. А потом я снова стал грязным чуркой, лицом кавказской национальности, вы, русские, считаете нас людьми второго сорта, черными. Двести с лишним лет вы хотите уничтожить нас, стереть с лица земли. Но это не удается. Наш маленький гордый народ вынужден бороться за то, чтобы уцелеть. Вы все время применяли к нам бесчестные средства и методы. Вы говорите, что мы нация преступников. Но вы сами нас сделали такими. Победителей не судят, не так ли? Вы все время были победителями, ваши законы были кабалой для нас, огромная машина империи пыталась раздавить нас.

Теперь мы избрали те же меры. Малый народ имеет право на сильные средства против могущественного противника. Террор – это последний шанс, чтобы выжить. Родились бы вы, Владимир Иванович, в шкуре моей, вы бы все поняли… Но вы – это вы. А я – это я. И мы уже никогда не поймем друг друга, хотя я бы хотел, чтобы вы, как журналист, попытались понять нас и сказать всю правду.

Я кивнул. На другой аргумент я был не способен. Но прежде чем Шамиль продолжил свою обвинительную речь, я сказал:

– Кроме русских, у вас в заложниках и мусульмане. Зачем вы сделали это, пошли на такой шаг?

– Мы перенесем войну на территорию всей России. Она покроется пеплом. Русские женщины будут оплакивать своих детей так же, как и наши женщины.

– Они уже давно оплакивают. Принося горе, не принесешь справедливости. Вы все погибнете, может, станете великомучениками, а дядюшка Джо, когда проиграет окончательно, сбежит в другую страну, если его не убьют раньше.

Мои слова не убеждали. Шамиль слушал меня из вежливости, он смертельно устал. Бремя невиданной славы обрушилось на него. О безвестном полевом командире узнал весь мир.

Кого я пытался учить! Со времен пыльной романтики Афгана прошла эпоха. И мы не повзрослели – мы постарели душами, мы стали такими разными, непохожими, словно Всевышний специально разделил нас, чтобы посмотреть, что будет с нами. И случилось то, что должно было произойти: мы возненавидели друг друга.

Только лица моих ребят остались перед глазами: Сикорский, Корытов, Гнедич, Соколов… Все в одной форме-песчанке. Взвод моей памяти…

Раззаев ушел, оставив во мне чувство горькой досады. Ностальгия дорогого стоит.

В окно я увидел, как скользнул по дороге призрачный луч фонаря. Темнота вновь окутала нас. Я никак не мог привыкнуть к запаху чужого жилья. Обитатели его, наверное, сидят в теплых домах своих родственников и со страхом ждут конца этой нелепой истории.

– Надо затопить печь. Я видела кучу угля во дворе, – подала голос моя, как бы назвать, сожительница, что ли…

Я не отреагировал. Возиться в темноте с углем – делать мне больше нечего. Надо ей, пусть сама и ковыряется.

Ксения сидела на диване, поджав ноги. Вспыхивающий огонек моей сигареты позволял видеть блеклые очертания девушки. Пока она раздумывала над причиной моего упорного молчания, я занял широкую кровать. На ней лежало штук пять разнокалиберных подушек. Мелкие я сбросил на пол, снял ботинки, залез под пуховое одеяло. И хотя оно пахло чем-то кислым, я понял, что вполне терпимо проведу эту ночь.

– Ну что ж, раз вы не можете или не желаете, я затоплю сама, – заявила девушка. Она еще что-то присовокупила про современных мужчин и направилась во двор. Послышались какие-то невнятные междометия, через пару минут Ксения вернулась, молча уселась на диван.

– Уголь кончился? – спросил я.

– Этот болван не пустил меня дальше порога! – гневно ответила она. – Мы что здесь – заложники?

– А вы как думали? Вы, Ксюша, у бандитов, а не на пресс-конференции, – заметил я, ворочаясь, чтобы согреться.

– Спасибо, уж как-то разобралась, что это не мои друзья-знакомые в отличие от некоторых! – ужалила она меня беспощадно.

Я не удержался от смешка, представив ее сердитое личико.

– Не будем ссориться. Лучше иди-ка сюда ко мне!

– Вы что – охренели?

– В некотором роде с рождения. Но я о другом. Вместе нам будет теплее.

Она саркастически поблагодарила, но через полчаса молча улеглась рядом.

– Надеюсь, вы будете вести себя как джентльмен? – холодно спросила Ксения.

– Безусловно, – пообещал я, не зная, что она вообще-то имела в виду.

– Чтоб вы знали, я специализируюсь на «горячих точках». Я была в Приднестровье, Северной Осетии, Абхазии, Таджикистане.

– И мне приходилось. Но не в качестве журналиста. И жизнь, которую видел, существенно отличалась от той, какую изображали вы и ваши коллеги.

– Я не спорю. Теперь у вас появится хорошая возможность соединить две правды в одну – самую правдивую, – обрисовала Ксюша мои перспективы. – Вы не обижайтесь, Володя, но из окопа порой видишь только бороду своего противника, а он – вашу перекошенную физиономию. Люди исступленно воюют, закапывают друг друга, а причины войны, ее веревочки, рычаги, маховички находятся за тысячу километров – в Москве. Неуловимый дядюшка Джо не потому неуловимый, что на фиг никому не нужен, а потому, что его поимка смертельно опасна для многих высших должностных лиц России… Я недавно видела документы, ты ахнешь, такие люди завязаны, честь и совесть государства, каждый день на телеэкране видим! А их подписи стоят на финансовых документах в пользу режима дяди Джо. Как они ругали и костерили его за репрессии, за сепаратизм, развал, хаос, сотворенный в республике! А сами втихую подписывали документы прямого финансирования из российского бюджета, отправляли десятки миллионов тонн нефти для его нефтеперерабатывающих заводов. Миллиарды долларов крутились в республике. Мой знакомый из ФСБ сказал, что лично у Джо не менее десяти миллиардов долларов. Можешь представить, что можно сделать с такими деньгами! Поэтому всякий раз, когда наши войска успешно продвигались, наши чиновники выдвигали новые мирные инициативы… Выползали плешивые миротворцы, начиналась видимая ерунда. На самом же деле они хорошо знали: смерть дяди Джо повлечет вскрытие таких документов, от которых у всей России волосы дыбом встанут.

– Все это знают, – заметил я небрежно, стараясь не показывать виду, ведь Ксения действительно копала глубоко, – доказать трудно…

– У меня есть доказательства. Но мой редактор пока не готов на такие серьезные разоблачения. Надо подготовить общественное мнение.

– Ты имеешь в виду антивоенную кампанию? – спросил я.

– Она уже давно ведется… Мы пока что запустили пробный шар: рассказали о финансовых инвестициях в республику и назвали лишь некоторые коррумпированные лица. Пока – тишина. Чем закончится, можно только предполагать.

– Имея такие документы, зачем ехала сюда? – спросил я, поражаясь бесстрашному человечку, который грелся со мной под одним одеялом в чужом доме, где не грела печка… Ситуация была комичной. Хрупкая девочка с капризным голоском (правда, сейчас он звучал очень тоскливо) рассказывала мускулистому профану взрывоопасные сведения о коррупции высшего руководства, их покой охранял террорист из Сирии, может, и Саудовской Аравии. В абсолютной темноте даже голос ее казался нереальным, все остальное было наваждением, кокаиновым сном.

– Ты еще не журналист… Такое событие пропустить?! – вынесла она приговор. – Мне надо уяснить, насколько священный газават сопрягается с оплатой. Сколько боевик получит за смертельный риск? Знают ли они, что их давно продали, что руководство республики подкупило московскую знать, что всем им вместе наплевать на разрушенные города, на тысячи убитых?.. Кстати, очень показательный факт. Как ты думаешь, что первым делом разбомбила авиация? Местный Центробанк! И только потом – комитет национальной безопасности и президентский дворец… Я хотела бы, чтобы ты помог мне задать эти вопросы своему бывшему подчиненному и его боевикам. Кажется, Раззаев до сих пор тебя уважает. Это большая редкость по отношению к русским.

– Прошлое трудно вырвать, не оставив следов.

– Поможешь? Из первых уст. Это очень важно…

– Постараюсь. Хотя я сомневаюсь, что они ответят, сколько им положили на лапу. Об этом не распространяются… Могут и в морду дать за любопытство…

Незаметно мы уснули, прижавшись во сне друг к другу. Не знаю, есть ли у нее парень, но она что-то ворковала, положила руку мне на грудь, время от времени всхлипывала и вздрагивала. В полудреме я жалел ее, несчастное существо, которое задумало воевать со всем злом в этом мире…

Скрипнула дверь. Я мгновенно вскочил. Замки выломаны. Жизнь нараспашку. Вошел сириец Джамаль, глянул на меня выпуклыми глазами, ничего не сказал. После таких безмолвных визитов спать не хочется… За ночь мы все-таки продрогли. В окнах – серый свет. Что принесет новый день?

Ксения тоже проснулась, я сказал ей «доброе утро». Выяснилось, что я провел ночь с очень симпатичной девочкой. Даже не подозревая этого. Вьющиеся светлые волосы, тонкий рисунок бровей и темные выразительные глаза. Она выскочила из-под одеяла, взвизгнула, съежившись.

– Какая холодина! У меня нос в сосульку превратился! Зачем приходил этот сириец?

– Не знаю. Наверное, хотел пожелать нам доброго утра, да забыл, как это по-русски.

Неожиданно в тишине раздался протяжный крик. Высокий звенящий голос возвысился над селением, будто внезапно обрушился с небес: «Бисмиллахи ар-рахмани ар-рахим!»

У меня мурашки поползли по коже. Где бы я ни слышал начало намаза, в Афгане ли, в нашей Средней Азии, крик муэдзина заставлял содрогнуться и благоговейно притихнуть.

– Что это? – испуганно спросила Ксения.

– Молитва.

– Ах, да, конечно, я сразу не поняла. Так неожиданно и страшно… Они молятся перед боем, чтобы закалить свои сердца?

Я посмотрел на часы: стрелки показывали ровно шесть.

Через некоторое время снова появился сириец. Он знаками показал на выход.

На центральной улице, куда мы вышли, у пустующего постамента стоял Раззаев в окружении пяти-шести боевиков. Подойдя, мы поздоровались, обойдясь без рукопожатий.

– Как спали? – спросил Шамиль.

– Я чуть в ледышку не превратилась! – начала профессионально кокетничать Черныш.

– Надо было затопить печку, – усмехнулся он. – Мой заместитель Салман отведет вас к нашим гостям. Вы сможете поговорить и убедиться, что с ними все в порядке.

– Мне бы хотелось поговорить и с вами, Шамиль! – сообщила Ксения. – Это очень важно для меня.

– Хорошо. Но не сейчас.

Салман, плечистый парень, которого портила сутулость, одарил нас пустым взглядом, мотнул головой:

– Пошли!

– Сколько у вас всего заложников? – не теряя времени, спросила Ксения.

– Я не считал, – ответил наш провожатый таким тоном, после которого что-то еще спрашивать не хочется.

Он открыл калитку ближайшего дома, мы вошли во двор, затем поднялись по ступеням. В комнате сидели мужчины разных возрастов. Самому старому было, наверное, не менее шестидесяти, а молодому лет шестнадцать. При нашем появлении они настороженно поднялись.

Мы поздоровались и представились. Салман сел на освободившийся стул, достал сигареты. Я решил отдать инициативу моей новой спутнице. Впрочем, она этого даже не заметила. Московская школа.

– Представьтесь, пожалуйста, – блеснув улыбкой, обратилась она к бородатому старику в черном овчинном полушубке.

– Мамед Абдуразаков я, сторож автоколонны номер пятнадцать из Кизила.

– Ну, как вам тут?

– Ничего, ничего. К нам относятся хорошо, последним куском хлеба делятся. Мы не в обиде на этих людей.

Его поддержал невысокий мужчина с седыми усами:

– Шамиль сказал, если кто нас обидит, он того тут же расстреляет! Они хорошо поступили: женщин всех отпустили.

– Мы боялись, что по автобусу начнут стрелять, – вступил в разговор еще один заложник. Из-под свалявшейся меховой шапки торчали только крючковатый нос и длинные черные усы, глаз словно и не было. А это все равно, что слушать в потемках.

Но Ксюшу это не смутило.

– Передайте, что мы все живы и здоровы и хотим, чтобы все быстрей договорились и нас выпустили, – снова заговорил сторож Абдуразаков. Его голос дребезжал, наверняка старик еле справлялся с чувствами. – Здесь со мной и племянник, Осман. – Он показал на самого молодого, который смущенно опустил глаза. – Нас не обижают, не издеваются. Мы хотим, чтобы все миром кончилось…

– А где вас захватили? – спросил я.

– На базаре, рано утром, – почему-то поспешно ответил старик и покосился на Салмана. Тот отрешенно курил.

– А чем вас кормят? – решил уточнить я.

– Иногда рис, чай, консервы, тушенка. Хлеба нет.

– Продукты где берете? – спросил я Салмана.

– В магазине. В домах что-то осталось… – лениво ответил тот и уже энергично сделал вывод: – Никто не голодает. Так и передайте всем, что заложники – это наши гости, мы относимся к ним с почетом и добром.

Ксения переписала фамилии всех заложников, и мы вышли на улицу.

– Теперь к заложникам-милиционерам! – распорядилась она.

– Ты будешь здесь командовать, да? – вспылил Салман. – Сейчас на уши поставлю тебя, будешь бегать по кругу.

– Если ты не хочешь нас провести, я попрошу, чтобы Шамиль дал нам другого провожатого, – вмешался я.

Салман ничего не сказал, пошел вдоль улицы. Ксения недоуменно посмотрела на него, я мотнул головой: «Пошли!» Мы миновали мечеть со сверкающим куполом минарета, недалеко от него находилось здание. Но прежде чем войти, я оглянулся. На поле, которое расстилалось перед селом, стояло затишье. Можно было разглядеть колонну автобусов на дороге, замершую тушку БМП, отдельные фигурки в серых комбинезонах. У меня появилось ощущение, что я влез в шкуру боевика. Не хватало только зеленой повязки и автомата. Людей разделяют не только убеждения. Их беспощадно и бесповоротно разделяет линия фронта – полоска земли, межа, по обе стороны которой обильно проливается кровь.

Милиционеры встретили нас враждебно. В клубе, где содержали их под охраной, повсюду стояли железные койки с матрасами. Кто лежал, свесив ноги в грязных ботинках, кто сидел, высасывая последний глоток дыма из крошечного бычка. Я решил не торопиться, вновь отдав приоритет более опытному коллеге. Она же сразу решила ухватить главное.

– Расскажите обстоятельства вашего пленения, – обратилась она к толстяку майору.

– Какие, к черту, обстоятельства! – выругался тот незамедлительно. – Спросите что-нибудь полегче.

– Как к вам относятся? – Ксения переметнулась к усатому капитану.

– Спасибо, пока живы.

– Как кормят?

– Как кормят, как кормят… – раздраженно отреагировал капитан. – Спросите еще: приносят ли газеты?

– Ребята, мы понимаем, что вам тяжело. Но поймите и нас, – я понял, что еще один неловкий вопрос – и нас отправят к чертовой бабушке. – Мы с таким трудом добрались сюда, а вы не хотите нам даже слово сказать… Можно хоть узнать, кто у вас старший?

Майор криво усмехнулся:

– Все сейчас равны… Ну ладно, спрашивай, чего хотел. Может, это будет мое последнее интервью, – хохотнул он, правда, не совсем весело.

– Репортаж с петлей на шее! – не преминул добавить кто-то.

– Ребята, чтоб вы знали, я не какой-то желтый щелкопер, а старший лейтенант запаса, воевал в Афгане, – на всякий случай сообщил я.

– В общем, намекаешь, что свой, – вынес вердикт усатый капитан. – Тут этих «афганцев» знаешь сколько? Даже фирменные есть – настоящие, из Афгана.

– Я в курсе, уже видел одного.

– Садитесь, – наконец предложили нам.

– Давно бы надо было сообразить! – Ксения не удержалась от язвительного замечания.

– Озвереешь тут… – Майор поднялся, почесал голову. – Моя фамилия, запишите, Стекольщиков. Я – заместитель командира.

– А командир где? – спросила Ксения.

– Что – разве не знаете? Его отпустили… Как была ситуация? Нас тридцать шесть человек, сборная команда из Новосибирска, стояли на блокпосту, охраняли дорогу, въезд в село… С утра – тишина, никто ничего не подозревает. И тут сообщение о событиях в Кизиле. Мы в полной боевой готовности. На следующий день, девятого, по рации нам передают: «Движется к вам колонна автобусов с заложниками». Что делать? «Ждите указаний!» Наконец поступает команда: «По автобусам не стрелять, пропустить беспрепятственно. Огонь не открывать!» Ну и вот… Остановились они у блокпоста, вышли вместе с заложниками, окружили нас, забрали оружие. Командир наш дал команду не сопротивляться.

– Подставили нас! – не выдержал один из молодых офицеров.

– Естественно, подставили, – прогудел высокий и худой, как жердь, старший лейтенант. – А они, – он кивнул в сторону непроницаемого Салмана, – все наши радиопереговоры слышали, сами потом рассказывали.

Я вытащил сигареты, жердеобразный оживился:

– Сигаретой не угостишь? А то мы тут без курева…

Я отдал пачку, и ее тут же пустили по кругу.

– Теперь нас трусами все считают, – зажав сигарету в крупных, почти лошадиных, зубах, процедил старший лейтенант и, обреченно махнув рукой, заключил: – Как же: новосибирцы сдались без боя, сложили оружие! А я вот что скажу, конечно, нас, может, и полегла бы половина, но автобусы в село не допустили бы. Покрошили все колеса, они бы никуда не делись.

– Не делись… Потребовали бы новые автобусы, – возразил капитан с ярко-рыжей шевелюрой.

– К тому времени уже «Альфу» бы запустили – на тех же автобусах, которые они запрашивали, и подъехали.

– Ну и завалили бы всех подряд, – не унимался рыжий.

Чувствовалось, что это давний, никчемный и бесполезный спор.

– Ладно, хватит уже. Одно и то же часами… – не выдержал толстый майор. – Мы выполнили приказ командования. У генералов, или кто там из местных руководил, были свои стратегические замыслы, в которые нас не посвятили…

– А теперь заварили кашу, – буркнул негромко старший лейтенант и покосился на боевика, торчавшего у дверей, – будем разменной монетой на этих торгах. А то и гляди, отстреливать будут по одному и выбрасывать на дорогу – чтобы ускорить переговорный процесс.

Последние слова предназначались только для меня.

Салман вышел на середину комнаты, произнес недовольно:

– Ну хватит жаловаться, а? Что – хлеба нет, кушать мало дают?

– Сигарет нету!

– У нас что – фабрика своя? У самих нет курить… Давай кончай разговор, время уже! Ясно, да?

Я кивнул и стал прощаться с арестантами. Хмурый капитан протянул мне руку, я почувствовал в ней бумажку, поторопился спрятать ее в кармане.

Во дворе Салман приказным тоном произнес:

– Теперь пошли, репортаж передавать будешь!

– Какой репортаж?

– Что видел – то и будешь передавать. Всю правду. Заложники живы, они для боевиков оппозиции как гости, им хорошо, кормят, как в ресторане. На службу ходить не надо, – он засмеялся от своей шутки.

– Это что – нажим на свободную демократическую прессу? – спросил я. Тон этого юного гвардейца меня покоробил.

– Какой нажим? Нажим вот здесь! – И он показал на спусковой крючок автомата. – Нажимаю – и человека нет. Очень просто!

И он опять рассмеялся. Определенно веселый боевик попался. Посмотреть бы на его чувство юмора в бою…

– Оставь для себя свой могильный юмор. Мне нужно встретиться с Шамилем, – потребовал я.

– Он сейчас занят.

– Я подожду.

Все было ясно. Шамиль махнул на меня, и теперь всякая юная падаль считает своим долгом покуражиться по случаю, клюнуть, повалять в грязи.

«Руски сабака, ты есть свыня!» – или что-то в этом духе…

Небритость моего лица как раз соответствовала оптимальному размеру щетины лица кавказской национальности. Меня можно было уже принимать за своего. Или по крайней мере проявить снисхождение. Впрочем, вот этого мне не надо.

– Мы с Шамилем братья по крови, – сказал я Салману, и не соврал. Юнец не знал, а бывший мой сержант Раззаев помнил, должен был помнить сухое русло, Волчью пойму, по которой мы уходили, вымазанные своей и наших братушек-ребят кровью, которых волокли на себе, изувеченных, неживых…

Салман выругался по-своему, зыркнул взглядом худого волка:

– Она пусть остается, а вы идите за мной…

– Ксения, иди туда, где мы ночевали! – приказал я.

Она выразительно посмотрела на меня. Кто знает, что она думает обо мне. Вчера откровенничала, сегодня видела, как я получил записку неизвестного содержания, а только что ей стало известно, что я одной крови с бандитом международного класса. Потрясающе противоречивый портрет коллеги.

Мы вышли на улицу, которая вела в никуда, потому что проходила параллельно невидимой линии. В трехстах метрах – и это было вполне видимым – окопались федеральные войска, ребята, с которыми я успел померзнуть, выпить водки и от которых черной ночью ушел по грязи к врагу. Невидимая линия – это линия фронта. И если оттуда залетит пуля несдержанного снайпера и войдет мне под ребро – все будет по справедливости. Потому что хорошие люди не бродят просто так на стороне бандитов. Они явно пособники, или подкуплены и по наущению делают за бабки черные дела.

Мы вошли в дом, как в гости. Беленое каменное одноэтажное здание, рассчитанное на многоступенчатую семью: «мазэ, фазэ, систер, бразер энд грэнд-мазер-фазер». Тут же пресмыкающиеся внуки… Конечно, царила пустошь, а память о семье – лишь голова от куклы Маши, нос от Буратино, а также осколки стекла. Растоптанный уют… Что может быть беспощадней и печальней вида вышитой салфетки с именем любимого, о которую вытерли ноги?

Салман показал на черный зев подвала, я спустился первым, прикидывая, не здесь ли общий могильник?

Бандюга спустился за мной, молотка в руках у него не было, а автомат болтался далеко за спиной. Он пошел вперед по гнусно-мрачному земляному лазу, пахнуло вековой плесенью, шампиньонами и молодыми крысами. Мы прошли шагов десять или пятнадцать, пригибаясь все ниже и ниже. «Просторная могилка!» – подумал я, принюхиваясь. Наконец впереди забрезжило. Мы очутились под бревенчатыми сводами, нора наподобие землянки. Да-да, в три наката. Свет пробивался сквозь длинную и узкую щель-бойницу. В этой яме сидели на табуретках Шамиль, уже знакомые мне сириец Джамаль, хмурый пакистанец Алихан и лицо русской национальности, побитое то ли ударами, то ли оспой – сплошь бугристое. У таких людей ломовой характер сочетается с безнадежной внутренней потребностью стать наконец порядочным. На шее у него болтался «АКМ», на котором отдыхали огромные, в синей живописи руки.

– Очень захотели найти меня? – спросил Раззаев. – А я только что послал к ишакам ваших парламентеров. Они предлагали ультиматум. Чтобы мы сдались…

Только сейчас, когда лучи солнца сквозь бойницы брызнули на лицо Шамиля, я удивился буквально фатальным переменам в нем. Совершенно незнакомый человек стоял передо мной. Камуфляжный костюм, черный тулуп – эта привычная одежда давно выела глаза. Раззаев изменился внутренне, а значит, по воле Всевышнего должна измениться и душа. Исступленная вера в победу, ненависть и презрение к врагу наложили на лицо отпечаток неистовости, монашеской отреченности, впалые скулы, черная поросль неухоженной бороды, глаза, сжигающие его самого…

О чем он думал, страдал ли или давно отдал свою жизнь на откуп Аллаху, посчитав, что получена индульгенция на «священный террор»?

– Да, – ответил я, – мне бы хотелось позвонить своему редактору.

– Пожалуйста, вот аппарат, – вежливо показал на телефон спутниковой связи Раззаев. – Только боюсь, что вы не успеете.

– Почему? – искренне спросил я.

Раззаев посмотрел на часы:

– Люблю точное время, когда минутная стрелка доползает до двенадцати… Итак, господа журналисты (тут я увидел выползающего из темного угла паренька с широким чулком вместо шапки на голове), ровно через три минуты начнется небывалое в истории побоище. Да, мы отказались сдаваться без всяких условий, и теперь все станут свидетелями так называемых жестких мер.

Ох, и поднаторел Шома в ораторском искусстве… Сказал бы он, сколько душ загублено по его вине.

Тем не менее я быстро воспользовался телефоном. Трубку долго никто не брал, и я уже усомнился в том, что переговорю с редактором, как послышался родной голос:

– Володька, ты? Говори, что нового?

– Встречался с заложниками. Содержат их нормально. Благодарны за хорошее отношение. Говорят, что делятся с ними последним куском хлеба…

– Ясно… – пробурчал за тысячу километров Сидоренко. – Синдром благодарного раба, которого оставили в живых…

– Видел и милиционеров, – продолжил я и тут вспомнил о переданной записке. Но я не мог ее даже достать – не то что прочитать. Что в ней написано? Все что угодно – в том числе и прямая провокация свихнувшегося от страха человека. Но в это не хотелось верить.

И тут по небу прокатился тугой звук, разжимая пространство, распарывая неестественную тишину застывшего села. Шамиль глянул на часы:

– Все точно по расписанию. Господин Раевский, артподготовка федералов к вашим услугам. Пишите, запоминайте.

Мой шеф в трубке тоже услышал выстрел из орудия.

– Что это? – спросил он.

– Вероятно, артподготовка, – ответил я.

Какое-то мгновение Владимир Михайлович молчал, потом буквально закричал:

– Ты где сейчас?

– Там, где и был…

– Ты с ума сошел, почему не ушел?

Тут началась шквальная канонада, голос бедного Сидоренко исчез, будто рассосался.

Я крикнул «пока», положил трубку и тут вспомнил о Ксении.

– Ты куда? – крикнул в спину мне Шамиль.

– За журналисткой!

Я уже устремился в черный лаз, толкнул кого-то в темноте, выполз наружу. Земля вздрагивала, черные сполохи взрывов уродовали ее, а мне надо было вылезти из окопа, пробежать несколько десятков метров, вытащить Ксению из дома и спрятать ее в нашей норе. Может, я поступал безрассудно, но в те минуты я не мог оставить ее одну, потому что именно я сказал ей находиться в доме…

Набрав воздуха, как для ныряния на глубину, вылез на бруствер, рванул с низкого старта, пригибая свою забубенную голову. Я не считал, что все пули летят в меня: стены домов прикрывали меня. Но свист и разрывы снарядов угнетали: слепые железные чушки, падающие с неба и норовящие шлепнуться под ногами. Кто хоть раз говорил, что артобстрел – это не страшно, не верьте ему. От прицельной пули можно спастись, петляя, как заяц. От снаряда не увернешься: жахнет – и вместо тебя – круглая воронка, по весне наполнится водой…

Позади меня что-то взорвалось, я запоздало упал на землю, обернулся: осколочно-фугасный снаряд угодил в стену дома, и она, будто помедлив, с глухим шорохом обвалилась.

Ксения, съежившись, как воробей на холоде, сидела на диване. Рядом стояла ее сумка – девушка будто решила присесть на дорожку.

– Володя? – вскинула она изумленные глаза. – Ты что – бежал сейчас по улице?.. Ты сумасшедший…

Я схватил ее сумку.

– Здесь оставаться нельзя! Пошли!

– Куда?

– В подвал… тут рядом… К Шамилю, – переводя дух, выплевывал я слова.

– Я останусь здесь! – испуганно сказала она.

– Не говори глупостей! Все дома сейчас раскрошат в пыль. Дурочка – не понимаешь?

– Я тебе не дурочка! – обиделась она.

– Хорошо, не дурочка, у нас нет времени!

Я схватил ее за руку, она слабо упиралась, пришлось шлепнуть ее по мягкому месту. Она отвесила мне ответную оплеуху, я сграбастал ее и почти понес. На улице она вырвалась, и мы побежали, почесали, сверкая пятками и всем остальным. Под огнем чувствуешь себя голым и незащищенным, все тело кажется сверкающим, а на спине начертан мишенный круг. Мы прижимались к заборам, пригнувшись летели напропалую, спотыкаясь на замерзших буграх грязи. Заслышав противный свист, я падал на землю, увлекая за собой Ксюшу, и она все время оказывалась подо мной, перенося это насилие безропотно.

– Тебе уже надо давать как минимум трижды героя, – сообщила она после очередного взрыва.

– Ты более дорогого стоишь, – заметил я, помогая встать.

Снова хорошо тряхнуло. Мы оглянулись: над «нашим» домом стояла густая пелена, черная шапка дыма отделилась и поплыла к нам.

Ксения заметно побледнела, виновато посмотрела на меня. Я промолчал. Нам оставалось совсем немного, открытое пространство в тридцать метров…

В окоп мы спрыгнули, испытав неземное счастье, будто очутились в райских кущах… По черному коридору прошли в бункер Раззаева. Его обитатели жили напряженной жизнью.

Мальчишка-журналист, бесцеремонно отодвинув от амбразуры «лицо русской национальности», нацелил камеру на поле боя. «АTN» – прочел я буквы на корпусе – известная американская телекомпания, задарма отправляющая наших ребят на съемки в самые «горячие точки»…

– Смотри, чтобы башку не оторвало! – предупредил я.

Он не отреагировал. Немало я повидал операторов в тех местах, где приходилось ползать под жгучими траекториями очередей – и всегда меня поражали эти ребята. Черт их знает, не все же за деньги? Азарт, охота за мгновением, цветной картинкой, имя которой – жизнь… А может, они особое удовольствие испытывают, когда просматривают отснятое в своей студии и медленно потягивают водку из высокого стакана, запивая холодным квасом…

Загрохотало еще сильней, посыпалась труха… Мы все пригнулись, я потянул оператора. Через минуту он опустился на пол.

– Все в дыму и пыли, ни черта не видно! – выругался он и протянул мне руку: – Лева Циркус, «АTN».

– Володя Раевский, газета «Человек и закон».

– Как раз ситуация по теме… – пошутил он.

Я попытался разделить его юморное настроение кривой усмешкой.

Пыль рассеялась, впереди я увидел окопы боевиков. Они хорошо постарались за эти дни: траншеи тянулись во все стороны, разветвлялись, исчезали под стенами домов. Но сейчас все сидели на дне окопов в готовности встретить плотным огнем атакующих – наших ребят. Я видел, как выехали на прямую наводку три боевые машины пехоты, блеснули красные вспышки, секундное запоздание – грохот и взрыв сплелись в один рваный звук. Прошелестели снаряды гаубицы, разорвались за нашими спинами. Подключилась спаренная зенитная установка, будто оглушительная трещотка; короткие очереди – и огненные стрелы полетели прямо в лицо, над головой обвал: крупный калибр прошил стену дома над нашими головами, посыпалась штукатурка, мы пригнулись; снова вразнобой ударили боевые машины, вслед за ними с грохотом, буквально из земли, вырвались хвостатые ракеты: собровцы подползали все ближе, и лучшим оружием была сейчас одноразовая штука со смешным названием «муха». Я посмотрел налево. Оранжевые стрелы очередей исполосовали небо, метрах в двадцати лопнуло огромное пламя, обдав огненными брызгами, меня отбросило ударной волной, в ушах залипло, пронзительный звон – долбанули из огнемета «шмель». Земля вздрагивала – ей тоже было страшно… Что-то взрывалось за нашими спинами, в глубине села, в паузах было слышно, как ухал миномет… Я больше не рисковал высовываться, Ксения, как мышка, притихла в углу, оператор же вновь полез к бойнице. Возможно, он считал, что камера спасет его от прямого попадания.

Гнусно и печально, если нас замочат наши же парни: рыжий Саня Иванов, Серега Черный или Бабай, которые буквально в трехстах метрах взводят реактивную гранату, посылают вдогонку «мухе» крепкую очередь по моей бойнице… Никогда я еще не был в более худшей ситуации. Они подползали, по камышам арыков, по желтой сухой траве, по вспаханному полю, в бороздах которого подтаивал снег – оно было полосатым…

Канонада слилась в единый непрерывный гул, все огневые приспособления для уничтожения методично выплевывали металл, который рвал землю, крушил камень, добираясь до самого мягкого материала – человеческой плоти. Я вжался в землю, инстинктивно понимая, что именно она – наилучший бронежилет. Рядом со мной на скамейке спокойно курил Шамиль, он наслаждался самим собой. Салман был на позициях, а славянин, которого все называли Удавом, сидел на корточках в углу и время от времени сплевывал.

Не успели мы опомниться, как небо буквально завибрировало от гула: в атаку пошли вертолеты огневой поддержки. Ветер вынес из села черный клуб дыма. Огромным джинном он понесся на наступающих, разделился на две части и исчез. Первый вертолет – злобная птица – пошел на заход, раздался сухой жесткий треск, заглушивший все звуки, будто резко переломили сноп мерзлого хвороста, вспыхнули дымные сполохи под брюхом – и выскочили едва заметные рисочки неуправляемых ракет. Несколько смертельно долгих мгновений, и земля, жилые дома приняли взрывчатку. Все затряслось, заходило ходуном, череда взрывов, огненно-черные сполохи, вспыхнули пожары; раскаленный камень, черные дымы. А вслед уже шла другая вертушка, испускала ракеты и, уходя в сторону, роняла яркие «икринки» – тепловые выстрелы, страхующие от ракет «стингер». И снова ненасытный гул вертолетов «Ми-24». Я заметил, что на борту уже иной калибр – управляемая ракета. Она сорвалась с направляющей, хорошо было видно ее черное игольчатое тело, она разогналась и, слегка виляя, ушла в сторону центра села.

Запоздало обрушился гром, сотрясший небо, раздался взрыв еще более страшной силы, земля вздрогнула. Когда пришли в чувство, увидели, что вновь пошли в атаку «крокодильчики». В какофонию звуков вплетается грохот артиллерии. Шамиль страшно ругается, половина ругани – на русском, он куда-то исчезает, ему надо руководить обороной. Я замечаю, что в поле густо чадит черная точка – будто подожгли пару десятков колес: с холодным ужасом сознаю, что подбили боевую машину пехоты…

Первые потери своих воспринимаются с безнадегой и саднящей болью…

«Бум! Бум!» – с нашей стороны вновь заработал миномет. В моей голове все смешалось. Я поймал себя на мысли, что называю нашими боевиков, что подспудно жду, когда они остановят наступающих. Нелепость моего положения усугублялась и тем, что в пылу штурма я мог «заслуженно» получит пулю от своих. Истинно своих…

– Держи!

Я оглянулся. Шамиль протягивал мне автомат.

– Если мы не убьем их, они убьют нас. Ты сам повторял это в Афгане…

– Я по своим не стреляю.

– А мы, значит, чужие?

– Вы тоже свои.

– Это вы, русские, считаете так.

Раззаев ушел, а я высунулся, стал наблюдать. Ксения тоже поднялась, но я решительно и молча усадил ее на место. Вертолеты, похоже, отбомбились. Артподготовка закончилась. Деревня горела, и о разрушениях можно было только догадываться. Собровцы подползали – шевелящиеся на поле серые точки. Они не могли выпрямиться во весь рост: с нашей стороны началась отчаянная пальба, чувство нереальности происходящего захватило меня, я был в зазеркалье, в перевернутом мире. Вокруг шла война, но я не стрелял, как обычно, из автомата или пулемета, хоть и находился в эпицентре безумного действа, в котором участвовали десятки, сотни, тысячи людей – мои друзья-собровцы, мой лучший сержант Шома Раззаев со своей бандой борцов за независимость… Судьба устроила всем нам приглашение в фантастический иллюзорный сон. Мы все бредили, всей страной, под веселым, бесшабашным руководством горького седого мужика, который косноязычно пытался, чтобы мы его поняли… Его проклинали все – от зачуханного солдата до прожженного боевика-исламиста. Полковники и рядовые крыли его одинаковым матом, а генералы тихо поругивали в своей среде…

Удав высунулся, приладил автомат на бруствер, прицелился, послал длинную очередь.

– Что ж ты, сука, по своим стреляешь? – не выдержал я. – Или ты не русский?

Он повернул ко мне голову, посмотрел мертвенным взглядом, с каким потенциальные убийцы воспринимают что-то досадное и малоприятное, разлепил плоский рот:

– Это не твое собачье дело – по кому я стреляю… Белый дом обстреливали тоже русские? А мента замочить для меня первое дело.

Он выстрелил еще один раз и ушел. Я его раздражал.

Наступающим не давали поднять головы. Поле, проклятое поле, где все как на ладони, жалкие кусты камыша не спасут от жгучих пуль снайперов. Сколько уже сейчас лежат там, уснувших в мгновение? Сколько раз я видел подобную страшную неожиданную смерть, и каждый раз она поражала своей бесконечной вселенской несправедливостью…

Снайперы засели на крышах, и они видели всех, лишь выбери цель. Привычный приклад у щеки, послушное перекрестье прицела, наплывающее на очередную жертву. Короткий хлопок – и в круглом поле окуляра еще одна короткая смерть – обыкновенная и никчемная.

Боевики подбили еще одну боевую машину, видно было, как выскакивал оглушенный экипаж, как выносили тяжело раненного, а может, убитого…

Опять с нашей стороны методично заработал миномет. Я физически ощутил, как все ближе и ближе ложатся мины, как трудно нашим бойцам втиснуться в сухую корку земли, чтобы спастись. Ребят швырнули, как на раскаленную сковородку, ни спастись, ни перекреститься, ни головы поднять. Я понял, что атака захлебнулась, что никто не даст команду напропалую идти на пулеметы, не те времена; обороняющиеся засели прочно, они будут грызть землю и камни, но просто так не выйдут из домов, окопов, подвалов…

…Когда стрельба стала затихать, я вспомнил о записке, которую мне передал офицер. При нас безотлучно находился Джамаль. Когда он задремал, я достал ее и при свете горящего здания прочитал ее.

В ней значилось: «Л/с 250-260 чел. 4 крупнокалиб. пулемета, 50 ящиков с патронами, гранатами, около 100 "мух" и "шмелей", три 92-мм миномета.+ наше: 36 автоматов, 3 – ПК, 15 "мух", 5 "шмелей", 20 ящиков с патронами, 2 ящ. с руч. гранатами, 2 – гранатомета, около 20 выстрелов». Я все понял: милиционер дал мне подробную раскладку арсенала бандитов и захваченного оружия. Все это железное дерьмо могло стрелять очень долго. Если бы оно хранилось в одном месте, можно было бы рискнуть подорвать его. Но его, конечно, давно распределили между собой. И отнять или уничтожить его не сможет даже супергерой. Записку я тут же уничтожил, запомнив ее содержание.

Оператору разрешили снимать все, кроме боевиков. Мы пошли по селу, еще вчера оно ничем не отличалось от других подобных в этом районе – белые каменные дома, высокие металлические заборы, охраняющие семейный порядок, уют и покой. Ныне же мы шли по обломкам. Ксения порывисто вздыхала и подавленно смотрела по сторонам. «Зачем это нужно?» – повторяла она. Лицо ее потемнело, а когда она увидела оторванную человеческую кисть, а через несколько шагов – ногу в ботинке, стала трястись в нервной лихорадке. Я взял ее за руку и крепко сжал: «Ты ведь не первый раз на войне?» – «Да… Но такого я еще не видела…» Я отвел ее обратно в подвал и попросил никуда не выходить.

За нашими спинами сухо потрескивали выстрелы, но еще более страшно и безнадежно догорали дома, громко лопался шифер, вывороченные наизнанку стены обнажили внутренности комнат: обугленные остатки непременных ковров на стенах и полу, разбросанная утварь, обломки мебели, тряпки. Неожиданная для села, как горный обвал, война устроила беспощадную ревизию людским жизням. Колонна автобусов, остановленная в селе, перевернула счастливую страницу в судьбах. Все, что до этого казалось для жителей безрадостным, стало светлым и счастливым воспоминанием, потому как сам сатана приехал на длинном хвосте, собрав вокруг тысячи вооруженных озлобленных людей и отдав им команду на уничтожение друг друга.

Нас преследовал кислый запах гари. Но камера не снимала запахи, а моя ручка не способна была запечатлеть пляшущий свет пожарищ.

Я проклинал тот день, когда решил стать журналистом. Я давно разочаровался в войнах, которых повидал больше чем достаточно. И вот теперь я снова в дыму и огне, ступаю по черной земле среди обломков и хаоса. Чтобы полюбить войну, нужно полюбить смерть.

Мы пошли к мечети – сооружению из белого камня с непременным минаретом, не таким, конечно, как в сказочном Самарканде, но достаточно внушительным, с серебристым куполом.

– Убери камеру! – сказал я Циркусу, завидев аккуратный ряд тел, выложенных у стены. Их было около десяти, вокруг молча стояло еще человек пятнадцать. – Там убитые боевики…

– Эх, снять бы… Цены не было бы таким кадрам.

– Не рискуй, разобьют камеру, потом еще пристрелят.

Мы развернулись и пошли в обратном направлении – боевики приметили нас и, кажется, готовились разорвать на куски, если мы только посмели бы начать съемку…

Снова начался обстрел. Пули свистели совсем рядом, над головами. Мы прыгнули в спасительный окоп, в котором промерзли около часа. Война превратилась в позиционную – с вялыми постреливаниями и отдельными взрывами. Хорошо это или плохо, сидя в окопе и слушая стоны раненого боевика, толком и не разберешь…

Нас всех хитроумно разделили и рассадили по окопам. Мы танцевали боевые вдохновляющие пляски под знаменами – за нами следили с трибун и из окон высоких кабинетов, пряча усмешки в усах и толстых складках щек. Нам поощрительно улыбались и, смахивая слезу, посмертно награждали. Все это называлось священным долгом, делом чести и совести. Мы сами отрыли себе окопы. И те десятеро боевиков уже легли в них навечно. Мне их жаль, не потому что им немного не повезло, а потому что их обманули. Все убитые на войне – обманутые.

Решатся ли все мировые проблемы, если создать Министерство Совести?

…Возвращаясь, мы встретили Ксению. Сиреневая куртка ее была в черных пятнах, она озиралась, слегка пошатывалась, будто натощак выпила стакан вина. Но я сразу понял, в чем дело.

– Что с тобой, девочка? – спросил я участливо, взяв ее за руку.

Она доверчиво прижалась ко мне, глаза блуждали.

– Нас накрыло, не знаю, снаряд или бомба, стена рухнула, трех заложников убило, крыша завалилась, я ничего не слышу, все звенит, голова… страшно раскалывается…

– Она контужена! – тихо, как мне показалось, сказал я Леве.

