Мария Семенова,

Феликс Разумовский

Ошибка «2012». Игра нипочём

Пролог

За речкой, середина восьмидесятых

Две «пчелы», сопровождаемые «шмелём», шли метрах в десяти над землей, поднимая клубы густой жёлтой пыли… Насекомые были ещё те: транспортно-боевые вертолёты МИ-8 МТ с бортами, обгоревшими от раскалённых газов турбин, и при них ударный вертолёт МИ-24, прозванный за драчливость и хищный вид «крокодилом». «Волна»[1] прижималась к земле не от лихости пилотов, а в целях безопасности – со стингерами даже в корявых руках шутки плохи. Это тебе не бабские ноги, где, точно в космосе, чем выше, тем интересней.

В кабине ведущей «пчёлки» сидел капитан Леонид Лосев, летавший в Афганистане уже второй год. Как и его правак[2] Антон, Леонид был одет в обрезанные на манер шортов штаны и бронежилет, в котором уложены автоматные рожки, сигнальные ракеты, радиостанция «Комар», пистолет и охотничий нож. Всё это на случай, если собьют. Как показывал опыт, до появления поисковой группы ещё надо будет дожить…

– «А потому что мы пилоты… и небо наш родимый дом…» – Леонид держал вертолёт на одной высоте, ловко обходил препятствия и, следуя за профилем местности, то отжимал рукоять управления, то чуть брал её на себя. – Первым делом мы испортим вертолёты… ну а девушек…

В «пчёлках», прикрываемых свирепым «крокодилом», находилась досмотровая группа 668-го отдельного отряда специального назначения, который в целях сокрытия факта пребывания за Гиндукушем спецподразделения ГРУ в оперативных документах официально именовался 4-м отдельным мотострелковым батальоном.

Это было гениальное изобретение советской военной мысли – симбиоз ударных вертолётов и групп спецназа. Ударная мощь вертушек, помноженная на мобильность находящихся в них подготовленных десантников с их неизменным стремлением «выдать результат», была самым действенным инструментом антипартизанской войны. Одолевая огромную и малоповоротливую махину типа мотострелкового полка, моджахеды обычно проигрывали малочисленным группам спецназа. Правда, не всегда…

Командир группы старший лейтенант Семён Песцов получил задачу на облет зоны ответственности в районе Апчикана. В случае обнаружения автомашин или вьючных караванов ему предписывалось производить их тщательный досмотр. А вылетел Песцов на двух «пчёлках» с двенадцатью бойцами и своим заместителем прапорщиком Наливайко не случайно – в особый отдел отряда пришла информация от ХАДовцев[3] о предполагаемом выходе каравана, перевозящего комплексы «Стрела-2».[4] Непроверенная информация, очень косвенная. Вот её и надлежало проверить.

А стало быть, ни свет ни заря нужно подниматься в небо и трястись в металлическом брюхе «пчелы». И помнить, что сгорает она, «пчела», в шесть секунд. Всего-то и остаётся, что хвостовая балка, стальной корт от колёс шасси, расплавленный дюраль вокруг автомата перекоса и бесформенные остовы двигателей. Тех самых, тяжеленных, что при столкновении вертолёта с землёй проваливаются в десантный отсек и…

Семён хмуро глянул вниз на несущуюся мимо пустыню, тяжело вздохнул, потянулся…

Этой осенью коварная фортуна невежливо повернулась к нему задом. Четыре боевых вылета – и все коту под хвост. Два раза моджахеды вычисляли место «выкидушки» и просто гоняли Песцова по горам, пока он не вызывал эвакуацию. Один раз пришлось просидеть трое суток в засаде, но караван по маршруту, обозначенному агентом ХАДа, так и не прошёл. А в четвёртый раз забили знатный караван, но подойти за трофеями не удалось: куда, если там целый взвод. В скоротечной сшибке десантникам удалось подстрелить с пяток моджахедов, но остальные заняли козырную позицию, поди выбей, своих половину не положив. Хотел Семён вызвать вертолёты, но налетела непогода, и вертушки не помогли… Ну и что, так и бросили «результат». Вот крику было-то потом на разборе полётов… Как так, бардак, непорядок. Извольте, товарищ старший лейтенант, вступить в бессменное недельное дежурство по отряду, следить за работой кухни и соблюдением внутреннего распорядка… В общем, сейчас «результат» был нужен как манна небесная евреям в такой же пустыне.

И похоже, Бог услышал молитвы…

– Сеня, смотри, – оживился Лосев и показал вперёд. – Верблюды! А на них тюки!

– Вижу, садимся. – Песцов троекратно сплюнул и, прицелившись, засадил длинную очередь из пулемёта по пути движения каравана. – А ну, зорька, стоять!

Команда была из тех, что не нуждаются в переводе. Караван встал. Вертолёт «подсел», то есть коснулся земли, но винты продолжали молотить воздух, готовые, чуть что, немедленно бросить его вверх. Первым выскочил пулемётчик, черпак[5] по кличке Калибр, он установил на сошки свой ПК,[6] прицелился в верблюдов. Потом выскочил Песцов и с ним ещё трое, «пчела» с группой прапорщика Наливайко зависла в небе, взяв караван на прицел, «крокодил» сопровождения прошёлся над головами, показал свои НУРСы[7] в ракетных блоках.

– Вперёд! – скомандовал Семён и сам первым побежал, закрываясь от пыли, к каравану.

Караван как караван – верблюды, тюки, загорелые аборигены с неприветливыми, типично азиатскими лицами.

– Салям.

– Салям, салям. – Семён кивнул и стволом автомата показал на поклажу. – А там что?

Двое сноровисто скинули тюки, развернули их… обычный крестьянский скарб. Подтянувшиеся бойцы прослушали на всякий случай миноискателем. Ничего. Никаких стволов, взрывчатки или ракет, которые запускают с плеча. Обшмонали самих крестьян – тоже всё по нулям.

– Чёрт, – вполголоса выругался Семён, когда вертолёт опять поднялся. Вздохнул и виновато посмотрел на Лосева. – Голяк.

Сколько пролетели, сколько топлива сожгли. А где результат?

– Ладно, не бери в голову, – подмигнул Леонид. – Это же лотерея. Ну не попёрла карта сейчас, на следующей сдаче придёт.

Леонид знал, что говорил, – он был опытен, много летал и имел солидную практику в «свободной охоте», когда сам ищешь противника и сам его уничтожаешь. Попробуй-ка вычисли, пойдёт караван или нет. Это не знает заранее даже полевой командир, который отвечает за его безопасность. Решит он, к примеру, вести караван, а его личная разведка докладывает о непонятной активности на маршруте. И всё, никто никуда уже не идёт. Маршрут закрывается, пока в районе тихо не станет. А когда станет тихо-то? Один Аллах знает, ибо велик. А ты тут летай, ставь засады, сиди под палящим солнцем на днёвке, кури в кулак, мочись под себя, жди у моря погоды. Того самого дождичка, который в четверг… Потому-то и перехватывается из каждых десяти караванов только один.

– Да понимаю я, Лёня, – махнул рукой Семён, вздохнул, мрачно посмотрел, как вертолёт проскочил зелёную зону, понёсся над пустынным предгорьем… и неожиданно кивнул Леониду: – Правда твоя, жизнь – игра. Смотри!

Посмотреть было на что. Внизу поднимали облако пыли две барбухайки. Барбухайки – это афганские грузовики с высокими будками, сплошь расписанные орнаментом, увешанные кистями, бубенцами и колокольчиками. Символические знаки, цитаты из Корана, подвески и всё такое прочее должно было, согласно поверью, умиротворять горных духов, отводить недобрый глаз и выручать в непогоду.

Оба грузовика были забиты ящиками, мешками и внушительными тюками… Может, это он и есть, подарок судьбы?

– Ну что, садимся! – не спросил, приказал Семён, бортстрелок дал очередь, сразу принудившую автомобили встать.

Леонид, присмотревшись внимательнее к местности, недовольно пробурчал:

– Ну да, мы же русские, кое-где узкие… Влезем.

Действительно, «пчеле», с её двадцатиметровым несущим винтом, было тесновато в ущелье, где стояли барбухайки, ну да где наша не пропадала…

Неподалёку на высотке ведомый вертолёт уже высадил прапорщика Наливайко с группой огневого прикрытия. Так, на всякий пожарный, на случай внештатной ситуации при досмотре.

– Ну, Лёнь, давай, – прошептал Семён, и в это время проснулась рация, на связь вышел сам комбат:

– Ноль первый – пятому…

Семён только чертыхнулся про себя:

– Слушаю!

– Бросай всё и двигай в квадрат двадцать семь – семнадцать. Там духи блокировали «нитку»,[8] есть трёхсотые[9] и двухсотые.[10] Десантируйся и вступай в бой. Помощь воздухом и бронёй туда уже пошла… Как понял меня, Писец?

– Понял вас, ноль первый, исполняю, – заскрипел зубами Семён, выругался про себя и поднял глаза на Лосева. – Ну ты глянь, как не везёт. Прям чёрная полоса.

– Да, жизнь тельняшка, – согласился тот, хмуро наблюдая, как «крокодил» сопровождения резво уходит в квадрат 27–17. Мгновение подумал и вдруг заговорщицки подмигнул. – Ладно, не переживай, присядем. За минутку управишься?

Семён так и расцвёл благодарной улыбкой:

– Управлюсь, Лёня, управлюсь, дорогой! Дурное дело не хитрое…

Тем не менее внутри он был собран и насторожен. Ох, тесно в ущелье, маловато места, ухо нужно держать востро. Как бы из охотника не превратиться в дичь…

– За мной! – пулей, едва колёса коснулись грунта, вылетел он из люка вертолёта… и тотчас понял, что за минуту не управится, – боковым зрением засёк оранжевый, огненно-дымный шлейф, тянущийся в небо. Стингер!

Тут же со скалистого уступа по позиции прапорщика Наливайко дробно заработал пулемёт, судя по звуку, крупнокалиберный, «сварка»,[11] а в кузове одной из барбухаек появилась увенчанная шишаком гранаты труба гранатомёта РПГ.

– Падай, сына, падай, – потянул Семён на землю выскочившего из вертолёта радиста, крякнув, упал сам и выпустил очередь по гранатомётчику, засевшему среди тюков. – Сука! Падла!

Поздно. Грохотом ударило по ушам, густо обдало жаром, резко встряхнуло мозги… Так, что перед глазами темнота, в горле дурнотный ком, из носа и ушей кровь…

– Чёрт, – разлепил глаза Семён… и увидел горящий подбитый вертолёт, тело пулемётчика Калибра, объятую жарким пламенем кабину пилотов…

Это топливо из разорванного дополнительного бака ставило точку на жизни Лёни Лосева. Чадную, жирную и страшную.

Вертолёт, высадивший группу Наливайко, ломая лопасти, кувыркался по горному склону. Со стингером, да в упор, шутки плохи: что выпускай тепловые ловушки, что не выпускай…

Было очень похоже, что фортуна расставила старшему лейтенанту Песцову медвежий капкан, только он об этом не думал. Он вообще не думал сейчас ни о чём – действовал на автомате, и только поэтому был до сих пор жив.

– Сына, за мной! – зарычал он радисту.

Укрывшись за камнем, они открыли по барбухайке кинжальный огонь, чтобы не дать гранатомётчику выстрелить снова. И он не выстрелил – на месте грузовика вдруг вырос огромный огненный цветок, стремительно распустился, с грохотом отцвёл и превратился в чадящий бензиново-пороховой костёр. В небо потянулся чёрный дым, густо запахло смертью и бедой… Простой крестьянский скарб, такую мать!

А со стороны второй машины уже вовсю летели пули, оттуда, прячась за колёсами, стреляли водитель и ещё двое. И продолжал солировать ДШК, певший песню смерти бойцам Наливайко, спрятавшимся за скалой. Ни высунуться, ни вздохнуть, носа не показать… Против «сварки» с автоматами не очень попрёшь…

– Сына, связь! – рявкнул Семён, выплюнул изо рта кровь и песок, схватил на ощупь тангенту. – Запор, это Писец, доложи обстановку. Где, такую мать, агээс?[12]

Кличка «Запор» объяснялась генеалогическим древом. Предки прапорщика Наливайко были из запорожских казаков…

– Докладываю: стреляют, – послышался тенор как всегда невозмутимого Наливайко. – Один двухсотый, два трёхсотых. А агээс сейчас будет. Во всей красе…

– Лады. – Семён отключился, сделал полувыдох и плавно, как учили, надавил на спуск. – «Двадцать два, двадцать два…»[13]

Стреляя короткими очередями, он ждал, когда же до душманов дойдёт, что лежать у машины с боеприпасами не есть хорошо. Ага, осознали – сорвались и рванули за камни у скалы. Только недостаточно быстро – один упал молча, другой с диким криком, третий схватился за бок, но пополз по-змеиному. Юркнул за камни и затаился, затих… Тем временем заработал обещанный агээс, пошел сажать осколочную смерть по скалистым склонам. Вначале с недолётом, в белый свет, но наводчик тут же отреагировал, и тридцатимиллиметровые гостинцы стали рваться, где было положено – на позиции душманов. Активности там сразу поубавилось…

– Сына, связь! – снова рявкнул Семён, взялся за тангенту, хрипло подал голос в эфир: – Запор, это Писец. Сейчас попробую подогнать машину. Готовься к эвакуации. И сделай так, чтобы «сварка» заткнулась, а лучше, чтобы навсегда… Как понял меня, Запор?

– Понял я, коман… – В эфире клацнуло, щёлкнуло, и наступила тишина, нарушаемая помехами. Связь прервалась.

– Сына, я к машине, попробую завести. Прикрой меня, стреляй во всё, что шевелится. Махну рукой – рви когти к барбухайке. Усёк?

Радист коротко кивнул, и старлей змейкой – бережёного Бог бережёт – припустил к грузовику.

Это был древний «Датсун» с правым рулем, Кораном на торпеде и… ключом в замке зажигания.

– Аллах акбар, – хмыкнул Семён, поворачивая ключ, нажал на газ. Горячий двигатель немедленно ожил, и на душе стало веселей. – Эй, сына, к машине, – распахнув свою дверь, махнул рукой Песцов, тут же взялся за «калашникова» и, пока радист бежал, бдел – весь превратился в зрение, в слух, слился с автоматом…

Однако ничего, боец подтянулся, обежал машину и, открыв левую дверь, прыгнул на подножку:

– Товарищ старший лейтенант…

И не договорил. Из-за камня, куда уполз недобитый дух, хлестнула очередь. Радист дёрнулся, охнул, обмяк и мешком свалился на истёртое сиденье. Пули пробили каску вместе с головой… и безнадёжно испортили переносную рацию.

– Сука! Падла! Гнида! – заорал Семён, бахнул за камень из подствольника, выпустил длинную очередь – и дал полный газ на позицию Наливайко.

Там дела шли повеселей прежнего: «сварка» замолчала, нападающие попритихли. И всё равно – трое убитых, один тяжелораненый… и патроны с гранатами конкретно на исходе. Разбитая рация, марево над перегревшимся пулемётом… и опять же подстреленный – впрочем, хвала Аллаху, легко – прапорщик Наливайко.

– Ваня, – проорал ему сквозь автоматный лай Семён, – карета подана, снимайся…

– Сейчас. – Наливайко трудно оторвался от ПК, по стволу которого, опять же от перегрева, шли радужные разводы, оглянулся на окровавленного наводчика: тот яростно тянул за тросик, взводя затвор агээса. – Харэ. Давай хабари. Уходим…

Огромный, могучего сложения, наголо бритый, он и вправду чем-то напоминал своих предков-запорожцев. Оселедец бы ему, саблю, люльку, шёлковые, вымазанные в знак презрения к роскоши шаровары – и всё, можно смело писать письмо турецкому султану.

Яростно отстреливаясь, бойцы погрузили в кузов мёртвых и раненых, устроились рядом сами, Песцов с Наливайко бросились в кабину на липкое от крови сиденье, двигатель взревел, гружённый под завязку старенький «Датсун» с надрывом принял с места… А вслед ему – пули, пули, пули. Песцов вдруг вздрогнул, выругался, однако руль не отпустил, крепко стиснув зубы, уводил грузовичок к повороту. Это шальная пуля залетела в кабину, пробила Семёну мышцу на плече и, пройдя сквозь стекло, сгинула в пыльном мареве. Боль, кровь по руке, тошнотворное ощущение какой-то телесной униженности. И ярость – холодной рекой – ну погодите, суки, ещё чья возьмёт…

– Давай, командир, перевяжу. – Наливайко живо разорвал индпакет, вытащил бинт и тампоны. – Тормози.

– Не сейчас, – мотнул гудящей головой Семён. – Давай отъедем ещё чуток, отсюда подальше. Потерплю…

Отъехали, остановились, молча перевели дух. Угрюмый Наливайко стал перевязывать Семёна, бойцы закурили охотничьи сигареты «смерть на болоте», белобрысый ефрейтор с повадками старослужащего придвинулся к начальству, затравленно взглянул:

– Васнецов умер… всё матушку звал… – Шмыгнул носом и, горбясь, пошёл прочь, тронув непроизвольно «смертник»[14] в своём нагрудном кармане…

– Ну вроде всё, – закончил процедуру Наливайко, вздохнул, глянул испытующе на Песцова. – Ты как, командир? Может, промедолу?

– А ну его на фиг, а то будет всё как в тумане. Потерплю, – отмахнулся тот здоровой рукой, вытащил карту-«километровку», прищурил глаз. – Мыслю, надо выдвигаться в квадрат двадцать семь – семнадцать, выполнять боевой приказ. И так уже дров наломали, без грыжи не унесёшь.

На душе было темно. Да, вот он «результат», в кузове грузовика – стоит руку протянуть. Но какой ценой? Стоит ли оно того?..

– Так… – посмотрел на карту Наливайко, засопел и сделался похож на Тараса Бульбу после кульминации с Остапом. – Двадцать семь, значит, семнадцать?..

Топография не радовала. Зелёнка, жилая зона, сплошные кишлаки. Беда, гадюшник, рассадник. Туда хорошо двинуть на облёт, засадить по каравану… Пришел, увидел, победил. И убрался. А вот в одиночку колесить там по дорогам… По дорогам, где не стесняются стопорить охраняемые колонны…

– Именно, – подтвердил Песцов. Спрятал карту, выбрался из будки, зашёл машине в хвост. – Шестаков, ну что там в коробочке? Дельное что есть?

Уверенно спросил, без тени колебания. Чтобы наш боец да не посмотрел, что везём?

– Полным-полна коробочка, товарищ старший лейтенант, – отозвался давешний белобрысый. – Цинки к апээмам, выстрелы к РПГ[15] седьмым, гранаты к агээсам, «мухи»,[16] «лепестки».[17] Всё наше, – он даже кашлянул, – как со склада. И ещё си-си.[18] Хоть залейся.

Действительно, бойцы, не смущаясь присутствием мёртвых тел, отхлебывали шипучку из буржуазных банок и грызли галеты из отечественного НЗ. На войне поневоле становишься философом – кому жизнь, кому смерть. А чтобы жить, нужно есть и пить…

– Си-си – это славно, – подошел Наливайко, принял баночку из солдатских рук, с шипением открыл. – Хоть от жажды не помрём…

Тёплая си-си пенилась и была похожа на напиток «Буратино».

– Значит, так, – Песцов тоже взял шипучки, жадно отпил, – набиваем рожки, снаряжаем ленты агээса, готовимся к бою. Духи отсюда в пятнадцати верстах – взяли в оборот нашу колонну. А на помощь воздухом надеяться нам нечего: похоже, начинается конкретный сложняк.[19] Так что вперёд, славяне.

– Есть вперёд, товарищ старший лейтенант, – вразнобой отвечали славяне и отхлебнули ещё си-си.

Всё, что надо, они уже снарядили и забили и только потом взялись за лимонад. Ибо были не дурее своих отцов-командиров и знали: на войне, чтобы жить, нужно убивать…

А погода, как и было обещано, портилась – налетел ветер-«афганец», закрутил пыль столбом, пригнал слоистые плотные облака.

– Ну всё, поехали, давай веди, Ваня, – усадил Песцов за руль обрадовавшегося Наливайко, сам устроился рядом баюкать раненую руку, «Датсун» со скрежетом тронулся, попылил дальше.

Было сумрачно, угрюмо и очень неуютно, казалось, со склонов вот-вот спустятся недобрые духи гор… Однако в урочный момент с горных вершин спустились вовсе не духи – сверху, приказывая остановиться, резанули из акээма, а справа из-за россыпи камней выскочила фигура с РПК[20] и, прошив очередью воздух над кабиной, страшно заорала по-русски:

– А ну, сука, бля, стоять! Я Котовский!

Наши!

– Тормозить? – глянул Наливайко на Семёна, тот, недобро щурясь, кивнул и, когда машина, скрипнув тормозами, встала, резко распахнул дверь:

– Котовский, говоришь? А я старший лейтенант Песцов. Ну-ка ко мне.

Смотрелась фигура колоритно. Куртка-«пакистанка»[21] на искусственном меху, пятнистые штаны от казээса,[22] новенькие «кимры»[23] и кепка-«плевок».[24] Довершал антураж пулемёт РПК с обшарпанным от пережитого стволом. Однако, подойдя, соотечественник доброжелательно выдал сквозь зубы:

– Воздушно-десантные войска. Разведрота. Старший сержант Краев, мудак…

Закопчённое лицо было слева покрыто кровью, правый глаз подёргивался, как видно от контузии. А говорил Краев не спеша, очень задумчиво, как бы прислушиваясь к внутренним голосам. Их, этих голосов, чувствовалось, изрядно звенело у него в башке.

– Значит, говоришь, не Котовский, а мудак? – вяло удивился Песцов. – Это почему ж?

– Потому что гражданин.[25] – Сержант снова сплюнул, коротко зевнул, помотал головой. – Сходил напоследок на войну.[26]

– Здравия желаю… Прапорщик Неделин, воздушно-десантные войска,[27] – сошёл с горы усатый детина в «песочнике», поставил на предохранитель АКМС,[28] повесил на плечо. – Пардон, ошибочка вышла, думали, бачи[29] едут. Хотели в попутчики попроситься. А то набегались сегодня, хватит…

На страшном, окровавленном лице угадывались боль и обида.

– Пить хотите? – предложил Песцов и, не дожидаясь ответа, позвал: – Шестаков, си-си давай, упаковку.

– Есть си-си. – Шестаков принёс питьё, и Краев с Неделиным присосались к банкам – судорожно, хрипя, работая кадыками.

– Ну что, полегчало? – Песцов кликнул Неделина в кабину, опять вытащил «километровку». – Ну, показывай давай, рассказывай.

Краев между тем прикончил банку, икнул и, сдвинув блатную кепку на затылок, полез в барбухайку, на тюки.

– Привет вам, братцы, от дембеля Советской армии… Похавать чего-нибудь не найдётся?

– Здорово, брат, седай, – сразу же ответили ему, усадили на козырное место и облагодетельствовали открытой банкой тушёнки. – На, говяжья, рубай.

Правильно, какая может быть война на голодный желудок. Особенно дембельский…

Неделин в кабине водил заскорузлым пальцем по карте. Его роту сегодня подняли по тревоге, посадили на броню и в составе бронегруппы, возглавляемой майором из «соляры», погнали в квадрат 27–17 выручать колонну, попавшую в западню. Ко всем прочим печалям, как выяснилось, ожидали прибытия Самого, вроде как с инспекторской поездкой, так что майор гнал коней, и, естественно, они напоролись. Головной БТР словил такой фугас, что воронка получилась три метра в диаметре, а глубиной в человеческий рост. Сдетонировала боеукладка, броневик перевернулся и вспыхнул. Тем временем духи подбили замыкающий БТР и принялись методично множить на ноль зажатую бронеколонну. С одной стороны горы, с другой – пропасть… Мрак, да и только. В общем, вышло из мешка всего около роты – взвода два десанта и один – «соляры». Командование, как старший по званию, принял замполит мотострелков. Он связался по рации с начальством, обрисовал обстановку… А у начальства какой разговор? Раненым лежать кучно до прибытия вертолётов, а прочим двигать воевать душманов в тот самый квадрат… И плевать ему, начальству, что люди из боя, устали и боеприпасов с гулькин хрен. Кто там смел забыть, что ожидается прибытие Самого? Великого и Ужасного? Со всеми вытекающими долгоидущими умозаключениями…

– Словом, дошли мы, ввязались в бой, а получается, что влезли в дерьмо. – Неделин засопел, допил, облизал усы и с хрустом смял жестянку в руке. – «Наливняки»[30] в колонне свечками горят, а из всей нашей роты вышли только я да сержант Краев. Ему бы дембельский альбом рисовать да «чижиков»[31] на кухне воспитывать, а он здесь, под пулями… Характер. У нас во взводе семеро с «брюшнячком»,[32] так он в «боевые»[33] и напросился. За себя, говорит, и за того парня…

– Значит, как свечки горят? И душманов как собак нерезаных? – переспросил угрюмо Песцов и опять уставился в карту. – Надо уходить. Иначе сдохнем не за грош.

Опять где-то там начиналась большая политика. Шум и гам для мировой прессы, охмурёж для прогрессивного человечества, дипломатические игры краплёными картами. Не случаен и будущий визит в Афган Самого, и невиданная активность моджахедов, и вошканье ХАДа, Царандоя,[34] клоунов-сарбозов.[35] Всё продано и куплено, всё поставлено с ног на голову. А в результате гибнут люди. Русские парни, не приученные мухлевать. Парни, которых в этой игре держат за дураков…

– Вот я и говорю, валить надо, – мрачно согласился Неделин, покусал губу и повел крепким, с траурной каймой ногтем по просторам карты. – Можно вот так, так и так…

– Не, брат, так не получается, – усмехнулся Песцов. – Нам туда нельзя, мы там шуманули немножко. Хорошо ещё, если за нами не идут… Мыслю выдвигаться вот так, вот этим маршрутом… Ну что, Ваня, тронулись?

Тронулись. Однако уехали недалеко. Прямо в лоб барбухайке из-за крутого поворота ударила свинцовая струя. Страшно зашипел белёсый пар, выходя из пробитого радиатора, и молча, не издав ни стона, умер в водительском кресле Иван Наливайко.

– Суки!

Инстинкт бросил Песцова вниз, под приборную доску, заставил с силой припечатать правой рукой тормоз, а левой, задыхаясь от бешеной боли в ране, вцепиться в руль. Так, что барбухайка завизжала колодками и пошла юзом, чиркнула по скале и встала, окутанная паром.

Семён вылетел из будки, бросил до упора вниз переводчик огня,[36] дёрнул резко клацнувший затвор и выпустил длинную очередь навстречу супостату.

– Гады!..

А подсознание с убийственным спокойствием, с какой-то философской изощрённостью анализировало обстановку. Казалось, оно существовало само по себе, вне времени и вне пространства. Да, влипли крепко. По левую руку скалы, справа обрыв, спереди и сзади стрельба на поражение. И рядом набитая боеприпасами барбухайка. Один выстрел из РПГ, и всё живое мелкими фракциями вознесётся к Аллаху. Или даже без выстрела: вон в кузове уже дымятся, начинают разгораться тюки. Ещё немного и…

– За мной! – вихрем метнулся к краю обрыва Песцов, глянул, яростно заорал: – Вниз, уходите вниз! Я прикрою…

Действительно, склон был не такой уж и отвесный, поросший кое-где карагачом, и при счастливом стечении обстоятельств у кого-то имелся шанс выжить. Ну а уж дальше ноги в руки и вперёд: через шуструю и мелкую горную речку, в заросли, в кусты, в зелёную зону… Не напороться бы только на растяжку, мину-«лягушку» или на местных духов. Не попасть бы только из огня да в полымя…

Дважды повторять Песцову не пришлось. Воинство дружно посыпалось вниз, на дороге рядом со старлеем остались только Неделин и сержант Краев. Они стояли не прячась и стреляли, стреляли, стараясь не подпустить нападающих к краю, – если подойдут, то хана, как есть забросают спускающихся гранатами.

И вот уже замолчал Неделин, рухнул, вытянулся в пыли, пуля попала ему точно в глаз…

«Чёрт», – глянул Песцов на трассёры, летящие к душманам,[37] вытащил из «лифчика»[38] полный магазин, начал было перезаряжать АКС… и в этот миг за спиной полыхнуло – взорвалась барбухайка, вознося мёртвых воинов в рай. Страшная сила подхватила Песцова и упруго толкнула его в пропасть. Крича от боли в руке, цепляясь за камни и кусты, он заскользил вниз, ободрал в кровь пальцы и с удивлением понял, что ещё жив. Ноги, повинуясь инстинкту, понесли его по берегу речки, а сверху, разрываясь фонтанами осколков, уже летела ребристая смерть – эргэшки.[39] От пронзительной боли в бедре Семён вдруг споткнулся, сбавил ход, зарычал и приготовился падать, но чьи-то сильные руки подхватили его и поволокли дальше.

– Ходу, старлей, ходу, хрен им, не возьмут.

Это был сержант Краев – страшный, весь в крови, потерявший блатную кепку, но зато – на своих двоих.

– Наших видел? – оглушительно, не слыша собственного голоса, проорал ему в ухо Песцов.

– Не-а, – мотнул кровавым чубом Краев, и тут они увидели Шестакова.

В глазах ефрейтора отражалось небо.

Сержант приложил к его шее руку, бережно закрыл убитому глаза и, не давая Песцову опуститься на землю, поволок его дальше: под защиту лесистого склона, в заросли карагача, через звенящую речку, под сень тополей. На окраину большого, утопающего в зелени кишлака. Здесь Песцов, переживая за свой новый комбез, распорол штаны, осмотрел рану, выругался:

– Фигня, сквозная, а как саднит… – Скрежеща зубами, перевязал, опять отшвырнул мысль о промедоле, посмотрел с кривой ухмылкой на Краева. – Ты, сержант, родом-то откуда? Я из Сибири…

– А я из колыбели трех революций. – Краев снял с пояса флягу, взвесил на руке, протянул Песцову. – Вот вернусь домой, рвану через дорогу в пельменную и возьму двойную с перцем и с сыром… Нет, пожалуй, тройную. И салат из огурцов. Водочки ещё, конечно, граммов двести пятьдесят. Ну а потом – по бабам…

– Да, пельменей бы хорошо… жареных… – Сдерживая себя, Песцов экономно отпил, облизал губы, возвратил флягу Краеву. – А потом, ясный перец, по бабам.

Только сейчас он сообразил, что с сержантом они почти одногодки, – тому было явно за двадцать. И Семён не удержался, спросил:

– Что же это ты, Краев, не со своим-то призывом?..

– А потому, что мудак, – усмехнулся тот, отпил и стал устраивать на ремень опустевшую флягу. – Мало что гражданин, так ещё и студент. Теперь уже небось вечный…

Передыхать-то они передыхали, курили, перебрасывались на ничего не значащие темы, но понимали со всей отчётливостью – скоро станет не до разговоров. Воды нема, патроны на исходе, а главное, душманы на хвосте. И уж они добычи не упустят. Пойдут по следу, пересчитают мёртвых, вынюхают кровь, дадут знать своим. Выследят, наступят на пятки, доберутся до горла.

– Ну-кася… – Песцов в который раз вытащил карту, глянул и скривился сильней, чем от боли. – Ну и влипли. Кишлаки аж на сорок вёрст сплошной цепью. А дальше первого нам не уйти, с моей-то ногой… Какие мысли будут, сержант?

– Нормальные герои всегда идут в обход, – пожал плечами Краев. – А хорошая мысля приходит опосля. Может, нам с духов взять пример и под землю уйти? Пусть ищут хоть с собаками, всяко хуже не будет. Да и водички попьём…

– А что, это мысль, в кяризы[40] забуриться, – сразу встрепенулся Песцов, и глаза его засветились надеждой. – Надеюсь, наши здесь ещё не поработали.

– Да не, вон какие джунгли,[41] – сплюнул в сторону кишлака сержант, отвернулся отлить и непроизвольно пригнулся, с яростью прошептав: – Идут, суки, мать их… Эх, «Утес»[42] бы сюда.

– Такую твою мать! – Песцов вытащил бинокль, обнаружил разбитый окуляр, посмотрел, прищурившись, как в подзорную трубу, пожевал губами, отбросил сигарету. – Вперёд.

Увиденное ему очень не понравилось. Душманы уже были в кустарнике на той стороне реки, выдвигались уверенно, действительно как охотники, преследующие дичь, а один, видимо главный, общался с кем-то по «воки-токи».[43] Интересно, так его растак, с кем. Впрочем, долго занимать извилины увиденным он не стал – душманы ещё были далеко, а окружающие реалии вот они, рядом. Пыльная дорога, ленивый арык, мутная вода пополам с мусором… Пара аборигенов в халатах, в чалмах, в огромных галошах на босу ногу. Следом вереница женщин с лицами, замотанными до глаз. Стайка грязнущих поджарых бачат, оборванных, юрких, мал мала меньше. Только это были не те улыбающиеся бачата, кричащие: «Эй, шурави, чарс[44] хочешь?» Зыркнули по-звериному, ощерились и дружно, словно по команде, пропали. Не иначе побежали к своим душманам-родителям с докладом…

– Да, наши точно здесь не работали, – сделал вывод Песцов, когда они с оглядочкой пошли вдоль неприступных дувалов.[45]

За ними росли груши, гранаты, черешни, стояли шелковичные деревья, зеленел орешник, вился виноград…

– Ничего, ещё не вечер, – мрачно предрёк Краев, тяжело вздохнул и загнал в патронник патрон. – Благо есть где развернуться… Особенно бронетехнике.

Действительно, кишлак был не из бедных – мечеть, дукан,[46] кое-где даже двухэтажные дома. Настоящий гадюшник, рассадник контрреволюции.

– Бэтээр бы сюда, – размечтался Песцов. – Залечь в «десанте»,[47] ноги вытянуть. Хотя бы одну ногу…

Усталость, кровопотеря, грызущая боль вдруг разом навалились на него. Хотелось даже не то что ноги вытянуть – просто не протянуть их. Не отдохнуть, а – не сдохнуть.

– Точно, залечь, причём с бабой… – Кажется, Краев пытался его поддержать. – Ага, а вот и колодец. Вон там, за дувалом, у айвы. Ну что, пойдем посмотрим?

Фигушки, посмотреть удалось только издали. Со стороны колодца ударили очередями. Стреляли, судя по звукам, из четырёх стволов, причём не на поражение – поверх голов. Как пить дать, суки, хотели взять живьём.

– «…»! – хором высказались Краев с Песцовым и синхронно рванули к канаве. Плюхнулись на брюхо в липкую грязь местной клоаки, дружно огрызнулись короткими двойками. Вот это и называется – вешалка.[48]

– Давай, рви к мечети, – загнал гранату в подствольник Краев. – Я прикрою. И следом…

Почему к мечети-то? Спроси – не ответил бы. Может, потому, что у нас преследуемый если добежит до церкви, то всё, вне опасности, под Божьей защитой. Может, и Аллах не выдаст, защитит, от смерти спасёт?

– Сука! – Песцов, откуда и прыть взялась, добежал до угла, остановился, дал очередь по душманам. – Падлы!

Сержант под прикрытием его стрельбы тоже вскочил, выдал спурт, благополучно подтянулся.

– Ну от тебя, товарищ старший лейтенант, и несёт…

– На себя посмотри, – не обиделся Песцов, и в этот миг их опять обстреляли.

Снова длинными очередями, не экономя патронов, и снова поверх голов.

– Вот суки! – сделал вывод Краев, бухнул из подствольника и потянул Песцова налево, в заросли винограда, – растяжка не растяжка, «лягушка» не «лягушка», наплевать. Все одно сдохнуть придётся, так лучше уж с музыкой!

Однако Аллах, видимо, надумал повременить с их кончиной. Они увидели колодец. Увидели совершенно случайно, с двух шагов, – укрытый разросшейся лозой, он был практически невидим со стороны.

– Что, падлы, взяли? – сквозь оскаленные зубы прошипел Краев и обернулся к Песцову. – Фонарь есть?

– Есть. И дохлые батареи. – Волоча подбитую ногу, Песцов дохромал до колодца, заглянул в зияющую дыру. – Давай, я прикрою.

Во время операций по зачистке кяризов он вниз никогда не смотрел – дабы не получить очередь в лицо от засевших под землёй духов.

– Тьфу, тьфу, тьфу, тьфу… Господи спаси и помилуй. – Краев принялся спускаться по ступеням, устроенным на облицовке стенки, Песцов, изнемогая от боли, с матюгами двинулся следом. Казалось, в руку и в ногу воткнули по раскалённому штырю…

Спуск привёл их на глубину где-то метров шести, на ровную каменистую площадку. В центре – яма, наполненная водой, вправо и влево – галереи высотой и шириной метра по два. В полу виднелись неширокие канавки, по ним вода попадала в ёмкости, а излишек тёк дальше, к следующей яме.

Полумрак, прохлада, журчание струй, и при этом никакой осклизлой промозглости, никакого пробирания до костей. Уютное такое подземелье, чистенькое, с хорошей вентиляцией. Однако расслабиться Песцову с Краевым не довелось, наверху уже слышались чужие голоса. Вперёд, скорее вперёд… Куда? Да Аллах его знает. Батарейки в фонаре никакие, в контуженных башках вечерний звон, все галереи стандартные, одного калибра, одну от другой фиг отличишь…

А и фиг ли их отличать, живы себе, и ладно. А воды-то вокруг, воды…

У душманов, похоже, с ориентацией было куда как лучше. Как ни спешили Песцов с сержантом, как ни пытались оторваться, вскоре долетел шум близкой погони и из боковой галереи ударили кинжальные лучи фонарей.

– Черт! – Краев сразу дал на свет очередь, послушал, развернулся, потянул за собой старлея. – Задний ход. Достали, гниды!

Звуки автоматных выстрелов в подземелье оглушали, пробирали до нутра, раскалывали мозги, сбивали с толку. Это не говоря уже о контузии, кровопотере, ранах и страшной усталости после боя. Лопались даже не барабанные перепонки, лопались нервы.

– Достали, – согласился Песцов и вытащил гранату, однако повременил: на полу, в свете умирающего фонаря, обнаружилась неожиданная дыра, не яма с водой, а вертикальный колодец, ведущий куда-то вниз.

Ещё обнаружились знаки на стене рядом с дырой – витиевато-восточные, грязно-бурого цвета, казалось, что надпись эта сделана кровью, однако кровью, выпущенной очень и очень давно.

– А вот и прямой лаз в преисподнюю… – Краев поёжился, горестно вздохнул, однако тут снова хлестнули выстрелы и выбирать особо не пришлось – полезли вниз, а куда денешься?

Пересчитали ступеньки, прошли колодец и попали в галерею, один в один похожую на те, что наверху. Только тут не было никаких ям с водой, журчащих струй и подземного уюта. Мрак, вековая недвижимость, оторванность от мира. Действительно преисподняя. Ну там, предбанник, поскольку котлов с грешниками поблизости не наблюдалось…

– Темно как у негра в жопе, – очень даже в тему заметил Краев. – В двенадцать ночи после чёрного кофе…

Поправил автомат и повёл Песцова подальше – а ну как духи обрадуют гранатой. Швырнут в колодец эфку,[49] и всё, финиш, всеобщий привет.

…Но душманы, что странно, следом не пошли. Ни шума, ни голосов, ни стрельбы, ни фонарей. Только мрак, тишина и нескончаемая галерея…

На том конце которой совершенно точно ждали адские сковородки…

– Ну и ладно, – прошептал наконец Краев, помог Песцову сесть, устроился сам. – Подождём… Перекурим, отдохнём, у меня ещё сухпай есть… А потом вернёмся к колодцу, поднимемся на первый ярус и попытаемся уйти. Не будут же они там вечно торчать!

– Да, не будут. – Песцов кивнул, вытер лоб, взялся было за сигарету, но прикурить так и не смог.

Его всего трясло. Жутко болела голова, подкатывала омерзительная тошнота, перед глазами в темноте плавали радужные круги. Сюда бы автора выражения «врагу не пожелаешь». Небось сразу понял бы, хренов всепрощенец, – врагу оно и есть в самый раз…

– Так, товарищ старший лейтенант, с вами всё ясно. – Сержант вытащил шприц-тюбик и прямо сквозь штаны всадил Песцову иглу в здоровую ногу. – Отдыхай. Времени у нас теперь вагон. Духи из родных кяризов нас горящим бензином выкуривать не станут…

– Не станут, – вяло согласился Песцов. – У себя в кяризах гадить религия не позволяет.

На него стремительно накатывалась волна безразличия, мягко обволакивала бездумной, убивающей волю пеленой. Ни боли, ни желаний, ни целей… совсем ничего. Теплый кефир амёбного бытия. Песцов привалился спиной к стене, обмяк, ровно задышал; время, словно засохшая патока на бетонной стене, прекратило для него бег… Сколько прошло – час? Сутки? Неделя?..

К суровым реалиям жизни его вернул сержант. Безжалостно потряс, похлопал по щекам:

– Пошли, старлей, надо выбираться отсюда. Не то от скуки загнёмся.

Ладно, пошли по галерее назад, к колодцу, ведущему вверх. Фонарь окончательно дышал на ладан, Песцов был натурально плох, Краев, матерясь для поднятия настроения, почти тащил его на себе. Наконец он замедлил шаг, посадил Песцова, и в голосе его послышался вопрос:

– Чегой-то не понял я… а где наш колодец? Давно бы уже должен быть… Посиди-ка, я сейчас.

И, ведя по потолку издыхающим лучиком, сержант припустил вперёд.

«Учкудук, три колодца… – сидя у стенки, медленно подумал Песцов. – Защити, защити нас от солнца. Солнечный круг, небо вокруг… это рисунок мальчишки…»

Его знобило, мысли были неповоротливые и тяжёлые, словно мельничные жернова. И ещё эта первобытная, настоянная на столетиях темнота.

«Пусть всегда будет солнце… пусть всегда будет мама…» Песцов зажмурился от боли, застонал, а когда разлепил ресницы, то увидел в галерее душманов. Бородатые, в чалмах, с автоматами наперевес, они шли на него в психическую атаку и кричали: «Гип-гип-ура!» Людоедски скалились свирепые рожи, жутким блеском сверкали расширившиеся зрачки, мерно поскрипывали огромные, необыкновенно вонючие галоши…

– Гады, – встрепенулся Песцов, вскинул «калашникова», клацнул затвором и с упоением бешенства надавил на спуск. – «Пусть всегда будет солнце…»

Страшно рикошетировали пули, громом раскалывался автомат, всполохи, подобно молниям, шарахались по галерее. Однако душманы как шли на него, так и шли.

– Гады, суки!.. – заревел Песцов и вытащил гранату. РГД, хвала Аллаху, не эфку, – и по всей науке, с колена, швырнул душманам подарочек.

Вспыхнуло, грохнуло, ударило по ушам, густо обдало жаром, ужалило болью… По голове за ухом, вниз по шее, потянулась горячая струйка. Боль, как ни странно, помогла. Муть в голове рассеялась, душманы исчезли, Песцов разом вспомнил, где он и почему. И увидел розоватое сияние, слабо нарушавшее темноту, – словно бледный раствор марганцовки подлили в чёрную тушь.

«Ни хрена ж себе…» Песцов трудно встал, подошёл, не поверил глазам, потрогал руками. Свет шёл из узкой г-образной трещины в стене. Там, судя по всему, в стену была вмурована плита, и её стронуло взрывом гранаты.

«Интересная фигня». Песцов вытащил нож, вставил в щель, попробовал раскачать плиту… фиг вам. Однако камень оказался мягким, сталь его легко брала. Песцов принялся долбить, и тут вернулся Краев, озадаченный не столько шумом и взрывами, сколько отсутствием колодца.

– Ох и ни хрена же себе, – пошёл он на свет, потрогал щель, посмотрел на Песцова. – В кого гранату кидал?

– Так, померещилось, – пожал плечами тот. – В нашем с тобой положении что ни делается, всё к лучшему.

– Да будет свет, сказал монтёр… и жопу фосфором натёр, – кивнул сержант и тоже вытащил нож.

Скоро в щель удалось всунуть дуло автомата. Вывернув плиту, они протиснулись в узкий крысиный ход, уводивший опять-таки вниз. Фонарь здесь был не нужен – пол, стены и потолок, видимо покрытые светящимися бактериями, излучали тусклое багровое сияние.

– Дай-ка голову гляну… Фигня, касательное. – И Краев первым двинулся вперёд.

Скоро в воздухе начало ощущаться явственное зловоние. Казалось, они готовились вползти по фановой трубе в огромный сортир.

– Не робей, сержант, в большее дерьмо, чем есть, уже не влезем, – вяло пошутил Песцов, чувствуя, как на него опять накатывается дурнотная волна боли. – Даст Бог, отмоемся…

Чуть позже его посетила мысль о промедоле. «Я буду тащиться, а меня будут тащить? Ну нет, на хрен, лучше потерпеть…»

– От дерьма – запросто, а вот от крови… – настроился на философию Краев, но тут же застыл на месте и выдохнул в полнейшем восхищении: – Ого! Это тебе не речка-говнотечка, это тебе Стикс!

Очередной поворот вывел их на берег подземного потока, нёсшего воды глубоко в недрах земли. Его поверхность пузырилась сероводородом, отсюда и густой, гнусный запах тухлых яиц. Ну чем не ад кромешный? Мрачные скалы, мутный поток, жуткая, сводящая скулы вонь. И всё это в багровых тонах. И два грешника на берегу…

– Если Стикс, тогда я на тот берег ни ногой, ещё поживу, – усмехнулся Песцов, прислонился к скале, перевёл дыхание. – Да и Харона что-то не видно… по бабам небось… В таком вонизме ему молоко за вредность положено…

Они нашли боковой проход, углубились в зигзагообразный разлом и неожиданно вышли в огромный – девятиэтажный дом построить можно – пещерный зал. Истинные размеры его терялись в полутьме, с потолка свисали ярко-красные сталактиты, на стенах искрились крупные кристаллы гипса. А в центре, радужно переливаясь, бил из камня родник и тоненьким звенящим ручейком сбегал куда-то под стену.

И… никаких миазмов, лишь хрустальное журчание воды.

– А вот и пещера Аладдина, – чувствуя, что сейчас вырубится, опустился на пол Песцов, выдохнул, сражаясь с болью, и виновато глянул на Краева. – Щас, сержант, чуток… Передохну малёхо… и двинем дальше…

– Всё нормально, отдыхай. – Сержант тоже сел, снял РД,[50] не спеша пошарил и задумчиво сказал: – Нет, там был не Стикс. Там была Лета. А это, – он кивнул в сторону ключа, – родник Персефоны. Вот такая фигня. – И, вскрыв символическую, на один зуб, банку в полсотни граммов из сухпая, намазал паштетом твердокаменную галету. – На пожуй.

– Не… не полезет… – сразу отказался Песцов, опять подумал о промедоле и, чтоб хоть как-то отвлечься, глухо, через силу, спросил: – А это что за баба такая? Хали-гали знаю… цыганочку знаю… летку-енку знаю… а Персефону не знаю…

Ему хотелось спать. Свернуться прямо здесь, на прохладном гладком камне, – и спать…

– А что тебе её знать, она в загробном мире живёт. – Краев откусил, с усилием прожевал. – Если верить древним, духи умерших попадают под землю и, бродя по полям белых асфоделей… это вроде лилий цветочки… должны помнить, что нельзя пить воду из темной реки Леты. Ее дурманящая вода заставляет забыть опыт прошлого и заслоняет его пеленами забвения. Лишь тот, кто пьёт живительную влагу из родника Персефоны, способен сохранить огонь в душе и разорвать круг бытия в спираль…

– Давай зачётку, студент, – похвалил его Песцов, замычал от боли, кое-как разлепил глаза. – Ставлю пятёрку. Только что-то лилий не видно… А из речки-говнотечки… я и в Сахаре не стал бы. Но ты всё равно молодец… тебе бы в замполиты…

– С такими замполитами наш морально-политический уровень взлетит на небывалую высоту. – Краев, оказывается, ещё был способен смеяться. – Особенно если учесть, что из универа меня вышибли за анекдот… – Он встал, снял с ремня флягу, направился к роднику. – Спасибо, Персефона… – Бережно набрал воды, отпил и понёс флягу Песцову. – Слушай, тут не вода, а клубничный морс, как мама варила…

– Клубничный? – Песцов ничему уже не удивлялся. – Не… По-моему, на квас больше похоже. Хлебный… Из бочки… его в окрошку хорошо… Колбаски туда, лучка, огурца… У нас девчонки в общаге…

И замолк на середине фразы, внезапно поняв: надо вставать и идти. Оставаться в пещере было нельзя. Это был простой и естественный факт вроде того, что огонь жжёт, пуля убивает, а вода утоляет жажду. Так устроен мир, вот и всё.

– Ну, хорошенького помаленьку. Двинули, – словно бы прочитал его мысли Краев, встал, надел РД, помог Песцову подняться, и они двинулись из зала прочь.

Через длинную пещеру со стенами сплошь в розовых светящихся натёках, сквозь большой округлый грот, вдоль по узкой, круто завивающейся спиралью вверх галерее… Здесь приказала долго жить последняя, реанимированная на зажигалке батарейка,[51] зато почудилось явное движение в воздухе.

– Неужели? – щёлкнул зажигалкой Краев, посмотрел на язычок огня и восхищённо выругался: – Такую твою мать, сквозняк!

Уже приканчивая зажигалку, они оказались в галерее, в которой царил показавшийся ослепительным полумрак. Свет вливался сквозь вертикальный колодец, устроенный в потолке туннеля далеко впереди. Кяризы! Они попали в кяризы! А значит, до земли, солнца, травы, деревьев всего какие-то метры!

Так и оказалось. Осторожно поднявшись по ступеням, они очутились в саду. Огромном, заброшенном яблоневом саду, покрытом белой пеной цветения… Вот тут Краев огляделся и как-то сразу стал очень серьезен.

– Старлей, – сказал он, – а ведь яблони-то весной цветут… Весной, такую мать, сука буду, весной. Это как же так?

– А ты вот у этих спроси, – прохрипел Песцов, сплюнул и указал взглядом на фигуры в казээсах, которые быстро направлялись к ним. – Они тебе ответят…

Это были его последние слова. Поддерживаемый лишь напряжением воли, он всё же потерял сознание, душа, измученная болью, взяла давно заслуженный тайм-аут…

– А ну стоять! – подтянулись фигуры. – Стволы на землю! Руки в гору!

Скоро выяснилось, что нелёгкая занесла их на охраняемый объект. Ажно в Центр по подготовке спецподразделений Министерства госбезопасности Демократической республики Афганистан. Но это была, собственно, присказка. А сказка состояла в том, что центр этот располагался в четырнадцати километрах от Кабула. В огромном, цветущем по весне яблоневом саду. Вот так – по весне и в окрестностях Кабула. Сходили, называется, на войну. Вне времени… в обход пространства…

Оксана Викторовна Варенцова. Вся икота на Федота

Они сидели вчетвером в просторном, качественно экранированном кабинете: Сам, первый заместитель и начальники отделов. А если по званиям, то генерал, два полковника и Варенцова в статусе «почти полкана» – представление на очередное звание было уже подписано и отправлено в Москву.

– Ну что, друзья-однополчане, начнём, пожалуй… – Вскрыв кодовый замок кейса, генерал извлёк диск, определил его в недра ноутбука, немного поколдовал и ввёл шифр допуска. – Итак, что мы имеем.

Он только что вернулся из столицы и чувствовал себя как выжатый лимон. Хотел посидеть в парной, напиться чаю с тёщиной кулебякой и завалиться спать. Однако крепился, справедливо полагая, что и отдых, и хлеб насущный могут подождать. Главное – дела. Куда более важные, чем у прокурора.

Благодаря кондиционеру воздух в кабинете был прохладен, напоён озоном и чуть заметно дрожал из-за работы системы защиты. Дело происходило в милом, окруженном клёнами особнячке с эркером и балкончиками, что стоял за тройным периметром недреманной охраны. Окна здесь были двойные, рифлёные,[52] ворота оборудованы тамбуром, а вышколенные охранники с васильковыми околышами состояли в звании не ниже лейтенанта. Особнячок в секретных документах значился как объект АБК. Чрезвычайной важности, стратегического значения. И занимались в его стенах делом ответственным, очень непростым – блюли безопасность родины. Скажем сразу – ещё как блюли. Без дураков.

– Так, есть. – Генерал пробежался пальцами по клавишам, поправил очки и, откинувшись на спинку кресла, поудобнее устроился. – Федот Евлампиевич Панафидин, начальник Седьмого отдела Управления КГБ по Ленинградской области. Воинское звание – полковник. Сорок шестого года рождения. Русский. Член КПСС с семьдесят первого. Образование высшее, в семьдесят шестом закончил Высшую школу КГБ имени Дзержинского при Совете министров СССР. В восьмидесятом прошёл переподготовку в Учебном центре КАИ.[53] Награждён четырьмя орденами и рядом медалей. Личный номер «Б-113548»… Прям герой…

Генерал щёлкнул кнопочкой мыши, и на экране высветилась служебная характеристика на товарища Панафидина.