Она поняла то ли по губам, то ли я сказал достаточно громко – я ведь и сам оглох.

– Я не контужена… Все нормально. Только заложников убило: молодой парень и еще двое, они из Кизила все. А я была в другой комнате, и мне повезло…

Я не знал, как на нее повлияет контузия, люди ведут себя по-разному: кто впадает в тяжкую депрессию, у кого начинается яростный психоз, паника, из-за чего многих бедолаг стреляли на войне без суда и следствия за паникерство и трусость…

Она очень тихо сказала:

– Если со мной что-то случится, возьмешь ключи, – она показала связку, – в моем сейфе в редакции документы, о которых я тебе говорила.

– Ты не в себе! – ответил я.

Знал бы я, чем обернется контузия Ксении Черныш, девчонки из «Дорожной газеты», с которой судьба свела меня самым странным образом. Я сентиментален и влюбчив. И если с женщиной провел ночь, даже самую целомудренную и честную во всех отношениях ночь, в моей душе появляется неизъяснимая свежесть, будто принесенная таинственным ветром, я прихожу в легчайшее жизнерадостное расположение духа, меня будто что-то подстегивает и приподнимает. Я решил, что обязательно встречусь с Ксюшей в Москве, мы заберемся в какой-нибудь уютный ресторанчик и будем вспоминать эти черные дни, которые поблекнут, потеряют свои краски и станут уже чем-то далеким и только лишь чуть-чуть тревожным.

Мы пошли дальше, но нас остановили двое русских бойцов – при полной форме, но замызганные и без знаков различия. Пока еще не стемнело – определить их принадлежность к Российской армии можно было уже издалека.

– Не ходите туда! – крикнули они нам. – Там на окраине села наши. Подстрелят в темноте.

– А вы кто? – спросил я.

– Пленные мы! – просто ответил один из них.

– Оттуда? – удивился я спокойному ответу.

– Да нет, нас уже полгода за собой таскают. Мы в засаду попали. Командира нашего сразу убили. А мы и выстрелить не успели, на нас автоматы наставили…

– А родом откуда? – спросил Лева.

– Я из Рязанской области, Олег меня звать, фамилия Новых. Напишите про нас, чтоб мать с отцом знали, что живы.

– И про меня тоже, – тут же попросил второй. – Паша Просиненок из Почепского района Брянской области.

– Ну и как вам, плохо? – сделав видимое усилие, спросила Ксения. Я ее поддерживал под руку. Мне казалось, что даже среди пожарищ это выглядело вполне нормальным.

– Сначала побили нас, в подвале держали… Мы боялись, что нас кастрируют. Были такие случаи в начале войны. Но ничего, терпеть можно. Обзывают всякими словами. Заставляют работать на них, ну, боеприпасы таскать, посуду мыть, здесь окопы рыли. Во – мозоли кровавые.

– А кормят как? – спросил я, стараясь найти на лицах следы голода.

– Как кормят… А что у них есть – то и нам дают. Мяса много. В полку так не давали.

– Значит, жизнью довольны и бежать не собираетесь? – мрачно спросил я приспособленцев.

– А куда? – философски рассудил Паша Почепский. – Если они не поймают, значит, попадем к нашим. А наши начнут разбираться, еще под суд отдадут, скажут: дезертиры. Нам ведь еще по полгода дослуживать до дембеля.

– Справок, что были в плену, пока не дают! – весело добавил Олег. – Да и какая разница, где перекантоваться: там или здесь? Война несправедливая, вы сами, журналисты, об этом пишете. Вы ведь из газеты, верно? Не-е, с телевидения – камера у вас.

Паша поправил свой грязный бушлат, вытер рукавом черный лоб, решительно попросил:

– Снимите нас. Пусть родичи увидят!

Они стали по стойке «смирно», выпятили животы и помахали руками в объектив.

Потом мы сели на уцелевшую скамейку возле уцелевшей стены, я достал оставшиеся сигареты, и мы все впятером закурили. Справа от нас шла стрельба, там на окраине села закрепились наши бойцы и теперь сами держали оборону. В небе что-то глухо разорвалось, будто прозвучал недалекий гром – и в облаках повисла гирлянда из семи огней, потом мы различили гул улетающего самолета. Пощипывал мороз, что-то накатило, вспомнилось, мимолетно от Рождества, от Нового года, бесшабашного прошлого, со снежками и шампанским. Огни медленно плыли на парашютах, заливая поле битвы серым безжизненным светом. Ветер относил это созвездие, тени удлинялись и медленно затухали.

– Домой бы сейчас, – не сказал – простонал Паша.

Олег безнадежно вздохнул.

– Первый месяц к нам вообще как к скотам относились, – прорвало вдруг Пашу. – Без пинка или тычки ни одного дня не проходило. Держали в подвале, потом в яме, кричали, что русские солдаты – трусы, они воюют против женщин и детей… Несколько раз обещали расстрелять как военных преступников.

– А я им сказал один раз, что у них весь народ бандитский, – вспомнил Олег. – Так они меня целый час ногами кантовали, пока я не признал свою ошибку и не извинился перед великим народом… Вот такие дела…

– Потом самые злобные куда-то исчезли, может, удрали или их наши поубивали… – добавил Паша, судорожно высасывая последние капли никотина из сигареты. – А сейчас вроде как свои уже стали. Привыкли к нам.

Я не удержался от вопроса:

– Что – и ни разу о побеге не думали?

– Когда мы хотели убежать – нас тогда сильно охраняли. Потом уже привыкли, слышали, что пленных обменивают…

– Ну а сейчас чего ждете? Вон она, свобода, – триста метров прямо, – баранье долготерпение ребят вывело меня из себя. – Хотите – прямо сейчас выведу вас? А то сидите – сопли распустили…

– Такой крутой – да? – презрительно ухмыльнулся Олег. – Ты журналист, тебе чо, житуха не дорога? Свобода, ха! На кой черт мне такая свобода с дырой во лбу? Подождем со всеми заложничками, пусть нас освободят. Вон сколько федералов нагнали… Нам теперь некуда торопиться.

Тут и Паша поддержал:

– Ты, мужик, видно, человек неопытный, гражданский, войны толком не видел, а хочешь учить нас…

– Я бывший офицер спецназа, – решил я внести ясность. – И отвечаю за каждое свое слово.

– В таком случае я – космонавт номер один, а Паша – номер два, – продолжал ухмыляться Олег. Вероятно, он считал, что косая сажень в его плечах позволит ему раскатать меня по стене, возле которой мы прятались от выстрелов. Он даже потрепал меня по плечу.

Отлупить наших военнопленных в тылу врага – это было бы экстравагантным поступком. На их счастье, из темноты вынырнул Шамиль. Вероятно, он слышал последние слова и пытался понять суть нашего разговора, но как истый восточный человек сделал вид, что ничего не слышал. Иначе зачем тогда нужно подслушивание?

– Это что за посиделки? – спросил он грубо. Над нами как раз вновь зависло «созвездие», сброшенное с самолета. Я увидел вблизи глаза Раззаева, злые, скорее даже зловещие, и еще – фатальную неизбежность в их черной глубокой бездне. «Он скоро умрет, и умрет нехорошо», – отчетливо и ясно, будто стал ясновидящим, понял я.

– Вы почему бездельничаете? Почему не на окопах? Все пошли за мной!

Не задавая вопросов, все потянулись за ним. Позади нас неслышной походкой вышагивал пакистанец Алихан. Он конвоировал нас…

Смерть ходила и рыскала над нами. И вовсе не количество мин, пуль, снарядов были эквивалентны ее дьявольской силе. Смерть накапливала свою энергию, выбирая вместе с Судьбой нужных ей людей, кому-то уже сыграв предупредительные «звоночки», а кого-то, возможно из-за нехватки времени, и без этого внеся в похоронные скрижали.

Смерть была вечной противоположностью времени. Время не сжималось, не растягивалось, оно шло своим чередом. А в полутора километрах или в трех, где расположился командный пункт, принималось решение о судьбе блокированного села. Полевой командир Шамиль Раззаев, зажатый в угол, тоже просчитывал варианты и тоже надеялся повлиять на Судьбу, которая давно уже определила жертвы – великую дань Смерти. И случилось это раньше, намного раньше сегодняшнего дня. Но даже тем, кто назвал себя смертниками, отдавшись воле Аллаха, хотелось, чтобы время не исчезало в Смерти…

Возбужденный Шамиль рыскал среди обломков, его заместители клацали зубами и затворами, пытались загнать ошалевших заложников под полуразваленные стены, дома, где их можно было подвергнуть или счету, или наказанию.

Внезапно загрохотало со всех флангов и сторон, Шамиль рванулся, исчез в темноте, над нашими головами, затмевая созвездия люстр, промчались жгучие ракеты. Опять разорвалась земля, трещина поглотила мой слух, разум, я катался по огненной земле, пытаясь спастись от огня, очнувшись, я понял, что все привиделось, что наступает время малого Апокалипсиса, что белоснежные кобылицы с ногами – молниями от стратосферы – предвестницы хаоса и божьего суда, непременно поскачут, вздымая полынь, калган, сникший камыш, траву-мураву в единое перекатиполе, в клубок летнего зноя, убегающее пространство. Огонь проскакал мимо, меня не задел…

Я полз до тех пор, пока не провалился. Очнулся я на дне Вселенной. Резкий голос с акцентом что-то надрывно вещал над моим ухом, вот-вот разорвется барабанная перепонка…

Я перевернулся на спину, ощутив резкую боль в плече. Шамиль, это был он, склонился надо мной. Он взял меня на руки и понес, я засмеялся, до того картина напоминала полотнище «И. Грозный сделал что-то не то с сыном». Все остальное я помнил отчетливо. Он перевязал меня, заметив, что рана скользящая. Я сказал, что даже это меня не пугает – до сих пор полдюжины осколков совершают им только известный круговорот в моем теле.

Вдруг все стихло – будто разом упали все свистящие, гудящие, лопающиеся железки, несущие для меня смерть. Стены окопа навязчиво пахли могилой, сырая земля у самого лица, и еще метр семьдесят выше головы, я оперся здоровой рукой, где не резала боль, в глазах помутнело, пролетел облачный неболетун, сбросил созвездие дымных огней, временный свет отразился на наших лицах; Шамиль ждал, что скажу я в ответ на его благодеяние: как же, он меня перевязал.

– Где Циркус? – спросил я.

– Он ушел, я его отпустил.

– А Ксения?

– Там! – неопределенно махнул он рукой.

– Что ты хочешь? – с трудом выразил я свое полное равнодушие к происходящему.

– Хочу познакомить тебя с женщинами. Телевизионщику, сам понимаешь, показывать их было нельзя, ну а для тебя, как это говорите вы, журналисты, эксклюзивчик…

– А Ксению можно позвать на этот эксклюзивчик?

– Зачем? Ты ведь журналист, только для тебя встреча…

– Ты что-то недоговариваешь, Шамиль.

– Я не знаю, где эта чертова девчонка, – вдруг резко отреагировал Раззаев. – Я не могу уследить за всеми. На одних ментов только три человека пришлось выделить, ждут момента, чтобы улизнуть. Я сказал: стрелять на поражение… Я не знаю, где она…

– Веди, – сказал я устало.

И они тут же появились. Вынырнули из хаоса разрушений, из дыма, гари и пожарищ – хрупкие фигуры, в коротких китайских пуховиках, измазанных в серой глине, с автоматами, донельзя усталые, поникшие. А может, мне так показалось. Молодые обе, лет по двадцать пять… Одна из них – сильно чернявая, была в платке, вторая – в коричневой вязаной шапочке, спущенной почти до подбородка. Они смотрели на меня, словно ждали команды «фас», «апорт» или «служи»…

– Задавай вопросы! – сказал Шома.

Бывает же такое. Я ожидал увидеть прожженных полубаб, полумужиков в штанах и полумаске. Но мне едва подала знак рукой худенькая женщина в платке, надвинутом на самые глаза, ее винтовка лежала на свежем обломке, она ждала, когда я начну задавать ей вопросы.

– Какие черти вас сюда привели?

Шамиль стоял рядом, он поощрительно кивнул, женщина метнула на него взгляд, как мне показалось, презрительный, тотчас отвернулась.

Я задал вопрос и пожалел.

– Даю вам десять минут, – сказал Шамиль.

– Никогда не равняйте нас по себе, – ответила мне женщина. – Вы – журналист, что хотите, то говорите. Сегодня вы здесь погеройствовали, а завтра в Москву свою уедете, а мы здесь останемся… У меня дом разрушили, у меня мужа убили… Я детей на свою мать оставила, я пошла мстить. Я буду убивать до тех пор, пока ваш президент не уберет войска, моя месть священная, потому что я борюсь за освобождение своей родины от русских захватчиков.

– И тебе не жалко этих пацанов, ведь ты сама мать?

– Сейчас русские матери приезжают, да, ищут своих детей… Я им говорила: пусть все матери приедут сюда, мы встретим всех, поможем, пусть забирают своих сыновей – и тогда война кончится, одни генералы останутся воевать… Нас никогда не победить. Если убьют всех наших мужчин, оружие возьмут наши женщины, а мы будем мстить еще больше.

– Но вы же взяли заложников. Они тут при чем?

– Мы им не сделаем вреда, это ваши войска стреляют в них, безоружных.

– Как тебя звать? – спросил я.

– Ну, Лейла, – недовольно дернув уголком рта, ответила женщина. Я заметил маленький шрамик на ее губе. Она подчеркнуто демонстрировала непочтительность. Для нее, восточной женщины, мужчины существовали только ее национальности.

– Твое оружие – снайперская винтовка? – продолжал спрашивать я, стараясь не обращать внимание на показное высокомерие. Я вынужден был поддерживать правила игры, я журналист, гражданский шпак, досаждающий назойливыми вопросами… – И ты стреляла сегодня?

– Да, и с большим удовольствием. Одного точно убила или ранила, – спокойно сообщила она. – Он дернулся. Потом его утащили в арык…

Лейла выдержала мой взгляд. Таких, как она, останавливала только пуля.

– А позвольте узнать, как вы очутились здесь? Вы, кажется, некоренной национальности? – задал я вопрос второй девице, глядя в ее светлые очи. – И позвольте узнать ваше имя.

– Марией звать, – ответила она с акцентом, в котором я сразу признал украинский, точнее, его западный вариант, с явной примесью польского пшеканья. – А чого я здесь – подобается мне стрелять в москалей. А то их развелось, як тараканов.

– У тебя тоже кровная месть? – уточнил я.

Она даже не пыталась скрыть своей ненависти:

– Мне просто москальские рожи не нравятся. Они все тупые.

– И моя?

– И твоя – в особливости… Вы, русские, всегда сидели на шее у украинцев. Ваши мужики только водку пьют, работать не умеют, в грязи живут и жрали за счет Украины…

– Спасибо за откровение. Когда-то пограничником я защищал западные границы незалежной Украины… Впрочем, это к делу не относится… Вот ты сейчас хорохоришься, а ведь воюешь просто за деньги. Но они уже не помогут. Войска окружили село, и ты уверена, что выживешь? Надо тебе помирать за чужие интересы? Поверь мне, бывшему офицеру, я воевал в Афгане, ситуация очень хреновая…

Что-то похожее на страх мелькнуло в серых глазах, но всего лишь на одно мгновение. Непослушный локон выбился из-под коричневой шапки, испачканной в глине. Она ткнула мне в живот стволом винтовки:

– Ну ты, болтун, сейчас сам умрешь! Шамиль, застрелить его?

Шамиль, молча слушавший разговор, отрицательно покачал головой.

– Не надо убивать человека за то, что он заблуждается… Убивать надо вооруженного врага. Беспощадно!

Мне показалось, что даже борода его наэлектризовалась, не говоря уже о полыхающих глазах.

Я впервые позавидовал его одухотворенности. Может, действительно в фатальной безнадеге этим людям помогает отрешенная вера: «Ла илаха илля ллаху ва Мухаммадун расулу-л-лахи! – Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед – посланник Аллаха!»

И я представил, что Господь наш Иисус въехал на осле в разрушенный Город с пугающим названием… И православная паства встречала его с криками радости, другие же плакали и протягивали руки, указуя на гробы и мертвых, которых было великое множество. Тут появились и матери солдатские, невиданные во все всемирные войны… Ведь что-то случилось, да, что-то случилось с русским воинством: матери, взявшись за руки, пошли на вражеские цепи, и самые злобные и болезненные убийцы опустили автоматы, отсоединили магазины с патронами, – женщины шли на них… И дрогнуло сердце, отданное Аллаху на борьбу и на смерть…

Грязен человек Европы, смешно складывает руки, стремясь показать, что постиг Божественную Истину… Он суетлив, хочет все сразу, заявляет себя победителем, решает все проблемы, вспыхивает, осыпает женщину яркими цветами, чтобы назавтра предстать перед ней серой и сухой полынью.

Человек Востока не изменит своей страсти. Он будет жестоким, он схватит за жилы, он накричит так, что все соседи, усмехнувшись, одобрят: «Муж кричит – значит, жена права». Причем женщины могут подумать наоборот. Кстати, и в этом отличительная особенность восточного уклада жизни.

И у самых бородатых, у тех, что стальная проволочка блестела в бороде сединой, но не в сердце – видно, тоже жило воспоминание о былом СССР, о смешанных школах, о том, как пацанами, вне зависимости от национальности, жили, мечтали, сотворяли благородные или дрянные, хулиганские мальчишечьи дела…

Теперь все это покрылось приветом…

– Лейла, ты тоже ненавидишь русских?

– Зачем так спрашиваешь? – спросила она, вздохнув и умудренно покачала головой. – У меня русские соседи были – как родственники, все праздники проводили вместе, они к нам приходили, как себе в дом, и мы тоже…

Она печально задумалась, видно, прошлое, будто птичье крыло, коснулось и улетело, оставив дымку грез…

Каждая пауза нашего разговора становилась паузой разговора с призраком, причем я сам был призраком…

Я уничтожался и унижался…

Шамиль взахлеб говорил о Республике, когда он увлекался, акцент звучал сильнее, проскальзывали незнакомые слова; он осекался, хмурился.

Я стоял в стороне, неразгаданные женщины стояли рядом, не уходили, ждали действа. То есть танцев? Ведь Вытегра, где я родился, – наш русский танцевальный Лас-Вегас. Вот прямо сейчас пригласить ближайшую – в платке по самые глаза… Откажется? Или другую – я же вижу, что не мусульманка, что обязательно войдет в понятийный контакт, как говаривал профессор Святозаров, которого я снова потерял…

– А почему вы ушли из пограничников Украины? – запоздало спросила Мария. Возможно, она почувствовала во мне скрытого украинца.

Я не стал врать:

– Не захотел второй раз принимать присягу!

Девушка скривилась. Контакт был окончательно утерян. Видимо, она ждала, что я отвечу что-либо нейтральное и вполне уважительное: например, за аморальное поведение в быту, финансовые аферы с портянками или беспробудное пьянство. Но я не оправдал ее высокого доверия. Я оказался политическим, то есть типом самой гнусной категории. С такими не спят в кровати, не дружат и не ходят в кино.

А вот Лейла, молодчина, меня поддержала:

– Настоящий мужчина не клянется дважды. Тот, кто поклялся дважды, – предаст трижды…

– Молодец, Лейла, тебе бы в президенты вместо дяди Джо.

Она зарделась. Может, я затронул самые сокровенные струнки ее души? Да-да, пример Турции, Филиппин, Индии, Пакистана тайно вдохновлял ее! Я не стал продолжать тему… Зачем насмехаться над несчастной боевичкой, полуоглохшей, неумытой, с грязными заскорузлыми ногтями, которая, кажется, разучилась всему, кроме стрельбы на поражение…

– Все, идите! – сказал вдруг Шамиль. – На сегодня хватит…

Когда они ушли на свои позиции, я снова спросил:

– Где Ксения?

– Не имею понятия…

Я вгляделся в его блестящие глаза. Кажется, он выкурил хороший косячок… А я и не заметил.

Мне пришлось надолго замолчать, чтобы пришерстить свои мысли и немного очухаться перед очередным артобстрелом. Я почувствовал, что он врал. Врал безбожно и беспощадно… На мое счастье, его позвали, случилось что-то важное, скорей нехорошее, потому как фортуна не могла улыбаться, когда ее слепые ангелы имели несчастье приземлиться прямо в раскаленную смолу.

На левой околице слепыми хлопками прозвучали выстрелы. Пули не долетали до меня.

Дом, где мы ночевали с Ксенией, немного покосился, я не стал в него заходить. Я знал, что моя ночная стрекоза вряд ли бы отсиживалась в плохо пахнущей конуре. Пригибаясь, пошел дальше. Меня поразил зеленый железный забор. Такие заборы с нехитрым ажурным узором по кромке тянулись вдоль улицы, за ними продолжалась обязательная серая стена, периметром окружавшая уклад семьи. О, мусульманское счастье своего подворья, с глухими стенами, за которыми пришлому человеку всегда раскрывался фейерверк гостеприимства.

Железный забор свистел дырами – острые края были направлены в мою сторону – значит, жгучие и крепкие пули вырывались со стороны двора.

Я узнавал смерть по малейшим признакам, часто это проклятое предвосхищение сжигало мои нервные клетки, я не хотел этой встречи, она сама называла себя, – и мне приходилось присутствовать при ее приговоре.

Железная дверь взвыла, заскрипела – и я увидел… Будь все проклято… Розовые мечты, сполохи темной ночи, наше тепло прижавшихся тел, все умерло и распласталось на сыром подворье. Ксения лежала, ее поза не оставляла сомнений, мой проклятый опыт, мой навострившийся на смерть глаз все понял: убили девчонку, убили ни за что, за невинность…

Я склонился над ней, тронул холодную щеку – я знаю, умерший воспринимает это как лучшее восприятие доброй памяти о нем… Под телом натекло вишневое пятно – странное, нелепое, совершенно ей не нужное. Но даже если бы я принес ворох тряпок и вытер все до последней капли – все равно бы не смог ее оживить. Только сейчас разглядел, что Ксения получила по крайней мере пять пуль. Рваные раны, потеки крови… Очередной случай…

Она лежала навзничь на грязной земле, раскинув нелепо руки, подвернутые ноги в маленьких ботиночках, было что-то унизительное и стыдное в этом ее нелепом положении, застывшая боль на лице и исковерканная грудь, еще не знавшая материнского молока. Может, еще полчаса назад она умоляла не стрелять… А может, стоически приняла необходимую для кого-то смерть.

Я почувствовал взгляд в спину, резко обернулся: за мной наблюдал Шамиль.

– Ты хочешь сказать мне, что она погибла при артобстреле? – резко спросил я.

Он промолчал.

– Ее расстреляли! – закричал я. – За что? Кто эта сволочь? А может, это ты ее убил? Беззащитную девочку… Вы все шакалы после этого…

Я склонился над Ксенией – неужели это она? Я не воспринимал реальность. Почему ее убили? «Ты была… и нет тебя. Теперь никто не страшен… Повернись же своей душой к счастью». Их бог и наш – едины. И оба призывали любить человека. Они изнасиловали любовь. Все мы изуродовали ее и заменили слепым азартом войны. И азарта нет – осталась ненависть ко всему. Я не задумываясь застрелил бы убийц, попади оружие мне в руки. Ее приказал убить Шамиль Раззаев. Или убил сам, чтобы не терять времени…

Он ушел так же незаметно, как и появился. Мои глаза заплыли от слез, я не слышал выстрелов. Но мир не опрокинулся от несправедливости…

Я не стал хоронить Ксению, поднял ее почти невесомое тело, отнес под навес, уложил на доски, покрыл одеялом, которое взял в доме. Только потом, недалеко от ворот увидел ее выпотрошенную сумку: в грязи валялись губная помада, круглая коричневая коробочка, ручка, полотенце, расческа. Еще я заметил связку ключей и, повинуясь безотчетному порыву, поднял и сунул в карман.

На рассвете опять началась вертолетная атака. Тупорылые стрекозы резко снижались, выплевывали черные клубы дыма, чуть запоздало доносился свирепый треск, и прямо в мой лоб летели огненные молнии. Я чуть не попал под одну из первых ракет: залюбовался зрелищем огневой машины, а потом сломя голову бежал к окопу. Свалился на какого-то боевика, он толкнул меня, я упал на дно, в склизкую грязь. Но не обиделся – ведь он мог и пристрелить.

Я решил сидеть в окопе до тех пор, пока не прекратится стрельба. Я мог, конечно, дождаться и наших, получив свинцовое приглашение на тот свет, но лучшего варианта не было. Недалеко от меня постреливал Джамаль. Кажется, он еще больше высох и напоминал пергаментную куклу из спектакля ужасов. Метрах в двадцати торчал у пулемета Удав, он кривился и что-то повторял после каждой очереди. Наверное, он клял свою судьбу. Но таков удел всех наемников, для них наступает час истины: никакие деньги не дают бессмертия, а жажда получить их приближает конец.

Я пошел по выстланным на дне окопа коврам, надеясь выйти в глубь села, где, возможно, было не так опасно. По пути я наткнулся на двух убитых, у обоих – ранения в голову: черные бороды в густой, уже застывшей крови. На лицах, засыпанных землей, выражение короткого ужаса, а может, удивления такому поспешному уходу на тот свет.

Боевики не обращали на меня внимания: если я находился среди них в столь драматичный момент, значит, так и надо. По перпендикулярному отводу вышел к селу. Ракеты и снаряды подожгли еще несколько домов, и черный дым усиленно коптил небо, как на какой-нибудь фабричной заставе.

Меня остановил Раззаев. Я не сразу увидел его, потому что он склонился над аппаратом телефонной спутниковой связи. С кем он разговаривал, можно было только догадаться, объяснялся он намеками; переполненный агрессивностью и эмоциями голос не оставлял сомнений, что Шамиль просил помощи и поддержки…

Он бросил трубку, связь прервалась.

– Твоя журналистка – шпионка и провокатор! Ее расстреляли по военным законам.

Я молчал, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в глотку. Но сейчас он был сильней. Я отомщу, когда мы будем на равных…

– Вот, можешь послушать… – Он достал из кармана Ксенин диктофон, протянул мне.

Поколебавшись, я взял, включил, приставил к уху.

«– Вы не боитесь смерти? – услышал я голос, который не спутаешь и к которому уже успел привыкнуть.

– Мы смертники, отдали жизнь Аллаху, – запальчиво, но и заметно фальшиво зазвучало в ответ. – И если мы умрем, наши младшие братья встанут и все равно победят этих шакалов. России никогда не справиться с нашим маленьким гордым народом. Надо – еще двести лет воевать будем. Россия на колени станет перед нами… Весь мир за нас, не только мусульмане…

– Но вот люди, которых вы взяли в заложники, тоже мусульмане, – снова заговорила Ксения. – Вы их кровно обидели, кроме того, в Кизиле расстреляли нескольких человек. Они вам этого не простят. Вы принесли им горе…

– Слушай, на войне всякое бывает… Им нечего больше делать, они все равно поднимутся за нами, никто не хочет быть под Россией. Потому что Россия грабит всех, живет за чужой счет. Все это знают. А к заложникам мы относимся хорошо. Последний кусок отдаем, поклясться могу, сама иди спроси, тебе скажут…

– Можно спросить, сколько вам платят?

– Что ты мне про деньги говоришь? Вот Закир, видишь? У него все семья погибла: отец, мать, две сестры – русские бомбу на дом его бросили. У меня брат погиб… Нам деньги не нужны, хлебом клянусь… Нам справедливость нужна. И теперь он будет мстить, я буду мстить, дети мои вырастут, будут мстить…

– Асад, ты воюешь не за деньги, ты хочешь мстить. А ваш президент продолжает наживаться даже на войне. Его состояние около десяти миллиардов долларов, он один из богатейших людей мира, и ему наплевать на всех вас. Он бросает вам жалкие подачки, вы продолжаете воевать, а он давно вас предал. Когда в республике не останется ни одного целого дома – он уедет в любую страну мира.

– Ты говоришь глупости, девчонка!

– Я журналистка, – голос прозвучал обиженно. На пленке отчетливо слышались звуки разрывов и щелканье выстрелов. – У меня есть доказательства. Дядюшка Джо давно, еще до войны, подкупил многих высших чиновников в Москве. Они прогоняли через вашу республику нефть и зарабатывали на этом миллионы долларов. Но народу ничего не досталось: вспомни, как закрывались больницы и школы, как не выплачивались пенсии…

– Женщина, ты говоришь глупые речи… Запомни: длинные языки отрывают вместе с головой…

– Вы можете мне угрожать. Но сами не хотите признаться в том, что вас подставили. Вы окружены, и вам придется или сдаться, или погибнуть…»

Я слушал ее голос, раздраженные ответы боевика Асада, запись временами полностью забивалась выстрелами, грохотом взрывов. Ксения пыталась понять этих людей, но зашла слишком далеко в своем устремлении. Она хотела убедить жестоких псов войны, что жизнь их порочна, а выбор ошибочен. Они же видели в ней куклу – но куклу умную, настойчивую и опасную. Вооруженные смертники не ведают милосердия. На границе между жизнью и смертью мир теряет свою реальность. Во всех смыслах…

Потом был какой-то треск, я услышал голос Шамиля. Он стоял рядом, а голос его звучал из диктофона: «Девочка, ты лезешь не в свои дела… Ты хочешь написать в своей газетенке, что простых боевиков обманывают, что президент вместе с приближенными ворочают большими делами?»

…И последние Ксюшины слова на ленте: «Я и не скрывала. Если ваши дела честные, вам нечего стыдиться или бояться…»

– Кто ее убил? – спросил я, комкая чувства и ненависть в кулак.

– Джамаль… Хитрый, беспощадный. Сволочь…

Я хмуро глянул на Шамиля, что-то спрашивать не хотелось.

Спросил он:

– Хочешь узнать, кто отдавал приказание? Я… Хотя пожелание было и свыше… Ну, убей меня за это! На, бери автомат! – Он протянул оружие, равнодушно глядя мне в глаза. Рядом с нами никого не было.

– Когда ты успел научиться таким дешевым приемам? Хочешь узнать мою реакцию?

– Хочу узнать, каким ты стал… На журналиста не очень похож. Воевать, извини, тоже разучился. В этом деле, брат, без практики долго нельзя… Оружие человека меняет: оно делает его сильным и ищущим… Без оружия ты пешка в руках любой «шестерки».

– Оружие делает человека зависимым. На войне ему надо стрелять, надо постоянно помнить о нем, помнить, что должен выстрелить из него первым.

– Командир, – лицо Шамиля преобразилось, глаза успокоились, чуть пригас их черный огонь, – как же мы не встретились с тобой в Сухуми? Клянусь, твоя жизнь пошла бы по-другому.

Я саркастически усмехнулся.

– По-другому? Вряд ли… Ты заманил бы хорошими деньгами, а я действительно тогда нуждался, взял бы меня в свой отряд на младшую командирскую должность… А потом я вместе с тобой очутился бы в этом блиндаже… Так что, считай, моя жизнь так и сложилась. Единственное, ты до этой минуты не предлагал мне автомат. Не доверял.

– Нет, Володя, я о другом. Ты мог бы возглавить одну из наших дочерних фирм.

– Я никогда не был бизнесменом, – продолжил я футуристический разговор на тему несостоявшегося прошлого.

– Это не обязательно. Нужны просто свои верные люди… Среди наших – одно ворье, друг друга «кидают», это считается шиком. Потом разборки, правилки… Конфликты, ну это на фиг…

– Я стал бы богатым, как ты, – продолжил я мысль, – и опять же сидел бы с тобой в этой яме и ждал, когда нас прихлопнут, как клопов. От судьбы не уйти. Считай, что я твой лучший компаньон, который втихую накалывает тебя, но в пределах коммерческой честности и порядочности…

– Я не стал бы брать тебя на войну… Ты разучился воевать. Ты вел бы дела и крутил холки моим борзым бычарам, чтоб не понтовали. Был бы на хозяйстве…

– Тебе не кажется, что у нас разговор двух идиотов?

Шамиль начал меня раздражать. Федеральные войска взяли нас в плотное кольцо и продолжали стягивать силы: обстрел села не затихал ни на минуту. А этот строит какие-то планы. Мечтатель хренов… Возможно, это одна из форм психоза.

– Все не уйдут. Но ядро просочится. Они нас будут прикрывать. Кроме того, нас поддержат извне – отвлекающим ударом. Всех уцелевших у дядюшки Джо ждет хорошая сумма в долларах. Он не скупится. Как в сказке: суть в золотом яичке…

– В его?

– Как видишь, я ничего от тебя не скрываю, предлагаю дружбу. – Шамиль пододвинул ко мне свой автомат. – Для всех ты станешь пропавшим без вести или заложником, если хочешь… Выберем ночь потемней, ты пойдешь впереди. Наткнешься на засаду – скажешь, что журналист, покажешь документы. Я тогда пройду в другом месте. А где потом встретимся, я тебе скажу. Возьмем с собой милиционеров-заложников. В случае чего прорвемся за их спинами… Нам бы еще пару дней продержаться. А там… Шеф сказал, что сумма командировочных будет пропорциональна времени нашей обороны.

– Ты имеешь в виду своего президента?

– Да, а кого же еще?

Я задумался, Шамиль не торопил. Открывалась авантюрная перспектива: уйти с террористами, а потом сдать их нашим – скопом. Но было два нюанса: первый, нарвемся на собровцев – они покрошат всех без разбору, и второй, более существенный: я никогда не предавал, даже бандитов, прекрасно сознавая, что вот они уж меня всегда предадут. Слава богу, пообщался с этой категорией. Замочить ближнего для них – судьба, как и самому скорчиться потом от заказной пули.

– Знаешь, Шамиль, там, в Афгане, я тебя никогда не обманывал, хотя солдаты всегда сомневаются в искренности офицеров. Да ты и сам сейчас, как командир, это знаешь. Я никогда не лукавил… В общем, нам придется расстаться. Я уйду первым, а ты – как сам знаешь. Наши пути перекрестились. Видно, Всевышнему было угодно, чтобы мы посмотрели друг на друга, а теперь разойдемся, потому что дороги наши не схожие. Афганская злость не вышла из тебя – можешь что угодно говорить про защиту республики от русских. Ты устал от войны и одновременно не можешь без нее жить. Тебе наплевать на своих соратников, как и ваш дядюшка Джо, ты улучишь момент, чтобы исчезнуть, пропасть без следа, как пропали сотни и тысячи людей на этой войне. Ты обретешь новую жизнь вдали от погубленной родины. Еще раньше исчезнет дядюшка Джо – потому что русский медведь, рассерженный и раненный, начнет махать налево и направо, и только тысячи женщин всех национальностей смогут утихомирить его и заставить вернуться в берлогу…

– Заткнись, иначе я выстрелю! – Раззаев направил на меня ствол автомата. – Ты стал очень болтливым!

– Автомат дает право разговаривать непочтительно с бывшим командиром?

– Владимир Иванович, вы забываете, что даже журналистам не все прощается.

– Я помню, что вы их расстреливаете!

– Она пыталась вести пропаганду… Вам, журналистам, доверять нельзя. Половина из вас – тайные агенты КГБ. Вот только тебе я пока верю. А знаешь почему? Ты пришел в грязных ботинках и не пытался лезть в душу…

Тут появился Салман с перевязанной головой и сказал, что федералы захватили уже целый квартал, а у одного заложника крыша поехала: вырвал автомат у Асада и успел выстрелить в него и еще в Казика.

– Замочили психа?

– Два магазина выпустили…

– Зачем? Одной пули хватило бы… Обделались там все, заложников удержать не могут… Расстреляй еще двух, чтоб тихо сидели. – Глянув на меня, Раззаев усмехнулся: – Это я так, пошутил…

Я не ответил. Любые слова превращаются в шелуху, если ты не можешь повлиять на человека. Шамиль катился по заданной программе. Каждый день обороны приносил деньги… Лишь бы не погибнуть. Пусть умрут слабые и невезучие. И количество участников дележа будет меньше.

Салман ушел. Вскоре послышались выстрелы. Черт поймешь эту банду: где кончается фатальная жестокость и начинается упрямое благоразумие?

Шамиль подхватил две зеленых трубы гранатометов, обернувшись, бросил:

– Не уходи без меня. Мы обязательно прорвемся. Ты жди, хорошо?

Он почти упрашивал.

Я сидел в сыром окопе. Который раз за эти дни оттаяло… По глинистой стене сочилась мутная водица из серого островка снега на бруствере. Я почувствовал острую жажду. Так бывает всегда, когда на многие часы забываешь о еде, о том, что организм требует хотя бы простой воды… Нестерпимо захотелось вылезти, достать из кармана платок и, помахивая, пойти через комья грязи, которые и составляют линию фронта, перейти ее, сказать, что невиновен, что не стрелял, и вообще не имею отношения к этой бойне. Я навоевался, мне пошел четвертый десяток, я оглох от канонады, от беспощадных вертолетных обстрелов, когда огненные стрелы в лучшем случае пытались вырвать с корнем мои барабанные перепонки. Эту землю посадили на шарниры, она уезжала из-под моих ног, она опрокидывалась, и вместе с ней и я летел в тартарары…

Потом я стряхивал землю, комья грязи, смотрел на руки – они были чернее ночи, ошалело оглядывался, задирал голову из окопа – пасмурное небо путало время суток. Я уже смирился с тем, что в следующее мгновение появятся мои друзья-собровцы – Саня Иванов, Бабай, Серега Черный, Олег Потапов – и раскрошат меня вместе с соседями по окопу. И правильно сделают. Порядочные люди не имеют привычки засиживаться у бандитов.

В это мгновение я вспомнил еще более бесправных заложников, и особенно милиционеров. «Я должен их освободить!» – отчетливо понял я.

Убрать двух-трех охранников для меня не представляет ничего сложного.

Я вылез из окопа, и тут же что-то тугое и жесткое ударило в лицо…

Потом был непрерывный звон в ушах, тошнота… Я стоял на коленях, опираясь о мокрые стены окопа. Меня вывернуло наизнанку…

Потом я пришел в себя, и, кажется, изнанка вновь вернулась на свое место.

Потом я начал соображать. Я понял, что не выйду из замкнутого круга, пока не приму решения. Но все, что требовало трезвого ума, сразу же принимало характер разжижения. Мысль подрывалась, как высохшая пленка на барабане старого кинопроектора.

Я безуспешно склеивал свои мысли, пока не понял, что к легкому ранению получил еще контузию, степень которой, увы, не мог определить.

Удав протянул мне флягу: рот, разъехавшийся в улыбке, въевшаяся в оспинки грязь. Я с жадностью приник к горлышку, первых глотков не ощутил, потом почувствовал терпкий привкус металла.

– Спасибо, Удав! – поблагодарил я, вернув флягу.

– Меня вообще-то звать Серега, – заметил он и протянул руку.

– Володя, – вынужден был назвать себя и я и пожал его шершавую лапу.

– Меня тоже два дня назад шарахнуло, до сих пор мутит от запаха тола.

– А тебя не тошнит от войны, тем более воюешь черт знает за чьи интересы?

– Интерес у меня один – бабки… – пояснил, дружелюбно осклабившись, кореш Серега. – А их разборки я манал, мне по барабану.

Он тоже глотнул из фляги, я заметил наколотые колечки на его пальцах. Явный зэк.

– А как здесь очутился? Давно воюешь? – спросил я, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, которая разламывала, раскалывала на дольки мой череп, вот-вот мозги полезут из ушей.

– О, это долгая история… Тебе, как писателю, интересно будет. – И словоохотливый Серега погрузился в пучину своего интересного прошлого.

Он рассказал, как мотал срок в тюрьме таджикского города Курган-Тюбе, как в один прекрасный день всех зэков освободил большой души человек, сам былой арестант, Сангак Сафаров – лидер Народного фронта.

– Выпулился на волю, мать честная, не жизнь, а сказка! Тогда я впервые получил «пушку». Дед сказал: всем, кто со мной, выдать оружие… Некоторые наши закосили, свалили в туман, думали на шмоне в городе выжить. А Сангак сказал: мародеров отстреливать… Так и было. – Серега задумался, лицо его неожиданно окаменело, видно, вспомнил что-то особенное, засвербила в памяти заноза. – Вовчиков колотили по всей Вахшской долине, хотя мне по барабану, что вовчики, что юрчики, лишь бы тугрики платили. А потом я упорол косяка: пошел с бабой-снайпером, латышкой, на ночную операцию: постреляли в кишлаке у вовчиков – шухер устроили. Ее на обратном пути смертельно ранило, когда мы на машине прорывались… Меня за самоуправство чуть не заделали вглухую. А когда я еще на бабе одного начальника крупно погорел, пришлось давать винта. Метнулся к вовчикам – фундаменталистам, а куда еще деваться? Меня на всех дорогах ловили… Неделю держали в подвале, проверяли. Потом разведка подтвердила, что действительно на меня объявлен розыск по всей республике. И отправили на повышение квалификации в лагерь под Пешаваром. Там школа была, дай боже! Пакистанские офицеры дрючили нас, как щенков. Я исхудал, подцепил какую-то заразу местную, вся рожа в язвах была. Видишь, следы остались? Чуть околеванец не настал… Через три месяца переправился с командой через Пяндж – и снова на войну. То, что выжил, – спасибо пешаварской школе: стреляю на звук в темноте, влет, с одной, двух рук, владею ножом по-всячески. Но самое главное, знаешь что?.. Вовремя сориентироваться и слинять. Вместе с командой, конечно… Дезертиров нигде не жалуют.

– Когда ты сбежал из Народного фронта? – спросил я.

– В ноябре девяносто второго.

– Я тоже воевал у Сангака, только уже в девяносто третьем…

– О! – удивленно воскликнул Серега. – Мы с тобой – ветераны таджикской революции. А потом, значит, по разные стороны были?

– Мы и сейчас не на одной, – уточнил я.

На что Серега не преминул резонно заметить:

– Мы в одном окопе, а бомба не разбирает.

Что правда – то правда. Как бы в подтверждение его слов за нами раздался взрыв, сыпануло мерзлой землей.

Серега выматерился.

– Почему тебя Удавом называют? – поинтересовался я, стряхнув землю.

– Старая кликуха… В разведку когда ходил, часовых брал за пищак.

– Что?

– Ну, душил…

– А как здесь оказался?

– Бабками заманили. Тут платят, не скупясь. Со мной еще из наших Салатсуп, Бурбынахер, Ильхом поехали. Уже скоро год здесь кантуемся. Бурбынахера убили. Они все за веру воюют. А мне эти исламские идеалы до фонаря. Предлагали: давай, принимай нашу веру. Не, ребята, говорю, мы так не договаривались. Короче, отстали…

– Но за своего не считают?