– Умеет выделить главное и сосредоточить усилия на ключевых участках контрразведывательной деятельности… Непосредственно участвует в планировании и проведении наиболее сложных оперативных мероприятий… Принимает обоснованные решения, старается действовать нестандартно, не боится взять ответственность на себя…

– Редкое имя у товарища! – Дослушав панегирик до конца, Варенцова криво усмехнулась, расстегнула сумочку и вытащила кругленькую жестянку. Полустёртый рисунок на крышке выглядел ностальгически, в стиле пятидесятых годов. Леденцы в неё Варенцова подсыпала всё новые, но жестянку хранила. – Сказка про Федота-стрельца, удалого молодца. Сабля на боку, усы торчком и навеселе изрядно…

На экране тем временем высветилась блёклая физиономия, ничем не примечательная, если бы не прищур глаз. Варенцова кинула в рот леденец.

– Да-а, – протянула она, – не стрелец.

– И не пьёт совсем, потенцию бережёт, – усмехнулся генерал.

Дальнейшие раскопки показали, что обладатель редкого имени и сам по жизни является сволочью редкой.

Свое служение отечеству Федот начал ещё в молодые годы, старательно стуча на однокурсников по институту. Причем делал это настолько качественно, что по распределению попал в управление «Z» – защищать родной конституционный строй. Здесь он проявил себя во всей красе и быстро попёр в гору. После Высшей школы Федот свет-Евлампиевич созрел для настоящих геройских свершений. К примеру, многие ли теперь помнят, с чего начался ввод советских войск в одно сопредельное южное государство? С достойного повода, коим послужило варварское нападение на дом в столице страны, где жили служащие наших миссий и представительств. Банда разбойников в чалмах и халатах убила советских граждан, отрезала головы и с криками понесла вдоль улиц на остриях пик. Полиция открыла огонь, негодяи бросили головы и разбежались… Правда, в своих рапортах полицейские отмечали, что у бандитов были неправильно повязаны чалмы, но тех рапортов никто не видел и не читал. А зря, потому что зондеркомандой в неправильно повязанных чалмах руководил боец незримого фронта майор Панафидин. Долгая кровавая война покрыла все грехи и огрехи, а Панафидин уже трудился в другой стране, где деятельность компартии была запрещена законом. Фразу о цели, которая оправдывает средства, придумали задолго до коммунистов, и не при них она будет забыта… Деньги на святое дело освобождения добывались торговлей оружием, наркотиками и ворованными товарами.

– Рэкет, проститутки, игорные заведения, даже банальный разбой… – перечислял генерал.

Перестройку Панафидин встретил полковником и большим знатоком рыночных отношений.

– Про концерн «АНТ» все помнят? – глянул поверх очков генерал. – Наш Федот и там отметился. На ключевой должности был. Только неувязочка вышла…

После того как комитетчики из другого управления, терзаемые завистью к успешным коллегам, накрыли в городе-герое Новороссийске эшелон с танками, вывозимыми под видом сельхозтехники по липовым накладным, разразился грандиозный скандал. Засветившегося Панафидина убрали с глаз долой в Ленобласть, начальником наружки. Это после всего-то. На карьере можно было смело ставить крест, и Федот, не дожидаясь пенсии, махнул в народное хозяйство.

– Братья Крапивины… общак плюс личные связи… Охранная структура «Эверест», в штате сплошь бывшие комитетские. Много вопросов решили…

Однако охранной деятельностью настоящих денег не наживёшь, и скоро братьев-разбойников постигла загадочная судьба. Старший просто куда-то исчез. Сгинул, испарился бесследно. А у младшенького в джипе сработала мина, так что хоронить пришлось в закрытом гробу. Кудесник же Панафидин занялся прокладкой дорог.

– На Западе уйма фирм, готовых закатать великолепным асфальтом каждый сантиметр наших просёлков. – Генерал снял очки, покосился на Варенцову, подышал на стёкла, протёр и ловко умыкнул из коробочки зелёный леденец. – Условие одно: материалы они привезут свои. В том числе насыпной грунт… Привезти из-за кордона тонну грунта стоит порядка пятидесяти долларов. А дезактивация этой же тонны от радиоактивных отходов – полторы тыщи. Почувствуйте разницу…

– Да, дела. – Первый полковник вздохнул, покачал головой и принялся не спеша набивать трубку. – Фирмачи хоронят ядерное дерьмо, а господин Панафидин денежки наживает… Нехорошо. Грех это.

В своё время он занимался последствиями атомного взрыва под Челябинском и к вопросу относился трепетно.

– Ещё какие денежки! – Скупо улыбнувшись, генерал уволок ещё одну конфетку, жёлтенькую. – А всё это, братцы мои, лишь преамбула, штрихи к портрету… – Он повёл мышью, и на экране возникло изображение чего-то непонятного, отдалённо напоминавшего буханку хлеба. – Вопрос на засыпку: что вам, коллеги, известно о красной ртути?

– Слышали все, а вот видел ли кто. – Второй полковник принюхался к запаху табака, заранее кашлянул и потянулся к бутылочке швепса. – С высоких трибун заверяли, что все слухи суть натовская пропаганда и плод вражеских измышлений…

– Значит, перед нами контейнер для хранения слухов. – Первый полковник выпустил колечко жасминового дыма и ткнул трубкой в сторону монитора. – Бабушки во дворе говорят, что «краснуха» идёт на изготовление оружия огромной мощности, о принципе действия которого можно только догадываться…

– Всё верно, красная ртуть является одним из самых больших наших секретов. – Генерал заставил контейнер на экране медленно поворачиваться и показал его в разрезе. – Это так называемая «буханка», пятикилограммовый контейнер для хранения и транспортировки упомянутого стратегического сырья. Фарфоровая капсула в свинцовой оболочке. Оборудована «спутником», то бишь пробником содержимого. – Палец генерала указал на нечто, отдалённо напоминающее обыкновенный чайник. – Вот сюда присоединяется «кейс» – специальное устройство для диагностики качества красной ртути. Принцип его действия не в нашей компетенции. Единственное, что известно: если в определённое время соединить пробник с «кейсом», тот примет сигнал от космического спутника, и это удостоверит подлинность содержимого. При этом посылается ответный сигнал, который немедленно пеленгуется… Кроме того, спутник обязательно засечёт контейнер, если тот транспортируется на высоте свыше пяти километров, так что нелегально «краснуху» перевозят или наземным транспортом, или вертолётом…

– Воруют, значит, – констатировала Варенцова. – Ну и как, окупается?

Генерал, усмехнувшись, снял очки и принялся массировать на переносице след оправы.

– Даже прейскурант есть, – проговорил он затем. – Посредник берет семьдесят тысяч долларов за килограмм. А их в контейнере пять… Доля продавца, несомненно, раза в два солидней. Правда, поймают – живым не уйдёшь… Тем не менее есть покупатели, способные заплатить сразу за несколько «буханок». Посредник для начала встречается с покупателем где-нибудь в нейтральном месте и с собой приносит только сертификат – паспорт качества, сопровождающий каждый контейнер. Типа доказывает, что красная ртуть у него действительно есть. И только потом оговаривается место сделки, где и происходит серьёзная проверка товара…

Первый полковник выпустил к потолку душистое облачко, потянулся и посмотрел на начальника:

– Уж не господин ли Панафидин у нас в Джеймсы Бонды подался?

…Кто бы только знал, что перед умственным взором генерала вдруг возник лангет из парной свинины, с поджаристой корочкой, истекающий на разрезе розовым соком, в окружении сложного гарнира из молодого картофеля, кольраби и тушёного красного перца, очищенного от шкурки…

Вслух он мрачно сказал:

– Осенью девяносто четвёртого возле авиабазы «Мары-два», что в Туркмении, рванули склады оружия. Отрабатывалась версия несчастного случая, потом вроде успокоились на преступной халатности… и лишь недавно всплыли факты, подтверждающие: это воры заметали следы. Однако ниточка сразу потянулась на такие верха, что расследованию тут же дали отбой и спустили на тормозах. А недели две назад опять-таки в Ашхабаде при попытке реализации аж трёх контейнеров был задержан бывший майор КГБ, некогда состоявший у Федота подручным. Эксперты без труда определили происхождение товара – «Мары-два». Задержанный поначалу взял всю вину на себя, но под психотропными препаратами показал, что «краснуху» получил от Панафидина, причём «буханок» у того было как в булочной…

Генерал замолчал и невольно сглотнул. «Кушать хочет, бедный…» – подумалось ей.

– Понятненько, – вздохнула она. – Федот – верхушка айсберга, а кто в основании, поди докопайся. И майора скорее всего уже замочили в СИЗО, а на Панафидина натравили нас, чтобы всё было шито-крыто… Товарищ генерал! Я тут припасла кой-чего. Как насчёт курочки-гриль с чесночным соусом? Со свежим лавашиком, а?

– Ох. – Генерал облизнулся уже в открытую, извлёк из привода диск и направился к сейфу. – Ребята, повторюсь, но скажу: оставим домыслы и предположения, в особенности о сверхоружии. Нам надо знать только одно: Панафидин – вор, забравшийся в закрома родины, и его нужно остановить. Вопрос только – как. Команду он себе подобрал серьёзную, в личной охране – спецы из Девятого управления, раньше элиту охраняли, вождей. Дом – крепость, без шуток, уникальный проект, с одной пол-литрой не подберёшься. Ну там ещё всякие мелочи, вроде бронированного «Мерседеса»… Плюс главное, что ни за какие деньги не купишь, – огромный личный опыт. Будем, братцы и сестрички, работать с чувством, с толком… с большой расстановкой…

Варенцова, улыбаясь, уже включала в углу микроволновку. Скоро по начальственному кабинету поплыл волшебный аромат курочки-гриль. Пусть и разогретой, но зато со свежим лавашиком…

Варенцова. С отягощением…

Послышался деликатный стук, затем обе двери открылись, и перед Варенцовой предстал её заместитель майор Седов:

– Разрешаете?

Он вправду что-то рано поседел, казалось, специально высветлил волосы, чтобы соответствовать фамилии.

– Разрешаю, – кивнула Варенцова и указала взглядом на кресло. – Седай, Пётр Борисович, и вещай. Вначале – по Панафидину.

Голос у неё был красивый, певучий, с какими-то мурлыкающими интонациями. Да и сама она, если как следует приглядеться, напоминала пантеру. Матёрую, в самом расцвете… убивающую без малейших усилий.

– Значит, Оксана Викторовна, так, – шмыгнул носом Седов и почесал лобастую голову. – По Панафидину… Положили глаз на его адреса, слушаем все телефоны, разрабатываем ближайший круг, ездим следом. Разъездная машина у него «Мерс», джип прикрытия – сотый «Крюзер»… Никакой, то есть, изюминки. С кондачка, похоже, не взять. И не с кондачка тоже… Чую, надо внедрять к гаду своего. По принципу: у вас товар, у нас купец. И наш пахан не глупей вашего…

– Ага, и место встречи изменить нельзя, – усмехнулась Варенцова. – Ладно, будем посмотреть. Теперь давай про военную тайну. Что-нибудь нарыл?

Отношения у начальницы с заместителем были ровные. Она прислушивалась к его мнению, он признавал её авторитет. И на поводу у мужского гонора пускай идут дураки. Варенцова мыслила масштабней, стреляла лучше, дралась не в пример… а главное – ничего не боялась. И никого. Потому что терять ей было нечего, и Петя Седов это знал.

А человек, которому терять нечего, – страшен…

– На хитрый секрет у нас компьютер с Интернетом найдётся, – улыбнулся майор. – Конкретики, конечно, ноль, но в общих чертах… На самом деле взорвать плутоний очень непросто. Половинки критической массы надо сблизить качественно и мгновенно. Иначе разогреется, расплавится и потечёт… Попутно – энергии-то уйма! – расплавив и испарив любое устройство, осуществляющее такое сближение. Вот тут выкладки с цифрами, доказывается, что ключ ко всему – сходящаяся ударная волна, а значит, имплозия, взрыв, направленный внутрь. Охренительно точный. С тридцати двух точек, не меньше. А лучше – существенно больше. Всё это строго одновременно, с управлением на микросекундном уровне…

Варенцова слушала очень внимательно.

– А вся критическая масса… плутоний, он же страшно плотный, шарик получается с куриный желток. То есть точнейший расчёт и прецизионное изготовление. Малейшая несинхронность, перекос ударной волны – и вся критическая масса по кустам мелкими брызгами… В общем, лично я понял, почему террористы ещё никого такими бомбочками не закидали. На коленке подобные детонаторы не соберёшь. Зато с красной ртутью всё становится значительно проще. Открываются широча-а-айшие перспективы… И с плутонием, и с ураном… И астероида на голову необязательно дожидаться…

Отправив заместителя писать инициативный рапорт («Кто, кого, куда и зачем…»), Варенцова включила электрочайник и вытащила из холодильника пакет. Развернула, понюхала.

Палтус. Солёно-копчёно-белоснежный. С полезнейшей амброзией упругих хрящей.

Всему управлению было известно, что за солёную рыбу Варенцова… нет, отчизну всё-таки не продаст, но торговаться будет отчаянно. Коллеги Оксану любили, везли ей из командировок ароматные свёрточки – то из Мурманска, то из Астрахани, то с Камчатки…

Чайник поспел быстро. Варенцова заварила пакетик «Липтона», развернула палтуса, порезала чёрный хлеб. Вытащила сгущёнку и принялась пить чай. Именно так: вприкуску с солёной рыбой и чайными ложечками сладкого тягучего молока.

Хорошее кончилось быстро. Хорошее всегда слишком быстро кончается.

«Красная ртуть… Имплозия… Панафидин…»

Шурша то бумагами, то компьютерной мышью, Оксана не заметила, как подошёл к концу рабочий день. За окнами уже вовсю горели фонари. Это значило, что надо было собираться, запечатывать кабинет и ехать домой.

В пустую однокомнатную берлогу, где никто не ждал.

Кроме разве что рыжего хвостатого чудовища, которое само по себе. Впрочем, если бы не оно…

Варенцова всегда отпускала водителя на одном и том же углу. И шла дальше пешком – по длинной-длинной дорожке, что вьётся вдоль Муринского ручья. Светили оранжевые фонари, поодаль мелькали машины, сильное тело, приученное к нагрузкам, радовалось движению. На улице было славно. Только что выпал снег, деревья кутались в шали, на маленьком катке – хорошо промёрзшем пруду – играла музыка и тусовался народ…

Много лет назад точно так же крутился снежок, только не над Питером, а над Москвой… близился Новый год, пахло мандаринами и морозом, и рядом стоял улыбающийся Глеб, а на пруду выделывалась, кружилась, приседала, тянула ножку «пистолетиком» розовая от холода и движения Сашка… И казалось, что всё ещё впереди…

Варенцова вздрогнула, еле слышно зарычала и ускорила шаг.

Когда дорожка кончилась, она обошла круглую площадь и, завернув во двор, толкнула дверь с надписью: «Товары для людей и животных».

– Здравствуйте, Оксана Викторовна! – обрадовалась продавщица Любаша, она же хозяйка. – Вам как всегда?

Ещё бы ей не радоваться. Этак с год назад на неё наехали. Да не бандиты, которым она регулярно платила, а новый участковый, капитан, не столько блатной, сколько голодный. Замурзыкал предписаниями, натравливал, гад, то налоговую, то санэпидстанцию, то пожарных… А потом прямо так и говорит: давай съезжай по-хорошему. На твой подвал кое-кем глаз положен.

Как это «съезжай»? А товары для живности Варенцовой где брать?.. Ну, она и поговорила с участковым по душам… Так, что внезапно удовлетворились и пропали все чохом инспекции и сам гад капитан. Странное дело, но сгинули и бандиты, да не только здесь – во всём микрорайоне. Осталась только Варенцова, покупающая корм «Вискас» и кошачьи игрушки. И наступила гармония.

– Да, Любаша, – кивнула Варенцова, – как всегда.

Забрала харчи, расплатилась и пошагала дальше домой.

Жила она на первом этаже огромного, вытянутого дугой дома-тысячеквартирника. С птичьего полёта он казался подковой, брошенной народу на счастье, однако сам народ так не считал и называл домище по-всякому – псарней, сучьим закутом, комитетской общагой. Это последнее было не в бровь, а в глаз. Тысячеквартирник был действительно ведомственный, с претензией на дизайн, построенный советской властью для своих доблестных защитников. И плевать, что власть изменилась, сам дом стоял нерушимо. Потому что всякую власть приходится охранять. В основном от тех, для кого она якобы существует.

Варенцова закрыла почтовый ящик (пустой, как всегда), отперла дверь, включила в прихожей свет.

– Эй, рыжий-конопатый, который убил дедушку лопатой, ты где?

«Блин. Себе-то еды не купила. А, ладно… Жрать надо меньше. И где-то там ещё зубатка лежала…»

– Эй, рыжий! – шаркая сапожками по коврику, ещё раз позвала Варенцова. – Залазь, чучело! Холодно же!

В квартире действительно царила почти уличная температура. Это из-за распахнутых форточек на кухне и в комнате. Воры сунутся вряд ли, а вот рыжее хвостатое…

Котище весом в полпуда материализовался непосредственно в форточке и мягко соскочил на пол. Не зверёк, а зверюга: на ушах кисточки, хвост трубой, мышцы перекатываются, глазищи зелёные и свирепые. Все окрестные собаки уступали ему дорогу. Люди, в общем, тоже.

Домашних дел у Оксаны было немного. Включила телевизор, покормила кота, запустила стиральную машину… Попила чаю (с зубаткой и сгущёнкой), развесила бельё, вычесала кота… Всё.

Сытый и благостный Тишка грел ей колени, по каналу «National Geographic» показывали расследование авиакатастрофы. У лайнера что-то произошло с двигателями, но мужественные пилоты на честном слове и такой-то матери всё же дотащили рассыпающийся в воздухе «Боинг» до полосы, где он и рассыпался уже окончательно, и вот уже муж обнаружил среди уцелевших жену, а мать сквозь клубы дыма увидела бегущего к ней ребёнка…

«Ну вот… хоть у кого-то всё кончилось хорошо…» Оксана покрепче прижала к себе Тихона, и тот, вытянувшись, тронул лапой мокрый след у неё на щеке.

Счастье как артиллерийский снаряд – в одну воронку дважды не попадает… Оксана посмотрела в окно, за которым мало-помалу гасли огни.

– Пошли, Тишенька, – сказала она коту. – Вечерний моцион.

«Да на фиг мне сдался твой моцион…» – угрюмо зевнул кот. Однако за хозяйкой пошёл. С обречённым видом, словно декабрист в Сибирь, но поплёлся. Надо же, в самом деле, за ней присмотреть, а то мало ли что…

Кто-то бегает по утрам, Варенцова предпочитала вечером. Когда висит в небе луна, мороз хватает за щёки, а добрые люди смотрят столь же добрые сны. Про детство, про сбывшуюся мечту, про спасённое счастье…

…В темпе, размеренно дыша, ритмично работая ногами. Чтобы никаких там дурацких мыслей и непутёвых желаний, чтобы «мышечная радость» пусть не прогнала, но хоть чуть приглушила холод и пустоту… По кругу, по кругу, по кругу. А круг – двенадцать километров.

Тихон почти сразу взял разгон и, мяукнув, взлетел хозяйке на плечо. Оксана ждала прыжка и только поэтому не полетела с тропинки в сугроб. Всё как всегда… Завернув руку за спину, она расстегнула молнию рюкзачка:

– Иди уж, баловник.

Дважды упрашивать не пришлось. Кот влез, привычно устроился и заурчал – Оксана не столько слышала мурлыканье, сколько ощущала спиной. По кругу, по кругу, по кругу… с отягощением…

Дома её ждали тёплый душ, постель и книга. Иногда, если хотелось развеяться и похохотать, она бралась за «крутые мужские» боевички, при условии, что героя звали не Глебом. Иногда, наоборот, читала «женские» романы, чтобы вволю поплакать над несбыточно счастливым концом… Сегодня она решила доставить себе удовольствие – припасла «Чудеса за углом» своего любимого писателя, Краева.

Случалось ли вам, любезный читатель, вглядываться в фотографии гималайских вершин и раздумывать о загадочной стране Шамбале?.. А если это слово для вас не совсем пустой звук и не диагноз психического заболевания, то скажите: известно ли вам, что у нас в России испокон веков бытовали легенды о таинственном аналоге загадочной Шамбалы, называвшемся Беловодье? Причём расположенном не «где-то там, далеко», где никто и никогда не бывал, а непосредственно рядом? Не за стенами неприступных гор, а за барьером, куда труднее преодолимым, – духовным?..

Часа через два она оторвалась от книги и долго с недоумением смотрела на часы, медленно осознавая, что уже совсем скоро зазвенит будильник и надо будет собираться на службу. Волевым порядком протянула руку выключить лампочку – и вдруг поняла, что до смерти хочет туда, в Беловодье, в дивный край, где нет лживых законов и телефонного права, христопродавца Панафидина и «краснухи». Где люди – ну это уж совсем фантастика – действительно люди. Где, может быть, гуляют под звенящими соснами Сашка и Глеб… Вот бы туда свалить. Без оглядки и навсегда.

– Пойдёшь со мной, Тишенька?

«Конечно пойду, – ответил кот. И выпустил когти, словно проверяя перед дорогой. – А как же иначе. Когда в путь, хозяйка?»

Семён Богданович Песцов. Массажист

– Трусы можете оставить. – Песцов указал визитёрше на застланную свежей простынкой кушетку. – Прошу. На спину и руки вдоль тела.

Массажный кабинет был оформлен в восточном стиле. Вьетнамские бамбуковые циновки, настенные свитки с иероглифами, на столике – благоухающая курильница. Только сам доктор не вписывался в интерьер: откровенно славянской наружности и вдобавок рыжебородый. Вот он с хрустом размял пальцы, потряс кистями и вдумчиво приступил к процессу.

– Так-с, – бормотал он, – ну-ка, ну-ка, что тут у нас…

На самом деле «тут», в смысле на кушетке, ничего особо страшного и даже удивительного не наблюдалось. Вполне обыкновенная дама: где-то под сороковник, двое детей, вялый муж, угасающие мечты. Небольшой сколиоз, яичники, желудок, лёгкая эрозия, правая почка… А вот шею надо несомненно править, и копчик явно нехорош, видимо, падала в детстве. Ну что, жить будет…

Попадая в этот кабинет, пациенты, как правило, принимались сбивчиво пересказывать Песцову историю своих болячек, начиная с детского сада (если не с дедушек-бабушек, наградивших наследственностью). И даже привычно обижались, когда он, не слушая, отправлял за ширму раздеваться и сразу загонял на кушетку. Дескать, ещё один равнодушный костоправ, которому лишь бы денег слупить! Зато потом, когда всё кончалось, впадали в лёгкое обалдение и порывались заплатить сверх прейскуранта…

…С диагностикой было покончено, пальцы перестали впитывать информацию и налились силой, а пациентка превратилась в комок податливой глины. Руки массажиста принялись вымешивать и лепить эту глину, оживляя засохшее, убирая всё лишнее и ненужное, сглаживая неровности, колючие углы, возвращая страдающее к гармонии… Нет, Песцов не то чтобы так уж терзал и мучил доверчиво распростёртое перед ним тело, – знаете, когда наделённый юмором пациент, кряхтя и повизгивая, чтобы не заорать в голос, обещает «всё рассказать». Он действовал на каком-то другом, более глубоком и тонком уровне, с трудом поддающемся словесному описанию. Спроси его самого, как всё это работало, – не ответил бы, промолчал, пожал бы недоумённо плечами. Ну почему, блин, вода мокрая, а огонь обжигает?

Да и не был Семён Богданович специалистом по вербализации и отточенным формулировкам. У него была совсем другая работа…

…Наконец вчерне, в первом приближении дело было сделано. Глиняному кому ещё далеко было до совершенств Галатеи, но Пигмалионов уже и сейчас нашлось бы хоть отбавляй.

Вот женщина нерешительно приподнялась, вопросительно посмотрела на Песцова… И вдруг, удивительно мило и целомудренно покраснев, жестом древнегреческой статуи прикрыла рукой грудь.

– Ой, – сказала она, нашаривая тапочки. – Даже не верится. Совсем ничего не болит…

– Это для начала. Элементарное ощущение здорового тела. А то ли ещё может быть… – таинственно улыбнулся Песцов. – Надумаете продолжать, записывайтесь. До свидания.

Ну вот нравилось ему иногда загадочности подпустить. Особенно когда всё получалось, как сегодня, действительно хорошо.

Оставив женщину одеваться за матерчатой перегородкой с китайскими драконами, он вышел в предбанник, где сидела его секретарша Вера Дмитриевна.

– Ну что? Последняя?

– Угу, Семён Богданович, последняя, – кивнула та и подняла смышлёные, со вкусом накрашенные глаза. – На завтра записано семеро, первый в десять тридцать.

Она была влюблена в Песцова, влюблена совсем не по-современному – тихо, заботливо и безнадёжно, и Песцов, естественно, обо всём давно догадался, но упорно делал вид, будто ни о чём отнюдь не подозревал. У каждого свои заморочки, и его личная придурь гласила: либо бизнес, либо амуры. Баб на расстоянии прямой видимости – пруд пруди, а секретарш, как Вера Дмитриевна, – раз, два и обчёлся. Начни он с ней крутить, как закатит она ему любовный скандал, как сбежит, – где прикажете ещё такую искать?..

– Очень хорошо. – Песцов кивнул, принял дневную выручку, честно поделился с помощницей. – Ну что, пойду я, пожалуй. Закроешь?

– Закрою, – вздохнула та. – Не впервой.

«Ну нет бы предложил подвезти, – расслышал Семён. – Хоть до метро. Хоть куда-нибудь. Хоть на край света…»

Чувствуя себя выставочным экземпляром бревна, Семён кивнул Верочке – и через минуту, уже в свитере, кожаной куртке и таких же штанах, сбежал по ступенькам на улицу.

Вывеска у него за спиной приглашала всех желающих в спортивный центр «Кипарис» на фитнес, оздоровительную гимнастику и массаж.

Мог ли думать Песцов, что закрывает за собой эту дверь в самый последний раз!

Апрельский вечер встретил его не особенно ласково. В Питере хотя и есть Курортный район (где, собственно, «Кипарис» и располагался), но в целом климат у нас далёк от курортного. Ни тебе, как в это время в Европе, зелёной травы по лодыжку, клумб с крокусами и тихих закатов над цветущими виноградниками. Апрель у нас – это ветер, сырость и не вполне растаявшие сугробы. Быстренько захочешь в тепло, к камину, да чтобы в руки кружечку кофе, желательно с коньяком…

Ёжась на ветру, Песцов забрался в свой «Мерседес», включил отопление и покатил привычным маршрутом в знакомый уют «Русского двора». Правда, не за эфемерными калориями кофе и коньяка – за поздним, честно заработанным обедом.

«Может, селёдку по-архиерейски? – размышлял он, минуя КПП в Ольгино. – Да ну её, в прошлый раз еле отпился потом. Лучше я сразу уху курячью. Сборную, с затирухой, по-сатрапски…»

Меню любимого заведения он знал наизусть.

Между тем указатель забортной температуры спустился к минус пяти, корочка на асфальте заметно поблёскивала под фарами, грозя автомобилистам бедой. «Мерсу», впрочем, погодные ужасы были тьфу – шёл себе верным курсом, не поскальзываясь и не вихляя, тем более что Песцов не стал торопиться и в летнюю резину его ещё не переобул…

Увы, не у всех, ехавших в этот поздний час по улице Савушкина, машины были настолько же хороши и надёжны. Песцов даже не особенно удивился, когда, стоя на светофоре, увидел в зеркальце красную «девятку», сорвавшуюся на юз и медленно дрейфовавшую по ледяному катку. Беспомощная машина скользила, точно обмылок по банному полу…

…И неудержимо плыла непосредственно в корму «Мерседесу». И, как всегда в таких случаях почему-то бывает, деваться Песцову было решительно некуда. Спереди и по бокам стояли другие машины, чьи водители точно так же торопились пожрать и в тепло. «Девятка» же наплывала, вихляя вправо и влево… и наконец с мерзким звуком пришвартовалась.

Приехали.

Сколько раз попадал Песцов в ДТП, первым пунктом его обиды на окружающий мир всегда было: блин, сколько планов – и всё коту под хвост. Особенно теперь, когда финансовый аспект происшествия зависит не столько от степени твоей вины, сколько от качества страховки…

Загорелся зелёный свет, и более удачливые автомобили покатили вперёд. Туда, где их водители рассчитывали пожрать – и в тепло. Песцов хлопнул дверцей и сразу нажал запирающую кнопочку на брелке. У нас ведь как?.. Дешёвая машина легонечко тюкает дорогую, и, пока владелец выскакивает оценивать нанесённый ущерб, хватают из автомобиля сумку, барсетку, что там ещё и – Митькой звали…

Кажется, это был всё-таки не тот случай. Увечий «Мерседесик», как сразу понял Песцов, практически не понёс. Бамперы у него были пластиковые, но очень мощные. Спружинили под натиском «Жигулей», всего-то делов. Да и виновник был на грабителя совсем не похож, вернее, на грабительницу.

– Так, – подобрел Песцов. И грозно сплюнул – не всерьёз, скорее уж порядка и назидания ради.

Из заглохшей «девятки» вылезла невзрачная, худенькая девчонка, трясшаяся не от холода – от пережитого.

– Ох ты Господи… – расплакалась она. – Простите, дяденька… Купили вот машину, в такие долги залезли… Ведь говорила я своему, не пей, Вася, не пей, ни Петру Иванычу, это папа мой, ни братцу своему Федьке обкуренному не наливай… А им чё, им одно, как же не наливай, а машину обмыть. Вот и спят, на ночь глядя покататься поехали… А у меня права с месяц всего… Вот я, вот я и… – Она посмотрела на Песцова, затем на «Мерс», затем снова на Песцова. – Господи, дяденька, только милицию не вызывайте… Ну пожалуйста, не вызывайте… Начнут бумаги писать… А у нас по доверенности, ни страховки, ни техосмотра… И мой только полгода как вышел, да ещё спьяну…

Как бы в подтверждение её слов заскрипела задняя дверца и на воздух вывалился звероподобный мужик.

– Это что же такое, блин, а? – зарычал он, пытаясь разлепить опухшие зенки. – Нюрка, ядрёна вошь, я тебя спрашиваю! Ни жрали… ни пили… каждый рупь… а ты новую машину бьёшь? Эй, Петр Иваныч, иди посмотри, что тут твоя… Мало что не девка была, так ещё и машину… Ни жрали, ни пили… а она её, сука…

– Господи, дяденька, миленький, ну скажите вы им, – в голос зарыдала Нюрка. – А то они меня… И свекровь…

– Нюрка, сука, это ты что? – Из машины вылез неопределённых лет алкоголик, предположительно Петр Иванович, высморкался в два пальца. – Тебе, дура, сказать, сколько у него машина стоит? Эй, Федька, вылазь, посмотри, что твоя сеструха дура отчудила…

«Ещё и Федька, – обречённо подумал Песцов. Бояться их – ещё не хватало, было больше противно. И жалость к девчонке успела смениться брезгливостью. Родителей, как известно, не выбирают, но вот дальнейшую-то судьбу?.. – Милицию, что ли, действительно вызвать? Или просто сесть да уехать?..»

– А ну на хрен, неинтересно, – хрипло подал голос из машины невидимый Федька. – И закрой, батя, ворота, такую мать. А то, такую мать, дует.

«Уеду, такую мать», – в тон подумал Песцов, но претворить своё намерение в жизнь не успел.

– Тихо, – раздался Нюркин голос у него за спиной. Это был совсем не тот голос, что поначалу, и Песцов замер на месте даже прежде, чем в позвонок ему упёрлось что-то твёрдое. – Не дёргайся! – властно и решительно добавила Нюрка. – И всё будет хорошо.

– В машину давай! – подскочили Нюркины родственнички. Вернее, «родственнички», причём очень трезвые. И очень профессиональные. Они живо усадили Песцова в «девятку» на заднее сиденье. Там его уже ждал братец Федя с пистолетом в руке. Да не с каким-нибудь одноразовым бандитским стволом. В бок Песцову смотрело дорогое и почти уникальное оружие, предназначенное для спецслужб.

«Вот так так…»

– Только без глупостей, Семён Богданович, – села на водительское место Нюра. – Давайте лучше ключи, машину лучше запарковать.

– А дружная у вас семейка, – усмехнулся Песцов, осторожно и медленно вытаскивая ключи. – Даром что алкоголики…

Похитители сдержанно посмеялись в ответ, и бдительности никто из них не утратил.

…Ехали молча. Начинка у «девятки», как сразу подметил Песцов, оказалась далеко не тольяттинская – то-то хитрая Нюра так вовремя заглушила мотор, чтобы «клиент» не почуял неладного, не догадался по звуку. Да и рулила она – права месяц, ха-ха. Без визга на поворотах, этак вроде мягко, спокойно… Ночными дворами, мимо помоек, переулками и промышленными задами, вдоль глухих стен… Всего через несколько минут у Песцова отпали последние сомнения: это не криминал – спецы. Натасканные профи со спецоружием, при нафаршированной тачке с ну очень подлинными номерами. Всё могут, всё знают и всё умеют. Однако держатся уважительно – без шмона, без грубости, без психологического нажима… Куда-то везут. Молча. Значит, имеют представление, кто он такой, и им что-то от него надо. Да не этим исполнителям, а тому, к кому везут. Интересно, кто они? «Моссад»? «Аман»? «Кидон»? МИ-5? ЦРУ?.. Да ну, какой «Моссад», с такими-то рожами. Наши это, свои. ФСБ или ГРУ. А если ещё принять во внимание Нюру, страшненькую, как призрак атомного гриба, вывод напрашивается циничный, но закономерный – это Генштаб. Чекисты, они в какой-то мере эстеты…

Нюра между тем свернула в очередной проезд, просочилась мимо контейнера со строительным хламом – и остановилась. Метрах в десяти впереди громоздилась угловатая глыба обшарпанного, с заляпанными номерами фургона-рефрижератора, прицепленного к тягачу «Скания». Видно, не только в боевиках любят использовать мобильные холодильники для обстряпывания всяких таинственных дел. Вот в боку открылась дверь, выехала лестница наподобие трапа…

Нюра показала Песцову длинненькую коробочку с резиновой ручкой.

– Это, Семён Богданович, импульсный парализатор, – сказала она. – Бьёт на полста метров, вызывает паралич. Иногда временный, иногда нет, часто с необратимыми последствиями. Так что не играйте в Котовского… Давайте в прицеп.

Как и следовало ожидать, в якобы морозильнике обнаружилось нечто среднее между офисом, казармой и дежурной частью. Контингент был исключительно мужской и очень суровый. Трое ребят в гражданской одежде, но явно с военной выправкой тщательно проверили Песцова на предмет какого-либо оружия, после чего указали ему на стеллаж, оказавшийся замаскированной дверью.

Дверь вела в просторный, без окон кабинет, обставленный без изысков, но капитально: массивный стол, неподъёмный сейф, сдвижные панели на стенах и особо глубокие – фиг поднимешься, тем более вскочишь – кресла. Очень подходящее место и для стратегических совещаний, и для допросов. Звукоизоляция здесь была, надо полагать, на недосягаемом уровне…

Хозяин кабинета был под стать обстановке. В камуфляже без знаков различия, кряжистый, с обветренным, будто вырезанным из дуба лицом. И лицо это показалось Песцову знакомым. Очень знакомым…

– Здравствуйте, капитан, – произнёс кряжистый и указал могучим подбородком на кресло. – Садитесь. Поговорить надо.

Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий, испытывающий на прочность. Не взгляд – опасная бритва.

– Здравствуйте, товарищ генерал-полковник, – улыбнулся Песцов и присел – осторожно, на краешек. – Или, может быть, Александр Григорьевич, вы теперь уже полный генерал?

Он знал, что на самом деле ему сейчас следовало оперативно решать вопрос, не попробовать ли взять этого главнокомандующего в заложники. Он знал, что генерал был далеко не дурак в рукопашной, однако надеялся скрутить его один на один… Но вместо этого – вот глупость человеческая – в голове упорно крутилось, успеет или не успеет он теперь в «Русский двор» до закрытия. И на чём, собственно, будет добираться до припаркованного чёрт-те где «Мерседеса».

– Ишь ты, глаз-алмаз! Узнал, – кивнул в ответ генерал. – Только я уже всё, того. В отставке. Вне игры.

«Ну да, как же, знаем мы твою отставку. Отставных генералов ГРУ в природе не бывает. Ты небось сейчас командуешь какой-нибудь охранной фирмой, которая на самом деле – подразделение ГРУ. И плевать, что внештатное. Люди, вооружение, оснащение, подготовка – всё родное, оттуда. Таких дел натворить можно! И ведь творят…»

Вслух он сказал:

– Да я тоже не капитан. Давно уже. Работаю себе в народном хозяйстве…

– Знаем, знаем, КПД у тебя что надо. – Александр Григорьевич усмехнулся, язвительно кивнул и вытащил из стола папку. – Вот она, твоя работа, причем ведь не вся… Сорок восемь эпизодов. Криминальный авторитет Гнус, вор в законе Попандопуло, лидер какой-то там фракции Кац, депутаты Глотов и Вырвиглаз, гендиректор «Сибнефти»…

Как, Семён Богданович, о каждом по отдельности поговорим или обо всех оптом?

«„Семён Богданович“, – отметил Песцов. – Это кое-что значит…»

– Что касается эпизодов, – он пожал плечами и кивнул на генеральскую папку, – которых действительно гораздо больше, это всё ведь фигня. Сплошные домыслы, сплетни и кривотолки. Не думаю, товарищ генерал… – «товарищ генерал» был пробным шаром, гневной отповеди в стиле «тамбовский волк тебе товарищ» не последовало, и Песцов продолжал: – …чтобы у вас были реальные доказательства, так что давайте перейдём к существу. Я ж понятливый, я с вашей конторой ругаться никак не хочу. Мне б от старости помереть…

– Уговорил, перейдём к существу, – глянул с одобрением Александр Григорьевич. – Только вначале, Семён Богданович, у меня будет к тебе приватный вопрос.

«Ну?..»

– Почему ты берёшься не за все контракты? За Кабаневского ведь тебе какую сумму давали. А ещё за Миловидова, Гакеля, Сытина, Орлова… Всё одно ведь их пришлось присыпать потом?

Песцов в очередной раз пришёл к скорбному выводу, что тягаться с системой невозможно.

– Дело в том, что при принятии решения есть не только заказчик и исполнитель, но ещё и третий фактор. Совесть. – Прозвучало пафосно до отвращения, но Песцов предпочёл выглядеть напыщенным идиотом, лишь бы не углубляться. – И ещё меня бабушка учила, что Бог троицу любит…

– Точно, любит, – усмехнулся генерал. – Суеверный ты наш. Три машины, три квартиры, три любовницы… Ну ладно, хватит лирики, перехожу к делу.

«Бабы – ерунда, но вот как они узнали про жильё? – изумился Песцов. – Купленное через посредников по левым документам…»

Да, с системой поди поспорь.

– Итак… – Александр Григорьевич вздохнул и перешёл на официальное «вы», – итак, я считаю вас лучшим специалистом. Наши аналитики моделировали ситуации и пребывают в полном недоумении, как вы всё это делаете. Обычный человек с нормальными рефлексами на такое физически не способен, как его ни тренируй. Попасть из арбалета в быстро движущийся объект или нейтрализовать шесть охранников без намёка на сопротивление с их стороны… Да уж… Это я к тому, Семён Богданович, что есть один терем-теремок, куда надо бы обязательно наведаться в гости. Без приглашения, как ты понимаешь. И живёт там не мышка-норушка, а группа очень серьёзных товарищей. Которые замочат враз. Только хорошо бы замочить их самих… – Генерал замолк, прокашлялся, глянул на Песцова. – В плане наличности вопросов нет, полная предоплата зеленью.

Его палец вычертил на крышке стола единичку и принялся добавлять к ней нули. Нулей Песцов насчитал шесть.

– Та-а-ак… – протянул он, оценивая реалии. Задумчиво потёр подбородок. – Значит, говорите, терем-теремок и в нем пара грозных организмов. И за всё – шесть нулей. Можно тогда и мне приватный вопрос? Зачем нужен залётный специалист, когда своих полна коробочка? Как-то не верится, чтобы оскудела талантами родная контора…

«Ну чем плоха, например, Нюрка со своим благоверным плюс братец Федя и батя Петр Иваныч? Взяли бы да и двинули всем кагалом, этак по-родственному…»

– Да нет, есть ещё порох в пороховницах, – нахмурился генерал. – Только теремок уж больно… весёлый. Порох там не горит, пластид не взрывается, электроника не работает. Метода выживания одна – рубай-коли. Да и организмы, как ты их назвал, тоже не подарки. У обычного бойца в тех условиях против них нет ни шанса. Его просто прирежут, как слепого кутёнка. Вот так. – Александр Григорьевич был страшно серьёзен. – Вот потому, Семён Богданович, и решено было обратиться к тебе. Ну, что скажешь?

– Повторюсь, но скажу: мне б от старости помереть, – усмехнулся Песцов. – Где прикажете лимон получить?

– Ну вот и лады, – одобрительно кивнул генерал. – Сотовый не выключай, с тобой свяжутся в самое ближайшее время, скажут, это насчёт домика-пряника. Всё будет тебе: и инструкции, и деньги. И ванна, и баба, и какао с чаем. – Александр Григорьевич встал, протянул крепкую узловатую руку. – Удачи тебе, капитан. На-ка вот, держи ключи от машины. И помни, что в игре этой нет правил. Одно дерьмо…

Ладонь его припечатала кнопку, сработал секретный механизм, сейф со скрежетом отполз в сторону, обнажив потайной проход. Щелкнул дистанционный привод, лязгнул язычок замка, дверь послушно открылась – непосредственно наружу, мимо тамбура с охранниками.

Только трапа-лестницы здесь не полагалось.

– Чёрт, – спрыгнул на асфальт Песцов, поскользнулся, выругался, удержал баланс. – Дьявол.

Резко захлопнулась дверь, басом взревел дизель, и фура, не включая огней, поплыла прочь. Этакой пиратской бригантиной в неспокойном море российской жизни. Не иначе – брать ещё кого-то на абордаж…

«Надо было денег с них слупить на такси, – глянул вслед Песцов, сплюнул и начал ориентироваться. – Сусанины хреновы. Завезли и бросили…»

Однако переживал он зря. До перекрестка, откуда его похитили, оказалось рукой подать. Наискось через двор, мимо гаражных джунглей, по узкой дорожке, хрустящей свежим льдом. А вот и родной «Мерседес», в целости и сохранности, похожий на затаившегося аллигатора… Песцов сел, завёл мотор и немного посидел, расслабившись, на сиденье. Ему определённо нужно было подумать. И подумать как следует, не торопясь, разложить всё по полочкам и прикинуть хрен к носу. Да, похоже, надо линять. Куда-нибудь не ближе Бразилии, где много обезьян, да не в Рио-де-Жанейро, а в глухую глубинку. От трёх квартир, трёх машин и трёх любовниц… И дело было даже не в «организмах», способных кого-то там замочить. Дело было в заказчике. Поди просчитай, кого после исполнения он надумает убрать – исполнителя или посредников? Или того и других?..

А что надумает убрать, это точно. Лимон зелёными за просто так нынче не платят… Вот и ладно, надо его взять, честно отработать – и линять. С концами и по заранее намеченному плану. И Боже упаси дёргаться, суетиться, пытаться реализовать нажитое непосильным трудом. Просчитают и убьют, и никакая крутизна не поможет.

Потому что это система, а с системой бороться… Тем более – с нашей…

В общем, посидел Песцов в машине, подумал – и поехал не в «Русский двор», а прямо к себе.

Олег Петрович Краев. Писатель

Если бы в пластмассовом кувшине для полива цветов прямо сейчас перед ним всплыла золотая рыбка и спросила о трёх желаниях, он потребовал бы ружьё и билет до Италии. И отправился бы истреблять потомков Марио Кальдерара.

Наверное, этот Марио был неплохой дядька, всё же пилот и изобретатель, пионер воздухоплавания на Апеннинах. Но, если бы полиция застукала Краева с дымящимся стволом над штабелем его нынешних родственников, саботировать итальянское правосудие приехала бы изрядная часть российских абонентов «НТВ-плюс». По крайней мере, любители смотреть познавательные каналы «Дискавери» подвалили бы уж точно. Программы для этих каналов составляют граждане, явно помешанные на ранней истории авиации. Само по себе это неплохо, но составители щедро перемежают выпуски основных передач соответствующими короткометражками. Ну и когда тебе в восьмой раз за вечер принимаются излагать биографию Марио Кальдерара, и ты, в отчаянии переключив каналы… слышишь всё тот же текст про «пилота-изобретателя», да ещё и примерно с того же самого места, – тут уже начинает серьёзно чесаться палец на спусковом крючке…

– Ждёт, – сказала секретарша.

Краев кивнул, отставил кровожадные мысли и толкнул дверь в кабинет главреда.

– Здравствуй, Павел Степанович.

Внутреннее убранство изысками не радовало.

Мебель так себе, холодильник вообще никакой, старенький, на столе с древним монитором компьютер. Зато сам главред годился рекламировать гамбургеры. Плотный, в здоровом теле, с налитым розовым фейсом. О себе он, как и большинство толстяков, говорил, что с голоду пухнет. Между прочим, возможно, не сильно и привирал. Издательство эзотерической литературы «За той чертой» в деньгах отнюдь не купалось.

– Привет-привет, акула пера, – искренне обрадовался главред. Важно подал пухлую лапу и вдруг гаркнул хриплым басом, подходившим не кабинетному деятелю, а продутому всеми ветрами рыжему боцману: – Зина! Зина! Ау!.. Нам бы кофея испить.

Краев вздрогнул и смущённо улыбнулся. О лужёной глотке главного редактора ему было известно давно, но хоть ты разбейся – каждый раз попадался.

Что же до «кофея», тут было всё как всегда. Растворимый, дешёвый, с двумя чисто символическими ложками сахара. Ох, горька же ты, горька, доля писательская…

– Ну, с чем пожаловал, Олег Петрович? – перешел на баритон главред. – Да ты давай, давай садись, в ногах правды нет. – И добавил доверительно: – Глобально, впрочем, её тоже нет.

– Пришёл с вопросом и с синопсисом.[54] – Краев сел. – Начну по порядку. Вопрос конкретно шкурный… Денежка за доптираж «Хозяев мира» когда будет?

Спросил больше для проформы, ибо не верил в чудеса: знал, что раньше мая точно не дадут, в первый раз, что ли… Однако – мало ли? Вдруг звёзды в небе сойдутся? Или протуберанец на солнце выскочит?..

– Раньше мая, брат, точно не дадим, жмут со всех сторон. Знаешь, какую нам за склад аренду задвинули? – Главред помрачнел. – Это хорошо, что не знаешь. Ну так что там насчёт синопсиса?

Раньше главред служил в издательстве «Русская явь», курировал серию «Кровавая быль» и жил себе как у Христа за пазухой. И вот – нá тебе, послушался лукавого, вернее, пошёл на поводу у дуры-души. А она возьми и приведи его… «За ту черту». На хлеб и на воду, вернее, на этот кофе поганый. Ох…

– Кофе, – вошла секретарша, поставила поднос. – Как заказывали.

Поднос был пластмассовый, красный, как в советской пельменной. На нём – блюдце с изюмом и пара чашек. Даже странно, что чашек, а не гранёных стаканов, в которые всё те же советские подавальщицы некогда наливали из огромных чайников кофе с сахаром и молоком. По двадцать две копейки. Краев принюхался и понял, что ностальгирует по тому, в общем-то вполне душевному, кофе.

– Спасибо, Зина, – махнул рукой главред, начальственно кивнул и посмотрел на Краева. – Вещай.

– Угу. – Тот взял чашку, пригубил, поставил и начал издалека: – Мы же к чему привыкли? Россия – так сразу русское поле. Перелески-берёзки… Ну там, русский лес… А вот чего у нас в самом деле богато, так это болот. И не обязательно за Уралом. Не все и знают, что прямо в нашей Ленобласти – потом на карте покажу – есть уйма квадратных километров трясины, настоящая терра инкогнита, затерянный мир. Белые пятна на картах рисовать нынче не принято, а зря, там им было бы самое место… Что характерно – наверняка существуют тайные тропки, проложены гати, только местные об этом молчат, словно партизаны на допросе. Только слухи ходят, будто есть где-то там сухие места, где в своё время жили раскольники, беглые каторжники, преступники, дезертиры. Даже якобы стоит монастырь, построенный в незапамятные времена. Кем построен и что там сейчас – лично мне выяснить не удалось. Есть основания думать, что это и не монастырь вовсе, а нечто более древнее, возможно даже языческое наследие. А чтобы совсем нескучно было, учти, что в войну там шли жуткие бои, сотни тысяч по сию пору в лесах лежат непогребённые, наши и немцы. Так что энергетика соответствующая – полтергейсты, хроно-миражи и прочие аномалии. Не слабо? А ведь я почти не приврал, в этом Пещёрском районе примерно так дело и обстоит… И за тридевять земель ехать не надо, всё тут, всё под боком, завернул за угол – и готово… – Краев замолчал, отпил гнусного, неистребимо горького кофе. – Теперь дальше. Архивы, как ты понимаешь, по-прежнему на крепком замке, но просочились смутные упоминания, будто в двадцать шестом году наши доблестные органы предприняли экспедицию в эти места, якобы искали последних затаившихся белогвардейцев, ага, верим-верим. Даром ли в тридцать девятом, когда этих белогвардейцев уже точно комары обглодали, зато процветала великая советско-германская дружба, туда же отправилась новая экспедиция… совместная НКВД и СС. А два года спустя, когда великая дружба кончилась, по болотам шарилась отдельная спецкоманда, откомандированная Аненербе…[55] Это тебе, Паша, в качестве историко-событийного фона. И заметь, снова я почти ничего не домыслил… – Краев отпил ещё, закашлялся, еле проглотил. – А теперь собственно интрига. Молодой красивый физик, малость не вписывающийся в нашу жизнь. С ним, естественно, девушка, за спиной враги-изуверы, а рядом – местный житель-ветеран, который физику помогает. В итоге физик и девушка одолевают всех супостатов и находят монастырь… который на деле оказывается порталом в альтернативный мир. Согласно теории Тесла о реальностях как проекциях мирового эфира…

– Слушай, смотрел тут передачу про Тесла. – Главред ткнул пальцем в сторону выключенного телевизора. – По «Дискавери». Там его называли титаном, гением из гениев, человеком не отсюда. Только Леонардо да Винчи с ним в одной весовой категории. Все остальные отдыхают. Разные там Эйнштейны, Курчатовы и Менделеевы…

– Ох, Павел Степаныч, не смотри телевизор, не читай до обеда советских газет и не ешь на ночь сырых помидоров – жить сразу легче станет, – улыбнулся Краев. «Марио Кальдерара был пилотом и изобретателем…» Тьфу, пропасть! – Короче, наш герой и компания сигают в альтернативный мир… Продолжение, естественно, следует. Это я тебе так, синопсис от синопсиса рассказал, голый скелетик. Подробней – на флешке.

– Да, в общем-то, и так всё понятно. Будем работать. – Главред вгляделся в экран, повёл мышью. – Так-так, ага, вот он, Краев…

Глухо ухнул, просыпаясь, принтер, задумчиво мигнул светодиодами, и из щели наверху с важным шуршанием полезли тёплые бумажные листы.

С наиприятнейшим для литераторского глаза словом: «Договор»…

– Название пока поставим рабочее: «Терминал», – деловито комментировал главред. – Подписывай давай, а я попробую сообразить насчёт аванса… – Он снял трубку, начал жать на вытертые кнопки. – Ольга Павловна, привет. Мне бы аванец заплатить. Как кому, Краеву… Что? Да, конечно знаю, но надо. Да, как всегда. Что? Как? Понял. Смою кровью. Мерси… – Положил трубку, виновато вздохнул. – Деньги будут только в конце месяца, то бишь через три недели. Как всегда, проблемы с наличностью… – Краев на это ничего не сказал, главред неправильно истолковал его молчание и сунул руку в карман. – Слушай, если совсем вилы к горлу, давай я тебе из своих… рублей восемьсот…

Краев. Заманчивое предложение

«А не занимаюсь ли я по жизни фигнёй?» – спросил он сам себя минут пять спустя, шагая через скверик к доставившему его сюда – прямо скажем, далеко не «Мерседесу». И даже не «Шевроле». И даже не своему…

Лужицу между передними колёсами было видно издалека. Тосол, как всегда. И, это уж как пить дать, прямо на генератор…

Краев стыдливо пообещал автомобилю по приезде домой непременно затянуть хомуток и вытащил было из кармана ключи, когда недреманный рефлекс заставил его резко обернуться.

Почувствовал за спиной человека – лучше обернись. А то по нашей нынешней жизни всякое может произойти…

Действительно, рядом с Краевым стоял человек в пальто. В очень дорогом, неброском пальто, сногсшибательных брюках и великолепных штиблетах. В галстуке сверкал натуральный (даже при дневном свете видно, что натуральный) бриллиант, палец украшал перстень с изумрудом, на запястье левой четырёхпалой руки мягко мерцал каратами «Ролекс», а правая цепко сжимала ручку суперкейса «Самсонайт».[56] Зато сам человек, вставленный в столь роскошное обрамление, был форменный человечишко. Выцветший, блёклый, невыразительный… никакой. Тут поневоле задумаешься, что означал его вызывающе многотысячный прикид. Борьбу с комплексом неполноценности? Или маскировку?..

– Извините, вы в самом деле Краев? Олег Петрович Краев? Какая встреча! – радостно захлопотал человечишко. – Позвольте представиться: Федот Евлампиевич Панафидин, доктор естествознания. Ваш давнишний читатель и почитатель… Можно ли попросить, уважаемый Олег Петрович, э, несколько автографов на память?

«Вот оно, бремя популярности…»

Этот Панафидин Краеву нравился с каждой секундой всё меньше. Ну не ходит у нас каждый отдельно взятый академик, тем паче доктор естествознания, разодетым, как передвижная выставка Алмазного фонда. Тут не хочешь, а задумаешься о купленных степенях, званиях и дипломах. А если он вправду некоторым боком доктор, пусть даже из Урюпинского университета, могут быть варианты. Либо с ходу пустится в теоретический спор, либо вытащит совершенно жуткий трактат с эпиграфами из Рерихов и Блаватской и попросит помочь с его продвижением. Либо – наихудший вариант – примется зачислять Краева в духовные вожди и спасители нации, отводя себе скромную роль закулисного наставника и политрука…

К тому времени, когда они уселись на скамейку под деревом и Краев вытащил ручку, ситуация начала подозрительно напоминать ему ту, знаменитую, описанную Булгаковым. Хорошо хоть, здесь не было прудов. Ну и Панафидин на Воланда никоим местом не тянул. Хотя и очень старался.

Правда, Краева он покамест словесным искушениям не подвергал. По-доброму улыбнулся, открыл свой почти ядерный кейс…

– Вот, Олег Петрович, подумайте только, до чего кстати… Все ваши шедевры у меня здесь, как чувствовал, с собой на лекцию захватил, а тут и вы навстречу… «Тайные хозяева земли», «Люди, обогнавшие время», «Дети Иисуса, вошедшие в историю», «Тот, кто веками скрывается за ширмой», «Правда о Тунгусском феномене»… Подскажите, Олег Петрович, я ничего не забыл?

«Интересно, сколько ему лет? – думал в это время Краев. На обычном уровне восприятия Панафидин, как бы поаккуратней выразиться, не читался. – И вообще, чем товарищ дышит? Ладно, будем посмотреть…»

Хмыкнув про себя, он прикрыл ресницы, приготовился сконцентрироваться – и сейчас же услышал произнесённое самым доброжелательным тоном, без намека на негатив:

– Да бросьте, Олег Петрович, не старайтесь. Всё равно ничего не получится. Лучше послушайте-ка старинную легенду, она поможет нам расставить все точки над нашими «i». Итак, в стародавние времена, задолго до Будды и Магомета, людям было послано через пророка, что скоро воды всех источников станут ядом для ума. Люди не поверили пророку, лишь один мудрец нашёл глубокую расселину и до края наполнил её из ручья. И вот свершилось, время пришло, люди перестали видеть очевидное, не ведали, что творили, уподобились двуногим скотам. Лишь мудрец пил своё и сохранил прежний рассудок. «Люди, вы ослепли, – горестно взывал он. – Идите и пейте из моего источника, и пелена спадёт с ваших глаз». Только лучше бы он помалкивал. «Ты сам безумный и есть», – сказали ему. И закрыли подход к расселине неподъёмной скалой. Чтобы никто даже не пытался обрести зрение и пребывал в потёмках, как все… Это я, милый мой Олег Петрович, вот к чему. Стоит ли взывать к двуногим скотам? Надо ли прозревать тому, кто этого совсем не хочет?.. А если перевести на язык примитивных бытовых понятий… ваши замечательные книги каким тиражом издаются? Аж в десять тысяч, если крупно повезёт?.. Ну правильно, куда им, к примеру, до «Завещания шлюхи», «Сладостного убийства» или «Голубого мента»?.. Какая там история, какое коловращение фатума, какие, к лешему, временные петли и волны? Пенис прокурора в барсетке любовника депутата – вот это да…

– Угу, – проворчал Краев. «А дядечка не просто крепкий орешек. Ещё и с двойным дном. Если не с тройным…» – Пожалуй, хватит теории, суть я уловил. Что, собственно, вы предлагаете?

– Меня уполномочило обратиться к вам одно мощное центральное издательство, – ответил Панафидин. – Очень мощное и исключительно дальновидное. Что касается мощи, готов её до некоторой степени продемонстрировать прямо сейчас…

Панафидин что-то нажал в своём кейсе, мягко сработала пружина, толстая крышка распахнулась и…

«Ох и не боится же с такими деньгами по городу шастать…» – перво-наперво подумалось Краеву.

– Пятьсот тысяч зелёных, – со сдержанной гордостью прокомментировал Панафидин. – Это для самого начала. А таких чемоданов может быть… В общем, далеко не один. Чувствуете, насколько смешно становится говорить о каких-то бытовых неурядицах? О мизерном авансе, ещё и задержанном, о комнатке в коммуналке… Если договоримся, вы сможете хоть остров в Средиземном море себе прикупить. Только представьте: особнячок, испанский повар, греческая домработница, сицилийская охрана…

«Бесплатный сыр…» – мысленно вздохнул Краев. И вслух продолжил:

– Ну хорошо. А в чём мышеловка?

Панафидин смотрел на него с таким ленинским прищуром, что у Краева отпали последние сомнения – непрост дядечка, ох непрост.

– А ни в чём, – сказал ему Панафидин. – Вам предлагают честную договорённость. От вас даже не потребуют исключительного права на все ваши произведения. Если вздумаете, скажем, для душевного отдохновения создать боевичок, детективчик там… или в космической фантастике поупражняться… про эротику я уж молчу… – да за-ради Бога, пишите и печатайте хоть у нас, хоть не у нас…

«Мама сшила мне штаны, – вот уже некоторое время упорно напевал про себя Краев. – Из берёзовой коры…» Если непростой дядечка был непрост примерно в ту же сторону, что и он сам, предосторожность вовсе не была лишней.

– Но вот что касается ваших воистину пророческих книг… – перешёл к сути недосиженный Воланд. – Вы ведь уже поняли, конечно, что именно ради них мы намерены вам обеспечить полный материальный и душевный комфорт?.. Так вот, пусть эти книги… кстати, забыл упомянуть, вы сможете поработать в любых архивах и библиотеках, в совершенно любых… – так вот, пусть эти книги будут представлены только нам. И никому, кроме нас.

«…Чтобы жопа не чесалась, не кусали комары…»

– Я не зря назвал наше издательство весьма дальновидным. Поверьте, у нас сумеют наилучшим образом распорядиться вашими текстами. Мы подгадаем момент, когда они по-настоящему «выстрелят»… даже и в мировом масштабе, простите за высокопарность, но я нисколько не преувеличиваю… Вы ведь не обидитесь, если этот момент увидят, скажем так, ваши дети и внуки?

– Да нисколько, – усмехнулся Краев. – Мы привычные. Семьдесят лет слушали про то, что наши внуки чего-то там такое увидят, чего нам не видать. Ладно, я понял. Лестное предложение. Буду думать…

– Подумайте, Олег Петрович, как следует подумайте. Я вам сегодня вечером перезвоню.

«Катись колбаской по Малой Спасской», – всё-таки прорвался у Краева мысленный плевок. Впрочем, он тут же спохватился, Панафидин откланялся, захлопнул кейс и двинулся прочь, забыв получить якобы вожделенные автографы. Некоторое время Краев смотрел ему в спину, потом отпер машину, запустил мотор – и полетел, как на крыльях, с удивительным облегчением. Плевать, что стучит кардан, скрипит подвеска и вытекает тосол, зато дома в морозилке «Бирюсы» ждёт пакет пельменей «Равиоли». Целых полкило питательной, да ещё и вкусной жратвы…

Варенцова. Древние фанатики и красная ртуть

Высокопоставленные генералы из Питера в Москву и обратно на автомобилях не ездят. Если бы ездили, «главная трасса страны» была бы в два раза шире нынешней и по ней можно было бы катать во все стороны яичко. И даже без привлечения импортных фирм с их сомнительными насыпными грунтами. Не-ет, генералы у нас в столицу и назад летают на самолётах. На худой конец – едут поездами в спальных вагонах. И поэтому, ежели после короткого и вполне комфортабельного путешествия начальник выглядит так, словно лично отсидел пятнадцать часов за рулём, в пробках да по колдобинам, – это веский повод насторожиться. Хорошие начальники, они на дороге не валяются.

Хорошие, и притом любимые, – тем паче. Их лелеять надо, холить и защищать…

– Ох, – поделился генерал и потёр крепкий, коротко стриженный затылок. Ни дать ни взять мальчишка, только что огрёбший подзатыльников и отмаявшийся в углу. – Подальше от командования, поближе к кухне… – Вздохнул, снял очки, снова надел и взял с тарелочки бутерброд. Рыбку для бутерброда Оксана пожертвовала из личных запасов. – Чайку ещё расстарайтесь кто-нибудь…

– Сгущёночки?.. – невинно предложила Варенцова.

Генерал подавился и кашлянул, замахиваясь на неё папкой с секретными документами.

Его замученный вид объяснялся не турбулентностью и не воздушными ямами. Постой-ка навытяжку в высоких кабинетах под сенью триколора, выше которых только звёзды… Как и следовало предвидеть, история с красной ртутью затронула высокую политику. А это никогда не кончается добром для простых исполнителей, пусть даже и при генеральских погонах.

– Значит, так… – Он прожевал, отодвинул чашку и строго посмотрел на подчинённых. – Вот вам информация. К размышлению. Восемь дней назад ЦРУ задержало на Аляске пятерых членов проарабской экстремистской организации «Флейта небес». Ребятки собирались взорвать секретный стратегический объект на территории национального парка Врангель… Врангель-сент-Элиас. Взорвать при помощи, – генерал замолк, хлебнул ещё чайку, снова посмотрел на подчиненных, – новейшего взрывного устройства. Собранного вкривь и вкось и от этого недееспособного, но зато при посредстве красной ртути. Нашей ртути, чёрт побери… А теперь я хочу знать, что там делается по Панафидину?

– Панафидин на крючке, товарищ генерал, – сразу отозвался первый полковник. – Думаю, уже не соскочит. На контакт идёт майор Наговицын. Очень опытный и перспективный сотрудник, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить…

– Наговицын? Ну как же. – Генерал допил чай и отставил чашку уже окончательно. – Всё, товарищи офицеры. Какие будут вопросы?

– Разрешите один, товарищ генерал, – поднялся второй полковник. – С этими флейтистами-экстремистами не получится поговорить? Так, чтобы по душам?

– Не получится, – нахмурился генерал. – К сожалению, открытость и прозрачность наших американских друзей на принципиальные вопросы не распространяется… Ещё вопросы есть? Нет? Тогда всё, товарищи офицеры, все свободны. А вас, подполковник Варенец, я попрошу остаться.

Да, настоящая фамилия Оксаны была Варенец. Как наверняка догадался читатель, она приберегала её для документов и прочего официоза, предпочитая в рабочем быту называться Варенцовой. Чтобы народ пореже спрашивал, где тут найти «подполковника Варенца».

– Оксана, ты где на праздники собираешься быть? – спросил генерал, когда они остались одни. – А то давай к нам. Людмила с тёщей фирменных пирогов сулились напечь. И Рекс котофею твоему личное приглашение посылал.

А ещё бы ему не послать, ведь хозяева того и другого много лет, ещё с Москвы, дружили семьями – два молодых, на подъёме, майора и их верные красавицы-жёны. Вместе работали, жили на разных этажах в одном и том же подъезде и почти каждый вечер сидели друг у дружки в гостях. Отношения сделались особенно трогательными и тёплыми, когда почти одновременно родились Сашка и Васька. Прогуливаясь с колясками, молодые родители на полном серьёзе предполагали – вот подрастут детки, поймут, что к чему, и мы их поженим.

Поженили, такую-то мать…

– И вот ещё что, Викторовна: дырявь-ка погон, – улыбнулся генерал. – Под третью звезду. Ну всё, давай работай иди. Готовься Панафидина подсекать.

– Благодарствую, товарищ генерал, – щёлкнула каблуками Варенцова. – Есть идти работать.

Объект на Аляске именовался HAARP, что по-русски расшифровывалось как «Проект активного исследования полярных сияний». Цивильное название, официальный сайт, обширная программа по изучению ионосферы… Вот только финансировали его почему-то военный флот США, воздушные силы и небезызвестное DARPA.[57] Лес антенн – триста шестьдесят башен по двадцать четыре метра каждая. Именно оттуда в шестьдесят первом году в ионосферу запулили чёртову уймищу медных иголок, и надо же – по очень странному совпадению на Аляске разразилось страшное землетрясение, а полпобережья Чили сползло в океан. К чему бы это, вот что интересно бы знать?.. И так ли неадекватны специалисты, которые утверждают, что мощности HAARP хватит разрушить озоновый слой и чувствительно наподдать магнитное поле земли, вплоть до смещения полюсов? Что в свою очередь приведёт к массовому безумию на планете и поставит под вопрос выживание человечества?..

Научным прародителем аляскинского проекта называли некоего Бернарда Эстлунда, безответственного последователя великого Тесла, не случайно прозванного в своё время «гениальным повелителем молний». Ходили упорные слухи, будто Эстлунд предоставил военным всё то, что сам Тесла от них очень тщательно прятал…

А если без мистики и околонаучной фантастики, вот вам документ 2002 года, в котором наша Госдума изобличает гнусных американцев. Правда, изобличения довольно бездарно увяли и были списаны общественностью как обычная думская болтология. А может, фокус был в том, что из-за океана прозрачно намекнули на наш такой же объект? На так называемую «Суру», в полутораста сотнях вёрст от Нижнего Новгорода?..

– Вот это прелесть! – восхитилась Варенцова и, не теряя времени даром, запросила базу данных на горе-экстремистов из «Флейты небес».

Организация оказалась ещё та. Корешки фанатизма тянулись в секту «Рифаи», прославившуюся убийствами, да не какими попало, а при помощи змей. Была якобы выведена особая порода, срабатывавшая надёжнее цианида, причём безболезненно и мгновенно. После чего яд ещё и разлагался, не оставляя следов. То есть хочешь – подпускай вражескому полководцу в палатку, а хочешь – сам обращайся за помощью, если дела пойдут не по плану…

«Это к вопросу насчёт побеседовать по душам, – сообразила Варенцова, задумалась, потерла нижнюю губу. – Стало быть, американцы сами с длинными физиономиями над комплектом улыбающихся трупов. Так, так, так…»

В голове понемногу складывалась многоходовая комбинация, связывающая Панафидина, Наговицына, «Небесную флейту» и красную ртуть. Почти как в шахматах, только правил в этой игре не было. Всё на интуиции и со ставками далеко не из области спорта…

«„Рифаи“, хренов гадюшник. Совсем как тогда…» Варенцова вызвала машину и поехала в управление.

– Здравия желаю, Оксана Викторовна!

Седов уже ждал с готовым материалом. Озадачь его конкретной работой, и в добротном результате можешь не сомневаться. Цены нет мужику.

– Привет, Петенька, – улыбнулась Варенцова. Устроилась в кресле и вытащила леденцы. – Ну, что накопал?

…Когда один отечественный литератор решил написать добротный шпионский роман и пришёл на Литейный за консультацией и благословением, ему честно сказали: пиши, родной, но учти – текст прочтём и, если ты вдруг случайно угадаешь хоть что-нибудь из наших реальных приёмов, попросим убрать… Понятно теперь, отчего Джеймса Бонда нам никогда не показывают в бесконечных раздумьях перед компьютером или кипой бумаг?..

– Интересная картина получается, Оксана Викторовна, – рассказывал Петя. – У американцев, оказывается, повышенный интерес к электромагнетизму, денег на него они ухлопали поболее, чем на атомную бомбу. В январе сорок третьего года умирает «повелитель молний», а в октябре того же года производится знаменитый «Филадельфийский эксперимент», то бишь проект «Рэйнбоу». На эсминце «Элдридж» поставили магнитные генераторы, чтобы их поле меняло направление пучка света и поглощало излучение локаторов, делая корабль невидимым для радаров врага. Ну, это согласно официальной версии. А на деле, если исходить из фактов, ставился эксперимент по вмешательству в течение времени.[58] Уж не построили ли чего по чертежам, найденным в бумагах гениального Тесла?.. Дальше – больше. Начиная с пятидесятых годов пошли эксперименты в Монток-Пойнте, на базе ВВС, и у истоков стоял не кто-нибудь, а Джон фон Нейман…[59]

Воронцова кивнула.

– Влияние на психику людей, на погоду планеты, – перечислял Петя, – коррекция её магнитного поля, вмешательство опять же во время… И всё это – на идеях Тесла, в частности, на его концепции «нулевой точки эфира» как центра вращения Вселенной. В восемьдесят третьем базу в Монтоке закрыли, и активность переместилась на Аляску, начался проект HAARP… И до сих пор идёт…

– Получается, – резюмировала Варенцова, – что наши заклинатели змей не воинствующие изуверы, а спасители и радетели человечества. Вот тебе и Аллах акбар. Может, и небоскрёбы в Нью-Йорке – лыко в ту же строку? А, Петя?

– По арабам, – зашуршал бумагами Седов. – Есть легенда, будто в стародавние времена из болота выползли змеи. Шипели, свивались в клубки, не давали правоверным прохода. Долго ли, коротко ли, позвали змеелова. Мудреца с дудочкой, да не простой, а волшебной… Откуда он взялся, не сказано, только подчёркнуто, что обрезанный. И только он собрался заклинать своей игрой змей, как один нехороший человек упёр у него то ли всю флейту, то ли нагубник. Стало мудрецу не до песен, а змеи всё ползли и ползли, совсем зажалили правоверных. И тогда из леса вышел кот, рыжий, огромный, свирепый, как пожар. И устроил гадам геноцид по полной программе, всех подавил, спас правоверных. А мудрец, у которого спёрли флейту, дал коту на счастье шесть монет. Одну положил на язык, другую на хвост и по одной – на каждую лапу. А за каждую из тех монет, говорят, можно попасть в рай…

– Вот это да. – У Варенцовой, совершенно спокойно слушавшей про апокалиптические эксперименты, в этом месте вдруг округлились глаза. Впрочем, она тут же вернула деловой тон: – Так, с американцами ясно. А что у нас? Насчёт догнать и перегнать?..

– Перегонять Америку нам нельзя, – улыбнулся Петя, – увидят наш голый зад… Слышала про эпопею по размагничиванию кораблей? Всё почти как у проклятых, и тоже не абы кто возглавлял – Крылов, Иоффе, Курчатов… Так вот, размагничивание – это официально, а на деле «Элдриджей» у нас была чуть не эскадра, вот тут они перечислены. Следующим этапом куда-то запичужили бронепоезд «Красный»… в коммуне остановка, вот только где она, та коммуна… Потом, конечно, тоже занимались вовсю, но здесь уже засекреченность страшная, не подберёшься… Ну и апофеоз – тоже почти как в Америке, видимо, закономерный в плане фундаментальной науки. Исследовательский радиокомплекс «Сура». Нижегородская область. Сугубо мирный, естественно.

– Кстати, о «Суре», – кивнула Варенцова. – Надо откорректировать Наговицыну легенду. Пусть он просит у Панафидина красную ртуть не на подрыв кремлёвского бункера и секретного метро, а на ликвидацию «Суры». И намекает не на чеченцев, а на арабов из «Флейты небес». Чует моя душенька, если Панафидин на HAARP дал… чем «Сура» хуже? Одни и те же яйца, только в профиль.

– Ясно, – нахмурился Седов. – Ясно… бегу к Наговицыну. Разрешите идти, товарищ подполковник?

В глубине души он был недоволен. Существуй на свете хоть какая-то справедливость, пошёл бы к Панафидину сам…

– Идите, – тоже перешла на строгое «вы» Оксана, но, как только за Петей закрылась дверь, улетела мыслями весьма далеко от красной ртути и глобальных проблем.

«Значит, говоришь, гадюшник, рыжий кот, обрезанный мудрец и монеты в лапы? Ну и ну, чудеса… Ай да Тихон, ай да поганец…»

Песцов. Свидание у памятника

Он уже понимал, что на службу завтра ему не идти, и, когда утром, ни свет ни заря, запищал телефон, – схватил трубку, догадываясь, откуда звонок.

– Семён Богданович, никак ты? – отдалось в ухе. – Ну что ли, касатик, здравствуй. Это касаемо домика-пряника, служивый сказал, ты, дескать, согласный… А коли так, надо бы потолковать. Душевно, келейно, с глазу на глаз. Ты как, голубь, не против?

Голос, даром что старушечий, был какой-то фатовской, ёрнический, исполненный незлобивой иронии. Словно опытная периферийная потаскуха беседовала с пока ещё невинным клиентом.

– Не против, – ровным голосом ответил Песцов и сел на кровати. – Где, когда?

– По левую руку от перепутья, где вчерась ты не разминулся с «зубилом», есть палисадник. А в ём памятник. Чугунный. Так вот по правую руку от статуи, ежели к ней повернуться задом, стоят лавочки. Будь на самой крайней через час… Ну что, голубь мой, осознал? Тогда лети себе. Я твою физию знаю, подойду. Вот тогда-то мы с тобой… душевно, келейно… Давай.

И голос в трубке умолк.

Песцов посмотрел на часы…

С учётом расстояния и неизбежных утренних пробок получалось, что времени у него было всего ничего. Пришлось на скорую руку глотнуть кофе и обойтись без душа, а в качестве зарядки использовать марш-бросок до стоянки…

В итоге он прибыл на место за десять минут до назначенного рандеву. Поставил машину так, чтобы просматривалась из сквера, глянул по сторонам и зашагал по аллейке.

Чугунный памятник, на который он, проезжая, обычно не обращал внимания, показался знакомым. Ну да, ещё телепередача была, как его открывали. Осенью здесь нашла упокоение очередная скульптура, подаренная городу на Неве известным московским ваятелем. Стараниями этого мастера металлических Петров у нас должно было скоро стать не меньше, чем некогда – Владимиров Ильичей. Песцов помнил благородные седины художника и его сдержанную обиду: место для изваяния виделось автору не иначе как против Мариинского дворца, через мост от знаменитого, вздыбившегося на двух точках коня, чтобы композиция площади обрела уже окончательное завершение. Или на Стрелке, чтобы свадебные кортежи подъезжали пить шампанское и фотографироваться с чугунным царём. А неблагодарные питерцы вместо этого загнали его вымечтанное-выстраданное детище, венец всей творческой жизни, куда Макар телят не гонял…

Песцов присмотрелся к памятнику и понял, что давнее телевизионное впечатление не обмануло. Трёхметровый Пётр стоял как аршин проглотив, держал левую руку в кармане, а правую – сжатой в кулак, пустые глаза смотрели в сторону невидимой отсюда Большой Невки. Бутылок из-под шампанского у постамента не было видно, зато в наспех выкопанном пруду за зиму прижилась кабельная катушка. И надо всем этим плыло северное апрельское небо, такое же равнодушное, холодное и непогожее, как вчера…

Крайняя скамейка по правую руку оказалась украшена мемориальной табличкой, гласившей: «Это дар от депутата Миловидова своему постоянному электорату». Рядом было вырезано крупными буквами: «Зенит – чемпион» и помельче: «Шерстобитова сука», «Антон + Денисик = любовь». Ну и, естественно, в разных сочетаниях всё богатство русского языка.

Песцов глянул на часы, сел, время свидания приближалось. Шум уличного движения приглушённо доносился сюда, зато громко орала хозяйка овчарки, опрометчиво спущенной с поводка:

– Рекс, стоять! Стоять, кому я сказала! Ко мне! Ко мне, говорю! На! На!.. Ну что за собака…

Но вот сзади послышались шаги, старческое кряхтение, стук палки… и из-за чугунного Петра появилась ухмыляющаяся старуха. Не трогательный божий одуванчик и не та крепкая русская бабка, что со своим дедкой тянула из земли упрямую репку. Именно старуха, карга, старая перечница, ведьма, омерзительная во всех аспектах и планах. Лицом и манерами она напоминала Шапокляк, а одета была в жуткое пальто, бесформенную шляпку и боты «привет с кладбища». В правой руке старуха держала саквояж, в левой – суковатую палку, а синюшные, тронутые герпесом губы слюнявили погасшую «беломорину». И всё это – не считая тошнотворного (Песцов оказался как раз с подветренной стороны), едва ли не трупного запаха, ею распространяемого.

– Ну здравствуй, что ли, касатик, – прошамкала ведьма, уселась с ним рядом, со стуком положила на лавочку свою палку. – А я тебя сразу признала. Эх, скинуть бы мне годков эдак тридцать… а лучше сорок… Уж я бы тебя, голубь, захороводила, ох и захороводила бы я тебя, сизокрылый. С мозгов бы свела. Ты, голубь, не сомневайся, так, голубь, и знай: исправнее меня в энтом деле никого нет. Деле молодом, нехитром…

– Утро доброе, уважаемая, – угрюмо, борясь с чисто физиологическим позывом удрать, отозвался Песцов. – А нельзя ли перейти сразу к делу? Только не к молодому и нехитрому. Я весь внимание…

Соврал: не внимание, а непонимание. В голове пока что не выстраивались зубры из ГРУ, дело на миллион и старая стерва. Ей-то здесь, спрашивается, каким таким боком?.. Шла бы лучше в баню, отмылась от запаха могилы, а ещё лучше – закопалась сразу обратно…

– Экий ты, касатик, прыткий, ну прям егоза, – огорчилась фурия и выплюнула «беломорину». – Нет бы посидеть рядком, поговорить ладком. А то сразу быка за рога, тёлку за вымя. Ладно, внимательный ты наш, вот бери, здесь положено, как обещано. Пока несла, чуть пупочек не развязался. – И она придвинула к ногам Песцова свой саквояж, оказавшийся неподъёмным. – А тару взад попрошу. И без проволочек.

– Значит, наложено, как обещано? – Песцов сдвинул древнюю застёжку, глянул и внутренне обомлел.

Вот тебе и старая кикимора в погребальных ботах «столько не живут». С прохудившимися сфинктерами, зато в сумке – лимон. Да уж, полна чудес великая природа…

– А теперь, касатик, слушай внимательно и запоминай, – веско проговорила старуха и вытащила свежую папиросу. – Для проведения акции понадобятся три транспортных средства уровня «Жигулей» и три незасвеченные точки, желательно в спальных районах. Надо организовать это за три дня, строго к четвергу. Все дальнейшие инструкции потом, при следующей встрече. Впредь ко мне обращаться без всяких там «уважаемых», просто по имени-отчеству: Надежда Константиновна. Ну всё, касатик, бывай, не чихай, не кашляй. И про сумочку мою не забудь, верни. Бывай.

С важностью закурила, сплюнула, поднялась и, зловеще постукивая по дорожке палкой, сгинула там же, откуда появилась, – за чугунным Петром. Остались запах тухлятины, сумка с миллионом долларов и ощущение комикса для дебиловатых подростков.

– А как у нашей бабушки, бабушки-старушки… – Песцов подхватил саквояж, вскочил, отбежал глотнуть свежего воздуха, – семеро разбойников отобрали честь… Бедняги… – Вытащил ручку «Паркер», она же индикатор излучений, нажал на кнопочку, довольно хмыкнул. – Оц-тоц-перевертоц, бабушка здорова…

Потряс сумку, чтоб плотней улеглось, глянул по сторонам и пошёл к машине. Сел, пустил мотор и, уже не торопясь, в спокойной обстановке всё-таки обнаружил в саквояже трёх «жучков». Да, Надежда Константиновна была ведьмой ещё той. И тоже, видимо, число «три» уважала…

Краев. Предупреждение Ури Геллера

Жил Краев на Московском проспекте, в двухкомнатной коммуналке. Собственно, изначально квартира была папина, мамина и его. Он учился классе в пятом или в шестом, когда квартиру этажом ниже заняли новые жильцы. Соседка пришла знакомиться, и Олежек, в тот момент находившийся дома один, доверчиво пустил её на порог. «Ка-акие хоромы! – восхитилась она, словно у неё были не точно такие же. – Смотри, мальчик, вот помрут твои родители, и тебя немедленно „уплотнят“…»

Да уж, странным образом Господь привешивает некоторым людям языки. Вот покупает радостный человек охапку цветов, и обязательно рядом возникнет такая же тётка, чтобы осведомиться: куда столько берёшь, на похороны небось?..

Возможно, жиличка с нижнего этажа не понаслышке знала, как это, когда «уплотняют». Не исключено, что она даже считала, что этак по-доброму, по-житейски предупредила Олежку… Он закрыл за ней дверь, мысленно желая соседке застрять в лифте, облиться кипятком и утонуть в унитазе. Взрослые почему-то считают, что дети по природе своей легкомысленны и быстро всё забывают; не наше дело выяснять, так оно по статистике или не так, скажем только, что Краев этого разговора не забыл.

Всего через год он лишился отца, и квартира стала мамина и его. А ещё через десять лет – его и жены. Потом жена потребовала развода, отсудила одну из комнат и продала.

С соседкой Краев не здоровался до сих пор…

Впрочем, грех роптать, с подселенцами ему повезло.

– Тома-джан, привет! – Краев набрал в ковшик воды, поставил на огонь. – Рубен не звонил, когда будет?

Кинул лаврового листа, добавил перца, вынул из морозильника импортные по рецептуре пельмени. И для начала прямо в пакете грохнул их об пол, чтобы никакого там коллективизма. Не то чтобы он был классическим холостяком, который не любит и не умеет готовить. Просто в холодильнике у него в последнее время слишком часто вешалась мышь… а кушать очень хотелось, и не в отдалённом светлом будущем, а прямо сейчас.

– Скоро придёт, – улыбнулась соседка. – Слушай, у меня тут плов поспевает, где-то через полчаса будет готов. Прячь-ка ты свои пельмени обратно!

Когда-то, надо думать, она была красавицей, стройной, большеглазой, грациозной, как лань. Сейчас – всего-то чуть за тридцать, а уже морщины, седина, усталый взгляд… Взгляд женщины, слишком много испытавшей и давно не верящей в чудеса.

Краев самым серьёзным образом прислушался к своему организму. И констатировал, что ещё полчаса ради Томкиного плова – с трудом, но всё же протянет.

Из чугунного казана уже веяло невыносимо вкусными ароматами, и, словно на запах, в прихожей появился Рубен. Работал он без графика, и притом в соседнем дворе, так что имел обыкновение обедать дома.

– Барэв, барэв, сирели…[60] Пламенный, революционный, от рабочего класса!

Рубен был высокий брюнет с интеллигентным лицом и манерами падишаха в изгнании. Только глаза были такие же потухшие и усталые, как у жены. А какими им, спрашивается, ещё быть?..

Жили-были в советском городе Баку он и она. Неправдоподобно молодой профессор-историк – и дипломница гуманитарного института. Корифей науки армянин – и азербайджанская красавица-студентка. Да уж, нет повести печальнее на свете, если кто понимает. Родня с обеих сторон рыдала, рычала, топала ногами, изображала Монтекки и Капулетти, грозила всеми карами и несчастьями. Всё стало совсем плохо, когда заполыхал Карабах и в Баку пошли армянские погромы. Горе народу, способному пойти на поводу у националистов! Горе родственникам, которые оказались только способны шпынять беззащитных влюблённых, а вот встать рука об руку и отвадить погромщиков, как сделали в некоторых старых кварталах, – кишка оказалась тонка… Голодный специалист по древним цивилизациям и его беременная ассистентка смешались с толпами беженцев… Вволю помотав по стране, круговорот судьбы занёс их на север, и в городе трёх революций Рубену крупно повезло. Он встретил знакомого. Своего бывшего студента и перспективного ученика, ныне – владельца автобизнеса, сумевшего прижиться и крепко пустить корни. Понемногу оформились и прописка, и жильё, и постоянная работа… Кандидат наук трудился подручным маляра, возился со шпаклёвкой, шкуркой и лейкопластырем. Зарабатывал хлеб – без икры, но иногда с маслом…

…Рубен оперативно помылся, обиходил бороду, причесал усы и, вновь сделавшись похожим на падишаха, вошёл на кухню, к столу. Правда, доводилось ли падишахам благоухать мылом, ацетоном и дезодорантом, о том древняя история умалчивает.

– Уж мы «Мерсюк» один красили-красили… – с застенчивой улыбкой извинился Рубен. – И так и этак, и с тройной проявкой…[61] Ещё десять тысяч слоёв – и будет как новый!

– Рубен, я ласточку заправил, спасибо. – Краев положил на стол ключи от «Жигулей». – Только тосол подтекает. Я хомутик затянул, но ты всё равно проверь…

– Ничего, завтра в ремзону загоню, всё, что надо, сменим-подтянем, – отмахнулся Рубен. – Не бери в голову, сирели.

Тамара со сдержанной гордостью выставила на стол плов. Классический азербайджанский откидной плов: рис отдельно, хоруш[62] – бараньи рёбрышки с фасолью и зеленью – отдельно. И что это были за рёбрышки, плавающие в душистой подливке!.. И что это был за рис на молоке и с мёдом, но почему-то несладкий, с хрустящей корочкой из особого теста!..

Добрая еда имеет свойство притягивать и собирать кругом себя хороших людей. Краев только поднёс ложку ко рту, когда в прихожей материализовался Михаил Рубенович пятнадцати лет, пришедший из школы.

– Здравствуй, отец. Здравствуй, дядя Олег, здравствуй, мать.

Говорят, дети любви неудачными не бывают. Если это верно, значит, у Рубена с Тамарой действительно состоялась любовь. У Мишки был взгляд взрослого мужчины, в словах – спокойная рассудительность, в движениях – сдержанная энергия. В свои пятнадцать он видел и смерть, и боль, и злобу, и бесповоротно оскотинившихся людей. А сейчас выживал на земле, о которой ему слишком часто давали понять, что она ему – чужая, а сам он – «понаехали тут», чёрный, чурка, чурбан, горный козёл, будущий террорист. Армяно-азербайджанский Михаил не брал в рот даже пива, не курил, не водился с обдолбанными компаниями. Учился на отлично, а ещё ходил в секции бокса, боевого самбо и стрельбы. Хотел по мере сил подготовиться ко всему, что могла жизнь подкинуть…

В общем, Краев не считал зазорным здороваться с ним как с мужчиной – за руку.

Когда сытость достигла уровня, при котором «рот хочет, а брюхо больше не может», Краев с благодарностями определил тарелку в раковину и поманил Рубена в коридор:

– Слышь, Суреныч… Мне бы баксов сто до утра…

– В загул пойдёшь, писатель? По кабакам бушевать? Куприн отдыхает? – рассмеялся Рубен. Понимающе хмыкнул и вынес из своей комнаты дядьку Франклина. – Можешь даже и не до утра. Не горит.

– Ну да, побочный ты наш сын султана Брунея… – усмехнулся Краев. Вздохнул, похлопал Рубена по руке. – Шноракалутюн,[63] брат. Утром отдам.

То, что он собирался содеять, его нисколько не радовало. Однако куда было деваться – с подводной-то лодки. Наша доблестная почта способна потерять всё, что угодно, не теряет она только платёжные квитанции. За квартиру, за свет, за телефон… Да и вообще, кушать хочется иногда…

«Ну и что мы имеем? Вернее, кого мы будем иметь?»

Краев подключился к Интернету, вызвал «Жёлтые страницы», ввёл в поиск слово «казино» и почти сразу удовлетворённо хмыкнул. Оказывается, буквально на днях в двух остановках от его дома открылось казино «Монплезир». Рулетка, покер, блек-джек, автоматы… полный комплект. И Краева в том заведении покамест не знали. То есть – вперёд, с песнями, смело изображая лоха, начинающего недотёпу, клоуна, которому везёт… Ну вот кто бы знал, почему капризная фортуна так благосклонна к шутам?[64] К людям с тараканами в голове и с левой резьбой, ковыляющим по самому краю обрыва?[65]

Интернет не обманул. Заведение «Монплезир» встретило Краева мощными дверями из пуленепробиваемого стекла, гирляндами воздушных шариков и свеженьким плакатом: «Мы открылись!»

– Вы у нас в первый раз? – сфотографировали его на входе, поинтересовались паспортом, поменяли Рубеновы баксы на фишки и допустили наконец в святая святых – в гнездо порока и наслаждений.

Казино было как казино. Никаких окон и часов, дабы играющие не следили за временем; зеркала, предметы роскоши, дабы пробуждался «комплекс вороны», сиречь подсознательное причисление себя к миру богатства и процветания, бежевое, чтобы не уставал глаз, сукно… аптечка для проигравших с валидолами-корвалолами. Мягко сновали официантки, люстры струили блёклый свет, группа подсадных персонажей устраивала завлекалово: играла, проигрывала, изображала восторг, лакала дармовую водичку, насыщенную кислородом ради борьбы с усталостью. Вентиляция, кстати, в «Монплезире» тоже была с кислородом… В общем, «Включайтесь, граждане, включайтесь, что наша жизнь? – игра…».

Казино жило своей обычной жизнью – азартной, бьющей через край и на первый взгляд вполне беспорядочной. Но это только на первый взгляд. На самом деле всё было под контролем. Тотальным. Если хорошенько подумать, казино было зримым воплощением главного кредо социализма: учёта и контроля. Да каким!..

Краев, изображая интерес, для начала устроил себе экскурсию по залу. Карточные столы его не привлекли, он направился конкретно к рулетке. К тяжёлому, сделанному из ценных пород дерева, метровому в диаметре колесу счастья. Там его уже ждали: барышня без карманов на одежде, крупье, стерва с решительностью кобры – инспектор и сосредоточенный мэн со взглядом бультерьера – питбосс.

– На все, пожалуйста. Красные. – Краев обменял кеш-жетоны на «цвет»,[66] глубоко вздохнул и на мгновение прикрыл ресницы. – Спасибо.

Привычно, усилием воли, он перенес себя в прошлое. На двадцать лет назад, в Афган, в огромную, затерянную в глубине кяризов пещеру… Перед мысленным взором забил абсолютно реальный родник, губы ощутили звенящую прохладу, а в ушах, как шёпот далёких звезд, тихо прозвучало: «Персефона». И сейчас же мир для Краева изменился. Сбросил все покровы, вывернулся, обнаружил изнанку. Не осталось ни причин, ни следствий, ни времени, ни пространства. Всё тайное сделалось явным, тёмное – ясным, непознанное – понятным. Предметы стали видны как плотности вибраций, их связывали пульсирующие, светящиеся нити. Словно пелена упала с глаз, Краеву захотелось запеть, громко рассмеяться, выкинуть какую-нибудь глупость, сделать круг почёта на руках и счастливо заорать: «Люди, как славно всё, оказывается, устроено в этом мире!..» Он не стал, сдержался. Это по первости, когда ещё не понял что и как, помнится, орал и смеялся – а люди шарахались, как от полоумного. Какой, к бесу, мир, какие связи, какая пульсация вибраций… Краев вздохнул и посмотрел на шарик от рулетки, да не просто так, а в ближней перспективе.

– Делайте ваши ставки, господа, – между тем мяукнула крупье, подождала, пока Краев поставит на «чёт» – и пустила шарик по кругу.

Повертевшись, проехавшись по чьим-то нервам, шарик благополучно зарулил в карман номер десять. Стихло бешеное коловращение цифр, колесо счастья на время остановилось.

– Чётные выиграли, – объявила крупье, и палетта – маленькая изящная лакированная лопаточка – пододвинула Краеву его выигрыш. Не ахти что, всего-то размер ставки, но, как говорится, курочка по зёрнышку клюёт…

– Делайте ваши ставки, господа.

Краев, удвоив ставку, поставил на «нечет», и шарик пустился по кругу, чтобы угомонился в кармане номер семь.

– Выиграл «нечет»…

Маленькая аккуратненькая лакированная лопаточка снова пододвинула Краеву его долю. На сей раз – не такую уж и малую.

К столу стал подтягиваться народ. Всем хотелось ухватить за хвост синюю птицу удачи. А отчего бы не ухватить, если у крупье непруха пошла?

– Делайте ваши ставки, господа…

Крупье мастерски сделала реверс[67] и запустила второй, с другим спином шарик.[68] Краев дурацки улыбнулся, посмотрел на крупье и поставил, сколько позволяли правила,[69] на один номер, на цифру двадцать три.

– Ставки сделаны, господа…

Шарик пробарабанил по рёбрам колеса, описал три круга и нырнул в карман. В карман, можете себе представить, под номером двадцать три.

Зрители ахнули.

– Выиграл двадцать третий…

Крупье отметила специальным маркером выигравший номер и взялась за палетту. На этот раз выплата превысила ставку аж в тридцать пять раз. Дело ясное – недоумкам везёт…

Краев увлекаться не стал. Говорят, если переусердствовать, используя свой дар для личного обогащения, это может очень даже здорово выйти боком… Быстренько поменяв «цвет» на кеш-жетоны, он нагрузил ими поднос и направился в кассу. Получил заработанное непосильным трудом – и немедля вышел наружу. Сразу взял такси, но буквально через два светофора щедро расплатился, сошёл и двинулся дальше знакомыми с детства дворами. Получить деньги – полдела. Едва ли не самое трудное – до дому их донести целыми и сохранными. В России живём…

Стоял тёплый апрельский вечер, природа явственно просыпалась, из-под колёс летела оттаявшая грязь. Краев вспомнил, как много-много лет назад в такие же дни они с отцом ходили сушить после зимы гараж и он, дошкольник, вооружившись старым зубилом, увлечённо «проводил» лужи, помогая мутным ручейкам добраться до ближайшего люка…

Иногда ему смертельно хотелось туда, в чёрно-белые кадры домашнего кино, которое он так до сих пор и не собрался оцифровать. В квадраты чуточку пыльного солнца на старом паркете, к разбросанным кубикам и нитяным чулкам, вечно продранным на коленках… Как же там было тепло…

В соседнем доме приветливо светились огоньки над входом в полуподвальный круглосуточный магазин, и Краев не преминул туда заглянуть.

– Прости, Суреныч, ну не было у них армянского, ни на прилавке, ни под прилавком…

Помимо репатриированного Франклина, дома он презентовал Рубену коньяк, а Тамаре – вафельный торт размером с автобусное колесо.

Толкнул дверь в свою комнату…

И тут-то его застала внезапная трель мобильника. Звонил, не к ночи будь помянут, Панафидин.

Который, между нами, девочками, говоря, краевским номером так и не поинтересовался – как и автографами.

– Добрый вечер, Олег Петрович. Ну как, надумали что-нибудь определённое?

Краев поморщился, как от зубной боли, и ответил:

– Пока ничем вас не порадую. И обнадёживать особо не буду.

– Ну что ж, думайте, Олег Петрович, думайте дальше. Только, очень вас прошу, не сделайте ошибку. Огромную и фатальную…

И Панафидин отключился. Номер у него был какой-то странный, запоминающийся, состоящий исключительно из семерок – будто на невиданном игральном автомате выпал сногсшибательный выигрыш…

Краев отнюдь не был истеричной барышней, которая неделю переживает из-за грубого выражения, случайно услышанного возле пивного ларька. Однако неплохо, по сути, прожитый день начала заплетать чёрная паутина. И голова что-то болеть принялась…

Через полчаса он бродил по своей комнате, как ослепший, натыкаясь то на стол, то на тахту, и пытался массировать правый висок. Съеденный анальгин помогать отказывался категорически, наоборот, – просился из организма наружу. «Чёртова жадность, – запоздало вспоминал Краев предупреждение знаменитого Ури Геллера.[70] – Не надо мне было делать третью ставку…»

Покаянные мысли шуршали сухими листьями, бессильно падая в пустоту. «Мама…»

Ещё через полчаса Тамара услышала странные звуки из туалета, осторожно заглянула в приоткрытую дверь… и обнаружила соседа-писателя, зелёного и с зажмуренными глазами, в классической позе острого алкогольного отравления – на четвереньках перед унитазом, вот только спиртным от него совершенно не пахло.

– Боже мой, – ахнула Тамара, всё правильно поняла и метнулась к себе, чтобы скоро возвратиться в одноразовым шприцем.

Укол Краеву она вкатила как на фронте, в бедро прямо сквозь джинсы, очень квалифицированно. Когда анальгетик начал действовать, помогла умыться, отвела в комнату и уложила на тахту, укрыв старым клетчатым пледом.

– Спасибо… – Краев кое-как разлепил глаза, способность думать и говорить понемногу возвращалась к нему. Он неловко зашевелился под пледом. – Ты извини…

Тамара погладила его по волосам.

– Лежи отдыхай, – сказала она. – Я тебе чайку крепкого заварю.

Варенцова. Котёнок из гадюшника

Это произошло года два с половиной назад, когда никакого Тишки у Оксаны не имелось даже в проекте…

– Любимый город может спать спокойно. – Варенцова выключила чайник и с предвкушением вытащила из пакета солёную щуку – плоскую, хищно оскалившуюся, цветом и плотностью похожую на деревянное изваяние. Одно удовольствие для начала шарахнуть такую об стол. – И видеть сны, и зеленеть среди весны…

Теперь – отодрать мясо тонкими полосками, обмакнуть в тягучую сладость сгущёнки… и с чайком. Жасминовым, ароматным, только что заваренным. И так до победного конца, пока от щуки не останется хребет, шкура да приятные воспоминания. А что ещё прикажете делать ночью на ответственном дежурстве, служа отечеству? Поспать, как следует, ведь всё равно не дадут… Ну вот, пожалуйста, извольте бриться, звонят. По внутреннему. Из дежурной части.

Варенцова ткнула щукой в красную кнопку селектора:

– Да, капитан… Так, так, так. И даже так? Ого. Петергоф, говоришь? Подгоняй машину, еду.

Отложила щуку на потом, быстро выпила чай – и скоро уже сидела в дежурной машине. В Петергофе её ждали не фонтаны, а плоды социальных контрастов. Путь её лежал к внушительному, за высоким забором, каменному дворцу. Вроде ничего особо такого, постперестроечные хоромы, обычный фальшиво-рыцарский новорусский дворец…

Где-то с месяц назад хозяин дома, некий доктор Чартоев, обратился в частное агентство «Русский щит» с просьбой о предоставлении охраны. Причем охраны исключительно внешнего периметра, ибо во дворе содержались собаки, а сам дом пребывал под защитой милицейской сигнализации. Доктор был чрезвычайно скрытен, чувствовалось, что никому не доверял, зато многого опасался. Да ладно, плевать, лишь бы платил исправно! «Русский щит» осмотрелся, взял аванс и выставил у дома подвижной пост наблюдения, видавшую виды «четвёрку» с двумя вооружёнными охранниками…

И всё шло своим чередом – до сегодняшней ночи. В час пятнадцать по московскому времени сработала милицейская сигнализация, а в доме пропал свет. Прибывшая по вызову группа захвата обнаружила жуткую картину: оба сотрудника «Русского щита» были разрублены до крестца. Заодно с крышей «четвёрки». Машина словно попала под гигантскую, бритвенно-острую гильотину. А вот с домом, похоже, всё было в порядке – ворота на запоре, следов проникновения никаких… Свет, правда, действительно не горел…

Гэзэшники вызвали подмогу, а с пульта уже дали знать в «Русский щит» – мол, коллеги, у вас беда, два «двухсотых». Скоро у ворот начал собираться народ. Дежурный по УВД, гэзэшное начальство, опергруппа, деятели из «Щита»… Странно, но свет в соседских окнах горел вовсю. Только дом доктора Чартоева как вымер. Сам доктор к телефону не подходил, и собаки во дворе почему-то не лаяли на шум за воротами… Вот это ужасно не понравилось гэзэшному начальству. Немедленно был отряжен проворный старшина, он перелез через забор, открыл ворота и только-то и смог сказать:

– Там… там… там… Ой…

Там – это во дворе. Там лежали свирепые сторожевые кавказцы. Не просто убитые – нашинкованные, порубленные в капусту.

– Эй, хозяин… – Дежурный по УВД постучал в окошко, ещё на что-то надеясь.

Ответа не было. Он тронул дверь, и она оказалась незапертой.

Принесли из машины фонарик – очень надёжный, на светодиодах, с рычажком и динамкой.

Однако ритмичные движения рычажка никакого света не произвели. Участковый плюнул, выругался, вытащил зажигалку, стал щелкать… с тем же успехом.

Всё же вдвоём с дежурным они двинулись в дом. Летняя ночь в окрестностях Питера – узоры вышивать, может, и не получится, но дверь от стенки уж как-нибудь отличишь…

Прошла, может быть, минута, и в доме закричали. Внезапно, страшно, бешено, дико, на пределе связок. Казалось, не человек кричит, а ревёт подраненный зверь. Секундный перерыв – и крик повторился. Ещё более страшный, какой-то обречённый, агонизирующий. С грохотом открылась дверь, послышался стон и показался участковый. Он шёл нетвёрдо, покачиваясь, словно зомби. По его рукам, закрывшим лицо, стекала мутная жижа. Следом появился дежурный, замер на крыльце, подломился в коленях и сполз по ступеням.

– Гады, – чуть слышно шептал он. – Гады, гады…

– Свет!!! – заорал только что прибывший подполковник. – Дайте свет, хоть умрите! И быстро врача!..

Подбежал судмедэксперт, глянул, нахмурился:

– Слушайте, да это змея!

– Какая змея?..

– Не знаю какая, но обоих точно надо немедленно в больницу, к специалистам по змеиным укусам! Ох, глаза бы сразу промыть, но чем – не берусь… Да, и хорошо бы змею прихватить! Чтоб не намудрили с антивенином![71]

Тем временем начали давать свет. Открыли нараспашку ворота и стали загонять во двор «УАЗ» с зажжёнными фарами. Русский джип бодро тарахтел за периметром, во дворе же – сразу заглох. Выкатили наружу – снова завёлся… Так его от греха подальше и оставили у распахнутых ворот, включили дальний свет и фару-искатель… И заметили, что свет, попадая во двор, сразу терял силу, тускнел, словно увязал в какой-то субстанции. С какой стати?.. А с такой же, наверное, с какой в доме Чартоева вместо понятных человеческих гадюк появились какие-то адские твари.

– Ох и ни хрена же себе… – выразил всеобщее мнение подполковник. Всем было жутко.

Когда приехала Варенцова, у ворот было людно. Ждал своего часа ОМОН, кучковалась милиция, стоял «Апельсин»,[72] вызванный по запарке и никому, как выяснилось, не нужный. Царила странная растерянность – первым во двор идти никто не хотел.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровалась Оксана. – И кто же здесь у вас старший?

Старшим оказался подполковник. И только-только он начал рассказывать ей нечто годившееся в основу сценария тысяча второй серии «Секретных материалов», когда, отметая подполковничий бред, свет фар вдруг ярко озарил дом, а в самом доме на первом этаже приветливо зажглись окна. Классические законы физики опять вступили в свои права. А тут ещё и подлетела машина с мигалкой, доставившая спеца по змеям – подследственного спекулянта змеиным ядом Рената Вильямовича Нигматуллина.

– Будем заходить, – велел подполковник. – Готовьте группу, лично поведу. Не впервой…

Тем временем подследственный Нигматуллин, безошибочно угадав в Варенцовой самого главного начальника, проникновенно говорил:

– Ну поимейте же снисхождение, мадам начальник, отпустите домой по подписке. Ну куда я денусь с этой вашей подводной лодки. Я просто старый больной кандидат герпетолог из воспетого ещё Лермонтовым Пятигорска. Кобра меня кусала три раза, габонская гадюка – четыре, песчаная эфа – пять. А как меня кусала гюрза! О, если бы вы только знали, как меня кусала гюрза! Это произошло в горах, вдали от людей, на высоте двух вёрст над уровнем моря. Из носу у меня пошла кровь, из глаз у меня пошла кровь, и вообще из откуда не надо у меня пошла кровь. Но я не растерялся, я развел костер, поставил чайник, высыпал туда пачку чаю и пил, пил, пил, пил. И лишь одна мысль в больной голове: чтобы не образовался тромб в сердце. В моем старом больном, бешено бьющемся сердце…

Тем временем приготовления закончились и группа пошла внутрь – подполковник, трое бравых омоновцев и Нигматуллин. Причём он, как положено штрафнику, двинулся первым – искупать кровью. Варенцова тоже пошла, прихватив на всякий случай электронную дубинку. Поднялись на крылечко, открыли дверь и внутренне ахнули – ну и ну… Дом у доктора Чартоева был действительно как крепость. Мало того что за высоким забором, не говоря уже о собаках, так ещё и со специальным тамбуром, представлявшим собой, представьте, террариум. С особым подогревом, бассейном, искусно оборудованными укрытиями…

– Эй, мадам начальник, крутите головой, – услышала Оксана голос Нигматуллина. – И смотрите под ноги. Тут масса интересного. Видите, какая красотуля… – Он уже упаковывал в мешок недовольную коричневую гадину. – А зовут ее гая. Да, Клеопатра была женщина со вкусом…[73] – Тут он глянул в угол и закричал: – Эй, граждане начальники, осторожней! Сейчас брызнет!

Он знал, о чём говорил. Двое омоновцев, зафиксировавших прикладами кобру к полу, дружно выругались и отшатнулись, гая тем не менее густо окатила их… нет, не ядом, а испражнениями.

– Вот, мадам начальник, извольте видеть прозу жизни, – с ухмылкой прокомментировал Нигматуллин. – Посмотреть, кобра – благороднейшая змея, а если глянуть в корень – простой засранец уж. Те тоже в случае опасности не задумываются… Осторожнее, не подходите вон к той красавице в углу. Очень даже может брызнуть… и, поверьте, не дерьмом…

Так они и продвигались потихоньку вперёд. Террариум у доктора Чартоева был основательный, не менее чем на пару дюжин персон, и теперь это всё ползало где хотело. Наконец поднялись на второй этаж, вошли в личные апартаменты хозяина… Здесь явно что-то искали – царил жуткий бардак, а посередине красовался сам доктор Чартоев. Практически голый, окровавленный, с переломанными костями. Вначале его пытали, причём с явным знанием дела, а потом убили, да не из пистолета в висок, – раздавив грудную клетку, словно на червяка наступили.