– Балаболят иногда по-своему, чувствую, что по моему адресу. Я некоторые слова понимаю. Думаешь, не доверяют мне? Не, братан, на войне так нельзя. Или ты свой, или чужой. Они вот знают, что у меня, как русского, заднего хода нет…

Неожиданно, будто из-под земли, вырос Шамиль, подозрительно глянул на нас.

– Отсиживаешься? – рявкнул он на Удава. – Думаешь, все само собой рассосется?

– Я думаю, этой ночью уходить надо, – мрачно отозвался Удав.

– Ты так решил? Давай, командуй вместо меня! – мгновенно взорвался Раззаев.

– А ты хочешь, чтобы мы все подохли здесь? – Удав тоже вышел из себя. – Я не для того сюда приехал, чтобы меня запыжили и прикопали на сантиметр. Не было такого уговору. Я боевик, а не мясо для бешбармака!

– Иди, – неожиданно спокойно произнес Шамиль. – Оставляй оружие, и иди. Никто не держит… Давай, вали! Вон дорога прямо, да? Прямо к своим русским…

Удав помрачнел.

– А мы ведь договаривались, Шамиль, что не будем про национальности… Ты же знаешь, что один я не выйду, а в плен меня не возьмут… Тут же замочат, как только разберутся…

– Это твои проблемы.

– Мне мазы качать ни к чему, Шамиль. Ты меня знаешь. Я против тебя никогда не шел. Тут вопрос надо обсудить. Братва уже на издохе…

Нас незаметно окружили другие боевики. Каждый из них, как я заметил, могли двигаться бесшумной кошачьей походкой. А это первое, что выдает профессионалов войны. Они стояли и молча слушали перепалку: сутулый Салман Хашидов, узкоплечий и тщедушный на вид пакистанец Алихан, желтокожий сириец Джамаль. Возможно, Раззаев собрал всех на короткое совещание.

Салман что-то недовольно пробурчал. Я понял, что он поддерживает Удава.

– А кто говорил, что мы все смертники? – закричал страшным голосом Шамиль. Он перешел на русский, может, чтобы поняли мы с Серегой, а может, чтобы показать перед нами никчемность недавних клятв тех, кто сейчас выказывал недовольство.

Неизвестно, чем бы закончилась перебранка, но случилось непредвиденное обстоятельство, само по себе мало что значащее в стихии огненного смерча, сжигающего село, в вихрях жестокости, смерти, кровавого противостояния, вселяющих ужас и животный страх в сердца.

Раздвинув кольцо боевиков, в круг вошли сначала два окровавленных человека, я не сразу признал в них боевиков, потому что были они без оружия, а еще двое – чернявая мрачная Лейла и хмуроглазый Ширали – немилосердно подталкивали их стволами автоматов.

– Они хотели сбежать! – объявил Ширали.

– А я их подстрелила! – негромко, но с явной гордостью сообщила девушка.

– Спасибо тебе, сестра. Ты смелее некоторых мужчин! – с расстановкой проговорил Шамиль.

– А почему я должна быть их трусливей? – с вызовом спросила Лейла.

Шамиль сделал останавливающее движение рукой.

– Вы, трусливые шакалы, вы клялись на Коране! – страшно закричал Раззаев.

– Мы не убегали, Шамиль. Мы хотели устроить засаду русским! – ответил высокий боевик, раненный в плечо.

– Врешь! – не выдержала Лейла.

– Почему об этом не сказали своему командиру Ширали? – продолжал невозмутимо спрашивать Раззаев.

– Его не было рядом, а федералы продвигались! – продолжал оправдываться раненый. Его товарищ с простреленной ногой кривился от боли и еле удерживал равновесие.

– Ты врешь, собака! Я вам кричал: куда полезли? – внес ясность Ширали и наотмашь ударил оправдывающегося.

Раззаев втянул своим длинным носом воздух, скривился, отступил на шаг.

– От страха водки нажрались и пошли сдаваться… – констатировал он. – Расстрелять их! Ширали, тебе придется это сделать…

Тот молча толкнул их к бетонной стене, вскинул автомат. Высокий завыл на тонкой ноте, второй безотчетным движением прикрыл ладонями лицо. Длинная, размером в жизнь, очередь единым разящим мечом рассекла их тела, отбросила к стене, они поползли по ней, рухнули поочередно, влево и вправо. На бетоне остались щербинки и огромные кровавые кляксы…

– Будем держаться, – уже более спокойно произнес Шамиль. – К нам должны прорваться на помощь. А сейчас, если полезем в поле, нас перестреляют, как трусливых зайцев. Это все.

От меня не укрылось, что он был сильно возбужден, даже странно весел и буквально выплескивался в своих эмоциях – будто вдохнул пьянящего воздуха.

Боевики молча разошлись по позициям.

Мы остались вдвоем.

– На войне как на войне, – сказал Шамиль тоном, в котором не было и намека на оправдания, а скорей жесткая бравада.

– Ты решил положить всех, а потом уйти в одиночку? – спросил я. Я начинал чувствовать вкус своей профессии: можно задавать любые вопросы, даже самые гадкие и неприятные, даже если они отвратительны для тебя самого – все списывается на интересы газеты и беспардонность читающей публики. Впрочем, для негодяев не бывает запретных вопросов. Имею в виду Шамиля.

– Мне нельзя уходить в одиночку. Это дезертирство. Я уже говорил, как буду уходить. И ты пойдешь со мной.

– Ты же знаешь, что не пойду!

– Зря… Через неделю мы вместе с тобой были бы где-нибудь на Багамах, на Канарских островах или в Таиланде на заслуженной реабилитации. Когда ты еще побываешь за границей? А дядюшка Джо ценит журналистский труд. Об этом, правда, сами журналисты помалкивают, потому что получают от него такие гонорары, каких до пенсии никогда не накопить… Все они, борзописцы, лежат у него в сейфе, как куклы в сундуке Карабаса-Барабаса.

– Меня тоже хотите купить с потрохами?

– Нет, командир… Ты ведь не будешь проституткой-журналистом, да? Ты воин, боец… Газета – не твое дело.

– Ты научился хорошо говорить, убеждать… Раньше такого за тобой не наблюдалось… Тянешь меня за собой в могилу?

Он не ответил. А я вдруг понял, что Шамиль, бывший мой сержант Шома Раззаев, осознанно или неосознанно желал, чтоб я не покидал его, остался с ним в этот гиблый час, когда надежда не на удачу, а всего лишь на последний шанс из сотни. В Афгане нас зажимали в горах, лупили по нас с высот беспощадным огнем. И я помню первый бой Шомы, когда мы попали в окружение. Он молчал, крепился, бросая на меня вымученные взгляды. Он ждал, верил, что вытащу их… И я вывел всех до единого: мы дождались сумерек и под покровом дымшашек ушли незамеченными. Потом он признался, что ждал, что в той ситуации я прикажу идти напропалую в атаку. Шома сам не видел иного пути. В другой раз мы чуть не попали под огонь наших «градов». И опять ушли, потому что я вовремя успел определить, что очутились в «вилке». Мы бежали очень быстро, и смерть не успела догнать нас хвостатыми языками.

И теперь он вновь надеялся, что спасу, принесу ему счастье. Возможно, в его разумении, подспудном понимании я стал чем-то вроде талисмана. Скорее всего он не ждал от меня тактических решений, советов, помощи. Ему нужно было мое невозмутимое присутствие. Как тогда, в кривом ущелье, подпирающем своими хребтами эмалево-жгучее небо.

Как и тогда, сейчас он не хотел умирать. Багамские острова, куча дурных денег в карманах – надо было только дожить. Ведь осталось так мало – просто прошагать пару километров сквозь цепи мерзнущих на поле людей. Поприветствовать, показав, что ничего не имеешь против них, что войны уже нет, а все случившееся – досадное недоразумение.

Жизнь начинаешь ценить, когда в ней есть ценности. Даже если они в долларовом эквиваленте.

Мы курили на двоих последнюю сигарету. Бой пригас, как костер, который наткнулся на бревно и теперь медленно и вяло облизывал его, не в силах сожрать сразу. Просто выдохлись люди, уморилась артиллерия, а винтокрылые асы бомбежки завершили в связи с темнотой. Но выстрелы не прекращались ни на минуту. Обе стороны выполняли прямо противоположные задачи, командиры нецензурно ругались, поминая чертей и шайтанов, покрывая пространство интернациональным незаменимым русским матом. Подчиненные с замиранием сердца ждали, когда, наконец, наступит та минута, когда надо будет ринуться грудью, напропалую на врага и вцепиться ему в глотку.

– Ты хочешь уйти? – спросил Шамиль. – Иди, прямо сейчас. Я не держу тебя. Иди же, а то я передумаю!

– Посылаешь ночью, на пули наших?

Пролетел невидимый самолет, наполнив воздух густым гулом. Он сбросил осветительную бомбу, гирлянда поплыла и спряталась в облаках, окрасив их в зловещий красноватый свет: будто отблеск далекого гигантского пожара.

Село почти догорело. И казалось, что полыхала планета.

Я больше ничего не сказал Шамилю, молча вылез на бруствер и пополз в сторону вспыхивающих огоньков – к нашим. Желание выжить и быстрей очутиться среди своих придавало силы. Я полз, виляя всем туловищем, будто ящерица, и когда преодолел метров двадцать, услышал за спиной выстрелы. Хорошо, очутился в ложбинке, спасибо земле-матушке за эту оспинку на ее теле… Шамиль, гадина, побоялся выстрелить в упор – что-то человеческое еще осталось…

Мелькнули в далекой памяти красный Днестр, волны и щепка, в которую стреляли. Той щепкой был я, и это по мне летели пули с двух берегов…

С двух сторон, почти одновременно взлетели осветительные ракеты, чтоб хорошо разглядеть барахтающегося в поле червяка. Уже и со стороны наших открыли огонь: чем не удовольствие подстрелить бегущую крысу. А может, так мне казалось со страху. Я полз, вгрызаясь в глину, сам постепенно превращаясь в липкую грязь. Ничего так в жизни мне не хотелось, как побыстрей преодолеть эти несколько десятков метров – между вечным безмолвием и ярким, как вспышка фейерверка, спасением.

Я не напоролся на мину, не разлетелся вдребезги, на запчасти, даже не получил пулю в затылок или в пятку… Мне здорово повезло. В сухом арыке среди незнакомых, но родных, таких своих ребят, долго не мог отдышаться, выдавив только, что журналист… Но когда пришел в себя, быстро понял, что мрачные бойцы не разделяют моих чувств. Моя открытая душа никого не интересовала, когда я попытался сообщить известные мне сведения о бандитах. Меня грубо попросили заткнуться.

– В тыл его, на КП! – сипло приказал высокий человек. – Пусть там разбираются, что это за птица.

Я тут же понял, что надо помалкивать. С людьми на передовой спорить опасно – по себе знаю. Они неадекватно воспринимают действительность, и, если этой действительностью являетесь вы, надо быстро подстроиться под чужое восприятие, которого вам не дано понять. И не пытайтесь. Вас могут назвать идиотом или чем-нибудь похуже – не удивляйтесь и, разумеется, не обижайтесь. О вас тут же забудут, как только вы исчезнете с глаз. Будто вас и не было: особенности восприятия…

Под конвоем меня отвели к чернеющей «бээмпешке», я на ощупь влез в ее брюхо, ухватился за какой-то выступ. Машина взревела, мы поскакали по ухабам. Всю недолгую дорогу я стойко напрягал хребет, стараясь не расшибить голову – так не хотелось напороться в конце всех мучений.

Но я ошибся. Новые незнакомые люди на КП не хотели меня даже выслушать. Меня буквально затолкали в автобус, едва я попытался напомнить о вежливости, как тут же получил крепкий удар в челюсть. За три последних дня нравы ощутимо упростились. А скорее кончилась выдержка. Я так и не разглядел толком своего обидчика и даже его войсковой принадлежности. В автобусе сразу попал в умелые руки двух циничных контрразведчиков – худощавых, нервных, похожих лицами, как сыновья железной женщины. Не перебивая друг друга, они сообщили, что все обо мне знают, и предложили быстренько покаяться.

– Давно вы работаете на Раззаева?

– Какого рода задания вам приходилось выполнять?

У меня голова шла кругом. Я сказал, что ранен и контужен, могу сорваться.

Они лишь посмеялись надо мной и продолжали задавать каверзные вопросы, надеясь поймать на лжи.

– Он давал вам пользоваться средствами связи?

– Он допускал вас на совещания командиров?

Я стал признаваться – назвал точное время, номер части, где и когда мы служили с сержантом Раззаевым. Контрразведчики многозначительно переглянулись: видно, сведения о прохождении воинской службы Шамиля у них уже имелись.

– У вас есть документ офицера запаса?

– Вы хоть понимаете, куда я шел? Кто такие документы берет с собой?

– Хорошо, мы проверим. А зачем вы, бывший офицер-пограничник, пошли в стан врага?

Потом мы беседовали на темы журналистской этики, гражданского долга, меня стращали Уголовным кодексом…

Наконец я понял, откуда растут ноги.

Под утро мои истязатели стали судорожно зевать. Они уже записали все, что я знал о формировании Шамиля Раззаева, имена людей, которых помнил, о готовящемся прорыве с внешней стороны.

Наконец я спросил:

– Ребята, вы что – всерьез думаете, что я лазутчик с той стороны или шпион на этой? И что бы я сказал им: войска прибывают каждый день, вас взяли в кольцо?

– Некоторые журналисты, их не так много, но они есть, выступают в качестве агентов влияния, – пояснил один из сыновей железной женщины. Оба уже сливались в моих глазах…

– Справедливо, – пробормотал я. – Почему бы вам не проследить это влияние в телепередачах, в том числе и некоторых западных телекомпаний?

Засыпая, я заметил, что контрразведчики вновь обменялись взглядами.

Меня растолкали и заставили подписать протокол допроса, пояснив, что я используюсь пока в качестве свидетеля, и порекомендовали убираться к чертям собачьим в Москву. В ответ на это предложение я всего лишь мысленно послал их (сил не было, извилины слипались) подальше и отправился искать автобус ребят-собровцев.

Дорога вывела меня к командному пункту на бугре – окопам полного профиля, частично укрытым масксетью. Обилие генералов свидетельствовало, что здесь собралось объединенное командование группировки федеральных войск. Конечно, я не пошел брать интервью, до победных реляций было еще далеко. Журналистский долг повел меня к большой палатке в чистом поле. Над ней трепетал на ветру белый флажок с красным крестом.

Если хочешь знать о войне правду – посиди под огнем в окопах. Если хочешь знать всю правду – посети полевой медпункт.

Я пошел по размолоченной колесами и траками колее, земля очередной раз слегка подмерзла, поэтому до палатки добрался довольно быстро. Убитых я заметил не сразу. Они лежали на брезентовых носилках с металлическими ручками, прямо на земле, брошенные, отставленные, торопливо отодвинутые в сторону, неожиданно и бесповоротно ставшие чужими в суете чужой жизни. На остывшие тела падал мелкий колючий снег, медленно заметая, будто укрывая от чужих болезненно-любопытных глаз. Лица обоих наспех прикрыли кусками брезента – неживые, уже не спутаешь, даже с тяжелоранеными, коматозными. Видно, чтобы вытащить их из-под огня, пришлось долго тащить волоком по полю – одежда была донельзя грязной, бушлаты – изодранные и окровавленные. Кисти рук еще не охватила смертная судорога, но поразила ноги убитых. У одного не осталось ни ботинок, ни носков, будто страшная сила сорвала их, оставив человека в этом нелепом униженном, постыдном виде. На втором были ботинки с высокой крепкой шнуровкой и твердой рифленой подошвой, грубые и неприглядные, как и сама война.

И все, что им досталось: грязная солдатская одежда и неумолимая, негаданная смерть вдали от дома. У каждого она – своя, их же выбрала сегодня, так преждевременно и несправедливо. Труп поспешно кинули на носилки, одна нога неловко подвернулась. Такие же пыльные солдатские ботинки на убитых мне долго снились после Афгана. Все повторяется – пронзительно и жестоко. Эти ребята тоже никогда не смогут встать, пойти, их тела отныне будут переноситься с места на место, грузиться и перегружаться, пока не обретут подземный покой.

Порыв ветра сорвал брезент, открыв лицо убитого. Полуприкрытые веки, черные усы и щетина, строгое выражение лица, будто посмертное предупреждение живым. Я поспешно прикрыл голову, заметив расплывшиеся бурые пятна вокруг шеи.

Мертвых унесли в подсобную палатку.

А из другого входа, откинув полог, вышел Коля Астапкин, журналист из «Красной звезды», с которым познакомился в одной из «горячих точек». Мы обнялись, как старые друзья. Николай беседовал с хирургом – тот вскоре тоже вышел наружу: немолодой уже человек со светлыми глазами под рыжими кустистыми бровями, с глубокими залысинами. Он сразу закурил, затягивался порывисто, нервно, словно какая-то тяжелая мысль не давала ему покоя. Подойдя к нам, он, как будто о чем-то само собой разумеющемся, грустно сказал:

– Вы видите перед собой большого дурака. Никак не могу простить себе… – хирург не договорил, полез в нагрудный карман, вытащил бумажник и показал прямоугольничек с календариком. На обратной стороне, как обычно, имелась картинка – на этом была фотография группы бравых бойцов и надпись: «Служба во Внутренних войсках – дело настоящих мужчин!» – А вот это мой сын! – хирург показал на крайнего паренька в краповом берете. – Сколько я отговаривал! А он: папа, я буду служить только в «Витязе». Я ему говорю: только через мой труп, пожалей мать, хватит и того, что я по «горячим точкам» езжу! И все равно по-своему поступил…

– Офицер?

– Солдат… Уже два раза на войне побывал!

– Сейчас там? – спросил я осторожно.

– Там… – кивнул он в сторону дымного села, где явно усилилась долбежка. – Вот хожу кругами, мучаюсь, можете представить состояние, подвозят раненых, убитых – все думаю, моего Алешку сейчас ко мне привезут… Что я дома скажу? И хоть и грех это, каждый раз вздыхаю с облегчением. На валидоле держусь и молюсь богу. – Он потер ладонью сердце. – Дурак, полный дурак!

– Кто? – уточнил я.

– Оба…

Хирург прикурил у меня потухшую сигарету, пошел бродить вокруг палатки, вместе со своей болью, страхами и мольбами к богу и судьбе пощадить его непутевого сына, избавить от ужаса, от непоправимого, когда прямо к нему на операционный стол привезут его развороченного пулями Лешку.

С ревом подъехала боевая машина пехоты, тормознула у самого входа палатки, открылись задние двери, сначала выскочил чумазый лейтенант, захрипел:

– Давайте срочно на операцию!

На носилках вытащили раненого с наспех забинтованным животом, потащили в приемную. На желтом лице – мучительное терпение.

Хирург бросился навстречу, со страхом и мукой глянул в лицо пострадавшему, отвернул полог.

– На стол!

Через несколько минут на скорости подъехал БТР, из бокового люка помогли вылезти раненному в ногу, потом еще одному с окровавленной головой…

С грохотом спустились с неба две вертушки. В первую загрузили раненых, во вторую – убитых офицеров московского СОБРа. Я ухватил резиновую рукоятку носилок, с другой стороны взялся Астапкин, еще двое офицеров-москвичей стали впереди. Убитых уже завернули в сверкающую фольгу, спрятав страшные раны, грязь войны, прикрыв чью-то подлость и предательство, и теперь блестящими «рождественскими подарками» они по небесам поплывут домой, где со скорбной помпой их отдадут матерям, женам и детям.

Мы с трудом несли огромного крепкого парня, вышагивая по рытвинам, кочкам изуродованной земли. Ботинки выглядывали наружу, напоминая, что тяжкая ноша – лишенный жизни человек. За нами несли второго, и я думал о том, как он босым предстанет перед господом…

На глазах у всех уничтожался наш лучший генофонд.

…Автобус с синими полосами стоял на окраине села Советского.

– Ты жив?! – спросили меня, глядя, как на выходца с того света.

Я честно ответил.

В автобусе сидели Игорь – молодой парень на должности стажера, водитель Мага и легко раненный в руку Витя Рогожин. Его только привезли, он был чрезвычайно возбужден – сказывалась доза новокаина, – вскакивал, бессвязно рассказывал, как их сначала накрыла наша артиллерия, а потом начал долбить «духовский» миномет. Тут же находился доктор – Борис Егорович, коренастый мужик лет сорока, он безнадежно пытался усадить раненого, тот снова вставал, ходил по салону, машинально поправляя повязку на груди.

– Ты был у Раззаева? – проницательно спросил доктор, дернув кончик седого уса.

– Да.

– Хорошо, жив остался. Тяжко было там?..

– Жарко… У вас потери есть? – спросил я.

– Слава богу, только четверо раненых. Витька – пятый… Сейчас наркота у него пройдет – свалится… Хорошо, ты появился. Поедешь с нами за водкой?

– Какой разговор!

Наш голубой автобус помчал по загаженному грязью шоссе. Мага лихо петлял, объезжая выбоины. Следы траков пересекали дорогу со всех сторон, боевые машины пехоты зелеными утюгами торчали на обочинах, возле них тосковали чумазые бойцы. Другие броненосцы с грохотом проносились мимо нас, обдавая солярным перегаром и оставляя на шоссе грязевую кайму от гусениц. Война уродовала не только людские души. Меня вдруг охватила трепетная жалость к этому затерянному на российских просторах району, к несчастным людям, которые через силу улыбались и, наверное, не хотели выглядеть жалкими и слабыми. Жили – не тужили, не хуже и не лучше других. И как много сразу войны свалилось на них за эти дни. Города быстрей залечивают раны. Маленькие села не забывают их никогда.

В ближайших селах – Коммунистическом, Новореченском, Правобережном, Трудовом – водки не было. Ее давно выпили. А новую, как поясняли небритые продавцы в черных цигейковых шапках, подвозить боялись.

– Дураки! – сказал стажер Игорь, который вслед за раненым Витьком пришел в возбуждение. – Сейчас такой бизнес можно сделать! Вагонами подвозить, цены поднять – войска все выпьют…

На что умудренные продавцы отвечали:

– Нельзя цены поднимать.

– Почему? – искренне удивился Игорь.

– Нехорошо. Война, люди гибнут. Грех наживаться.

– И опасно, – добавил я.

В последнем магазине – сарайчике на перекрестке – выгребли даже последние банки с ржавой килькой.

Но Егорыча это не смутило.

– Без водки нам возвращаться нельзя. Нас растерзают. Едем в Акай – там есть. Мага поклялся.

– Мага! – крикнул Игорь. – Водка в Акае есть?

Раненый Витя, который уже молча сидел в углу на заднем сиденье, попросил стажера заткнуться. Я подсел к нему, спросил, сильно ли болит. Он отрицательно покачал головой, спрятав гримасу боли. Ему не хотелось ждать в чужом автобусе, поэтому он решил ехать с нами. Дорога съедает время. Завтра на вертолете его должны отвезти в госпиталь.

Мы проехали километров тридцать, Мага ошибся поворотом, очутились среди бетонных заборов, за которыми прямоугольно изламывались серебристые трубы, молчаливо возвышались огромные металлические цилиндры, производственные корпуса с почерневшими стеклами. На мертвом заводе не делали даже гробов. Уткнувшись в тупик, мы развернулись, поехали дальше. Городишко Акай притих, как заяц, полинявший до сроку. Люди как будто договорились не попадаться друг другу на глаза – и исчезли. Лишь у одноэтажного «Детского мира» мерзли ряды женщин в платочках. Они смиренно и терпеливо ждали покупателей. А покупателей ветром выдуло.

Нашему появлению очень обрадовались. Здесь продавалось все, что нужно было окопному человеку: водка, консервы, шоколад, сигареты, спички. Доктор и раненый остались в автобусе, а мы со стажером отправились по рядам. Нас встречали восторженно, как, черт возьми, освободителей. Мы не торговались, да и женщины были совестливыми. По сравнению с московскими ценами здесь было неплохо. Особо меня умилила символическая цена на воблу. Я вздохнул и купил одну. Предстояли покупки более серьезные. Мне хотелось купить кальсоны или, еще лучше, ватные штаны. Но на детском магазине висел скучный замок. Через три минуты о моей нужде знал весь рынок. А через десять появилась запыхавшаяся заведующая, открыла двери и в огромном магазине с пустынным эхом нашла штаны с триколором. Штаны я поддел в автобусе. Державные цвета тут же согрели мою промерзшую душу. А потом я назвал стажера студентом и заставил его немедленно купить побольше чеснока и лука, которые продавались здесь по приятным ценам. Мы скупили всю водку, забрали с собой бойкую молодуху и поехали к ней домой – докупать остальное. Доктору пришла идея разжиться кипятком. Женщина сказала, что нет проблем, по пути попросила остановиться у дома свекра, поставила там чайник. Потом мы подъехали к ее дому, она попросила подождать за дверью, высунулся ее муж в шлепках, вместе с ним загрузили еще сорок пять бутылок водки, в итоге получилось пятьдесят пять. Они терлись стеклянными боками и призывно скрежетали в сумках.

– Не отравишь, хозяйка? – спросили мы, сгибаясь под тяжестью груза.

– Хорошая водка, не бойтесь, сами пили…

Душевная молодуха принесла чайник, мы залили свои фляги, они тут же раскалились чуть не докрасна, пришлось срочно хвататься за перчатки…

А потом студент, чуть суетясь, откупорил бутылку и не без удовольствия разлил по стаканам водку, мы залпом выпили и закусили отменным американским супчиком в картонных стаканчиках: надо только плеснуть кипятку, и через три минуты получишь разваренную вермишельку с фрагментами мяса и зелени. Чудное изобретение, могущее сравниться с открытием электричества.

Мы беседовали о сепаратизме, о тыловиках, которых надо бросить хотя бы на одни сутки в окопы, чтобы они поняли свою главную задачу. Но не было такого приказа. Десятки полковников околачивались в палаточном городке, думая о том, как бы не попасться на глаза начальству, которое может спросить о работе, и еще их заботило, как бы не пропустить очередной прием горячей пищи. В штабе питание поставили отменно: с первым, вторым, третьим и четвертым.

Егорыч, захмелев, пустился в медицинские темы. Суть их была в том, что медобеспечение СОБРа не соответствует военно-полевым задачам.

– Пустили как пехоту, – произнес тусклым голосом Витя. – Элиту МВД… Кому-то надо, чтобы мы полегли здесь костьми, и тогда города полностью захватят бандиты. Кто, кроме нас, больше всех идет на огневой контакт с ними?

Он тоже выпил и прислушивался к боли в руке: ждал, пока утихнет. Удел раненого: терпеть мучения и пытаться не думать о них. На каждом повороте или перекрестке нас останавливала местная милиция, проверяли документы. Вокруг района боевых действий накрутили не меньше четырех колец оцепления. Толпа журналистов застряла между четвертым и третьим кольцами, дальше их не пускали. Мы остановились. Здесь были уже знакомый мне Аркаша Быков в своем красном пуховике, Витя из «Комсомолки», экзальтированная худая дева из немецкой телекомпании, ни бельмеса не знающая по-русски, но пытающаяся что-то еще понять, телегруппы из «ОРТ», «Вестей», радийщики, полуцерэушная команда «врачей без границ» и прочие господа и товарищи. Все они были сильно возбуждены, наивно пытались выяснить обстановку у омоновцев, и когда кто-то из них произносил больше одного предложения, – тут же к нему бросалась вся журналистская братия с камерами, микрофонами на палках и в руках, со всеми кучами проводов и «юпитеров». Они брали интервью друг у друга и дружно проклинали милицейские власти, которые перекрыли кислород гласности.

Завидев меня, Аркаша поспешил навстречу с небывалой для его комплекции подвижностью.

– Старик, выручай, надо пробиться через кордоны! Провезите нас!

– Если ребята не против и если досматривать не будут, – ответил я.

Ребята махнули рукой: пусть едут.

Мы со студентом не преминули позвонить по спутниковой связи энтэвэшников. В кабинете редактора телефон не отвечал, а второй был занят. Игорь же дозвонился до матушки с первого раза. Я вышел из машины и через стекло наблюдал, как молодой человек становился мальчиком. Наверное, мамочка баловала его в детстве и уж, наверное, не рассчитывала, что ее ненаглядный пойдет в эту ужасную милицию.

Я вернулся в автобус, спросил:

– Ну, где эти телевизионщики?

Все загадочно промолчали. У окна сидел со скучающим видом краснощекий боец с автоматом и с платком цвета хаки на голове. Я чертыхнулся. Это был переодетый телеоператор.

– А Аркаша где?

– Здесь! – сказал доктор и зачем-то посмотрел вверх.

Ладно, одного переодели, и я сразу не узнал. Но как спрятать такого бугая, как Аркаша?

– Я здесь! – донеслось из-под штабеля ящиков от патронов.

Заглянув между сиденьями и приподняв старый бушлат, увидел огромные ботинки. Сверху все было тщательно укрыто.

Мы тронулись. Я надел камуфляжный бушлат Егорыча и сел у окна, чтобы не видны были мои черные ободранные джинсы. У поста нас остановили, один из омоновцев заглянул в салон, скользнул взглядом. И вдруг в толпе журналистов, напирающих на милицейскую цепь, я увидел Леву Циркуса.

– Уже здесь, попрыгун! – не удержался я от восклицания. – Полуамериканский подданный.

– Ты о ком? – прогудел Аркаша.

– О Леве Циркусе… Вездесущий, как грязь.

Быков вытащил свою голову на поверхность и изрек:

– Не знаю, где правда, а где вранье, но Лева, когда вернулся от Раззаева, пустил про тебя длинную соплю, что ты – старый друг Шамиля по Афгану и остался там в качестве советника за приличные бабки…

И Аркаша умолк, ожидая моей реакции.

– В былые времена в лучшем случае меня бы посадили и допрашивали с пристрастием. В худшем – шлепнули бы на месте… Ну а так как в моде предательство и сволочи, типа Калугина с Бакатиным, – образец для восторга, я отделался одним допросом… А насчет Шамиля… Я действительно знаю его по Афгану – он был у меня солдатом…

От злости у меня перехватило дыхание, в лицо будто швырнули лопату раскаленных угольев. Много подлости встречал, и всегда она подстерегала неожиданно и била наотмашь. На то она и подлость – низшая ступень человеческого счастья. Я вытер испарину, неожиданно резко произнес:

– Да вылазь ты, уже не высадят… Что еще он про меня рассказывал?

Быков вылез, повел округлыми плечами, усмехнулся:

– Да ты не переживай. Циркус как вышел с той стороны, сразу попал к крутым ребятам из ФСБ. Они начали его прокачивать со всех сторон, вот он сразу про тебя все и выложил. Откуда я знаю? А у меня принцип такой – все знать. Друзья из ФСБ рассказали по секрету. У них сейчас знаешь какое правило? Если засранца посадить не могут – выскальзывает, они дают нам про него утечку информации. Ну а дальше по принципу «по неподтвержденным сведениям»… И все в открытую про негодяя рассказываем. Хоть какое-то утешение… Ты журналист, сам знаешь, как это все делается… И чтоб ты знал, Володя, этот треп про тебя прошел в подборке теленовостей. Но не в нашей.

Я не стал уточнять, в какой. Это уже не имело значения. Значение имело совсем другое: цель, которую преследовал Циркус. Если его так перепугали фээсбэшники, значит… Мысль моя растекалась, я всегда испытывал трудности, прослеживая логику негодяев. Разумеется, все поддавалось объяснению: Левушка перевел «стрелки» на меня, сделав это лихорадочно и поспешно. Заложил, приукрасил, видно, рассчитывая, что меня тут же обуют в кандалы. Или расстреляют… И я, наивный, стал вспоминать, не обидел ли я чем коллегу-журналиста? И еще более нелепая мысль: «А не подставил ли он меня, как конкурента?»

До христианского всепрощения я еще не дорос и поэтому поклялся набить лживому Циркусу все выступающие части тела…

По пути, на тыловом пункте, мы заправили автобус горючим, загрузились под завязку ящиками с патронами, гранатами всех сортов, гранатометами, сигнальными ракетами и даже «черемухой». В селе Советском высадили коллег-телевизионщиков, они сердечно и долго трясли наши руки…

Как стемнело, отправились к позициям, предварительно выключив все огни. Дорога, прямая, нетронутая, вела прямо к селу, и чем ближе к нему, тем более пустынной была она. Странная, нелепая, будто зачумленная, дикая, необитаемая. Ее боялись, словно была она раскалена до предела. Мы остановились в двухстах метрах от села. Трассеры полосовали небо энергичными росчерками. Впереди полыхало что-то недогоревшее.

Дверь с визгом сложилась в гармошку.

– Док, вы здесь? – раздался резкий голос. Показалась плотная тень.

– Здесь, заходи! – отозвался Егорыч.

В салон полезли люди.

– Что это тут, черт! Ящики, что ли?

– Боеприпасы…

– Хоть отогреемся… Все кишки промерзли.

– Горячее есть что-нибудь?

– Чай, остыл уже, – стал оправдываться доктор.

Я не знал, кому принадлежали голоса, еще не приноровился различать.

– Где водка? Водку купили?

– Купили, – торопливо отвечал за всех доктор. – И лук, шоколад, чеснок.

– Сколько водки?

– Около пятидесяти. Больше пятидесяти…

– О, и корреспондент здесь! Володька, привет! – Я узнал Сашкин голос, пожал твердую и шершавую от грязи руку – не более чистую, чем моя. – Ты где пропадал?

– У Раззаева.

– Да ты что?! Как ты еще жив остался?

– Контузило и зацепило немного. Журналистку Ксению Черныш из «Дорожной газеты» расстреляли.

– За что?

– Не знаю… У нее были убийственные факты. А за это вот убивают.

– А мы тут одного из американского телевидения за задницу взяли. С той стороны пришел, двадцать тысяч долларов в карманах нашли. Хотели гада шлепнуть, но не стали руки марать.

– Циркус? – спросил я.

– Вот-вот, он самый, – подтвердил Сашка.

…Привели раненого. В темноте я не разглядел лица, услышал лишь, что звать его Василий и ранили его в ногу. Через несколько минут подъехала «санитарка», мы наскоро распрощались с Виктором Рогожиным и Василием. Они поехали на сборный пункт, откуда их рано утром должны были отправить на вертолете в госпиталь. Вася оставил мне свою донельзя вымазанную куртку, Витя – штаны. Не обращая внимания на пятна крови, быстро облачился, надев все поверх гражданки. Я решил остаться в окопах с ребятами, я не мог тихо развернуться и потопать в тыл. Тем более имел личный счет с боевиками. В первый день меня вряд ли бы взяли, и выглядел я в своей кожанке, как белая ворона. Теперь не отличался ничем. Форма меняет человека, походку, передает энергетическое поле, сразу чувствуешь появление новых сил, движения становятся упругими – война вливается в тебя, каждая клетка, съеживаясь, чувствует ее, а память мгновенно возвращает старый боевой опыт.

Пережитые дни… Трагично перемешались в сознании и судьбах общий бардак, смертельный риск и готовность, не задумываясь, пожертвовать своей жизнью. Смерть стала привычной обыденностью, как и всеобщая подлость тех, кто взирал с вершин и кто был изначально виновен в появлении на земле этой новой черной дыры… Мои самые близкие на огненном пятачке ребята – собровцы, которых толком не знал по именам, давно перестали удивляться, не боялись ни черта, ни дьявола, ни начальства, в безмерной их усталости проглядывало равнодушие ко всему, даже к смерти. И единственное, что вело их и держало – дымное село, скелеты домов, – территория ненависти, которую надо было взять своей кровью. И выходило это, как ни крути, выше понятия «долг», тут просто обвалилась на мужиков безвыходная ситуация, когда злость переполнила все без края. И была привычка не уползать, оглядываясь, а доводить дело до конца, – что считалось безусловным, праведным и непоколебимым… Все это было – и все повторялось… Отчаяние, ярость от сознания, что теряешь родную землю, хватаясь за нее обожженными руками, и колонны офицерских рот по-прежнему идут на пулеметы, безмолвно, без рваного «ура», с тихим матом между зубов, смыкая ряды на месте павших, а вместо дроби барабанов – грохот лжи и насмешек. Офицерские роты, не штрафные, а элитные, отборные, по всей России собранные. Одно слово: СОБР.

…Саня сказал: «Старик, мы рады, что ты опять с нами… Но пойдем к командиру, без его разрешения нельзя».

В том духе, что и в санаторий без разрешения не возьмут, а сюда – и подавно.

Игорь Байбаков встретил меня со сдержанной приветливостью, молча пожал руку. Я понял, что даже тусклая улыбка далась ему с трудом, на сером лице – тяжелые веки, покрасневшие хмурые глаза. Он распорядился раздать боеприпасы, заметив, что если б «витязи» не помогли им с патронами и гранатами, то совсем бы туго пришлось… На время он забыл обо мне, потому что надо было увидеть, посмотреть в глаза своим ребятам, понять, на что сейчас способен каждый. Он мог построить всех и вывести с кровавого поля, сославшись на что угодно, хоть на плохую погоду, отсутствие боеприпасов или горячей пищи… В наше время за это никто серьезно не страдает. Ведь соседи слева так и сделали, ушли, а «дыру» законопатили за счет свежих подразделений.

Тут Байбаков обратил внимание на звякнувший многоголосо мешок с водкой. Рядом свой груз опустил стажер Игоряня.

– Сколько здесь? – спросил Байбаков.

– Пятьдесят четыре…

– Давай, – приказал он стажеру, – по полбутылки на брата. Одну на двоих. И по половине луковицы.

– Луку много, – заметил стажер.

– Больше не надо. От него пить хочется, – сказал командир и повернулся ко мне. – Спасибо тебе за помощь… Ты, говорят, был у бандитов?

– Был.

– Много их еще там?

– Сто – сто двадцать. Они ждут помощи, чтобы прорваться…

– Оружия, боеприпасов много?

– Оружия у них хватает. – И я перечислил все, что услышал от милиционера. – А вот насчет боеприпасов – трудно определить.

Байбаков разрешил мне остаться, с сомнением покачав головой и, как немногословный человек, более ничего не сказав. А я почувствовал прилив дурацкого счастья, особенно когда мне дали автомат одного из раненых. Я также разжился гранатометом «муха» – любимый жанр. С Саней Ивановым мы выпили по полбутылки, закусив тушенкой с луком и чесноком. Предстояла ночь в окопах – последняя ли в этом проклятом месте?

Мы уже заняли почти целый квартал на своем правом фланге. На левом несколько кварталов захватили и прочно закрепились «витязи» – отчаянные по молодости ребята. Эту ночь спали короткими урывками, все предчувствовали: предстоит решающий бой. Я набил «разгрузку» магазинами, предварительно до упора затолкав в них патроны, в карманы сунул ручные гранаты. Ночь была как ночь: самолеты развешивали осветительные гирлянды, мы постреливали для острастки, со стороны духов отвечали, но уже не так дружно, как раньше. На дороге не прекращалось движение: прибывали новые колонны с боеприпасами, продовольствием. Наконец-то тыловики развернулись. Дошел слух, что на подкрепление приехала батарея «град». Это известие не столько обрадовало, сколько заставило призадуматься: у реактивной установки широкая натура – шарахнет, всем достанется. Наиболее практичные стали зарываться глубже в землю. В развалинах домов скрываться никто не отваживался. Около часа ночи со стороны Советского началась отчаянная пальба, небо расцвело трассерами, вспышками, что-то горело.

– Технику подожгли, – негромко произнес Саня Иванов.

Позже мы узнали, что около сотни боевиков пытались прорваться на помощь Раззаеву, сожгли бронетранспортер, но напоролись на минные поля и были рассеяны.

Под утро ненадолго затихло, а с рассветом, как обычно, вышли на работу вертолеты. Они украшали небо черными дымами из-под своих хвостов, опять с оглушительным треском рвалось все вокруг, летели огненные иглы, а нам хотелось, чтобы они отработали побыстрей и желательно поточней.

Недалеко от меня в окопе сидел Байбаков, он ругал свою полудохлую радиостанцию, у которой аккумулятор садился очень быстро, поглядывал на небо и вместе со всеми залегал в окопе, когда вертушки делали новый заход.

«Москва-1 – Молнии-2! – затрещала радиостанция. – Как наш фейерверк?» – «Из-за дымов не видно!» – послышался ответ.

Как только вертолеты ушли, по рации поступила команда «пурга-555». Это был приказ на штурм. Байбаков переменился в лице, что-то клокотало у него в голове, может, несогласие с поспешностью, но дело войны не ждет промедлений.

– Первое отделение, на рубеж ближних домов – водокачка, перебежками – вперед!

Бабай, еще более потемневший, в щетине до самых глаз, мотнул головой, стал выкрикивать фамилии и уточнять для каждого задачу. Так они и пошли – половина с одной стороны улицы, другая через развалы забора – с другой. Им бы еще чуть-чуть огонька крупного калибра для поддержки… Но пушек и танков за спиной не было, только свои ребята.

Неожиданно резко застучал пулемет, так пронзительно, что, наверное, каждый из нас почувствовал кожей его раскаленную губительную силу. Собровец, который перебежками шел впереди, вдруг резко взмахнул руками и плашмя упал.

– Петька! – крикнул сидевший рядом Иванов. Он рванулся наверх, но Байбаков сдернул его вниз.

– Сиди!

К раненому подскочили двое, волоком вытащили из-под огня под стены дома.

Радиостанция выплескивала динамику боя.

«Правее кошар снайпер работает, там рядом глинобитный сарай… Проходите по арыку. Москва-2, говорите, где в районе кошары? БМП не проходит… Москва-3, нужна бээмпэшка, у нас двое раненых… Соседу справа не стрелять, будут получать в ответ!»

Я заметил, где засел духовский пулеметчик. Под крышей почерневшего от копоти здания метрах в ста пятидесяти виднелось темное пятно – что-то вроде проема окна. Он сидел в глубине чердака, и увидеть его было очень трудно. Я взял две «мухи», повернулся к командиру:

– Я попытаюсь обойти этого щегла справа.

Байбаков не успел ответить, как вклинился Иванов:

– Вдвоем пойдем. Не возражаешь, командир?

Байбаков глянул на нас хмуро, сомнения разбирали его.

– Ладно. Осторожней только. Не торопитесь…

Иванов тоже взял две «трубы», потеснил меня, вышел вперед. Мы пошли по духовскому окопу, который заняли вчера. Саня обернулся, показал жестом по горлу:

– Уже вот так достали, ублюдки! Развели с ними канитель… Кишки всем выпустить, с дерьмом перемешать…

Окоп упирался в каменный забор. Подкоп под ним был засыпан. Я точно помнил, что траншея продолжалась дальше вправо, разветвлялась, вела в глубь села. Мы поползли вдоль забора, тут началась жесткая пальба, будто десяток молотилок заработали одновременно, головы не поднять. Рухнули в какую-то канаву. Рядом валялся стеклянноглазый бородач. Он отстрелялся. Пригибаясь, мы рванулись вперед, хотя уже начали сомневаться в направлении. Я успел срезать выскочившего из-за поворота духа. Он, кажется, успел узнать меня и, умирая, раскаивался в своей нерасторопности. Иванов выстрелил «мухой» в окно ближайшего дома, мы перебежали по очереди открытое пространство, спрыгнули в какую-то яму. Она была завалена полузасыпанными трупами. Соседство не понравилось, мы выскочили наружу так же резво, как и заскочили. Потом я запустил гранату в кусты возле разрушенной стены. Я помнил, что там тоже были окопы. Теперь нам нужно было пройти квартал вперед и идти влево, чтобы выйти к духовскому пулемету.

Все это время в моей голове стучала метрономом одна и та же дурацкая фраза: «Я вам покажу, суки!» Она поддерживала меня. Много позже Иванов сказал, что в те часы в его голове крутилось: «Ну, держитесь, б…!»

Но пока мы общались больше жестами, междометиями и короткими, как щелчки кнута, фразами:

– Слева смотри, башка торчит!

И мы одновременно с двух точек выскакивали и стреляли по цели.

Хорошо, что духи отрыли окопы. Бруствер кипел вокруг нас от прицельных очередей, мы уходили, прежде чем нас забрасывали из окон домов гранатами. Боевики уже не рисковали сидеть в траншеях: слишком сузилось кольцо окружения, автоматические гранатометы сыпали навесом аккуратные черные цилиндрики, с неба также со свистом падали мины, они жутко раздирали воздух, вырывали целые клочья инженерных сооружений, вместе с обороняющимися разбрасывая их во все стороны.

Какофония войны имеет порядок для побеждающих. Для проигрывающих грохот боя – гиблый хаос.

Хорошо, что наши чуть приутихли. Мы спрятались в развалинах дома, осмотрелись. Впереди открытое место, мы хорошо видели тот проклятый дом, где засел духовский пулеметчик. Но нам было трудно достать его, потому что мы находились как раз наискосок, а пройти ближе, чтобы увеличить угол стрельбы, значило попасть под его огонь. Иванов предложил совсем безумный план: зайти в тыл дома и грохнуть духа внутри.

– Там же боевиков, как грязи! Тебе не кажется странным, что ты до сих пор жив?

– Кажется! – Иванов давно оглох, я заткнул ему рот ладонью.

Он уже тронулся, дернулся, мозг поплыл, вместе с крышей.

– Я не могу уже что-то… Я должен их убивать! Канители кончились, давить, как крыс! Иначе они придут еще, еще будет больница, для детей, больных старух… Они же ублюдки…

Сашка, пошатываясь, побежал к дому, я нагнал, повалил его. Тотчас с двух или трех точек нас стали поливать огнем. Мы очухались в канаве с водой и грязью пополам. Пульки свистели жгучими кавказскими соловьями, но здесь, в окопе, было пока неплохо. И не беда, что промокли, как свиньи, извозюкались, впрочем, грязнее быть не могли – это противоречило бы закону всемирного тяготения. Лишняя грязь всегда отваливается. Рядом со мной в канаве рыдал Сашка. Это он так злобствовал. Кто-то из духов подполз ближе и стал требовать, чтоб мы сдавались. Я бросил ему гранату. Больше с нами не заговаривали.

– Давай запуляем в то окошко! – предложил Иванов. – Там не меньше трех рыл засело.

Я поддержал: напротив тянулся административный сарай, на котором чудом уцелела антенна. Сашка «сочинил» длинную автоматную очередь, а я запустил врагам «муху», она злобно лопнула, сарай зашатался, из него давно выпили все соки. А мы заячьими прыжками понеслись к дому, где прятался пулеметчик. Не отдышавшись, бросили за дверь и окно по гранате, ворвались, переступив через кривляющееся тело.

– Стреляй! – крикнул замешкавшийся с гранатометом Сашка, я едва отскочил в сторону, успев запустить очередь вверх.

Выстрелы заглушили звук падающего тела. Из квадратного проема на потолке свисали ощерившаяся голова и рука.

– Прикрывай, я посмотрю! – крикнул Иванов и полез на лестницу.

– Не лезь! – закричал я.

Но было поздно. Тугой взрыв накрыл нас. Я смутно помнил, как Иванова сбросило с лестницы, он слетел вниз. Что-то темное упало вслед за ним. У меня звенело в ушах, рвало. Я тащил Сашку куда-то к стене, он что-то бормотал бессмысленное, я так же неосмысленно пытался найти на его одежде и под ней кровь, стянул с него бронежилет, бушлат, задрал куртку, стал снимать штаны… Сашка вяло отбивался, все норовил ударить меня по носу, называя «сукой». Наконец я убедился, что ранений нет, внутренний голос сказал, что я поступил правильно. Почему-то все вокруг воспринималось туманно, я не знал, что предпринять. Инстинкт подсказывал, что наружу высовываться опасно.

Под лестницей валялся мертвый пулеметчик. Его тоже сбросило…

Иванов стал подавать опасные признаки жизни. Он встал, поднял засыпанный штукатуркой автомат и, шатаясь, побрел к выходу. У Сашки спадали штаны, но он не замечал этого.

– Назад, собака! – закричал я плохим голосом. – Там тебя убьют!

– Молчи, трусливая тварь… Я должен их кончить!

Я бросился на него, повалил без труда, еще раз ощутив удовлетворение от разумных поступков. Мне надо заботиться о товарище… У него явно поехала крыша…

У меня страшно болела голова, она кружилась, или пол шатался, меня тошнило.

Очереди трещали отовсюду. Может, так казалось.

– Ищите ребят! – Я услышал далекий голос, похожий на командирский. А может, мне опять показалось.

Но все же подходили наши.

– Эй, ребята, не стреляйте, свои! – закричал я ослабело.

Сашка вторил еще более слабо, но надрывней:

– Братаны, не стреляйте, свои же, блин!

– Где вы? – рядом раздался голос Байбакова.

– Здесь! – заорали мы одновременно.

Командир ворвался, как вихрь, в глазах зарябило, за ним – Бабай, другие пацаны.

– Ранены?

– Нет…

Они стали нас обнимать, как угорелые…

– Скажи мне, командир, это какой умелец запустил по крыше, когда мы пулеметчика уже сняли?

Байбаков потемнел лицом, почему-то глянул на свои кулаки:

– Извините, ребята, с артиллеристами нестыковочка вышла. Да и вы без радиостанции ушли, не согласовали…

К полудню все было кончено. Саню и еще человек шесть раненых и контуженых посадили на бронетранспортер и отправили к медикам. Я отказался. Самое главное, ради чего сюда приехал, терпел и мучился, случилось: мы победили. Около десятка боевиков сдались. Все были ранены. Долго искали Раззаева. Осмотрели все трупы. Среди них узнал Джамаля, умер он страшной смертью: в рот ему попала граната из «подствольника». Видел я убитую Лейлу, полузасыпанного Салмана Хашидова… Тщательно проверяли измученных заложников, которые вылезали из нор, многие еще раньше успели вырваться в ходе боя. Знакомый мне дед Абдуразаков повис на подобранной где-то швабре, черный зипун его был изодран, будто таскала его свора собак, он плакал, по черной бороде текли слезы. Он что-то говорил, а хладнокровные тележурналисты снимали его двумя камерами. Оказалось, у него убили племянника… Потом, еле переставляя ноги, старик доплелся до боевой машины пехоты, ему помогли забраться внутрь. В числе заложников освободили десять милиционеров. Остальных волчьими тропами увел Шамиль. С ним бесследно исчезли то ли тридцать, то ли сорок боевиков. Ушли они во время прорыва у села Советское… Говорили, что потом они разделились, и те, что ушли от Шамиля, утром были засечены вертолетчиками и расстреляны с воздуха.

Но все это уже меня не волновало… Моей душе предстояло вынести новое испытание. Вместе с москвичами-собровцами (краснодарцы, с которыми я делил хлеб в последние дни, потеряли более восьмидесяти процентов ранеными и контужеными, стали небоеспособны) мы прочесывали свой участок села. В одном из разрушенных домов услышали слабый стон. На полу среди камней лежала Мария. Она умирала, лицо пожелтело, глаза лихорадочно смотрели на нас, вероятно, ничего не видя перед собой.

– Бедняга! – пробормотал мой напарник.

Хорошо, что рядом с ней не оказалось оружия. Красивая снайперская винтовка в такой ситуации могла стоить ей жизни. Может, кто-то из духов пожалел ее, а скорей, просто прихватил справное оружие с собой.

Лишь бы она ничего не загнула в бреду.

У Марии было два осколочных ранения в руке и ноге. Мы бросились перевязывать, потом вытащили ее наружу. Хорошо, рядом оказался бронетранспортер. Практически всех раненых вывезли, мы тут же загрузили девушку на броню, старший, глянув, тихо присвистнул:

– Красавица какая… Бедняжка…

Знали бы, кто эта бедняжка!

Она стреляла по нашим, щелкая их из удовольствия; и в ситуации, когда злобная пелена мести не сошла с глаз, надо было бы по чести сорвать с нее бинты и бросить на съедение одичавшим собакам…

Но я уже не мог ничего поделать с собой, более того, сам решил сопровождать ее до ближайшей больницы, оберегать от несчастной неожиданности. Вдруг кто опознает… Она чуть приподняла ресницы, когда я протискивал ее на сиденье в утробу бронемашины. Бездонные черные глаза обожгли, я погиб, попал в плен. Мой организм требовал отдыха, сна, лечения, а я, пошатываясь, полез в машину… Через час, а может и раньше, я вносил Марию на руках в больницу города Акая. Она очнулась, мутно глянула на меня, с видимым трудом раздвинула сухие воспаленные губы:

– Куда тащишь меня, гад?

– Молчи, дура! Спасаю тебя от казни египетской. Свечки будешь ставить до гроба! Ты – заложница, тебя освободили, пострадала при обстреле. Ясно?

– Дэ я? – еле слышно прошелестела она.

– В больнице…

Я добился, чтобы Марию тут же положили на операционный стол, забрал ее украинский паспорт. Ей определили группу крови, потом, когда я рассматривал ее документик с трезубцем, нашел листок: «А(I)Rh+». Показал хирургу, тот сказал, что раньше надо было думать. Ей влили крови, которую уже с избытком понавезли со всей России.

Ночь я провел у ее кровати вместо сиделки, упал со стула и заснул на полу. Утром меня попросили убраться.

К этому времени я наполовину высох. На линолеуме после меня осталось не менее трех килограммов грязи. Вчера я воспринимался терпимо, но в первый день мира в уездном городе маленькой республики вызывал лишь дикий ужас. Меня изгоняли всем хирургическим отделением. Пришлось идти в гостиницу, устроиться, выкинуть из туфель по полкилограмма газетной бумаги, которой утеплялся, обматывая ноги. Я вымылся, с восторгом ощущая прелесть льющейся из железной «пипки» воды, постирал комплект белья. И пусть простыни были драные и серые, как лабораторные мыши, все равно они были хороши, они пахли чистотой! А какой восторг – растянуться на кровати, вытянуть ноги и слушать тишину, постепенно проваливаясь в сон! Ночью мне ничего не снилось. Мозг отключился, нахмуренные его извилинки осторожно разглаживались.

Утром я, рожденный заново, долго валялся, потом встал, с безразличием пересчитал оставшиеся деньги. На обратный рейс не хватало, выходило как раз на пару дней в гостинице и приличный ужин. «Как там эта мерзкая девчонка?» Я не почувствовал ненависти к раненой девушке, а только к себе – потому как стал заурядным предателем. Ребята не простили бы такой подлости. Я успокаивал себя: ведь никогда не воевал и не буду воевать с женщинами. Даже с такими, как эта гнусная дрянь с поразительно невинными и красивыми глазами…

Вдруг меня подбросило: ее могут опознать настоящие заложники! «Ну и пусть! – тут же сказал сам себе. – Тюремные нары ей не помешают…»

Но спокойно отдыхать уже не мог, встал и, как зомбированный, поплелся на местный рынок, купил там серенький платок, пошел в больницу. Куртку я свою отмыл, остались, правда, небольшие разводики. Меня не хотели пускать, но я прикрикнул – и это подействовало. Они, конечно, помнили, как я ввалился в грязной камуфляжной форме. Я выложил перед Машей три банки сока, яблоки и платок. Она поблагодарила, едва разжав губы, молча надела платок и отвернулась к стенке.

Я понял, что аудиенция закончена.

Спасибо и на этом. Обезьянка гордая… Из-за нее я не смог вылететь вместе с московскими собровцами, они сейчас отмокают на квартирах, все спецназы снялись, разлетелись по городам к своим привычно осточертевшим организованным преступникам. Над мертвым селом даже вороны не каркают, остались лишь бригады следователей.

Раззаев объявился в воюющих горных районах и успел дать телеинтервью. Я видел эти кадры: он явно хорохорится, но глаза отмороженные, видно, что давно на пределе, наделал кучу ошибок, подбил людей на авантюру, попал в ловушку, угробил лучших боевиков, смертельно поссорился с братьями мусульманами и к тому же умудрился остаться живым. Такое не прощается.

На последние деньги я позвонил в Москву. Сидоренко, услышав мой голос, пустился в пляс, я это понял по прерывистому дыханию и неясным эмоциональным междометиям. Честное слово, приятно, когда тебя ждут, с таким восторгом ловят каждое слово. А ведь с Владимиром Михайловичем мы знакомы-то без году неделя. Я кратко обрисовал ситуацию, не вдаваясь в подробности, сказал, что нужны деньги на два авиабилета, объяснив, что со мной девушка-беженка, бывшая в заложницах. Сообщение о девушке вызвало еще больший восторг.

– А красивая?

– Очень…

– Молодец, гусар, вези ее в Москву. Одобряю, это главный трофей!

О репортажах и прочей канители он даже не спросил.

Деньги я получил телеграфным переводом.

На следующий день снова пришел в больницу. Мария уже свободно передвигалась, столкнулся с ней в коридоре. Я тут же сообщил свое решение: увезти ее в Москву, потому что здесь оставаться было опасно.

Она остановилась, опустила глаза, выдержала долгую паузу. Я ожидал услышать все, что угодно.

– Я в таком виде! – произнесла она.

Только не хватало сейчас выслушивать страдания по поводу гадкого больничного халата.

– В морге будешь кокетничать! – прошептал ей на ухо. – Тебя узнают и тут же пустят кровь. Из больницы не выйдешь, тебя всю на донорскую кровь пустят. Идиотка…

– Почему ты помогаешь мне? После того, что было…

– Ты мне расскажешь о своих подвигах, а я напишу материал.

– А если я откажусь?

– Будешь то же самое рассказывать следователю. А еще лучше – я отдам тебя собровцам. Даю тебе честное слово, что поступлю именно так. Ты заслужила этого…

Я долго занимался однообразным делом: воевал или мстил, что, впрочем, через определенное время становится одним и тем же. Я утешал себя общими идеями человеколюбия, тем, что никогда не воевал с женщинами, что надо остановиться и стать, так сказать, милосердным к поверженному врагу.

Кажется, объяснение найдено. А еще я сказал Марии:

– Хочу на тебе жениться.

Она фыркнула, но я сразу заметил ее растерянность. Оказывается, лихая боевичка имела способность краснеть, как приласканное поросячье ухо.

– Прямо так сразу?

– Чего растерялась, обрадовалась: счастье привалило? – нахально спросил я, чувствуя себя хозяином положения.

– И когда едем? – поинтересовалась она деловито с премилым западенским акцентом.

– Як тильки, так зразу! – продемонстрировал я знание языка. – Одевайся…

– У меня вытащили все деньги, – пожаловалась она.

– Я не брал.

– Я и не говорю, что это ты…

Прихрамывая, она скрылась в палате, по-военному быстро собралась, вышла в мятых джинсах и темно-зеленом китайском пуховике, который уже успела хорошо почистить. Платок на голове придавал ей простоватый вид.

– Вещей нет?

Она отрицательно покачала головой. У входа встретились с толстой рыжеволосой санитаркой.

– Уезжаешь? – спросила она девушку. – Халат не забыла оставить?

– На кровати… Спасибо вам за все.

– Справный у тебя жених. Держись за него! – сказала санитарка грудным голосом, бюст ее заколыхался, как буйки на волнах.

«Сильная женщина!» – подумал я и решил, что у нее наверняка есть муж или просто мужчина, который крепко держится за нее в бурном житейском море. Как за буйки.

В аэропорту Махачкалы мы неожиданно встретились с Удавом-Серегой. Каждый из нас отреагировал по-своему: я приветственно махнул рукой, Мария вздрогнула и опустила голову, Удав же круто развернулся и «почесал» в противоположном направлении.

– Серега! – окликнул я его, но он лишь прибавил шагу.

– На что он тебе? – крикнула Мария мне в спину и даже пыталась поймать за руку, как бдящая супруга.

Я пустился в погоню, ловко маневрируя в толпе, будто лыжник-слаломист, Удав же шел напролом, как таежный бульдозер. За винным киоском я нагнал его.

Он сразу набросился на меня, схватив за грудки. Самый глупый способ расправляться с противником. В следующее мгновение Серега уперся лбом в фанерную стенку киоска.

– Чего тебе надо? – спросил он, задыхаясь.

– Хотел узнать, чем ты здесь занимаешься. Может, бомбу хочешь подложить в самолет в отместку за Первотравное?

– Чего прессуешь мне? Очень надо работать на этих уродов! Бросили подыхать, сами слиняли, наши бабки теперь делить будут…

– Так ты не с Шамилем выходил? – спросил я, отпуская старого знакомого.

– Сам прорвался… Потом фильтровали, следаки за пищак взяли, а я под терпилу хилял… – от волнения Серега заговорил на родном.

– Чего? – сказал я.

– Ну, под потерпевшего, под заложника сработал.

– Это вы умеете. Пошли, даме тебя представлю.

– Это Маруське, что ли? – Он вдруг переменился, глянул на меня исподлобья. – На дурняка ловишь? Думаешь, не понял, что менты вас поставили наших отсекать?

– Дурила ты, иди себе на четыре стороны, – сказал и пошел к Марии.

Удав, однако, поплелся именно за мной.

– Здорово! – хмуро сказал он девушке. – Где-то виделись…

– А ты хорошо бегаешь, люди отскакивали во все стороны… – отозвалась она.

– Как лягушки при шухере на болоте…

Ничего не получилось: ветераны бандитского дела радости встречи не проявили. Мария уже закипала:

– Сволочи вы все, бросили нас, раненных, а сами удрали. Спасибо Володьке, спас меня.

Серега не преминул возмутиться:

– Меня самого оставили, сказали: сиди тут, сдерживай, скоро наши прорвутся на подмогу! А Шамиль с пленными ментами и своими дружками урыл в камыши…

– Ладно, проваливай, вояка хренов, догоняй своего Раззаева! – резко бросила она.

– Тише ты! – вмешался я в милую беседу. Общество начало меня раздражать. – Удав, тебе куда?

Выяснилось, что он купил билет на тот же московский рейс.

– Главное, вырваться отсюда! Тем, кто добровольно сложил оружие, Борис Николаевич объявил амнистию! – осклабился Серега.

…У меня уже три раза проверяли документы, выручало редакционное удостоверение. Про Марию говорил, что она со мной.

Я спросил Удава, помнит ли он наш разговор в Первотравном? Он сморщил оспенное лицо, кивнул. Я дал ему свой редакционный телефон и распрощался, посоветовав начать новую жизнь с покаянного рассказа о своей жизни на страницах нашей газеты.

Он с готовностью пообещал.

А я с гадливостью чувствовал, как журналист вытесняет во мне последние остатки порядочности.

Перед отлетом я позвонил Сидоренко. Он прокричал так, что у меня засвербило в ухе:

– Какой номер рейса?

Я назвал.

Послышались далекие гудки, и откуда-то еще дальше, из зазеркалья, донесся злорадный голос: «Неправильно набран номер…»

Мы улетели. Прекрасная боевичка всю дорогу проспала у меня на плече, она изнервничалась на регистрации, и, когда «Ил», поджав колеса, оторвался от земли, Марусины силы были на исходе.

Удав где-то затерялся.

Самое удивительное случилось во Внукове. Едва мы спустились по зыбкому трапу на снежный асфальт, на нас в буквальном смысле наехала милицейская машина со всеми устрашающими прибамбасами: колодкой сверкающих огней на крыше, кучей антенн и боевой раскраской. Дверь открылась, из машины резво вылез плотный мужик в камуфляже с полковничьими погонами и решительно направился к нам. Мария вздрогнула всем своим западноукраинским нутром, побелела, как аэродромный снег. Я тоже растерялся, и только когда полковник растопырил широкие объятия, узнал шефа.

– Владимир Михайлович! Шефуля! – воскликнул я, потрясенный до основания души. – Вот это круче крутого! Что за маскарад?

– Старший лейтенант! Ты забыл, что я – полковник армии? – рыкнул Сидоренко и тут увидел Марию. – А что не представляешь даму? Кто кого взял в плен?

Грустная улыбка чуть-чуть тронула ее губы, слепок со вселенской женской невинности и благочестия. Сикстинская Мадонна. Мона Лиза. Девочка с персиком…

Смазливая негодяйка.

– Но почему милиция? – попытался выяснить я.

– Все вопросы потом!

В белом «Форде» сидел милицейский майор, он протянул мне руку и назвался Сашей. Мы уселись и помчались с ветерком, то есть с включенными прибамбасами. Наша торжественная езда внушала трепетное уважение, все почтительно уступали дорогу, я расплывался от сознания собственной значимости, идиотская улыбка намертво впечаталась в мое лицо.

По дороге шеф начал бурно извиняться за то, что выгнал меня легко одетого, и за прочие последовавшие неудобства. Тут мне и в самом деле стало неудобно, я сказал, какая ерунда, мы все солдаты, и стойко переносить и кувыркаться – наше первейшее призвание. Потом он спросил о моей спутнице, ненавязчиво так и деликатно:

– А где вы познакомились, Мария?

– В Первотравном. Меня ранили федералы, а Володя вынес меня с поля боя.

Я тут же поторопился уточнить, потому как моя боевичка могла загнуть такое, что не выпутаешься.

– В Кизиле она попала в заложницы…

Сидоренко посочувствовал:

– Тяжело было, издевались?

– Не было такого! – решительно ответила Мария. – Никто их не мучил, не убивал. Это все напридумали.

– В смысле – вас, заложников? – уточнил Владимир Михайлович.

– Да, конечно, – быстро согласилась Мария.

– А ранения серьезные?

– Два осколка. Их уже вытащили… Заживет, как на кошке.

– У вас говор интересный, совсем не кавказский, – заметил мой шеф.

Я поторопился вмешаться:

– Мария с Украины, была в Кизиле в гостях у двоюродной сестры. На базаре ее и схватили…

– Не повезло, – посочувствовал Сидоренко.

– Вот это и называется судьба: поехать на несколько дней в гости и попасть в такую заваруху, – заметил Саша. – Вы, наверное, больше никогда в Кизил не поедете?

– Посмотрим, – отозвалась Мария. – Ведь я так люблю свою двоюродную сестру.

– Между прочим, Маша, я тоже украинец. Самый такий справжний и щирый. А ты, здаеться, с Захидной Украины?

– Зи Львову…

Я почувствовал, что шефа подпирало пройтись по поводу местного национализма и идиотизма, но он таки сдержался. Не тот случай.

– А чем мы обязаны такой чести? – спросил я у Саши.

– Все нормально, по заслугам и честь…

– Что-то я ни черта не понимаю, – пробормотал я. – Может, нас с кем-то спутали?

Сержант-водитель, Саша и мой шеф дружно рассмеялись.

«Форд» изящно рассекал потоки машин, время от времени водитель включал сирену и грозно вещал в микрофон:

– Водитель «Жигулей» тридцать шесть – сорок восемь! Уступите дорогу!

«Жигуль», как ошпаренный, отскакивал в сторону.

Когда подъезжали к Беговой, шеф попросил бортовой телефон, набрал номер и предупредил:

– Ребята, готовьтесь к встрече героев! С нами гостья!

Тут мне совсем стало не по себе…

Нас ждали во дворе. Нинзя держал в одной руке бокал с шампанским, в другой – бокал с водкой. Я принял его, Мария взяла шампанское. Чокнулись, я махом выпил, она медлила, но под моим настойчивым взглядом стала пить. Что делать, придется, голубушка, играть по чужим правилам.

Потом меня обнимали и даже пытались запустить в воздух. Но мое мощное тренированное тело оказалось неподъемным для хилых работников бегущего пера. Только Нинзя был исключением. Потом всей гурьбой уселись за стол. Такого обилия я давненько не видел, одно перечисление займет немало времени, поэтому лучше верить на слово. И хотя мудрый мозг предостерегал безудержно наедаться, изголодавшийся организм победил все доводы. Водка вливалась в меня, как из брандспойта. Мария, которую, как невесту, посадили рядом со мной, почти ничего не ела и не пила, я понимал, что совершенно чужая обстановка угнетала ее, ей хотелось на «ридну Львивщину». А тут москали праздновали победу, произносили патриотические тосты, которые витиевато сочинял Владимир Михайлович. Наверное, Мария в душе называла его предателем. А он же все подшучивал в наш адрес, называл ее кавказской полонянкой, она вымученно улыбалась… Выяснилось, что о моих похождениях стало известно милицейскому начальству, особенно всех тронуло, что я, побывав в лапах у Шамиля, вернулся и участвовал в бою по разгрому банды.

В кульминационный момент моего прославления я обнаружил, что дева Мария исчезла, я выскочил из-за стола, бросился к выходу, настиг ее уже во дворе.

– Стой, ты куда?

– Что я здесь забыла? – ответила она скорей устало, чем раздраженно.

– Но нельзя же так уйти, даже не попрощавшись. Мы же тебе самые близкие люди. Мы все вообще братья славяне. И сестры. Они тебе помогут еще.

– Не надо мне помощи.

– И куда ж ты без денег? Пойдешь одалживаться у своих любимых кавказцев? И знаешь, как платить придется? А-а, догадливая девочка…

– Ты пьян!

– А я и не скрываю этого. Я всегда честен и искренне пьян. И все же, куда ты пойдешь среди ночи? – Я ненавязчиво держал ее за рукав куртки.

– В посольство Украинской Республики, – ответила она с вызовом.

Я встал по стойке «смирно».

– Сейчас в эту торжественную минуту зазвучит гимн! – сказал я с пафосом. Не знаю, почему именно эта мысль пришла мне в голову.

Тут на пороге появилась грузная фигура Сидоренко.

– Вы куда пропали?

– Маруся собралась в украинское посольство!

– Не называй меня так!

Шеф искренне удивился:

– Зачем?

– Жаловаться! – ответил я.

Он подошел к беглянке, покачал головой:

– Что случилось, Мария? Может, я чем вас обидел или не так сказал? Я готов извиниться.

– Ну что вы… – Мария замялась. – Просто мне нужно решить вопрос, в общем, мне надо как-то выбраться во Львов.

– Какая ерунда! Володя, в чем дело? Почему девушка обращается не к тебе, а хочет идти в посольство? Разве ты не можешь решить этот пустяковый вопрос или ты просто не хочешь выпускать ее из плена? Ну ты душма-ан!.. У Марии мама волнуется… Завтра, Мария, сегодня уже поздно, – шеф глянул на часы, – завтра я тебя сам лично посажу на поезд. Даю слово!

Последующие события я вспоминал с трудом…

Она еще раз порывалась уйти… Мы пели украинские народные песни. Потом пришли в мою коммуналку. Хозяйка тетя Дуся, школьная уборщица, добрейшей души человек, не разрешала мне приводить женщин, но я стал рассказывать про Первотравное, как спасал Марию, как страстно приближал победу. И тетя Дуся сдалась: она видела, что глаза мои слипаются, а значит, ни на что другое, как на здоровый сон, не способен. Еще я помнил, как Мария скрылась в ванной комнате, как включила воду. Меня всегда волнует обыкновенный шум низвергающихся струй, особенно когда в твоей душевой женщина со сверкающей розовой кожей, мокрыми вьющимися волосами, пышной грудью, о которую разбиваются водяные потоки. И наконец открывается дверь, и она выходит, естественная, чистая, не смущаясь и, возможно, не подозревая о безупречности своей красоты, юности, свежести…

Утром я очнулся в кресле, моя гостья исчезла. Этого следовало ожидать.

Я отправился спасаться под струями душа. Когда стаскивал джинсы, что-то звякнуло, ударившись о кафельный пол. Это были ключи Ксении Черныш. Окопная журналистика совсем выбила меня из колеи, я забыл о своем обещании, я увлекся как мальчишка торжеством боя, чуть не потерял ключи. Не мне рассуждать о природе вещей в этом мире. Права была Ксюша: вижу не дальше окопа.

Телефон стоял в коридоре. В моем блокноте на букву «Ч» появилась новая запись, я набрал номер, ответила женщина.

– Это ваш коллега из газеты «Человек и закон» Владимир Раевский. Видите ли, я познакомился в Первотравном с Ксенией. Мне бы хотелось встретиться с редактором, у меня осталась ее кассета.

– Я знаю, мы слышали о вас… – произнесли на том конце провода. – Ксению сегодня хоронят. Если поторопитесь – на Хованском кладбище, уже увезли…

– Еду.

Я долго не мог поймать машину, потом поехали не по той дороге, в результате я опоздал.

На кладбище меня поразило, каким широким фронтом наступала механизированная смерть. Не успокаивало и банальное: все там будем. Канавокопатель отрывал широкое русло, затем могильщики углубляли и окультуривали его. Цивилизация…

На кладбище темнели еще две или три процессии, и хоть все они были похожи общей печатью скорби, коллектив редакции я определил сразу, потом увидел портрет Ксении в руках у шмыгающей носом девчонки. Уже забрасывали могилу. Я представил ее, бледную, немую, застывшую, под этой багровой крышкой, которая глухо принимала на себя удары земли, и мне стало не по себе. Я поднял смерзшийся ком глины, похожий на картофелину, бросил в яму. На меня никто не обратил внимания.

Мать рыдала, ее поддерживал седой мужчина, о возрасте которого сейчас сказать было трудно, рядом стоял длинноволосый парень, он кивал головой и вытирал платком свои слезы. Мать кого-то винила, все виновато молчали. «Более всех в твоей смерти виновен я!» – пришла мне худая мысль. Бандеровку спас, а Ксению уберечь не сумел. Когда все завершилось, я подошел к главному редактору Сватковскому – рослому мужчине лет сорока пяти, с крупными очками на мясистом носу. Все это время он заметно нервничал, боялся, видно, как бы не случилась в церемонии непредвиденная заминка, нелепость или что-то еще из ряда вон выходящее… Он посадил меня в свою «Волгу» и всю дорогу до редакции расспрашивал об обстоятельствах смерти Черныш.

– Она сама напросилась, я не посылал ее, – вдруг вырвалось у него. – Когда с бандитами воюет целое государство и не может справиться, то что говорить о журналистах? Они самые беззащитные в этой войне. И все равно их боятся… Думаете, на меня давления, угроз нет?

Я отдал ему магнитофонную кассету, которую обнаружил рядом с телом Ксении.

– Что на ней? – спросил он.

– Интервью с милиционерами, другими заложниками.

Потом редактор стал выпытывать, где, на мой взгляд, главные проколы федерального командования, сколько заложников погибло при обстреле села, были ли факты мародерства, изнасилований, расстрелов пленных со стороны наших войск. Я сказал, что такими фактами не располагаю. В конце концов он предложил мне написать материал о событиях в Первотравном для их «Дорожной газеты». Я, конечно, отказался, заметив, что у меня есть и своя газета. Редактор высокомерно заметил, что в ситуации, когда их журналистку убили, рассчитывать на беспристрастную информацию с места событий практически уже невозможно. Эмвэдэшное командование, да и собровцы никогда не расскажут всю правду.

– А какая правда вам нужна? – уточнил я.

– Правда, она и есть правда, – усмехнулся редактор, – она одна.

– Ни черта подобного. Здесь, в Москве, она одна, потому что строится чисто на логических и умозрительных заключениях… А вот на поле боя, у людей, которым надо принимать решение, идти на смерть, она совершенно другая… И вообще, с детства я усвоил истину: болтать всегда легче, чем работать. А чуть позже понял, что болтуны часто оказываются правы, потому что на людях они заметнее и виднее.

Мои наблюдения совершенно не понравились главному редактору, я даже был готов к тому, что он вежливо выкинет меня из машины. Но он не отважился и сделал единственно разумный ход: сказанное мной не отнес на свой адрес.

– Вы правы, болтунов в наше время пруд пруди…

После этого мы в полном молчании доехали до редакции.

Я пожалел, что отдал ему кассету.

На поминках в актовом зале редакции я снова рассказывал, как познакомился с Ксенией, как ее контузило. Не стал только говорить о документах. Возможно, в редакции о них и не догадывались. Зачем только было городить словесный мусор о том, что «патологические садисты» ни за что убили «нашу любимую Ксюшу»? Ведь были «пробные шары» – материалы, в которых она напрямую писала о коррупции высших чиновников и связях их с бандформированиями…

Вот и написала на свою голову…

Тихие речи выступающих при скорбном молчании постепенно заполнились гулом, коллектив расслоился на маленькие спорящие компании, о родителях погибшей не вспоминали, появились первые пьяные, и незаметно поминки превратились в обыкновенное застолье. Большинство сейчас выпивали не для того, чтобы заглушить горе – его заглушить так быстро невозможно, – а для того, чтобы загасить тягостную траурную ноту. И что бы ни было, после свежего морозца на кладбище организм требует свое.

Я тихо вышел и пошел по коридору. Кабинет, где сидела Ксения, был открыт. На ее столе лежали красные гвоздики и тот же портрет, только чуть меньше, что и на кладбище. Сейф стоял в углу – серый железный шкаф в полтора метра от земли. Я не стал закрываться: все шаги хорошо прослушивались, из зала доносились и резкие, неприятно громкие голоса. Из четырех ключей один был самым крупным. Но только я его вставил, как в коридоре раздались шаги, пришлось быстро вынуть ключ.

В кабинет заглянул главный редактор.

– А-а, коллега… – он покачал головой. – Что это вы тут делаете?

– Можно, я немного посижу рядом с ее столом?

– А-а, – снова протянул он. – Пожалуйста… Вы ведь были с ней достаточно близко знакомы?

– Достаточно, чтобы хорошо понять друг друга.

Покачав головой, он ушел. Я бросился к сейфу, быстро вставил ключ, провернул. Хорошо, здесь не было всяких там хитроумных запоров, номерных кодов. Взрывоопасные бумаги хранились в примитивном «совковом» ящике, который с натяжкой можно назвать сейфом. Дверца открылась с сопутствующим визгом. На верхней полке лежали тюбики, коробочка с духами, салфетки, губная помада, расческа, а на нижней – кипа бумаг, газет и пара книг. Я вытянул все наружу, бросил на стол, лихорадочно стал перебирать: явно, что здесь хранилось много чего не представляющего интереса. Наконец я обнаружил обычную пластиковую папку светло-голубого цвета. Уже с первого взгляда я понял, что нашел. Угловые штампы заоблачных высот: комитеты, министерства, комиссии… Стопку бумаг и газет я сунул на место, быстро закрыл сейф, а секретную папочку сунул за пазуху, под рубашку. Теперь надо было исчезать, причем сделать это по-английски. Меня ждали дела, ждала дева Мария, бандеровка чертова. Шеф молчаливо ждал от меня материалы из Первотравного. Я был нужен своей Родине, маме-России, всему миру – особенно с таким жестоким компроматом в штанах, который позволит вычистить грязь из стана наших вождей-небожителей. И мы все заживем лучше, веселее, честнее…

Я направился к лестнице, но прежде, чем моя нога опустилась на первую ступеньку вниз, я заметил поднимавшегося негодяя Удава. Он, как всегда, был живее всех живых. «Почему я тебя не сдал там?!» – мысленно простонал я.

Он не увидел меня, не встретился глазами, а я уже ускоренным шагом уходил за поворот коридора. Навстречу мне медленно шла плачущая девушка, на поминках она сидела в дальнем углу и все время молчала, прижимая платок к лицу… Она не заметила меня.

Я услышал голос Удава, теперь уже никаких сомнений не оставалось, что это он.

– Девушка, извините, я из ассоциации «Надежда вашего дома», я хотел бы внести небольшие пожертвования нашей организации в помощь семье покойной…

– А вы пройдите в актовый зал, – всхлипывая, ответила она, – там Ксюшины мама и папа. Отдайте им…

– Вы знаете, им сейчас не до меня, – бойко продолжил Удав. – Я не хотел бы тревожить. Сумма не очень большая, сто пятьдесят долларов, но хоть какая, я не хотел бы тревожить маму и папу в такой день… Давайте я лучше положу на ее стол. И у меня цветы…

По звуку шагов я понял, что нежданного гостя повели в кабинет. Он пробыл там не более двух минут, потом быстро спустился вниз по лестнице. Все это время я стоял спиной к входу, с поднятым воротником пальто и плотно натянутой шапкой, готовый тут же ретироваться. Девушка еще находилась в кабинете, она тоскливо смотрела на лежащий на столе конверт, на нем значилось: «Блажен верующий!» На сейфе лежали четыре алые розы.

Я со злорадством понял, что обскакал Удава.

– Есть хорошие люди, – со вздохом сказала девушка. – Погибает совершенно незнакомый человек, а они чувствуют, они не могут равнодушно пройти, беспокоятся.

– Ничто не бывает бесплатным, даже благотворительность, – сорвалось у меня – я не собирался касаться этой темы.

У девушки недовольно дрогнули губы.

– Вы, наверное, просто циник, раз не верите в добродетельность и бескорыстие?

– За добродетелью кроется желание искупить свои былые грехи, а бескорыстие – это тщательно скрытая корысть.

Не знаю, чего меня понесло. Но девушка не стала спорить. Возможно, пожалела меня. Ведь я только вернулся с войны. Мозги набекрень. Насмотрелся всякого…

– Вы подруга Ксении?

– Да, Ксюша моя лучшая подруга, – как эхо, отозвалась она.

– Разве среди журналистов одной редакции бывают подруги?

– Бывают. Почему вы об этом спрашиваете?

– Конкуренция вечная, конфликты творческого коллектива… – ответил я и, решив переменить тему, спросил: – Как вас звать?

– Настя.

– Красивое имя. А меня Володя.

Меня не похвалили, но зато дали рабочий телефон. Я тоже оставил свой.

– Скажи, Настя, Черныш не посвящала тебя в свои, скажем так, творческие планы? Какие публикации собиралась готовить?

– В общих чертах… У нее прошли два материала о криминальной нефти… И то когда главный был в отпуске. Такой скандал был. А ей мало, говорила, что скоро достанет такие материалы, которые могут вызвать даже смену правительства, кучу уголовных дел на лучших представителей руководства страны. Правда, она всегда говорила, что нельзя не делать поправку на всеобщую криминализацию страны… Я уговаривала ее бросить это дело, добром не кончится… И вот, видишь… Почему из всех журналистов решили расправиться только с ней? Почему тебя не убили? Телевизионщиков?

Я не стал говорить, что чудом уцелел, когда мне в спину летели автоматные пули… Оставшиеся в живых всегда не правы.

Папка, которую я спрятал за пазухой, уже провалилась в штаны и сильно выпирала, когда я, распрощавшись с Настей, спускался по лестнице. Старушка на проходной посмотрела на меня безумными глазами.

– Все нормально! – воскликнул я.

Было около семи, когда я пришел в редакцию. Сидоренко ждал меня. Я сказал, что был на похоронах, потом вытащил из штанин, как говаривал пролетарский поэт, «дубликатом бесценного груза». Мы тут же закрылись. В папке находились копии счетов за поставки нефти на миллионные и даже миллиардные суммы, распоряжения об отправке и перетранспортировке эшелонов, авизо на долларовые суммы, бланки правительственных постановлений… И всюду мелькали фамилии, имена, которые знала вся страна…

Просмотрев всю папку, Владимир Михайлович растерянно взглянул на меня. Моя физиономия была, наверное, не менее вытянутая.

– Да ты хоть понимаешь, что припер? Если кто узнает, что у нас есть даже копии этих документов, нас тут же передавят, как клопов…

Он снова углубился в документы, закурил «Яву», роняя пепел прямо на стол.

– Я знал, знал, что вот этот, – он пальцем ткнул в подпись на бумаге, – сволочь и воришка, но чтоб до такой степени!.. А вот этот, радетель за судьбы Отечества, старушки плачут, когда он на митингах выступает, кричит, за решетку «прихватизаторов»! Монстр, гадина… Неужели столько подонков, Володька, неужели все это правда, что не фальшивки, что все это схвачено, схвачено и поделено? Общак на миллиарды долларов… А мы опять на своих кухоньках вполголоса ругаем и клянем свои власти?..

Мы молча курили, думая об одном: что будет, если все это напечатать?

Наконец Сидоренко вынес приговор:

– Пока торопиться не будем. Покажу пару документиков своим друзьям из МВД и Генпрокуратуры, посмотрим, что скажут.

Я согласился: с бухты-барахты такие вещи не делаются. Потом Михалыч спросил, какие материалы я сделаю из Первотравного. Я пообещал написать о собровцах Москвы и Краснодара и о погибшей Ксении.

– Давай! Как напишешь, можешь взять отпуск. У нас спонсоры появились, верят в нас. Можешь поехать на отдых в Анталию, на Кипр, в Египет. Но сначала материалы сдашь.

Я возвращался домой с надеждой, что моя гостья уехала с обновленной душой и покаянием на Украину. И одновременно чуял тайное желание вновь увидеть ее, а может, и не только увидеть. Чудная дивчина, бестрепетная амазонка, схватить бы ее, заломить белые ручки с грязными фронтовыми ногтями, повалить, сопротивляющуюся, на ту же постель, на которой она впервые за многие дни спала в полной безопасности (я – не в счет).

Она действительно ждала меня. В комнате из-под кастрюли курился запах чего-то сугубо домашнего.

– Уж не борщ ли ты сварила? – спросил я с порога.

– Ты, наверное, никогда не ел украинского борща, раз такое говоришь, – отозвалась она.

И действительно, где я мог есть украинский борщ: не в Дагестане же или в Таджикии, как выражался экс-президент Михаил Ставропольский.