– Вот тебе и змеи. Не помогли. – Нигматуллин вздохнул, повернулся к Варенцовой. – Мадам начальник, нужно принимать меры. Чистить дом, изолировать двор. А то расползутся. И не дай Бог размножатся. Египетская кобра, к примеру, без претензий – кушает и жаб, и лягушек, и мышей. И летом очень активна. А в античные времена ее укус использовался для казни осуждённых к смерти. Я надеюсь, достаточно доступно излагаю?

– Вполне, – кивнула Варенцова и поманила пальцем подполковника. – Выставляйте оцепление вдоль забора. Чтобы чартоевские любимцы не разбежались…

Однако, честно говоря, змеи её интересовали постольку поскольку. Главное – доктор Чартоев, точнее, обстоятельства его смерти. Кто и как прошёл сквозь двор с собаками, разбил обиталище кобр и учинил хозяину допрос с пристрастием, причем в жесточайшем цейтноте? Чем убили охранников в служебной машине? Почему у потерпевшего на ногах лишь один ботинок – левый, а правый бесхозно валяется в углу, и куда делся из него шнурок? И что за кутерьма с законами физики встретила её во дворе?..

И вот тут, озираясь в окровавленной комнате, Варенцова заметила на высоченном шкафу пушистый ярко-рыжий комочек.

Она указала на него Нигматуллину:

– Сожрут?

– Обязательно, – кивнул герпетолог. – Змеи отличные верхолазы. И без церемоний. Им главное, чтобы была голова. Головы нет, с какой стороны заглатывать?..

– Перебьются! – разозлилась Варенцова, придвинула стол и с лёгкостью забралась наверх. – Киса, киса, иди-ка сюда…

Суровые омоновцы, отважный подполковник и даже штрафник Нигматуллин забыли про змей и дружно уставились на Варенцову, так по-женски занявшуюся обречённым зверьком. А котёнок посмотрел ей в глаза, перестал испуганно шипеть и вдруг доверчиво пошёл – огненным хвостатым подарком прямо в руки.

– Ах ты маленький, – умилилась Варенцова и спрыгнула на пол. – Не отдам я тебя никаким змеям… – Устроила котёнка за пазухой и направилась к выходу. – Товарищ подполковник, по окончании жду доклада.

Прошла через двойной кордон, открыла дверь машины.

– Рыжий, товарищ подполковник, это хорошо, к деньгам, – одобрил прапорщик-водитель.

Уставший бояться котёнок уже пригрелся и мирно спал.

Варенцова осторожно погладила пальцем беленький носик, передала «пассажира» прапорщику и только собралась присесть сама, как увидела снаружи знакомое лицо. Симпатичное, мужественное, на редкость решительное. И очень расстроенное. У машины стоял её бывший подчинённый, когда-то капитан, экс-старший опер Толя Воробьёв. Некогда уволенный из родного ведомства со страшным скандалом – по служебному несоответствию. Собственно, дело могло кончиться для него существенно хуже, но не кончилось – молитвами Варенцовой. Благодарный Толя назвал новорождённую дочурку Оксаной и пропал с горизонта, но не по жизни, – подался в охранный бизнес. И вот надо же, тесен мир, встретились.

– Привет, Толя, – подошла Варенцова, кивнула в сторону «четверки». – Твои?

– Господи, Оксана Викторовна, сколько лет, сколько зим… – Толя поцеловал протянутую руку, горестно вздохнул. – Мои. Васька всю Чечню прошёл, три командировки, и хоть бы хны. А тут…

– Слушай, Толя, – нахмурилась Варенцова. – Ты ведь с клиентурой-то работаешь, наверное, нужно знать, кто платит деньги, а?

– Конечно нужно, – согласился Воробьёв. – Да, компромат на Чартоева имеется, мой первый зам занимался. В деталях сразу не скажу, а в первом приближении дело касается Северной Африки, где Чартоев работал. Видимо, нашёл что-то интересное, вот и забился в конуру… Пойдёмте в машину, я вам файл скачаю на флешку.

Машиной у Толи служил внедорожник «Лексус», – как видно, дела на охранном поприще у «Русского щита» шли неплохо.

– Момент. – Толя включил ноутбук, забрался через Сеть к себе на компьютер и быстренько скачал нужный файл. Вытащил из дипломата флешку, вставил в разъём и минуту спустя отдал Оксане маленькое, как валидольный пенальчик, устройство на радужной ленточке. – Вот, держите… Оксана Викторовна, давайте помянем Ваську и Лёшку… Да и за встречу надо бы… – Открыл дверцу бара, вытащил орешки и коньяк, налил по стопочке. – Прошу.

– Ты вот что. – Варенцова выпила и задумчиво опустила серебряную стопочку. – Я бы на твоём месте уничтожила всю компру по Чартоеву. Кто-то взялся за него очень основательно. И поверь, даже мысли нет – кто. Но если учесть хотя бы обстоятельства гибели твоих ребят…

Ни договорить, ни выпить по второй им не пришлось. В сумрачном небе раскатисто загрохотало, сверху ударили лучи света, мощные потоки воздуха потревожили «Лексус», и на перекрёстке рядом с домом Чартоева приземлился боевой вертолет – угольно-чёрный и без каких-либо опознавательных знаков. Практически сразу натужно заревели моторы, ночь прорезали сполохи фар и показалась колонна из трёх фур – опять-таки чёрных как смоль рефрижераторов, влекомых тягачами «МАК». Из вертолёта вылез человек, глянул и уверенно пошёл в народ, придерживая рукой панаму. Тоже чёрную…

– Ну вот, начинается, – мрачно прокомментировал Воробьёв. – Люди в чёрном. А ещё говорят, будто у нас ни парапсихологией, ни аномальными явлениями не занимаются… Кто это, не подскажете?

– Самой бы кто подсказал, – вздохнула Варенцова. – Подозреваю только, что по мою душу… Ладно, Толя, спасибо. Орешки у тебя супер… солёненькие… Позвонишь по результатам вскрытия, хорошо?

Выбралась из «Лексуса» и сразу увидела, что человек в панаме действительно шёл к ней, видно направленный милицейской рукой.

Он даже не подумал поздороваться:

– Подполковник Варенцова?

Лицо у него было живое, худощавое, но какое-то невыразимо фальшивое, словно прикрытое маской. Вернее, второй кожей.

«Скинопласты, – догадалась Варенцова. – Фантомас отдыхает…»

Вслух она спросила не особенно дружелюбно:

– А кто спрашивает?

Вот так, как в Одессе, вопросом на вопрос. А то разлетались тут всякие супермены в панамах.

– Кто надо, тот и спрашивает, – вытащил бумагу человек, шмыгнул острым носом, щёлкнул фонариком. – Читайте. Всё ясно или объяснить?

Ксива была действительно суперменская. Убойно-тяжеловесная, бьющая наповал.

«Всем органам ФСБ, СВР, МВД, командирам воинских частей, боевых кораблей и соединений. Председателям правительств областей, мэрам городов, руководителям администраций всех уровней…

Безоговорочно выполнять… Содействовать… Оказывать всемерную помощь… В случае неподчинения и невыполнения…»

…Короче, получишь личного пинка от того, кто ксиву подписал. А выше той подписи – только звёзды.

– Ну? – подняла глаза Варенцова. – И что?

– А то, – усмехнулся человек в панаме, – что это дело забираем мы. Велите милицейским недоумкам убрать их пародию на оцепление. Чтобы нам не пришлось применять силу. – И, опустив из-под панамы едва заметный микрофон, резко приказал: – Первый, Второй, Третий, это Шестой. К машинам.

Как по мановению волшебной палочки из рефрижераторов стал выпрыгивать народ, крепкие плечистые парни в чёрных комбинезонах. Сразу чувствовалось – злые, натасканные. Числом не менее роты. Таким только скажи «фас»…

– Ладно, – кивнула Варенцова. – Оно вам надо, ну и берите. На кого мне сослаться в рапорте?

– Кивните на управление «Z», и все вопросы отпадут сами собой, – хмыкнул человек в панаме. – Ну что, товарищ подполковник, пойдём решать вопрос?

Пошли. И решили. И человек в панаме взял управление в свои руки. Больше здесь делать было нечего… Варенцова села в машину, посмотрела, как взлетает вертолёт, да и поехала в родное управление – доедать щуку. По пути спохватилась, велела остановиться, накупила творога, сметаны, «докторской» колбасы. «Желудок у котёнка не больше напёрстка, но влезает в него столько…»

А рыжий пассажир, свернувшись калачиком, знай себе дрых на заднем сиденье. Люди в панамах, милицейская чехарда, чёрные вертолеты – какая ерунда… Проснулся котёнок уже в Питере, на берегах Невы, в массивном здании, таком высоком, что из его подвалов, говорят, видна Колыма. Правда, для котёнка это здание состояло из блюдечка со сметаной и бумажного бантика на длинной верёвочке. А также из смятой газеты, на которую его отнесли облегчиться. И наконец котёнок снова свернулся на тёплых, уже основательно любимых коленях, и ласковые пальцы стали перебирать его шёрстку.

– Ну-ка, ну-ка, а это у тебя что?..

Гладя питомца, Оксана с удивлением обнаружила завязанный у него на шее шнурок. От правого полуботинка мёртвого доктора Чартоева. И на шнурке – истертую, размером с копейку, пробитую по центру монетку. Брось такую на улице, никто и не нагнётся.

«Так, так, так. Это что же у нас такое получается? – Оксана развязала узелок, повертела удивительно невзрачный трофей. – К доктору кто-то ломится, режет собак, разносит террариум с аспидами, а он в предчувствии конца не пытается ни сопротивляться, ни бежать, вытаскивает шнурок, спасает монету. Ну и что же в ней такого особенного, чтобы о ней под пыткой молчать?..»

Монета упорно притворялась обыкновенной.

– Ну а ты-то что скажешь, тихоня? – обратилась Варенцова к котёнку. – Тоже молчишь? Вот и будешь за это Тихоном…

Толина флешка уже сидела в компьютере, и на экране разворачивалась жизнь доктора Чартоева – хоть и в сухих, штампованных фразах, но тем не менее интересная. Происходил он из чеченского тейпа Чартой, известного тем, что чартоевцы никогда не воевали, но были миротворцами-посредниками во всех военных делах.[74] Закончил Чечено-Ингушский университет, специализировался в герпетологии, работал во Фрунзенском, Севастопольском и Новосибирском серпентариях, защитил учёную степень доктора биологических наук. Автор более ста научных монографий и статей, посвящённых проблемам разведения и эксплуатации ядовитых змей. В 1995 году арабский мультимиллионер Жани Аль-Уфи пригласил его на границу Ливии и Египта заведовать частным серпентарием. И всё бы хорошо, но по непроверенным данным реальным хозяином серпентария был известный террорист Аль-Масуд из секты «Рифаи» – древнего и весьма успешного клана наёмных убийц. Свою историю «Рифаи» вели чуть ли не от псиллов – древнего племени заклинателей змей. По преданию, именно к ним обратился Октавиан, дабы оживить ужаленную Клеопатру. Так или иначе, Чартоев пробыл в Северной Африке восемь лет, а затем вдруг пустился колесить по всему белому свету. Англия, Китай, Бенин, Бирма, Таиланд, Габон, Сингапур, Филиппины, Пакистан… Ни дать ни взять заметал следы. И наконец вернулся в Россию, да не в Ичкерию, а в Петергоф. Здесь купил старый дом, построил на его месте дворец с огромным террариумом и, похоже, отвёл душу – закупил кобр. Образ жизни доктор вёл одинокий, замкнутый, без друзей и любовниц. Нигде не работал, кредитов не брал, однако в деньгах не нуждался, а время в основном посвящал путешествиям в Интернете. Причём интересовался не змеями, а древней историей, а точнее, персидским царём Камбизом и всем, что с ним связано.

«Камбиз, персидский царь… – набрала Варенцова в Рамблере и нетерпеливо прикусила губу, дожидаясь результатов поиска. – Ага… Царь как царь, ничего особенного. Подло узурпировал власть, угробил пятидесятитысячную армию, нажил множество врагов, спровоцировал вооружённое восстание и в конце концов помер от сухой гангрены в кости. Ну и что?»

– А ты, случаем, не в курсе? – повернулась она к котёнку.

Тот под её ладонью перевернулся на спинку и обхватил лапками палец…

Когда настало утро, Варенцова сдала дела, села в машину и поехала домой. Правда, не одна, как обычно, а с Тихоном.

Утро было свежее и замечательное, на любимой тропинке пахло свежей травой. В пруду плавали нарядные утки, у двоих встречных собачников оказались удивительно воспитанные и дружелюбные псы… и даже бомж на скамеечке был совсем не похож на бомжа. Начищенные, смазные сапоги, ватник хоть и на голое тело, но чистый. А одухотворённое лицо в иконописной бородке, а голубые проницательные, играющие жизнью глаза… Обряди такого в белую хламиду – и готово, хоть сейчас пешком по воде.

– Поздорову ли, краса-девица? – При виде Варенцовой бомж вскочил на ноги, поклонился и лихо, в старорежимной манере сдёрнул с головы картуз. – Не соблаговолишь ли от всей душевности воспомоществовать на пропитание?

Оксана остановилась… Взгляд у мужичка был добрый, улыбка деликатная, умное лицо – на диво трезвое. Чем-то он даже напомнил Варенцовой её деда, полвека оттрубившего в горячем цеху. Обычно она бомжей и нищих не жаловала, но тут – слеза на глазу и рука сама в карман.

– Благодарствую, красавица, – принял купюру бомж, щёлкнул прохорями и неожиданно вытащил из-под ватника книгу. – А это вот тебе, за доброту твою…

Оксана невольно присмотрелась к подарку, а когда снова подняла глаза, мужичка не было. Куда подевался? В кустах спрятался или действительно по воде пешком убежал?..

А что, вполне возможно, ибо мир явно двинулся набекрень. Книга у Оксаны в руках называлась длинно и несколько неуклюже: «Правда и ложь о царе Камбизе, богине Миург и Третьем рейхе». Автор – какой-то Краев.

Как выяснилось дома, писать Краев определённо умел, да и тема была более чем интересная – фантастически запутанный тысячелетний клубок, докатившийся до наших дней. А началась вся эта история аж на северо-западе Африки во времена фараонов…

Там жили свободолюбивые племена воителей, магов, пастухов, поклонявшиеся богине Миург, властительнице дурмана и миражей. Если верить легендам, она дала своим верным вино, научила их врачевать, гадать по звёздам, заниматься магией, готовить лекарства и колдовские зелья. Не было ничего невозможного для Миург. Она повелевала ветрами, открывала колодцы, создавала оазисы, властвовала над песками. А самое главное, у неё были ключи от царства волшебного забвения – Миургии. Стоило лишь переступить черту реальной жизни и перейти туда, как люди преображались. Им уже были не нужны ни пища, ни вода, ни одежды, ни наслаждения. Оборванные, иссохшие, с полузакрытыми глазами, они бродили по пустыне, ни с кем не общаясь. Души их пребывали невообразимо далеко – среди садов и фонтанов, в довольстве, счастье и изобилии… Однако для особо избранных Миург действительно распахивала двери настежь, и счастливцы попадали в волшебную Миургию не только душой, но и телом. Непросто, ох как непросто было заслужить благоволение Миург… правда, некоторым помогал случай. Однажды случилось так, что брат-любовник Миург, коварный Зирдаспа, завидовавший могуществу сестры, напоил её допьяна фиговым вином и умудрился развязать хитрый узел на её ожерелье силы. А ожерелье это было по существу монисто – шнурок, сплетённый из волшебной паутины, со ста девятью монетами, на которые в этом подлунном мире можно было купить всё. Здоровье, почести, богатство, признание, бессмертие, могущество, любовь… Почувствовала неладное Миург, рванулась из объятий вероломного брата, вихрем промчалась над пустыней и… растеряла монеты в песках. Те самые монеты, за которые в этом подлунном мире всё можно купить… И пришлось ей, расстроенной и разъярённой, обратиться к помощи Гаумахты – мага из рода псиллов, повелителя и заклинателя змей.

«Хорошо, госпожа, – ответил он ей. – Я найду твои монеты, но в награду ты отдашь мне те, что открывают калитку в Миургию. Пять неразменных нечеканных пантаклей…»

«Ладно, быть по сему, – закусила губы от досады Миург. – Будешь в Миургии желанным гостем!»

И выпустил Гаумахта сонмище змей, и обшарили они все пространства песков, и нашли все монеты из ожерелья Миург. И каждый получил своё: владычица снов – чудесное монисто, сметливый Гаумахта – дорогу в рай, а коварный Зирдаспа, посягнувший на святое, – бронзовый, обоюдоострый отравленный кинжал. И настала гармония. Однако ненадолго. Алчный персидский царь Камбиз прослышал о сокровище Гаумахты и надумал им завладеть. А поскольку магическая сила Гаумахты была хорошо известна, Камбиз решил не рисковать, пришёл с войском. Пятьдесят тысяч крепких, хорошо вооружённых воинов под его началом двинулись к оазису Сива, рядом с которым располагался храм и святилище Гаумахты. Дорога была трудна – через дюны Абу-Мохарик к оазису Дахла, затем к колодцу Абу-Мунгар, от которого до оазиса Сива ещё неделя пути. Колонна вооружённых людей растянулась на несколько километров, вздымалась густая пыль, звенело оружие, распугивая животных и змей… Скоро Гаумахта прознал о нашествии и подготовился к встрече.

На третий день пути от колодца Абу-Мунгар вся армия Камбиза стала отчаянно зевать. Сонливость словно облаком окутала воинов, люди внезапно обессилели, утратили волю. «Прилягте, закройте глаза, – напевал в уши сладостный голос, – ни о чем не думайте, не вспоминайте. В мире нет ничего, только сон, сон, сон…» Это был голос Миург. И вот вся армия улеглась и захрапела, и тогда появились змеи, мириады ядовитых змей, и сделали сон пришельцев ещё глубже. Когда же змеи уползли, солнце закрыла туча, день превратился в ночь и началась песчаная буря. Ветер с погребальным воем замёл все следы, укрыл мёртвых песчаным, не знающим износу одеялом. Какая там армия, какой там поход, какой там властитель Камбиз. Песок…

Много пролетело лет. И люди забыли Миург, ушёл – уж не в Миургию ли? – Гаумахта, сгинуло в песках заброшенное святилище. Только о волшебных монетах, открывающих двери в Миургию, кое-кто не забыл. В шестидесятые годы просвещённого девятнадцатого века поисками храма Гаумахты занимался немецкий авантюрист Герхард Рольфс, ещё через семьдесят лет эстафету подхватил его соотечественник Иоахим Эш, работавший на великую Германию. А когда в начале сороковых в пустынях Западного Египта и Восточной Ливии происходили сражения между итало-германскими войсками и британскими соединениями, при штабе Роммеля вовсю работали специалисты из Аненербе. А ещё позже, в годы строительства Асуанской плотины, по пустыням рыскала геодезическая экспедиция, возглавляемая полковником КГБ под псевдонимом «Светлов». Да только напрасно – сокровища Гаумахты как в воду канули. Точнее, в песок…

«Ну да, а какой-то там доктор Чартоев взял и нашёл», – отложила книгу Варенцова, коротко зевнула и отправилась в постель.

Тишка через некоторое время всё же проснулся, притопал и устроился у неё на ногах…

Америка. Под подолом Свободы

С Атлантики дул ветер, разводил волну, белые гребешки шуршали о камни острова Свободы. Серое небо хмурилось, похоже, собирался дождь. Будь факел в руке богини настоящим, тучи давно бы его затушили.

Однако холодный ветер и сырость отнюдь не отпугнули туристов, прибывших к причалу на экскурсионном пароме. После событий 11 сентября особо выбирать не приходится, – пустили полюбопытствовать, на том и спасибо. К Свободе теперь можно только по пропускам. Думаете, зря в каждом боевике финальное сражение разворачивается непременно у исторической статуи? Дыма ведь без огня не бывает…

Народу на пароме было не так уж и много. Первым на берег сошёл путешественник, представившийся Краеву как Федот Панафидин. Только на этот раз никаких кейсов, сказочных прикидов и подавно бриллиантов. Джинсики, курточка, вязаная шапочка и кроссовки. В общем, Федот был совершенно не тот. Рядом с ним переваливался с ноги на ногу тучный азиат, то ли из-за фигуры, то ли из-за сморщенного лица очень напоминавший печёное яблоко. Причём яблоко, судя по глазам, оценивающим и злым, – червивое, изъеденное изнутри. Шли они неспешно, поглядывали по сторонам и секретности ради беседовали на диалекте полинезийского племени, вымершего из-за ядерных испытаний на Муруроа.

– Чёртова погода, чёртов ветер, чёртовы шпионские игры, – мрачно говорил Панафидин, ёжась и сплёвывая сквозь зубы. – Что, другого места было не найти? А, многоуважаемый партнёр? И ещё чёртов насморк…

– Дорогой партнёр, это не ко мне, – чинно отвечал Азиат и каждый раз кланялся, отчего временами становился похож на китайского болванчика. – Я всего лишь маяк, связующее звено. Курьер новый, в лицо вас не знает, а вся эта игра в пароли так ненадежна…

– О-хо-хо-хо-хо-хо, – посмотрел Панафидин на статую, на могучий постамент, вздохнул. – Вот ведь куда ни кинь взгляд – они. Они. Всюду еврейский след. Я поднимаю факел у золотых ворот… Тьфу![75]

– О, что-то вы сегодня в пессимизме, дорогой партнёр, – улыбнулся Азиат. Вытащил из кармана карамельку, сунул в рот. – Не нравится статуя, посмотрите на Манхэттен. Вспомните, как хорошо было там без этих дурацких небоскрёбов. Травка, олени, цветочки, резвые индейские девушки. Без всякого там нижнего белья… и глупых предрассудков…

– Давайте-ка, дорогой коллега, сменим тему, не до баб, – окончательно помрачнел Панафидин.

Чёрный парень-экскурсовод – афроамериканец, как нынче велено говорить, – уже сыпал цифрами:

– Богиня свободы держит в правой руке факел, а в левой – табличку с надписью: «4 июля 1776 года» – это дата подписания Декларации независимости. Одна нога богини стоит на разбитых оковах, вторая просто так, для равновесия. В короне расположено 25 окон, которые символизируют земные драгоценные камни и небесные лучи, освещающие мир. Семь лучей в короне статуи символизируют семь морей и семь, как это принято в западной географической традиции, континентов. Общий вес меди, использованной для отлива статуи, – 32 тонны, общий вес стальной конструкции – 125 тонн. Общий вес цементного основания – 27 миллионов килограммов. Толщина медного покрытия статуи – 3,32 дюйма. Высота от земли до кончика факела – 93 метра, включая основание и пьедестал. Высота самой статуи от верха пьедестала до факела – 46 метров…

Любят в Америке цифры. И чем цифры внушительнее, тем больше их любят. Хорошо ещё, не начал рассказывать, сколько олимпийских бассейнов можно было бы заполнить водой того же объёма, что статуя… Которую, оказывается, сделали во Франции и привезли в Америку на французском же корабле, натурщицей была вдова фабриканта Зингера – ага, того самого, который швейные машинки, – а связи конструкции проектировал сам Эйфель. Которого башня. Причём медь, покрывающая статую, имеет русское происхождение…

– От этих русских тоже нигде проходу нет, – мрачно заметил Панафидин, засопел. – Ну и где ваш чёртов курьер? Где? Меня от этой долбаной статуи уже мутит…

А неугомонный экскурсовод приглашал туристов по ступеням наверх. Счастье ещё, что не только в корону, но и в саму статую, где положено драться героям боевиков, посторонних не допускали. Из соображений безопасности. Можно было подняться лишь на самый верх пьедестала, на смотровую площадку, отсчитав собственными ногами – ох! – сто девяносто две ступени. Наконец дошли, встали, глянули сквозь прозрачный потолок вверх…

Свобода была внутри пустой. Экскурсовод, отрабатывая зарплату, вещал про изюминки конструкции: в массивную каменную кладку пьедестала встроены, оказывается, две квадратные перемычки из железных брусьев. Их соединяют анкерные железные балки, уходящие вверх, чтобы там стать частью эйфелевского каркаса. Таким образом, статуя и пьедестал являются единым целым. По сути это…

– Дождётесь, будет с вашей статуей как с Торговым центром! Уж я постараюсь! – люто пообещал Панафидин и покосился на Азиата.

В это время раздались голоса и застучали ноги по ступеням – наверх подтягивалась новая группа. Первой на площадку поднялась дама в котиковом манто и сетчатых колготках. С избытком наштукатуренная, она была, кажется, ещё и подшофе.

– Мужчина, угостите папиросой, – на скверном французском обратилась она к Азиату, заметила едва уловимый жест и переключилась на Панафидина. – Мужчина, не хотите развлечься? Мужчина, я очень развратна…

Самым вульгарным образом прижалась к нему, уцепилась за шею, шепнула сосредоточенно, одними губами в ухо:

– Вам привет от шефа. Правила игры меняются – теперь все средства хороши. Повторяю, цель оправдывает средства. Действуйте со всей возможной решительностью, но не без осторожности. Так, чтобы комар носа не подточил. – Резко отстранилась, фыркнула, тронула рукой подол. – У меня здесь поинтересней будет, чем у этой медной истуканши. Не под тот подол заглядываешь, ты, нехороший. Не под тот.

Сделала кокетливую гримаску, вроде шутливо погрозила пальчиком и исчезла, смешалась с толпой. Этакой дешевой провинциальной актрисой в скверном, тем не менее тщательно срежиссированном фарсе…

– Ну, не зря ноги топтали, – выдохнул с облегчением Азиат. – Это дело, дорогой партнёр, надо бы отметить. Предлагаю пообедать в Чайна-тауне, в «Голубом драконе». Там такие морские гребешки в кляре, с овощами и грибами. По-шанхайски. А какие там устрицы…

– Бог в помощь, партнёр, приятного аппетита, – неожиданно подобрел Панафидин. – Смотрите только, устрицами не отравитесь. А я, пожалуй, пообедаю в самолёте. Если правила игры изменились, то ответный ход… – лицо его сделалось мечтательным, – мой. И, естественно, с козырей…

Варенцова. Обойдёмся без танка!

– Господи, маленький, что с тобой? – вскинулась на диване Оксана. – Заболел?..

А что тут спрашивать, ясное дело, что заболел. Третьего дня, как бы давая сигнал «SOS», он злостно написал на пол, чего за ним давно уже не водилось. Вчера упорно отказывался от еды… А сейчас вот заорал – хрипло, болезненно, с надрывом. Сейчас – это в шесть часов утра.

Боль скорчила беднягу в три погибели рядом с туалетным лотком. Что характерно – абсолютно сухим…

«Так…» Оксана не стала заламывать руки, лить слёзы и делать тому подобные глупости. Появившуюся проблему следовало решать, а все неконструктивные действия – отставить как таковые. Не мешкая, она включила ноутбук, вызвала «Жёлтые страницы»… Так-так, ветклиника «Мухтар»… Круглосуточная, без выходных… И даже относительно рядом…

Тихон тем временем снова заорал, выдавил из себя две капли и, мрачно свернувшись на диване в бараний рог, с надеждой воззрился на хозяйку.

– Конечно, привозите котика, – ответили Оксане из клиники. – Что? Мочекаменная, скорее всего… Кормили чем, «Вискасом»? Ну конечно. Закупорка уретры, задержка мочи, тотальная интоксикация организма… Сейчас как раз народу никого, так что ждём.

…А она-то, помнится, радовалась, не понимала, что творит, сыпала горою хрустящую отраву – кушай, Тихон, кушай, вон сколько витаминов.

Вкусно, питательно, полезно и… ничего готовить не надо…

Вот дура.

– Сейчас, маленький, потерпи…

Торопливо одевшись, Оксана положила мученика в сумку и припустила через пустырь на стоянку. Ранние собачники уже выгуливали там четвероногих питомцев, наперерез бегущей Оксане сунулся было ротвейлер, но, встретившись с ней взглядами, что-то понял и счёл за лучшее убраться с дороги.

«А подрулить бы к офису этого „Вискаса“, да на танке, – думалось ей. – С чувством зарядить снаряд и прямой наводкой… чтоб сразу в мокрое место, и ведь рука бы не дрогнула… Чтобы никаких больше криков, мук и пустых лотков. Чтобы все коты были живы-здоровы…»

Зелёная «десятка» запустилась сразу и бодро покатила вперёд. Однако буквально через три квартала машину вдруг потянуло вбок, и бодрое шуршание шин сменилось мерзким «бум-бум-бум-бум». Ох, ну до чего же некстати!..

– Блин, – выругалась Оксана, приняла вправо, остановилась и зажгла аварийники. – Ну, дьявол…

Так и есть – заднее левое встало на обод. Мысленно уговаривая Тишеньку потерпеть, Оксана покрепче затянула ручник, отдала болты проколотого колеса, вытащила запасное. Теперь нужно было поддомкратить машину, а перед этим для спокойствия души задействовать импровизированный башмак, что-то типа камня или кирпича.

«Так, – посмотрела Варенцова по сторонам, – что мы имеем?»

Вокруг имел место типично городской ландшафт. Слева мостовая, справа газон, впереди, метрах в полста, автобусная остановка. Там в обществе пары девиц сидел молодой человек в кроссовках и бейсболке. Судя по всему, «сутик» с товаром. Зато ни камня, ни кирпича поблизости не наблюдалось.

«Ладно, никуда не денется и так, – решила Оксана, – вроде хорошо стоит…» Плавно подняла машину, быстренько заменила колесо, начала затягивать болты…

В это время раздался рёв мотора и мимо проследовал средней обшарпанности «УАЗ» с синими номерами. И, заскрипев тормозами, причалил к автобусной остановке.

«Милиция», – отметила про себя Оксана, а больше ничего отметить не успела, потому что раскрылась дверца и изнутри «УАЗа» чуть ли не пинком выбросили девчонку. Тощенькую, зарёванную, помятую, испуганно вжавшую голову в плечи. Следом, распушив усы, вылез в меру толстый сержант и, гневно округлив глаза, заговорил с сутенёром.

«Э, да мы, оказывается, предъявы кидаем…» – покоробило Оксану.

А на остановке уже перешли от слов к делу – обладатель бейсболки ударил тощенькую резко под дых. Тут же добавил в печень, снова приложился в живот… И всё это молча, без эмоций, не меняя выражения лица. Привычно, деловито и профессионально, не нарушая экзекуцией макияж… Товарный вид портить – оно ему надо?

«Так…» – захлопнула багажник Варенцова, посмотрела по сторонам и пошагала к остановке – с улыбкой на губах и с увесистым раздвижным баллонником за спиной. Она не любила – во-первых, сутенёров, во-вторых, когда бьют женщин, а в-третьих…

– А ты чё пришла? – повернулся в её сторону первый пункт нелюбви. – Тебе тут цирк, да? Живо села в свою помойку и порулила на хрен…

– Ладно, ладно, сейчас уеду, – пообещала Варенцова, с улыбкой сделала ещё шаг и… жахнула баллонником сутенёру между ног. Телескопическая рукоять, увенчанная массивной головкой, выхлестнула вперёд, делая аргумент воистину неотразимым. – Это тебе за помойку, – с хрустом добавила по колену, пнула мыском кроссовки в живот и довершила начатое задней подножкой – качественно, так чтобы затылком в асфальт.

«Сутик» сразу сделался вежливым, спокойным и тихим.

– Э, подруга, ты чего, – вышел наконец из ступора мент. – Да я тебя сейчас…

Впрочем, в его голосе сквозила некоторая неуверенность. Раз бьет, да ещё так, значит, имеет право…

– Я тебе, козёл, не подруга, – обернулась Оксана. Сунула руку в карман и показала красный прямоугольник. – …А подполковник ФСБ Варенцова. Так что ты мне?

– Э, ничего, – мигом, словно воздушный шарик, сдулся сержант. – Извините… Простите…

Метнулся в машину, судорожно взревел мотор, и «УАЗ» мигом исчез.

– Уроды… – Варенцова сплюнула, крутанула баллонник и перевела взгляд на тощенькую, державшуюся за бока. – Ну что, потерпевшая? Жива?

– А не пошла бы ты… – сипя и всхлипывая, выругалась та.

Оксана хмыкнула – другого ответа она, в общем-то, и не ждала… Молча вернулась в машину, погладила Тихона, запустила мотор… а проезжая мимо остановки, узрела христианское прощение, любовь и заботу. Тощенькая с коллегами хлопотали над «сутиком», приводили его в чувство, словно раненого бойца… Мир остался таким, каким был, ничего-то в нём не изменилось. Ну да, всё верно, плетью обуха не перешибёшь.

А вот ключом-баллонником, может быть, когда-нибудь и получится…

Ещё через полчаса Варенцова приехала – правда, не на среднем танке и не к офису «Вискаса», а на починенной «десятке» к ветлечебнице «Мухтар». Небольшой, без изысков, расположенной в полуподвале, но, слава Богу, действительно работающей. И даже очередь со времени телефонного обещания набежать ещё не успела…

Тихона взяли в оборот без промедления. Коротко стриженный молодой Айболит дал ему наркоз, прочистил канал, ввел шприцем полстакана физраствора под кожу… Когда всё отгремело, Оксана получила бесчувственного Тишку, полдюжины рецептов и подробнейшие ЦУ касательно анализов и процедур. Прогноз на лечение был в меру благоприятен. Тихон, вероятнее всего, должен был жить. Сейчас же он лежал бесчувственный и никакой, с высунутым языком, и на этот язык полагалось капать из пипетки воду, дабы не пересохла слизистая… Эх, жизнь.

«Ну, сволочи», – снова расстреляла Оксана штаб-квартиру «Вискаса», расплатилась с врачом и поехала на службу. Трудно, по дуге, через пробки и дежурную аптеку. Все её мысли были о том, как сейчас она положит Тихона в тепло, закутает пледом и посадит рядом старлея Петухова – капать из пипетки котику на язык…

Краев. Оруженосец

– Ну что тут скажешь. – Краев не то чтобы прожевал, скорее растопил во рту нежнейшее мясо. – И на хрена Союз развалили?

Ему всегда нравилось мозаичное панно над эскалатором на станции «Владимирская». Вероятно, он был беспросветно наивен, но, глядя на плакатное соцреалистическое «Изобилие», неизменно задумывался: а почему бы в самом деле людям всех наций и вер не жить так, как там было изображено? Не тащить на себя лоскутное одеяло, а звать друг друга за накрытый стол, куда каждый выставит всё, чем богат? Северную рыбу и южные фрукты, русские пироги и кавказский шашлык… И еврей сыграет на скрипке, а цыгане споют…

Действительно, что тут скажешь – бастурма у Рубена получилась что надо. Даром что жарилась в старинной, оставшейся Краеву ещё от матери электрошашлычнице. Да, слов не было. Была гора шампуров с такой свининой, какую не на всяком рынке и купишь. Хозяин «Мерседеса», пригнанного в покраску, работал на мясокомбинате, и этим всё сказано.

А рядом с шампурами – молодая картошка, огурцы с помидорами, душистая зелень цельными веточками… Какие, к лешему, рестораны, где тебе за тыщу рублей на огромном блюде вынесут фигу, причём даже без масла?!

– Кушай, сирели, кушай, – угощал раскрасневшийся от удовольствия Рубен. – И никому не верь, что мясо вредно. Всё зависит от качества и настроения. С добрым сотрапезником никакой холестерин не страшен!

Вот это была правда святая. Краев взял ещё кусочек и в который раз подумал о том, как же ему нечеловечески повезло с соседями. И что бы он, спрашивается, делал сейчас в единоличной двухкомнатной – совершенно один?

Тамара улыбалась, молодела и всё оглядывалась на духовку – мясо, понятно, дело мужское, но наступал и её звёздный час.

– Пойду пирог принесу, – сказала она, когда Рубен принялся разливать чай.

Взяла толстые рукавицы и вытащила наружу чудо из чудес – медово-розмариновый рулет по бабушкиному рецепту.

И в это время позвонили в дверь.

Властно, с напором, как звонит только милиция, да ещё работники жилконторы.

– Я открою… – Тамара поставила рулет, вышла в прихожую и, очень быстро вернувшись, странновато глянула на Рубена. – Тебя…

Краева поразили её обречённый, тусклый голос и глаза, в которых не осталось и намека на праздник.

– Понял. – Рубен ответил Тамаре не менее удивительным взглядом, значение которого Краев не сразу сумел внятно истолковать. Встал, кивнул. – Олег, я сейчас. Старые знакомые, поговорить надо.

Говорил он со старыми знакомыми опять же недолго. Резко хлопнула дверь, проскрипел в прихожей паркет, и Рубен вернулся к столу. Он очень старался казаться прежним хозяином застолья, весёлым и добродушным. Его выдавал только взгляд, ставший совершенно стальным, и морщина, залёгшая на лбу и отчётливо напоминавшая сабельный рубец. Раньше Краев этой морщины не замечал…

Божественный рулет заставил его временно забыть о визите странных и явно жутковатых Рубеновых кунаков, но после окончания чаепития, выждав полчаса, Краев вызвал соседа в коридор, увёл к себе и плотно притворил дверь.

– Рубен, кто приходил? – спросил он по праву сотрапезника, друга и почти члена семьи. – Только не отмалчивайся, вижу, у тебя что-то случилось. Рассказывай – что?.. С кровной местью приехали? Мишка твой вице-консулу сопредельной державы челюсть свернул?..

Рубен сел, опустил длинные породистые ресницы и долго молчал. Потом негромко произнёс:

– Олег, мне помощь нужна.

– Ну?! – загорелся Краев. – Давай говори! Кому морду бить будем?

– Я даже думаю, – продолжал Рубен, – что помочь мне, кроме тебя, особо и некому…

Таким серьёзным его Краев ещё не видал.

– Давайте не будем! – вспомнил он своё любимое выражение. – Но если будем, то – давайте! Хорош пугать-то, пуганый я… Излагай, братишка, что у тебя стряслось?

– С обычной кровной местью я бы тебя и беспокоить не стал. – Рубен усмехнулся. – Это хоть и неприятная, но всё равно бытовуха. Видишь ли, Олег… есть у меня одна вещь. Ценность, скажем так, скорее духовного плана…

«Икона», – немедля вычислил Краев.

– И вот права на неё предъявил ещё один… господин. О чём сегодня мне и было заявлено. То есть завтра утром, согласно комплексу обычаев, с которыми связана эта вещь, я должен буду за неё биться…

«Не икона», – озадаченно рассудил Краев.

– …С ним самим или с его наймитом, что кажется даже более вероятным…

– Ага, – наконец-то сообразил Краев и повеселел. – Наймит против наймита! А предисловий-то, предисловий…

Рубен улыбнулся ему, точно несмышлёному внуку, спросившему, отчего это погибший на фронте солдат не увернулся от пули.

– Нет, сирели, – проговорил он мягко. – Биться в любом случае буду я, тебя же я прошу быть моим… – он замялся, подыскивая слово, – моим оруженосцем. В одиночку мне там нельзя. И позвать, кроме тебя, некого…

– Как это некого? – искренне удивился Краев. – А крыша Ашота, шефа твоего, на что? Взять за долю малую двух «быков», лучше при волынах, да ещё…

И вот тут Рубен расхохотался, громко, ничуть не стесняясь ни своего неожиданного веселья, ни выступивших на глазах слёз.

– Двух «быков»? При волынах?.. Нет, Олег, стволы там без толку. А также гранаты, пушки и атомные бомбы. И «быков» мне в оруженосцы никак нельзя приглашать… Помнишь, ты в своё время о кастах писал? По-моему, в «Тайном наследии времён»?

– Точно, в «Тайном наследии», – изумился Краев. – А что, неужели читал?

Он больше привык к другому подходу. Все знают, что ты писатель, все при случае хвастаются знакомством, а спросишь, какие книжки читал, и в ответ слышишь стыдливое: «Да я такой жанр не люблю…»

– Читал, – подтвердил Рубен. – Пока шпаклёвка сохнет. Так вот, ты совершенно правильно писал, люди по изначальной сути все разные, каждый приходит в эту непростую жизнь кем-то определённым. И прачка не может управлять государством… Ну а я не возьму в оруженосцы «быка». Меня попросту не поймут… Ну что, Олег, ты решил? Я могу рассчитывать на тебя?

– Конечно, – вздохнул Краев. – Как же я могу отказать почитателю своего творчества?

Ночью он спал плохо, без конца просыпался, подброшенный явственным ощущением – проспал, подвёл!..

Тем не менее в очень ранний утренний час они с Рубеном уже сидели в «Жигулях» на подходе к промышленным задворкам, из тех, какие в Питере попадаются на каждом шагу. Сзади – замусоренный пустырь, справа – тылы гаражей, слева-спереди – выгнутая подковой и здорово накренившаяся ограда заброшенного завода. Классические, то есть, декорации американского боевика. Если герой забредает в подобное место, искушённые зрители заранее знают, что сейчас будет. Взрыв, стрельба, окончательная разборка, явление фантастических сил…

– Значит, так, Олег. – Рубен смотрел мимо Краева, заканчивая инструктаж. – Скоро у тебя возникнет масса вопросов. Так вот, ты не должен ни о чём меня спрашивать, просто прими как данность всё, что увидишь. А после – никому и никогда не рассказывай и тем более не пиши… Люди склонны верить каким угодно выдумкам, правдивый же рассказ будет ими принят за ложь…

– Слово кабальеро, – кивнул Краев. – Могила.

Рубен снял с пояса барсетку:

– Взгляни.

Внутри было три предмета наподобие не то пневматических шприцев, не то детских водяных пистолетов. Красный, зелёный и коричневый.

– Если я буду ранен, но несмертельно, то из зелёного – два раза в сонную и из красного три раза в сердце, – продолжал наставлять Рубен. – А если буду очень плох… или сам того попрошу – из коричневого в любое место, куда придется. Просто нажми на спуск. Понял? Повтори. – Выслушал ответ и отдал барсетку Краеву. – Надевай… Вот теперь всё, пошли.

– Аллах акбар, – проворчал Краев.

Они вылезли из машины, огляделись и зашагали к мёртвому заводу, к пролому в его стене. Дорогу Рубен явно знал – уверенно пробирался среди ковылей, залежей мусора и обломков бетона. С его лица на глазах пропадало всё суетное, поверхностное, сиюминутное. Он готовился. К поединку.

Внутри ограды, когда-то наверняка бдительно охранявшейся, было попросту жутко. Тоже декорации, только не для боевика, пусть и с этакой чертовщинкой, – это место можно было за деньги сдавать для съёмок полновесного хоррора. Или модного жанра «посткатастрофы». О том, что «было» лет через десять после того, как президентский внук случайно нажал на красную кнопочку. Покосившиеся стены, чёрные провалы разбитых окон, непомерно разросшиеся, не иначе мутировавшие от радиации, крапива и лебеда… Лишь густо краснел, будто со стыда, чудом сохранившийся пожарный щит. Может, ему было за державу обидно?

– Сюда.

Рубен миновал проржавевший скелет подъёмного крана, и они шагнули в новые декорации, на сей раз – для фильма про мафию. Просторный цех изнутри напоминал судовой трюм, где киношные злодеи любят покупать и продавать крупные партии наркотиков: ржавый металл набора, колонны света сквозь люки в палубе-крыше… Пришли, что ли? Оказывается, ещё нет.

Рубен взялся за обычный с виду обломок, валявшийся на полу, Краев схватился за другой конец… Бетон, оказавшийся по весу отнюдь не бетоном, легко сдвинулся в сторону. Обнаружилась крышка люка, подозрительно смахивавшего на канализационный. Краев успел мысленно смириться с тем, что придётся лезть в декорации для постсоветской чернухи – вонь, крысы, дерьмо… Однако ошибся. Узкий, тускло освещенный коридор вывёл их с Рубеном прямым ходом на съёмки гонконгского боевика о подпольном турнире по кумите. Недоставало только молодого Ван Дамма, а так всё было в порядке. В центре зала, круглого, точно арена, сидел на стульчике благообразный старик, напротив, по диаметру, виднелись двое амбалов. Один – с голым мускулистым торсом, на редкость впечатляющим, сплошь в вязи татуировок. Да не каких-нибудь примитивных зоновских партаков, призывающих резать актив и мстить прокурору. Краев вгляделся и понял, что лицезреет древнюю тайну. Какую?..

«…Ты не должен ни о чём меня спрашивать, просто прими как данность всё, что увидишь…»

Ох, Рубен. Всё предусмотрел.

Рубен между тем спокойно и деловито раздевался по пояс. И – надо же! – у скромного армянина из хорошей интеллигентной семьи, зарабатывавшего на хлеб маляром в автосервисе, обнаружился торс нисколько не хуже, чем у татуированного амбала. Краеву расхотелось высматривать молодого Ван Дамма, он понял, что сейчас действительно увидит нечто похлеще любого голливудского зрелища. Только не компьютерное, а настоящее и живое.

– Сейчас тебя позовет арбитр, – вполголоса предупредил Рубен. – Если ты ему понравишься, он даст тебе ритуальный нож, и ты принесёшь его мне. Если не понравишься, значит, буду биться без ножа…

– Я вообще-то лопатку принёс, – так же тихо обнадёжил его Краев. – Малую сапёрную… заточенную по уму…

Лично он придерживался мнения, что с подобной лопаткой было в самый раз против любого ножа.

– Спасибо, сирели, – мягко улыбнулся Рубен. – Слышишь, колокольчик звонит? Иди к арбитру.

Колокольчик вправду звонил. Идя через зал, Краев вспомнил школьный последний звонок, произведение Хемингуэя и современный Новый год с его неизменным «Jingle bells». Ну правильно, где же в России русских песен найти…

Бог его знает, что в нём могло понравиться или не понравиться арбитру… Подойдя, Краев поклонился, как полагалось кланяться сэнсэю: с полным доверием, потупив глаза.[76]

Услышал одобрительное хмыканье, поднял голову и увидел старческую руку, протягивавшую ему рукоятку ножа.

«Понравился, – обрадовался Краев, принял нож и, сразу перестав чувствовать себя ряженым дураком, понёс его Рубену. – Ох и ни хрена же себе…»

У него отпали последние сомнения в звериной серьёзности происходившего. Тут совершалась не ролевая игра с её условно травмобезопасными пластиковыми мечами и резиновыми секирами. В ладони у Краева покоился мощный, идеально сбалансированный кинжал с бритвенно-острыми лезвиями. Человеческая рука – не спектральный анализатор, но, право же, было в зримом качестве металла нечто такое, что Краев со всей определённостью понял: этот клинок его разрекламированную лопатку пустил бы на железную стружку. Притом нисколько не затупившись.

Оружие, предназначенное резать и колоть, не имело ни намёка на гарду.[77] Наверное, чтобы было ещё веселее. Ритуал есть ритуал!.. Краев в этом кое-что смыслил. Знал, в частности, с какой такой радости скульпторы и художники предпочитают изображать наших геройских солдат не в плащ-палатках и не в бронежилетах, а с голыми торсами, плюя, в общем-то, на сермяжную правду, и это не оскорбляет наш глаз…

…Всё правильно, но лично он предпочёл бы, чтобы Рубен вышел взывать к Высшей Справедливости хоть как-нибудь защищённым. Ну, если не мифриловая кольчуга а-ля дедушка Толкин, то хоть плащ там, шляпа, перчатка…[78] Как говорится, на Бога надейся, а сам к берегу выгребай. Бой на ножах[79] – та ещё лотерея…

Он отдал Рубену нож и едва не спросил учёного-гуманитария, умеет ли тот с ним обращаться. Хорошо, что не спросил. Посмотрел, как Рубен взял его в руки, и сразу понял – умеет. Вот он кинул его из ладони в ладонь, сделал перевод…[80]

Снова зазвонил колокольчик, и Рубен улыбнулся с какой-то детской простотой:

– Ну всё, брат, рок-н-ролл… Смотри, не перепутай зелёное с красным, а красное с коричневым… Поехали!

И не спеша, вразвалочку двинулся на середину. И пока Рубен шёл, с ним случилась метаморфоза. Потрясённый Краев увидел даже не падишаха в изгнании. Поднимай выше! Осанка Рубена приобрела царственность, которой не даст ни одна корона на свете, у него захотелось немедленно попросить воинского благословения, и непременно на очень правое дело. Чёрные с благородной проседью волосы сами собой собрались в пучок, на торсе выступила вязь татуировки ничуть не менее сложной, чем у противника… Тут Краев испытал озарение и понял, что в действительности татуировка существовала на теле Рубена всегда, просто сейчас ей было позволено себя показать…

Вот дедушка-арбитр убрался в сторонку, бойцы встретились на середине… и начался рок-н-ролл. Против краевских ожиданий – без каких-либо предисловий типа разных там ритуальных расшаркиваний. Стремительный, быстротечный и кровавый. Весь ножевой бой – на ногах, на скорости, на чувстве дистанции. Вошёл, ужалил и отскочил, а главная цель не горло, не глаза, не живот и подавно не сердце – вооружённая рука. Пока у змеи не вырван ядовитый клык, она смертельно опасна…

В этом Краев тоже кое-что понимал. И почувствовал немалое облегчение, сразу заметив, что из двоих, кружившихся на арене, Рубен был гораздо опытнее и быстрее. Вжик! – на пол упал нож и следом три пальца амбала, воздух прорезал сдавленный крик, дедушка-арбитр внимательно повёл бородкой… Каллиграфию татуировок испортили кровавые кляксы…

– Бу-бу-бу, – на удивление спокойно и не по-нашему произнёс Рубен, в интонации его однозначно слышалось: покайся, уйдёшь живым.

Правильно, настоящий воин не отнимает жизнь без крайней нужды… В зале повисла тишина, арбитр кивнул было, но амбал перехватил нож левой рукой и с ненавистью взвыл:

– Бу-у-у!

Ему, как видно, были не нужны ни покаяние, ни прощение. А зря, в последний час не помешало бы… Рубен стремительно сорвал дистанцию, отсёк вооружённую кисть и на всю длину клинка вогнал ритуальный кинжал противнику в грудь.

Целых полсекунды тот ещё стоял на ногах, словно не веря в случившееся, потом обмяк и плавно, без стука, осел на пол. Струйкой побежала кровь. Дедушка-арбитр поднялся и очень торжественно, глядя на Рубена, вынес вердикт:

– Бу-бу-бу…

– Бу-бу-бу. – Рубен поклонился в ответ, мельком посмотрел на поверженного врага и всё той же грозно-величественной походкой направился туда, где стоял Краев.

…На глазах совершая обратную метаморфозу, превращаясь в прежнего, привычного Рубена. Жителя двухкомнатной коммуналки, знатока кавказской кухни и автомобильных шпаклёвок… Вот расплелась изысканная причёска, пропала невиданная татуировка…

– Ну, брат, ты даёшь, – только и смог выговорить Краев. – Ну ты даёшь…

А в самом деле, что ещё сказать? «Монстр, машина для убийства»? «Терминатор удавился»?.. Тьфу, всё мелко, не то.

Ещё Краева прямо-таки распирало от увиденных чудес, но он крепился, оставлял все вопросы – если они будут позволены – на потом. Слово кабальеро – не фиг собачий, его на воздух не бросают.

– Да ладно, просто ножик был хорош… – натянул футболку Рубен. – Правильной заточки. Ну всё, Олег, можем идти. Наша взяла.

Престарелый арбитр забрал оба ножа, протёр их фланелькой и вытащил нечто вроде пульверизатора, каким пользуются в парикмахерской. Только в этом флакончике была явно не «Красная Москва» и не «Шипр». Стоило дедушке один раз пшикнуть на труп, как поплыло страшное зловоние, следом повалил густой дым, ужасающе заскворчало – и амбал стал таять на глазах. Как шоколадная конфета на асфальте в жару…

Краев и Рубен уже карабкались по лестнице, подальше от хоррора. С лязгом приладили крышку, закрыли лжебетоном, вышли из мафиозных декораций в посткатастрофные… Молча забрались в машину, и суета городских улиц показалась Краеву куда менее реальной, чем только что увиденное.

Паркуя «Жигули» возле дома, Рубен негромко сказал:

– Тебе придётся всё забыть, сирели. Извини, приказ свыше.

Кому-то там наверху было наплевать на слово кабальеро, и Рубену, чувствовалось, было здорово неловко от этого.

– Кино продолжается, – не обидевшись, усмехнулся Краев. – Ну давай, вытаскивай вспышку. Или мне сотрут память, как Шварцу?[81] Или… – Он замолк, огляделся и немного заспанно улыбнулся Рубену. – А… бари луйс,[82] брат. Ты с работы или на работу? Я вот решил с утра погулять, опять башка что-то болит…

– Ты смотри, не терпи зря, Тамара тебе быстренько укол вкатит, – заботливо посоветовал Рубен. – Нагуляешься, завари чаю покрепче и в холодильник наш загляни. Там вроде ещё пирог оставался… с малиной… Ну всё, побежал я. Удачи тебе.

– Пока, – посмотрел ему в спину Краев, помассировал висок и двинулся через двор.

«Jingle bells, jingle bells», – крутилась у него в голове неизвестно откуда взявшаяся мелодия…

Варенцова. Утечка информации

– А вас, подполковник Варенец, я попрошу остаться. – Генерал подождал, пока опустеет кабинет, закрыл дистанционно дверь, щёлкнул тумблерами системы охраны. Вздохнул, выдержал паузу, негромко спросил: – Ну что, Оксана, как Тихон-то? Говорят, вроде лучше ему?