Передо мной поставили огромную тарелку с дымящейся коричневатой жидкостью, из которой, как валуны из лавы, выглядывали куски мяса и картошки.

– Как это называется? – поинтересовался я.

– Венгерский гуляш… Не бойся, не отравлю. Водку свою пить будешь?

– А ты?

– Я купила еще немного вина.

– Откуда у тебя деньги?

– У знакомых заняла.

Я не стал уточнять, что за знакомые появились у нее.

– Когда на Украину?

Она сказала, что не поедет на Украину. А потом сообщила такое, что я чуть со стула не упал: по телефону разговаривала с Раззаевым. Более всего меня удивило, что Шамиль знает мой телефон. Мария успокоила – она сама звонила ему с телефона-автомата.

– И где он сейчас?

– На своей базе, в столице Республики. Он сказал, что мои деньги ждут меня, предлагал приехать и забрать и заодно обсудить кое-какие общие интересы. Я согласилась.

Я сказал ей, что она свихнулась, возможно, из-за контузии. После поездки в Москву он заподозрит измену, и в последствиях можно не сомневаться. Но она настояла на своем, тем более ей надо отдавать долг. Воевать же Мария не собиралась. По крайней мере, так заявила.

Почему-то я пожалел эту дуреху. Уж я-то повоевал на своем веку, знаю, во что превращается человек, избравший войну своим ремеслом. В какой-то неуловимый для самого себя момент становишься рабом привычек – к неотвратимости собственной смерти, к убийствам, которые подспудно совершаешь с удовольствием, речь не идет об откровенных садистах, живущих одним желанием кого-то замочить. Дурные легкие деньги, водка, бабы, лица которых забываешь через два дня, беспричинная жестокость, наркотики, нервные срывы и снова водка, наркотики, и снова срывы…

Мы выпили, разгорячились и стали спорить. Причем она говорила на украинском, а я на русском языке. Речь не шла о территориальных притязаниях двух стран, просто каждый из нас излагал противоположную точку зрения: я считал, что ей незачем ехать на войну, она же считала, что война для нее лучше, чем те дела, которыми занимаются сейчас ее бывшие одноклассницы: проституцией в Восточной Европе и России, челночным извозом, торговлей украинским салом и колбасой на Киевском вокзале и в других подворотнях Москвы. Когда же, наконец, мы устали и охрипли, то по очереди приняли душ и легли на диван. Я уступил свое одеяло, сам укрылся пальто.

Она снова ушла незаметно.

Я остался работать дома. Продуктами девушка меня затарила, я покрыл стол чистой страницей и без всякого плана написал сначала о гибели Ксении, иначе бы меня загрызла совесть. Потом, через три часа, перекурив и выпив чашку кофе, взялся за второй материал, сразу озаглавив его «Смертельный номер Краснодарского СОБРа». Трижды ко мне заходила тетя Дуся и трижды делала последнее китайское предупреждение за мое аморальное поведение. Она страдала провалами памяти, а так ничего была старушка, бойкая нравственница. Она, кажется, еще обещала меня отлучить от жилплощади, но я уже не реагировал, я вновь был на холодном поле у села Первотравное, я пригибал голову среди развалин, вспоминая, как проклинал своих и чужих, свою дурацкую авантюру и новую профессию… Пообедал около четырех часов дня, торопливо проглотив вареную колбасу и запив ее холодной водой. Пора было приниматься за третий материал, но силы меня покинули. Для начала двух материалов вполне достаточно. Я оделся, чтобы отнести материалы в редакцию и по пути выпить пива. В коридоре меня настиг телефонный звонок. Страшно не люблю бежать к аппарату с порога. Как знал, что звонок порадует. Звонила Мария из Чкаловского, собралась лететь. Ее ребята якобы сказали, что Шоме надо делать скорый суд, за то, что он припрятал часть денег, выделенных на премию за операцию в Кизиле и Первотравном. И теперь ей непременно надо быть там на разборке.

– Я должна отомстить за всех тех, кого он бросил. Это не прощается, тем более он сам повел нас на это дело. Извини, больше говорить не могу. Может, еще увидимся.

– Все может быть, – отозвался я и еще минут пять осмысливал услышанное под короткие телефонные гудки. Откровения боевички не состоялись. Придется самому придумывать.

– Что – краля звонила? Часто телефоном пользуешься. Сейчас берут плату за долготу разговора. Так что с тебя, милок, – она пошевелила губами, – двадцать пять тысяч. Это – не считая морального ущерба сегодня ночью. И чтоб последний раз девок водил.

Я молча отдал деньги, старушка обрадовалась, видно, не рассчитывала, что я окажусь таким лопухом.

Шеф прочитал мои материалы и приказал оформлять загранпаспорт. До вечера я напечатал анкеты, сфотографировался, утром отнес в ОВИР. Там начальником оказался мой бывший знакомый по Афгану, он обещал устроить паспорт в три дня. За это время я написал еще один материал, о московских собровцах. Шеф назвал его очерком в лучших традициях военной журналистики и тут же выдал гонорар, заметив, что поддержка растет и скоро мы выйдем за стотысячный тираж. Пока я был в командировке, он принял еще пятерых сотрудников и кипел замыслами.

На следующий день я получил загранпаспорт. Шеф отправил меня в турагентство, в котором тут же по безналу оформили путевку по маршруту Москва – Бангкок – Паттайя и сделали визу. Как раз оставалось одно место на завтрашний рейс.

Вечером следующего дня в стеклянном колпаке аэропорта Шереметьево-2 по «зеленому коридору» прошел таможню, у меня поинтересовались о долларовой наличке, которую я собирался спустить на океанских пляжах. Я наврал, округлив сумму в меньшую сторону. Если б я знал, что это не поможет…

Брюхо «Ил-96» под завязку упаковали любителями экзотического отдыха. Здесь были чугуннолицые «быки» с пошлыми цепями на толстых шеях, рафинированные предприниматели, вкусившие финансовый успех и торопящиеся растратить деньги. Летели неясной национальности сомнамбулические хиппари и хиппарки с повязочками на бледных лбах, компания бритоголовых немцев, успевших надраться до вылета и галдящих, как стая болотных гусей. Один из них постоянно вскакивал, пытался закурить, роняя сигареты из непослушных пальцев, и что-то пронзительно выкрикивал. Его безуспешно пытались посадить. Через десять минут он сам отключился. Рядом со мной сидели тонкорунная блондинка в золотых очках и ее двадцатилетний ухмыляющийся сын. Дама вежливо поинтересовалась, от какой туристической компании я лечу. «Альфабетагамма», сказал я. Оказалось, они тоже от этой компании.

Нас тепло поприветствовали от имени экипажа, и мы взлетели. Нас поили прохладительными напитками, обильно кормили и даже подарили по мешочку с носочками, расческой, складной зубной щеткой и крошечным тюбиком с пастой. Сзади меня сидела лишенная детства тетя, которая, получив подарки, рыдала от умиления.

Мне захотелось тут же выпить. Маленькую бутылочку вина я уже осушил, поэтому немедля вызвал стюардессу.

– Вы хотите прямо сейчас или попозже? – спросила она, виляя глазами.

– Конечно, а зачем тянуть! – восторженно ответил я.

Она принесла бутылку «Scotch Whiskey» и содовую со льдом. Я выдул стаканчик смеси, предложил хиппарям, которые сидели через проход. Девица отказалась, а парень подставил свой стакан. Мы выпили за «фройншафт».

Предстояло провести ужасно долгих десять часов в воздухе. Когда мы летели над Афганистаном, началась ужасная тряска, удары, будто самолет елозил сахарные хребты Памира. Мне казалось, что наш летающий дом вот-вот начнет разваливаться, от сильных толчков нас мотало из стороны в сторону. Наверняка тут не обошлось без душманов, которые прознали про русский самолет и устроили нам вихревые потоки. Тем не менее я выпил за территорию, на которой воевал и оставил кусок своей беспутной жизни.

Мы летели навстречу солнцу и вскоре встретили его. Оно выкрасило океан в багряный цвет, а затем не без торжества выползло и само. Ослепительные лучи брызнули в наше сонное содружество, зашевелились даже самые безнадежные.

Мы приземлились, и город-гигант принял нас в свои объятия. С трапа шагнул в тоннель с кондиционированным воздухом, прошел череду сверкающих коридоров, отстоял очередь у маленького деловитого паспортного чиновника, получил фиолетовый штамп.

Я присоединился к даме с сыном, вместе мы отыскали нашего гида – симпатичную обезьянку, которая держала бумажку с написанными на ней с ужасными ошибками нашими фамилиями. Девушка говорила на английском, и это меня успокоило: еще в школе я получал по этому языку твердые «два с плюсом».

Открылись автоматические стеклянные двери, я шагнул в парилку Бангкока. Я задохнулся в горячем влажном воздухе; на этом краю света и запахи были удивительные, странные: неведомые цветы и растения, испарения воды в многочисленных каналах, дыхание мегаполиса обволакивали все вокруг. Мы не успели надышаться этой приторной гадостью, как тут же нас посадили в сверкающий микроавтобус с кондиционером и повезли в отель «Ambassador», как значилось в проспекте. Мы помчались по скоростным дорогам, пытаясь уловить приметы здешней жизни: блеск и грязь, величие южной природы и гнилые каналы с мусором. Все это быстро промелькнуло за темными стеклами, оставив ощущение нереальности.

В отеле, увидя великолепие холла, огромные хрустальные люстры по пять метров в диаметре и прочую канитель, моя попутчица онемела. Сын же ее хранил презрительное молчание.

После необходимых формальностей я получил ключи от номера и, осмотревшись, сразу решил позвонить Марии. Ее телефон не отвечал, поэтому я отправился в город. Он показался мне еще более тесным, шумным и бестолковым, чем из окна автомобиля. На загазованных улицах семенили тайцы и тайки в строгих, почти офисных одеждах, над ними проплывали головы европейцев: расслабленных немцев, чопорных скандинавов, в изобилии попадались и мои соотечественники, недавно открывшие этот край земли – самодовольные матроны с огромными пластиковыми пакетами для покупок, «быки», братва в цветных наколках – здесь совершенно безобидные. На узких тротуарах тянулись бесконечные прилавки с одеждой, украшениями, часами, безделушками, очками, фигурками слонов и каких-то местных уродов, цепочками, брелками, ножами и прочей дребеденью. Тут же с земли тянули искалеченные руки за милостыней люди-черви. Еще в раннем детстве им определили судьбу, лишив языка, пальцев, а то и части рук и ног. Многим на конечностях делали искусные перетяжки кожи, и они свисали многочисленными кожаными сосульками.

Низкорослая торговая братия тут же набросилась на меня, безошибочно распознав богатенького русского. Они кричали на родном мне языке: «Купи! Недорого!» – и совали в лицо все это обилие. Вконец я осатанел и понял, что ни в коем случае нельзя смотреть на выставленный товар – иначе придется покупать все подряд. Я ринулся вперед, глядя только перед собой и надеясь, что моя непроницаемая маска на лице спасет от всяких притязаний. Но я ошибся. Откуда-то сбоку на меня прыгнуло что-то черное и вертлявое, доверительно обхватило за шею. Какое-то мгновение обезьяньи глазки изучали меня, затем макака предельно нагло полезла в нагрудный карман, вытащила пачку с сигаретами и всю долларовую наличность. Хозяин животного подобострастно улыбался, явно поощряя действия своего питомца. Деньги частично удалось забрать, с сигаретами же обезьяна расставаться ни в какую не захотела, выудила одну, вставила в острые зубки, таец предупредительно чиркнул зажигалкой, макака крепко затянулась, выпустила мне дым в лицо, дернула за ухо, заверещала, после чего перебралась на плечо хозяина. Фотографироваться с этой гадиной я наотрез отказался.

Потом я чуть не попал под слона, заглядевшись на симпатичную таечку. Гигант флегматично шел по тротуару, лениво помахивая морщинистым хоботом, все, конечно, уступали ему дорогу. А я лопухнулся. Хорошо, что рядом шел мальчишка-погонщик, который и вытащил меня из-под бревен-ног в последнее мгновение. Я обильно вспотел и в три глотка выпил купленную тут же холодную бутылку местного пива под названием «Сингха», которое я мысленно окрестил «сивуха».

Удивительный мир открывался передо мной. Маленький юго-восточный теленок с раскосыми глазками, которого лет пятьдесят назад совратил американский дядя, уверенно превращался в молодого бычка. Над старыми двухэтажными постройками Бангкока гордо возвышались сверкающие серебром, аквамарином, небесной эмалью небоскребы-гиганты, их главы венчала реклама всемирно известных корпораций, компаний, всех этих бесконечных «Royal», «Shell», «Great Bank» и прочих «Ltd». От беспощадного зноя и бензиновой вони тут же заболела голова. Я посочувствовал местным полицейским, которые лихо разъезжали на «Хондах». В такую жару этих мальчиков упаковали не только в глухой китель, фуражку и портупею, но и в сапоги. А может, в этом было особое пижонство… И когда мне навязчиво предложили тайский массаж с элементами эротики, я долго не сопротивлялся. Плюгавенький щелкунчик (он все время щелкал пальцами и был мерзопакостен, видно, для контраста, чтоб затем на его фоне массаж-леди выглядели более потрясающе) посадил меня в машину, и через пять минут мы были у цели – неприметного дома с вывеской «Beautiful Lady’s Massage».

Дальнейшее было достаточно банальным, но не удержусь, чтобы кое-что освежить в памяти. Говорят, это одно из двенадцати удовольствий, которые позволю напомнить вне всякой градации, в беспорядке, у каждого ведь своя шкала: поесть-поспать-оправиться-одурманиться-полюбиться. Далее идут наслаждения духовного плана: от соприкосновения с прекрасным, наслаждения властью, славой, творением своих рук, любовь, в том числе к богу. Одиннадцатое, тоже не спишешь, – садомазохизм. Двенадцатое же, на стыке духовного и физического – массаж.

Поэтому я постарался сразу забыть грязные руки, которые приняли мои доллары, не думать о том, что пришел на производство с человеческим конвейером, и постарался побыстрей принять предлагаемые условия игры…

Попал я в некое подобие маленького концертного зала, где было несколько кресел, пара столиков, за одним из них сидел согбенный старичок, и подиум, на котором скромно восседало около двадцати девушек в ярко-красных халатах. Все они без тени фальши призывно улыбались мне, я, конечно, все понимал, но все равно было приятно. Мне уже сказали, что они могут делать, и мои мечты о чистом массаже уплывали под натиском банальных и устоявшихся вкусов. Я выбрал красотку с номерком «15», она тут же спустилась вниз, как теленка, взяла меня за руку и повела по коридорам, затем по маленькой крутой лестнице поднялись на второй этаж. Мы вошли в огромную красную комнату с фальшивым камином и полукруглым окном, зашторенным тяжелым красным бархатом. За ним журчал кондиционер. Она усадила меня на кровать, встала на колени, сняла обувь, носки, стянула с меня брюки и все остальное. Мне стало неудобно, что лучшее создание природы униженно суетится у моих ног – все же сказывалось коммунистическое воспитание. Но маленькая рабыня империи наслаждений улыбалась мне весело и непринужденно.

– Руссия? – вычислила она меня.

Я кивнул и спросил, как ее звать.

– Пата, – ответила она, а я назвал себя.

Наверное, в условности нашей игры была такая необходимость.

Не снимая халатика, она быстро сняла прозрачный лифчик, спустила трусики, потом выскочила из комнаты и появилась уже обвязанной полотенцем… Меня повели в нечто, напоминающее операционную – все сверкало белизной. Девушка вымыла меня под душем, тщательно еще раз намылила, снова окатила теплыми струями. Только после этого она сбросила полотенце, оголив свою смуглую суть. «Все то же, что и у всех, – подумал я, – только вот маленькая и хрупкая, как ребенок, управится ли с такой дылдой?» Не глядя на меня, она завязала волосы в пучок, быстро помылась и принялась за меня. Все действо происходило на огромном надувном матрасе, куда меня буквально насильно повергла маленькая бестия. Она запустила в меня из пластмассовой бутылочки струю шампуня, потом еще одну, облила и себя, набросилась на меня, как тигрица, резко повернула на живот и буквально вцепилась в ключицы. Маленькие пальчики оказались необычайно сильными, они то поглаживали, то вдруг врезались в кожу, под лопатки, скользили по ребрам. Она уселась на меня, как на ленивого скакуна, стала прыгать, елозить, вертеться всем резвым юным телом, она вскочила на меня ногами, стала прессовать, как виноград в бочке, опять опустилась, упругие полушария грудей скользили от спины до самых пяток, казалось, они жили отдельной жизнью, точно так же весело и обособленно существовала ее попка, которая уже резвилась на моей груди, пушистый треугольничек, как челнок, скакал перед моим замыленным взором, при этом милая Пата успевала выкручивать мои руки, ноги, отжимая буквально каждую мышцу. Она не забыла дернуть за каждый пальчик, дабы он расслабленно хрустнул, она размяла ладони и ступни, выгнула ноги назад к спине, ее хвост на голове летал из стороны в сторону, будто она скакала по тайваньской саванне, а не чудодействовала в кафельном рае.

Мое возбуждение перешло все границы, а она, словно желая подразнить, а может, и по правилу, стала тереться своей сокровенностью. Но я сказал себе: «Расслабься!» – и закрыл глаза. Девочка еще что-то делала со мной, но это уже были ласки и поглаживания. Она незаметно встала, подала мне руку, повела в бассейн, там она продолжила тихий массаж, подлезла под меня, заскользила, как русалка под Иванушкой-дурачком.

Потом она обтерла меня, словно младенца, я разлегся на кровати, лениво размышляя о таинствах восточных удовольствий. Пата вбежала за мной, взвизгнув от холода, убавила мощность кондиционера, улеглась рядом, успев обернуться полотенцем. Я потянул за его краешек, она проворно отодвинулась, игриво сверкая черными глазками. Мне пришлось сделать вид, что не смею больше повторить попытку обнажить ее. Но Пата тут же сама скинула полотенце, пододвинулась ко мне, ее рука заскользила по животу.

– Ti-ti? – игриво произнесла она.

Я отрицательно покачал головой. Возбуждение мое сменилось покоем и умиротворением. Возможно, я заснул бы, но в незнакомом месте это вряд ли бы получилось.

– Are you happy? – Ты счастлив? – спросила она, имея в виду полученное удовольствие.

– Что такое счастье?

Она поняла перемену моего настроения, села, поджав под себя коленки. Ее маленькие сиськи смешно топорщились, и я погладил их, как приручил.

– Не знаю, – призналась она. – Наверное, это когда много денег. Без них счастья не будет.

– Тебе приносит счастье твоя работа?

– Немного… Тайская девушка должна уметь делать массаж, иглоукалывание, хорошо готовить. Ее счастье в том, чтобы приносить счастье мужчине. Европейцы хорошо знают это, поэтому берут наших девушек себе в жены.

– Я знаю… Они хотят дешевого счастья. А потом они бросают их.

– Но они все равно едут… Ты в каком отеле?

– «Амбассадор». Знаешь?

– Конечно. Надолго приехал?

– Завтра уезжаю.

– Куда?

– В Паттайю.

– Zagorat? – неожиданно назвала она русское слово. И прозвучало оно как-то печально и с тихой завистью.

– I kupatsya, – добавил я тоже по-русски и легкомысленно предложил: – Поехали со мной.

Она вздохнула.

– Мой любимый город. Когда-то я там жила. Паттайя – это мое имя. Пата – коротко… У тебя есть товарищ?

– Нет, я приехал один, – сказал я, вспомнив Марию. Что бы она сказала, узнав, что я был на полсантиметра от измены? – Приходи ко мне вечером. Восемьсот двенадцатый номер…

Но Пата отрицательно покачала головой, сказала, что после работы должна навестить больного отца, а кроме того, на ее шее висит безнадежный брат-наркоман…

– Вы интересные, русские, – заметила Пата на прощание, – любите поговорить.

– У тебя были знакомые русские? – спросил я.

– Не скажу…

Она быстро подкрасила губки, дала мне карточку со своим телефоном и проводила до дверей. Я дал ей еще пятьдесят долларов – на счастье.

– Do svidanya, Volodya! – попрощалась она со мной, пряча бумажку в маленький карманчик. На ее круглом личике сияла кроткая радость.

– Gut? – спросил хозяин заведения, плотный мужик лет пятидесяти, по виду немец.

Я молча кивнул. Новый клиент – лысый господин – посторонился, пропуская меня в дверях.

Сеанс завершился, конвейер продолжал работать, я получил, что хотел, и почему-то испытывал странное чувство вины…

Ко мне прицепился все тот же гнусный сутенер-щелкунчик. Он предлагал мне «молодую леди». Я дал ему по морде за растление несовершеннолетних. И почувствовал некоторое облегчение.

Я обманул девушку. В Бангкоке мне предстояло провести еще целые сутки. Я бродил по улицам среди пляшущих огней, которые создавали ощущение вечного надрывного праздника, забрел в квартал, где преобладал красный свет. В баре «Baby Go-go» попал на зрелище, которое так восхищает неискушенных русских. Здесь плясали, выкручивались вокруг серебристых столбиков обнаженные девушки. Пузатое хамоватое мужичье визжало от восторга, а тайки чудили со своим интимным местом: открывали пробки бутылок, извлекали из своего естества многометровые сверкающие гирлянды, вставляли зажженные сигареты и выпускали клубы дыма, даже умудрялись пулять по шарикам из специальных трубочек. К тому времени я был уже основательно нетрезв и пытался выяснить у соседа-американца, а может, немца, почему их заставляют делать эту нехорошую работу, ведь у них будет рак матки, они не смогут рожать детей.

А сосед убеждал, что это их работа, а то, что не будет детей, то это – их проблемы, и может, к лучшему, что не будет. Еще он мне говорил, что мы, русские, задаем слишком много вопросов. А шоу надо смотреть, а не спрашивать. Девушкам нравится их работа, видишь, как они веселятся! На это мне нечего было возразить…

Поздно вечером, когда я вернулся в свой номер, кто-то позвонил. Подняв трубку, услышал:

– Где вы таскаетесь, господин офицер?

– Гулял, – машинально ответил я.

– Чувствуется, в каком ты состоянии. Имей в виду, Таиланд занимает первое место по СПИДу…

– Простите, это кто?

– Мария! Я в Бангкоке.

Я обомлел.

– В каком ты отеле, я сейчас приеду! – прокричал я.

– В «Ройял Рива»… Но приезжать не надо, это на другом краю от тебя… Завтра утром я уезжаю в Паттайю. Оттуда позвоню.

– Какой там отель? – сообразил спросить я, зная, что могу загулять и она не дозвонится. Какие-то мысли о встрече с врагами я пока гнал от себя. Так не хотелось менять экзотическую свободу на российские проблемы.

– «Паттайя-Парк».

– Напомни, пожалуйста, еще раз свою фамилию! – попросил я.

– Пошел к черту! – сказала она и положила трубку.

А ее фамилия действительно выветрилась из моей головы.

…Наверное, уже около часа Пата убеждала меня, что в Таиланде невозможно создать комсомольскую организацию, потому что король Бхумибол Адульадей запретил все коммунистические организации и они сейчас в подполье.

– Тогда мы сделаем подпольную комсомольскую организацию! – горячо предлагал я. – Мы будем бороться за девушек Таиланда, за то, чтобы никто не смел эксплуатировать их и заставлять заниматься проституцией!

Потом я видел себя в каком-то темном подвале, красный свет выхватывал лицо Паты, она коротко постриглась, сидела за большим столом, к ней по очереди подходили девушки. Пата принимала взносы и ставила штампики в красные книжечки. Деньги, пыльные баты, она складывала в целлофановый мешок. Я стоял за трибуной, мял в руке какие-то листочки, смутно догадываясь, что это тезисы моего выступления. На меня не обращали внимания, хотя я понимал свою фундаментальную роль во всем происходящем. Я не знал, как начать свое обращение, мне хотелось найти такие слова, после которых не возникло бы никаких вопросов, чтобы появилась ясность и наступил час истины… Вот такое мне хотелось… Девушки удовлетворенно уходили со своими книжечками. Когда мы остались с Патой наедине, она протянула мне целлофановый мешок с членскими взносами и сказала: «Уезжай побыстрей!»

…Все это приснилось под утро – промелькнуло сумбурным видением. Мне всегда под утро снится всякая чепуха. Я лежал в широченной кровати на чистейших простынях, мельком прокатились в памяти события в Первотравном… Где приткнулись сейчас жители несчастного села?

Тихо шипел кондиционер, нагоняя в комнату искусственный воздух. Окна в номере были наглухо задраены. И здесь, среди безупречной чистоты, я сам чувствовал себя отфильтрованным… Уют, достаток и покой отбивают всякое желание бороться за неясные идеалы всеобщего счастья, равенства и братства. Все революции делались обиженными и сумасшедшими.

На завтраке я встретил своих знакомых по перелету, маму с сыном. Молодой человек не растерялся: заставил весь стол блюдами, которые здесь предлагали на выбор – китайской вермишелью, рисом, салатами, яйцами, сосисочками, вареной ветчиной, диковинными овощами, дольками нарезанных ананасов, арбузов, мандаринов. От этой юношеской жадности меня чуть не стошнило. Он ел и приговаривал:

– Халява, плиз!

Я взял привычную яичницу и не удержался, чтобы положить неизвестных мне вареных овощей. В чем тут же глубоко раскаялся – как будто я жевал хорошо вываренный каучук с перцем…

А юноше стало дурно – после того, как он выпил подряд четыре вида предлагаемого на выбор сока. Зажимая рот, он, грузно переваливаясь, побежал прочь. Мама же торопливо прятала в целлофановый пакет недоеденное сыном.

– Вы что – из Бухенвальда? – спросил я.

Дама обиделась:

– При чем тут Бухенвальд? Ведь все это входит в стоимость путевки. А кроме того, кормят нас всего раз в сутки.

И это было суровой правдой… Хотя как можно объедаться на такой жаре?

Сыну стало легче. Дама уговорила меня составить им компанию: ведь на чужбине надо держаться вместе. После завтрака нас отвезли в Гранд Палас – место обитания здешних королей. В резиденцию нас не пустили, но мы вволю побродили среди разноцветных конусообразных башен-дворцов. Здесь обожали слонов – их фигуры попадались повсюду. Мы по очереди сфотографировались рядом с гвардейцем в белоснежной форме, кайзеровском шлеме и с карабином. Он истуканом стоял у ворот и был принадлежностью туристического шоу-бизнеса. Но что по мне – я в гробу видал такую службу… Больше меня удивили местные попугаи – огромные, как петухи, всевозможных расцветок: сиренево-голубые, желто-зеленые, сине-красно-белые. Они сидели на своих насестах, лениво моргая круглыми глазами, и никуда не собирались улетать. «Вот это и есть свобода!» – подумал я. Всякая туристская сволочь пыталась их кормить, чесать шею, что им совсем не нравилось. Они грязно ругались на местном наречии.

Я звонил по телефону, который мне дала Пата, но никто не отвечал. Дама удивлялась: ну кому я могу звонить в чужой стране? Она побывала в трех или четырех странах, и моя загадочная деловитость вызывала у нее жгучую зависть. Она ревновала меня ко всему Таиланду. Кажется, она была не прочь закрутить со мной романеццо. Вдали от богатого папика…

Почему-то с нетерпением я ждал вечера. Днем не поймешь сути и характера города, особенно если он южный. Ночь – это вечная загадка, зов страсти, приглашение к безумству и приключениям…

Я отделался от томной путешественницы – ее взгляды становились все более жгучими, я ощутимо видел, как внутри ее трудился потный кочегар, он разжигал ее чувства.

Исчез я классическим способом, подробно показанным в великой киноленте «Бриллиантовая рука», – нырнул в ближайший переулок. «Убежал! Убежал!» – счастливо повторял я, представляя, какая паника охватила мою соотечественницу. Возможно, она совсем потеряет голову.

Вечером из номера я позвонил Пате и сказал, что умираю от скуки. Правда, я не знал, как будет по-английски «скука» (онегинский spleen вспомнился позднее), потому выразился предельно энергично: «Я умираю без тебя!»

Она тут же приехала, я встретил ее внизу. Разумеется, на ней не было ярко-алого национального халата с узорами, оделась Пата в коротенькую юбочку и черную блузку с вышивкой, а волосы распустила по плечам. Мы отправились бродить по ночному Бангкоку, и, когда уставали, делали остановку в ближайшем баре или кафе. Я пил пиво, закусывал огромными вареными креветками, Пата пила только колу. Мы чуть не заблудились, неоновые улицы слились в одно нескончаемое полыхание, казалось, мегаполис решил испытать меня, поглотить, как в воронку.

Но единственный знакомый человек на этом краю света не позволил мне исчезнуть без следа. Она вывела меня прямо к отелю, мы пошли в «Савой», поужинали, затем поднялись ко мне в номер.

Пата неторопливо осмотрелась, присела на кресло. Кондиционер выстудил воздух до пятнадцати градусов. Она поежилась, я сразу подкрутил регулятор на повышение температуры.

– Тебе нравится здесь?

Она кивнула.

Я включил телевизор, но там что-то утомительно рассказывал диктор, кажется, хронику жизни короля и семьи, я тут же выключил.

– Тебе сделать массаж?

– Не надо! Я представляю, как ты ненавидишь свою работу…

– Это неправда! – воскликнула Пата. – Я вижу, какое удовольствие получают люди. И это большая для меня радость…

– Пата, а у тебя есть парень? – спросил я.

– Был. Его убили…

– За что?

– Он связался с наркомафией… Я предупреждала его. А потом мне передали, что его застрелили люди из другой банды, а тело выбросили акулам…

Я мысленно выругал себя за этот вопрос. Стоило ли ехать на край света, чтобы ненароком бередить чужие раны? Но Пата, умница, сгладила неловкость, вынула из моих рук стакан с виски, бутылку которого я нашел в баре, потянула меня в душ.

– Пошли, я буду мыть тебя. Ты устал…

– На этот раз я буду тебя мыть! – сказал я храбро, подхватил легкое, не в пример нашим матронам, тельце, отнес в душевую.

Там я сам ее раздел, включил воду и повторил недавний процесс.

– Ты и массаж мне будешь делать? – спросила она, смеясь.

Я уложил ее на чистую простыню, их, блин, каждый день меняли! Я стал гладить смуглое тело, ощущая его прохладу, у девчонки тут же затопорщились соски, она напряглась, дыхание стало порывистым, я не спешил, продолжал ласкать ее покрывшуюся пупырышками кожу, живот, колени, догадываясь, как безнадежно противна мужская торопливость…

Вдруг со стоном она потянула меня на себя, впилась губами в грудь, ее страсть передалась мне; я смутно боялся, как бы не покалечить маленькое шоколадное тело, которое трепетало, извивалось, кричало подо мной… Это продолжалось бесконечно долго, самозабвенно.

Я отвалился, чувствуя себя опустошенным, как шкурка от банана. Как сотня и тысяча таких шкурок. Пата лежала рядом, блестящая от пота, глаза ее счастливо блестели, как будто в диковинку была ей наша маленькая порывистая любовь. Ее абсолютно черного цвета волосы разметались на подушке, они источали удивительный, незнакомый мне запах. Было в нем что-то притягательное, пахнущее женщиной, не косметикой. Хотелось окунуться в этот дух, плыть в нем, держа за руку эту маленькую женщину, дарящую свою любовь и тело. Возможно, это были запахи трав или здешних диковинных растений с дурманящим молочком, привораживающим нектаром.

Я прикрыл глаза, не хотелось ни о чем думать, но реальность напомнила о себе. Сначала – я сам вспомнил, что забыл предохраниться. Пата все поняла по моему выражению.

– Я вчера прошла тест на AIDS. Все нормально…

– А я разве чего сказал? – поторопился продемонстрировать я полное душевное спокойствие и попросил то, что меня давно подмывало. – Можно я буду называть тебя Пат?

– Конечно, можно, если тебе приятней.

– У одного из героев писателя Ремарка была девушка, которую он очень любил, ее звали Пат – Патриция…

– У этой любви счастливый конец?

– Да, конечно, а как же иначе? – соврал я.

И тут вновь вмешалась пресловутая, холодная реальность. Я совершенно забыл о Марии. Но она, благослови ее, и только ее, Пресвятая Дева Мария, сама напомнила о себе.

Телефон зазвонил, как говорят в таких случаях, требовательно.

Здесь, у черта на куличках, звонок прозвучал нереально, будто с того света.

Я посмотрел на упругое оливковое бедрышко, на котором лежала моя рука, девушку, доверчиво прижимавшуюся ко мне, почти ведь приручил… Мелькнула мысль, может, не поднимать трубку? Но телефон надрывался, разрывая в клочья мое терпение.

– Yes! – сказал я.

– Это Мария!

– А, привет, – ответил я расслабленно, скосив глаза на Пат. – Ты еще в Паттайе?

Моя гостья сделала вид, что звонок ее не интересует, хотя сразу поняла, что я разговариваю с женщиной.

– Я внизу!

– Где внизу?

– Проснись, я в вестибюле твоего отеля!

Я потерял дар речи.

– Ты же должна была…

Она бросила трубку.

Пат вопросительно посмотрела на меня. От волнения я заговорил на русском:

– Eto moya zsena! – Пат, кажется, поняла. Тут я и по-английски вспомнил: – Это моя знакомая, она внизу.

Она вспыхнула, стремглав бросилась одеваться. Через пять секунд мы были одеты: долго ли в жаркий сезон.

Раздался убийственный стук. На Пат было жалко смотреть. Меня же стал разбирать смех. Ну какого черта, спрашивается, Мария оказалась здесь, а не в Паттайе? Неужто следит? На старого козла довольно простоты?

Я открыл дверь. Мария, насмешливо глянув на меня, вошла с видом хозяина положения. Я пошел следом, представляя, какое сейчас будет выражение лица новой гостьи.

– Да, я не теряю времени даром! – поспешил я опередить реакцию Марии.

– Я вижу, – даже не кивнув Пат, произнесла она. – Из какого борделя ты ее вытащил?

Бедная Пат напряженно улыбалась.

– Не хами. Эта девочка не сделала тебе ничего плохого.

– Зато тебе много хорошего. – Она кивнула на кровать, наспех заправленную.

– Ты никак приревновала? – поинтересовался я, закуривая. – Хочешь выпить?

Она промолчала, а потом ее как прорвало:

– Дурак ты, ничего не понимаешь в женщинах! Проводи меня! Она пусть остается…

Втроем мы молча вышли на улицу, сели в такси, дежурившее у входа. Мария села впереди, мы с Пат – на заднее сиденье. Я, стыдясь, незаметно протянул ей несколько долларовых бумажек. Она вспыхнула, отвернулась и что-то произнесла на своем языке. Через несколько минут она остановила машину и вышла, коснувшись на прощание моей руки. В полном молчании мы доехали до «Royal River».

– Гордая девочка, денег не берет, – заметила Мария, выходя из такси.

– Иные из «порядочных» проститутке в подметки не годятся.

– Зайдешь ко мне? Не бойся. Этого от тебя не требуется… Надо поговорить.

Когда мне предлагают поговорить, я никогда не спрашиваю, о чем. Человека нельзя подталкивать или поторапливать. Раз он решил открыться в чем-то, лучшее – это набраться терпения и постараться понять, посочувствовать, вникнуть. Ведь так часто человеку нужно всего лишь, чтоб его выслушали. Мне вдруг стало неудобно за мои кобелиные похождения. Ведь когда такие девчонки, как Мария, решаются провести с тобой ночь, это не просто так, не игра, это очень важное, особенное, ко многому обязывающее… Мы ехали в лифте, она избегала смотреть на меня.

– Ты извини, что так получилось, – глухо сказал я.

– Да ничего… Я сама виновата. Не следовало приезжать без предупреждения. Мы ведь свободные люди…

Она открыла дверь номера, похожего на мой, прошла первой, я вслед за ней.

И что-то тяжелое, разрывающее обрушилось на мою голову…

Очнулся я, почувствовав, что на лицо мое, на воспаленные глаза льется вода, заливается в ноздри. Темный силуэт возвышался надо мной, именно он держал бутылку. Я лежал на ковре со связанными за спиной руками. Чувствовалось, что это хорошо вымоченный ремешок.

Слишком суровая расплата за «измену». Мария сидела в кресле и, увидев, что я очнулся, встала и вышла на балкон.

– Очухался? – услышал я знакомый голос с кавказским акцентом.

Шамиль сбрил бороду, постригся, короткие усики и летний костюм щеголевато дополняли друг друга. Он значительно помолодел и походил сейчас на былого сержанта Шому, а не на мусульманского террориста.

– Где документы?

– Какие документы? – прохрипел я, пытаясь подняться.

– Не придуривайся, командир! Такими вещами не шутят! Я тебя не застрелил в Первотравном, пожалел. Ну а сейчас базара не будет. Или ты скажешь, где документы этой девчонки, или будет что-то страшное… Подумай, зачем тебе умирать? Ведь мы всегда неплохо ладили, все же вместе воевали в Афгане…

«Как же они догадались?» – с болью подумал я и тут же понял. Нет ничего проще… Последний, кто общался с Ксенией Черныш, был я, на ее похороны приезжал… Мария меня первая и вычислила… Ну и гадина же! Нет ничего хуже доброты к униженному противнику. Все – игра, а теперь она отсиживается на балконе, нервишки бережет, не хочет, чтобы я прошелся по ее адресу черным матом.

– Что – смелый джигит, молчать будешь? – продолжил Шома.

Я не ответил и с тоской уже настраивался на негероическую смерть. В любом случае не отвертеться. Беспредельщики всесильны, их система непобедима, денежный бог – жизнь и смерть на одних весах. Скажу я правду или нет – меня уничтожат. Но если они прознают, что документы у Сидоренко – ему тоже не жить. Вот какую веревочку протянула мне с того света Ксения Черныш. Эх, слишком глубоко вошел в мои запястья ремешок, не разорвать. Ведь сам учил Шому Раззаева, как связывать пленных, чтобы они и не пытались освободиться…

Я сидел, прислонившись к тумбочке, он, больше ничего не спрашивая, подошел, ударил ногой в живот. От неожиданности я задохнулся, боль скрутила меня, обидно было: неужто мерзавец думает, что из меня что-то можно выбить? Тут же почувствовал резкий укол в мышцу руки, попытался отдернуться, но тщетно. Негодяй засадил мне под кожу иглу и с силой выдавил содержимое шприца. Закончив, выдернул, с удовлетворением рассмеялся.

– Цивилизованно убиваешь? – выкрикнул я в бешенстве.

Подошла Мария, глядя поверх моей головы, протерла руку ваткой, смоченной одеколоном. Вот это уже было верхом садизма.

Она хотела опять уйти на балкон, но Шамиль приказал ей остаться.

– Не бойся, он не будет тебе грубить. Сейчас он станет лапочкой… Ты ведь любишь нежных мужчин? Киса…

Мария промолчала. За все это время она не произнесла ни слова… Видно, ей тоже нелегко. Хорошая девчонка… Шамиль тоже… Ничего страшного нет. Мы просто встретились… Я мог бы и сам прийти… Но не пришел… Почему не пришел? На какой-то миг показалось, что мысли мои начинают путаться, но тут же я осознал, что это не так… Просто немножко устал и слегка мешают руки за спиной. Но ничего. Это не страшно… Ни о чем не хотелось думать… От усталости. Теперь Мария внимательно и даже с любопытством смотрит на меня, Шома чиркает зажигалкой, он хочет закурить, но почему-то не достает сигареты. Желтое пламя вспыхивает и тут же гаснет. Я смотрю на него и чувствую отупляющую усталость. Мои губы разъезжаются в улыбке, а Шамиль усмехается. Маша молчит и смотрит на меня. Я никак не могу сосредоточиться, ее взгляд расплывается. В голове неприятные шумы, тяжесть… Шамиль поднимает меня и усаживает в кресло. Я как будто наблюдаю за собой со стороны. Комната неестественно удлинена, свет ламп блеклый, будто черно-белый…

Шамиль смотрит мне в глаза.

– Володя, сосредоточься и скажи, где документы? Документы, о которых тебе сказала Ксения Черныш…

Он хватает меня за волосы, боли я не чувствую. Почему он спрашивает меня про документы?

– Куда ты дел документы? Вспомни, в какой папке они были, вспомнил?

Я молчу, хотя мне хочется все вспомнить… Но я ничего не забывал, лицо Сидоренко наплывает передо мной, исчезает, мне безразлично, где документы, зачем они кому-то нужны… Все равно…

– Ты ходил в редакцию «Дорожной газеты»? – пристально глядя в меня, спрашивает Раззаев.

Я знаю, что это допрос, ему нужны ответы. Я киваю головой, ведь так и было…

– Ты взял там документы, так?

Я молчу, чувствуя, как меня трясут, это Шома ухватил меня за грудки. Мне хочется избавиться от вопросов, они жалят и мучают меня, мне ничего не надо. Подпирает, мой язык буквально сам начинает ворочаться, но глубокая тревога, она очень далеко, будто мигает, подсказывает, чтобы я молчал. Я не понимаю уже, почему я должен молчать, меня достали вопросами, и чем сильнее мне хочется рассказать, тем явственней кто-то внутри меня предостерегает, чтобы я остановился и молчал. Кто-то подсказывал, мне трудно было ослушаться, настойчивый голос толкался вяжущим запретом.

– Где документы? Говори, падла, иначе я тебе все выпуклости отрежу!

Он начинает наотмашь хлестать по щекам, приговаривая, что убьет. Мне кажется, что все происходит во сне, не со мной, что стоит признаться – и сон прекратится, я окажусь где-то в другом месте, например, на белом матрасе массажистки, или еще дальше, в снежной России… Ведь не было Таиланда, все – наваждение, мне тяжко, моя воля подорвана, я немощный калека, мне подменили голову. Что случилось, может, я скоро умру, ведь яд, ушедший под кожу, должен действовать… Шамиль кричит и шипит, как удав, он бьет меня, и от этого я трезвею, голова начинает соображать, я вспоминаю и вижу все отчетливо, хоть раз за разом удары становятся все сильнее, я понимаю, что чуть не выдал Сидоренко, меня охватывает страх и одновременно успокоение… Сильный удар любого отправит в небытие…

Жирные волны покрыли мое тело и лицо, теплые, как суп. Но именно вода вернула меня в реальность, я плыл, еле шевеля больными руками, я делал это больше автоматически, чем осознанно. В глотку мне попала вода, я долго кашлял, пока не восстановил дыхание… Страх заполз в мою душу: как долго я колыхался в этих водах без сознания? Видно, небесные силы спасли меня за то, что я выдержал все муки и испытания.

Я лихорадочно поплыл к берегу, который, словно в насмешку, изливался огромными праздничными огнями; небоскребы-исполины глумливо и надменно заглядывали в воду, наблюдая, как там барахтается человеческая букашка, мечтающая выжить…

Но я таки выполз, разгребая болтающиеся на поверхности банки из-под пива, с ног до головы мокрый и грязный, с резким запахом тины и гниения от бултыхания в водах великой реки Чао-Прайя. Обессилевший, как Робинзон Крузо, я тут же рухнул на брег. Ровно через минуту до меня докопались малорослые полисмены в белых портупеечках и нарядных фуражечках. Что-то промяукав, они стали поднимать меня, видно решив, что перед ними пьяная свинья. Я, конечно, тут же встал, дабы не опозорить честь россиянина – хотя это потребовало колоссальных усилий. Блюстители закона произнесли еще несколько «мяу-няу» сочетаний, после чего, видя непрошибаемость утопленника, перешли на английский, но я не успел ответить. Тогда они добросовестно заговорили на немецком.

– Ноу аусвайс! – ответил я, тщательно ощупав карманы. Отсутствовал также бумажник. Но я пока не ощутил размеры трагедии…

Меня заставили поднять руки. Молодчики бесцеремонно стали ощупывать мою сырую одежду. В сверкании праздничного света я отчетливо увидел, как из кармана моих джинсов один из полицейских вытащил целлофановый пакетик размером с сотенную бумажку нового образца. В пакетике почему-то был белый порошок. Тут снова голова стала отказывать, я никак не мог вспомнить, откуда взялась у меня эта дрянь. Тем временем один из блюстителей вскрыл и сыпанул щепотку себе на ладонь, клюнул языком, задумался и энергично сплюнул. Я и второй полисмен с интересом наблюдали за этим экспресс-анализом.

– Кока! – радостно сообщил он.

А вот мне стало совсем хреново. «Эх, какие же негодяи: не утопить, так подставить!»

Я увидел, что рука одного из парней потянулась к наручникам на поясе, а второго – к кобуре. Видно, это они давно отрепетировали. Надо было решаться: на болотной каторге с крокодилами мне не выжить… Двумя руками я сильно толкнул обоих, они незамедлительно покатились вниз, к воде, как маленькие аккуратные бревнышки. Вращаясь, они отчаянно палили из огромных револьверов.

А я опять убежал. Это стало моим хобби… Я перевернул несколько прилавков, которые не давали мне разогнаться, сделал несколько крюков, потом в грязной подворотне выжал майку и пошел искать свое счастье. Я тщательно избегал шумных магистралей, в последние секунды уходил от фар шныряющих полицай-машин, и только к утру, используя метод опроса местных жителей, добрался до своего отеля. Девушки из персонала выдержанно не отреагировали на мой странный вид. Я же, увидев себя в зеркале, не смог сдержать чувств: моя морда напоминала недоваренную свеклу – красноватая и с полосами…

Я перерыл свою сумку, тщетно пытаясь найти свой загранпаспорт – прекрасно ведь помнил, что брал его с собой. У меня осталось десять долларов, я их нашел в «батнике» – кошельке для батов, местной валюты.

Последнюю ночь, отведенную мне в Бангкоке, я провел как бог, вымывшись в душе, простирнув джинсы и футболку. Я растянулся на чистой простыне, включил на среднюю мощность кондиционер и уснул, справедливо полагая, что все ужасные неприятности, связанные с ограблением, потерей документов, лучше оставить на завтра.

Сон мой был спокойным и счастливым, как у сытого младенца.

Утром одна из стандартных девушек отеля сказала мне, что без документов я – никто и о поездке в Паттайю не может быть и речи. Мне посоветовали обратиться в российское посольство. Последними десятью долларами я расплатился за виски, подхватил сумку – и стал свободным, как птица какаду.

Впрочем, я тут же вернулся, попросил разрешения воспользоваться телефоном. На меня уже смотрели как на бомжа. Без денег падаешь так стремительно, что аж в ушах свистит.

Посольский голос, так толком и не вникнув в суть моей беды, ответил, что сегодня прием у короля, поэтому ни о какой встрече не может быть и речи. А потом посол уезжает в отпуск. Мне посоветовали позвонить в понедельник, предупредив, что денег на билет, даже в долг, выделить не смогут, так как некоторые наши граждане в подобной ситуации уже несколько раз обманули, не возвратив деньги.

И я отправился, что называется, куда глаза глядят. Мне страстно захотелось вернуться в снежную Москву. Но ни паспорта, ни денег, ни обратного билета у меня не было. Меня провели, как мальчишку, не оставив никаких шансов. Даже если б я утонул, то посмертно был бы причислен к наркоманам или мелким наркодельцам и мой раздувшийся труп закопали бы на какой-нибудь свалке. А скорей унесло бы меня в Сиамский залив, где мной охотно бы закусили вечно голодные акулы. Чрезвычайно захватывающая судьба, достойная авантюрного романа. Блестящий финал блестящего офицера!

Я вспомнил, что мог бы еще напоследок позавтракать. Но даже талон находился в злополучном бумажнике! Я медленно брел мимо ресторанов, закусочных, кафе, размышляя о закономерностях и несправедливостях жизни. Я клялся, что непременно найду и сполна отомщу мерзавцу Раззаеву. О Марии думать не хотелось: такой неблагодарности и беспредельного коварства я не встречал.

Праздный люд обходил меня стороной, будто зная о моем ничтожестве, те же, кто сидел и лениво поедал горько-сладкие блюда тайской кухни, смотрели на меня, как на большую муху, которая может помешать процессу насыщения.

Когда знаешь, что можешь поесть в любой момент, голод не тревожит. Но когда впереди пустота, голодные сомнения беспощадно раздирают желудок.

Я набрел на магазин. Низкорослые тайцы разгружали с машин огромные коробки. Напоминали они муравьев, которые тоже могли перетаскивать всякие необходимые кусочки, превосходящие их самих в размерах. Я бросил сумку на землю, поплевал на ладони и тоже включился в работу. Муравьи весело приняли меня, но тут пришел толстенький хозяин в очках и погнал прочь. Я ему сказал по-английски, что всего лишь хотел помочь. Братва поддержала: они закивали своими маленькими головами. Я взял свою сумку и пошел себе восвояси. Однако хозяин догнал меня и спросил: хочу ли я поработать у него? Я тут же согласился. Очкарик украдкой пощупал мои мышцы, хлопнул по спине – принял. До вечера я грузил и перегружал какие-то свертки, тюки, коробки. Склад был огромный, как вертолетный ангар. Я вымотался, как последний колхозный мерин, на которого свалились все ужасы сельских реформ. А негодяй хозяин отсчитал мне всего лишь тридцать бат. Я потребовал больше, хозяин побагровел, стал кричать «хуань-муань», и я понял, что в этой стране справедливости не добьешься.

Я купил бутылку самого дешевого пива и, медленно потягивая его, отправился искать свою судьбу. Сейчас я ничем не отличался от публики, снующей между деревьями с яркими лампочками на ветвях, торопящихся продлить счастье в райских кущах.

Ноги вывели меня к заведению «Lady’s Massage». Хозяин-немец приветствовал меня. Он по-прежнему сидел за конторкой и, возможно, узнал меня. Все же я отличался колоритностью. На подиуме Пат не было. Я спросил, где она.

– Занята, – сказал немец. – Но у нас есть и другие красивые девушки.

– Мне нужна именно она, – пояснил я, остро чувствуя пустоту карманов.

– А-а, – заулыбался хозяин. – Я понял.

В зале сидел все тот же противный старикан. Очевидно, он здесь проводил всю свою оставшуюся жизнь. Сейчас он набирался сил, чтоб вновь отдать свое хилое тело в руки юной массажистки, которая должна была вдохнуть в него очередную порцию жизни. Возможно, таким образом он хотел приблизиться к бессмертию.

Пат появилась через час. Она вышла из коридора в ярко-красном халате с драконами. Прежде чем она заняла свое место на подиуме, я окликнул ее. Она смущенно улыбнулась, пошла ко мне, прирученная. Но тут вскочил старик и стал что-то доказывать. Оказывается, он тоже хотел Пат, ее и дожидался. Я послал его по-русски, и он решил не связываться с международным хамом.

– Ты хочешь массаж? – спросила она деловито.

– Нет. У меня и денег нет на это. – И я рассказал свою печальную историю.

Глаза у Пат округлились, приобретя европеидную форму.

– И никто не может помочь тебе?

– Никто… – ответил я, понимая, что молчаливо взываю о помощи. – Надо зарабатывать деньги. Я пришел, чтобы просто тебя увидеть. Ты – единственный человек, которого я знаю в этом городе. А теперь пойду…

– Подожди!

Пат подошла к хозяину, что-то долго ему говорила. Я видел, что немец недоволен.

– Well, – наконец сказал он и махнул рукой.

Пат исчезла, я пошел к дверям, а она уже прошла с другого входа, переодевшись в майку и джинсы и смыв грим с лица.

– Ты голоден? – спросила она.

– Нет.

– А я бы перекусила. Только пойдем подальше отсюда. Я не люблю эти места.

– У меня нет денег, – напомнил я.

Мы прошли несколько кварталов, пока выбрали небольшое кафе за живой изгородью лиан.

– Можно, я хоть раз тебя угощу?

Она заказала блюдо из рыбы, запеченной в тесте, лангусту и двух омаров. Все это обилие мы запивали отличным американским пивом. Когда человек насыщается, а потом еще притуманивает свои горести алкоголем, жизненные заботы уходят на второй план. Со мной рядом сидела красивая девушка, мы смеялись от всякой чепухи, я называл себя Альфонсом Доде, рассказал, как ушел от полиции и другие подробности моих злоключений.

– Хозяин не хотел тебя отпускать? У тебя могут быть неприятности? – спросил я то, что давно вертелось у меня на языке.

– Нет проблем! Я напомнила, что сегодня отработала побольше, чем другие девушки. И он согласился со мной.

– Он злой?

– Нет. Он хороший, заботится о нас и никогда не дает в обиду. Если какой-то клиент начинает издеваться над девушкой, бьет ее, он защищает. Таких он сам бьет или требует платить за обиду.

– Он спит с девушками?

– Нет. Он говорит, что мы для него как сестры. Нам жалко его. Он одинок и много пьет виски, каждый вечер – пьяный.

Потом, держась за руки, мы пошли гулять. После пива мне захотелось опорожниться, я извинился и поскакал в кустики.

Но никогда, даже на минуту, нельзя оставлять красивых девушек. Я услышал приглушенный крик, с треском вывалился из кустов, и, делая огромные прыжки, поспешил на помощь. И вовремя. Трое бритоголовых, с рисунками на коже, в которых я тут же признал немцев из нашего самолета, затаскивали Пат в джип. Еще мгновение – и я бы ее не увидел. Гансы были окончательно пьяны. С криком «За Родину! За Сталина!» я вырвал девушку из рыжих лап, чуть не оторвав ей руку, вытащил наружу первого попавшегося немца, швырнул его на асфальт, второй, рьяно фашиствующий, полез с кулачищами наперевес – я с пристрастием отправил его в нокаут, третий забился в углу машины, мне пришлось долго возиться, прежде чем вытащить его наружу. Он почти ничего не соображал, я приказал ему лечь на асфальт. Двое бритоголовых, очухавшись, первым делом проверили, на месте ли их серьги. Это принесло им некоторое успокоение. Я не стал добивать поверженного противника.

Пат была в восторге. Мы сели на автобус и поехали к ней домой. Жила она на окраине Бангкока на втором этаже ветхого двухэтажного дома. Ее ждал полупарализованный отец, который что-то пробормотал радостное при появлении дочери. Я пожал старику ветхую ладонь, его заинтриговало, что я из России. На ломаном английском он сообщил мне, что Россия – великая страна. Я, разумеется, согласился с ним.

– А где брат? – спросил я.

– Лучше не спрашивай, – ответила она, достала из холодильника пакет, пошла на кухню, я поплелся за ней. Она быстро приготовила отцу суп, он приковылял, сел за стол и медленно стал уплетать. Кажется, ему порядком осточертели блюда из концентратов. Потом они о чем-то говорили, я вслушивался в непонятную речь и догадывался, что тема беседы была самая чепуховая.

Старик лег спать, а мы с Пат остались на кухне.

– Мне надо срочно найти хоть какую работу…

– А какая твоя специальность? – спросила Пат.

– Я профессиональный военный. Сейчас работаю журналистом.

– В нашу армию тебя не возьмут, – убежденно сказала Пат. – А чтобы попасть в газету, надо знать тайский язык.

– Это я понимаю. Но я готов работать кем угодно: охранником, грузчиком, разносчиком овощей и фруктов.

Я представил себя босого, в коротких черных штанах по щиколотку с коромыслом, на котором болтались две конусообразные корзины с бананами. Еще один конус – соломенная шляпа – торчал на моей голове.

– Я готов класть кирпичи, рыть канавы и окопы, мыть слонов, кормить крокодилов, выпасать питонов…

Пат зевнула и предложила лечь спать. Мы прошли во вторую комнатушку, она включила ночник. Я осмотрелся. На стенах висели маленькие коврики – салфетки, на черном фоне были изображены дворцы с многослойными островерхими конусами, пагоды, чудовища с львиными головами и человеческими пальцами на лапах, на которых ползали крошечные лошади, запряженные в кареты и колесницы, пузатенькие человечки с саблями и прочая тварь. Все это напоминало незабвенного Иеронима Босха. Тут же стоял низенький стол из темного дерева, стульчики-пуфики. Я похвалил убранство. Она тем временем постелила на циновку легкий матрас, простыню и предложила мне немедленно ложиться. Себе постелила в сторонке.

Я покорно лег, глаза у меня жутко слипались. Сквозь дрему я слышал, как ворочалась Пат. Потом я почувствовал ее дыхание, молочный запах волос, прикосновение маленьких рук. Сон как рукой сняло, мы бросились друг к другу…

Утром Пат встала раньше всех, причесалась, заплела косу, надела смешной желтый халатик и пошла готовить завтрак. Я лежал, смотрел, как луч солнца играет на золотой вышивке драконов, и невозможные мысли приходили в голову: я остаюсь жить у Пат, как примерный муж, жду, когда она придет с работы, принесет баты, я накормлю ее и отца ужином, а она, голодная, будет рассказывать, как прошел день, какие клиенты приходили на тайский массаж. Потом, ночью, она будет неохотно уступать моим ласкам. А утром я буду выводить старичка на прогулки, покупать продукты, вести домашнее хозяйство, протирать пыль, стирать ее трусики. Раз в неделю мы будем выезжать к морю. Но вскоре выяснится, что денег очень не хватает. Брат-наркоман возненавидит меня и попытается зарезать в один из приступов ломки. Тогда я свяжусь с местными бандитами и начну сколачивать русскую мафию из отдыхающих здесь качков. И вскоре мое имя будут с содроганием произносить жители Бангкока и Паттайи, куда меня не хотели везти… А потом в один прекрасный момент меня снова бросят в великую реку Чао-Прайя…

Проделав этот жизненный маршрут, я встал, побрился, благо туалетные принадлежности остались при мне, съел предложенный завтрак. Тут появился хмурый небритый человек неопределенного возраста, одетый в черное. Пат едва взглянула на него. Он что-то прокурлыкал ей, она достала из сумочки деньги, молча отсчитала, протянула. Тот быстро схватил и тут же исчез.

– Брат? – спросил я.

Пат молча кивнула.

– Тебе когда на работу?

– К обеду. Но мы сейчас пойдем к мистеру Уилкинсу, может быть, он чем-то поможет. У него есть кое-какие знакомства.

– Это кто?

– Мой хозяин. Сэр Артур Уилкинс.

– Ukakatsya moszno! – сказал я по-русски.

Моя фея-спасительница не стала требовать перевода.

Мы сели на автобус и вышли совсем рядом с заведением. Она почти бежала, ее маленькие каблучки выбивали бодрое скерцо, я догонял ее широким флотским шагом. Она уверенно утопила кнопку звонка. Долгое время никто не открывал.

– Он ночует здесь? – спросил я.

Пат молча кивнула.

Наконец за занавеской мелькнула тень, щелкнул замок, появилось опухшее лицо сэра Артура Уилкинса. Он дохнул зловещим перегаром и молвил:

– Детка, ты почему так рано? Ты хочешь сказать, что выходишь замуж за этого кретина?

Я промолчал. Хорошо, что денег не требует за эксплуатацию его подопечной.

– Мистер Уилкинс, это хороший человек, он попал в беду. На него напали, ограбили. Он из России. У него нет ни денег, чтобы купить билет, ни документов.

Сэр Артур хмыкнул:

– Ты хочешь, чтобы я выписал билет и нашел его паспорт?

– Ему нужно помочь найти работу…

Хозяин смерил меня с ног до головы. От такого взгляда я почувствовал себя негром на невольничьем рынке.

– Надеюсь, он не думает, что я буду предлагать ему доставлять удовольствие гомосекам?

– Нет-нет! – судорожно ответил я. – Это не мой профиль.

Хозяин расхохотался.

Мы вошли в холодную комнату, на столе я увидел открытую бутылку пива, еще три пустых стояли на полу. Сэр Артур похмелялся. Увидев мой взгляд, он сказал:

– Возьми пиво в холодильнике.

Я не заставил себя уговаривать.

– Ну, рассказывай, – предложил он, откровенно зевая. – Тебя наказала русская мафия?

Я не стал вдаваться в подробности, сообщил лишь, что меня обманула женщина, кстати, Пат ее видела, чеченский террорист меня чуть не убил.

– А почему ты не обратился в полицию? – утомленно спросил Артур.

Пришлось рассказывать и про наркотики, и про то, как уходил «с боем». Особенно Уилкинсу понравилось, как я плавал в великой реке с наркотиками в кармане. Он оценил многовариантность расправы со мной.

– Кем ты был в России? – спросил он.

– Я служил в войсках специального назначения… В России каждый спецназовец имеет боевой опыт, – уточнил я. – Потом работал в газете.

Хозяин почесал остатки волос на голове. Хитрая усмешка его не давала мне покоя. Будто он уже что-то знал обо мне, но скрывал. Вдруг мне пришла в голову ужасная догадка: все, происходящее со мной, является сложным комбинированным планом, задача которого – втянуть меня в безнадежное, смертельное дело. Например, свалить на меня страшное преступление…

– Война в Чечне имеется в виду?

– Не только…

– Ну, да… Вы, русские, последнее время только и делаете, что воюете. Для Таиланда это не модно. Время военных переворотов прошло. Мы строим счастливое капиталистическое будущее, причем успешно обошлись без фазы социализма…

Он сделал паузу, пытливо глянул на меня. Сейчас предложит исполнить смертельный номер. Или же спросит, как насчет выступлений в секс-шоу с реальным половым контактом. Мое холеное тело вызовет бурю эмоций. Маленькая стройная обезьянка с черными косичками и я – русский бык, овладевающий ею в воздушном положении. Дикий успех! Северный медведь и тайская рыбка Сиамского залива! Все русские сбегутся…

Но сэр Артур предложил выпить виски.

– Без компании как-то нехорошо, – признался он.

И я согласился, действительно не здорово.

Уилкинс оживился, полез в холодильник, достал лед, непочатую бутылку виски и содовую, а также круг копченой колбасы.

И мы тут же выпили.

– Otlamivay i zakusivay! – сказал он вдруг на чистом русском языке.

Я чуть не упал со стула.

Артур насладился эффектом и самодовольно сказал:

– Думаешь, я стал бы пить с первым попавшимся клиентом, даже если тебя и привела Пата? Я тебя просек еще тогда, когда ты жирного послал по-нашенски… Тебя как звать-то?

– Володя.

– А меня Андрей, но я уже больше привык к Артуру. Я из Питера. Когда-то был Вилкиным. Ну а теперь – Уилкинс. Небольшая разница, правда?

– А как здесь очутился?

– Как, как… На самолете прилетел. Были обстоятельства… Правда, я не пустой прилетел, как ты… Видишь, дело свое имею. Девочки на меня не в обиде… Правда, Пата? – последнюю фразу он произнес по-английски.

Девушка изумленно следила за нами. Кажется, она начала догадываться, что мы перешли на родной язык. Да и как тут не догадаешься! Только ломти колбасы, разбросанные на столе, чего стоят! Русские – они и в Таиланде русские.

Именно за это мы и выпили.

– Будешь? – предложил он Пат виски. – Тогда бери колу. Объявляю тебе выходной, так что можешь сидеть и не дергаться… Только вот скажи Володьке честно, я вас обижаю, вы плохо у меня зарабатываете?

– Что вы, хозяин, – Пат сложила ладошки перед лицом, – вы для нас очень много делаете.

– Вот! – снова перешел на русский бывший наш гражданин Вилкин. – Они из деревни сюда приезжают, из дикой нищеты, в болоте рис выращивают – и сюда, в столицу! Грамоте здесь учатся, в школу по вечерам заставляю ходить. Человека делаю из них! Пить и курить запрещаю на работе. Еженедельные проверки на СПИД и остальное там венерическое… Мамка, старшая у них есть, еще американские базы обслуживала, специально ее держу, чтобы всяким там женским премудростям учила…

Мы выпили еще по полстакана, и раскрасневшийся Артур сказал, что у него – почти коммунизм, у каждой девки лет через пять – хорошая сумма на счету, свое дело можно открывать…

– Ну а как тебе тут живется, по душе?

– Жарко… Сейчас еще ничего, а вот в июне – июле – дожди и пекло. Шалеешь, кумпол плавиться начинает, так и хочется по питерскому снежку прохрумкать.

– Так и не приезжал ни разу? – спросил я.

– Нет… Нечего мне у вас в России делать! – сказал как оборвал Уилкинс-Вилкин и тут же предложил: – Давай еще выпьем!

Так и сделали. Потом принялись за вторую.

– Иди лед поставь, – приказал Артур девушке, – а лучше, вот деньги, сходи в бар, возьми там льда и содовой…

Она ушла. Вслед за ней появилась женщина лет сорока, располневшая, что не характерно для таек, с неброским аккуратным макияжем. Она почтительно поклонилась.

– А-а, вот и мамка пришла! – объявил мой новый знакомый. – Познакомься!

– Тим! – назвала она себя и тут же, как ворчливая нянька, набросилась на Артура: – Опять вы, мистер Уилкинс, с утра пьете! А потом из-за этого опять будут всякие проблемы…

– Ладно, помолчи! У меня сегодня земляк из России в гостях!

– Сейчас девушки будут уже подходить, клиенты потянутся, – не унималась Тим.

– Никто не придет! – объявил Вилкин. – Переучет. Закрыто по техническим причинам. Нет воды! Матрасы лопнули! Повесь табличку – мы сегодня не работаем! Всех девочек отпускай. Сегодня – выходной.

Женщина поклонилась и вышла. Больше мы ее не видели.

Потом пришла Пат, принесла лед и содовую. Мы продолжили. Я рассказывал Артуру последние русские анекдоты, некоторые он не понимал, над другими же хохотал так, что Пат вздрагивала. Она безмолвно сидела, на ее лице не отражалось никаких чувств.

– Чем мне нравятся тайские бабы, они знают свое место. Не хандрят, всегда улыбаются и отрабатывают любовь по полной схеме. Я сначала увлекался сильно этим делом, а сейчас, – он сокрушенно провел ладонью по ляжке, – у меня стоят только одни проблемы… Надо бороться за выживание. Таиланд занимает первое место в мире по борделям. В городах половина женщин в торговле, другая половина зарабатывает проституцией. И это при том, что здесь довольно строгая общественная мораль. Женщины, девочки и даже пацаны на пляже купаются только в трико, порядочная баба никогда не наденет мини-юбку или шорты, хотя в душе будет завидовать шлюхам… Здесь правят американцы. Они и развратили местный народ. Зато теперь – цивилизация. Ты мне скажи, в России до сих пор не научились строить нормальные дороги, дома и магазины? Не научились, не отвечай…

– А мне здешний народ нравится, – сказал я. – Приветливые, обходительные, душевные, готовы пылинки сдувать с туристов.

– Только плати… Хитрый народ, я тебе скажу. У американцев уже кой-чему научились. Улыбается, раскланивается, а сам в это время всякие гадости тебе делает, думает, как бы тебя на мель посадить, лучших девчонок себе переманивает. И все так душевно получается…

Вилкин налил еще по полстакана и предложил выпить за Русь святую.

Пат ничего не понимала в наших беседах и терпеливо ждала.

Тут Вилкин заметил ее, удивился:

– А ты здесь еще? Иди домой…

– Благодарю вас, мистер Уилкинс, – поклонилась она.

И прежде чем уйти, Пат вопросительно глянула на меня: «Придешь?» Я глазами ответил: «Приду!»

Когда мы остались одни, хозяин совершенно трезво произнес:

– Ну а теперь поговорим о деле… Значит, ты из спецназа?

– Был в спецназе, – уточнил я.

– Не перебивай. Разговор будет строиться так: я задаю вопросы, ты – отвечаешь… Ну и чему ты научился в своем спецназе?

– Стрельба влет, с бедра, на звук, вождение автомобилей по первому классу, восточные единоборства, метание ножей, подрывное дело, водолазная подготовка, парашютная, естественно, владею средствами связи… Весь положенный комплекс.

Вилкин развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Ни дать ни взять – хозяин концерна. Сидит покручивает перстенек с бриллиантом на пальце.

– Тебя, конечно, не устроит работа грузчика. Десять лет будешь вкалывать на свой билет, а когда соберешь сумму, у тебя уже здесь будет не меньше десяти детей! – Вилкин рассмеялся от собственной шутки.

Мне же было не до веселья.

– Тебе нужно быстро и много… А раз ты такой спец, дело, которое тебе могут предложить, будет, скажем так, c элементами риска.

– Я согласен! – сказал я, не думая об опрометчивости своего шага, о том, что добровольно ныряю в огромное таиландское болото, кишащее крокодилами и ползучими гадами. Ну а что мне оставалось делать? Я – никто, точнее даже ничто, очутившееся на другом краю земли, и лишь юная жрица любви пригрела бездомного бродягу.

– Мы поедем к людям, которые поставляют мне девочек. Но имей в виду, – Вилкин поднял предостерегающий палец, – возиться с тобой просто из-за ностальгических чувств я не намерен. Как получишь дело, заплатишь мне пятьсот долларов. О’кей?

– Если они у меня будут! – усмехнулся я.

– Я тебя повезу не на биржу труда.

Вилкин вылил себе на голову бутылку ледяной содовой, вытер лицо платком, бросил его на стол.

Мы сели в «Ниссан», Артур резко рванул, наверное, хотел показать, что он тоже не хуже спецназа. По дороге он обращал мое внимание на вывески на русском языке: «Русские, добро пожаловать! У нас самые низкие цены», «Русская кухня», «Любые товары недорого!»

– Экспансия русских туристов! Скоро цены взлетят дико вверх! – Артур забрасывал меня своими наблюдениями. – В моем борделе можно будет надстроить второй этаж. Как там у вас – perestroika?

– Уже закончилась.

– Что ж так скоро?

– Перестраивать нечего, все сломали…

– Надо еще умудриться… Но ничего, построите снова… Знаешь, какое любимое слово было у Фридриха Второго? – «Ничего». Однажды в России в сильную метель он заблудился. А ямщик все время повторял ему: «Ничего, ничего!» Вот так вы и до сих пор спецы по «ничего»…

– А вы? – спросил я. Меня уже тошнило от его речей. – Неужто тайцем стали стопроцентным?

– Да ты что? Посмотри на мою рожу… Обиделся, что ли, за мамку-родину? Не обижайся. Надо, надо нашу лень вышибать… А в Россию я приеду. Как все устаканится – приеду, – пообещал он таким тоном, будто половина России на коленях умоляла его вернуться.

Наконец мы подъехали к неприметному офису на окраине города. На вывеске были одни таиландские крючки – и я, конечно, даже отдаленно не мог понять, что на ней написано.

Артур сказал, чтобы я ждал в фойе. Я нырнул в кресло, секретарь с глазами-щелочками, похожий на китайца, усиленно щелкал по клавиатуре компьютера. Мы оба усиленно не обращали внимания друг на друга. Он – потому что был сильно занят, а я – потому что мне он был по фигу. Меня больше волновало то, что сейчас происходило за серыми пластическими дверями с золотыми ручками. Через полчаса дверь открылась, выглянул Артур, мотнул головой.

Я вошел в просторный кабинет. За огромным белым столом сидел упитанный человек с кошачьими усиками, тоже похожий чертами на китайца, рядом в креслах сидели обритый наголо крепыш, по виду – таец, и еще один невзрачный человек, в котором слились азиатские и европейские черты.

Около минуты все четверо разглядывали меня, и особенно пристально – сэр Артур. Потом китаец что-то сказал, и Вилкин, тщательно подбирая слова, заговорил на тайском. Это меня потрясло. Я понял, что он перечисляет мои достоинства. «Сейчас будут заглядывать в рот и щупать мышцы», – понял я.

Но мне предложили сесть.

– Меня звать Лао, – сказал главный по-английски, затем представил крепыша и метиса: – Это – господин Хонг, а это – господин Райт…

– Володя, – просто назвал себя я.

– Господин Володя хочет заработать много денег, а потом улететь в Россию, не так ли?

Я согласился, чувствуя себя крайне неуютно в этом утонченно шикарном кабинете, сверкающем белизной.

– Но чтобы предложить вам дело, мы должны узнать вас, не так ли?

Я снова подтвердил его слова.

Наше общение напоминало беседу молодого наемника и сержанта-инструктора, а точнее, говорящего барана и зоотехника.

– Что вы можете мне предложить? – спросил я.

Господин Лао щедро заулыбался, вслед за ним осклабились остальные.

– Какой вы нетерпеливый, мы ведь даже не узнали, что вы умеете.

– Я бывший офицер войск специального назначения, – ответил я с отвращением. Все это напоминало кошмарный сон и одновременно пошлое кино, в котором нашего разведчика берут в плен и тут же начинают вербовать.

– И какие специальные операции вам приходилось выполнять, дорогой Володя?

– Я бы не хотел говорить на эту тему.

Лао рассмеялся, остальные запоздало поддержали.

– Мне не нужны ваши военные секреты, мне нужно знать, насколько вы подготовлены.

– Подготовлен для диверсионной работы в тылу противника.

– Но, как вы понимаете, диверсии мы не собираемся совершать, – любезно улыбнувшись, сообщил Лао.

Райт рассмеялся, но его смех завис в тишине.

Меня спросили, какую работу я более предпочитаю, – вербовать деревенских девчонок для борделей Запада или же бороться с контрабандистами.

Я, как наивный, выбрал второе, вспомнив свое пограничное прошлое…

– Тогда я вручаю вас в руки господина Хонга, – подвел итог разговору Лао. – Он проверит ваши способности. А пока подождите за дверью.

Я молча вышел, чувствуя острое желание уйти, не попрощавшись. Но куда – опять на тонкую шею Пат? У меня не было денег даже на звонок в Москву. Сидоренко помог бы, достал деньги, выслал переводом на посольство. Но сегодня суббота, завтра редакция тоже не работает. А до понедельника надо было на что-то жить.

Хонг вышел из кабинета руководителя фирмы через полчаса, за ним Вилкин-Уилкинс.

– По-моему, твои дела не плохи, – со значением сказал он. – Смотри, не забудь про должок…

Я чуть заметно кивнул: вроде согласен, а вроде и нет.

Хонг кивнул на красный «Ягуар» спортивного типа, я занял покатое сиденье, и мы с ревом сорвались с места. Несколько минут по скоростной трассе – и мы были далеко за городом. Остановились у глухих ворот, за которыми в гуще деревьев угадывалась крыша здания. Хонг вытащил микропульт, набрал комбинацию цифр и послал сигнал. Створки дверей бесшумно разъехались. Он повел машину по извилистой асфальтовой дороге, мимо пальм, теннисных кортов, бассейна и спортивных сооружений, напоминающих полосу препятствий и что-то наподобие небольшого плаца. Все это было похоже на территорию образцового мотострелкового полка тропического типа. Мы обогнули трехэтажное здание, за весь путь на этой базе нам не встретился ни один человек. Хонг затормозил у одноэтажного домика дачного типа, вышел из машины, кивнув мне. В домике была одна комната, туалет с душем и умывальником. Молчаливый крепыш показал на солдатского вида кровать с двумя полотенцами на спинке.

Я молча кивнул, перенимая правила игры, хотя меня сильно подмывало спросить: приковывают ли здесь на ночь к койке?

Хонг махнул рукой, и мы пошли дальше – в трехэтажный дом. Здесь мы встретили первого человека. Он сидел за маленьким столиком, перед ним лежал радиотелефон и стояла большая бутыль пепси-колы. При нашем появлении паренек вскочил. Так же молча крепыш проследовал в очередное помещение – спортзал.

– Ты готов к бою? – наконец разжал он губы.

Я не уважаю болтунов, но слишком молчаливые, согласитесь, тоже действуют на нервы.

– Я давно не тренировался, мне нужен хотя бы час для подготовки.

– Полчаса. Кимоно в шкафу.

Сказав это, он исчез.

Заиграла национальная музыка. Коричневый мешок на канате висел, ожидая моих сокрушительных ударов. Колотила его всякая китаеза, таеза, вьетнамские товарищи, а толку так и нет. Мне пришлось размять пальчики на ногах и руках, прокрутить все хрящи на шее и спине, пояснице, отжаться двести раз, подпрыгнуть пятьсот…

И тут я вспомнил молодость, училищные, затем спецлагеря схватки, когда мы выходили один на один с равными себе, зная лишь об одном – не проиграть, но и не убить. Мы сражались в кровь, помня, что надо хранить противника от смертельных ударов, так и он будет тебя хранить, и первый же удар за плоскость жизни вызовет такой же смертельный удар…

Крепыш Хонг появился ровно через полчаса. На его желтом лице, как на той юморной майке, ничего не было написано. Простоватое лицо смотрело на меня, видимо, рассчитывая, что невозмутимость и хладнокровие удавят меня без таэквондо, конфу, кэмпо, карате-до, джиу-джитсу и лучшей борьбы рабочих и крестьян – самбо.

Я попрыгал, дабы обозначить свою жизнеспособность.

Хонг, однако, разглядел меня и, кажется, зауважал. Он думал, что я спрячусь под татами. Более того, мой противник поклонился мне. Я сделал то же самое, заметив, что не очень уважаю тайский бокс. На что мой визави заметил, что мы не в цирке.

Вместе мы ступили на татами. У нас не было рефери, а значит, мы могли драться по тем правилам, когда более побеждают не правила борьбы, а подлость, коварство и низость.

Тем не менее мы одновременно стали на колени, еще поклонились друг другу, вскочили пружинно и медленно разошлись в стороны. Настоящий боец никогда не нападает сразу, потому что становится подобен петуху, летящему с растопыренными крыльями на нож хозяина.

Я пожалел, что раскрылся перед своим противником, ритуал выдал меня, партнер не знал моего потенциала, я же прекрасно понимал, что попал отнюдь не в школу «ДОСААФ».

По ритуалу у нас остались три секунды. И вспомнился мне самый страшный фильм – «Охотник на оленей». Кровавая рулетка, которую крутили вьетнамцы на этих дальних от славянина широтах…

И вздрогнуло все во мне, страх и ужас, потребность жизни вулканическим дымом затмила и востребовала борьбы… В этих широтах подыхать не пристало…

И можно присовокупить для доказательства грязное слово…

Долю секунды мы стояли вполуприсядку, изучая конечности друг друга. Потом был неуловимый свист его ноги, локон моих волос, срезанный, упал на татами. Ложное мое падение не обмануло бойца, обратный прыжок мой достал лишь щиколоток. Я еле успел увернуть челюсть от грязных ногтей ноги, хотелось вцепиться в ногу зубами, но тогда бы я упустил тело противника с его замечательными «смертельными точками».

Колбасным переворотом я ушел на край татами, отжался с прыжком, пригнулся: мой друг свистанул «вертушкой». И тут, как из мешка, посыпались блоки, перехваты, броски, подножки, удары сбоку, слева, в прыжке, с освобождением от захвата и защитой от удара в голову, и естественно, с атакой из обратной стойки, и просто прямыми ударами во все, что идет навстречу.

Мы были железными машинами из фильмов «брюс-ли– чак-норрис-сталлоне-шварцнеггер-вася-иванов-заколеба– тельский-победитель-юнайтедстейтсов».

Но законы жизни брали свое. Один из них подпирал, как айсберг, в бок наглому «Титанику». «На миру и смерть красна», – вот одно из приличий, которое, по причине отсутствия зевак, мы решили отбросить. После двадцатой минуты мы уже щадили друг друга, как два раритета, случайно встретившиеся на перекрестках пыльных музейных дорог. У каждого из нас была своя школа, и каждый из нас мог бы биться в кровь до последнего кукареку, если б на нас смотрели, по крайней мере, две тысячи глаз. Но мы были одиноки – и это нас если и не подружило, то остудило. После очередного броска кто-то из нас, уже не восстановить в памяти, оказался на краю татами, потом мы поползли навстречу друг другу. Наши руки сплелись, как могут сплестись одинаковые души…

Мы встали, обоюдно поддерживая избитые тела…

– На хрена ты связался с этим делом? – спросил Хонг на грязном английском языке.

– Мне не оставалось ничего больше, – ответил я на еще более грязном английском.

– Тогда будь счастлив! – сказал он и протянул мне руку. Она была вялая, как у четвертинки дистрофика.

Он исчез незаметно – свойство хозяев, знающих цену крепости стен.

В моей задумчивости осталась невостребованная мысль: друг он или враг? Если друг – то лучше бы его больше не видеть: я всегда рассчитываю на себя, неожиданное лицо может спутать планы. Ну, а если враг – надо фатально готовиться к смерти: на чужой территории побеждают только сказочные супергерои из дебильных киношек.

В течение последующих трех минут в мою голову не влетело ни одной пули.

«Я жив, жив, жив, жив!..» – кричало во мне мое неубитое существо.

Однако эйфория растаяла быстрей, чем снежинки на губах после жаркого поцелуя. Пришел охранник азиатской национальности, приказал идти за ним. В темной комнатушке, которую мне показали накануне, ничего не изменилось: те же простыни, наволочки, марля на окнах.

Я задвинул антикомариный полог, проверил на слух, летает ли вампирное племя (они, подлецы, впивались в темноте, как советские самолеты «По-2» в фашистские позиции). Я ступил еще шаг – как раз до ближайшей кровати, рухнул на нее и заснул сном праведника…

Всю ночь я ловил огромных бабочек и искал ключи от самолета, на котором должен был улететь в Российскую Федерацию.

Проснулся я с первыми солнечными лучами. Они не успели вылизать мое лицо, как я уже приступил к выбриванию кожи лица. Чутье подсказывало мне, что попал я отнюдь не в комариное гнездо и лучше, если меня застанут бодрствующим. По крайней мере, можно будет завладеть инициативой. Или хотя бы делать подобающий вид. Голова моя была свежа, как дирол без сахара, зато тело ныло и стонало после вчерашней битвы. Наверное, мой напарник тоже мучился от последствий моих ударов.

Никто меня не вызвал на зарядку, построение или какую другую дисциплинарную акцию.

И я решил прогуляться, понимая, что моя долговязая фигура тут же засветилась на десятках мониторов, вызвав многоступенчатое раздражение невидимой охраны.

Хонг подкрался ко мне незаметно, но ему не хватило двух шагов, я резко развернулся. Он обнажил зубы – это считалось улыбкой. Я тоже дружелюбно оскалился. Мы сказали друг другу «хеллоу».

– Не завтракал? – спросил Хонг, как будто не знал. Ведь даже не удосужился сказать, где тут кормят.

– Да, спасибо, отбивная из крокодила была на редкость нежна.

Хонг попытался оценить мое чувство юмора, но у него не получилось. И он банальным образом отвел меня в столовку. Здесь уже сидели семь постнолицых аборигенов и глотали жареные яйца. Я взял поднос и получил в амбразуре от паукообразного дохляка пяток склеенных яиц с оранжевым желтком, как бы ужасно это ни звучало…

После еды и соков я, страшно подумать, получил боевое задание. Они, то есть Хонг и Райт, сделав напыщенный вид, так и сказали: боевая задача. И опять мне стало противно, такая пошлятина! И как я оказался в этой премерзкой компании, от которой за версту тянет смрадом тюряги и протухшей крови? Но ничего, посмотрим, что мне интересного расскажут.

Мне протянули пакет, спрятанный в другой пакет – целлофановый. Потом открыли туристскую карту «Welcome to Bangkok» и показали точку – японское посольство.

– Здесь тебя будет ждать наш человек, таец, отличительная примета – белая повязка на голове. Ты у него спросишь, где французское посольство. А он ответит: спросите у де Голля.

– Очень остроумно! – похвалил я.

Меня тут же попросили заткнуться и слушать дальше.

– Этот человек сообщит вам очередной адрес и приметы человека, которого вы должны найти. После чего последует третий этап… Ваша задача – вручить этот пакет назначенному человеку.

Мне дали пятьсот батов, предупредили, что я не имею права пользоваться такси и легковыми автомашинами, а добираться должен на общественном транспорте и на выполнение задачи мне дается четыре с половиной часа.

– И самое главное: тебя будут преследовать, ты должен оторваться. Если они вырвут у тебя пакет, ты проиграл.

– А драться можно? – поинтересовался я.

– Нелепый вопрос! – надменно произнес мистер Райт.

«Поквакай, поквакай, мелкая сошка!» – подумал я.

А Хонг заметил:

– Твое время началось.

Я взял карту и пошел к воротам. В сторону города курсировали автобусы. Я вскочил на первый же попавшийся и, сплющив нос о стекло, заметил, как от стен виллы оторвалась темно-синяя машина типа «Тойота». «Какая нечестность! – тут же определил я. – Ведь у них преимущества». Но тут же сообразил, что могу загнать этих «жучков» в «пробку», а сам использовать преимущества быстрого бега.

В автобусе я расстелил карту и тут же узнал, что 99-й автобус, на котором ехал, аккурат шел до японского посольства. У студента выяснил, где выходить. И через двадцать минут стоял под белым флагом с красным мячиком по центру. Человек с белой повязкой равнодушно дымил сигаретой. Я задал положенный идиотский вопрос и получил еще более идиотский ответ. Навстречу нам неслась зеленая машина.

– Бежим! – приказал я, дернув за руку парня.

Хорошо, он оказался смышленым. Мы завернули за угол, машина последовала за нами, мы тут же перешли на другую сторону и, пока преследователи разворачивались, затерялись в толпе.