– Спасибо за заботу, товарищ генерал. – Оксана сразу не поняла, откуда дует ветер, но исполнилась подозрений. – Кушает хорошо… Кормлю исключительно натуралкой: печень, овсянка, говяжий фарш… Рыбку даю…

– Рад за кота, – почесал бровь генерал, – Однако он не просто идёт на поправку, но ещё и ходит внутри охраняемого периметра. В смысле болтается… Вот, почитай, – вытащил он из сейфа папку. – Дурдом какой-то. И смех, блин, и грех.

В папке с грифом «Совершенно секретно» лежали две бумажки – одна за подписью капитана Миловидовой, другая вышла из-под пера майора Хлебниковой. Обе челобитные были на одну тему – о том, что рыжий кот, принадлежащий лично подполковнику Варенцовой, ходит сам по себе, без ошейника и поводка, огрызается, рычит и вообще проявляет замашки «вуайериста и зооманьяка» – рвётся, будто ему там валерьянкой намазано, в женский туалет на третьем этаже. А ещё этот рыжий вышеозначенный кот…

– Да, – оторвалась от чтения пасквиля Оксана. – Шедевр. А вообще-то ведь всё правильно, кот гуляет сам по себе. Без ошейника и поводка… да ещё и без намордника, во жуть-то где… Олег, – посмотрела она внимательно на генерала, – давай уже, признавайся. Разговор ведь не о коте? Ну что там у нас приключилось такого нехорошего?

Она давно знала, что все серьёзные разговоры начальство начинает издалека.

– У нас, Оксана, утечка информации, – тяжело вздохнул генерал. – Голову сломали, а где, что – не можем понять. Вероятно, радиозакладка, активизирующаяся на голос. Думали даже на твоего Тихона… Ну, что ветеринар вживил ему что-нибудь… Проверили обоих, всё чисто. В общем, подключайся. Сама понимаешь, нам утечки смерти подобны.

– Есть подключиться, – согласилась Оксана и посмотрела на часы. – Олег, я пойду, а? Тишка небось уже процедуру ждёт…

Кот действительно в нетерпении переминался у двери её кабинета. Будучи впущен, он вспрыгнул на стол и выгнул спину, подставляя хозяйским рукам истерзанную уколами холку. Вот так-то, вместо того, чтобы удирать и забиваться под мебель.

Оксана раскупорила флакон, набрала большой шприц, осторожно проколола иглой крепкую кошачью кожу.

– Поехали… – И принялась запускать Тихону прописанный доктором физраствор. – Опаньки, хорошо пошло.

Шприц был размером чуть не со стакан, так что после инъекции на холке у Тихона получался временный горб не хуже верблюжьего, но кот против этого не возражал. Сидел с блаженным видом, жмурился, урчал и улыбался. Его можно было понять. Моча отходила ещё плохо, интоксикация не сдавалась, а физраствор уменьшал концентрацию шлаков, отчего Тишке сразу делалось легче. Кто знает, что такое почечная колика, поймёт его без труда…

– Ну вот и всё, – закончила процедуру Оксана. – Иди дальше подглядывай за этими дурами. Вуайерист ты наш. Зооманьяк…

А сама вдруг подумала, что кот – животное древнее, очень мудрое и местами даже священное. Станет ли он что-нибудь делать просто так, без веской причины?..

Варенцова. Спустя три дня

– Итак, начнём, – раскрыла папку с грифом «Хранить вечно» Варенцова. – Вначале преамбула, вроде бы к делу не относящаяся. Капитан Миловидова и майор Хлебникова мало того что близкие подруги, так ещё и заядлые курильщицы, предпочитают сигареты марки «Кент», «Салем», «Мальборо» и «Ротманс». А курительное место у них – та самая уборная на третьем этаже. Позавчера они провели в ней в общей сложности один час четырнадцать минут, вчера – на три минуты больше, сегодня – уже без малого полтора часа…

– Час четырнадцать минут? – удивился генерал и нехорошо нахмурился. – А когда же они работают?

– Очень может быть, что совмещают приятное с полезным, – усмехнулась Оксана. – И им, естественно, не нравится, что какой-то там кот в двери скребётся. А теперь главное… – Она сделала паузу. – Кошки активно реагируют даже на слабые электромагнитные поля. Если чисто гипотетически предположить наличие в туалете активизируемой голосом радиозакладки…

– Так, – мягко прервал её генерал, и глаза блеснули из-под очков. – Думаю, наши дуры ничего особо не совмещают, просто болтун – находка для шпиона… Проверим, естественно. Давай, Оксана, мобилизуй кота.

Варенцова. Через 23 минуты 17 секунд

– Внимание, это Первый, – раздался в рациях голос генерала. – Начали.

Дюжий капитан из службы внутренней безопасности ловко толкнул дверь, и Оксана спустила с рук Тихона. Рыжая молния метнулась внутрь… из туалета отозвались гневные женские голоса, дуэтом призывавшие кастрацию и живодёра. Кто бы мог подумать, что их неожиданно перекроет кошачий рык, такой мощный, что, казалось, в сортире госбезопасности подал голос тигр.

– Мама!.. – завопили внутри.

– Чёрт! – Оксана отстранила капитана и рванула в удобства. – Стоять!

Внутри стлался волнами табачный дым, пластались по стенке Миловидова и Хлебникова, а в крайней кабинке по левой стороне раздавались ужасающие звуки. Это Тихон, утробно, по-тигриному рыча, драл когтями что-то за унитазом. Вот он успокоился, издал победный клич и с гордо поднятым хвостом явился на свет Божий.

Он нёс в зубах нечто похожее на пуговицу.

– А ну-ка дай сюда… – посмотрела Оксана и сразу объявила в рацию: – Первый, это Вторая. Есть контакт. Повторяю, контакт есть.

– Ну вот и ладно, – выдохнули в эфире, – давай на базу. У нас тоже порядок. Как в танковых войсках – наиполнейший…

И все пошли: Миловидова, Хлебникова и дюжий особист в одну сторону, а Варенцова с Тихоном – в другую, в генеральский кабинет. Атмосфера там была приподнятая, причём не только благодаря пуговице, извлечённой из гальюна. На мониторе у генерала шло радующее душу кино, записанное камерами наблюдения. Вот из припаркованной на улице неприметной «Тойоты» отчаянно выскочил, держась за уши, мужчина в чёрном… Резво обежал машину, снова сел, легковушка взвизгнула шинами… Да не тут-то было. Путь «Тойоте» перерезала серая «Волга». Выскочили люди в камуфляже, облепили иномарку… Взяли кого надо под белые руки, сунули в багажник «Волги»…

На экране не хватало только надписи: «хеппи-энд».

– Чёртовы конкуренты, – прокомментировал генерал. – Никак им не живется спокойно. Ишь, Тихон-то как рявкнул в микрофон, у мудилы этого грешного аж уши свернулись… Молодец, котишка, герой. А помнишь, Оксана, в Англии котам за качественную ловлю крыс присваивали звание сержанта? А наш чем хуже? Во какую крысу поймал, целого шпиона. Слышь, рыжий, будешь лейтенантом, прокалывай звёздочки на ушах!

А что, Тихон не возражал. Главное, ему дали-таки прикончить мерзкую штуку, которая так раздражала его. Теперь можно было и отдохнуть на хозяйских тёплых руках. И следующая процедура совсем скоро…

Песцов. Посёлок Агалатово

На чердаке было хорошо. Уютно, сумрачно и спокойно. По крыше барабанил дождь, ветер силился отломать кусок заржавленного карниза, пахло пылью, старым деревом и немного сыростью, как и полагается в заброшенном жилье, температура в котором давно сравнялась с забортной. Однако сверху не капало, так что лежать на подстилочке и смотреть в оконце было совершенно не в тягость. Вот если бы ещё не сутки напролет, да не в цейсовскую могучую оптику…

– Ох, грехи мои тяжкие… – Песцов положил бинокль, сел, принялся массировать глаза. Потом вытащил офтагель, закапал, немного подождал и снова приник к окулярам. – Ну, есть что новенького, а?

Вот уже четыре дня он плотно занимался объектом. Домиком-пряником, теремом-теремком в терминах Надежды Константиновны. Располагался тот в полусотне вёрст от города и представлял собой бывший детский санаторий. Надо думать, менее целебный и знаменитый, чем «Солнечное» или «Дюны», но дети примерно песцовского поколения исправно здесь отдыхали. В эпоху реформ врачи, нянечки и ослабленные дети куда-то тихо слиняли, а санаторий со всеми потрохами был продан неизвестно кому, и вместо зелёного штакетника по периметру вырос бетонный трёхметровый забор. И никто не мог знать, что за тайная жизнь там происходила, пока по соседству не начали строить особняки, по которым эту часть Агалатова прозвали «Рублёвка light». Судьба особняков складывалась по-разному. Кто-то строился и вселялся, кто-то строился и продавал, кто-то, не рассчитав финансовых сил, вообще бросал дело на полпути. Песцову повезло. Неподалёку от бывшего санатория обнаружился как раз такой недострой. Законсервированный до лучших времён и, видимо, из-за туманности каких-либо перспектив – неохраняемый. С его чердака вполне возможно было полюбопытствовать. Что Песцов и делал.

И чем больше наблюдал, тем сильнее проникался чувством, что за забором нечисто. В самом прямом и непосредственном смысле этого слова. Правду сказал мудрый Александр Григорьевич – тот ещё был домик-пряник, терем-теремок… В направленном микрофоне с параболическим отражателем – тишина. В лазерной подслушивающей системе – ноль. Микрофон-стетоскоп для прослушивания сквозь стены молчит, как тамбовский партизан. Противоударный, заброшенный на территорию «жучок» не подаёт никаких признаков жизни. Только-то и остаётся, что лежать вот так на пузе и наблюдать. Днем, ночью, в инфракрасных лучах и в видимом спектре. И чувствовать, как начинает ехать крыша: объект ясно различим и вполне обитаем, но при этом ни тепла, ни звука не излучает. Словно кто его накрыл толстым пуховым одеялом с абсолютной прозрачностью. Гектара этак на два…

– Ты, касатик, не робей, не ссы и не сомневайся, – морально поддержала Песцова Надежда Константиновна. – Ты себе думай не о том, чего всё равно не уразумеешь, а о тех, кто в теремке обитает…

И Песцов продолжал наблюдать. В бывшем санатории, вернее, в его административном корпусе блока обретались трое мужиков – крепких, плечистых и… совершенно неправильных. Ну не бывает такого, чтобы три мужика, с виду далеко не интеллектуальная элита, не пили водки, не водили баб, не играли в карты, а главное – ни ногой с территории. Даже за жратвой. С осени они, что ли, закормленные или, может, молитвой и Святым Духом? Да нет, причина была скорее всего совершенно иная. Мало-помалу у Песцова создалось впечатление, что ребятам было просто не выйти. Словно скорпионам, брошенным умелой рукой в террариум с высокими стеклянными стенками.

– Они, стервецы, живучие, сколько ты их ни режь, – высказалась в плане мужиков Надежда Константиновна. – Нужно или хребет ломать, или жабры рвать, или башку откручивать. И ещё они в темноте видят. Так что, касатик, смотри, построже там с ними, без компромиссов.

Помимо громил, за забором имела место собака. Огромный чёрный кобель. Неведомой породы и тоже совершенно неправильный. Он не лаял, не рычал, не бежал к миске, не присаживался по нужде… и бродил, бродил, бродил строго кругом, по периметру забора. Уходил на отдых лишь в полночь, как-то втискиваясь в щелястую будку величиной со скворечник. Отверстие в ней, кстати, было почему-то не круглым, а в виде ромба, каким принято помечать бубновую масть…

Вечер выдался пасмурный, хмурый, луну прятали тучи.

Прочитав про себя все стихи, которые помнил, Песцов поднялся, развернул обёртку, давясь, впихнул в себя осточертевший приторный «Баунти» – для глаз, – снова лёг и уставился в бинокль ночного видения. Прибор был замечательный, очень дорогой, со специальной подсветкой и электронным приближением. Только хрен – одеялу, куполу, стенкам террариума на заокеанскую технику было плевать.

Плюнул в конце концов и Семён. Встал, прислушался, собрал вещички и медленно, не поднимая пыли, пошёл по чердаку к лестнице. Спустился, тихо открыл окно, выбрался на улицу и прикрыл за собой рамы. Дальше – между скелетов яблонь, через хлипенький забор, по сельским пустынным улицам к трассе. Там, на неприметном съезде в лес, стояла его вторая машина – серый «Жигуль»-семёрка. Автомобильчик кое-что видел на своём веку, однако, на зависть сверстникам, заводился с полпинка и бегал, когда было надо, ещё как резво. При этом внешне – скромненький, ржавенький, с убогими обводами, не вызывающий каких-либо вопросов, кроме разве подробностей происхождения талончика техосмотра…

Питерское начальство традиционно держало казённые дачи, а ныне держит собственные дома в Курортном районе и ездит туда по Приморскому шоссе. Соответственно, Приморское шоссе у нас испокон веку гладкое и ухоженное, его всегда вовремя ремонтируют и вообще содержат в образцовом порядке. Приозёрской трассе в отношении начальственных обиталищ повезло существенно меньше. Есть, конечно, несколько точек, куда же без этого, но туда хозяев и гостей доставляют вертолётами. Вертолёты весело стрекочут над головами автомобилистов, чьи железные кони теряют подковы на рытвинах и поперечных трещинах, избороздивших старый асфальт.

Добравшись до Осиновой Рощи, Песцов с большим облегчением запарковал «семёрочку» возле конноспортивного комплекса, который, как он знал, ночью охраняли злые собаки. И зашагал дальше пешочком, минуя пост ДПС. Лучше ножками по дороге, чем светить ментам без надобности автомобиль!

Третья машина, голубая «Нива», дожидалась его на парковке у нового «Максидома». Вырулив на свободную в этот час Кольцевую, Песцов прибавил газу и начал было размышлять о макаронах по-флорентийски (с сыром, анчоусами, гренками, ветчиной, в томатно-оливковом соусе… ох…), а также о щах с потрошками и томлёной картошке с хрустящими «Охотничьими» колбасками, которые подавали в «Русском дворе»…

Полёт его гастрономических фантазий был прерван звонком. Прорезалась Надежда Константиновна.

– Ты, касатик, где? – осведомилась она. – А, хорошо, ладно, молодец. Поворачивай оглобли направо, там после метро сквер. Напротив сортира стопори, подойду через пять минут. Ну всё, давай, голубь мира, лети.

Песцов содрогнулся, поняв, что аппетит у него отшибёт всерьёз и надолго, непроизвольным движением заранее включил вентилятор… и поехал, как велели, к сортиру.

Надежда свет-Константиновна была уже на месте. Во всей красе и несравненном благоухании. На самом деле умом Песцов уже понимал, что и вонь, и манеры, и жуткий гардероб являли собой не более чем камуфляж. Защитную окраску. Иногда он ощущал позывы праздного любопытства – какая ты на самом деле, вот что интересно бы знать?.. – однако по большей части ему хотелось забыть о говённо-могильной старухе и никогда больше не вспоминать, и нынешний момент исключением не был.

Вот Надежда Константиновна залезла в машину, стукнула палкой, поправила шляпку и этак по-матерински уставилась на Песцова:

– И-и, как ты, касатик, осунулся, с лица спал. Всё в трудах да заботах. На-кась, голубь, поклюй хлебушка, съешь-ка ты пирожок. С требухою да с ливером, я бедным пекла… – И она взялась было за котомочку, брезентовую, истёртую, напоминающую солдатский грязненький сидор. – Щец, да с потрошками, уж ты извиняй, не варила…

Излишней брезгливостью Песцов не страдал никогда, но при мысли о щах с пирожками из её рук ему захотелось выскочить из машины и блевануть – не в сортире, потому что до туда ещё надо было успеть добежать, – а за ближайшим кустом.

– Благодарствую, – ответил он деревянным голосом. – Сыт. И вообще, пост держу.

– Ну, касатик, как знаешь. – Старуха усмехнулась. – С тобой говеть не собираюсь. Потому как организму требуется белок. Работа вскорости предстоит адова – в домик-пряник идём во вторник, на следующей неделе. Так что, касатик, бросай свой пост и берись за ум. Точнее, за макароны заморские, в соусе, да за колбаски «Охотничьи». Готовься давай, какой стол, такая и музыка. А я пойду пироги детям отдам…

Тут она вдруг подмигнула – настолько не по-старушечьи, что Песцов вздрогнул. Вышла и, распугивая прохожих, двинулась к метро. Семён опустил в машине оба окна, натянул на уши воротник свитера и поехал дальше, надеясь, что запах подвала с крысами не успел навсегда впитаться в сиденье. Готовиться – значит, готовиться. И дело было не только в белках.

Варенцова. Плохие известия

– Ну всё, товарищи офицеры, все свободны, – отпустил начальников отделов генерал. Коротко вздохнул и посмотрел на Варенцову. – А вас, товарищ полковник, попрошу остаться. – Подождал, пока все выйдут, снял очки, подышал на стёкла, начал драить замшей. – Плохие новости, Оксана. Судья Клюев изменил Брянцеву меру пресечения. Отпустил под залог. Ещё вчера…

– Что? – не поняла Оксана. – Как изменил?

– Как-как. Как обычно, – усмехнулся генерал. – Согласно ходатайству защитничков, своим мотивированным постановлением. Судья он, блин, или не судья?.. Брянцев у нас, оказывается, тяжело болен, социально не опасен и помешать установлению истины или продолжать преступную деятельность не в состоянии. Совсем плох. Только вот бегает хорошо. Во всяком случае, по месту регистрации его уже нет. Кто бы сомневался…

– Вот пидор в мантии, – не удержалась Варенцова. – Олег, это ж что ж такое делается-то, а?

Генерал промолчал, хотя ругаться стоило – и по-чёрному, и по-матерному, и во весь голос. Мало того что майор Наговицын погиб, скотина Панафидин ушёл и операция фактически провалилась, так судья ещё и отпустил единственную зацепку – задержанного Брянцева, курьера-связника. И к гадалке не ходи, по указке из державного высока. Ведь красная ртуть – это вам не хухры-мухры. Стратегический секрет нашей родины. А там, где государственные тайны, там крутятся ой-ой-ой какие деньжищи…

– Ты, Оксана, у меня вообще-то смотри, – генерал помолчал, кашлянул, – не наломай дров. Я ведь тебя знаю… Судейский-то этот, верно, не сам по себе, равно как и Панафидин. Плетью обуха не перешибёшь. Наговицына самому до слёз жалко, славный был парень… Эх, блин, скорей бы…

Эту загадочную фразу Варенцова расшифровала без труда, ибо отлично знала светлую генеральскую мечту: не дожидаясь повышения, выйти в отставку, засесть на девяти сотках в Орехове и никогда не включать ни телевизор, ни радио. Слушать только птичек на ветках и дождь по крыше. Ставить в печку чугунки, а газеты использовать исключительно на растопку… А не пошло бы всё к ядрёне маме? Прилетит астероид, так узнаем и без газет…

– Понятно, товарищ генерал. Есть не наломать дров. – Варенцова поднялась. – Разрешите идти?

– Еще раз говорю – не лезь, – мрачно глянул генерал, засопел и ударил по больному: – Глеба вспомни. Вспомнила? А теперь иди.

И Варенцова пошла. К себе в отдел. Атмосфера там была конкретно похоронная – у плохих вестей очень длинные ноги. Никто в глаза начальнице не смотрел. Кто пялился в пол, кто в бумаги, а кто в ближайшее будущее. Стоит ли, как Паша Наговицын, получать пулю в живот, чтобы потом какая-то сволочь из суда одним росчерком поставила жирный крест на всём, за что ты погиб? Осталось ли у богоспасаемого отечества хоть что-то святое?.. И что есть отечество? Берёзка в поле и туман над Невой – или чья-то жадность в макияже патриотических лозунгов?.. Чему служим, ребята?..

– Петенька, зайди, – вызвала Оксана в свой кабинет Седова. – Значит, так, слушай меня внимательно. Есть у городской Фемиды служитель один, некий Николай Васильевич Клюев… Что, наслышан? Полностью в курсе? Ну, значит, мы друг друга поняли. В общем, я хочу знать об этом Николае Васильевиче всё, вплоть до того, как часто он меняет носки. Он мне нужен даже не голый – вывернутый наизнанку… Ты, Петр Борисович, меня ясно понял?

Последнюю фразу Варенцова произнесла тихо, но так зловеще, что у Пети мурашки пробежали по спине. Пантера собиралась выпустить когти. Он подготовит ей трамплин для прыжка…

И в который раз останется в стороне…

– Куда уж, Оксана Викторовна, ясней-то, – поднялся Седов. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте, – посмотрела ему в спину Варенцова, достала телефон и набрала номер Толи Воробьёва. – Анатолий Дмитриевич, привет. Что, по голосу узнал? И рад?.. Я тоже… Хотя вообще-то радоваться особо нечему. Паша Наговицын погиб. Да, скоро девять дней. Нет, лучше не по телефону. Да, давай. Да, знаю. Хорошо, буду через час. Ну всё. До встречи. Пока.

Слышимость по мобильной сети нынче хрустальная, не то что по городской, и Оксана явственно расслышала, как заскрипел зубами Воробьёв. Ещё бы, они с Наговицыным когда-то были напарниками. А за напарников не только американские полисмены встают на дыбы. Не всё кругом продаётся и покупается. Есть и святое…

Краев. Кочан с корешками

– Хм, давление в норме, рефлексы тоже… – Васька Гусев подмигнул Краеву, сел и принялся заполнять историю болезни. – Ну а дальше будем смотреть.

Ох, течёт время. В школе, помнится, Васька был тощим, вечно взъерошенным обормотом, двоечником и разгильдяем, бедой учителей. Он и сейчас не особенно растолстел, но в коридоре персонал в белых халатах вытягивался перед ним в струнку. Кому, стало быть, Васька, а кому – Василий Владимирович… А вот голова полысела. Наверное, от избытка ума. На сей счёт, кстати, без шуток. Где интенсивный мыслительный процесс, там усиленное кровоснабжение, а с ним и повышенный теплообмен…

– Ну что, с Богом. – Гусев поднялся, коротко вздохнул, сунул ручку в нагрудный карман халата. – Посмотрим на эмэртэ,[83] отчего это твой кочан безобразничает.

Ручка у него была роскошная – «Паркер», не иначе подарок благодарного клиента. А халат – безупречно отглаженный, зеленоватого, хирургического оттенка.

Томограф находился на первом этаже, в удивительно уютном, вовсе не пугающе медицинском помещении. И присматривала за ним миловидная, круглолицая дама, чем-то похожая на добрую воспитательницу из детского сада.

– Зинуля Викторовна, это мы, – бодро сказал ей Гусев. – Помните, я настоящего живого писателя обещал к вам привести? – Дама расцвела, во все глаза разглядывая настоящего живого писателя, а Васька деловито повернулся к Краеву. – У нас, брат, здесь порядок, как в аэропорту: всё железо долой, мобильник выключить, часы снять. Обувь тоже снимай и давай ложись вот сюда. На спинку!

Оставшись в одних носках, Краев осторожно шагнул за матовую стеклянную перегородку. Устроился на удобном анатомическом ложе и, слегка робея, приготовился отдаться в объятия томографа. Помнится, в каком-то классе у них был в одном из учебников, кажется по физике, параграф о мирном использовании атома. И картинки при нём. В частности, рисунок человека, лежащего под массивным аппаратом для рентгеновского просвечивания. Так вот, балбес Васька, Олежкин сосед по парте, немедленно дополнил рисунок здоровенным сверлом, нацеленным из аппарата прямо в пузо больному… Почему-то Краеву часто вспоминался этот рисунок, и вот… «Не думал, не гадал он, никак не ожидал он…»

Щёлкнула закрываемая дверь, Зинуля Викторовна нажала клавиши, на голову Краева надвинулось что-то хитрое, массивное, негромко урчащее. Процесс пошёл – ядерный магнитный резонанс принялся считывать из писательских мозгов ещё не придуманные сюжеты. Краев лежал и вспоминал, как они с Гусевым были влюблены в первую красавицу класса. Дрались в кровь, гнусно домогались, приглашали в кино и кафе-мороженое. Ленке было не до сопляков – она была влюблена в учителя физкультуры. Десять лет спустя Краев увидел её на вечере выпускников. Двойной подбородок, аляпистый макияж и третий развод…

Наконец урчание стихло, зажглась зелёная лампочка, Краев с облегчением поднялся, надел туфли. Снова щёлкнула дверь, появился Васька с помощницей.

– Ну что? – жизнерадостно осведомился одноклассник. – Страшнее пуль душманских?

Он сразу показался Краеву слишком уж бодрым.

– Спасибо, – сказал он врачихе, чуть было не назвал её «Зинулей Викторовной», но постеснялся.

– Да уж не за что, – отозвалась та. Кивнула и сразу уткнулась в монитор. Добрая воспитательница, которую кто-то очень расстроил.

Снова пошли по лестнице, теперь уже наверх, в гусевские апартаменты. Там было все по-прежнему – скучно. Неслышно работал кондиционер, мерно постукивали часы, на экране ноутбука, оставленного на столе, менял красивые пейзажи скринсейвер.

– Присядь, Олег. – Гусев помолчал, прокашлялся, глянул исподлобья. – В общем, так. Тебе в больницу надо, в стационар. С направлением помогу…

Взгляд у него был какой-то бешеный, затравленный, полный безысходной тоски, чувство собственной беспомощности явственно читалось в нём.

– Постой-ка, Вася, постой, – нахмурился Краев. – Хорош туман напускать. Давай колись, что там у меня в башке высветилось. В обморок небось не грохнусь. – Васька открыл рот, но Краев поднял руку. – И про врачебную этику ты мне не втирай! Я на эту вашу этику ещё в Афгане положил, когда мне ногу штопали без наркоза… Ну, не тяни, режь!

– Режь… – угрюмо сгорбился Гусев. – Если бы! Опухоль у тебя. В мозгу. Неоперабельная. Нету на сегодняшний день таких технологий. Современная медицина может только до некоторой степени продлить тебе жизнь и уменьшить боли. В условиях стационара…

«Вот так. Вот оно и случилось. То самое, о котором все знают, что оно однажды произойдёт, но – не прямо сейчас, не здесь, не со мной…»

– И сколько у меня… ещё времени? – ощущая странное спокойствие, поинтересовался Краев. – В смысле, не до полного конца, а пока меня ещё не полностью скрючит?

«Тьфу ты, блин, говорить уже разучился…» На самом деле, если хорошенько разобраться, он знал это давно. Может, подсознательно, но – знал.

«Все там будем. Рано или поздно. Важно только – как…»

– Думаю, месяца три-четыре, максимум полгода, – буркнул Гусев. Правду говорят умные люди: никогда не берись лечить родственников. И близких друзей. – Точней не скажу. Одно знаю определённо: прогноз самый неблагоприятный. Так насчёт больницы…

– Ага, – сказал Краев. – Щас. Малой скоростью в небеса, как капуста на овощебазе? – Краев, как и всё их с Гусевым поколение, в своё время изрядно отработал на тех самых овощебазах, и однажды его поразило зрелище: кочан, с одного конца уже гнивший и невыносимо смердевший, как способна смердеть только гнилая капуста, с другого ещё пытался выпускать корешки из срезанной кочерыжки. – Не, Вась, то есть спасибо, конечно… Но как кочан – не хочу…

«Вот сука судьба. В бэтээре горел, в засады попадал, на мины наступал – и ничего, жив остался…»

– Ладно, – быстро посмотрел на него Гусев, сел, принялся выписывать рецепты. – Вот это каждый день. Вот это в момент приступа боли. Вот это…

– А знаешь, Вася, что интересно, – неожиданно усмехнулся Краев, – где-то я читал, будто рак мозга – профессиональный недуг шахматистов. А я шахматы терпеть не могу…

– Дурак!!! – прорвало Гусева, да так, что «Паркер» затрясся и запрыгал в руке. – Клоун тряпичный, шут гороховый!.. Я ему о жизни и смерти, а он шутки мне шутит!.. – Гусев запнулся, помолчал, скрипнул зубами. – В общем, если станет совсем хреново, звони… Попытаюсь хоть что-нибудь…

«Если, – мысленно передразнил его Краев. – КОГДА…»

Вслух он сказал:

– Слушай, там небось денег надо… За агрегат, за осмотр…

– Вот я и говорю: дурак, – не то чтобы обиделся, просто констатировал Гусев. – Катись. – И уже в спину ему тихо пробурчал: – А Ленка, задрыга, того не стоила…

«Сходил, называется, с одноклассником повидался, – точно заведённый, твердил Краев по дороге домой. – Сходил, называется…»

Всё-таки его понемногу начинало колбасить. Страшно это, когда впереди – ничего. Совсем ничего. Грамотные небось, телевизор смотрим, книжки почитываем… Знаем, что опухоль мозга – это беспросветные муки и паралич, потом слепота и угасание разума. Будущее отменяется.

«…А значит, живи настоящим. Совершенно свободно, вне всяких законов, традиций и предрассудков. Всё равно терять нечего, а значит, нечего и бояться. И некого…»

– Смирно, – подошёл Краев к зябнувшему на перекрёстке гаишнику. Резко спросил: – Фамилия?

– Инспектор дэпээс гибэдэдэ гувэдэ старший прапорщик Козодоев… – автоматически ответил тот, после чего спохватился: – А вы сами-то, гражданин, кто будете, а? Кто? Что? Хрен в пальто? А ну стоять! А ну документ покажь! А ну…

Краев удалился – раскованно, безбоязненно и безнаказанно. Только на душе почему-то стало противно.

«Может, окружить себя, по совету Булгакова, рьяными собутыльниками и хмельными красотками? Да и прожигать, что осталось от жизни, сколько хватит денег, энтузиазма и сил?..»

Ещё противнее, чем вытаскивать фигу из кармана перед несчастным гаишником.

«Или удариться в благочестие, истинно уверовать, совершить паломничество к святым местам и вот там, где-нибудь в тернистом пути…»

Он представил себе эту картину, и его замутило.

«А что, если форсировать события и не затягивать решение вопроса? – Краев усмехнулся, впрочем невесело. – Нет, не дождётесь. Я ещё с поля боя не удирал, в штаны наложив. Если уж воевать, то до конца. Постой, постой…»

От внезапной мысли он даже остановился – ну да, всё правильно, воевать нужно до конца.

«Так. Поеду в Пещёрку. К этому чёртову монастырю, или что он на самом деле такое. И буду, сколько хватит сил, писать эту чёртову книгу. Хоть перед занудой совестью в грязь лицом не ударю…»

Ну а уж когда припрёт – можно и уйти. Выбрав местечко подальше от людского участия. Там, в болотах, подобных местечек небось…

Песцов. Крысид и ностальгия

– Ну, давай, моя девочка, давай. – Песцов посмотрел на термометр, качнул головой и придвинулся поближе к крысе. – Ну, давай уже, время пришло…

Крыса была большая, серая и не просто дохлая, а очень дохлая. Она висела вниз головой. Вот уже три дня висела на змеевике в ванной. Вносила свой посильный вклад в мокрое дело. Только вот что-то плохо вносила. Кажется, и температура соответствовала, и влажность, и сроки… а толку ноль. Ну и как прикажете идти на мокрое дело, когда всё так сухо?

Песцов сокрушался и был близок к отчаянию, ему хотелось надавить на крысу – в буквальном смысле, не в переносном. Он удержался, давить было нельзя, ибо законы мироздания неумолимы. Всё должно совершиться само, в гармонии, без насилия над природой. Иначе толку не будет, а будет эрзац, выдаваемый за достижение прогресса.

Он окончательно решил отлучиться из ванной, где просидел почти безвылазно последние семь или восемь часов, когда ЭТО всё же свершилось. Уже взявшись за ручку двери, Песцов оглянулся и увидел, что на носу крысы стала набухать большая мутная капля.

Быстрым движением подхватив давно приготовленный пузырёк, он сосредоточился и начал считать. Раз! – шлёпнулась в древний фотографический лоток первая капля. Два! – упала следом вторая. Точно вписавшись в паузу, Песцов поднёс пузырёк и принялся собирать то, что ему было нужно. Кадаврин, трупный яд. Субстанцию столь же мало изученную, сколь и добротно проверенную. Буквально в веках. Набралось немного, чуток на донышке, но этого должно было хватить на всех. И ведь никакая экспертиза не определит, сколько бы ни старалась. Ну почему, когда кого-то сживают со света и разгорается очередной шпионский скандал, средства массовой информации принимаются жонглировать невыговариваемыми названиями ядов и радиоактивных веществ?.. Кто будет городить огород и давать повод для сплетен, когда есть безошибочные народные средства…

– Ну вот и умница, вот и молодец, – похвалил Песцов крысу. И с чувством, нисколько не юродствуя, завернул в фольгу. – Сослужила службу, родная. Уж ты извини…

Затем поставил в холодильник яд, вымыл в ванной стену и пол и покатил на «Мерседесе» к морю. Там, на намытом берегу залива, расположился парк Ленина. Плохонький, одичавший, но со всеми приличествующими аксессуарами: памятником вождю, Пионерским прудом и аллеей Коммунаров. В десятке шагов от этой аллеи сплошным куполом поднимались заросли густого шиповника, донельзя плотные и колючие. Здесь Песцов присел на корточки, выкопал садовой лопаткой ямку и предал земле покойную крысу. Это была его личная традиция, важный, как он всерьёз полагал, компонент будущего успеха. Во всяком случае, назад Песцов шёл тихий и умиротворённый, настраиваясь на результат.

Прочие реалии не радовали.

Надежда Константиновна не преминула, напомнила в который уже раз: «Ты, голубь, так и знай, о стрельбе сразу забудь. О всяких там ноктовизорах – тоже. Фонарик светить, может, и будет… примерно как гнилушка лесная. Так что, касатик, колюще-режущее…»

Вот такая нынче ведьма пошла. Технически подкованная. Даром ли двадцать первый век на дворе.

«Ладно, колюще-режущее так колюще-режущее…» Въехав на территорию гаражей, Песцов миновал вахту и мойку, повернул налево и остановился у бокса под номером семь. Открыл замки, распахнул ворота, включил свет… Гараж был бетонный, просторный, а главное, с вместительной ямой-кессоном под досками пола. Картошки можно заложить хоть самосвал. Только Песцов, ежу понятно, там держал отнюдь не картошку.

Надев перчатки, он первым делом приступил к ревизии арбалетов. Коллекция у него имелась богатая… Один с двадцати метров пробивал трёхмиллиметровый стальной лист, то есть мог прошить не только борт «Жигуля». Другой отличался скорострельностью, позволяя всадить за минуту десяток стрел в мишень с открытку величиной. Песцов задумчиво погладил «девастатор», взвесил на руке «сафари-магнум», «профессионал»…

«Нет, – решил он, – возьмём, пожалуй, вот это».

«Вот это» – был штучный, сделанный на заказ экземпляр. Всё в этой машине соответствовало последнему слову техники: композитные дуги, прицел, предохранитель, надёжнейший спуск. А уж болты…[84] Восьмидесятиграммовые, со спиральным остриём, бритвенно-острые. Причём сделанные из особого сплава, почти мгновенно корродирующего в солёном растворе. Сиречь в крови.

Метательное оружие составляло личную инициативу Песцова. Будем надеяться, ненаказуемую. Выбрав арбалет, он занялся оружием рекомендованным, колюще-режущим: выбрал титановую, на манер малой сапёрной, лопатку с волновой заточкой, клинок вроде мачете, с незаметными глазу алмазно-прочными зубчиками на лезвии и «летающий» – ох, ностальгия! – спецназовский нож, таивший в себе могучую пружину. Остальные сборы были рутиной. Одежда, обувь, ещё кое-что по мелочи… У него оставалось часов пять на то, чтобы поспать перед трудовой ночью, и он не собирался терять ни минуты.

Варенцова. Ретроспектива 1

Жара пришла в столицу решительно и бесповоротно. Кремлёвские звёзды в вышине истекали рубиновым свечением, «дышал» под ногами асфальт, народ стоически прел в кроссовках и «варёных» заокеанских штанах. Воздух был тяжёл, плотен и наполнен бензиновым угаром, чувствовалось, что дело кончится грозой, но когда – один Бог знает.

В Москве есть улицы, есть проспекты и переулки и есть шоссе. Одно из них называется – шоссе Энтузиастов. Как вы думаете, любезный читатель, почему? Что представляется вам при слове «энтузиасты»? Правильно, тайга, гитара, палатки, новое месторождение, Байкало-Амурская магистраль… А вот и неправильно! Указанное шоссе есть не что иное, как переименованный Владимирский тракт. Энтузиасты же – в данном случае революционеры, которых жестокий царизм гнал на каторгу в кандалах…

Правда, стройная девушка, что весело топала по городскому шоссе, подходила скорее под первое, более привычное определение энтузиаста. Она только что сдала первый госэкзамен – научный коммунизм – и чувствовала себя без пяти минут молодым специалистом. Который совсем скоро отправится по распределению куда-нибудь далеко. Туда, где кончается асфальт и начинается настоящая жизнь…

Оксана миновала бульвар и свернула туда, где у магазина «Мясо-рыба» рядком стояли автоматы с газированной водой. Газировка присутствовала четырёх сортов: просто с углекислым газом и облагороженная сиропами – яблочным, грушевым и аскорбиново-лимонным. Стаканы, правда, давно растащили местные алкоголики, но Оксану и это не напугало. Она без колебаний сполоснула руки в мойке для стаканов, бросила в прорезь три копейки и, быстро сложив ладони лодочкой, подставила их под струю прохладной шипучки. Есть в жизни счастье!

Тучная мороженщица, сама какая-то полурастаявшая от жары, так не считала.

– Нету сахарных, вышли все, – почти с радостью ответила она Оксане. – Остались только пломбирные полуторта и трубочки по двадцать восемь копеек. Брать будете?

– Давайте черносмородиновую, – кивнула Оксана и начала отсчитывать на ладони мелочь…

И тут где-то за бульваром заревела сирена пожарной машины.

– Ну вот опять, оглашенные, – взяла монеты мороженщица, не глядя открыла крышку, достала, выпустив белое облачко, увесистый замёрзший цилиндр. – Всё ездют и ездют, надоели уже. Не на пожар. Не иначе как за водкой. Нате. Берите.

Оксана взяла мороженое и отправилась искать скамейку, желательно в тени, потому как есть на ходу – значит себя не уважать. Так ей бабушка говорила. А вой сирены всё приближался, и, выйдя на тротуар, Оксана увидела голосившую машину – та красной молнией летела к перекрёстку. Наверное, действительно на пожар…

Что конкретно случилось на перекрёстке, Оксана сразу не поняла. Она просто увидела, как большой фургон тронулся по зелёному свету и плавно, точно в замедленном кино, выехал прямо под завывающий сиреной пожарный автомобиль.

Сирена закричала так, как кричали, говорят, под бомбами раненые паровозы, захрипела и смолкла. Красная машина перевернулась, страшно проскрежетала по мостовой и замерла, из её чрева, словно выпущенные внутренности, потянулись шланги, шланги, шланги… Шумно проснулся гейзер под расплющенным капотом фургона, воздух пронзили крики, стоны, всхлипы, матерная ругань…

…Народ у нас, кто бы что там ни говорил, в массе отзывчивый и дружный, особенно если беда. Кто-то со всех ног кинулся к телефонной будке (о мобильниках в те годы мы и не слыхали), кто-то выскочил с огнетушителем, кто-то бросился вытаскивать из покорёженных кабин пожарных и водителя грузовика… Всё же в тот день ангелы-хранители пребывали на высоте: пострадавших выпутывали из обломков – бесчувственных, окровавленных, контуженных, с разбитыми лицами, но живых.

Третьей машиной, пострадавшей в аварии, оказалась красная «шестёрка», на которую отбросило грузовик. Деревянный, обшитый металлом кузов от удара сорвался с места и рухнул несчастному «Жигулю» прямо на крышу. Всхлипнул смятый металл, лопнула передняя шина, с хрустом раскрошилось стекло…

Куда подевалось из рук только что купленное мороженое и как она оказалась у разбитой «шестёрки», Оксана потом так и не вспомнила.

Внутри машины сидели двое, крепкие, коротко стриженные парни. Жутко окровавленные, но живые, шевелящиеся…

– Эй, вы как? – окликнула девушка и попыталась открыть заднюю дверь.

– Нормально, – бодро отозвался водитель. Вытер ладонью заливавшую глаза кровь, опустил спинку кресла, переполз назад и сквозь дверцу, открытую Оксаной, вылез на белый свет.

У него были поранены руки, рассечена бровь, а слева на лбу наливалась чудовищная шишка.

– Чепуха, – сказал выбравшийся следом пассажир. – Легко отделались.

Сам он был в относительном порядке, если не считать чужой крови, испортившей светлую куртку. Статный, уверенный, ладный, симпатичный и жутко неотразимый.

– Будем знакомы, – сказал он. – Я Олег.

Оксана тем временем распотрошила автомобильную аптечку, достала бинт, вату, перекись водорода – и вдруг заметила, что глаза у водителя были янтарные, бездонные, а на носу смешные конопушки.

– Глеб Богданович Варенец, – представился он.

А улыбка у него была озорная, очень искренняя, какая-то мальчишеская.

Вот так оно, оказывается, и происходит…

Вот так оно и произошло…

– Ну что, позвоню-ка я на базу, – вздохнул Олег. – Пора нам убираться отсюда.

Оксана не успела задуматься над загадочной фразой. Прибыли машины «Скорой», прилетели пожарные, подтянулись, оглушая сиренами, гаишники. Подошёл капитан, усатый и мрачный, взглянул на сплющенного «Жигулёнка»:

– Эй, чьё транссредство? Где водитель? Где документы?

Судя по интонации, ребятам очень даже светило оказаться во всём виноватыми.

– Наше транссредство, – сразу отозвался Олег. Вытащил и показал капитану маленькую красную книжечку, отчего гаишник, точно по волшебству, сделался чутким и деятельно сочувствующим:

– Ох ты господи… Вот беда-то… Ну да ничего, это мы сейчас…

И начались форменные чудеса. Тут же появился кран, капитан подключил своих и рьяно, будто это был его родной «Жигуль», стал руководить процессом спасения. Скоро с машины был снят придавивший её огромный сундук, колесо заменено и даже двигатель, вопреки всем хулителям «ВАЗа», благополучно запущен. Может, и вправду наша милиция нас бережёт? Особенно если за пазухой у нас кое-что есть… красное и прямоугольное…

Вот так и прилетело к Оксане её женское счастье. Почти артиллерийским снарядом. Который, как известно, два раза в одну воронку не падает…

Краев. Любители гробовой тишины

Когда он добрался домой, было время обеда.

– Ты меня уважаешь? – сразу задал ему Рубен традиционный русский вопрос. И, не дожидаясь ответа, потащил Краева к столу. – Будем хаш кушать. Хоть и не утро после попойки, но все равно хорошо.[85]

Ещё как хорошо! Из говяжьих-то ножек и разварного рубца, да с тёртой редькой и чесноком, не говоря уже о лаваше…

Краев отвалился от стола отяжелевшим и добрым, исполненным всепрощения и склонным к мудрому созерцанию. Однако всё же залез в древнюю, даже в компьютер не привнесённую записную книжку и нашёл-таки номер Коли Бороды.

Наичернейшего следопыта, копалу из копал. Собственно, Коля был трофейщик Божьей милостью, совершенный универсал.[86] С ним Краев познакомился, когда писал «О Блокаде, как она есть». Сошлись легко, точки соприкосновения высветились моментально – Коля тоже воевал в горячей точке, где-то в Африке, в государстве Серебряный Берег. Служба там, по его рассказам, была тяжела необыкновенно. В особенности для тех, кто пренебрегал запретом на секс с местными девушками. И не потому, что политработники так уж свирепствовали насчёт морального кодекса. Просто там, в Африке, народ припеваючи живёт с такими бактериями, от которых у европейца может запросто отвалиться главный мужской причиндал. И лекарства против этого наука ещё не изобрела. А ведь предупреждали балбесов…

Эх, Коля Борода, только бы ты сейчас на линии оказался!..

Краев набрал номер, поднес трубку к уху, услышал знакомый голос и несказанно обрадовался:

– Колян, ты? Это Краев Олег, по литературной части. Что, помнишь? И любишь? Самой братской любовью? Мерси, тронут до слёз… Колян, мне с тобой поговорить надо бы. Не, по телефону не стоит… Что, на Васькином? У Крузенштерна? Через час? Очень хорошо, буду.

Через пятьдесят минут он уже смотрел на блики, скакавшие по мелким волнам, на чаек, на суда, на бронзового адмирала. Говорят, курсанты-моряки одевают его в день своего выпуска в тельняшку. Огромную, специального пошива, согласно нерушимой традиции…

Коля Борода прибыл точно, минута в минуту, на огромном, как глыба, фиолетовом джипе. Наши люди на таких в булочную не ездят.

– Мастерам пера наше пламенное здрасте…

– Мастерам лопаты, – ухмыльнулся Краев, – тем же концом по тому же месту. Ну привет, привет.

– Эх, жаль, выпить нету. – Коля братски обнял его, сплюнул в Неву и перешёл к делу: – Ну что, брат, очередной шедевр готовишь? Информацию роешь?.. Только я, наверное, тебя огорчу, у меня теперь ничего интересного. Перековался, живу по уставу, чту закон… Прикинь, поисковым отрядом командую. Разрешения, согласования, лицензирование… и прочая хрень. Короче, весь беленький и пушистый, аж тошно.

На первый взгляд он производил впечатление весельчака, открытого и доброго рубахи-парня, но в соответствующих кругах о нём ходили легенды. Достаточно суровые. Когда много лет назад на него попробовали наехать конкуренты, он взял да и устроил им настоящий Сталинград. На невской многострадальной земле снова рвались мины, свистели осколки, лаяли шмайсеры и лилась кровь. После чего настала тишина. Гробовая. В буквальном смысле. И стояла долго… Коля Борода был не тот человек, с которым стоило портить отношения, ну да Краев об этом не держал даже и мысли.

– Не, Колян, – улыбнулся он. – Дело у меня личное, сугубо шкурное. Ты уж извини… Ствол нужен позарез. Тяжело в России без нагана.

– Вот сука жизнь, – расстроился Борода. – Никакого покоя честным налогоплательщикам. Дожили, называется. Если уж писатели за стволы стали хвататься… – Он вытащил «Pall Mall», вопросительно посмотрел на Краева, уважительно кивнул и щёлкнул зажигалкой. – Правильно, а я вот, дурак, всё травлюсь, прямой дорогой топаю к раку легких… – И Коля глубоко затянулся, словно желая показать, как далеко он зашёл по этой дороге. – Значит, так. Могу парабеллум ноль восьмой,[87] вальтер пэ-тридцать восемь,[88] наш наган калибра семь шестьдесят две. Если намерения серьёзные, то нет проблем с трёхлинейкой,[89] винтовкой Маузера или эм-пэ сороковым.[90] А если совсем уж припёрло, рекомендую эмгэ-сорок два[91] – решает все проблемы, причём радикально. Пару недель подождёшь? Раньше никак – завтра в Долину смерти[92] еду, а там – мама, роди меня обратно, детки, личный состав. В общем, недели через две, когда буду в Питере, подвезу… Потерпит?

– Да меня, Колян, самого через две недели в Питере уже не будет, – погрустнел Краев. – Такое навалилось… Рассказывать неохота…

Похоже, Борода расслышал в его голосе некие нотки. Перестав улыбаться, он бросил сигарету и поманил Краева к джипу. Сдвинул в багажнике резиновый поддон, потревожил обивку пола, приоткрыл потайной лючок и… вытащил наган.

– Вот, владей. Проверено, осечек не даёт. И чистый, я отвечаю.

– Спасибо. – Краев взял, взвесил на руке, кинул благодарный взгляд и спохватился: – Сам-то ты как? Без напряга?

– Абсолютно, – рассмеялся Борода. – Во-первых, не последний, а во-вторых, там, в Долине, этих стволов… В прекрасной сохранности… Особенно если в кобуре лежал да в суглинке… Нашим детям ещё хватит. А может, и внукам.

Подмигнул Краеву и принялся приводить интерьер в порядок. Лючок на защёлку, фирменную обивку на место, на неё резиновый ковёр. Хрен что найдёшь, а если специально обученная собака – кто её видел, эту собаку, на гаишном посту? – вдруг что и найдёт, то хрен что докажешь. Машина наверняка по доверенности, хозяин – где-то далеко… Я не я и корова, соответственно, не моя. И на стволе, который скоро вновь там поселится, само собой, ничьих отпечатков. Ага, беленький и пушистый…

Краев вдумчиво убрал пушку подальше, проверил, как лежит, посмотрел на Бороду:

– Только без обид… из спасибо шубу не сошьёшь. Сколько с меня?

– Да ни хрена, – расцвёл Колян. – Ещё раз говорю, этого добра в Долине до жопы. А ты у нас один, надежда литературы. Пиши давай, твори, решай свои проблемы. А ещё, самое главное, не забудь про бумажку: мол, нашёл эту дуру в парке под кустом и несу сдавать в родную милицию. Внизу – ФИО, дата, подпись, место проживания. Каждый раз, как выходишь со стволом, не ленись, пиши по новой, чтобы свежая дата была. Сам знаешь: чем больше бумаги, тем чище задница… Ну что, брат, может, нам по пути? Я сейчас в ГДР…[93]

– «Мне в другую сторону», – рассмеялся Краев и протянул ему руку. – И ещё раз спасибо. Это для меня сейчас – как в бою, когда «рожком» выручают… Ну, бывай.

– Постой, – мягко придержал его Борода. – Тебе сны снятся? Про Афган?..

– Нет, брат, – тихо ответил Краев. – Не снятся. Ни про Афган, ни про баб, ни про что другое. Темно как у негра в жопе.

– А мне снятся. – Коля убрал руку с его плеча. – Каждую ночь, цветные. Джунгли зелёные, кровища красная, повстанцы чёрные… Есть там племечко одно людоедское – атси. Так они перед тем, как на праздник кого-нибудь съесть, человека живьём отбивают, точно свиную котлету… дубинами… все кости ломают, чтобы мясо было нежней… выдерживают сутки-двое, а потом в глине запекают. Эх… Ладно, брат, извини. Я об этом ни с кем не говорю, вот и… Ну всё, давай. Может, ещё когда встретимся…

«Эх, брат…» Краев снова пожал протянутую руку и вылез из гостеприимного джипа. Закрыть бы глаза и ехать, подрёмывая под уютное ворчание дизеля, – долго-долго… Прямо туда, где на старом паркете – квадраты пыльного солнца…

Дома он осмотрел наган, разобрал, почистил, поприцеливался, погрел в руке. Ствол и правда был хорош, в отличном состоянии, патроны ему под стать, без каких-либо окислов на капсюлях. Хоть сейчас бери и жми на спуск. Не подведёт.

«А подведёт – Бороду предъявами закидаю…» – идиотски рассмеялся он про себя. Не так страшен конец, как его ожидание. С ума спятить можно.

«Так, может, всё-таки не тянуть кота за хвост?..»

Краев зримо представил себе судорожные хлопоты Рубена с Тамарой, нашествие в квартиру милиции – и преисполнился отвращения. Потом перед умственным взором нарисовался тот самый котище. Огромный, рыжий и наглый. С длинным извивающимся хвостом…

«Тьфу, брысь!»

В комнате у него был старый шкаф с зеркальной дверцей посередине. Маленький Олежка любил забираться в него, как в таинственную пещеру. Мама, располнев и подурнев к старости, однажды заставила выросшего сына снять зеркало и переставить физиономией внутрь. Говорила, ей было очень уж тошно смотреть на собственное отражение. После её кончины Краев вернул зеркало на штатное место – по просьбе жены, да так и оставил, чтобы ненароком не выйти на улицу в футболке задом наперёд или наизнанку (водилось за ним такое, особенно в периоды творческого экстаза). Господи, думал ли он, что когда-нибудь ох как поймёт покойную маму!.. Что хорошего теперь могло показать ему зеркало?.. Этапы медленного угасания?..

Краев подошёл поближе, погладил деревянную раму и, привычно опустив веки, скинул пелену с глаз. Мир сразу изменился, сделался понятным и донельзя простым, знаки предначертанности людей и предметов высветились, как линии на ладони. Однако сам Краев отражался в зеркале окутанным какой-то зелёной дымкой, всё связанное с ним было расплывчато. Ни о чём определённом не говорили и вещи, с ним породнённые: стол, любимые джинсы (те самые, с крохотным пятнышком от укола…), ноутбук, книги на полках… даже древняя продавленная тахта, на которой он вырос и которую столько раз хотел заменить, но неизменно отступался, рука так и не поднялась вынести на помойку.

– Ну конечно, – снова перестал видеть Краев. – Закон подлости. Сапожник без сапог.

И замолчал, задумался – вспомнил, что то же самое сказал ему и поганец Панафидин, когда звонил в последний раз. Номер у него, помнится, был ещё странный, из одних семёрок, сулящих великий жизненный выигрыш…

«Так, так, так. – Краев сел, снова взял наган, почесал дулом висок. – Ну да. Непростой дядечка. Расщелина мудреца… А не из одного ли колодца мы с ним водичку хлебали?..»

К своим способностям Краев относился спокойно, без мистических всхлипов. Когда начал замечать за собой необычное, почитал соответствующие книжки и пришёл к выводу, что нечаянно причастился «ювенильной» водички – какой-то там первозданной и первородной, образующейся жутко глубоко в недрах земли. Воду эту, насколько он понял, никто из писавших о ней живьём не видал и подавно не пробовал, но все были премного наслышаны. Якобы она с первого глотка то ли капитально нарушала гормональный баланс, то ли, наоборот, выправляла, делая человека таким, каким его изначально замыслил Творец, – тут мнения пишущих расходились. Естественно ли для человека умение входить в транс, или, по-научному, вызывать изменённое состояние сознания? Нужно ли человечеству через одного быть Аполлониями Тианскими,[94] пифиями, Вангами, Нострадамусами и Кашпировскими?.. Или была-таки сермяжная правда в легенде, рассказанной Панафидиным? Может, не зря таилась живая водичка в глубокой пещере, поди до неё доберись?..

Слишком умные мысли до добра не доводят. Или это шевельнулись вселенские закономерности – за всё надо платить?..

«О господи…»

Смутное желание почесать правый висок переплавилось в знакомую тяжесть. И начало расти – спокойно, уверенно так, явно не собираясь реагировать на всякие там анальгины и седальгины. Краев знал, что такое боль, он умел терпеть, но это было нечто особенное. Волю расплющивала бетонная плита, уходила способность к разумному действию, к какой-то борьбе, оставалась лишь бессмысленная животная мука… Когда у Краева из ноги вытаскивали осколок, боль была, пожалуй, острее, но в тот раз помогала держаться надежда, что это не навсегда, что рано или поздно всё кончится и пройдёт. А сейчас не было ничего. Ни надежды, ни будущего.

Гусевское снадобье, купленное по страшному рецепту в особой аптеке, лежало в коробочке на столе, но комок страдающей биомассы, звавшийся когда-то писателем Краевым, хотел уже только одного: свернуться клубком на старом паркете и ждать, не двигаясь… неизвестно чего. Всё же он поднялся, медленно протянул руку, вылущил из фольги маленькую таблетку… подержал её на ладони, соображая, зачем она здесь нужна, и борясь с тошнотой при мысли о глотке водопроводной воды, до которой, собственно, ещё требовалось доковылять… наконец сунул таблетку в рот и запил томатным соком, счастливо не убранным в холодильник. Снова скорчился на полу и успел прийти к выводу, что снадобье не подействовало. Но потом из зеркала в косых солнечных лучах вышла мама, склонилась, погладила по головке, и бетонная плита вдруг начала крошиться, обращаться в безобидный песок и ручейками стекать прочь. Предельно измотанный физически и морально, Краев кое-как переполз на тахту и уснул, точно провалился, даже не раздеваясь…

Как всегда, ему ничего не приснилось.

Песцов. Коробочка в сейфе

Электрический свет витрин, разлившийся над городом, застал его за вполне средневековым занятием: натянув защитные перчатки, он тщательно смазывал оружие ядом. И арбалетные болты, и титановую лопатку, и нож-мачете, и летающий клинок… На войне как на войне: выживает подлейший.

Затем он совершил прощальный круг по квартире. Примерно так отпускник, отбывающий на десять дней в Турцию, проверяет, все ли вилки вытащены из розеток, что там с газовым краном и надёжно ли перекрыта в ванной вода. Только перед Песцовым вопросы стояли куда как серьёзней…

Было начало одиннадцатого, когда в «Мерседес» погрузился эдакий прилично одетый интеллигент, правда с липовыми документами. Без приключений доехал до огромного дома-тысячеквартирника, пересел в запаркованную под фонарём бежевую «Калину» и взял курс на Агалатово. Но не по прямой, а через тёмный уютный дворик, где стояла голубая «Нива», и автобусную остановку, где его ждала Надежда Константиновна.

В этот раз она была одета совершеннейшей туристкой. Кеды, спортивный костюм, рюкзачок… и – есть Бог на небе – никакого благоухания. Ничего не скажешь, молодец бабка-ёжка. Понимает, когда в ступе летать, а когда гулять по-цивильному.

– Значит, так, голубь, – сказала Надежда Константиновна, когда в Осиновой Роще они пересаживались в «семерку». – Ухари, что в теремочке живут, не только видят в темноте, но ещё и слышат отлично. Однако тупы как валенки и склонны лезть напролом – кидаются без разбору на всё, что шевелится. Это я, касатик, к тому, что, как бы ты тихо кабыздоха ни кончил, они всё равно услышат и выскочат на двор. И это тебе на руку: не в тесноте биться… Ну а уж дальше – как карта ляжет. Коли одолеешь их, откроешь мне ворота. Ежели нет – такая, значит, наша с тобой судьба… Слушай, а ведь ты на Ивашку Грозного машешь, сейчас только заметила. Вот уж самодур-то был, самодур… И похабник… А ведь говорено же ему было – не ходи на Новгород, не ходи…

«На Ивашку Грозного?..»

Песцов с ходу припомнил два в корень разных кинематографических образа и один живописный. Отметил про себя, что старуха не уточнила – который. Удивился… И выкинул из головы.

Трасса была почти пустой, Агалатово уже засыпало, ярко светились только фонари у заправки «Лукойл». Зато над соснами во всём блеске восходила полная луна – дождь кончился, небо очистилось, в воздухе явно чувствовался морозец.

«Опять гололедица», – огорчился Песцов и хмыкнул, поймав себя на том, что рановато задумался насчёт обратной дороги.

Мягко затормозив на обочине, он выключил фары.

– Приехали…

Место для парковки было выбрано удачно – у стихийной свалки, за зарослями ольхи, метрах где-то в трёхстах пятидесяти от ограды бывшего санатория. Не видно, надо полагать, и не слышно. И топать недалеко.

– Так. – Песцов глянул на часы, вышел, осмотрелся и начал собираться. – Понеслась душа в рай.

Сборы были недолги. Интеллигентские плащ и шляпа остались на заднем сиденье, а поверх свитера, штанов и лёгкого бронежилета был надет особый камуфляжный комбинезон из высокомолекулярной ткани. Прочнейшая штука – ни огнем, ни штыком не возьмёшь. Ботинки были под стать комбинезону – армированные, шитые на заказ. И поверх них – маскировочные бахилы. На правое голенище – летающий нож, чтоб был под рукой. На пояс – крюк для натягивания арбалета, подвеску с лопаткой, ножны с мачете. На спину – рюкзачок наподобие десантного. И в довершение всего – шлем. Кевларовый, с забралом, которое ни при каких обстоятельствах не запотеет, и хитро присобаченной лампочкой. Зарядил арбалет, поставил на предохранитель, вложил болт и оглянулся на подельницу:

– Ну, что ли, с Богом.

– Типун тебе, касатик. Уж лучше нам с тобой без Него… – фыркнула в ответ Надежда Константиновна.

Так и двинулись вперёд, и такого тандема Агалатово на своих задворках совершенно точно никогда прежде не видело. Арбалетчик в камуфляже и бодрая старуха в тренировочных портках. И всё это при полной луне, в половине третьего ночи. Пить надо меньше, ребята. А выпили, так спать крепче. Иначе ещё не то померещится!

Не доходя сотни метров, они разделились: Надежда Константиновна направилась в лоб, к массивным воротам, ждать, когда – если! – их ей откроют. Песцов начал забирать в обход, правее, к стене, за которой находилась собачья будка. У кряжистой ивы, росшей возле забора, он остановился и вслушался в полутьму. Всё было тихо.

Внутренне напрягшись, Песцов вспомнил Афганистан. Огромную, затерянную в глубине кяризов пещеру, звук бьющего из недр родника, вкус весело струящейся воды… И сразу мир изменился для него, словно вывернулся наизнанку, сделался простым, понятным, сбросил все неясности и покровы. Вот они, камни мироздания, вот они прямо под ногами – двигай, крути, верти, строй, что душенька пожелает, только не швыряй… А ещё изменилось время – сделалось легко ощутимым, плотным, тягучим, словно резина. Можно сделать из него петлю, завязать узлом, натянуть, как рогатку… И как этого остальные люди не видят?

Впрочем, философствовать было некогда, Песцов начал действовать. Закинул на забор специальный самофиксирующий зацеп, вскарабкался наверх и сел там со снаряжённым арбалетом в руках. В холодном ярком свете луны домик-пряник был перед ним как на ладони: жилые корпуса, кухня, вконец обветшалый санузел, административный корпус, беседки, террасы, ржавые качели, трухлявая песочница со слежавшимся песком… И тот самый собачий скворечник с ромбическим отверстием входа. Песцов нажал на спуск и увидел словно в замедленном кино, как сработали плечи лука, потянули тетиву, послали болт. Металлическая дуга, ввинчиваясь в воздух, потянулась к будке, соприкоснулась с доской и, пройдя насквозь, исчезла из виду. За это время Песцов успел спуститься, перезарядить арбалет и выстрелить ещё раз – точно в бубновый ромб.

Из конуры так и не раздалось ни звука.

Песцов в третий раз взвёл тетиву, проверил, как вынимается отравленная лопатка, и решительно устремился ко входу в обитаемый корпус. Впереди, на крыльце, уже чувствовалось движение – там стала открываться дверь. Да не по чуть-чуть, не вяло, не по миллиметру, что соответствовало бы его нынешнему восприятию, а вполне-таки быстро. Это было уже интересно. Песцов стремительно сократил дистанцию и выстрелил – не целясь, навскидку, на инстинктах, примерно на уровне живота. Дверь к тому моменту, открывшись, грохнула в стену, и на крыльце показался вооружённый топором организм. Он грамотно уклонился от болта, взмахнул топором и яростно рванулся к Песцову. Вернее, думал, что рванулся. Для Песцова по-прежнему прокручивалось замедленное кино. Раз – вытащил лопатку, два – спокойно отвёл топор, три – снёс супостату башку. То есть, если верить Надежде Константиновне, ухайдакал наверняка.

Не успело обезглавленное тело толком упасть, как показался второй караульщик. С ломом, против которого якобы нету приёма. В свободной руке он держал арбалетный болт, видно пойманный на лету.

«Хорошо… искать не придётся», – отметил Песцов, а из глубины коридора уже возникал третий, угрюмый и сосредоточенный, с лопатой в руках. Да не с элегантной и радующей глаз, как у Песцова, а с огромной и длинной, со штыком, как бритва. И действовал он ею, как алебардой.

И пошла вторая серия замедленного кино, и не затянулась надолго. Зря ли говорят, что краткость – сестра таланта. Тому, который был с ломом, Песцов засадил в брюхо болт – и внезапно пожалел убиенную крысу. «Ни за что, выходит, погибла, и без отравы вполне можно было бы обойтись…» Того, кто размахивал алебардой, Песцов в лихом пируэте приласкал поперёк хребта опять же лопаткой. «Хотя, если глянуть в корень, лучше перегнуть палку, чем остаться без оной…»

Надежда Константиновна ждала за воротами, и он сразу побежал их отворять. Побежал уже обычным человеком, ничего не видящим за гранью своих шор. Хлопотное это дело, катание камней мироздания. Энергии сжирает столько – офонареть…

Надежда Константиновна вошла сразу, едва отошёл засов, быстро глянула, повернулась к Песцову:

– Ну ты и орёл, касатик. Отработал…

На мгновение Песцову почудилась в ней какая-то внутренняя борьба, но только на мгновение.

– Молодец, – окончательно одобрила она.

Сбросила рюкзачок и вытащила парикмахерского вида флакончик с резиновой грушей-пульверизатором. Подошла, примерилась и принялась орошать караульщиков.

Песцов, собравшийся было снять шлем, враз передумал. И секунду спустя понял, что очень правильно поступил.

Флакончик содержал в себе далеко не «Красную Москву» и не «Шипр». Бренные останки супостатов вдруг задымились, вспыхнули, начали оплавляться, как воск, и на глазах превратились в прах. Кости не кости, тряпьё не тряпьё – реакция была вулканическая. Миг, и не осталось ничего, кроме пятнышка почерневшей земли. Лом, топор и лопата лежали на нём, словно брошенные сто лет назад, – такой слой ржавчины их теперь покрывал.

– Отличное средство, доложу я тебе, голубь, канализацию прочищать, – хмыкнула Надежда Константиновна, взвесила флакончик на руке и двинулась к собачьей будке. – Кобеля жалко. Знатный был кобель…

Снова повалил дым, из ромбического отверстия дохнуло смрадным пламенем и завоняло так, что учуял даже Песцов – не спасли ни шлем, ни правильное забрало. Когда же пламя утихомирилось, выяснилось, что Надежда Константиновна имела к будке особенный интерес.

Под её руками «скворечник» легко сошёл с места, и обнаружился люк. Круглый, чугунный, утопленный в бетон.

«Вот она, канализация, – понял Песцов. – Которую прочищать собрались…»

– Ну всё, голубь, лети, подождёшь в машине, – распорядилась старуха. – Думаю, минут за десять управлюсь. И ты уж смотри там, не озоруй, без меня не уезжай. Сейчас с попутчиками скверно.

Похоже, перспектива ворочать чугунную крышку её ничуть не смущала.

«Пуп надорвёшь, дура старая…» – мысленно пожалел её Песцов, вслух же ничего не сказал, покладисто кивнул – дескать, всё понял, мэм, отчаливаю, мэм. Снял шлем, поправил арбалет и двинулся к воротам, и перспектива гололедицы на обратном пути опять стала делаться для него актуальной.

Однако судьбе было угодно, чтобы до машины Песцов не дошёл. Ему послышался некий звук за спиной. То ли короткий вскрик, то ли сдавленный стон… то ли вообще показалось…

Имей он привычку хоть что-нибудь пропускать мимо ушей, он бы давным-давно пересел из цинкового гроба прямо на облачко.

Он и сейчас не стал списывать якобы услышанное на глюки, а для чего-то подмигнул луне, повернулся и пошёл назад, к бывшему санаторию. Излишней бдительности, как известно, не бывает. И на старуху, опять-таки, случается проруха… На территории всё было по-прежнему – мертвецки спокойно. Ни шума, ни крика, ни резкого движения. Всё те же заржавленные качели, незапертый – дверь настежь, – уже необитаемый блок, топор, лом, лопата… и основательно сдвинутая со штатного места собачья конура.

– Эй, – подошёл Песцов поближе к зияющему отверстию, – Надежда свет-Константиновна, ау? Мадам Крупская, вы как там?

Не дождавшись из глубины никакого ответа, надел шлем, включил лампочку и, уже не мешкая, полез внутрь. Спускаться пришлось по скобам, вмурованным в бетон, правда, спуск оказался недолгим. Насчитав всего пару десятков скоб, Песцов разжал руки, приземлился и оглядел весьма безрадостную картину. Надежда Константиновна лежала на полу и судорожно хватала губами воздух.

Она очень нехорошо дрожала всем телом, изо рта тёмной струйкой текла кровь, из-под рук, прижатых к груди, тоже сочилась влага, липкая, пенящаяся, только почему-то не красная, а иссиня-чёрная. Дополнял картину сейф. Маленький, устроенный в стене, из полуоткрытого нутра торчало хитрое, явно телескопическое жало.

И на острие его пенилась, застывая, багрово-чёрная масса…

– Опаньки. – Песцов подошёл поближе, прищурился на лезвие, понюхал, поцокал языком, вздохнул. – Вот это да.

Старуха полезла в сейф, не подумала о ловушке и напоролась на остриё. Как пить дать, отравленное. Со всеми последствиями, как втекающими, так и вытекающими. И с весьма запланированным исходом.

Если на здравую голову, то дальнейших вариантов могло быть два. Первый: повернуться и уйти. Второй: опять же уйти, вколов на прощание иголку «блаженной смерти», чтобы не мучилась. Но это на здравую голову, Песцов же в тот момент действовал, а не думал и о здравомыслии отнюдь не печалился. Он кинулся к старухе, вколол обезболивающее, похлопал по щеке:

– Держись, милая, держись, мы тебя сейчас в стационар…

Расстегнув на ней куртёнку, он мигом располосовал свитер, стрельнул во все стороны пуговицами блузки, глянул – ну да, пневмоторакс, хвала Аллаху, открытый, из раны свободно льёт кровь, наполненная пузырьками воздуха и чёрная, как пить дать, от действия каких-то компонентов яда… Эка невидаль, на войне как на войне, закроем сейчас, чтобы лёгкие вконец не опали…

…И только тут Песцов присмотрелся как следует к телу, из которого текла ядовитая кровь.

И увидел, что это тело, принадлежавшее мнимой старухе, было молодым и одуряюще прекрасным.

«Такую бы фигуру да настоящей Крупской, – посетила его идиотская и совершенно неуместная мысль, – может, и не было бы в семнадцатом году никакой революции. Пестовал бы Ильич свою законную-ненаглядную, нарожал бы полный дом деток, а не писал бы всякие разные тезисы и лихо бы не грассировал с башни броневика…»

Тут его раненая напарница очнулась, охнула и неожиданно осмысленно уставилась на Песцова.

– Шприц… – прохрипела она. – В рюкзаке… И в шею… два раза…

– Что? – не сразу понял тот. – Какой шприц?

– Зелёный… В кармане, – кашлянула она, дёрнулась от боли, сплюнула кровью. – С коричневым не перепутай… Давай…

В кармане рюкзака было три предмета, отдалённо напоминающие пневматические шприцы. Что-то типа детских водяных пистолетов. Красный, коричневый и зелёный.

– В шею… два раза, – повторила женщина, всхлипнула, подождала, пока Песцов возьмёт нужный пистолет. – В сонную. А-а-а…

Это было, видимо, очень больно. Крик, стон, спазм, хруст эмали, кровь струйкой из прокушенной губы… Но, как выяснилось, это было ещё не всё. Нужно было ещё выстрелить из красного пистолета точно в рану. Три раза.

– Но сначала, – Надежда Константиновна трудно сглотнула, – забери коробку из сейфа. Только смотри не открывай. Хотя… ты никак…

– Ладно, ладно, сейчас… – Песцов поднялся с коленей, придвинулся к сейфу.

Действительно, там на полочке лежала коробка. На вид – самая обычная, величиной примерно с кирпич. За что же тут платят миллион, убивают без зазрения совести и подставляют грудь отравленному металлу? Песцов ощутил укол любопытства, но отложил его на потом. Забрал коробку из сейфа, сунул в рюкзачок и выстрелил в упор три раза в живую плоть. Снова – боль, мука, жуткий скрип зубов и полнейший аут… может, даже к лучшему. Незачем ей было чувствовать, как её обвязывают верёвкой под мышками, вытаскивают, словно куклу, на земную поверхность и бегом несут на руках к машине.

«Оц-тоц-перевертоц, бабушка здорова, оц-тоц-перевертоц, кушает компот… – Песцов устроил лжеКрупскую на заднем сиденье, включил мотор. – Оцтоц-перевертоц, и мечтает снова, оц-тоц-перевертоц, пережить…» Загерметизировал рану клеёнкой и лейкопластырем и, не включая ходовых огней, поехал из Агалатова прочь. Вырулив на тряское, будь оно неладно, шоссе, зажёг фары, достал мобильник и позвонил:

– Шалом алейхем, Хайм. Это я. Да, смотрел, да, время позднее. Да, поц, да кишен мирен тохес. В общем, у меня колотый, с пневмотораксом… Что? Открытым. Ранен чем-то металлическим и отравленным. Да, без сознания. Нет, минут пятнадцать назад… Что? Как? Ну? Ладно, еду.

Это был его старинный знакомый, Хайм Соломонович Брук, по прозвищу Хайм Песня. Откуда прозвище? От шуточной песни: «…умер бедный Хайм, никем не замечаем, а жена рожает каждый год…» По мелочи в этих строках было несколько приврано, ибо почтенный доктор умирать не собирался и был весьма известен в определённых кругах, но в главном песня говорила сущую правду, детей у него хватало. Да и вообще семья была большая и дружная: старший брат Шлёма давал наркоз, младший, Абрам, был по хозчасти, тетя Хая и сестра Сара ассистировали при операциях. Был у доктора Брука еще и средний брат, Аарон, но тот пошёл своим путём – давал оккультную защиту всем истинно нуждающимся. Причём настолько успешно и на таком высоком уровне, что клиенты его никогда не попадались… В общем, Кашпировский с Чумаком лопнули бы от зависти. А свела Песцова с Бруком жизнь, вернее, некоторые её реалии. Давно уже, лет, верно, десять назад. Как говорится, подобное притягивается подобным, рыбак рыбака видит издалека, а ворон ворону глаза не выклюет…

«Жигуль» между тем прокатился по шоссе, миновал несколько деревень, а возле Дранишников заскрипел подвеской и опять съехал на грунтовку.

Автомобилисты, едущие по трассе, считают, что в этих местах уже нет никакой природы, сплошная цивилизация, распаханная и засеянная. Так вот, они ошибаются. Если знать, где искать, здесь можно найти всё. В том числе дремучую чащу с огромным еловым выворотнем, вскинувшим к самой луне корявые корни. Нижнюю часть его Песцов давно подрубил, и там была устроена большая яма, замаскированная ветками и лесным мусором. В неё он сейчас сбросил всё: и оружие, и снаряжение, и бахилы, и даже кевларовый шлем. Затем потряс канистру, которую принёс с собой, открыл, опустил внутрь зелёненькую таблетку и, как только пошёл едва заметный дымок, вылил содержимое в яму. На дне сразу зашипело, заворчало, потянуло обжигающим жаром… Это действовал суперазолит, препарат, о существовании которого простым смертным лучше вовсе не знать. Ему было решительно всё равно, что окислять. Металл, пластик, органика, стекло – всё уходило в тлен. Может, через сто лет здесь вырастет новая ёлка и тоже упадёт под напором бурана и в земле обнаружится стекловидный оплавленный ком… Вот и всё.

Песцов налёг на выворотень и обрушил его, накрывая жерло мини-вулкана. Вернулся в машину и смертельно пожалел, что не взял с собой сигарет. Надежда Константиновна лежала бледная и неподвижная, а это значило, что мимо КПП на своих двоих уже не шмыгнёшь. Ну то есть существовала воровская тропа через новую «Мегу», однако прямо подъезжать к «Максидому» опять-таки не годилось. В такой поздний час стоянка перед строительным супермаркетом практически пуста, и подозрительная активность с перетаскиванием неподвижного тела из машины в машину непременно будет замечена. С другой стороны, без «Нивы» ему было никак не обойтись. Он знал несколько дорожек внутрь города в обход всех и всяческих КПП, но «семёрка», особенно в нынешнюю погоду, там пройти не могла…

В итоге Песцов очень тщательно замаскировал Надежду Константиновну своим «интеллигентским» плащом, чтобы сошла за спящую, и тихо-богобоязненно порулил в направлении «Меги». И был уже недалёк от намеченной цели, когда, выехав из-за поворота перед мостом через Кольцевую, обнаружил под первым же фонарём машину ГАИ. И ничем не занятого инспектора, который прохаживался по обочине, похлопывая себя по ладони светящимся жезлом.

Каковой жезл при виде «семёрки» немедленно и взметнулся в приглашающем жесте.

– Чёрт, – включил поворотник Песцов, плавно сбавил скорость, съехал на обочину. – Вот чёрт… – Вытащил документы, приоткрыл окно. – Не спится тебе…

– Старший сержант Ползунов, – представился подошедший гаишник. – Документы, пожалуйста.

Вот его взгляд скользнул по «спящей» на заднем сиденье. Скользнул – и не задержался. Ну, везёт мужчина с дачи в город пожилую мамашу, ну, задремала она по дороге. Ничего криминального.

Уже понимая, что создаёт некое несоответствие образу, Песцов протянул в окошко заготовленные бумаги:

– Пожалуйста. – И добавил: – Сержант.

Ибо гаишник держал в руках предписание на ТС. Для тех, кто не знает: предписание на транспортное средство – это документ оперативного прикрытия, препятствующий проверке и идентификации автомашины, а также людей и грузов, в ней находящихся. То есть настроение у Песцова испортилось окончательно. Вот теперь мент наверняка запомнит и машину, и примерное время, и его, любимого, и что сбривай теперь бороду, что не сбривай. Потом, когда составят фоторобот, на компьютере всяко получится личность Семёна Песцова. При любом варианте растительности. Ну нет бы просто предъявить в окошечко техталон, доверенность и права?..

– Хм, извините. – Гаишник, непроизвольно вытянулся, отдал честь. – Сами понимаете, служба. Счастливого пути.

– Счастливо оставаться. – Песцов закрыл окно, нахмурился и, люто досадуя, покатил дальше.

Дальнейшее виделось ему со всей прозрачностью. Сейчас этот Ползунов вернётся к товарищам, в уютный тёплый салон, закурит и начнёт смешить своих, рассказывая, как тормознул аж целого федерала, на раздолбанной «семёрке», зато с предписанием на ТС. А «сёмерка»-то вся из себя серая-серая, точно штаны у пожарного, а федерал-то, мать его, из себя весь такой усато-рыжебородый, а на заднем сиденье дрыхнет старуха…

«Так, значит, серая-серая? – заржут коллеги сержанта. – А федерал на профессора похож? Ну ты даёшь, ну и уморил. Надо будет майору рассказать, может, лопнет, гнида, от смеха…»

Уже на подъезде к «Максидому» и «Ниве» Песцов злобно остановился прямо на скоростной магистрали, включил аварийные огни и устроился отливать, едва зайдя за капот. А когда, чувствуя если не душевное, то хотя бы телесное облегчение, вернулся, то не поверил своим глазам. Надежда Константиновна сидела на сиденье и озиралась.

– Где коробка? – первым делом спросила она. Получив ответ, подобрела и с каким-то странным, оценивающим выражением заглянула Песцову в глаза. – Ну и куда мы теперь?

Что-то она была не слишком похожа на тяжелораненую. Отравленную вдобавок.

– Как куда? – У Песцова сработала инерция мышления, усугубленная шоком. – Лечиться… Есть один виртуоз, он не подведёт… Всё заштопает…

– Всё, что надо, Сеня, уже заштопано, – устало зевнула Надежда Константиновна. – Двойным швом, тройной ниткой через край. – Распахнула спортивную курточку, ничуть не стесняясь, распахнула окровавленный свитерок и (Песцов едва не схватил её за руку) небрежно отодрала теоретически спасительную клеёнку. – Вот, смотри…

И вот тут Песцов дрогнул, поверил и в телекинез, и в телепортацию, и в Бермудский треугольник, и в чёрта в ступе. Страшная рана больше не пузырилась чёрной отравленной жижей. Да и не было там ни раны, ни жижи. Только небольшой порез, слегка сочащийся сукровицей. Еле различимая отметина, которая к концу дороги, глядишь, совсем заживёт.

– Вы, тётенька, кто? – перешёл на шёпот Песцов. – Инопланетянка? Из будущего? Или из Шамбалы?

Он кое-как скроил ёрническую улыбочку, но получилось на полном серьёзе.

– Э, Сеня, я просто лучше гностически подкована, – снова зевнула Надежда Константиновна. – Про то, что ящериц без хвоста не бывает, знаешь? Значит, и в плане регенерации тканей поймёшь, а что до отравы… Про Митридата[95] слышал небось? Так его антидот не хуже нашего. Давай, что ли, кормилец, езжай, а то спать хочется, помираю.

– Ладно, едем. – Песцов заторможенно кивнул, но спохватился и вытащил мобильник. – Алло, Хайм? Это опять я… Слушай, извини, отбой, проблема сама решилась.

– А, отмучился, – понял его по-своему Хайм. – И что же таки я теперь скажу этой Саре? Она же едет вся в мыле на четвёртой скорости, как агицен паровоз. Эх, Сёма, а зохен вей, ну какой же ты, Сёма, поц.

– Хайм, ты скажи этой Саре, что с Сёмы причитается, – закруглил общение Песцов. – Береги себя, я ещё позвоню, шалом…

Голубая «Нива» так и осталась прохлаждаться на стоянке у «Максидома». Всё ещё пребывая в культурно-информационном шоке, Песцов с уверенной удачливостью лунатика миновал пост у виадука на Энгельса и через некоторое время свернул в уютный дворик, где скучала под фонарём бежевая «Калина». Кто бы ещё подсказал, куда девать засвеченную, со снаряжённым ликвидатором «семёрку»? Грохнуть в центре двора, чтобы аж до Москвы, до самых до окраин?..

«Всё одно к одному и всё через жопу». Песцов выдрал инициатор, бросил в жерло пухты и бесцеремонно растолкал спутницу:

– Подъём, мадам, подъём. Пересадка.

Хлопнули дверцы, заурчал мотор… и зачем его бесконечно реанимируют, этот отечественный автопром, дали бы уже помереть спокойно! Тем не менее «Калина» повезла их, как умела, на другой конец города. Там, на втором этаже облезлой, давно пережившей свой век хрущобы, имелась квартира, ключ от которой лежал у Песцова в кармане. По пути он притормозил у круглосуточного магазина, набил харчами объёмистый пакет и, чувствуя себя выпотрошенным, вернулся за осточертевший руль. Наконец приехали. На лестничной клетке воняло кошачьей мочой и было темно. Вот где ноктовизор бы не помешал, а заодно и противогаз.

– Ну все, Семён, меня не кантовать, – объявила Надежда Константиновна, как только за спинами у них щёлкнула квартирная дверь. – Пока токсины не вычищу…

Вяло сделала ручкой и как была, в кедах, куртке и при рюкзаке, скрылась за дверью спальни.

Песцов буркнул ей вслед нечто неразборчивое, сунул голову под кран и, не дожидаясь, пока обтечёт борода, присосался к бутылке с гранатовым соком. Полсуток не жрамши! – нет, на такое он не подписывался…

Америка. Внуки Джеронимо

На плоскогорьях Аризоны уже много дней подряд дул горячий ветер. Он поднимал густую пыль, срывал с деревьев остатки жухлой листвы и прогонял далеко прочь облака. Пересыхали колодцы, горела на корню кукуруза, птицы не пели песен в ожидании беды. Одни змеи жарились на солнце, свивались в кольца и радовались жизни. Ну да что с них возьмёшь, с гадов ползучих…

Машина, в которой сломался кондиционер, по такой погоде превращается в камеру пыток. В железный ящик на солнцепёке, куда в фильме «Самоволка» злые военные пытались всунуть Ван Дамма. Пока зелёный «Форд-транзит» катился вперёд, в нём было ещё относительно терпимо. Но вот если, кроме кондюка, сдохнет что-то ещё и он остановится…

Вот тогда Панафидину со товарищи, сидевшим внутри, придётся несладко. Собственно, товарищей было немного. Старый знакомец Азиат и новая спутница, та самая, что блистала облегчённой моралью, силясь совратить Федота Евлампиевича на острове Свободы.

Вёл машину местный гражданин, нанятый по объявлению в Финиксе. Правду сказать, вёл безобразно. Лихачил, без конца прикладывался к бутылке с кукурузным пивом «тисвин», чихал на ограничения и плевал на разметку. Однако полицейские предпочитали отводить взгляды. Дело в том, что гражданин выглядел натуральным индейцем – то бишь коренным американцем, как теперь велено говорить. И не просто так коренным, а подчёркнуто приверженным историческим корням. С голым торсом, с пухом и пером на голове и в боевой раскраске. То есть попробуй-ка тронь. Остановишь за превышение скорости – а дело выльется в попрание гражданских прав. Глазом не успеешь моргнуть, как окажешься лично виновен во всех бедах многострадальных краснокожих племён, начиная с Колумба. Нет уж, на хрен, пусть себе едет…

У простреленного транспаранта, обозначавшего въезд в резервацию, абориген затормозил и остановился.

– Всё, прибыли, – сказал он, икнул и потеребил на шее ожерелье из волчьих клыков. – Наши люди дальше не ездят.

– Что значит, прибыли? – возмутился Панафидин. – И почему не ездят? Все ездят, а ваши не ездят?

– Эта земля чья? Хопи, грязных койотов, – принялся разъяснять коренной. – А наши люди кто? Чирикахуа,[96] гордые орлы. Они высоко парят в синем небе, а койоты ползают в грязи. Хау, я сказал.

– Может, правнук Джеронимо[97] всё же выручит бедную девушку? – пустила в ход свои чары Облегчёнка. – Неужели он не пожалеет её стройные ножки?

Кокетливо вытянутые ножки в самом деле оказались стройней не бывает, но шоферюга мыслил уж слишком прямолинейно.

– Бледнолицая скво может побыть здесь, пока её мужчины разговаривают с хопи. Мне как раз нужна младшая жена…

– Ну вот ещё, – надула губы Облегчёнка. – Замолчи, нехороший, а то познакомлю с моим старшим мужем…

– Ладно, – положил Азиат конец болтовне и протянул индейцу зелёные бумажки. – Здесь ровно половина, можешь не считать. Другую получишь, когда дождешься нас. Ну что, ясно? Или повторить?

– Я сам повторю, – ухмыльнулся апач, взял купюры и вытащил из-под сиденья новую бутыль.

Пассажиры выбрались вон, и им сразу показалось, что в машине царила ещё относительная прохлада. Снаружи была форменная духовка.

– И пыль эта чёртова на зубах… – поделился Панафидин. – Слова доброго не сказать.

– А ты и не говори, – посоветовал Азиат, вздохнул и глянул из-под ладоней в перспективу. – Да, парит, как бы не дождаться торнадо… Идёмте, господа, срежем путь через холм. Вперёд.

Вперёд – это по едва заметной тропинке, такой же раскалённой, как и всё остальное. Кругом – камни, кактусы, скалы, песок… и падальщики, кружащиеся в мареве небес. Ни дороги, ни цивилизации, ни воды. Только ветер, сушь, колючки да засевшие в засаде змеи. Впрочем, следы пребывания человека появились сразу за холмом. Справа открылось во всём своём унынии погибающее кукурузное поле. Потом обнаружилось и жильё – обшарпанный жилой прицеп-трейлер, явственно напоминавший гроб. Сходство усиливал цвет, угрюмо-синевато-бурый колер медленно гниющей древесины. Подходить, а тем более заходить в этот дом на колёсах ну совсем не тянуло. Зря ли киношники селят в подобных берлогах сумасшедших маньяков и спятивших ветеранов войны в Заливе, склонных в каждом встречном-поперечном видеть Саддама. Дыма без огня ведь не бывает…

– Уф, пришли, – начала поправлять волосы Облегчёнка.

Азиат приосанился, стал подтягивать живот, Панафидин же вздохнул и достал откуда-то папку, сразу сделавшись похожим на клерка. Судорожно пригладил волосы, глянул на часы, немного потоптался – и поскребся в дверь:

– Это номер шестьдесят девять? Сантехника вызывали?

Повисла недолгая пауза, ветер ухватил за шиворот бродягу перекати-поле и поволок прочь…

– Да, это номер шестьдесят девять, – с секундным промедлением отозвались из трейлера. – Только нам сантехник уже не нужен.

– Ну слава Богу, всё в порядке. – Панафидин оглянулся на своих, открыл дверь и вошёл внутрь. – Мир этому дому.

Странно, но внутри лачуга на колёсах выглядела дворцом. Столовая, кухня с газовой плитой и микроволновкой, спальни с широкими диванами, душ, туалет, отделка под дуб… а главное – работающий кондиционер. О, кондиционер!.. Благословенное изобретение, столь актуальное в прериях Аризоны…

– Привет, дорогие партнёры, следуйте сюда, – долетело из кухни. – И закройте дверь на замок. Поверните на два оборота. Против часовой.

В кухне за столом сидел… Гойко Митич[98] в роли благородного Чингачгука. Это если не смотреть на лицо. А если смотреть, то, поставь его рядом с оставшимся в «Форде» шофёром, за правнука Джеронимо сошёл бы именно он. Резкие, хищные черты, ум, змеиная хитрость, некая искорка свыше… и бездна обаяния, свойственного опасному зверю. Видимо, осознавая свою брутальность, хозяин трейлера всячески смягчал её – сидел в костюме-тройке, при галстуке и модной причёске. И всё равно, хоть ты тресни, напоминал жреца кровожадных майя, готового вырвать ещё одно сердце.

– Здравствуйте, уважаемый партнёр. – Визитеры вошли и устроились на прохладных диванах. – Всё как вы велели, дважды против часовой.

– Ну вот и хорошо, – одобрил Брутальный. – Не желаете с дорожки холодненького?

Открыв холодильник, он вытащил стеклянный куб, водрузил его на стол – и гости увидели гремучих змей. Не менее дюжины ядовитых, плотно свернувшихся рептилий. За тонким, запотевшим, почти неощутимым стеклом…

– Ага, остыли. – Брутальный взял щипцы, сдвинул крышку и, ловко ухватив змею за шею, потащил к мойке, на разделочную доску. Шмяк! – отлетела в сторону голова, а кровь потекла в подставленный стакан. – Дорогие партнёры, у нас здесь, так сказать, шведский стол, – пояснил хозяин дома, выкручивая змею. – Вон там стаканы, тут щипцы… Джентльмены, поухаживайте кто-нибудь за дамой. Прошу – соль, перец, паприка, русская горчица на выбор… Тушки, просьба, складывайте вот сюда. Надумаете заночевать, я вас порадую змеиным супом. По-старохопийски. С фасолью и базиликом…

– Уважаемый партнёр, спасибо, в другой раз. – Панафидин раскрыл молнию папки, зашелестел бумагой. – Если позволите, я начну…

– Естественно, дорогой партнёр, приступайте. – Хозяин дома поднял стакан, кивнул, задумчиво, с видом эстета посмотрел на свет. – Истина в вине? Чушь. Истина в крови…

Посолил, поперчил, тщательно размешал и не торопясь выцедил багровый нектар.

– А мне бы вот эту… – засмотрелась в куб Облегчёнка.

Панафидин принялся читать. Монотонно, скучно, без эмоций. Подобное чтение в России характеризуют сравнением «как пономарь», хотя кто из ныне живущих сумеет, пусть в общих чертах, объяснить, кто такой пономарь?.. Читал Панафидин долго. Хозяин и остальные гости прикончили всех змей, вволю напились освежительного, Брутальный ободрал и порезал плоть, положил со специями томиться. Казалось, панафидинское чтение он вовсе пропускал мимо ушей, однако это было не так.

– Уважаемый партнёр, – заметил преемник Джеронимо, когда Панафидин иссяк. – Всё хорошо, но вот с номерами четырнадцать и пятьсот двадцать три, по-моему, недоработка. Какой-то там муляж взрывного устройства с целью воздействия на психику клиента… Пфуй! – Обсидиановые глаза сверкнули чёрным огнём. – Пластида полкило ему в унитаз, чтобы копчик в черепушке застрял. А эти ваши опухоли в мозгу, медленные, задумчивые и печальные? Нечего, дорогой партнёр, время тянуть. Его, так-то говоря, у нас осталось немного… А потому – только радикальные решения, никаких полумер.

– Естественно, уважаемый партнёр, никаких полумер, – согласился Панафидин. – Однако в плане четырнадцатого номера не всё так просто. С ним напрямую был связан шестьсот сорок второй и наверняка оставил ему какую-то информацию. Так что здесь, полагаю, рубить с плеча нам не след. А вот что касаемо пятьсот двадцать третьего – понял, осознал, каюсь. Будем исправлять, пришлём ему специалиста.

– Да, да, пришлите. И найдите самого лучшего. – Брутальный оскалился. – Чтобы никаких больше опухолей. И никаких мозгов… Ну что, дорогие партнёры, останетесь ночевать? Нет? Надо возвращаться, дела?.. Что ж, жаль… Да, кстати, – он начал убирать со стола, тряпка в его руках оставляла кровавые разводы, – тот апачский койот, что привез вас сюда, – серой масти. Надеюсь, мне не нужно объяснять, как поступают с отступниками? Ну всё, уважаемые партнёры, спасибо за компанию. Бон вояж.

И наверное, впервые за все время он улыбнулся. Получилось настолько страшно, что сам Джеронимо бы позавидовал.

Варенцова. Госпожа и её раб

Случалось ли вам, любезный читатель, в жаркий, пыльный и потный день сидеть в пробке где-нибудь на подходах к Аничкову мосту и смотреть из окошка машины на резвых мальчиков, бесплатно сующих водителям какие-то не то журналы, не то рекламные каталоги нового магазина?.. Одному из авторов этих строк – доводилось, и журнальчик был взят, скажем прямо, больше с мыслью о растопке для дровяной печки. Поэтому красочное издание под названием «Рандеву» ехало всю дорогу небрежно закинутым на пол между сиденьями. Да и по приезде домой оказалось опять-таки на полу, рядом с кочергой и совком.

Печка уже зияла распахнутой топкой, когда журнал оказался всё-таки раскрыт… отложен в сторонку… и наконец прочитан, что называется, от корки до корки.

Вы будете смеяться, но массу нового и интересного узнал не только автор, но и его отец, справлявший в тот год почтенное восьмидесятилетие. Город Питер приоткрылся с совершенно неожиданной стороны. Ну, то есть, сейчас уже никого не шокируешь анатомическими снимками красавиц-забавниц, от худющих «моделей» до фигуристых «пышечек», ждущих встреч с обаятельными и, главное, щедрыми кавалерами. Но как не впасть в философскую задумчивость, глядя на портрет грозного вида тётки с хлыстом в крепкой руке?

«Госпожа приглашает в гости раба, – гласил текст. – Свяжу, выпорю, унижу морально и физически. Где ты, мой покорный раб?»

…А теперь представьте, что на том перекрёстке стояла не скромная авторская «Нива», а широченный лоснящийся «Мерседес». И сидел в нём не кто иной, как Николай Васильевич Клюев. Ну конечно – тот самый. И тоже, скучая в пробке, позволил просунуть в приспущенное окошко глянцевый, кричаще-розовый журнал.

И открыл его.

И пролистнул, косясь в ветровое стекло на корму впередиползущей машины.

И наткнулся на объявление от Госпожи, ждущей в гости Раба.

Хмыкнул, покачал головой… стал листать дальше…

Но почти сразу вернулся к той же странице, а потом – благо был в машине один – вдруг вытащил мобильник и позвонил по указанному телефону. Выслушал нарочито хамский ответ… испытал небывалый и необъяснимый душевный подъём… И, еле дождавшись зелёного света на светофоре, рванул под запрещающий знак, рванул с визгом и проворотом колёс, как не ездил уже давно.

Волнуясь, точно мальчишка, затормозил у облезлой хрущобы…

И была порка.

И все обещанные унижения.

И грандиозный оргазм, по сравнению с которым меркли и исчезали все его прежние сексуальные достижения.

В общем, он понял – пришла любовь.

И пусть будет стыдно тому, кто за это бросит в Николая Васильевича Клюева камень. Не последние люди в человечестве увлекались подобным интимом…[99]

– Люся, к ужину не жди. У нас тут внеочередная сессия… Что? Как? Зачем? А, ну конечно. Всё, целую, пока…

Вокруг уже вовсю бушевала весна: ярко светило солнышко, чирикали воробьи, некоторые девушки выбрались на улицу без колготок. Ножки, правда, в своём большинстве ещё не блистали загаром, но тем не менее… Впрочем, женщина для Николая Васильевича с некоторых пор существовала только одна. Люся?.. Господь с вами. Какая Люся, когда сегодня его ждала ОНА – воистину Госпожа его сердца и души, властительница его дум, исполнительница желаний… Та, о которой вот уже скоро год были все его чаяния и мечты…

Глянув на часы, он поехал в дорогой бутик. Там трепетно, долго выбирая, купил чулки, туфли, блондинистый парик, ажурный комбидрес и поехал на юг – на периферию города, в спальный, малолюдный в это время район. Там, на третьем этаже невзрачной пятиэтажки, его ждали.

– А, это ты, говнюк? – открыла ему дверь плотная, с недобрым взглядом бабища. – Припёрся, значит. Тогда деньги гони!

– Вот, госпожа… пожалуйста… Всё в полном объёме… – чувствуя себя восхитительно виноватым, выдохнул Николай Васильевич, вытащил купюры, сунул бабище в лапу и следом ту лапу облобызал. – Жду повелений, госпожа…

– Ну, рази так, – подобрела баба, – готовься давай. Уж я тебя обихожу.

– Да, госпожа, да… – засуетился Николай Васильевич.

И принялся лихорадочно раздеваться на одном квадратном метре захламлённой прихожей. Долой костюм, рубашку, трусы, скорее долой! Оставшись в чём мама родила, он судорожно вздохнул, потянулся, икнул от страшного возбуждения и принялся надевать парик. Затем настала очередь чулок, туфель, пуговок комбидреса. Судья был почти готов, когда появилась бабища – встрёпанная, босая, в сизых панталонах и чёрном бюстгальтере, больше напоминавшем бронежилет. В правой руке она держала мухобойку, а левой… Её левая рука поглаживала огромный, приспособленный на ремешках резиновый орган «strap-on».

– Да ты, говнюк, туфли новые завёл? – строго спросила она и с силой шваркнула мухобойкой Николая Васильевича по голому телу выше чулок. – Вот я тебя, вот я тебя, вот я тебя… А ну, засранец, лягай!

Несчастный раб повиновался недостаточно быстро. Невыразимо унизительный толчок внёс его в комнату – так в стране амазонок злые охранницы закидывают в камеру пыток обречённого пленника. Судья рухнул животом на железную кровать, вокруг вскинутых рук защёлкнулись браслеты, да не какая-нибудь пластиковая фигня, а настоящие милицейские… И всё это время массивная мухобойка охаживала его с оттяжкой по всем мягким местам, причиняя вполне реальную боль, но и даруя полыхающей плоти не передаваемое никакими словами блаженство…

– Да, госпожа… да… – шептал он, ожидая Великого Искупления.

Однако властительница его дум всё не переходила к финальному акту. А потом вдруг прекратились и удары по живому, и Николай Васильевич крепко зажмурился. Какую сладкую муку ему ещё приготовили?..

– Привет, – послышалось сзади.

Судья кое-как, едва не сбив парик, повернул голову… и увидел гостью. В спортивном костюме, решительную и прекрасную, действительно похожую на амазонку. Одурманенный болью и страстью, Николай Васильевич перво-наперво подумал о напарнице, которую пригласила его госпожа. Отогнал пошленькую мыслишку о добавочной плате – и решил играть по правилам.

– Госпожа… я провинился…

– Ещё как, – кивнула амазонка и, быстро подойдя к телевизору, включила на всю катушку звук.

«Зачем?» – удивился прикованный судья и… заметил сразу две вещи.

Его грозная госпожа – та, первая, – бесформенной грудой лежала возле стены, и это была уже не игра.

А второе, и главное, – новая гостья держала в руке антенну-«куликовку». Для тех, кто не знает: это вереница металлических звеньев-катушек, нанизанных на стальной тросик. Движение натяжного рычажка превращает конструкцию в длинный хлыст, упругий и гибкий. При использовании антенны по прямому назначению её практически невозможно повредить о кусты и ветки в лесу. В бою – это оружие, и очень серьёзное.

– Ты меру пресечения Брянцеву изменял? – спросила гостья и, не дожидаясь ответа, познакомила Клюева с «куликовкой». – Почему?

О-о, это была далеко не мухобойка… Рёв, стон и корчи под бодрую галиматью телевизора. Ажурные, с любовью натянутые чулочки на ногах Николая Васильевича начали окрашиваться кровью. Простыня – мочой.

– Ну?

– Мне… – заплакал судья, – мне позвонили… Из Москвы… Мне приказали…

– Если жить хочешь, колись, – с жутким спокойствием велела прекрасная амазонка. – Кто позвонил, кто приказал?

Она не повышала голоса, даже чуть улыбалась, и это было страшнее всего. Корчась от ужаса, отчаяния и вселенской несправедливости, бедный Николай Васильевич принялся что-то сбивчиво объяснять… «Куликовка» прервала его на полуслове.

– Кто позвонил, я тебя спрашиваю? Кто приказал?

Ужас сделался беспросветным. На четвёртом или пятом ударе судья уже не разумом – спинным мозгом понял: всё, это конец. Вернее, тупик, из которого существуют только два выхода. Первый – всё рассказать как на духу. И второй – опять же всё рассказать, но только Высшему Судии.

Он выбрал первый вариант и стал говорить. Минут пятнадцать, наверное, пускал слюну в парик, мочу – в кровать, а кровь – на спущенные чулки. «Куликовка» время от времени подбадривала его красноречие, так что под конец исповеди от роскошного комбидреса за сто баксов остались лишь воспоминания, пара пуговок да лохмотья. Наконец судья Клюев иссяк.

– Значит, всё? – уточнила незнакомка. Выключила диктофон… и свет в конце туннеля, забрезживший было для Николая Васильевича, обернулся прожектором встречного поезда. Страшный хлыст вновь рассёк воздух. – Ну, гад, держись…

Теперь полетели не лохмотья комбидреса – ошмётки кожи. Летели, правда, недолго – судья лишился чувств.

Амазонка прошествовала в ванную, сполоснула «куликовку», вытерла, свернула – и закрыла за собой наружную дверь…

На улице, за рулём мощного джипа, Оксану ждал Толя Воробьёв. Они не стали друг другу ничего говорить: он вопросительно посмотрел, она утвердительно кивнула, и джип покатил – плавно, не привлекая внимания. Оба понимали, что основательно вляпались в дерьмо. Информация, наболтанная на диктофон, была как бомба с зажжённым фитилём. Если хочешь жить, надо её закинуть подальше. И, естественно, анонимно…

Вот бы ещё знать заранее, какие пойдут круги!

Песцов. Инопланетянка из Шамбалы

Проснулся Песцов со странным, но явственным ощущением перемен. Потягиваясь, подобрался к окну… Ага, вот оно что. Природа, словно вспомнив, что апрель – месяц вроде весенний, решила сменить гнев на милость. На улице светило яркое солнце. И похоже, ещё и грело. Вот так: ночью чувствительный морозец, а днём выглянешь в окно и узришь девицу с голыми икрами. Это у нас в Питере таким образом наступает весна.

Из кухни доносилось бренчание посуды. Песцов живо вообразил Надежду Константиновну, стряпающую себе манную кашку.

– Утро доброе. – Песцов вошёл, пригляделся, поймал упавшую челюсть и сморозил: – А где бабуля?..

Ибо у плиты стояла… не просто красивая, а потрясающе красивая брюнетка. Чтобы адекватно описать её внешность, требовался словарный запас совсем иного порядка, нежели подвластный Песцову. Кроме банального «супер» и ещё «класс», ему ничего на ум не являлось. Впрочем, держалась красавица просто, без апломба, в очень даже дружественном ключе.

– Привет, Сёма, – кивнула она. – Не узнал? Ну ничего, сейчас мы память тебе освежим… – И она с улыбкой распахнула халатик, показывая бледный шрамик у груди. – Ну как? Теперь узнаёшь?

– Халатик что надо, – одобрил Песцов. – И кила не очень большая. Мои поздравления.

В отношениях с женщинами он предпочитал, чтобы вся инициатива шла от него.

– Мерси, – кивнула брюнетка, запахнула халат и протянула красивую, породистую руку. – Меня зовут Бьянка.

Пальцы у неё были длинные, точёные, нервные, как у пианистки, и такие же сильные. Песцова посетила смутная мысль насчёт поднести их к губам, но он отмёл её и ограничился пожатием. Подельники, как-никак. Соратники. Боевые друзья.

– Очень приятно. Уж всяко лучше, чем «Надежда Константиновна». Правда, в комплекте с мартини было бы вдвойне приятней… – проговорил он и, кинув взгляд на кастрюлю, невольно сглотнул.

Какая манная кашка? Кастрюля была вместительная, из-под крышки сказочно благоухало.

– Э, Сёма, что ты знаешь о Надюше? – вздохнула Бьянка. – Это была такая женщина, такой большой души человек. Когда-то она мне здорово помогла. И… не томись, давай подсаживайся к столу. Прошу, макароны с сыром. Как ты любишь.

И, усевшись рядом в позе рачительной хозяйки, налила себе жасминового чая. Судя по фигуре, она только им одним и питалась.

Макароны были действительно, как он любил, – с маслом, сыром, перцем, колбасой, ветчиной и непременно соевым соусом. Количество – до отвалу.

– Слушай, а откуда ты знаешь насчет макарон? – с набитым ртом поинтересовался Песцов. – И про соевый соус?

– Тоже мне бином Ньютона! – улыбнулась Бьянка. – Я с кем попало не вожусь, так что справки о тебе какие-никакие, а навела. И про службу, и про художества твои, и про амуры… Ты у нас, Богданыч, орёл. А ещё ты кобель. Что, в общем, даже и славно. Хуже, если наоборот…

– Вы что там с генералом, сговорились моих любовниц считать? – поперхнулся Песцов. – Лучше скажи, что в коробочке лежит. Я же честный, я не заглядывал…

– С генералом я особо не разговариваю. То есть я говорю, а он делает. – Бьянка взяла кусочек сыра. – А что до коробочки… Понимаешь, есть вещи, которые мешают спать, и есть, которые мешают жить. Так что лучше тебе просто не знать. Поскольку ты мне, Сёма, очень симпатичен. И знаешь, почему? – Она куснула корочку белыми зубами и выдала неожиданное пояснение, оно же закономерное: – Потому что дурак.

Песцов успел мысленно вернуться к эпизоду в подвале, но Бьянка невозмутимо продолжала:

– В хорошем смысле, конечно. Вот, глянь. – И она вытащила колоду карт, положила рядом с тарелкой. – Это карты таро, слышал, наверное. А вот нулевой аркан – «Шут», он же «Безумец», – одним словом, дурак.