– Запоминай, – сказал он мне. – Улица Сриа-Ютхайя, здание полиции. Женщина в белом сафари, в руке пакет с надписью «Амиго». Пароль: «Вы не знаете, почему полицейские не красят волосы?» Ответ: «Они красят. Но в свободное от службы время».

Все это стало напоминать дурацкий розыгрыш. Тут с высоты своего роста я увидел, что сквозь толпу ко мне пробираются два стандартных болвана. Они бросили свою блестящую машину в «пробке» и упрямо хотели завладеть пакетом. Что было в нем: полкило земли или сотня порциек кокаина – поди разбери. Сильным любопытством я не страдал. Жаль только, не успел спросить, как туда добираться. Шпики уже были в трех метрах. Но куда им, коротконогим. Широким краснофлотским шагом я увеличил дистанцию, они бежали вприпрыжку: хотели получить от шефа аванс. Мне пришлось перейти на быстрый бег. Самое неприятное, что я не мог развернуть карту и отыскать полицейский участок на улице… Тут я отчетливо сообразил, что название ее выветрилось бесследно. Крутилось что-то неприличное, осталась блеклая ассоциация, но вот что – забыл, хоть плачь… Я поднатужился, догнал трогающийся автобус, протиснулся в дверь и уже оттуда погрозил моим преследователям. Они в растерянности остановились, потом стали ловить проходящие автомобили…

Я тут же развернул карту. Стал искать все подряд полицейские участки, которые обозначались маленьким щитиком с буквой «Р». И слава местному божеству, нашел. Сриа-Ютхайя – что может быть благозвучней для счастливого нелегала, обретшего ориентир для связи с резидентом и любимой Большой землей.

Я не успел рассмотреть номер автобуса и стал уточнять у всех подряд. Почему-то мой вопрос вызывал удивление и нежелание отвечать. И только сердобольный старичок сказал мне, что я еду на 38-м автобусе. Мне же нужен был, по крайней мере, 39-й.

Разжимать створки дверей автобуса – занятие догоняющих. Я посчитал, что в ближайшее будущее могу ступить на землю, перешагнуть через серую лужу, ступить на мягкий островок, пройти еще дальше, задуматься, уберечь себя от ржавчины духа…

Беготня – это самое нелепое времяпровождение.

Моя шея устала от бесконечных поворотов. Я хотел обнаружить моих врагов, которые кусали отпечатки моих следов, ползли гадами, не перекрестившись, это было нечестным ходом, они знали только одно: испытание совести – это есть молчаливый поклон на могилу тех, перед кем ты виновен навсегда.

Но у них был свой бог, перед которым ладони слипались, разрезая невидимой линией симметрию лица…

Четыре слона – на все стороны света. Великие животные, опустив хоботы, прощали все грехи маленьким существам, которые так мешали им жить.

Повсюду попадались маленькие и большие беседочки, в которых скучали толстокожие животные, – ритуальный колорит Таиланда. Наших брянских бы сюда, мысленно застращал я тут же… Ух, с гармонью, да с полупузырем самогона – уж нынче мало пьют наши, а кто сильно, те уж не в счет… Поднимается деревня – и всем чужим алконавтам дает крепкого пиндаля…

Поколебавшись, как девочка на белом танце, я разжал гармонь двери (слава Будде, система знакома), выдавил свой торс, на повороте скорость была ничтожной, и я ступил на асфальт всей плоскостью подошвы. В моей карте скопился пот всего автобуса, увы, не знал, что по городу бегает тысяча микроавтобусов с кондиционерами, которыми я бы мог воспользоваться, отстегнув пару сотен из моих командировочных фирмы «000»…

Я сел на парапет, развернул карту, зная, как уязвим… Еще хотелось определить, где те, кто тщит себя надеждой…

В моих глазах перепутались номера автобусов… Как заклинание, помнил 39-й. Я останавливал девушек, кто-то шарахался в сторону, другие источали любезность, но не могли сказать, где меряет пространство 39-й.

И тут я увидел штатного преследователя, он по-прежнему был узкоглаз, напорист, туповат и хотел заработать на мне полезную сумму денег.

Побежал я, побежал, загнал в смерть и угол несчастного авточастника, подавил его ростом и выдохом. Он испугался и трижды пролепетал одну и ту же фразу. Я успокоил его. И он, нарушив все предыдущие постулаты своей жизни, доставил меня прямо к полицейскому участку. Я вытащил триста батов. Водитель отрицательно покачал головой…

Ну вот честно, я его даже пальцем не тронул.

Может, он посочувствовал мне, как жертве перестройки. Russo turisto…

Вышел я, крученый-перекрученый, у красивого строения, голубые стекла пулеждущие, непробиваемые-недосягаемые… И никто меня не арестовал, стояли мальчики-с-пальчики, автоматами «М-16» вооруженные, перетянутые, запоясованные, патронами укомплектованные.

Женщина в белом сафари стояла с таким видом, будто ждала с вечеринки своего мужа-забулдыгу. Когда я подвалил к ней, она сделала вид, будто я уже лет пятнадцать уродую и изничтожаю ее личную жизнь. И только позже, гораздо позже, через сорок или даже пятьдесят секунд, она позволила благосклонным поворотом лица задать ей вопрос. Кстати, я изменил свое отношение к тайкам как к полностью зависимым существам…

– Универсальный магазин Мерикинг на Боромрат-Чоннан. Там вас будет ждать господин с тросточкой лет тридцати.

– Чего-то сказать надо? – устало спросил я.

– Он сам вас определит, если вы потрудитесь быть там через семнадцать минут. Пакет передайте ему. Он скажет вам на чистом тайском: кхоп-кхун-кар. Вы ответите ему коротким поклоном.

– И все? – спросил я. – А в морду никому не надо дать?

Женщина оказалась на редкость непроницаема. Видно, в этой системе она была крупным психологом.

Я тоже постарался быть немножко психологом. И когда из-за поворота, освещаемые вечерними огнями, появились два моих преследователя, я тут же применил все свои прошлые умения и дарования. Сначала я побежал, как линяющий на глазах заяц. Да-да, седая от ужаса шерсть клочьями устилала путь моего позорного бегства. Преследователям же мое малодушие придавало гигантские силы. Наверное, они готовились не только вырвать пакет из моих вспотевших рук, но и с ненавистью наплевать мне в лицо… Но вот этого я не хотел. Наверное, я очень накрутил себя, ужасно накрутил… Чуть ли не сам готов был плеваться на все четыре стороны света.

Они шли, оправляя манжеты и растопырив пальцы. Манжеты были для понта, а пальцы для конфискации идиоматического пакета.

А что мне оставалось делать? Я поднял лапы вверх, чужой город, нравы неясны, чего выкаблучиваться… Ближайший мой коллега по фирме протянул щупальца (именно так воспринял я жадное телодвижение – в виде осьминожьих отростков с присосками). Я дал ему по морде, и он сразу упал. Второй начал мелькать ногами у моего лица, совершенно бездарно и невпопад. Он сильно ушиб мой локоть, когда я сделал блок. Потом я около минуты держал его за левую ногу, подымая ее выше и выше… Почему-то у моего противника одновременно вытягивалось лицо… Он не верил в фиаско. Цель была так близка… Если в этой конторе премиальная система, то мои преследователи лишились награды.

Возможно, эта сумма станет моим достоянием.

Пять минут я уже потратил. Как прилежный школьник, я вновь открыл карту, пальчиком прочертил маршрут, благо дама сказала, что рассчитывать в этом месте я могу только на 79-й автобус. Она еще посочувствовала, сказав, что я все равно не успею. Но я назло ей неторопливо вошел в автобус, заплатил за проезд, сел у окошка. Рядом со скрипом опустился старичок. У него я выяснил, где мне выходить.

Я опоздал на семь минут и тут же стал искать господина с тросточкой. Я прохаживался мимо универсальнейшего из магазинов, источавшего разноцветные пучки яркого света, приглядывался ко всем мужчинам тридцати лет, но никто не проявлял желания идти на шпионский контакт.

«Ладно, ладно, – думал я. – Сунуть бы вас с подобным заданием в Москву. У вас бы крыша поехала в любой из окраин – все ведь, блин, унифицировано, что Чертаново, что Борисово…»

И вдруг какой-то маленький, почти негроидный гаденыш вырвал у меня пакет. Чувство – будто ломом ударили в пах. Я рванулся за ним, но еще один негодяй, видно, прикупленный, подставил мне ножку… Я вычистил собой около пяти метров асфальта, вскочил и, чувствуя конфуз и необходимость немедленной мести, помчался за коротышкой. Он исчез… Но я понял, он ушел в маленькую конуру. Я пробежал через какие-то пологи, занавески, отделяющие улицу от чего-то жилого; испуганные люди обоих полов что-то несмело спрашивали меня, я не удосуживал их ответом. Я торопился, маленькие следы светились, я бежал по ним, еще мгновение, они растают, потухнут, исчезнут… Гадкий пакет с полукирпичом… Позор на мою голову. Вся Россия будет опозорена… Пацан украл пакет! Я не сомневался, что все это входило в сценарий. Потому что в Таиланде практически не воруют… Кроме некоторых приезжих…

Меня буквально потянуло к лавочке, в которой торчали неприятного окраса майки, пыльные целлофановые пакеты с бельем, ножики, разноцветные сверкушечки и тампончики.

Воры светятся. Не только когда держат в потных руках ворованное. От них исходит излучение. Воришку я вытащил из-под прилавка, куда он спрятался, как таракан от дихлофоса. Я вырвал пакет, хотел оскорбить действием, но передумал. Вдруг из парнишки получится великий разведчик, потрясающий профессионал. И на склоне лет в мемуарах он вспомнит, как некий русский из-за пакета с дерьмом чуть не лишил его здоровья…

Этакий Раскольников…

Я до сих пор не знал, что в пакете, прижимал его к себе как величайшую ценность…

Оказывается, за мной давно наблюдали. Тонированные стекла скрывали ухмыляющиеся рожи Лао, Хонга и Райта…

Они послали Райта.

– Хей, – крикнул он мне, – не видел ли ты здесь старикашку с костылями?

– Нет, – ответил я. – Был один с палочкой. Но он сказал, что больше на вас работать не будет. Несерьезные, сказал, люди…

– Садись в красную машину, – сказал он мне.

Я еле разглядел малолитражку.

Улыбчивый человечек открыл мне дверцу…

Через полчаса мы были на базе. Мои новые друзья, потягивая коктейли (мне тоже предложили), провели разбор «полетов». Они указали мне на мои ошибки, которые заключались в том, что я долго церемонился с преследователями.

– Их надо было вырубить прямо в машине! – сказал Хонг. – Надеюсь, ты знаешь, как это делается?

– Разумеется! – сказал я. – Нужен только молоток, чтобы разбить стекло. И пара гранат…

Хонг нахмурился и сказал, что главная ошибка всех пешеходов в том, что они чувствуют комплекс неполноценности перед людьми в автомобиле. Даже если сами являются владельцами машин. И он наставительно произнес правило:

– Главное – выманить из машины. Пусть даже он выйдет с огромным гаечным ключом. Он уже теряет семьдесят процентов своей спеси…

Не успел я как следует очухаться, как на меня стали лепить кучу проводов, которые тянулись в раскрытый чемоданчик-«дипломат». В нем был упакован мигающий прибор, мне не составило труда опознать полиграф – детектор лжи. Мерзкое изобретение, от одного вида которого у испытуемого высыпают на коже красные и зеленые пятна, литрами течет пот, повышается температура, обильно выделяются слюна, сопли и прочее. А от идиотских вопросов амплитуды колебаний вообще выскакивают из провокатора-ящичка. Но ко мне перечисленные симптомы не относятся – я спокоен, как могила.

Мои новые друзья злорадно поглядывали на меня, продолжая приклеивать датчики на все участки моего тела. Я хранил веселое спокойствие. Потом они стали крутить рычажки и спрашивать, состою ли я в компартии, являюсь ли агентом КГБ, «МОССАДа», «Ми-5», ЦРУ, БНД, «Секьюритате», «Штази», «Мухабарата», «Красных бригад», «Братьев-мусульман», «Аль-Ислами», «Хесболлаха», употребляю ли наркотики, какую пью водку, тянет ли меня к мужчинам и прочую муру. Я избирательно отвечал «да» или «нет», кроме вопроса о водке, и в качестве любимого назвал сорт «коленвал».

А потом они стали куражиться:

– Любите ли вы нюхать воздух в туалете?

– Доставляет ли вам наслаждение ковыряние в носу?

– Вертите ли вы попкой при встрече с симпатичной женщиной? С красивым мужчиной?

– Можете ли вы поцеловать женщину, которая только что пукнула?

– Хотите, выкрасим ваши уши и колени в зеленый цвет? А в синий?

– Возбуждаетесь ли вы, когда вас щиплют за ляжку?

Наконец они выдохлись и отпустили меня на ужин, а сами принялись лакать коктейль и изучать результаты тестирования.

На ужин я съел полную тарелку тончайшей китайской вермишели из риса и парную фасоль. Мяса мне не предложили, а я и не просил. Думали, я затаю обиду.

Впрочем, все оказалось по-другому. Меня позвали в трехэтажное здание, где заседала веселая троица. Лао объявил, что результаты проверки на детекторе его вполне устроили, правда, есть кое-какие темные места, о которых он не стал распространяться. А на завтра, сказали мне, я должен показать свое искусство подводного плавания.

Я принял к сведению, и меня отпустили, предупредив, что подъем будет на три часа ранее обычного. Я кивнул и ушел спать. Ночью мне снились вопросы, которые задавал полиграф. Один из них я запомнил: «А ты не предашь нас в суровый час?» Я клялся всеми святыми…

Меня подняли – еще не взошло солнце, заставили съесть легкий завтрак и выпить стакан слабого кофе. Потом вместе со своей героической сумкой сел в перламутровый микроавтобус цвета сирени. Здесь был свой кондиционированный рай. На столике стояла пластмассовая бутыль с минеральной водой. Мы помчались по пустынному твердому шоссе. Лао уехал далеко вперед на своем «Land Rower», а Райт и Хонг сидели напротив меня и усиленно зевали. Особенно Райт – он вчера хорошо приложился к виски и теперь испускал из нутра сизые пары спиртного перегара. Мне же было весело: я вел здоровый образ жизни, который меня вполне устраивал. К тому же меня не заставляли предавать Родину, идти на службу к местному королю. Мы летели мимо придорожных деревушек, в иных сохранились тростниковые хижины, пальмы нависали над сверкающей дорогой, туземцы проснулись и принимались за труд. Цветные картинки экзотических домиков сменялись рисовыми чеками, в которых блестело восходящее солнце, пустынная саванна тянулась до горизонта…

Через два с половиной часа мы въезжали в Паттайю, тут же открыли окна. Курортный город встречал нас свежим морским ветром, белыми многоэтажными отелями, десятками торговцев с тележками, ранними прохожими из отдыхающих, которые уже с утра томились от праздности. Я вспомнил о Пат и понял, почему этот город носит женское имя: он источал негу, уют и наслаждение, которое ждешь только лишь истинно от женщины. Торопящийся, жесткий и напористый Бангкок – молодой тигр, чисто мужской по характеру город… Сердце забилось сильнее, когда я увидел океан. Да и у какого русского не забьется радостно и тревожно на далекой приветливой Таиландщине?!

Но в какой-нибудь сверкающий роскошью «Grand Jomtien Palace», который, кстати, значился в моей былой путевке, меня не повезли. Я снова очутился за каменным забором, где находилось частное строение. Нас вышел встречать мужчина лет пятидесяти, седые волосы его контрастно подчеркивали бронзовый оттенок кожи. С короткими поклонами он поздоровался с каждым из нас и пригласил к столу. Нам предложили по куску вареной ветчины с хлебом и стакану апельсинового сока. Потом вместе с хозяином дома мы погрузили в микроавтобус два акваланга, компасы, ножи, запасные баллоны. Вся эта амуниция привела меня в трепет. Приехав на причал, мы перенесли снаряжение на катер, назывался он «Planet». Райт первым спрыгнул на палубу и сразу занял место у руля: видно, право водить катер тут оспаривалось. Мы молча положили водолазные комплекты, Райт завел мотор, и мы с ревом оторвались от причала. Катер, вздымая белоснежные борозды, помчался, подпрыгивая и ударяясь о волны.

Это было потрясающее удовольствие. Никаких слов не найдешь, чтобы описать восторг от бешеной скорости по стеклянно чистой аквамариновой воде. Берег стремительно удалялся, мы покидали его, чтобы уйти в объятия океана, в лазурную тайну пучины, которая ждала нас со своим загадочным миром.

Разумеется, я хорошо понимал, что влез в очередную авантюру. Но, во-первых, у меня не было другого выхода, а во-вторых, я контролировал ситуацию и не делал ничего противоправного, что могло бы вызвать гнев королевской полиции и осложнить российско-таиландские отношения.

Разумеется, Райт и Хонг – мои новые друзья, имеют особые отношения с местным уголовным кодексом, и я не питаю особых иллюзий относительно своей безопасности. Но пока мне ничего не угрожало, я чувствовал себя превосходно и наслаждался морской прогулкой.

Остановились мы в полукилометре от кораллового острова. Как мне объяснили, их тут было более пятидесяти.

– Как ты думаешь, – спросил Райт, – сколько до острова?

– Пятьсот пятьдесят метров, – тут же ответил я.

Райт молча извлек из прорезиненной сумки бинокль с лазерным дальномером, приложил к глазам.

– Пятьсот семьдесят. Штрафуем на двадцать долларов! – объявил он и расхохотался.

А Хонг кивнул на акваланг:

– Облачайся!

Я скинул майку и джинсы, плавки я надел заранее, затянул ремни с баллонами, проверил подсоединение шланга, подачу воздуха, клапан, смочил в воде маску, потом надел ее, натянул ласты, прикрепил к бедру нож. Хонг оценил мое старание, сказал, чтобы в воде я не отрывался от него. Мне предложили прыгнуть первым, я и рухнул спиной вниз, тысячи пузырей от меня рванулись вверх, будто я закипел от восторга. Так и было. Я вдохнул баллонного воздуха, ощутив трепетную радость подводного дыхания и возвращение чувств, которые испытал в свое время на курсах в учебной части подводно-диверсионного плавания на Черноморском флоте. Следом погрузился Хонг. Он принял горизонтальное положение, махнул мне рукой, приглашая отведать морские глубины. «Интересно, есть ли здесь акулы?» – подумал я беззаботно и мельком вспомнил, что видел на прилавках ремни и кошельки из кожи этих чудовищ. Впрочем, я тут же позабыл о всех тревогах и страхах. Человек скован и напряжен под водой, он готов к сиюминутному испугу и бегству на поверхность, поэтому не может оценить все прелести подводного мира. Я последовал за Хонгом, сразу оценив его мастерство. Он резво пошел на глубину, ласты его мелькали, все более удаляясь от меня. Но я прибавил и быстро догнал его. Вокруг резвились рыбки всех цветов и размеров, они мотались из стороны в сторону за своими вожаками, ослепляя нас люминесцентными боками, казалось, они сделаны из тонких пластиночек металла. Важно проплывали мимо, шевеля толстыми человечьими губами, полосатые – будто их случайно родила зебра; были и совсем тупые рожи, смотрели с открытым ртом, еле двигая плавниками. Я беспощадно отгонял их движениями рук. А они еще долго глазели нам вслед, смутно удивляясь, почему никто никого не сожрал. Вдали проплывали морские змеи, со злобными лицами и очень ядовитые. Ну а разных селедок, лангуст, морских петухов, кур, кальмаров и прочих пескарей было видимо-невидимо.

Мы сделали большой круг, и Хонг показал большим пальцем наверх. Пора было возвращаться. Райт помог нам вылезти на палубу, я чувствовал себя счастливым, как полубог из греческого зала. Мы пробыли под водой всего десять минут, а мне показалось – так не меньше часу.

Мне разрешили передохнуть. Я разлегся на палубе и стал загорать. Смуглому Хонгу загар был до лампочки, а Райт по-прежнему сидел в рубашке и шортах. Наверное, он свое отзагорал.

– А есть ли здесь акулы? – спросил я.

– Боишься? – обнажил прокуренные зубы Райт. Его полукитайские глаза смеялись. – Вдруг оттяпает какую-нибудь ответственную часть!

– А я не тебя спросил, – уточнил я.

Хонг, бесстрастно смотревший на океан, не оборачиваясь, сказал:

– Акулы есть, но они редко заходят в эти места. Люди спугнули их…

– Тебе приходилось встречаться с акулами?

– Да…

– Ну и как?

– Этого не забудешь никогда. Они похожи на живое оружие… Они агрессивны и всегда ищут цель, когда они рядом с тобой открывают зубастую, как огромные пилы, пасть, пожирая рядом с тобой какую-нибудь рыбешку, у тебя все проваливается к чертовой матери, ты потеешь, как червь, которого напяливают на крючок.

– Потеешь под водой? – на всякий случай уточнил я.

– Именно так, – подтвердил Хонг. – Это ощущаешь каждой клеткой.

Я заметил, что крылатые ракеты сделаны по подобию акулы: и по форме, и по целеустремленности.

– Пусть лучше у нас плавают акулы, чем летают крылатые ракеты… К счастью, у нас уже нет американских баз.

– И русские не будут запускать сюда свои ракеты! – добавил Райт.

– Я вижу, вы плохого мнения о русских! – заметил я, чувствуя в себе поднявшуюся волну патриотизма. – Вы жертвы американской пропаганды…

– Все мы жертвы, – сказал Хонг и переменил разговор. – Володя, сейчас задача усложнится. Видишь тот остров? Ты должен под водой проплыть к его левому краю, там хижина и три отдельные пальмы… Всплывать запрещается. Движешься только по компасу. Я поплыву следом за тобой.

Я погрузился в воду, она расступилась и поглотила меня, прозрачная, подвижная, как живое стекло. Словно молодой дельфин, я решил испытать океан, нырнул и поплыл почти вертикально вниз, давление нарастало с каждым гребком моих рук, вода уплотнялась, давила на уши, но я продолжал погружение. Где-то вверху болтался мой напарник, он ждал, пока я наиграюсь с глубиной. Для него все это было пройденным этапом. Каждое погружение считалось лишь привычной работой… Дна я не достиг. Багровая бездна начала стучать в мою голову огромным молотом, причем моя голова будто находилась на стальной наковальне. Я сделал глубокий вдох, выпустил каскад пузырей и поспешил к свету, к уровню океана, за которым – другой, более привычный для нас океан воздуха. Хонг поджидал меня, лениво шевеля ластами, как сонная плотва плавниками в высыхающей луже. Когда я вышел на уровень его лица, Хонг демонстративно сложил руки на груди. Я понял, что ему недосуг наблюдать мои водные игрища. Конечно, он не понял, что я хотел оценить свои возможности на глубине. Интуиция подсказывала, да я и сам знал, как поступают с такими любителями без роду и племени, желающими быстро и хорошо заработать на сомнительных делах. Обычно они не всплывают после завершения дела. Мне оставалось полагаться только на быстроту реакции и предвидение. Я уже говорил, что у меня хорошо развито предчувствие. В худшем случае я надеялся вовремя смыться, естественно, без гонорара. Впрочем, тогда мне пришлось бы подписываться на новую авантюру.

Я глянул на компас, азимут определил еще на катере, поправил нож на бедре. Пока у меня в руках оружие, опасаться за свою судьбу вряд ли приходилось. Если меня захотят убрать, то найдут для этого более подходящий момент, например, когда я расслаблюсь после успешного выполнения задания и буду за рюмкой ждать основную часть вознаграждения (аванс мне, конечно, должны вручить заранее). Пуля может настигнуть и после того, когда я спрячу стандартно зеленые купюрки (выдумки не было на раскраску) в секретный карман, пожму руки своим бывшим хозяевам, выслушаю пожелание почаще приезжать в Таиланд и весело поеду в аэропорт… Точнее, всего лишь захочу поехать…

Вот такие мысли преследовали меня в океанских глубинах. Я забыл о дивном мире, который окружал меня, ритмично выпускал из себя сонм пузырей, за мной торопились рыбки-малютки, возможно, они ждали, когда меня облепят всяческие морские паразиты, и они будут объедать их с моего тела, как это делают с крупных рыб типа китовой акулы. Навстречу плыли старые друзья-губошлепы, круглоголовые, лобастые, высокомерные, будто с заседания верховного рыбьего парламента. Ближайшая из них явственно произнесла в мой адрес гадость, я это понял по движению губ: «Что это за дерьмо тут плавает?» И мне пришлось дать ей в морду.

Конечно, я не забывал поглядывать на компас, а также оборачиваться назад. Мой спутник ровно шел за мной. Он плыл, изгибаясь, как синусоида, вытянув вперед руки. Мне же больше нравился подводный брасс. Когда я чувствовал, что отрывался от Хонга, то незаметно оглядывался (увы, не было зеркала заднего вида, который, кстати, необходим в районе, кишащем акулами), мой соперник тоже переходил на лягушачий брасс. Как бы странно мы ни смотрелись, в океанских водах не обитает ни одной, даже самой пакостной, в гнойных бородавках, лягушки. Возможно, потому, что кваканье несовместимо с гордым шумом морского прибоя. Вдумайтесь внимательно в это наблюдение, читатель.

Когда мне наскучили эти мысли, на смену им пришли другие. Например, что делать, если кислород на исходе, а до берега еще ой-е-ей… Сбрасывать баллоны или переть их на себе? Я так и не пришел к рациональному ответу, потому что Хонг нагнал меня и стал отчаянно жестикулировать. Сначала я подумал, что он сошел с ума от кислородного голодания: он настойчиво пихал меня в глубину. Наконец я понял: по нормативам положено занимать определенную глубину погружения. Пришлось подчиниться и плыть на семи метрах от уровня океана. Вода здесь была гораздо холодней, не то чтобы я мерз, но бодрость ощущалась сразу. Я энергично заработал конечностями, ощущая, как медленно подползала усталость. Мы уже плыли сорок пять минут, мои подводные часы аккуратно и точно показывали время, я был благодарен им за то, что они не лопнули от гордости при большом давлении. Если бы я сбился с пути, мы могли плыть по прямой, пока не уткнулись в Антарктиду. Но, к счастью, я увидел дно. Сначала оно вырисовалось, как блеклое марево, потом я стал различать камни, прибрежных рыбешек, маленьких и теплолюбивых, причудливые кораллы в виде огромных, до метра в диаметре, шаров с круглыми, как кратеры, узорами, другие напоминали колонии грибов с зонтиками, вывернутыми наружу, заиндевелые кустарники с массой отростков-веточек, да и просто причудливые лишайники. Многие из них жили и на ощупь были скользкими, как сало, мертвые же окаменевали, их мумии столетиями наслаивались друг на друга, образуя для двуногих новые территории для проживания и развлечений. Все это коралловое великолепие проплывало под моим брюхом, пока я чуть не наткнулся на морского ежа. Черный шар с длинными иголками подпрыгнул и проколол мне палец, когда я попытался выяснить, что за сувенир лежит, как бы брошенный. Пять белых точек-глаз по пяти углам и с ярко-синей светящейся меткой в центре следили за мной, готовые вонзить в меня еще девяносто девять иголок. Оказалось, этих ежей здесь целая плантация. Среди камней я еще заметил длинные черные колбасины, к которым уже не рискнул приближаться.

Кромка воды над головой уже позволяла стать на ноги, но я не торопился, дождался, пока это сделает мой инструктор. Берег был безлюдным. Мы почапали по песочку в обратном направлении. Кажется, был отлив, нам пришлось идти метров пятьдесят, прежде чем мы добрались до катера. Райт скучал, покуривал и стряхивал пепел за борт. Он помог нам забраться, мы с удовольствием сняли почти опустошенные баллоны, маски и ласты.

– Ты еще не все вылакал? – устало поинтересовался Хонг.

– Повода не было! – ответил тот и достал из ящика слегка початую бутылку виски.

– Ты, конечно, хотел выпить за упокой нашей души? – спросил я.

– Как тебе сказать… Насчет Хонга я всегда уверен. Но раз ты выплыл, парень, значит, повод выпить у нас оптимистичный!

И мы оптимистично выпили, закусив морской травой, причем Хонг только делал вид, что пьет. Метис же прикладывался к бутыли жадно и некрасиво. Я тоже не усердствовал: на такой жаре могут пить или отчаянные, или просто алкоголики, надеющиеся, что на хорошей скорости все выветрится…

Вечером Хонг и Райт захотели прошвырнуться, но я их поймал буквально за фалды. Они думали, мне будет особенно радостно коротать время в обществе пожилого плосколицего тайца, который все время дремал у ворот.

– Стоп, господа! – закричал я. – С какой стати я должен торчать здесь в столь прекрасный вечер?

– Тут все вечера прекрасные, – нагло ответил Райт.

– Не было такого уговору. А если вы думаете, что я удеру, так это могу сделать в любой момент.

– Ну что ж, погуляй пару часиков. Только не заблудись… – милостиво разрешил Хонг.

– Спасибо. Только прошу выделить мне на бутылку виски и пару пива в счет будущего аванса. На девочек уж не прошу.

– Какая наглость! – картинно возмутился Райт. – Ты что – алкоголик?

– Не более, чем ты! – Краснорожий Райт начал действовать на нервы. Несмотря на свою красноречивую фамилию, он был не прав.

А Хонг – молодчина, тут же связался по радиотелефону с китайцем и получил добро на мое увольнение в город. Последний раз такое счастье я испытывал на четвертом курсе военного училища. Тогда с деньгами тоже было трудно, мы зарабатывали, разгружая по ночам вагоны, сдавая кровь, а днем тратя эти скудные рубли со студентками-подружками или в дешевых пивных.

Хонг выдал мне из своего бумажника двести пятьдесят батов – по курсу аж целых десять долларов. Кажется, совсем недавно я держал в своих руках такую, точнее, эквивалентную бумажку, но сколько событий с тех пор прошло!

Итак, меня купили, черт-те где и черт-те кто… Вполне исчерпывающая информация для соответственного настроя души: как раз пойти и нажраться ровно на десять долларов по курсу.

Мои «коллеги» укатили на своем «L.Rower’e», я пошел пешком.

Для краткого мига счастья человеку нужно сиюминутное ощущение свободы, небольшая сумма денег для бутылки холодного пива, легкой закуски и немножко уличной музыки, создающей впечатление всеобщего праздника.

Для более продолжительного ощущения счастливой жизни нужно пропорционально большее количество свободы, денег. Музыка не обязательна, впрочем, будем подразумевать, что она должна звучать в душе: то ли от пылкой любви, то ли от сознания своего величия или неповторимости.

Я старался не думать о плохом, хотя глупые мысли нет-нет и посещали мою забубенную голову: после выполнения преступного задания они разделаются со мной… Пропавшего человека здесь не ищут: на мафию работает весь рыбий мир во главе с акулами. Веселенькие мысли, ничего не скажешь…

Воздух здесь струился, точнее, он пьянил, как теплое, жаркое дыхание возлюбленной. Вскоре я вышел на одну из центральных авеню, чередой здесь тянулись открытые бары, кафе, мелькали огни рекламы, горячий красный свет заливал все вокруг, разжигая, подстегивая чувства. И я воображал себе, что город с чудным женским именем Паттайя – это незримая дива с пылкими черными глазами, которая незаметно завладела тобой, да и каждым прогуливающимся мужичонкой, заключила в объятия, а ты одуревший, ослепший от блеска ее обнаженного тела и вздымающейся груди…

Девушки за стойками баров тонкими голосками кричали мне «хэллоу», другие, сидя на высоких стульчиках на тротуаре, неторопливо оценивали и еле заметным движением глаз приглашали разделить любовное ложе.

Но я в полном равнодушии скользил среди этого бесстыдства и разврата и, как и положено russo touristo, незаметно оглядывался, опасаясь провокаций, то есть хвоста, а кроме того, искал телефон для срочной связи с Москвой. Там еще продолжался рабочий день.

Но Сидоренко не отвечал. Молчал и второй телефон редакции. 20 февраля… Ни выходных, ни праздников сегодня в России-матушке не было. Однокурсники, друзья, однополчане разбрелись по белу свету, адресов не знаешь, не то что телефонов. Да кто спустя десять-пятнадцать лет найдет мужество отправить к чертовой бабушке даже всего полтысячи долларов? Да и сам я смогу ли дать в долг тому же однокашнику Пете Мякишеву, которого разжаловали и вытурили из погранвойск на первом году офицерской службы? Я продержался четыре года, пока меня не попросили уважно за отказ принять присягу.

Оставался один человек на белом свете – моя мамочка. Она, конечно, все продаст, заложит квартиру, чтобы вызволить своего бестолкового сыночка. И я мог бы тут же набрать владивостокский телефон, услышать родной голос и торопливо проплакаться, сообщив нужную мне невероятную сумму и еще более фантастический адрес: посольство России в Королевстве Таиланд.

Конечно, моя рука не поднялась совершить это безумство.

Неожиданно для себя я решил позвонить Пат. Она тут же ответила:

– Чаи?

– Пат, здравствуй! – ответил я на более удобном для меня английском. – Это Володя.

Она обрадовалась, я понял это по голосу. Первая реакция на нежданный звонок – самая истинная и верная, какие бы потом слова ни звучали…

– О, Володя, я так рада слышать тебя! Как твои дела? Хочешь встретиться?

– Я в Паттайе! Занимаюсь подводной охотой…

– О, это очень интересно! – щебетала она. – Значит, у тебя все хорошо?

Я хотел сказать – «относительно», но она могла не понять смысловую неопределенность, а тем более я не знал, как сие слово звучит по-английски, и выразился кратко:

– Хорошо.

– А я уже не работаю в салоне, рассчиталась с хозяином, он дал мне выходное пособие, и самое важное, я завтра еду в Паттайю. Моя тетя берет меня в дело, у нее свой магазин. Мы будем компаньонами…

Кажется, моя тайская подружка была счастлива. Я не стал спрашивать, какими деньгами осчастливил ее мой соотечественник Вилкин-Wilkyns, вероятно, ошеломляющими.

Она еще рассказала про отца, который вновь сошелся со своей первой женой, и только потому Пат решилась его оставить, но все равно будет помогать и ему, и брату-наркоману. Меня слеза прошибла от ее добросердечия.

И еще она сказала, что никогда в жизни не вернется к прежней работе.

«Не зарекайся, девочка! – искушенно подумал я. – Перешагнуть грань трудно в первый раз. Во второй это делается как привычка…»

Это все равно как впервые убивать: сначала кого-то, а потом что-то в себе…

Она назвала свой новый телефон в Паттайе. И я, запоминая шестизначный номер, вдруг почувствовал взгляд. Положив трубку, обернулся. На меня в упор, через стеклянную дверь отеля, в который зашел позвонить, смотрели Хонг и Райт.

– И кому же ты звонил? – жестко спросил Райт, когда я вышел к ним. – Почему это ты скрыл свое намерение? Для этой цели ты выпрашивал деньги?

Пока он сыпал вопросами, я сочинил ответ:

– Звонил маме, она не знает, где я, подумает, что я погиб, и сойдет с ума…

Бедная мама, твой непутевый сын практично использовал тебя, чтобы выкрутиться из нехорошей ситуации. Который раз…

– Ты должен был поставить нас в известность! – грубо заявил Райт. – Если ты не хочешь иметь неприятности, должен выполнять все наши инструкции и ничего не предпринимать без нашего разрешения… Надеюсь, это понятно?

– Yes, sir! Так точно! – ответил я по-военному и вытянулся.

Здоровый верзила (это я) и краснорожий коротышка перед ним выглядели комично. Прохожие оборачивались и смеялись.

– Иди в машину! – злобно процедил Райт.

– Но я еще не выпил ледяного пива и не съел вареного краба!

– Что?!

Молчавший Хонг подал голос:

– Хорошо, выпей свое пиво, но чтобы через час, – он красноречиво глянул на циферблат, – был на базе. Завтра трудный день. Надеюсь, тебе все ясно?

…Я взял истекающую каплями бутылку пива, огромную креветку и уселся, чтобы понаблюдать за бойцами. Передо мной был ринг, на котором два мускулистых мальчика под жесткий рок колотили друг друга всеми четырьмя конечностями – это называлось тайским боксом. Зрелище увлекало, хотя с первого взгляда становилось ясно, что все это заранее спланированное и разыгранное шоу.

Потом, когда я возвращался на базу, меня чуть не сбила машина – я опять забыл, что здесь левостороннее движение. Переходя дорогу, я привычно повернул нос влево, справа же огромным бумерангом несся джип. Я еле успел выпрыгнуть из-под колес… На этом мои злоключения не кончились. Я заблудился, перепутав две параллельные дороги, – хотел сократить путь… В результате пришлось возвращаться на старое место и идти ускоренным шагом. Все это время я думал о том, что каждый мой шаг на пути к базе – ошибка, которая приведет к чему-то весьма гнусному, ужасному и непоправимому… И все равно шел, удивляясь самому себе, а может, продолжая верить, что все обойдется, и люди, которые меня отпускают и практически не ограничивают свободу, могут помочь мне заработать на дорогу…

А еще мне пришла в голову странная идея забрать с собой Пат в Москву. Да и что тут такого? Тем более она ушла из салона Уилкинса.

А каждый ли из нас может поручиться в добропорядочности и скромности добрачной жизни своей благоверной супруги? Ведь понятие «клеймо ставить негде» как раз и предполагает то, что оно есть, но его, в общем-то, не видно…

Охранник, уже другой, сказал, что господин Хонг ждет меня.

Я постучал и вошел в указанную комнату на втором этаже. Никто не ответил. Я толкнул дверь, преодолевая сопротивление пружины, вошел в коридорчик, постаравшись не хлопать. Но дверь все равно закрылась с шумом.

– Хонг, вы здесь? – спросил я.

Никто не ответил. Я хотел повернуть обратно, но чертова дверь захлопнулась. Она даже не имела внутренней ручки, что я не сразу и заметил. Я осторожно заглянул в комнату, страшно не люблю подобные неловкие ситуации: вроде как без спросу залез в чужую квартиру. То, что я увидел, оказалось для меня гораздо более худшим, чем неловкость.

Я похолодел от ужаса.

На полу лежал мертвый Райт. В горле у него прочно торчал нож, по рукоятку воткнули, наверное, броском… Рядом – два стакана, ополовиненная бутылка виски, раскрытая шкатулка с долларами… Я лихорадочно огляделся. Теперь меня подставили крупно, это не пакетик с «кокой». Двери заперты, на окнах решетки. Все продумано… Дешево и сердито. Московский мечтатель, изуродованный интернациональными иллюзиями о всемирной любви народов к советскому прогрессивному человеку.

Мне очень хотели помочь, о местные веселые комрады! Мне осталось лишь вытащить из глотки нож и попытаться открыть дверь – и не столь ради освобождения, сколь ради отпечатков на окровавленной ручке, разумеется сейчас без единого «пальчика»…

Дверь тихо открылась. Вместо лица я увидел видеокамеру, за ней – пистолет.

– Мистер Володя! – сказал незнакомый человек, по виду – таец. Он снимал и одновременно задавал вопросы. – Зачем вы убили мистера Райта?

– Вы знаете, что я не убивал! – тусклым, как моя жизнь, голосом отозвался я. – Говорите, что вам надо от меня?

– Сейчас мы проведем осмотр места преступления.

Они стали возиться у трупа, цокая языками. Страшно переживали. Здесь же были Хонг и Лао, оба держали пистолеты, предупредив, что, если взбрыкнусь, стрелять будут без предупреждения.

И ведь выстрелят.

Охранник надел на меня наручники. Потом они положили стаканы и бутылку в разные пакеты, отметив, что на них – хорошо видимые отпечатки пальцев. Я вспомнил, что точно такие же стаканы были у меня в номере.

– Кончайте комедию! – не выдержал я. – Говорите, что хотите от меня! Неужели только лишь сплавить на меня убийство этого болвана?

– Как фамилия? – спросил меня оператор.

– Моя?

– Разумеется!

У него был отвратительный акцент. Он не говорил – чирикал. Щегол…

Мне не хотелось оскорблять свою героическую фамилию в стойле этих негодяев, и я назвался Сигизмундовским. Впрочем, им было все равно.

– Господин Сиги…мун… – Лао так и не смог произнести фамилию, зато он взял на себя функцию прокурора. Вот уж где пошел крутой сюрреализм! – Вы совершили убийство гражданина Райта по корыстным мотивам, хотели завладеть его деньгами, чтобы оплатить поездку в Россию. Для этого вы ловко втесались в наше доверие… До прибытия полиции я прошу вас подписать вот этот документ.

– Что это?

– Протокол осмотра места происшествия!

– Быстро состряпали! В общем так: сообщайте российскому послу – и по полной схеме, полиция, адвокат и прочая fignyа, – добавил я по-русски.

Они поинтересовались, что такое fignya. Я популярно объяснил, стараясь не глядеть на труп. За что же они его ухайдакали? Неужели за длинный язык? Виной всему – пьянство и самонадеянность.

– В полиции – свои люди. Они приедут, не беспокойся. Считай, что эта видеопленка уже у них… – сказал Лао.

– Как вы могли! – вздохнул неподдельно оператор. – Поднять руку на такого прекрасного человека. Вы жестокий человек. Вы опозорили свою страну…

Он опустил камеру, и я смог рассмотреть его лицо. Ничего особенного, если не считать непривычно длинного для тайца носа. Наверное, слывет среди своих юмористом. Пока самого не зарежут, как барана, а другой баран будет так же потешаться. Круговорот мертвецов в природе. Всегда и везде, при любой погоде…

Потом он исчез, а вместо него появился смолянисто-курчавый человек, похожий на араба, иудея, болгарина, итальянца и одновременно на нашего соотечественника – дитя кавказских гор. При его появлении все умолкли, а охранник почтительно вскочил. Остальные после мучительного раздумья остались сидеть.

Курчавый мельком глянул на мертвого Райта, будто на разбитую бутылку кефира: на плоских губах едва проскользнула брезгливость.

– Ну, как наш киллер, потрясен содеянным? – спросил он у Лао, даже не посмотрев на меня.

– Потрясен! – подтвердил тот. – Да так, что себе не верит…

– Это бывает… – Курчавый добавил теплую нотку в голосе. – Но мы поможем ему адаптироваться. Пошли вниз… А для него, – он кивнул в сторону мертвеца, – надо найти прохладное местечко.

– Это мы сразу, шеф! – заверил охранник.

С меня сняли наручники. Курчавый глянул на меня, белки глаз его были красными, как переспелая хурма.