Песцов увидел изображение человека с посохом, идущего по краю обрыва. Ему сразу бросилось в глаза, что одетый в лохмотья гражданин не вписывался в законы привычной логики. В самом деле, вот он спешит, но не хочет бросить тяжёлую ношу, его ногу дерёт злющая собака, но он не отгоняет её посохом, перед ним простирается пропасть с кровожадным крокодилом, но человек даже не смотрит в сторону бездны… Напыщенная бестолочь или блаженный?.. А кто его знает, может, он владеет левитацией, умеет управлять временем и не по зубам никакому крокодилу. Может, ему просто нужно, чтобы его держали за дурака…

– Это он не альпинизмом занимается, – прокомментировала Бьянка, – это он по жизни идёт. Над пропастью во ржи. Рожь, извини, не нарисована. Ещё тут должна быть дудочка вроде флейты. И грызть пацана должна не собака, а большой рыжий кот наподобие камышового. Только дураку без разницы, у него от бешенства прививка. А под лохмотьями – кевларовые штаны. И трость у него с секретом, с выдвижным клинком. Этак в полметра и смазанная тяжёлым кадаверином. А еще у дурака периферическое зрение – закачаешься, видит, как муха или стрекоза, на триста шестьдесят… Слушай, Песцов, а зачем ты деньги в этот детский фонд посылаешь? Ведь всё равно разворуют…

Глаза цвета фиалки смотрели на Семёна с познавательным интересом. Как на диковинный фрукт, ещё ни разу не пробованный. Кислый будет или сладкий? Одно ясно: оскомину не набьёт.

– Разворуют, – подтвердил Песцов, вздохнул и понёс посуду в мойку. – Но и детишкам что-то останется. Слушай, а твоя девичья фамилия, часом, не Ленорман?

– Я что, похожа на замужнюю? – рассмеялась Бьянка, но сразу опять стала серьёзной. – А таро, чтобы ты знал, это не «любит не любит», а информация к размышлению. Ключ, инструкция, описание, рассказ в картинках для неразумных. Для недалёких профанов, суетящихся над сокровенным… Впрочем, ладно, суетиться им всё равно осталось недолго… – И, словно бы поняв, что слишком разоткровенничалась, Бьянка со вздохом сменила тему: – Песцов, а ты чего меня тогда не бросил? Ведь облажались, напортачили, наоставляли следов, и ещё неизвестно, чем всё закончится. Нет бы успокоил старушку да и слинял себе тихо, не подставляясь… Может, ты в самом деле с вольтами?

– Ага, и притом не слепой, – усмехнулся Песцов. – Думаешь, не заметил, как ты мне в морду хотела брызнуть из своей пшикалки, да раздумала. Вот и я тебя спрошу, почему?

Он вдруг почувствовал, что начинает западать на эту Бьянку. Инопланетянку из Шамбалы, лезущую не в своё дело. Хозяйку таинственной коробочки, о которой шутам, безумцам и просто дуракам лучше не знать. И которая так божественно готовит его любимые макароны…

– Для начала за это надо выпить. – Бьянка убрала колоду и вытащила из пенала позвякивающий пакет. – Ты там что-то говорил насчёт мартини… Ловлю на слове!

Чокнулись, провозгласили брудершафт, вроде бы в шутку поцеловались и… Дальнейшее Песцов так потом в памяти толком и не восстановил. Это был, как говорят французы, консьон, любовный удар, смерч, ураган, торжество неистовой страсти. Причём для обоих. Что Песцов, что Бьянка потеряли голову, а заодно и чувство времени, реальности и меры. Это было не просто здорово, это было неописуемо, неповторимо, невыражаемо словами и неподвластно перу. Какие могут быть слова для описания счастья?

– Ух, – потянулась Бьянка, когда везувий страсти начал кое-как входить в берега, а за окном погасли питерские фонари – наступало уже новое утро.

Наступало конкретно в любви и, хотелось бы думать, в гармонии.

Песцов проводил Бьянку взглядом. «Завтрак готовить пошла…» Он ещё немного повалялся, чувствуя, что любит весь мир, посмотрел на улицу, на воробьёв и отправился в кухню:

– Привет.

И сразу понял, что по крайней мере насчёт завтрака крупно ошибся. Бьянка сосредоточенно горбилась перед зеркалом, натягивая латексную маску. Фальшивую личину в стиле «это Фантомас».

– Ладно, не буду мешать, – пообещал Песцов и, мрачнея, потопал под душ.

Когда он вернулся, Бьянка уже завершила преображение. Широкие скулы, курносый нос, морщины, двойной подбородок. Невзрачная, увядающая гражданка лет сорока.

– Ну вот и всё, – сказала она.

«Понимай как хочешь», – подумал Песцов.

Вслух он спросил:

– Мы как, ещё увидимся?

– Едва ли, – растянула маску Бьянка. – Ты просто мой каприз. Привал. Тайм-аут. Возможность почувствовать себя слабой. Надеюсь, больше этого не повторится. Мы с тобой, извини, в слишком разных весовых категориях. Не обижайся, ты даже не представляешь, Сёма, насколько.

И ушла. И даже не поцеловала его напоследок. Резко повернулась – и щёлкнула дверь.

«Да и кто с такой-то рожей будет её целовать…»

Вот тебе и любовь, вот тебе и гармония. Песцов горестно вздохнул и шагнул к холодильнику.

«Кобель позорный, вот уж правда святая. Всё зло от баб. Лямур, тужур – вот оно было и нет, а проблемы остались…»

Он уже собрал вещички и заканчивал убирать следы, когда проснулся мобильник. Причём не простой, а резервный, очень редко используемый. Этот номер знали немногие.

– Черт, – нахмурился Песцов, пошёл на звук, почему-то заранее ожидая беды. Поднял телефон, словно дохлую гадюку: – Алё?

– Это дядя Сёма, да? – услышал он детский голосок. – А это Абрамчик Брук. Папа велел вам сказать, что дело швах. Его звонить не пускают, тут какие-то люди у нас. Шлимазоло, думают, что Абрамчик Брук не умеет звонить по телефону. Да чтобы они знали, у него своя «Моторола». С модемом и полифоническим звонком. А ещё он умеет…

– Спасибо, маленький, – не дал ему выговориться Песцов, – расти большой.

Мигом раскурочил трубку, вытащил сим-карту, чтобы враг не определил координаты, и продолжил сборы. Собственно, осталось немного – наложить грим, одеться в тему и повесить сумочку на плечо. Ну а дальше – ноги, ноги, ноги. До самой до бразильской глубинки… А пока до ног не дошло, Песцов работал руками и головой. «Ну вот, начинается, – думал он, – это первый звонок, ничто на земле не проходит бесследно, ещё хвала Аллаху, что есть талантливые еврейские дети, смышлёные не по годам. И ещё спасибо Хайму, что не бросил, предупредил. С него-то самого как с гуся, не в курсе, не при делах…»

Глубокие места, чтобы отлежаться в ничем не потревоженной тине, у Песцова имелись. Рвать когти надо без суеты. Выждать время, а потом не грех и к обезьянам. Собственно, всё не так уж и плохо. Денежки – весь лимон – надёжно пристроены, преследователей в прямой видимости покамест не наблюдается (тьфу-тьфу-тьфу)… Главное, больше не напороть косяков, а для этого – шевелить мозгами и доверяться инстинктам. Только не тому, кинематографическому основному, в котором корень всех наших проблем…

Скоро за дверь выскользнул потрёпанный бородатый россиянин, вполне соответствовавший хрущобной прописке. И, напрочь осиротив «Калину», отправился ловить такси. Ехать надо было на север, в спально-криминальный район. Там он собирался затаиться в резервной берлоге – запущенной в доску, однако никоим образом не засвеченной, снимаемой по сложной схеме. Плевать, что обои лопухами и грязный паркет раком. Зато чужие здесь не ходят. Кроме тараканов, конечно.

Неуют действительно впечатлял, но фиг ли привередничать, когда за тобой гоняются с намерением открутить голову, да не уголовники, позарившиеся на лимон, а кое-кто посерьёзней.

Хрипящий трёхпрограммник на кухне с готовностью ввёл его в курс новостей. У нас, оказывается, собрался Совбез, у них совещается НАТО, куда-то там попёрся шестой флот, в Европе начинаются манёвры. Опять активизировался Бен Ладен, закрыто что-то обсуждали в ООН, «Большая восьмёрка» готова экстренно собраться, пророк-отшельник спустился в Тибете с гор. Говорит, всем хана, грядут великие перемены.

«Они что там, с цепи сорвались?» – вяло удивился Песцов и выдернул шнур. У него в запасе был Интернет, при посредстве сотового с ни разу не пользованной симкой.

В личном почтовом ящике оказалось всё как всегда. Ему предлагали купить землю в Подмосковье, съездить в Турцию и Египет, обогатиться с помощью личной пивоварни. Ну и, естественно, запастись виагрой, виагрой, виагрой на сто лет вперёд. Собственно, письмо было всего одно. Вера Дмитриевна безропотно спрашивала, на какую примерно дату начинать записывать клиентов. Послание просто кричало, исходило сердечной тоской: «Сёма-а-а-а! Приезжа-а-ай! Соскучила-а-ась…»

Песцов искренне растрогался, что с ним нечасто бывало, однако ответное письмо написал уклончиво, дескать, пока всё совсем неизвестно. Врать Верочке было стыдно, но что поделаешь? Жить-то охота…

В рабочем ящике, куда не проникал докучливый спам, было вообще пусто. Ну и слава Аллаху.

А вот что касается новостей…

Собственно, в глобальном аспекте было всё то же самое, что и по трёхпрограммнику. Совбез, НАТО, Пентагон, манёвры, ООН, Бен Ладен, размер бюста Памелы Андерсон, «Большая восьмёрка». Зато в частности…

На безлюдном шоссе А-120 у посёлка Ульяновка произошёл странный взрыв, очень смахивающий на ракетное попадание. Ушатали рефрижератор на седельном тягаче «Скания». Официально – мороженая свинина и злобные конкуренты. Однако пронырливые журналисты уже докопались, что фура, оказывается, принадлежала агентству «Минотавр», чьи корешки предположительно тянулись в Генштаб. Так что какую свинину перевозили, кто и куда – вопрос оставался открытым.

«Вот это уже серьёзно, – почесал подбородок Песцов. – Похоже, Бьянка вовремя сделала ноги. Кто-то на нас очень качественно обиделся…»

Выругавшись про себя, он вскочил на ноги и заходил по комнате, не в силах оставаться на месте. Интуиция, та самая, что движется неведомыми путями и коренится в пропасти неосознанного, подсказывала ему, что ООН и НАТО с Бен Ладеном были звеньями одной цепи. Той самой, с которой все сорвались. Причём аккурат после того, как они с Бьянкой взяли детский санаторий и уволокли невзрачную фиговину, поместившуюся в рюкзачке.

«А может, это я сам уже с катушек съезжаю?..»

И всё-таки, блин, что за такое дерьмо в той самой коробочке, если весь мир в него вляпался по самые уши?.. Тибетские отшельники за просто так с гор ведь не сходят. Только по великой нужде…

«А ну к чёрту, – плюнул наконец Песцов и сел на продавленный стул. – Прорвёмся. Главное сейчас – сидеть на попе ровно. Дабы не остаться без оной…»

Варенцова. Ретроспектива 2

Новый, 1996-й год Оксана и Глеб встречали, как повелось у них в последние годы, в своём кругу, с Олегом и Людой. Весело пульсировали на ёлке электрические огоньки, ждал своего часа неизменный оливье, в холодильнике стыло шампанское… И вот на экране телевизора возник гарант:

– Россияне…

Он был на удивление похож на своего резинового двойника из телепрограммы «Куклы». И манерами, и ухватками, и интонацией.

– Так, – сказала Людмила. – Пойду мужиков пошевелю.

Миниатюрная, очень миловидная, Олежкина супруга чем-то напоминала Мэрилин Монро. Она работала завучем в школе-интернате и, наверное, заставила бы ходить по струнке даже кобеля-кавказца, вздумай они с Олегом его завести. И при этом – золотая душа и отзывчивое сердце. Ну вот скажите нам, кто первый выдумал тезис о невозможности женской дружбы? Кто первый высказался о невозможности дружбы между женщиной и мужчиной?.. Сюда бы его, за этот стол. Здесь ему поведали бы историю ремонта сперва одной квартиры, потом другой, когда Оксана и Люда объединили бюджеты и поставили мужей перед фактом. Рассказали бы о чисто мужских вылазках на подлёдный лов и о чисто женских – на лыжах. И ещё о том, как Люду «получали» из роддома Оксана и Глеб, поскольку Олег в тот момент был в командировке. А Оксану – Люда с Олегом, по аналогичной причине…

Теперь наследники, Сашуня и Васька, возились на диване, сосредоточенно крутили в руках японские головоломки, и у Сашуни что-то уже начало получаться, а у Васьки – ещё нет, но и он был близок к успеху.

– Ну что, – сказала Оксана, – пятиминутная готовность!

И занялась вопросами дислокации: головоломки в коробку, наследников для начала мыть руки, потом за стол. За маленький, детский, чуть в сторонке от взрослого, чтобы всем было удобно.

Людмила же отправилась в кухню, приняла рапорт, потянула носом воздух:

– Хм, пахнут вкусно. Так, господа офицеры, ваш главнокомандующий уже шепчет… Эй, эй, господин подполковник, не балуйте тут у меня! – И решительно отобрала у Глеба чугунную гусятницу, завёрнутую в толстое полотенце. – Разболится, а я потом отвечай?

Так они и вернулись к ёлке – Олег с шампанским и оливье, Людмила с картошкой и гусем, а Глеб с пустыми руками. Собственно, руку ему не мешало бы потихонечку разрабатывать, но препираться по этому поводу за три минуты до полуночи он мудро не стал.

– Папа, а что, уже Новый год? – сразу спросила Шурочка. Белое шёлковое платьице и бант в волосах делали её очень похожей на Дюймовочку. – Уже-уже?..

В этот раз ей было впервые позволено сидеть со взрослыми до двенадцати, и она очень волновалась, боясь что-нибудь пропустить.

– Сначала куранты бить будут, – солидно объяснил Васька, ушастый, с оранжевым галстучком «кис-кис».

– Чтобы Новый год как следует наступил, его нужно правильно встретить, – подняла палец Людмила. – Для начала полностью очистить тарелки. И помнить золотое правило: пока я ем, я глух и нем. Ясно? Ну и молодцы. – Люда села, улыбнулась мужу, взявшемуся потрошить шампанское. – Три… два… один…

– Ой, – пискнула Оксана и полезла прятаться за Глеба. – Ой, ма-а-а-амочки…

Ей, как и обоим присутствовавшим мужчинам, доводилось стрелять не только в тире, и всё равно – продолжала панически бояться пробок, вылетающих из шампанского, и ничего поделать с собой не могла.

– Да ладно, не боись, – усмехнулся Олег, тронул пробку, мастерски открыл и… начался Новый год. С шампанским, подарками, разносолами, разговорами, в уюте, дружбе и счастье.

Васька и Шурочка занялись общим подарком. Общее хозяйство у них и так было немалое, от детских книжек до велосипеда и этой вот ёлки, теперь к списку прибавился радиоуправляемый терминатор. Микроэлектронная ипостась Шварценеггера выписывала круги, посверкивала красными глазищами и рычала: «Аста ла виста», обещая всех размазать по стенке. Какое там, наследнички живо загнали терминатора в угол, едва не опрокинув ёлку на гуся и оливье. За что и были депортированы смотреть «Ну погоди».

– В Багдаде все спокойно, – скоро доложила Людмила, вернувшаяся к столу. – Трёхчасовую паузу я вам обещаю. Олег, наливай. Давайте выпьем. За нас. Вернее, за вас… Чтобы, если кто-то где-то там порой честно жить не хочет, вы его в незримый бой. Днём и ночью. Тьфу. В общем, давайте выпьем. За вас, господа чекисты, за вас. Всего вам, ребята…

– Да уж, наша служба и опасна, и трудна. – Глеб, Оксана и Олег переглянулись, хмыкнули, понимающе вздохнули и выпили. – И на трезвый взгляд как будто не видна…

Перед тем как тихо прокрасться на улицу, взрослые заглянули к наследникам ещё раз. Отпрыски тихо посапывали на просторном диване, только головы из-под пледов торчали: каштановая с косичками и белобрысая-лопоухая. Метались по экрану игнорируемые заяц и волк, Васька хмурился, словно продолжал головоломку решать, Сашенька чему-то улыбалась во сне…

– Господи, хорошенькие-то какие, – чуть не до слёз умилилась Люда. – Ну прям ангелята. Нет, точно поженим, как вырастут! Внучата пойдут, девчонки, мальчишки…

– Там видно будет, мать, не загадывай наперёд, – шепнула Оксана.

Люда искренне удивилась:

– А куда они денутся с подводной лодки?..

Их с Олегом квартира была на шестом этаже, Глеба и Оксаны – на втором в том же подъезде. По пути на улицу заскочили к ним, Оксана накинула тёплую куртку, после чего втроём с шуточками принялись одевать «тяжелораненого» Глеба. Тот отшучивался, улыбался…

Да-а-а, а ведь в первое время после Чечни Оксана на всём серьёзе думала, что янтарные искорки пропали из его глаз навсегда. И не в руке дело, рука – плюнуть и растереть, заживёт…

В Чечне, как рассказывали, его быстро зауважали все. И наши, и не наши. И очень сильно заболели головы у тех деятелей с обеих сторон, которые были готовы гнать по нефтепроводу человеческую кровь, лишь бы денежки капали. Вот этим деятелям, по крайней мере некоторым, он здорово перекрыл кислород… Но чего это ему стоило!

И чем могло ещё обернуться в дальнейшем…

Но сегодня был Новый год, и вот распахнулись двери подъезда, чтобы окунуть всю четвёрку в мороз и весёлую, праздничную толпу. Да, народу на улице хватало, градусов по Цельсию и по спирту – тоже. Кружился чудесный снежок, лица у всех были красные, весёлые и по большей части знакомые.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! С праздником!

– Эй, ребята, привет! А мелкие где? Дрыхнут? Без задних ног? Наши тоже…

– Оксана Викторовна, попрошу вас не затягивать со справкой-меморандумом…

– Ура! Ура!

Олег дёрнул за шнурок, запалив фальшфейер, сугробы заискрились оранжевым, повалил светящийся дым.

Глеб не остался в долгу – вытащил ракетницу. Небо прорезала огненная полоса, и все вокруг заорали:

– Ура! С Новым годом!

Громкие голоса были полны надежды, лица, пусть и красные, сияли чисто российским неубиваемым оптимизмом, и Оксана вдруг почувствовала нечто подозрительно похожее на национальную гордость. Уж чего-чего только не видели наши люди – и Перестройку, и вселенское ограбление «шоковой терапии», и Карабах, и Приднестровье, и ГКЧП… А ничего их не берёт. Врезать бы по психике вот так, к примеру, американцам, точно бы повымерли, не спасли бы психотерапевты. А наши вон, орут, радуются жизни и помирать, похоже, совсем не собираются. А собираются добавлять, усугублять и наливать… Нет, с таким народом страна не пропадет, кривая выведет, как бы недруги её ни гнули, будет и на нашей улице праздник…

И Оксана с гордостью за своих соотечественников тоже закричала:

– Ура! С Новым годом, люди! С Новым счастьем!

Песцов. Шутовской колокольчик

«А вот хрен вам, пуля и петля. Не возьмёте, прорвёмся. Выбирались и не из такого дерьма…»

Песцов переставил на стол шкварчащую сковородку, отрезал хлеба, вооружился ложкой и… в дверь позвонили. Уверенно, по-хозяйски, три раза, в твердой убеждённости, что дверь сейчас не просто откроют – бегом побегут открывать.

– Чёрт, – опустил ложку Песцов, встал, на цыпочках, сбоку приблизился к смотровому глазку. – Вот чёрт.

На лестничной клетке стояла особа, по сравнению с которой приснопамятная Надежда Константиновна годилась на подиум. Распухший нос, похожий на гнилую картофелину, гнойные щёлочки глаз, черный то ли платок, то ли всё-таки капюшон. Для полноты образа недоставало только косы. А вот голос у мадам Смертный Грех оказался красивый, мелодичный, точь-в-точь как у Бьянки.

– Эй, Песцов, открывай, мне в удобства надо! Экстренно! Смотри, пожалеешь…

Ну что тут будешь делать – Песцов открыл.

– Здравствуй, дорогой. – Гостья вкатила сумку на колёсиках, проворно захлопнула дверь. – Ну иди давай, готовь вторую тарелку. Я мигом.

Песцов в молчании вернулся на кухню, сел и, пока журчало в удобствах, силился подогнать причины к следствиям. Ну вот как смогла вычислить Бьянка его здешнее логово, а? Но ведь нашла, а это значит, что и другие смогут. Какое резюме? Надо валить. И как можно быстрее.

Бьянка вошла уже без маски и капюшона, зато с толстым слоем крема на лице.

– Извини, дорогой, от этого чёртова грима кожа жутко ссыхается… О, яичница!

– Как нашла? – Песцов пододвинул ей сковородку. – Только не говори, что по ЦАБу.[100]

Два инстинкта сейчас боролись в нём – самосохранения и тот, основной.

– Долго объяснять. – Бьянка дегустировала яичницу и одобрительно кивнула Песцову. – Ну, представь, что наша жизнь – это большая компьютерная игра, а я необыкновенный игрок – читтер. Иногда подбираю коды и кое-что взламываю. Только не рассказывай мне, будто сам никогда этим не занимаешься…

– Нравится мне твоя привычка не держать слово, – буркнул Песцов и налил себе чаю. – А то туда же: всё, финита, аллес, гуд-бай, развод и девичью фамилию, разошлись как в море корабли…

– Дело здесь, дорогой, не в моём слове, а в обстоятельствах, – мило улыбнулась Бьянка. – А они изменились. В худшую сторону. В этом доме есть телевизор?

– Не знаю, – пожал плечами Песцов. – Если новости, так компьютер можно включить…

– Ага, давай, – кивнула Бьянка и уволокла кружок «Полтавской» у него с бутерброда. – И в Интернет.

Песцов принес ноутбук…

Мама дорогая, какое НАТО, какой Евросоюз, какая глобализация и всемирное потепление? Героем дня был он сам – Семён Песцов свет-Богданович. Он фигурировал на всех крупнейших информационных порталах в рубриках «Новости. Террор. Криминал». В качестве побочного племянника Джека-потрошителя, а по материнской линии – племянника Усамы Бен Ладена.

Семён Песцов, уголовник, террорист, садист и растлитель малолетних, бежал, оказывается, вчера из мест заключения. Причём сбежал не просто так, а осуществив поджог, подкоп, подрыв, подлог и зверское убиение четырёх достойнейших сынов России. Честным гражданам, владеющим конкретной информацией, предлагалась немалая денежная субсидия, работникам органов, давшим непосредственный результат, – внеочередное звание и правительственная награда. Причём, учитывая опасность, представляемую негодяем Песцовым, его разрешалось мочить в сортире без разговоров. Ибо вор должен сидеть в тюрьме, а террорист лежать в гробу. В белых тапочках.

– Бремя популярности, – хрустнула печеньем Бьянка. – Если мы разойдёмся как в море корабли, боюсь, оно быстро окажется для тебя непосильным. А я этого не хочу…

– А говорила, каприз, минутная слабость. Теперь вот не хочешь, – обрадовался Песцов. – Только почему?

Он вдруг ясно понял, что основной инстинкт победил.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – рассмеялась Бьянка. – Пока скажу так: если наша жизнь игра, то у нас бонус. И довольно солидный. У нас ещё два часа. Песцов… Я скучала…

…И снова это было совершенно прекрасно. Сказочно, невыразимо, волшебно, блаженно, похоже на сон, неподвластно перу. Чувство опасности пьянило, натягивало нервы, туманило голову, будоражило кровь. Всё было будто в последний раз. Однако головы – так, чтобы с концами, – никто не терял.

– Ну всё, милый, время, – мягко отстранилась Бьянка, убежала в ванную, зашумела водой.

Песцов тоже начал собираться, приводить себя в порядок, поглядывая на циферблат. Обещанные два часа подходили к концу…

Им не хватило, как это всегда бывает, пары-тройки минут. Уже на лестнице они услышали рёв моторов. Из подъехавших автобусов врассыпную, как горох, брызнули фигуры в камуфляже, в воздухе повисли звуки команд, шарканье подошв, абракадабра раций. Опытные охотники деловито обкладывали загнанного зверя.

– Суки, – вытащил «гюрзу» Песцов, с клацаньем дослал патрон и оскалился. – Суки…

– Сёма, я тебя умоляю, – тихо попросила Бьянка и вытащила из сумочки за ушко колоколец. – Никак забыл, что я лучше гностически подкована?

Колоколец был пузатый, старинный, размерами с хорошую стопку, с замотанным тряпочкой язычком. Куда повесить такой? Не к двери, не под дугу…

Ему самое место было на поясе у шута, у того, с карты таро, шагающего по краю бездны.

– Сумку подержи, – велела Бьянка, бережно освободила язычок и резко встряхнула колоколец. – Дзинннннннннь…

Песцов вдруг почувствовал, что распадается на мириады частиц, становится прозрачным и невесомым, превращается в звон, звук, вибрацию, порождённую колокольцем. Миг – и они с Бьянкой стали как вздох, как взмах крыла, как лёгкое дуновение ветра…

На такую ерунду ребята в камуфляже не реагируют. Вот они сосредоточенно вошли в подъезд, взбежали по ступеням, напористо вломились в дверь. И… получили круг от бублика, рукава от жилетки. Их жертвы были уже далеко, вполне земные и материальные, они катили себе прочь в наёмной «Волге». Затем отпустили её, пересели на «Москвич», и тот благополучно привез их на Васильевский остров.

– Вот и прибыли, – сказала Бьянка у подъезда дома-корабля на Наличной. – Давай, давай заходи, мужчина с бонусом, здесь тебя уж точно не найдут…

Василий Петрович Наливайко. Аннулированный

– Проходите, Василий Петрович. Вас ждут…

Секретарша Валечка улыбалась, но смотрела на завлаба такими больными глазами, что Наливайко тотчас понял: неприятности. И, похоже, крупные. На грани трагических. В общем, «Держитесь, Василий Петрович, извините, что не сумела пораньше предупредить».

Наливайко кашлянул, дружески подмигнул девушке и грозно нахмурился, дескать, нас не согнёшь. Валечка попыталась улыбнуться в ответ. Получилось не очень, и вот это уже действительно настораживало.

Года полтора назад, припозднившись на работе, Василий Петрович вышел за проходную под холодный ноябрьский дождь – и вдруг услышал из-под навеса автобусной остановки плач, показавшийся ему детским. Он заглянул туда и увидел эту самую Валечку, безутешно плакавшую в уголке. В чём была причина её слёз – начальник обидел? жених с другой загулял? дома что-то случилось?.. – Василий Петрович не стал выяснять. Он просто обнял девчонку за плечики, усадил к себе в машину, отвёз домой и сдал с рук на руки матери. С тех пор Валечка вот уже трижды заблаговременно оповещала его о начальственных телодвижениях. Предупредила бы и теперь, но…

Наливайко вновь ободряюще подмигнул ей: прорвёмся, не переживай!.. Открыл дверь с табличкой: «Академик Д. Б. Ветров» – и переступил порог.

– Гутен морген, Дарий Борисович. Вызывали?

Начальственный кабинет впечатлял. А ещё бы ему не впечатлять! Сколько видел Наливайко отечественных институтов и предприятий, сумевших не опоздать к какой-нибудь финансовой раздаче, там сразу же затевали ремонт. Да не цехов и лабораторий, – самым нуждающимся в переделке неизменно оказывался административный корпус. А в нём – естественно, директорский кабинет. По личной логике Василия Петровича следовало бы делать наоборот, но, может, именно поэтому сам он в сколько-нибудь заметные начальники так и не вышел.

Итак, кабинет Дария Борисовича поражал сочетанием современности и традиций. Современность была представлена светлыми стенами, ковролином с ворсом по щиколотку и компьютером на столе. Традиции начинались с фикуса в дубовой кадке, продолжались мощным т-образным столом и завершались портретами на стенах. Из тяжёлых рам строго смотрел полный набор для школьного кабинета физики (Менделеев, Курчатов, Ферми, Иоффе, Мария Кюри…) плюс Саймон Зильберкройц.

Этого последнего у нас знают меньше, но единственно по той же причине, по которой на фоне Циолковского и Королёва был долго непопулярен Вернер фон Браун. У нас даже константа и уравнения Зильберкройца долго носили имя француза Марешаля, но теперь времена изменились. Бывший нацистский физик умер в Америке весьма небедным человеком. Настолько небедным, что и прямым наследникам хватило на безоблачную жизнь, и ещё немножко осталось на фонд имени Зильберкройца, спонсирующего науку бывших врагов.

Помните, читатель, как в своё время у нас принимались активно двигать то вузовскую, то заводскую науку? Ну и задвинули, в общем, туда, где она ныне и обретается, однако уже после окончания шумных кампаний всё же происходили иногда чудеса, как в сказке про Золушку. Жил-был, например, у нас в Питере богатый и крепкий завод ЛСЗ – Ленинградский станкостроительный. И при нём бедная падчерица, лаборатория диагностики. Настолько бедная и ничтожная, что во главе её стоял беспартийный[101] Василий Наливайко. Да не просто беспартийный, а, страшно сказать, исключённый из КПСС и откуда-то выгнанный «за политику». Когда грянула рыночная эпоха, станки по чертежам 1913 года как-то резко (в самом деле, ну кто бы мог такое предвидеть?) сделались неконкурентоспособны, а на ЛСЗ побывали импортные фирмачи, и заводской Питер долго обсуждал их ехидный совет: а не попробовать ли вам, ребята, делать контейнеры?.. Завод совету гордо не внял, предпочтя пойти на дно под станкостроительным флагом… Зато лаборатория диагностики, вот уж диво дивное, неожиданно расцвела. Оказывается, там не только проверяли качество сварки, но ещё и размышляли над полученными результатами и даже пытались теоретизировать. Вплоть до подкопа под фундаментальные основы и покушения на краеугольные принципы.

Делегация фонда во главе с бароном Макгирсом побывала в лаборатории, ознакомилась с результатами, прослезилась над чудовищной, кустарной, но тем не менее работающей установкой. Пошли всё более деловые разговоры о выделении денег…

Ах, читатель! Надо ли пояснять, что с этого момента унылый производственный роман, кратенько сверкнув сказкой про Золушку, плавно перешёл в стадию детектива?.. Мы не будем перечислять, какая была приобретена движимость и недвижимость, в том числе на острове Кипр. Скажем только, что вместо лаборатории диагностики возник целый НИИСиПо – Институт изучения силовых полей во главе с академиком Ветровым при соответствующем кабинете и служебной «Вольво», а доктор наук Наливайко так и остался завлабом при всё той же, хотя и модернизированной, установке.

– Проходи, Василий Петрович, садись, – сказал ему академик. – Нужно поговорить. Очень, очень серьёзно поговорить…

Про Дария Ветрова любили писать журналисты. На какой такой мёд они к нему слетались, нам доподлинно неизвестно. Знаем только, что в каждой статье непременно наличествовала фраза, будто в подначальном ему институте сотрудники любят называть «своего академика» именем ефремовского героя из «Туманности Андромеды» – Дар Ветер. Прочитав это в самый первый раз, означенные сотрудники весьма удивились, а кто-то языкастый имел глупость предположить, уж не с Наливайко ли журналист директора перепутал. Народ похохотал и забыл, а секретарша Валечка тайком побежала предупреждать Наливайко о возможной грозе, и только поэтому должность, на которой трудился острослов, удалось отстоять.

В итоге теперь, когда Василий Петрович встречался с директором, ему каждый раз помимо воли казалось, будто «Дар Ветер» всё время сравнивает себя с ним. И, естественно, злится.

Ну вот скажите нам, кто это придумал, будто настоящий ученый муж должен ходить непременно в очках, со сколиозом, с кривым галстуком и на пороге инфаркта? Ему бы Наливайко показать. Вот уж в ком Иван Ефремов, певец гармонии духовного и физического, сразу распознал бы своего персонажа! Двухметровый, могучего сложения, Василий Петрович крестился здоровенной гирей, дружил со штангой и, собрав седую гриву резиночкой на затылке, с азартом волтузил боксерскую грушу. Раньше эта груша висела у него прямо в лаборатории, рядом с недоделанной установкой, и, говорят, немало способствовала прогрессу науки. Теперь, когда в институт зачастили иностранные делегации, грушу пришлось убрать – мало ли, вдруг превратно поймут.

– Слушаю вас, Дарий Борисович. Что случилось?

Академик (которого Наливайко иногда про себя называл «местночтимым», ибо к той главной, где Курчатов и Капица, отношения он не имел) выдвинул ящик стола и извлёк толстый, сугубо импортный научный журнал. На яркой глянцевой обложке, над свежими фотографиями с телескопа «Хаббл», значилось название: «Word Scientific Observer».

– Последний номер, – тоном из серии «случилось страшное!» прокомментировал Ветров и посмотрел на завлаба так, словно тот был непоправимо в чём-то виновен.

– Как последний? – даже испугался Наливайко. – Они что, закрываются?..

– Последний на данный момент, – ещё безнадёжнее уточнил директор. Раскрыл журнал на одной из заглавных статей, и между страницами мелькнул краешек листка с переводом. Как всегда в таких случаях, Наливайко вспомнил одно давнее интервью, где Дарий Борисович горько сетовал на незнание языков: «В сельской школе не научили…» Между тем академик поправил очки и начал читать: – «…Возможность обнаружения факта существования нескольких альтернативных реальностей, обусловленного явлением резонанса в мировом эфире, то есть одновременностью процесса с одинаковой частотой электромагнитных колебаний в различных вариантах историй. Мы предполагаем, что зафиксировать инструментальными средствами существование сходных альтернативных миров возможно на основе резонанса одновременных электромагнитных процессов в общей для всех вариантов мировой среде – эфире…» Каково, а? – поднял глаза Ветров. – А вот, извольте видеть, ещё. «Согласно принципу неопределённости Гейзенберга невозможно определить положение и импульс электрона. Возможным объяснением этого явления служит предположение, что частица движется одновременно по всем своим возможным траекториям. Принцип фрактального подобия позволяет распространить это свойство элементарных частиц на макромир. Вполне возможно, что планета Земля движется в пространстве-времени одновременно по всем своим возможным историческим траекториям, реализуя все варианты своего существования под воздействием ноосферы. Если частицы, из которых построена материя, существуют одновременно во всех вариациях, то почему бы системе более высокой сложности, состоящей из этих частиц, не удовлетворять тоже принципу неопределённости»…

Уже понимая, к чему идёт дело, Наливайко задумчиво рассматривал на стене портрет Зильберкройца. Как известно, нацисты сначала отправили физика-теоретика в концлагерь, а научную лабораторию дали ему уже потом. Следовало поаплодировать художнику за безошибочный выбор момента. На картине был изображён молодой измождённый мужчина в полосатой арестантской одежде. Оглядываясь через плечо на лагерные вышки и конвоиров со злющими псами, он торопливо что-то писал на бумажном клочке…

– «Эта кратко изложенная концепция, созданная в соавторстве с моим другом и единомышленником доктором Наливайко (Россия), лишний раз подтверждает, что теория С. Зильберкройца является лишь одной из множества шпал на тернистой дороге, ведущей нас к истине. Действительный член Британской академии наук профессор Эндрю Макгирс, Принстонский университет»…

– А ещё – французской, германской, канадской, швейцарской и так далее, – кивнул Наливайко. – Дальше-то что, Дарий Борисович?

– А ещё – анархист и Герострат от науки, – начал терять терпение академик. – Параллельные миры! С ума сойти можно!.. Вы с ним там машину времени ещё не изобрели? С подзарядкой от вечного двигателя?

– Ну, академии Франции, Англии, Италии и прочая Геростратом его почему-то не считают, – пожал плечами Наливайко. – Знаете, я пацаном был, соседи вернулись из эвакуации, из Узбекистана, дедушка у них не очень уже понимал, что к чему, всё порывался пойти в сад: «Урюка нарву». Какой урюк, какое что?.. Внуки его на лавке придерживать, а моя бабушка однажды возьми и скажи: «Да пусть его… может, правда нарвёт!»

Шутка не получилась.

– Вы что, действительно не понимаете, что к чему? – мрачно перешёл на «вы» академик.

– Действительно не понимаю, – ответил Наливайко. – От меня-то что по данному поводу требуется?

– Опровержение. – И «Дар Ветер» тоже посмотрел на портрет физика Зильберкройца. – Отмежевание. Пусть ваш Макгирс что угодно шпалами на пути объявляет, но – без нас. То есть без вас. Вы понимаете?

– Не понимаю, – повторил Наливайко. – В смысле, не понимаю зачем. Неужели вы хотите сказать, что фонд Зильберкройца только жополизам деньги даёт?

– Ну что ж. – Академик положил журнал на стол и припечатал его обеими ладонями. – В таком случае, на основании сегодняшнего приказа ваша лаборатория, господин Наливайко, становится структурной частью сектора «Дельта», возглавляемого членом-корреспондентом Кацем, а ваша должность согласно новому штатному расписанию аннулируется. Так что попрошу вас начинать сдавать дела. Прямо сейчас.

Краев. Уходя – уходи!

С утра ему зверски, до спазмов в животе, захотелось есть. Он сварил себе пельменей, отрезал от упаковки таблеточку, сунул её в нагрудный карман и пошёл тратить деньги. Купил вместительную сумку на колёсиках, серьёзные фирменные кроссовки, спортивный костюм и – давно облизывался, но было вроде незачем – хороший нож с булатным узором на лезвии. Ехать предстояло в лес, а в лесу без ножа мужик не мужик!

Потом Краев отсидел очередь к нотариусу, составил несколько бумаг (немало изумивших видавшего виды юриста), положил денег на свой «Мегафон» (платёжный автомат, вероятно, изумился не меньше нотариуса, но, будучи автоматом, виду не показал), купил у тётки в ларьке два здоровых короба от «Мальборо» – и отправился домой собираться.

А что нищему собираться? Только подпоясаться. В одну коробку полетела ненужная одежда из шкафа, в другую – всякие там записи, в основном на дисках разной степени древности. Три жестянки с доисторическим домашним кино, тем самым, так и не оцифрованным…

Первую коробку Краев отнёс на помойку, сердце малость заёкало от необратимого расставания со знакомыми вещами, но он не дал воли чувствам, запретил себе воображать, как этот вот свитер с красной полоской, купленный ещё мамой, станет валяться здесь под дождём, как в потёмках развернут его чужие жадные руки… Нет уж, уходя – уходи. Жги с концами мосты. Прошлое, оно в душе, там, где кубики и продранные коленки. А старое барахло – всего лишь старое барахло.

Так, в хозяйственной суете, он провёл всю первую половину дня, дождался Рубена и испортил ему аппетит:

– Погоди жрать, Суреныч, поговорить надо… Если коротко, то я уезжаю и уже не вернусь. Сейчас, – он посмотрел на часы, – приедет нотариус и решит вопрос с моей комнатой. Вот… Тома-джан, это чем опять у тебя вкусно так пахнет?

«Ну не артист я устного жанра. Писать вроде ещё кое-как получается, а говорить…»

– Ты слышала?.. – Рубен посмотрел на жену и как-то сразу осунулся.

– Господи, Олег, – опустилась на табуретку Тамара…

В это время прозвенел звонок и явился, как и обещал, нотариус. По-деловому зашуршал документами, вытащил подготовленную доверенность, и Краев, вновь чуточку оробев от необратимости происходящего, спалил ещё один мост.

– Вот, ребята… комната теперь ваша, – закрывая за нотариусом дверь, несколько осипшим голосом выдавил он. – Только мамин портрет просьба не шевелить, если можно. И коробочку поберегите где-нибудь в уголке… мало ли что…

Последняя фраза определённо была продиктована малодушием. «Всё-таки оставляю лазейку… – И пронеслось: – А вдруг случится чудо и я выживу? Тогда что? – Ответ нашёлся сразу и сам собой: – Да и плевать, пропаду, что ли?..»

Рубен, спасибо ему, не стал впадать в дурацкие сантименты, ахать, охать и выпытывать, куда, зачем и что такое случилось. И в приторных благодарностях рассыпаться не стал… Только взял Краева за плечо, и рука оказалась до того тяжёлой, а пожатие – до того неожиданно крепким, что у Краева шевельнулись смутные воспоминания, почему-то о сложной, осмысленной, но непонятной татуировке, но в это время Рубен спросил:

– Когда уезжаешь, сирели?

– Думаю, послезавтра. Съезжу на кладбище, с матерью попрощаюсь… подкуплю кое-чего…

Повернулся и, забыв про Томкины вкусности, ушёл к себе (пока ещё…), хотел, раз уж дал себе зарок, явить железную стойкость и выродить страничку-другую про непутёвого физика… всё же плюнул и поставил «Терминатора». Второго, где судный день. Его Краев мог смотреть снова и снова без счёту, как, говорят, мальчишки перед войной смотрели «Чапаева». А что, шедевр есть шедевр. И идея, и сюжет, и воплощение… А Шварценеггер один чего стоит! Чудо как хорош – брутален и обаятелен до невозможности. Воплощение американской мечты, супермен, создавший сам себя. Такой на губернаторстве не остановится, чует сердце, сделают ради него в американской конституции оговорку…

Валялся бы вот так и валялся на родной тахте, под стареньким пледом (этому пледу Краев приготовил в новой сумке самое почётное место), но досмотреть фильм до кульминации ему не дали. Израненный Шварц только-только выехал на транспортёре, чтобы низвергнуть противника в кипящую сталь, когда в дверь постучали.

Пришёл Рубен, задумчивый и очень сосредоточенный.

– Слушай, Олег, – начал он непонятно и явно издалека, – что ты знаешь о флейтах?

«Ну вот, блин, нашёл тему. Тут цивилизация на ладан дышит, и лично я, кстати, тоже, а он мне о дудках…»

Впрочем, флейты Рубену понадобились уж точно не ради кроссворда. Ехидная память тотчас подсунула Краеву жизнерадостную перуанскую легенду о муже, который сделал флейту из берцовой кости безвременно умершей жены. Носил её повсюду с собой, и печальные песни напоминали ему плач и голос возлюбленной…

– Гаммельнский крысолов, – нахмурился Краев. – Древнегреческий Марсий. Очень честно у них там музыкальные конкурсы проводились…[102] Потом китайская тематика… от секса до боевых искусств и религии. Ещё у Маяковского… ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб… А тебе вообще-то на что?

Рубен опустился на краешек приветливо заскрипевшей тахты.

– Погоди… Есть одно древнее предание. О Флейте Неба… Тот, кто владел ею – не просто обладал, но умел играть, – был подобен Богу. Доброму, если играл песню Жизни, и злому, если мелодию Смерти… Помнишь про знаменитые иерихонские трубы? Так вот, по сравнению с Флейтой Неба это сущая ерунда…

Краев перевёл «паузу» на экране в полный и окончательный «стоп» и заинтересованно приподнялся на локте. Неожиданный (Рубен никогда прежде не обнаруживал помешательства на мистике и оккультизме) разговор обещал стать занятным уже потому, что Суреныч отнюдь не пытался произвести на Краева впечатление, говорил буднично и спокойно, без лихорадочного блеска в глазах и эпатирующих намёков на тайные истины.

– Прошли века, – продолжал он, – и посвящённых в искусство игры на Флейте не стало, а саму её разделили на части – головку-свисток и трубку-гриф с отверстиями. И было это очень, очень давно, еще до основания царства Урарту.[103] А теперь, Олег, прошу тебя, слушай очень внимательно… – Под взглядом Рубена Краев вообще выключил остановленный проигрыватель, словно тот мог подслушать. – Знаешь, мой аширет[104] считался древним ещё во времена Иисуса Христа. Все мои предки были могущественные нахарары…[105]

Краев мимолётно вспомнил старинную пренебрежительную шутку, дескать, на Кавказе что ни мужчина, то «князь», но лишь мимолётно: слова Рубена почему-то вызывали нерушимое желание верить услышанному.

– Поэтому не удивляйся, узнав, что мой дед, умирая, завещал мне вот это… – Рубен вытащил свёрток, бережно раскрыл на столе. – То, что хранили мои предки в течение веков и веков.

Краев рывком сел. На выцветшей, истёртой многоцветной материи лежало нечто, напоминавшее гильзу. Причудливо деформированную, от патрона под крупнокалиберный пулемёт. На гильзе имелась тонкая прорезь, а кругом – мельчайшие треугольные письмена, они шли, закручиваясь в сложный узор, показавшийся Краеву странно знакомым. Казалось, писали спицей, надавливая на мягкое тесто.

– Смотри…

Рубен прикрыл руками гильзу от света, и Краев понял, что она светилась сама. Едва заметно, но не зеленоватым послесвечением старого будильника, а… как далёкая радуга в туче после проливного дождя…

– Ух ты, вещь! – восхитился он и взглянул на Рубена. – И шо це таке?

Он уже примерно понял, «шо це таке», но хотел услышать подтверждение непосредственно от Рубена.

– Ты всё понял правильно, сирели, – буднично кивнул тот. – Давно позабыты мелодии Жизни и Смерти, да и Флейты Неба, собственно, нет, но её части ещё хранят свои магические свойства. Если подуть в свисток, тебя услышит удача. И, очень даже может быть, придёт к тебе… Бери, Олег, он теперь твой.

– Погоди. – Краеву до смерти хотелось взять свисток в руки, погладить его, примериться и осторожно подуть, но что-то мешало. – Послушай, Рубен… Я серьёзно, это ж не шутки… Сам говоришь, предки… века и века… а я кто?

Рубен улыбнулся. Какой-то тысячелетней улыбкой, грустно и понимающе.

– Ты же знаешь, – сказал он, – столь могущественные предметы приходят к нам и уходят по собственной воле, но никак не по нашей. Если мне захотелось тебе его передать, значит, это он сам мне подсказал. Может, ты ему нужней, а может, просто достойней. Бери.

– А сам-то ты? Без удачи? – вырвалось у Краева. – Очень нравится работать маляром?

Рубен опять улыбнулся. На сей раз как-то очень по-детски.

– Нет, не нравится. Но по сравнению с тем, что могло постигнуть меня… и в особенности Тамару и Мишу… К тому же ты просто не знаешь, что там написано. – Он кивнул на свисток. – Это урартская клинопись, сделана уже после того, как Флейты не стало. Примерный перевод таков… – Рубен прикрыл глаза, в речи прорезался армянский акцент: – «Здесь покоряющая длань и мудрость Сардури: „Сапожник, хоть и пребывая на троне, всегда без сапог“».

– Как-как? – Краев сразу вспомнил Панафидина. – Сапожник без сапог, говоришь?

– Это не я сказал, это изрёк мой предок, мудрейший Сардури, – пожал плечами Рубен. – А уж он-то знал, что говорил, ибо был Посвящённый в Истину. Маг ничего не может сделать для себя, если он истинно маг… Конечно, есть исключения, но они подтверждают правило… А теперь… – он помолчал, вздохнул, – попрощаемся, сирели. Проводить тебя не смогу, работаю в ночь – там «Лексус» подогнали, кто-то бедолагу всего неприличными словами исцарапал, хозяин в истерике…

И снова рука Рубена показалась Краеву неправдоподобно тяжёлой, а пожатие – неправдоподобно крепким…

Варенцова. Ретроспектива 3

– Значит, так, – сказал Оксане Олег. – В общем, мы с Глебом решили, что Шурка поедет в Питер со мной. От греха подальше. Пока мы с Ахъядом как-нибудь не поладим.

– Решили, – усмехнулась Оксана. – Спасибо, что хоть в известность поставил.

Сегодня им в составе тридцати героев родина вручала свои награды. Несомненно заслуженные, но происходившее здорово напоминало наказание невиновных и награждение непричастных. Любят у нас прикрывать подвигом дыры, происходящие от деятельности раздолбаев, а то и откровенных иуд… Причём все всё прекрасно понимали – и Олег, и Оксана, и прочие награждённые. А потому настроение было не особенно радостное. Герои России посидели в гостинице «Пекин» [106] за рюмкой чаю, поговорили ни о чём, да и отправились пешочком домой.

– Я смотрю, во всех странах одно и то же, – хмуро проговорила Оксана.

Олег молча кивнул. В Америке государство уже расписалось, что не может защитить человека от мафии. Выступи на суде, и потом будешь всю жизнь прятаться. Новая биография, документы, даже внешность… И не дай Бог позвонить старому другу, на войне как на войне, тут же киллера подошлют.

Но у них система защиты свидетелей хоть по сути и жуткая, и ублюдочная, тем не менее существует. И работает. И спасает людей. А у нас?

А у нас – бандит, убийца, государственный преступник посягает на представителя власти, обещает жестоко отомстить за обиды и прилюдно даёт клятву на клинке. И у государства нет ни сил, ни желания, чтобы дать ему укорот.

– Ахъяд же за кордон вроде свалил, – сказала Оксана. – Чуть ли не в Саудовскую Аравию.

– Ага, а теперь, после амнистии, наверняка вернулся.

– Господи. – Оксана сжала кулаки. – Они бы Чикатило ещё амнистировали. Он же против Ахъяда в самом деле ангел небесный!

– Вот именно, – сплюнул сквозь зубы Олег. – Есть при нашей шкуре Фемиде деятель один. По фамилии Клюев. Ба-альшой специалист чёрных кобелей добела отмывать… Особенно тех, из нефтяного лобби. Они там в Минюсте все по этому профилю мастера, начиная с самого верха. Я тебе по секрету скажу: так вывернул дело, что Глебка перед Ахъядом почти извиняться ещё должен. Не хило?

Оксана угрюмо задумалась. Потом спросила:

– Альтернативные варианты просчитывали?

Олег кивнул:

– А как же… Пока глухо. Там такие бабки и такие связи, что поди подступись. Охраны чуть ли не взвод… А копья ломать и натравливать спецназ никто сейчас не будет. Политика, такую мать.

– Политика у нас одна: спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – кивнула Оксана. – Мысли-то какие? На клинке ведь, говоришь, клялся?.

– Как говорили большевики, есть две программы – минимум и максимум. – Олег почесал затылок. – Конечно, лучший вариант – это разобраться с сукой Ахъядом. Раз и навсегда. Но, повторюсь, быстро это не получится. А потому пока будем действовать по минимуму…

– То есть Санька едет с тобой.

– Да.

Олег отбывал на днях служить в Питер. На генеральскую должность, и бумаги уже были подписаны наверху. Всё, скоро не будет на шестом этаже ни его, ни Людмилы, ни Санькиного лопоухого «жениха». Ровно наполовину уменьшится островок счастья, надежности и уюта…

Оксана очень хорошо знала, что Олег был к ней по-мужски неравнодушен. Да чего уж там, попросту втюхался с самой первой встречи, когда они с Глебкой выпутывались из сплющенных «Жигулей»… Кажется, он до сих пор думал, будто она ни о чём таком не догадывалась. Благо он всегда держался в рамках и вёл себя как очень близкий, но исключительно друг… В общем, показал себя человеком. Мужиком. А как же иначе-то? Глеб – друг, Людмила – жена, и как можно одним махом всё это разрушить?..

На улице было нехолодно, но уже ясно чувствовалась осень, деревья в скверике стояли в позолоте, ветер ворошил опавшую листву и порою покалывал явственными иголочками. Воздух полнился ожиданием первых заморозков.

– Эх, а за грибочками-то в этом году не придется, – вздохнул Олег.

– А я бы прямо сейчас туда рванула, – сказала Оксана, и Олег лучше многих знал, что это были не просто слова. Да и чествовали её сегодня не за штабную работу. – Вот где грибочков бы пособирать…

– И рванём, – улыбнулся Олег. – Может, посоветуем чего комиссии по амнистиям… Все будет хорошо…

Наливайко. На чужом хрену в рай…

Домой Наливайко отправился с обеда. А что? Терять ему здесь было уже нечего, кроме своих цепей. И можно не притворяться, будто он не знал, не ведал, что именно к этому всё и шло, последние полгода – уж точно. А то не замечал и не видел, как оно сплошь и рядом делается в науке. Когда заходит речь о раздаче фитилей за обнародование слишком безумных идей, начальство, как правило, предпочитает оставаться в сторонке. Либо, вот как сейчас, спешит забежать с наказующими розгами вперёд паровоза. Зато, если вдруг доходит до Нобелевской за те же безумства, начальство отправляется заказывать смокинги, а непосредственные разработчики тихо выпадают из наградной ведомости. А ты чего хотел, Василий Петрович?..

«Да ничего я уже не хочу, – мрачно размышлял Наливайко, глядя, как потрясённые сотрудники снимают с цепи боксёрскую грушу. – Не жалею, не зову и не плачу. Блин, хватит с меня…»

Действительно, душу почему-то не сводило спазмами обиды и боли, аннулированный завлаб ощущал только апатию и усталость. Когда он вдруг вообразил собственный портрет рядом с изображением Зильберкройца – седая борода веником, свирепый взгляд, кулачище вминается в латаный-перелатаный кожаный бок, – ему стало почти смешно.