– Друзья меня называют просто Кинг, – сказал он. – Ты тоже можешь меня так называть. Потому как, я надеюсь, нас свяжут общие благие дела… Тебя мы проверяли по многим параметрам, и я скажу тебе, что многие люди твоего склада и образа жизни многое бы отдали, чтобы оказаться сейчас на твоем месте.

Я понял, что надо мною сильно издеваются.

– Я не шучу, – продолжил Кинг. – Мелкое убийство – это чепуха… Кстати, принесите деньги этого Райта. Они по праву принадлежат нашему новому другу. – Охранник тут же выполнил приказ, вернулся со шкатулкой и положил ее передо мной. – Мы хотим предложить тебе дело гораздо более высокооплачиваемое. Нам импонирует, что ты имеешь славный боевой опыт, плаваешь, как акула, и так же агрессивен и силен…

– И что же я должен сделать? – поинтересовался я, придав своему голосу вкрадчивость.

– Всего ничего – достать со дна залива мешки. Глубина там не более тридцати метров.

– Что за мешки? – хмуро спросил я, начиная обо всем догадываться.

– С солью, – невозмутимо пояснил Кинг. – Обычной поваренной солью. Причем она не нужна нам, нужны контейнеры, которые находятся в тех же мешках.

– А в контейнерах героин или кокаин? – спросил я, понимая, что подобные вопросы задают только идиоты.

Но никто не покраснел и не стал махать руками. Наоборот, Кинг степенно кивнул головой.

– Совершенно верно. Там будет сильнодействующий наркотик… Ты должен будешь поднять его вместе с Хонгом и передать на борт. После этого ты получишь пять тысяч долларов…

– И пулю в затылок! – добавил я.

Все рассмеялись.

– Ты не прав, – терпеливо, как с тугодумом учеником, стал объяснять курчавый человек. – Наша неправительственная организация, или, скажем, ассоциация, ставит несколько иные цели.

– Какие цели? И что за мешки, где я их буду искать?

– Они сами упадут за борт…

– А зачем их выбрасывать? – я ничего не понимал.

– Потому что неожиданно на катерах появится полиция.

– Но если вы знаете об этом, найдите другой способ передачи! – Убей меня, но я не понимал этих восточных хитростей.

– Об этом знаем только мы, – терпеливо разъяснял Кинг. – А когда нужно будет, узнает и полиция. Фараоны бросятся на перехват, мешки полетят за борт, и в это время вы с Хонгом начинаете работу… Будете вытаскивать их со дна морского… Мы боремся с наркомафией, перехватываем грузы на маршрутах переброски. Мы решили использовать тебя, потому как ты еще не засветился в нашей стране. К тому же ты сам вышел на нас и хотел заработать. Не так ли?

– Ну и как все это будет происходить? Надо разработать детали операции… Пока я слышу одни хорошие пожелания, надежду на успех. Если я берусь за дело, я должен иметь гарантии. Первое – что меня не пристрелят, как только я выполню ваше задание. Второе. Я должен иметь вариант отхода на случай, если операция не по моей вине сорвется. Третье. В любом случае я должен рассчитывать на гонорар, позволяющий мне без труда купить авиабилет в Россию. Иначе мне незачем напрягаться, а вам рассчитывать на услуги профессионала моего класса.

С этими словами я молниеносно схватил нож из чехла Хонга, он успел только щелкнуть локтевым суставом, и броском воткнул лезвие в центр миниатюрки в конце зала. Руки моих «друзей» дернулись к пистолетам, но я опять был безоружен… Это дало им гарантию временного спокойствия. Ведь от таких, как я, можно всего ожидать.

Кинг, метнув секущий взгляд на возбужденно лопочущего Лао, вдруг закашлял, а я пока решил разглядеть его лицо. Лицо человека – это его биография. Курчавый явно начинал ее в потасовках, где ему на веки вечные расквасили нос, маленькие шрамы испещряли губы, щеку и лоб. Впрочем, на смуглом, почти коричневом лице их надо было еще и разглядеть. Квадратный подбородок не свидетельствовал о глубине ума, зато о пробивной силе и жестокости – наверняка. Безусловно, у него случались конфликты с полицией, а также с братьями по «классу». А больше всего он боялся потерять авторитет.

Перестав кашлять, он извинился и выдавил:

– Сколько стоит билет до твоей России? Пятьсот-шестьсот баксов? Возьми себе восемьсот!

Он открыл «дипломат», лежавший на столе, достал оттуда пачку стодолларовых купюр, отсчитал мне восемь бумажек.

– Ты счастлив?

Определенно, эту фразу любят повторять в Таиланде. Впервые я услышал ее от Пат.

– Еще нет, – сказал я, печально глядя на подлые бумажки, которые могли тут же решить все мои проблемы.

– Можешь положить их себе в карман.

– Я их еще не заработал, – не стал дешевиться я.

– Это тебе за Райта…

– В таком случае засуньте себе их в одно место, – поторопился я внести ясность в наши отношения.

Но, похоже, мои партнеры по авантюре устали и не оценили моего авангардизма.

– Не обижайся, – сказал Кинг. – У нас много проблем. Сотрудники спиваются, не могут нырнуть более чем на пять метров, а оплату требуют, будто ныряют на пятьсот… Другие куда-то исчезают. У вас в России таких когда-то и откапывают… У нас же океан следов не оставляет. Теряем людей… И вот приходится прибегать к широкой русской натуре. Мы верим тебе и хотим помочь. Бери эти деньги. Мы пошутили насчет Райта. Он поплатился за пьяный язык… Пусть он больше не волнует тебя.

Я отрицательно покачал головой. Предчувствие говорило: ни в коем случае не брать этих денег.

– Что ж, ты прав! – похвалил меня Кинг. – Мужчина не должен брать деньги, не выполнив обещание.

Я не стал говорить, что давал какие-то обещания.

Появился охранник, принес кофе в маленьких чашечках. Первую поставил передо мной. Я расценил это как сигнал тревоги.

– Представим, что из пункта «А», – без предисловий начал Кинг, – выдвинулась яхта с неизвестным грузом. Пункт «В» подразумевается далеко за пределами нашего Королевства. По нашей информации, яхта нагружена чаем, бананами и контрабандным кокаином. В переработанном, чистом виде. Грузоподъемность яхты – пять тонн. Как мы знаем, примерно пятьсот килограммов составляет груз наркотиков. Также нам известно, видишь, мы ничего от тебя не скрываем, что делами этими занимается твой соотечественник Раззай. Он из кавказской мафии, которую так боятся в России.

Я чуть не подскочил. Конечно, мне не трудно сдержать эмоции. Труднее не выдать себя позже… В следующее мгновение я чуть не предложил свои услуги в качестве бесплатного киллера… Но, возможно, этот вариант их не устраивал. Кто знает, насколько опасны мафиози из России, чтобы просто так решиться на войну. Тем более наркопути и товар давно поделены, все доходы просчитаны на пятилетку вперед… Видно, для начала решили по-интеллигентному «кинуть» непрошеных гостей.

– И чтоб у тебя не возникало сомнений в нашей порядочности, скажу больше. Я рассчитываю, что ты не будешь торопиться в свою холодную Россию. Мы предложим такие деньги, которые никогда не приснятся тебе в твоей заснеженной Москве. Речь идет о тысячах долларов. Мы хотим взять тебя в качестве специалиста по русской мафии… К сожалению, ваших бандитов становится все больше на нашей благословенной земле, а ты знаешь их повадки и характер… Видишь, мы раскрыли перед тобой все карты…

Кинг отпил кофе. Оно, как и у меня, остыло. В зале было не больше пятнадцати градусов. Шипящий кондиционер не позволял нам погрузиться в липкую дрему тропической ночи.

Я промолчал, Кинг глянул на часы, снова заговорил:

– Через полчаса мы занимаем места в «Малютке». Ты, Иенг, – он ткнул пальцем в охранника, – по моей команде звонишь в полицию и говоришь, что на борту «Сигмы» груз наркотиков, который они собираются сбросить в воду в случае проверки. Можешь на нос надеть прищепку… Полиция идет на абордаж, досматривает груз и отчаливает или находится в готовности еще раз осмотреть судно. Все зависит от количества соли, не так ли, господа?

– Разумеется! – подтвердил Лао.

Хонг тоже молча кивнул головой.

Я попросил разъяснить, что они имеют в виду.

– Это старый контрабандистский способ, – с разрешения Кинга стал объяснять Лао. – Берется мешок с солью, туда помещается контейнер с грузом и пустая пластмассовая канистра. Если нагрянула таможня или полиция, мешок выбрасывается за борт. Через определенное количество часов соль растворяется, для чего берется не только поваренная, но и другие, быстрорастворимые соли металлов; мешок с контейнером всплывает, его забирают… Ну и дальше все ясно…

Мы, конечно, не будем ждать, пока мешки всплывут. Мы их похитим. А которые не сможем, обязательно уничтожим на дне. Для этого достаточно пробить пластиковые контейнеры и канистры с воздухом. И твоим землякам дадим хороший урок. Наглеть нехорошо. У нас свои правила, ведь за деньгами и в России в очередь становиться надо? Не так ли? Я знаю, вы, русские, не любите людей Кавказа…

– Кто это тебе сказал? – спросил я.

– Мы каждый день видим хронику вашей войны.

– Я тут ни при чем… Я сам кавказец, – сказал я и не без любопытства посмотрел на реакцию моих новых друзей.

Повисла долгая пауза. Кажется, я поломал их планы. Они хотели сыграть на моем шовинизме. И тут я с ужасом понял, что не только поломал чужие планы, но и водрузил себе эшафот. Они объявили войну чужакам с далекого Кавказа. Именно чернявые красавцы в ритме танца с саблями ворвались в их устоявшийся, накатанный, привычный мир, где все давно было поделено и где лишь очень жадные и наглые вдруг пропадали и всплывали на недолгое время в полусотне миль от берега.

Чернявые поломали все представления о законности. Вышедшие из войны, из-под града пуль бесконечных боев, привыкшие к терроризму как образу жизни, они по инерции не могли долго существовать без смачных очередей, убийств тех, кто становился на их пути. Они готовы были выкашивать целые семьи благородных дельцов сферы наркобизнеса, но не знали еще всех выходов и адресов.

Я натужно рассмеялся и сказал что я – чистокровный rusak. Они тут же потребовали разъяснить значение этого слова. И я пустился в долгие пояснения о чистоте нации, о монголо-татарском нашествии, о влиянии луны и солнца… В доказательство чистоты я привел свои светлые волосы… Они устало поверили и порекомендовали больше так не шутить.

Хонг едва заметным касанием подтолкнул меня под локоть, кивнув головой в проход. Я понял, что он хочет сказать мне что-то конфиденциальное. Все это, конечно, было смешно, никто не поверит про заговор с новичком, чужаком, которого надо использовать быстро и до конца. Моего, безусловно…

Разумеется, никто не обратил на нас внимания. В боковой комнатушке Хонг сказал:

– Нам предстоит трудное дело. Если мы не сможем сделать хотя бы десятую часть, нас отправят в расход. В первую очередь тебя… Там будет глубоко, хотя достать сможем. Но если яхту снесет в сторону… Далее пойдут глубины от восьмидесяти метров. Мы не сможем достать мешки.

– Что ты предлагаешь?

– Ты пойдешь первым. Я тебя подстрахую… На тридцати метрах ты не сможешь работать более пяти минут. А мешков будет не менее двадцати. Если мы сорвем их поставку, а это главное, нас озолотят. И ты можешь не беспокоиться за свою жизнь. Тебя оставят на суперакции… Ты станешь боссом, которого можно тревожить лишь в самых безнадежных ситуациях. Соглашайся на все…

Он увещевал, как увещевают вербовщики всех времен и народов.

Перед расстрелом аргументы исчезают один за другим. Согласие – царица спокойствия.

Мы вернулись. Боссы сделали вид, что не заметили нашего отсутствия.

Мне показалось, что операция до конца не продумана. Но какое мне до этого было дело? Все равно подробности будут известны позже. Самое страшное, я не знал исходных обстоятельств. В случае провала у бандитствующих структур всегда есть мальчик для битья, которому в лучшем случае придется сидеть в тюрьме. Позже ему, конечно, хорошо заплатят. На Рождество посылку подкинут.

Но ведь я давно вырос из мальчиковых штанов.

Мы выпили по крохотной рюмке местного напитка, сладкого, как сироп. Здесь он был традиционным.

Хорошо, рядом лежал очищенный апельсин.

Мы вышли во двор, и ночь сразу опьянила меня. Мои «друзья» держались, у них была привычка. А меня жаркий, настоянный на ароматах цветов и трав воздух совершенно одурманил. Мы сели в джип – огромный, как мустанг. В одно мгновение набрали бешеную скорость. Остановились на безлюдном берегу. Где-то в двухстах метрах виднелись фрагменты кирпичной стены, а чуть ближе – остов хижины. Прибой шипел, уползая и расплескивая отражение лунного света. Тихо рыкнув мотором, подошел катер. Кормчий помог мне и Хонгу забраться на борт. Здесь лежало два тюка. Мы развязали их и обнаружили два комплекта аквалангов, ножи, запасные баллоны, а также хорошо знакомые мне отечественные «АПС» – автоматы подводной стрельбы. Оружие – это признак тревоги. Я вопросительно посмотрел на Хонга.

– Мало ли какая опасность может подстеречь под водой! – заметил он.

Я высказал сомнение, вряд ли этот игломет спасет от нападения акулы.

Хонг не ответил. Акулы его волновали меньше всего.

Лао и Кинг остались на берегу. Они пожелали нам удачи.

Я стал облачаться, надел маску, баллоны. Хонг запоздало махнул рукой:

– Не торопись…

Пришлось снимать обратно.

Не нравился мне сегодня Хонг. Положительно не нравился. Не пошутишь с ним – не сразишься. Он снова отвернулся, что-то выискивая в океане.

Потом он что-то прочирикал на своем, кормчий поковырялся в ящике и достал огромный бинокль. Подобный я видел во время краткой службы на таджикско-афганской границе. Назывался он «Ворон» и позволял прекрасно видеть в темноте. В Афгане у меня таких не было.

Кормчий завел мотор, и мы поплыли на малых оборотах. Через минуту остановились. Хонг взял ночной бинокль и затих. Только голова его медленно поворачивалась, следуя линии потухшего горизонта.

Наконец мы услышали тихое восклицание:

– Она! Малютка…

Я глянул вопросительно на капитана катера.

– Мини-субмарина! Ты что – не знал? Хорошо же тебя подписали…

Он сразу набрал крутую скорость. Катер подпрыгивал на волнах, они искрились, рассыпались на тысячи мельчайших осколков. Но красоты меня волновали меньше всего. Не стали бы эти воды для меня последним приютом!

Через несколько минут мы были у цели. В темноте подводная лодка напоминала перевернутый баркас с коротким килем. Она покачивалась, и волны шлепали о ее тело.

Вся моя жизнь была такая перевернутая.

В рубке открылся люк, оттуда вылез человек. Мы медленно подплыли к корме, он бросил нам конец, капитан схватил его с ловкостью обезьяны, подтянул катер поближе. Держась за эту веревку, мы с Хонгом перебрались на борт «Малютки».

У меня захватило дух, когда катер отчалил. Мы полезли в узкую горловину подлодки. На борту было двое: черноусый европеец в тельняшке и худощавый таец, который показался мне сильно изможденным, возможно, на фоне своего цветущего напарника. Доходяга резкими движениями задраил люк.

Мы еле разместились в тесном чреве субмарины среди изобилия различных манометров, приборов со стрелками и электронной цифирью. Тут же пошли на погружение. Я догадался об этом по специфическому шуму воды, которым стали заполняться соответствующие резервуары, уж не знаю, как они называются по-морскому.

Время от времени черноусый капитан поднимал перископ и пристально вглядывался. Так продолжалось очень долго, и я незаметно задремал. Проснулся от голоса. Капитан говорил по радиостанции, впрочем, разговором это трудно было назвать: он сыпал одними цифрами. Это называлось засекреченная связь.

Я попросил разрешения посмотреть в перископ. Где-то в трехстах метрах от нас медленно плыла красавица яхта. К ней со стороны берега стремительно приближался боевой катер с двумя спаренными крупнокалиберными пулеметами на носу.

Хонг отстранил меня от перископа, взялся за рукоятки, замер.

– Остановились! Сбрасывают!

– Что? – спросил я, хотя и так уже было ясно.

– Мешки!.. Теперь они станут на якорь и никуда не денутся.

Я мягко отстранил от прибора Хонга. Напористый полицейский катер вплотную причалил к красавице яхте и взял ее силой. Стволы пулеметов уперлись в белизну парусов.

«Это хорошо, очень хорошо, что там побывали полицейские», – сказал себе я. Дьявольская задумка пришла мне в голову. Впрочем, все зависит от ориентира ценностей. Что для одних худо, для остальных – благо…

Около часа они досматривали яхту, потом отчалили, теперь будут пасти… Хонг стал облачаться в зеленую кожу, и я тоже взял акваланг.

Мы пошли на сближение. Капитан опустил перископ, двигались по гирополукомпасу. Облачившись в акваланги, взяли фонари, веревки, автоматы, ножи.

– Я иду первым, ты – вторым! – сказал Хонг и, опустившись на корточки, стал развинчивать боковой люк. Открыв его, он пополз в трубу. Капитан закрыл за ним люк, нажал кнопку на пульте. Я услышал тихий шум хлынувшей воды. Через несколько минут заработали насосы, откачивающие воду в шлюзовой камере. Все это вызвало ассоциацию с огромной электромясорубкой. Потом капитан открыл люк и жестом пригласил меня. Надев маску, взяв в рот загубники с трубкой и клапаном, я пополз в мокрую трубу. За мной задраили люк, тут же стала поступать вода. Она показалась мне очень холодной. Возможно, это было чисто психическое ощущение. Когда вода заполнила шлюз-камеру – я будто оказался в огромной пробирке – открылся выходной люк, выпуская меня на океанскую свободу. Я выплыл, люк плавно закрылся. Хонг ждал меня, держась за поручень рубки.

Мы поднялись чуть выше и поплыли к яхте, ориентируясь по компасу. Она была рядом, в сорока метрах. Ее темное брюхо громадой нависало над нами. Мы увидели и якорную цепь, уходящую в глубину… Она стала для нас ориентиром в подводном мраке…

Давление нарастало, дышать становилось все труднее. А в ушах будто торчали тупые штыри, проникая все глубже и глубже…

Грудную клетку сдавило, голову будто опоясал стальной обруч…

А мы все опускались и опускались…

Маску вдавило в лицо. Схватившись за цепь, мы отдыхали. Я увидел совершенно безумные глаза Хонга. Наверное, и у меня были такие.

Мы продолжили погружение… Пульс стучал в голове огромным молотом…

Наконец мы увидели дно. Легкая поземка поднималась от наших движений. Глубоководные рыбы тупо следили за нашими замедленными движениями. Увы, мешков не было. Мы зря опускались на эту холодную глубину. Я показал рукой наверх, но Хонг отрицательно покачал головой.

И тут я вспомнил, ведь мы должны искать их. Зачем?..

Он поплыл вперед, освещая путь фонарем, укрепленным на груди, такой же фонарь висел и на мне, человеке из снежной России, полураздавленном глубинным давлением Сиамского залива.

Хонг увидел белый мешок и обернулся. Видно, он сильно обрадовался, глаза его стали еще безумней… Он вытащил нож и разорвал им мешок. Действительно, там находилась соль и два предмета, напоминающие полиэтиленовые канистры. Одна из них вырвалась из рук, утянув за собой контейнер. Хонг обескураженно посмотрел вверх. Реакция на глубине замедляется, будто ты находишься в густом холодном киселе.

Через несколько метров обнаружили второй мешок. Хонг принялся осторожно потрошить его, я помогал ему…

И тут вдруг откуда-то сбоку, сзади, на нас обрушились стремительные тела. Нас выследили, на черной глубине мы забыли про осторожность. Двое в аквалангах отчаянно бросились на нас, я оттолкнул ближайшего, стал лихорадочно стаскивать со спины автомат, он зацепился за баллоны, противник повторил атаку, я ударил, точнее, отпихнул его ногой, еле увернувшись от сверкнувшего в свете фонаря лезвия. Свой нож я выронил. В следующее мгновение я нажал спусковой крючок, автомат застучал в моих руках. Пули-иглы прошили тело аквалангиста, второй, оттолкнувшись от дна, уходил вверх. Я выстрелил ему вслед, он перестал грести и плавно опустился обратно, испуская вокруг красный туман. Бедняга Хонг лежал рядом с мешком. Его тоже распороли – грудь кровоточила, противник нанес ему несколько ран и вырвал изо рта трубку. Я мельком глянул на погибших, стараясь не смотреть в лицо Хонга, снял его автомат и баллоны, потом ударами ножа продырявил контейнер с наркотиком и поспешил уплыть от кровавого места. Кто были эти нападавшие? Вероятно, люди с яхты. Мы должны были предусмотреть, что они спустятся под воду. Тем более могли выдать себя выдыхаемым воздухом и контейнером, который всплыл на поверхность.

Я долго не мог восстановить дыхание, затем отправился на поиски других мешков, понимая, что творю беспредельно немыслимые поступки. Они выстроились на одной линии, с интервалом в пять-десять метров, как раз по ходу яхты, пока она не стала на якорь. Я остервенело бил мешки ножом, будто именно они были причиной моих несчастий. Впрочем, именно так. На этой двадцати– или тридцатиметровой глубине я чувствовал себя, несмотря на холод, вполне комфортно. Мне никто не мешал в одиночку бороться со всей наркомафией Юго-Восточной Азии. Мои идеалы добра и справедливости получали глубинное и наиболее полное удовлетворение. Наконец я догадался использовать оружие. Я стрелял в контейнеры, пока не добил боезапас, после чего выбросил опустошенный автомат. Второй оставил, снова перейдя на нож. Я наносил свирепые удары. В глубокие раны проникала вода, острейшее лезвие без труда позволяло расправиться с полиэтиленовым коробом. Кокаин смешивался с солями океана, и рыбки, проплывающие мимо, сразу получали ломовой кайф, они вертели хвостами, метались, как угорелые, не понимая, что случилось. Я плыл дальше, за мной разгорались рыбьи оргии… Я изрезал семнадцать мешков, вернее, их наркотическое содержимое, я нарушил устойчивый психологический и психиатрический баланс, нанес непоправимый ущерб океану, устроил мини-экологическую катастрофу. Силы покидали меня, я поплыл наверх, устало загребая, как жаба, объевшаяся червями. Где-то внизу тускло догорал фонарь, освещая место подводного побоища. Если здесь есть акулы, они обязательно приплывут на запах крови.

Я поплыл к яхте, предварительно выключив фонарь. Всплыл под кормой, рядом с гребными винтами, вдохнул морской воздух и тут услышал очень знакомый голос с кавказским акцентом.

– Непонятно, куда они пропали. Мундохаются… Свяжешься с этими узкоглазыми…

– Может, их акулы сожрали?

Я обомлел. И Мария здесь! Значит, вся компания в сборе. Но теперь преимущество за мной.

Они стояли со стороны якорной цепи – держали ее под контролем. Мне оставалось только незаметно пробраться на палубу и вернуть все долги или же получить по векселям – смотря что иметь в виду. Многое накопилось за эти дни. В голове не укладывалось…

Я добрым словом помянул Хонга, который снабдил меня веревкой с крюком. С первой попытки я зацепил его за поручни и, собрав последние силы, полез наверх. Мне удалось незаметно залезть на палубу, спрятаться в тени капитанского мостика.

– Что-то случилось, – встревоженно произнесла Мария. – А что, если там работает какая-нибудь морская полиция?

– Подводное МВД… – недовольно бросил Шамиль.

Скинув ласты, я перевел автомат в боевое положение. Сколько человек на борту? Капитан, помощник, моторист, радист, кок, три матроса – это максимум для яхты такого класса. После визита полиции оружие скорей всего спрятано. Но самое главное – за мной внезапность. Я пошел по другой стороне, мне оставалось пройти еще метров пять, длина палубы была около двадцати пяти метров, как сзади раздался голос:

– Что это за веревка здесь? И следы…

Я понял, что сейчас проиграю – в последний раз. В судьбе моей исчерпаны последние лимиты…

Я метнулся к носу яхты и увидел моих любимых врагов. Они не услышали – почувствовали меня.

– Привет, голубки! – сказал я хрипло. – Лапы в гору. Ну! И в каюту…

Шамиль медленно, будто раздумывая, поднял руки, Мария последовала его примеру. Раззаев первым вошел в каюту, за ним – она. Я плотно закрыл дверь и повернул щеколду.

Они неплохо смотрелись, будто обеспеченные молодожены в свадебном путешествии. Шома вырядился в белые брюки, светлую рубашку с выточкой и франтоватой жилеткой с золотой цепью. Он также отрастил модную щетинку. А Мария была в розовых шортиках, которые украшали ее стройные ноги, и облегающей футболочке с надписью «Pattaya». Все это я разглядел позже, а в то первое мгновение хотел лишь одного: насладиться страхом и растерянностью сладкой парочки.

Они стояли с поднятыми руками и напряженно ждали от меня дальнейших действий. Видимо, они считали, что со мной можно договориться. Я поразился их выдержке, и тут до меня дошло, что они не узнали меня в диверсанте с блестящей зеленой кожей. Я сорвал маску. И вот тут ужас исказил лицо Раззаева, он инстинктивно прикрыл лицо руками, Мария дико вскрикнула и рухнула без чувств. Смуглая кожа Шамиля стала серой, как сигаретный пепел, судороги исказили его губы, лицо покрылось испариной.

– Откуда… ты взялся?..

– Течением принесло.

– Что ты хочешь? – устало выдавил он, сразу сникнув и потеряв цветущий вид.

– А ты, мразь, не догадываешься? Во-первых, ты вернешь мне паспорт, деньги и билеты на обратный рейс, которые ты украл, как жалкий воришка.

– Хорошо. Я могу опустить руки?

– Да, только осторожно, чтобы не повредить себя. Эта штука стреляет отличными иголками.

Я взял со стола пластмассовую бутыль с «фантой», приложился к ней, остатки вылил на голову Марии. Она что-то застонала, стала шевелиться, открыв глаза, села, прислонившись к стене.

Я подчеркнуто не глядел в ее сторону, хотя мне очень хотелось глянуть в ее глаза: чего там было более – мистического ужаса перед воскресшим покойником или желания хоть каким-то образом оправдаться передо мной? Впрочем, мне надо было следить за каждым движением Раззаева. Он открыл сейф, достал целлофановый пакет, свернутый прямоугольником, протянул мне.

– Разверни и положи на стол! – распорядился я.

В пакете лежал паспорт и обратный билет. Потом он достал объемную пачку стодолларовых купюр и бросил на стол.

– Здесь в десять раз больше… Ты забираешь их и прыгаешь туда, откуда пришел.

– Ах ты, мерзавец! – во мне все заклокотало. – Ты еще будешь мне условия ставить! Я все заберу, а тебя отправлю за борт с пачкой кокаина, чтобы приправить твое дерьмовое тело прежде, чем его сожрут акулы.

В дверь каюты постучали. Шамиль метнул быстрый волчий взгляд, затравленно блеснули глаза Марии. Кажется, даже в Первотравном ей не было так плохо. Там была хоть и жестокая, кровавая, но романтика войны. А здесь пришел палач. Палач – не психиатр, не священник и не собеседник. Ему недосуг слушать ваши жалобы. Ему пахать надо.

– Ну что молчишь? Скажи, что занят.

– Я занят! – повторил Шамиль.

Вдруг он метнулся к столу, схватил медную вазу и швырнул в меня. Я выстрелил – пули прошили его, вспыхнув на белой рубашке ярко-красными точками. Шамиль неловко рухнул на кресло, завалив голову и руку на поручень.

Мария сильно побледнела, встала, зачем-то оправила шорты и футболку. Ее красивые коленки мелко дрожали.

– Ну давай, стреляй и в меня! – она, видно, хотела произнести это с ненавистью, но не хватило сил.

– Ты была счастлива с ним?

– Какое тебе дело?

– Мне все равно…

– О каком счастье ты говоришь? Наше счастье – взять бабки и вовремя уйти, – она кисло усмехнулась и поправила волосы.

– Оружие на борту есть? Команда вооружена? – продолжал спрашивать я.

– Не знаю. Мне об этом не говорили… Где-то спрятали от полиции, – добавила она, почувствовав, что первая опасность миновала.

«Теперь будет строить глазки», – подумал я и приказал вести меня к капитану.

Тот мрачно посмотрел на меня раскосыми глазами. Видно, ему не раз доводилось торчать под стволом. Я сказал ему:

– Ты должен довезти меня до Паттайи…

Малый оказался вполне понятливым. Видно, такой исход встречи с одиночкой-пиратом его вполне устраивал. Капитан застегнул на все пуговицы свой голубой китель-безрукавку, отдал распоряжение помощнику.

– Сколько человек на яхте? – спросил я.

– Было семь, – аккуратно ответил он, естественно, слышав выстрелы.

Люблю исчерпывающую точность.

– А пассажиров сколько?

– Было два, – ответил он в том же духе и добавил: – Сэр…

Загрохотала якорная цепь, мы снялись, развернулись и пошли к берегу.

Не считая, я тщательно завернул в целлофан деньги, паспорт, билеты и спрятал на груди. До конца визы у меня оставались еще три недели. Но сейчас меня волновала более важная проблема: сойти на безлюдный берег или на пристани? Где я быстрей и вероятней попаду в лапы полиции и надолго сяду за убийство и причастность к наркомафии? Попробуй начни рассказывать им, как ты где-то на дне морском нашел контейнеры с кокаином и принялся кромсать их ножом… Я уже и сам начал сомневаться: уж не привиделись ли мне подводные похождения от перепада давления?..

– Капитан! Труп еще не выбросили? Так что ж вы медлите?

Тело известного террориста полетело за борт. Дай бог, не всплывет где-нибудь в Москве-реке.

– Володя, не бросай меня здесь! – услышал я рядом вполне щенячий голос.

– А как целоваться-то сладко было? – выродилась вдруг ужасно поучительная фраза.

– Они меня убьют. Не те, так другие…

– Догадываюсь. Ты ведь сама по себе – никто.

– Тебе не жалко меня?

– Я и сам бы с удовольствием тебя убил. Принципы не позволяют…

Паттайя приближалась в извечном сиянии праздничных огней. Интересно, преследовал ли нас полицейский корабль?

– Володя, в этой мерзкой стране я никого…

– Это прекрасная страна!

– Кавказцы убьют меня! Ты должен помочь мне! Ты ведь спасал меня, зачем ты тогда делал это?

– Чтобы ты потом предала меня…

– Все это не так просто было! Они обманывали меня на каждом шагу, шантажировали, угрожали, говорили, кто изменит клану – вырежут всю семью… А Шамиль обещал, что не станет убивать тебя. Ему нужны были только документы, которые ты прятал. Я ему поверила, ведь он не тронул тебя в Первотравном! Ведь у вас афганское братство!

Она скулила и тараторила всю эту ахинею, но я ее не слушал.

До берега оставалось метров триста. Неплохая разминка для крепкого сна. Держа автомат наготове, я осторожно спустился в воду. Марию трясла лихорадка, она что-то шептала. Возможно, молитву.

Я, как беглый Ихтиандр, сразу ушел на глубину. Время от времени всплывал, сверял направление, снова нырял. Когда до берега оставалось совсем немного, безжалостно утопил автомат и баллоны. Потом избавился от ласт и уже на песке освободился от зеленой кожи. На мне только что и остались шорты, майка и пакет в зубах. Я выкрутил свою одежонку и отправился искать телефон. В ближайшем отеле мне охотно разрешили позвонить среди ночи за десять долларов, а также поменяли не без выгоды и остальные девяносто. Я позвонил Пат. Спросонья она не узнала меня.

– Ты откуда? – спросила она, поняв, кто этот полуночный ковбой.

– Из океана.

– Приезжай прямо сейчас! – потребовала она и назвала адрес – в начале Потисан-роуд. Я разбудил таксиста, и мы поехали. По пути попросил остановиться у дежурного магазина, купил несколько бутылок шампанского, разнообразную закуску и огромного омара.

Я сразу нашел ее одноэтажный домик. Пат ждала на пороге, бросилась мне на шею, и я подумал, что в нашем мире не все решают деньги. Меня прошибла слеза, от которой я постарался незаметно избавиться. Моя психика после жесточайших испытаний стала изношенной, как ручная стиральная машина…

– Ты почему такой мокрый? – смеясь и ощупывая меня, спросила она.

– От слез…

Она звонко рассмеялась.

– Зато ты хорошо «kupatsa», – вспомнила она русское слово.

Это уж точно.

Она уже приготовила завтрак – горячие овощи с мясом. Потом мы пили шампанское, занимались любовью, а в перерыве я рассказывал о том, как попал в плохую компанию и воевал с бандитами. Она слушала с выражением наивного восторга и ужаса.

Мой паспорт лишь слегка подмок. У меня появилось время внимательно рассмотреть авиабилет.

– Какое сегодня число? – спросил я.

– Первое марта.

– Завтра у меня самолет, – сказал я, чувствуя себя халявным командировщиком в гостях у обманутой женщины. – Каникулы кончились… Ну что ты грустишь? – Я увидел, что Пат сникла и у нее странно заблестели глаза. Неужели я что-то значу для этой маленькой непутевой девчонки? – Хочешь поехать со мной в Москву? – решительно и смело предложил я, не думая ни о чем более, как всего лишь забрать ее с собой.

Я ведь уже в том возрасте, когда в женщине более ценишь не ноги и личико, а преданность и готовность к жертвам.

Предательство женщины для мужчины вдвойне больнее. Но именно женщину он склонен быстрей простить, нежели былого друга. Почему так? Все дело, видно, в наших глубинных природных инстинктах и обезоруживающей беззащитности женщин.

– В Россию?! – изумилась Пат. – А что я буду там делать?

– Zagoratt i kupatsa! – выпалил я машинально. – Мы поженимся! – слова сами выскакивали из меня.

Она снова рассмеялась, закрыла лицо ладошками.

– Но ведь я надоем тебе, ты устанешь и бросишь меня, как это делают все европейцы, которые увозят наших девушек.

– Это неправда! И чтоб ты мне поверила, я дам тебе денег на дорогу.

В пачке, перетянутой резиночкой, оказалось около пятнадцати тысяч долларов. Я взял из нее две своих тысячи, остальные протянул Пат. Вопреки моим гнусным ожиданиям, ее глаза не разгорелись от такой суровой суммы. Она отодвинула деньги.

– Ты хочешь меня купить? Мне не нужны эти огромные деньги… Я не знаю, что с ними делать…

– Ты приедешь ко мне, и мы найдем, как с ними поступить. Кроме того, поможешь тете развернуть бизнес. Она будет счастлива.

Я оставил ей редакционный телефон, поцеловал и, не оборачиваясь, ушел. Пройдя квартал, я все-таки обернулся. Пат стояла и глядела мне вслед. Я махнул ей рукой. Она ответила. Сердце сжалось у меня, то ли от тоски, то ли от нехороших предчувствий. Мне не хотелось уезжать из райского лета, покидать чудный голубой океан под раскаленно-эмалевым небом, с роскошными белыми, словно выпиленными из сахара, отелями. Но Россия звала, как настойчивое, влекущее эхо.

Весь день я бесцельно шатался по городу, пообедал в дорогом индийском ресторане, ходил по торговым рядам, покупая сувениры для коллег. Своему шефу я взял набор зажигалок и ремень из крокодила. Неожиданно в маленьком магазинчике я увидел Пат. Рядом с ней сидела пожилая женщина и что-то предлагала толстому европейцу. Она же отрешенно смотрела куда-то перед собой, будто пыталась что-то вспомнить. Я повернулся и поторопился уйти. Прощаясь – не возвращайся.

По скоростному автобану я пересек Бангкок, все тот же дымный, шумный, подчеркнуто чужой и крикливый город. В аэропорту мне пришлось повозиться, чтобы подтвердить свой вылет по билету. Дурацкая система обязывала сделать это за трое суток. Проще было купить новый билет. Оставалось – промучиться еще сутки. Чувство мести перегорело после того, как тело бывшего сержанта Советской армии и недавнего террориста Раззаева растворилось в водах Сиамского залива. Если месть не утихает, она сжигает человека, как огонь неизлечимой и жестокой лихорадки.

Остановился я в первом попавшемся отеле, наскоро принял душ и рухнул на скрипнувшую кровать.

Проснулся около двенадцати дня от стука в дверь. Молоденькая тайка попросила разрешения убраться. Я спустился вниз и снова попытался дозвониться в редакцию. Но опять никто не брал трубку. Возможно, изменились телефоны. Девушка-администратор сказала, что мной интересовались два господина. Они спрашивали, живу ли я здесь, на сколько дней поселился.

– Я сказала им, – заметила она, – что такие сведения о клиентах мы не сообщаем.

– Как они выглядели?

– Один из них – китаец с усиками, а второй похож на испанца или итальянца.

– Придут еще, скажите, что остановился на два дня. Это мои друзья.

Я заплатил еще на сутки вперед, забрал сумку и, осмотревшись, вышел через задний ход. Два такси поджидали клиентов. Я сел во второе. Водитель стал показывать на первую машину, поясняя, что у них свои правила. Я прикрикнул на него, сунул в нос сотню долларов.

– Куда? – спросил он покорно.

«А черт его знает, куда!» – подумал я и сказал первое, что пришло в голову:

– На крокодилов!.. Да-да, на эту дурацкую ферму, где стада двуногих идиотов любуются стадами тупых рептилий, – последнюю фразу я произнес практически мысленно из-за трудностей с переводом.

Конечно, я недооценивал местную (или кавказскую) мафию. Как говорится, я «обломил» им не меньше центнера отборного кайфа – кокаина. А вычислить в этом мои заслуги – труда не составит. Глянув по привычке в зеркальце, увидел крепкий «Форд»: он уже третий поворот следовал за нами. В нем сидели китаец, в котором я признал Лао, и смуглый, по лицу – кавказец.

– Видишь серебристый «Форд»? – спросил я у водителя. – Сейчас оттуда будут стрелять. Это бандиты из русско-китайской мафии.

Хозяин машины тут же позеленел и стал тормозить, видно, в надежде высадить меня на ближайшем углу.

Я тут же пресек эти попытки:

– Остановишься – твою дрянную машину тут же расстреляют!

Водитель страшно обиделся.

– Мой автомобиль очень хороший, и если господин добавит еще двадцать долларов, я покажу, у кого машина лучше, кто водит лучше и как надо уходить от погони! – все это он выпалил на одном дыхании.

Я пообещал – выбора не было.

Деньги делают чудо. Мой водитель раскраснелся, крепче взял руль, подался вперед и утопил акселератор. Он мотался по переулкам, где не так часто попадалась полиция, сурово штрафующая за превышение скорости, он упивался возможностью показать класс на своей старенькой «Тойоте», утереть нос самоуверенным пижонам в «Форде». Мы оторвались на три, потом на четыре машины, потом наши преследователи застряли на красном сигнале светофора и потерялись из виду.

– Мистеру нужно на крокодилью ферму? – спросил водитель.

– Давай! – после раздумья согласился я.

Но неудачи в лице знойных кавказцев и местных мафиози преследовали меня и там. Я воочию представлял, как злые силы, притопывая, двигались по кругу – в боевом ритуальном танце Зикр. Кольцо сжималось, и в центре его был я…

Шофер дожидался меня у входа, а я равнодушно глазел на уродов, которые ползали друг по другу и вызывали омерзение своей вонючей борьбой за место под солнцем. В этом они напоминали людей…

Тут меня и подстерегли трое, совершенно неизвестных. Фотографию мою, что ли, размножили? Вычислили они меня точно.

– Пойдем, поговорить надо! – предложил стриженый крепыш с тяжким взглядом и акцентом жителя гор.

Я осторожно столкнул его к крокодилам. Двое местных в ужасе отшатнулись. Это дало мне возможность сделать рывок.

В следующую минуту крокодилы с их проблемами были далеко позади.

Я понял, что мне не дадут улететь. И я отправился в полицию.

Худенькие ребята с быстрыми живыми глазами внимательно выслушали мою почти правдивую историю про то, как меня, журналиста, преследует русская мафия за мои разоблачительные статьи о наркобизнесе. Они тщательно изучили мой паспорт, звонили в посольство, потом в свое бюро Интерпола. Около часа мы ждали подтверждения о существовании моей личности. Наконец, мне сказали, будто поздравили:

– Да, вы действительно являетесь журналистом газеты «Chelovekk i zakon». Представитель Министерства внутренних дел России нам сказал, что это очень смелая газета и у нее сейчас трудное время.

Последним словам я не придал значения, адресуя все трудности только в свой адрес.

Наш самолет опоздал с вылетом на целый час – вещи пассажиров осматривали особо тщательно. На борт меня сопровождали пять полицейских – по просьбе сотрудников посольства. Окинув напоследок зал ожидания, я увидел Лао и двух черноволосых горцев, которые мрачно делали вид, что меня не замечают. Теперь им предстоит напряженная мыслительная работа, я посочувствовал. Пусть же останусь для них мистером Икс: то ли полицейским-спецназовцем, то ли диверсантом-налетчиком из нового мафиозного клана, неожиданно арестованным перед вылетом…

А мне хотелось увидеть милую хрупкую девушку по имени Пата, позвать ее за собой, зная, что она преданно пойдет за мной в страшную холодную страну, бросит родной берег вечного лета. И я бы призывно махнул рукой, она расцвела бы, бросилась за мной, пытаясь пробиться из-за длинных спин европейцев. А эскалатор с тихим гулом все увозил бы меня в глубь аэропорта, к трапу, а сзади все так же бы напирали полицейские…

Меня ждала Москва. Нам сказали, что в столице снегопад.

Я не знал еще, что в аэропорту Шереметьево-2 меня будет встречать милиция. Что тяжелое известие обрушится на меня буквально в первые же минуты на родной земле: от взрывного устройства, заложенного в редакции, погиб Сидоренко. И я буду долго выходить из тяжелой депрессии, коря себя за то, что стал косвенным виновником его гибели. А ребята из управления по борьбе с наркомафией и собровцы будут терпеливо ждать, пока я очухаюсь и возьму себя в руки.

Впрочем, не пройдет и недели, даже пяти дней, как начнутся новые, неожиданные и решающие в моей судьбе события.

А пока я был счастлив, потому что самолет заходил на посадку, мелькали подмосковные сосновые-еловые леса, за бортом шел снег, и мне очень хотелось набрать его в пригоршни, оттереть чужеземный загар и посчитать, что все случившееся со мной просто пригрезилось…

Content

Сергей Дышев
Закон оружия

* * *