«Ладно, хоть не тачку катать отправляют, как отца-основателя, а просто домой. И на том спасибо, родная страна…»

Автомобиль у Наливайко был самый что ни есть российский, без изысков и излишеств. Он ездил на «Уазике», да не на каком-нибудь там «Патриоте» (для обладания которым, по нашему скромному мнению, надо быть действительно выдающимся патриотом), а на самом что ни есть «козлике» защитно-болотного цвета. Причём экземпляр Василию Петровичу попался явно в исключение из правила, гласящего, что владельцу «УАЗа» следует для начала обзавестись собственной ремзоной. Бесхитростный железный работяга был способен пройти где угодно, да ещё и на семьдесят шестом, сдюживал, сколько в него ни нагрузи, и на дороге никому не резал глаз. Чай, не шестисотый «Мерс» колера «чёрная жемчужина»…

Впрочем, похоже, сегодня звёзды сошлись для Василия Петровича особенно неблагоприятно. Едва он успел вывернуть на Гражданский, как в хвост ему пристроилась «десятка» с мигалкой.

– Водитель «УАЗа», приказываю остановиться! – раскатилось над Кушелевкой. – Водитель «УАЗа»! Приказываю…

Делать нечего. Наливайко мигнул поворотником, ушёл вправо и послушно остановился. Вытащил права и страховку, опустил стекло и со спокойствием философа староэллинской закалки принялся ждать.

– Здравствуйте, – вскоре прозвучало снаружи. – Инспектор дэпээс обэ дэпээс гибэдэдэ гувэдэ, старший прапорщик Козодоев. Документы.

Гаишник был явно не из тех, которые бросают свою машину между пьяным «КамАЗом» и автобусом, перевозящим детей. Старший прапорщик Козодоев больше напоминал окарикатуренную фигурку с ларёчной витринки: в одной руке полосатый жезл, другая сложена чашечкой для взятки.

– Что же это вы мне на перекрёстке устроили, а? – найдя документы в полном порядке, осведомился он тоном, подразумевавшим как минимум аварию с тяжёлыми жертвами.

– На перекрёстке? – задумался Наливайко. – Повернул по зелёному, из разрешённого ряда. В повороте полосу не менял. Скорость… вот только сорок набрал. Что не так?

– Догадаетесь – половину штрафа долой, – великодушно пообещал Козодоев.

…Ах, милиция, милиция, которая нас теоретически бережёт!.. Да, наверное, есть где-то асы-сыскари, за идею выкорчевывающие всяческую нечисть, да, наверное, водятся где-то криминалисты-виртуозы, мастерски преследующие преступный элемент, да, мыслят в секретных институтах утончённые аналитики. Да, стоят в дождь и в слякоть на дорогах бессребреники, неподкупные стражи асфальта, наша помощь в трудной ситуации и заступа от опасного лихача. Ах, почему почти все они – где-то там, в идеале, на страницах книг, в перипетиях кино?.. Почему в реальной жизни мы их так редко встречаем? Почему у нас перед глазами большей частью корыстолюбцы, норовящие поглумиться над теми, кому они должны служить, кого должны защищать?..

– Если виноват, так штрафуйте, – сказал Наливайко. – А в угадайку мне с вами играть некогда.

– Выходите, – прозвучало в ответ.

Наливайко вышел, и старший прапорщик поманил свою жертву к выхлопной трубе.

– У вас задний номер не читается. Так машину эксплуатировать нельзя.

Следующей по сценарию должна была стать реплика водителя относительно цены вопроса, тем более что читался номер прекрасно, однако Наливайко сказал совсем другое:

– Слушай, сына, отпусти-ка ты меня… Я устал и жрать хочу. Потом в гараже подкрашу.

– Чего-чего? – обиделся Козодоев, понявший, что прямо сейчас ничего у него в кармане не зашуршит. – Что за фамильярности?

– Да просто у меня сын тоже прапорщик, – не смог сказать поганое слово «был» Наливайко. – И по годам…

Нет, сейчас Ванька был бы на двадцать лет старше и уж как пить дать с погонами полковника на плечах. Так и говорил: «Закончу эту мясорубку, батя, и в училище, решено. Это, батя, моё – земля и небо…» В какой земле теперь его тело, на каком небе – душа?..

– На жалость бьёте? – прищурился Козодоев. – Всё, приехали, хватит, снимайте номера.

– Надо тебе, сам и снимай! – ощерился Наливайко.

Плюнул, отвернулся и не стал смотреть, как страж дорог с готовностью вытаскивает ключ и сноровисто откручивает номера. Не в первый раз…

– Значит, так, – выпрямившись, подвёл итог Козодоев. – Вашу дальнейшую судьбу будет решать замкомбат. Приём завтра с шестнадцати тридцати, девятый кабинет.

Хмыкнул, дескать, не захотел по-хорошему, будет тебе по-плохому, отдал честь, залез в свою «десятку» и отчалил.

«Вот гад», – глянул ему вслед Наливайко, погладил по капоту верный «Уазик» и поехал домой.

Дома было хорошо.

Наливайко открыл дверь, и в колени ему тотчас уткнулся широченный лоб, а рука сама собой легла на косматый чёрный загривок. Куцый хвост возбуждённо вибрировал, кобелина урчал, пыхтел и постанывал от восторга. Как всегда, он загодя почувствовал приближение хозяина и встречал его у порога.

Когда есть дом и дома нас ждут – всё остальное тьфу, плюнуть и растереть. И «аннулирование» на работе, и дорожную неприятность. «Да зарасти оно лопухами, куплю билет и к Эндрю в гости поеду. А машина… Вон люди всю жизнь без машин живут, и ничего, как-то обходятся…»

В прихожей пахло знакомыми духами, а из кухни тянуло курочкой, запекаемой в тыкве.

– А, учёный муж пришёл, – приветствовала Тамара Павловна прокравшегося на запах супруга. – Тебе окрошки сейчас или Мотю своего подождёшь?

Для каждого из них это был второй брак. И… удивительно удачный. Он – огромный, патологически прямолинейный, и она – миниатюрная, гениально дипломатичная. Зря ли говорят, что противоположности притягиваются?

– Ох, мать, сегодня ж четверг, – хлопнул себя по лбу ладонью Наливайко. – Естественно, подожду. Только кваску хватану и Шерхана выведу, а то с утра, бедный, сидит…

Мотя, он же Матвей Иосифович Фраерман, был другом детства и одноклассником Наливайко. Так уж получилось, что после школы жизнь их не развела, а, наоборот, сблизила. С чего повелась традиция, никто из них теперь, наверное, припомнить бы не смог, но факт оставался фактом – Матвей Иосифович наведывался к Василию Петровичу еженедельно по четвергам, лет уже не менее десяти.

– Зачем они газируют квас? А автоматы с газировкой убрали. – Наливайко отпил, нахмурился, похлопал по холке Шерхана. – Ну давай, брат, тащи ошейник. Гулять!

– Что-то ты, Васенька, сегодня не в духе, – отложила кухонный нож Тамара Павловна. – Случилось чего, а, учёный муж?

Скрывать от неё что-либо было заведомо бесполезно, да Наливайко и не пытался.

– Во-первых, – сказал он, – официально я уже не учёный муж. Выгнали меня, Томочка. Чтобы не мешал двигать науку. А во-вторых, его благородие старший прапорщик Козодоев изволили снять номера с «УАЗа». За то, что я, старый пентюх, стольничка ему не поднёс…

– Ох, Васенька, жадина ты говядина… – Тамара Павловна тщательно, точно у себя в кабинете, вытерла руки и взялась за телефон. – Алло, Николай Фёдорович? Здравствуйте, это Тамара Павловна, как у вас дела? Что, почти получилось?.. Ну, поздравляю, надо продолжить курс… Нет, завтра, видимо, не получится, надо в ГАИ с мужем идти, а это, сами знаете, на целый день эпопея… Что? Да нет, номера сняли… Запомнил, старший прапорщик Козодоев… Правда? Нет, в самом деле? Большое спасибо, Николай Фёдорович… Значит, завтра в десять… Ну конечно, всё у нас получится. Спасибо, вам тоже… До свидания, супруге привет.

Тут надо сказать, что Тамара Павловна служила по медицинской части и считалась едва ли не лучшим в Питере специалистом по мужской состоятельности. То бишь держала в своих маленьких и чутких руках счастье, понимание, психологический комфорт и – не побоимся этих слов – основы государственности, права и политики. И, видит Бог, очень крепко держала…

«А ещё говорят, будто на чужом хрену в рай не въедешь…» – повеселел Наливайко.

Матрона и князь

На заводе было очень нехорошо. Вернее, очень нехорош был сам завод. С покосившимися воротами, неработающими цехами и впечатляющим пожарищем на месте склада горюче-смазочных материалов. Всё – старое, отработавшее, пережившее свой век. Такое добро и приватизировать-то страшно, разве только в качестве территории, на которой, расчистив её, можно заново отстроить нечто толковое. И первые ростки новой жизни, кажется, пробивались, причём инкубатором ей служили боксы ремзоны. Здесь жизнь просто кипела: с руганью звенела инструментом, двигала рихтовочными молотками, страшно шипела сжатым воздухом, резала и шила электросваркой металл. Лихо наяривали «болгарки», мерно постукивал компрессор, брызгали снопами искры, за версту воняло растворителем. Здесь автомобильные Айболиты в опрятных комбинезонах реанимировали и подлечивали железных коней. Шум, гам, суета, общение с назойливыми наездниками. И никто сразу внимания не обратил на подошедшую тётку. Баба как баба, не банкирша при «Лексусе», но и не сирота при собесовской «Оке». Поставить такую рядом с подержанным «Пассатом», и будет как раз. Однако уже через минуту один из кудесников, выглянувший подышать из красильни, отложил снятый респиратор и подошёл.

– Привет, Матрона, – сказал он. – Давненько не виделись.

– Здравствуй, Нахарар, – ответила баба как баба. – Да, давненько. В последнюю нашу встречу ты выглядел лучше. Колесница главнокомандующего была тебе как-то больше к лицу…

– Всё течёт, всё меняется, – улыбнулся кудесник. Вздохнул и повлёк собеседницу за угол. – Зачем ты пришла? Только не говори, что соскучилась.

На улице вовсю хозяйничало солнце, на крыше «Мерседеса», пригнанного на ремонт, расположился мохнатый серый кот. Угрюмо подняв лобастую башку, он прищурил на посторонних оранжевые глаза. Эти граждане ему активно не нравились.

– Врать не буду, скучала не слишком, – посмотрела на кота баба как баба. – А пришла я за нагубником. Потому что знаю, где находится флейта.

– О Боги! – стал серьёзен кудесник. – Так ты собираешься уйти?

– Так точно, – кивнула баба как баба. – Если хочешь, присоединяйся. Зеркало у меня.

Кот, давивший харю на крыше автомобиля, встал, вывернулся в зевке, сполз по стеклу на багажник и с достоинством удалился.

– Нет, Матрона, мне никак, – отказался кудесник. – У меня женщина без бонуса и сын от неё, а им, сама знаешь, дорога заказана. Сколько осталось, буду вместе с ними. Тем паче, что нагубник я отдал. Совсем недавно.

– Как это отдал? – не поверила баба. – Кому?

– Соседу по квартире, на прощание. – Кудесник улыбнулся. – Это очень хороший фигурант, к тому же с бонусом. Пусть ему повезёт в игре. И… – тут он строго посмотрел на бабу как бабу, – даже не пытайся. Помни, нагубник – дело добровольное. Как колхоз.

– Ну ясно. Хороший дом, добрая жена, что ещё нужно Нахарару, чтобы встретить старость, – погрустнела баба. – Но это же самоубийство, ты что, не понимаешь?

– Понимаю, – вновь улыбнулся кудесник. – Извини.

Судя по лицу и улыбке, он знал нечто такое, о чём Матроне оставалось только догадываться. Теоретически.

– Да ладно уж, – усмехнулась она. – Ты лучше сам-то…

Закончить мысль ей не дали, из недр бокса раздался зычный рык:

– Ара! Ара-джан! Греби сюда, дорогой! Ара. Иди, надо машин делать!

– Это меня, – оглянулся Нахарар, тяжело вздохнул, посмотрел на бабу как бабу. – Ну, Матрона, удачи, верного пути. Рад был напоследок увидеть тебя. Прощай.

И, не задерживаясь более, исчез за воротами бокса.

– Прощай, князь, – в спину ему шепнула баба. – Что ж, веселись напоследок…

Наливайко. Дежавю

Матвей Иосифович Фраерман прибыл, как всегда, точно по расписанию. И опять же как всегда – в пальто «от кутюр» плюс строгий костюм от Армани и при большом букете роз для Тамары Павловны. А ещё – с армянским коньяком умопомрачительной выдержки, спинкой осетра и килограммом икры, зернистой, чёрной, как антрацит. Чего-чего, а широты размаха у россиянина Фраермана было не отнять. Кстати, невзирая на фамилию, «фраером» по жизни он никогда не был. А был, сколько его Наливайко помнил, горем в еврейской семье. Рано начал курить, не хотел учиться, в драках бил первым и с левой, бегал по девицам и от милиции. А потом и вовсе двинул по скверной дорожке: занялся спекуляцией и фарцовкой. Естественно, сел, попал в хорошие лапы и оказался способным учеником. И тернистая блатная кривая привела его в итоге к воровскому венцу.

Вот такие друзья водились у некоторых аннулированных завлабов.

Фраерман был настоящий вор. То есть не какой-нибудь дешёвый уркаган, купивший (и такое бывает…) высокое звание вора, а человек, по сути дела отвергающий устройство этого мира и живущий по своим законам: понапрасну не лил кровь, не брал последнего, не обижал сирых и убогих, не имел никаких дел с государством. Политика, национальности, этническая суета для него в натуре не существовали, главным Фраерман считал основу человека, сущность, стержень, если хотите – его масть. С человеком – по-человечески, ну а пидор должен сидеть у параши… В общем, имя Моти Колымы было известно и в почёте, к его слову прислушивались «от Архары до Мурмары».

Впрочем, супругам Наливайко было известно, что в последние годы Мотя в своей профессиональной сфере выступал больше как консультант и к тому же начал уделять внимание легальному бизнесу, занялся торговлей антиквариатом.

– Тамаре Павловне привет… – раскланялся он с хозяйкой дома, поднёс розы, приложился к ручке и весело оскалил тридцать три фиксы. – Не дождёсси, ещё фунциклирует!.. – Бодро подмигнул, снял пальто, обнялся с Наливайко. – Светилу разума почтение. Как живешь-можешь, господин академик?

– Как живем, так и могём… – принял от него коньяк и икру Наливайко, понюхал осетрину, вздохнул. – Эх, Мотька, всё шикуешь, Бога гневишь.

Шерхан топтался здесь же, в тесной прихожей, ластился к старому другу.

«А ведь я это всё уже проходил, – подумал вдруг Василий Петрович. – Ну, то есть не совсем… Хотя…»

Двадцать лет назад он получил похоронку на сына. А буквально через месяц его жена, очень стойкая и далеко не старая женщина, поникла на пол прямо в бухгалтерии, обнаружив, что государство начало взимать с неё налог на бездетность.[107] Врачу «Скорой» осталось лишь констатировать смерть от инфаркта… Вот тогда-то Василий Петрович написал письмо в Центральный Комитет КПСС, выплеснув всё, что думал об афганской войне. Дошло ли его послание до ЦК, остаётся только гадать; конверты, адресованные «Москва, Кремль…», в каждом отделении почты выуживали из общего потока, чтобы передать… кому надо, тому и передавали. И неправда, будто этот кто-то их выкидывал не читая. Письмо Наливайко, во всяком случае, очень даже прочли! На партийном собрании Василия Петровича заклеймили позором, отобрали служебную «Волгу» и выгнали не только из сплоченных рядов, но и из кабинета начальника отдела в престижном НИИ. Все отвернулись от него тогда, все шарахались, начиная от сослуживцев и кончая роднёй. Все… кроме Мотьки Фраермана, урки, вора, рецидивиста по прозвищу Колыма. Эх…

– Божественно, – поделился Фраерман, выхлебав бадью окрошки, как он любил, вприкуску с салом. – А ведь если вдуматься, салат с квасом… Давай, академик, колись. Что у тебя произошло?

Пришлось, куда денешься, рассказывать по второму разу. Василий Петрович только дошёл до листка с переводом в руках у не знающего языков академика, когда Шерхан, разнежившийся в приятном человеческом обществе, внезапно вскочил и с глухим ворчанием метнулся в прихожую – только мелькнул чёрный с серебристым подпалом обрубок хвоста. Ещё через секунду раздался звонок в дверь.

– Я открою, – встала Тамара Павловна.

Гость и хозяин дома чокнулись, выпили, крякнули, помотали головами и дружно потянулись к лимону. Коньяк оказался и вправду армянским, на севанской воде.[108]

Лай в исполнении матёрого среднеазиата больше всего напоминал звук морского прибоя. Длинный хрипящий вдох – это откатывается назад разбившаяся в пену волна – и потом глухое грозное «Ух!» нового вала…

– Слышал я, – проговорил Фраерман, – будто озеро Севан осталось после Потопа. Ты что-нибудь об этом встречал?

Лай прекратился, в прихожей щёлкнул замок. «Ну что ты, маленький, ну не надо…» – раздался голос Тамары.

– Насчёт Потопа не знаю, а вот лимоном закусывать – это точно, брат, извращение, – разжевал корочку Наливайко. – Кислота обжигает вкусовые рецепторы. По правилам надо бы яблочком или шоколадом. Горьким. Ещё хорошо…

– Вася, – позвала из прихожей жена.

Шерхан никогда и ни на кого не кидался. Если он не хотел пускать в дом непонравившегося человека, он вставал в дверях, точно неприступная глыба, и не в компетенции Тамары Павловны было его сдвинуть оттуда. Шерхан полагал, что некоторые вопросы должны решать исключительно мужики, и, когда доходило до безопасности, подчинялся только хозяину.

Наливайко вышел в прихожую, посмотрел и понял, что коньяк был несомненно армянским, на севанской воде, а Севан совершенно точно остался после Потопа. На лестничной площадке стоял старший прапорщик Козодоев.

И улыбался ему, точно близкому другу, держа в руках его номера.

– Здравствуйте, Василий Петрович, – проговорил он доброжелательно и отнюдь не теряя достоинства. – Я тут подумал, зачем вам время терять… Вот они в полном порядке, подновлённые и в лаке защитном… Машинка ваша где припаркована?

– Машинка? – вышел из некоторого ступора Наливайко. – Моя? Внизу, у помойки…

– Вот и чудно, – кивнул Козодоев. – Сейчас привинчу, и езжайте себе с Богом. Счастливо.

Откозырял и потянулся было прикрыть квартирную дверь, но натолкнулся на взгляд Шерхана, отдёрнул руку, повернулся и пошёл по лестнице вниз.

– Ну и поц, – сделал вывод Фраерман. – Даже мне за державу обидно. Вор ворует, сыщик ловит, но такой мент знаете где должен носить нож? В спине…

Они вернулись за стол, и Тамара Павловна поставила на стол чугунок.

– Знаешь, не смешно, – взялся за курочку Наливайко. – Действительно обидно за державу. Ты-то сам с гаишниками как? Ладишь?

– А что ж с ними не ладить, – налил ещё по рюмочке Фраерман. – Тормознули, на «непроверяечку»[109] посмотрели, честь отдали – и всеобщий привет. Не февральские, понимают: уплочено… А курочка нынче, Тамара Павловна, дивно хороша. Это у вас что, французский рецепт?

В это время Шерхан опять взметнулся с пола и ринулся в прихожую уже не с ворчанием, а с откровенным рёвом.

– Что-то мы сегодня чертовски популярны… – слушая звонок, заметил Фраерман.

Тамара Павловна молча поднялась и пошла выяснять, кто же не даёт заслуженным людям спокойно перекусить. Василий Петрович секунду помедлил – и пошёл вслед за женой, уже предвидя, что сейчас она опять его позовёт. Под кровожадный рык Шерхана дверь отворилась…

Да, Севан совершенно точно остался после Потопа. А кроме того, на северном склоне горы Арарат покоятся останки Ковчега. На площадке опять стоял Козодоев. Что интересно – взволнованный и отчасти даже напуганный.

– Там, там, там, – махнул он рукой, глубоко вздохнул и посмотрел на Наливайко. – Там у вас… В машине…

«Труп, – мысленно продолжил Наливайко. Фантазия, подстёгнутая севанской водой, тут же понеслась вскачь: – Академика Ветрова. У меня в машине. С особой жестокостью… – И Василий Петрович неслышно хихикнул. – Честно, да я бы особо и отпираться не стал…»

Варенцова. Ретроспектива 4

«Ну, последний штрих. – Оксана посмотрела на часы и потянула из духовки пухлый чернично-яблочный пирог. – Ай ты молодец! Не подгорел…»

Плов, салат и клюквенный, как любила Сашка, морс были уже готовы. Торжественная – эх, век бы её не видать! – отвальная грозила скоро начаться.

И в это время зазвонил телефон.

– Оксана, возьми, пожалуйста, – взмолился из комнаты Глеб. – Мы тут на шкафу…

Собственно, изначально папа с дочкой полезли туда извлекать запаркованный было на зиму Санькин-Васькин общий велосипед. Естественно, что-то незапланированно сдвинули, Глеб потребовал пылесос… и простое вроде мероприятие обернулось почти генеральной уборкой.

– Сейчас. – Оксана выскочила в прихожую и схватила трубку.

– Слушай, заскочи на секундочку? – услышала она всполошённый голос Людмилы. – Только прямо сейчас! Вопрос жизни и смерти!

Если честно, Оксана про себя удивилась… Всего час назад, оставив тесто пухнуть на грелке, Оксана забежала наверх, и на тот момент никаких смысложизненных вопросов у подруги не возникало. Людка тихо собирала последние вещички и морально готовилась этапировать в Питер Шурку и Ваську. Что до Олега, он был уже там – возился с контейнером, готовил жильё, ждал…

«У всех нервы по-разному проявляются, – поднимаясь на лифте, рассудила Оксана. – Может, лыжный костюм в чемодан не влезает? Так у нас можно оставить… – И перепугалась: – Или у Васьки живот расстроился? А я всего наготовила…»

На звонок в дверь что-то долго никто не отзывался: вот тебе и вопрос жизни и смерти. Наконец замок щёлкнул, и на пороге показалась Людмила. Рукава у неё были засучены по локоть, в коридоре на линолеуме просматривалось болото.

– Оксана? – удивилась она. – А что, уже идти?

– Погоди, – изумлённо свела брови Оксана. – Так ты мне что, не звонила?

– Н-нет, – в свою очередь опешила Люда. – Может, кто-то номером ошибся? Ну, голос похожий… Вот у меня было однажды…

Она не договорила – дом вздрогнул. Громом проехало по ушам, шатнулся под ногами пол, выскочил из кухни перепуганный Васька… Оксана уже летела вниз по лестнице – пешком, какой к бесу лифт, – прыгая через пять ступенек зараз…

Ей навстречу стремительно разрасталось облако едкого, зловонного чада. Прикрыв локтем глаза, Оксана ринулась сквозь эту тучу… и остановилась, будто налетев на стену. Её дома больше не было. Там, где полагалось быть двери в квартиру, ревел огнедышащий вулкан. А внутри, в недрах плотного, как лава, огня, уходили прямо в рай её Шурка и Глеб…

Ей даже привиделись какие-то зыбкие тени, она подумала, что может ещё успеть до них дотянуться…

Сосед сверху, выскочивший на грохот, успел схватить Оксану поперёк тела. Нагнув голову и вытянув перед собой руки, она шла прямо туда, в пламя… к ним…

У соседа тоже скрутило волосы от страшного жара, но Оксану он оттащил. Она не утратила рассудка, не билась в истерике, даже не кричала страшным и пронзительным криком. Время для неё просто остановилось, всё потеряло смысл. И суета пожарных, и руки Людмилы, и какие-то там вопросы, и разговоры про «Шмель»… В душе разверзалась жуткая чернота, и не было ей заполнения…

Америка. Дети Гарлема

Какое начало, таким будет и продолжение. А началось всё с того, что хитрые голландцы купили у доверчивых индейцев за несколько безделушек остров Манхэттен и основали колонию Новый Амстердам. Затем явились злые англичане, турнули хитрых голландцев и перекрестили Новый Амстердам по-своему, по-простому – в Нью-Йорк. Привезли рабов и стали расселять их на окраине города, в деревне Новый Гарлем, названной так ещё голландцами в честь столицы тюльпанов. Ну а дальше – пошло-поехало по накатанной колее. Смышлёные негры быстро сориентировались и показали белым, кто есть ху. С волками жить – по-волчьи выть! А именно: грабить, воровать, заниматься рэкетом, сбиваться в банды, угонять автомобили, толкать девчонок на панель, туфту властям и наркотики в массы. А ещё в пьяном отупении орать под гитару:

Будь проклят Гарлем, моя родина!

Сгори! Провались! Я твой пасынок – не сын…

И далее слушателя плавно подводили к мысли, что Гарлем, каким бы он ни был, это чёрная вотчина и белым туда лучше совсем не ходить. Однако, видимо, не все белые слышали этот блюз…

Был уже почти полдень, когда неподалёку от Центрального парка остановилось такси и из него вышли четверо: сексапильная блондинка, тучный азиат, плюгавый европеец и плечистый сын прерий. Это были Брутальный, Облегчёнка, Панафидин и Азиат – путь их лежал на север, конкретно в Гарлем. Только не стали они прохаживаться по Кинг-стрит,[110] гулять по Ленокс-авеню или глазеть на театр «Аполлон». Прямиком направились в самое сердце трущоб, подальше от сто двадцать пятой.

Было жарко, душно и весьма неуютно. Беспощадное солнце, раскалённый асфальт, отсутствие зелени и чувство опасности.

– Ох, зря я этот открытый топик надела… – жаловалась Облегчёнка. – И мини-юбку. Как бы чего плохого не вышло…

– Ну и что ты за каждого идиота переживаешь? У них свои матери есть, – утешал её Азиат.

Панафидин просто молчал, Брутальный хранил непроницаемый вид. А вокруг жил своей жизнью Гарлем. Потели на углах проститутки, возилась, шумела детвора, валялись пластиковые мешки с мусором. Слепой саксофонист, зачуханный и грязный, играл всё тот же блюз, фальшиво и невпопад.

Сгори, Гарлем! Провались!

Я твой пасынок, не сын…

Наконец пришли. Гарлем, он тоже разный, так вот, данное конкретное место было попросту жутким. Негритянское гетто в предельном своём выражении. Пустырь, помойка, развалины. И огромный дом с чёрными провалами окон, похожий на сгоревший корабль.

Поговаривали, будто раньше здесь стояла стена, на которой местные ведьмы чертили свои страшные знаки. Нарисуют человечка, нарекут именем, пронзят стрелой – и всё, реальный носитель имени может считать себя коммунистом.

В качестве материального воплощения той мистической черноты возле дома тусовалась местная молодёжь. Одиннадцатое поколение местных алкоголиков и наркоманов, выбравшее далеко не пепси.

– Эй, ты, белая коза, – отвлёкся один, лоснящийся и мускулистый. – Не хочешь пободаться с нами?

– Да, да, белая коза, – подхватили остальные, – давай-ка пободаемся…

– А рог не треснет? – прищурилась Облегчёнка.

Её рука небрежно вычертила некий пасс, отчего чернокожий двоечник немедленно сник.

– Не надо больше, мэм, я все понял, мэм. Мои извинения, мэм, вы, наверное, к толстой мамбе,[111] мэм. Так она вас ждёт…

Сейчас же, как бы в подтверждение его слов, на пожарной лестнице, расчертившей стену «корабля», появился негр в бейсболке, спрыгнул на землю и подошел:

– Добро пожаловать, леди и джентльмены. Чёрная Корова ждёт вас. Прошу.

Гнездо ведьмы располагалось в подвале, среди миазмов, сырости и полутьмы. За шатким колченогим столом сидела иссиня-чёрная, как только что с рынка рабов, не афроамериканская, а стопроцентно африканская бабища, дымила сигарой, не торопясь смаковала ром и играла сама с собой в манкалу.[112] Колорита помещению придавал Боведа – алтарь предков. Он представлял собой основу, застланную простыней, и на ней портреты, черепа, подсвечники, массивные хрустальные бокалы. Восемь бокалов были с бренди или ликером, в девятом, центральном, стояло распятие.

– Ну что, доигрались? – Бабища мрачно посмотрела на вошедших, и взгляд её остановился на Панафидине. – Работнички хреновы!.. – Она сокрушительно выругалась, ненавязчиво перескакивая с одного языка на другой, с другого на третий и далее, потому что запасы одного языка бессильны были ответить моменту. – Из Аквариума у них уводят Зеркало судьбы!.. Да вы знаете, что за это полагается? Знаете?.. – Она порывисто встала, подошла к алтарю и сняла с него вазу, от которой воняло. – Спросите вон у бывших хозяев…

В прозрачной жидкости, похожей на формалин, плавали мужские гениталии.

– Это и тебя касается, белая коза, – посмотрела баба на Облегчёнку. – У тебя я тоже найду что отрезать… А, да что говорить! У всех у вас в башках только донга-донга[113] – как бы откосить от работы. Ну, может, всё же хоть у кого-то из вас найдутся мозги? Или мне проверить? Кому-то извилины пересчитать? – Мамба покачала вазу, хмыкнула, посмотрела на свет и перевела взгляд на визитёров. – А?

Нет, на корову она совсем не походила, пусть даже на трижды чёрную. Матёрая горилла, до крайности обозлённая, – вот на кого она действительно смахивала.

– Не надо проверять, уважаемся старшая партнёрша, не надо считать, – ответил за всех Брутальный. – Не ошибается, чёрт возьми, только тот, кто ничего не делает. А мы…

– Значит, искупишь, – то ли рассмеялась, то ли зарычала баба. – За всех. Ты ведь у нас любитель змей? – Миг, и она вытащила откуда-то из-под алтаря двухметровую цветастую гадину и ловко, словно фокусник, швырнула Брутальному в лицо. – Сюрприз.

Это была пама, или ленточный крайт, – тяжёлая на подъём чёрно-жёлтая смерть, пускающая зубы в ход лишь при сильном раздражении. Ну а как не прийти в раздражение, когда тебя будят, невежливо хватая за хвост, да ещё куда-то кидают?.. Она и вонзилась жертве в шею, словно копьё, и после укуса не отдёрнула голову сразу, а несколько раз крепко сжала челюсти, пуская дополнительную дозу, словно делая контрольный выстрел…

Мощный яд начал действовать практически сразу. Вот только закончить ему предстояло ещё не скоро… Брутальный захрипел, упал на колени, опрокинулся навзничь и начал умирать, медленно и мучительно, от паралича дыхания. Пама, во всём тяжелая на подъём, так и не отпустила его…

– Я знаю, тигровая змея[114] тебе понравилась бы больше, – жутко расхохоталась Чёрная Корова. – Но она занята. Так что общайся с памой, она такая ласковая девочка… Ты уже, надеюсь, понял, насколько? – Бабища оборвала смех и посмотрела на Панафидина. – Угадай с трёх раз, куда я могу её тебе засунуть? Что, не надо?.. Не любишь земноводных? И готов докладывать по существу?.. Ну, попробуй. Кто упёр Зеркало, известно? – спросила она тихо, но глаза засветились. – И как?

Пама между тем наконец оставила Брутального, неспешно отползла к стене и очень по-змеиному свернулась кольцами, засунув голову внутрь. Со стороны казалось, что её мучает совесть.

– По непроверенной косвенной информации, – начал Панафидин, – Зеркало унесли Бывшие. Есть у них там ловкачка одна, вроде бы её Бьянкой зовут. А еще…

– Это чёрт знает что такое, а не работа, – прервала его ведьма. Подошла к столу, вернула в рот ещё дымившуюся сигару. – По непроверенной косвенной информации!.. Тьфу!.. Так проверяй! Действуй! Ты кто, исполняющий корректор или паршивый фигурант? – Затянулась, глотнула рому и разом сменила тон. – Ладно, что там ещё по этой «вроде бы Бьянке»? Хоть что-нибудь? Масть, статус, с кем спит, какие носит трусы? У вас, уважаемый партнёр, имеется хоть что-то толковое?

– Естественно, имеется, – кивнул Панафидин. – Изначально Белая, потом Серая, затем, соответственно, Бывшая. Статус – десятка мечей, козырная, остальное, к сожалению, неизвестно. Аквариум она взяла предположительно с наёмным фигурантом, имеющим максимальный бонус и большую боевую практику. Мы, используя наши связи в органах, совсем уже было вышли на его след, но тут вмешалась эта Бывшая, и мы потерпели фиаско. Да, забыл сказать, у неё к тому же есть Погремок…

– Хорошенькое дело, – глотнула рому баба. – А теперь ещё и Зеркало…

– Да, уважаемая старшая партнёрша, набор козырный, – согласился Панафидин, понурился и проглотил слюну. – В общем, мы потеряли их. Не видно ни зги. Сплошной туман, магические замки.

– Уважаемый партнёр еще забыл упомянуть, – с полупоклоном вклинился Азиат, – что, корректируя объект пятьсот двадцать три, он косвенно вступил в контакт с тем самым фигурантом. Ну, с тем, который с максимальным бонусом, помогал Бывшей… Конечно, это случайность, стечение обстоятельств, но, как мне кажется, вам надо знать. Докладываю сугубо по-товарищески, со всем уважением…

– Значит, сугубо по-товарищески. – Чёрная Корова глубоко затянулась, отпила и мрачно посмотрела на Брутального, тихо загибающегося на полу. – Что ж, будем делать оргвыводы. – Снова приложилась к рому, сунула сигару в стакан и сделалась похожей не на гориллу – на свою тёзку-змею, беспощадную мамбу. – Значит, так. Чтобы через месяц Зеркало, Погремок и правая рука этой Бывшей были у меня. Вместе с правой рукой её фигуранта. Ты, – посмотрела она строго на Панафидина, – отвечаешь своей. А старшим пойдёт, – повернулась она к негру в бейсболке, – Мгаве. Ну-ка, ну-ка, иди сюда, сын чёрной ехидны. Дай нам на себя посмотреть.

– Слушаю, о Чёрная Корова… – Негр подошёл, бросил бейсболку под ноги и… дал-таки посмотреть.

Пальцами раздавил бутылку, с хрустом разжевал донце, вытянул без закуски, одним духом, вместительное корытце ананасового самогона «зудаби». И в заключение подошёл к мирно дремавшей паме и трижды бесцеремонно щёлкнул её в нос. Та, оскорбившись, сделала выпад, и Мгаве не стал уворачиваться.

– Ах ты, полосатый червяк, – рассмеялся он, лёгким движением встряхнул змею и лихо, как безобидного ужа, загнал ползучую смерть под алтарь. – А ну, брысь под лавку…

– Кровь Мгаве сильней яда, – с гордостью пояснила ведьма. – Ему все нипочем, что гадюка, что кобра, что пама… Интересно, русские медведи ядовиты?

– Всяко бывает, уважаемая старшая партнёрша, – вздохнул Панафидин и вежливо указал на виртуоза. – Его мастерство несомненно, но… В России чернокожий будет выделяться ещё сильней, чем белый в Гарлеме. Боюсь, это станет препятствием…

– Э, уважаемый партнёр, бросьте, никаких проблем не будет, – махнула рукой баба. Подошла к Мгаве и вдруг принялась скакать, словно под баобабом где-нибудь в джунглях. – Хум! Хум! Хум! Эта кожа будет бела, как свиная шкура! Хум! Хум! Хум! Эти волосы будут как прелая солома! Хум! Хум! Хум! А эти глаза будут цветом, как мутная вода! Хум! Хум! Хум! Потому что есть средство! Хум! Хум! Хум! Старое дедовское средство! Хум! Хум! Хум! Средство, которое мне дал перед смертью дядя! Хум! Хум! Хум!

Вроде бы самые простые слова, а ведь впечатляло не хуже, чем представление Мгаве.

– Да, есть старое проверенное дедовское средство. – Чёрная Корова перевела дух, облизнула вывороченные губы и сказала внятно, совсем другим тоном: – Повторяю. Зеркало. Погремок. И две правые руки. Через месяц. Идите.

И они послушно двинулись к дверям: неуязвимый Мгаве, за ним Облегчёнка и подрагивающий пузом Азиат, причём в спину последнему щурился, посапывая, Панафидин. Один Брутальный остался лежать, как лежал. Он уже не осознавал происходившего и потихоньку уходил в совсем другое место…

Песцов. Если кое у кого пройдёт голова…

– Знаешь, а в жизни ты лучше. – Песцов потянулся, нащупал дистанционный пульт, с ухмылкой убавил звук. – Взгляд добрей, лицо симпатичней… Самую чуточку…

– Хотелось бы надеяться, – отозвалась Бьянка, лениво перевернулась на живот. – А потом, ты уверен, что это и вправду я?

Они лежали на диване под сполохами плазменной панели. С экрана в который уже раз знакомили с негодяем Песцовым. Причём показывали нелюдя уже не самого по себе, а в компании с сообщницей. Естественно, шпионкой, растлительницей, наркоманкой, шахидкой и племянницей Саддама Хусейна. Она была круглолица, горбоноса, волоока и звалась Фатимой.

– Да нет, не уверен. – Песцов вздохнул, повернулся и взял с блюдечка ломтик ананаса. – Не удивлюсь, если завтра найдут уникальные любительские кадры с крупными планами самолёта, врезавшегося в Торговый центр на Манхэттене. И там в пилотском кресле тоже буду я…

Вот уже с неделю у них с Бьянкой полным ходом шёл сущий пир во время чумы. Было полностью очевидно, что рано или поздно с дивана придётся слезать, но пока…

– Ладно, милый, – снизошла Бьянка к его настырным расспросам, – я дам тебе намёк. Представь, идёт игра. У неё есть хозяин. Он свободен от каких-либо правил, он их разрабатывает для других. Ещё есть игроки. Они знают правила, соблюдают их и имеют подручных, которые им во всём помогают. Также имеют место быть фигуры. Эти о правилах не имеют понятия, они соблюдают их так, как диктуют им игроки. А ещё присутствуют битые фигуры. Они не только не принимают осмысленного участия в игре, они даже не догадываются, что таковая идёт. Сравни это с древним суждением о трёх видах людей. Те, кто влияет на происходящее; те, кто присматривается к происходящему, и те, кто удивляется происходящему… Ну что? Как тебе мой тонкий намёк на толстые обстоятельства?

– Да никак, – не впечатлило Песцова. – Хаббард голимый. Знаем, слышали: «Что наша жизнь – игра». Новенькое что-нибудь расскажи.

– Хаббард, – заметила Бьянка, – многими уважаем как Будда-спаситель, указующий людям путь к прозрению. Только большинству человечества, как всегда, наплевать…

– Слушай, ты по батюшке, случаем, не Патрикеевна? – рассмеялся Песцов. – Дай-ка посмотрю, там рыжий хвост не растёт?.. Столько наговорила, а по существу – ничего. Мюллер бы в гестапо точно повесился…

– Да нет, была я как-то у него, остался жив, – зевнула Бьянка. – А вот что до нашей жизни, понимаемой как игра… Ты правильно улавливаешь, молодец, только не примитив в изложении Хаббарда, а всё гораздо более сложное, на множестве уровней… С несколькими хозяевами, множеством игроков, тысячами помощников и легионами фигурантов. С бонусами, читтами, предметами силы и дальше в том же духе… Такая вот тебе пока что информация к размышлению. А то будешь много знать, скоро состаришься и я тебя разлюблю.

Лениво поднявшись с дивана, Бьянка натянула маску попроще и, одевшись этакой бизнесвумен, отправилась в супермаркет через дорогу – за вкусненьким. Песцов же засел перед ноутбуком. Влез в Интернет, принялся просматривать почту. «Дорогой Семён, – писала Верочка, – я смотрю эти ужасы по телевизору и ни капли не верю. Это какая-то инсинуация и гнусная ложь, ты такого сделать не мог. Я так и сказала товарищам из ГБ, что они ошибаются. Они мне не поверили, перевернули весь офис, залезли в компьютер и нашли письмо от тебя. Ну, где ты пишешь о знакомстве с девушкой и о горящем туре в Египет. Те люди, наверное, теперь тоже там, перекапывают Сахару.

Так что береги себя и знай, что всегда можешь на меня положиться. Верная тебе Вера».

«Придется тебе, милая, искать другое место работы», – усовестился Песцов. То, что враги могли пробить сетевой адрес, его особо не волновало. Почту он отсылал через систему прокси-серверов,[115] расположенных к тому же каскадом. Один в Бразилии, где много обезьян, другой в Канаде, третий в Саудовской Аравии. Давайте, ищите, барабан вам на шею…

Рабочий ящик поубавил Песцову оптимизма. В ящике лежал контракт на убийство. Все как полагается, как он привык, – данные, фотографии, стопроцентная предоплата. Только вот лицо заказанного Песцову было знакомо.

Афган, кровища, лабиринты кяризов, пещера с заговорённой водой… И дембель-сержант, не давший пропасть, избавивший от беды…

К заказу на мокруху было приаттачено фото Олега Петровича Краева, писателя. «Что же ты, сержант, такого качественного написал, что за твою голову столько зелёных дают?..»

Когда пришла Бьянка, Песцов так и сидел – уставясь в монитор и барабаня пальцами по столу. Другая бы остереглась подходить к нему близко, тем более заводить разговоры. Однако Бьянка подошла, растянула маску в улыбке.

– Курёнка-гриль будешь? С соусом ткемали? Ещё есть колбаса, сёмга в нарезке и фальшивый оливье. Из питья – квас для окрошки…

– Какой оливье? – не понял Песцов. – Почему фальшивый?

– Потому что самозванец, – пояснила Бьянка. – Настоящий оливье должен быть с язычком, с ветчинкой. А это – так, крошево в пластмассе. В общем, давай перекусим по-быстрому и начнём собираться. – Песцов внимательно на неё посмотрел, и Бьянка вздохнула. – Я там кое с кем пообщалась… Сплетни не радуют – на нас спустили Чёрного Пса.

– Чёрного? Как в Агалатово? – скривил губы Песцов. – Одного уже успокоили…

– Нет, этот на двух ногах, к тому он читтер с бонусом, как и я, – брезгливо заметила Бьянка. – Здесь он нас в конце концов найдёт, и Агалатово покажется нам лёгкой разминкой. Так что переходим на запасной вариант, и особо не мешкая… Ну что, как насчёт куры-гриль?

– Насчёт куры – да, насчёт запасного плана – нет, – посмотрел на Бьянку Песцов. И кивнул на компьютер. – Понимаешь, мне человека заказали, а я ему жизнью обязан. Надо дать ему намёк, чтобы валил с концами, а то ведь и кроме меня специалистов как грязи. Вот глянь…

Он тронул клавиатуру, чтобы ноутбук проснулся. На экране предстал улыбающийся Краев.

– Ну-ка. – Бьянка подошла, глянула и неожиданно развеселилась. – Ба, какие люди, как тесен мир! Этого типа я знаю, он у меня под колпаком. Зовут его Олег Краев, он литератор и предположительно завтра, если к тому времени у него пройдёт голова, поутру отправится на периферию… Знаешь, – снова растянула она маску улыбкой, – я вот всё думала, ехать ли за ним или сидеть на попе ровно. Но теперь, раз уж вы кореша…

– А какого чёрта он у тебя под колпаком? – разозлился Песцов. – Что ещё за криминальные игры? Шпионских, блин, не хватает?

– Понимаешь, Сёма, – спокойно ответила Бьянка, – к твоему дружку-однополчанину попала одна вещь. Попала, скажем так, больше случайно. Вещь древняя, раритетная… и в неумелых руках – бесполезная. А вот я за неё готова отдать всё, кроме неба Италии. Но вот маленький нюанс: эту вещь невозможно купить, украсть, присвоить, отобрать силой. Она может быть лишь подарена, причём от всего сердца. Ну, например, признательным Олегом своему корешу Сёме… А тот может презентовать её своей даме сердца. По имени Бьянка. Которая, уж ты мне поверь, единственная среди нас знает суть вопроса и может устроить так, чтобы всем было лучше. И признательному Олегу, и сердитому Семёну, и ей самой, любимой. Ну там ещё кое-кому, не вызывающему слишком сильных рвотных рефлексов… Вот так, примерно в таком разрезе. А сейчас надо отчаливать, менять расклад. Если сюда явится Чёрный Пёс, можно считать себя коммунистами. Ну что, куру-то жрать пойдём?

– Пойдём, – согласился Песцов. – И маску сними.

– Для тебя, дорогой, сниму что угодно, – жизнерадостно пообещала Бьянка.

Выкинув куриные косточки, они начали собираться.

– Это тебе. – Бьянка вытащила очередную маску, встряхнула и протянула Песцову. – Помочь?

Держалась она с бесшабашной весёлостью, будто собиралась на карнавал.

– Сам попробую. – Песцов сел у зеркала, вспомнил Фантомаса и принялся трансформировать внешность. – Она не порвётся?

Наливайко. Пчёлы начинают роиться

– В общем, я принял меры, – докладывал Козодоев. – Предотвратил… Не допустил… Уже вызвал наших…

– Похоже, с чаем придется повременить, – взял инициативу в свои руки Фраерман. – Надо идти. А то как-то неудобно – товарищ уже вызвал своих…

– Идите, я потом, – кинула взгляд на посуду в мойке хозяйственная Тамара Павловна. – Разгребу и приду.

Стоял прекрасный весенний вечер, воздух благоухал юной листвой. Этот запах заглушал даже миазмы помойки, рядом с которой, у бетонной стены, и стоял «УАЗ». С чистенькими, хорошо читаемыми, отлакированными номерами.

– Вот, смотрите, – принялся объяснять Козодоев, – вначале задний повесил, взялся за передний, а стал гайку затягивать и ключ уронил. Нагнулся и вдруг вижу… вот это…

«Вот это» оказалось тонкой проволочкой, зацепленной за рельефный протектор «УАЗа». «УАЗ» – машина высокая, нагнувшись, можно было с лёгкостью рассмотреть, что второй конец проволочки тянулся к какому-то пакету. Присобаченному на липучке к днищу машины аккурат под водительским сиденьем. Стоило только тронуться с места…

– Да уж, брат, не говори мне, будто все тебя очень уважают и любят. – Фраерман разогнул колени и принялся отряхивать трёхтысячедолларовые штаны. После чего покаянно добавил: – А ведь наша милиция и вправду нас бережёт…

Вскоре во дворе поднялась тревожная суета. Приехала «Газель» из дежурной части РУВД, прибыл, задыхаясь, участковый, неспешно подкатил «Апельсин». Действо развивалось по нарастающей. Милиция приступила к оцеплению, сапёры держали совет, гневно орал, взывал к Конституции эвакуируемый с помойки бомж… На шум стала было собираться общественность, но милиция рассказала в мегафон об опасности взрыва, и общественность быстренько поредела.

– Мотя, ты, может, переставишь его? – посмотрел Наливайко на шестисотый «Мерседес», припаркованный в прямой видимости от помойки. – А ну как и вправду жахнет? Жаль ведь, не «УАЗ»… Впрочем, «Уазика» тоже ох жалко…

– Ключи, Вась, остались в пальто, в лом ходить. – Фраерман зевнул, посмотрел на милицию, геройски сражающуюся с бомжом. – И вообще, что-то мне не нравится звук двигателя… Хочу что-нибудь поспортивнее, помодерновее, «бээмвуху» например…

В это время бомжа наконец-таки победили, спецы приступили к обезвреживанию, а из парадной вышла Тамара Павловна с Шерханом на поводке.

– Да, весело тут у вас, братцы, – хмуро заметила она. – Пластид? Гексанол?

– Сейчас будет видно, дай-то Бог, чтобы не слышно… – буркнул Фраерман.

Наливайко горестно потупился, а милиция вдруг как-то подобралась – во двор въезжала оснащённая мигалками «Волга».

Чёрная, блестящая, пернатая от антенн, с тёмными тонированными стёклами…

– Ага, старший брат прибыл, – прокомментировал Фраерман. – Я же говорю, мы сегодня дико популярны… Ого, да тут не старший брат, а старшая сестра… Хм, изряднейшая фемина… Я б с такой посидел в одиночке…

Из машины действительно выбралась тётка в чине полковника, подтянутая, собранная и деловая. Милицейские вожди немедленно поспешили навстречу.

– Мотя, старый кобель, – ласково попрекнула Тамара Павловна, и тут начал выражать своё мнение о происходившем Шерхан.

Он вдруг призывно заскулил, затрепетал обрубком хвоста и осторожно – не напугать бы – потянулся вперёд.

– Ну что? Кота увидал? – среагировал на поведение питомца Василий Петрович.

Тут надо сказать, что Шерхан отличался редкостным кошколюбием. Живое, то есть, опровержение мифа об «исконной» вражде двух одомашненных видов. Он давно изучил в окрестных дворах все места, где происходили котиные посиделки, и уже на подходе принимался вот так же несолидно поскуливать и пищать: «Кисонька, ну давай поиграем…»

Сегодняшняя «кисонька» в лице здоровенного рыжего котяры, выглядывавшего из «Волги», играть была совершенно не расположена. Более того, дружеские авансы азиата приводили кота в явное бешенство. Он хищно скалил пасть, щурил зелёные глаза и всем видом говорил: «Счастье твоё, что я на службе. При исполнении. Кабы не священный долг, я тебя вот этими когтями лично порвал бы. На целую тысячу сопливых, куцехвостых, гадких щенят. Я сказал».

Дама-федерал тем временем на месте не стояла. Быстро перекинулась словечком с сапёрами, подозвала старшего из ментов и наконец обратила взгляд на доктора наук Наливайко:

– Здравствуйте, Василий Петрович. Полковник Варенцова, ФСБ. У меня к вам пара вопросов.

Тот переступил с ноги на ногу. Кашлянул. Дама была в самом деле красивая. И улыбка у неё была… настоящая. Не какая-нибудь дежурно-казённая.

– Приятно познакомиться, – сказал он. – Постараюсь ответить…

«А ведь нормальная тётка. Без этой их… вседозволенности, дескать, захочу и судьбу твою сломаю как прутик. Бывают, оказывается, и такие…»

– Скажите, Василий Петрович, – спросила она, – есть у вас враги, недоброжелатели, завистники, может быть, соседи, кто бы решился сыграть такую вот злую шутку?

– Шутку?.. – не понял Наливайко.

– Ну да, шутку, – кивнула полковница. – Взрывотехники говорят, что это муляж, кусок мыла. Хозяйственного, шестидесятипятипроцентного.[116]

– Во дают, – с облегчением засмеялся Наливайко. – Даже мыла нормального[117] пожалели…

– Василий Петрович, – улыбнулась полковница.

Улыбнулась, призывая к серьёзности, мягко и как-то так, что Наливайко сразу понял: она успела ознакомиться со сложными извивами его биографии и спрашивала не «от фонаря». Она уверенно знала: уж чего хорошего, а врагов он успел себе нажить предостаточно. Быть может, учуяла даже аромат академического трупа, пронизавшего эфир над «Уазиком».

– Враги… Что ж за человек без врагов, – задумался Наливайко. – Нет, грех брать на душу не стану… Может, мальчишки играли… телевизора насмотрелись…

– Ладно, – усмехнулась полковница. – А как вам мысль о том, что это работа Козодоева? Ну, решил старший прапорщик отыграться, насолить, нервы вам потрепать… после звонка-то Николаю Фёдоровичу… Заодно бдительность проявить… Что скажете?..

– А откуда вы знаете? Насчёт Николая Фёдоровича? – удивился Наливайко, запоздало прикусил язык и всё же не удержался, спросил: – А кто он такой?

– Да так, есть один… – Наливайко показалось что она проглотила «пока ещё», – влиятельный дядечка. Только речь сейчас не о нём. Как по-вашему, мог Козодоев нагадить или не мог?

– Ну, не знаю, думаю, не мог, – не стал брать грех на душу Василий Петрович. – Он… простите великодушно, копилка в погонах, мздоимец, а тут соображать всё-таки надо, тонкость иметь…

– Ладно, мы с ним ещё поработаем, – пообещала полковница. Подала на прощание маленькую крепкую руку и, забрав несчастного Козодоева, укатила на пернатой «Волге».

– Знаешь, Вася, никакой это не Козодоев, не соседи, не доброжелатели, не враги, – веско заметил Фраерман, когда сели допивать армянский коньяк на воде Потопа. – Это тебе звонок. Первый. Чтобы не высовывался, чтобы не гнал волну. Вот скажи, тебя со службы за что попросили? За что-нибудь хорошее?

– Ну конечно за хорошее, – сразу повеселел Наливайко. – Понимаешь, мы с профессором Макгирсом из Принстона разработали новую концепцию пространственно-временного континуума. Собственно, не то чтобы новую, об эфире как универсальной мировой среде говорил ещё великий Тесла. А до него – древние типа Платона, Зенона, Анаксагора… В общем, неплохая компания. Однако институт наш финансируется Международным фондом имени Саймона Зильберкройца, который против эфира… как бы сказать… решительно возражал. Ну и… Дальше, Мотя, неинтересно, это уже не наука. Давай, что ли, выпьем…

– Как это не интересно? Вот бы ещё понять, кому твоя модерновая концепция костью в горле застряла. И почему, – покачал головой Фраерман. – И проволочку тебе натянули, чтобы ты думал не об эфире, а о пластиде. И это, Вася, лютики-цветочки, а пчёлки ещё прилетят. Вот тогда и ягодки будут… Так что, знаешь, брат… валить тебе надо, вот что. Лечь на дно, с глаз долой, из сердца вон. Хотя бы на время. Вместе с этой твоей теорией века.

Говорил Фраерман спокойно, с ухмылочкой, но в глазах светилась тревога.

– Да ну тебя, Мотя, вечно тебе что-то мерещится, особенно после рюмочки… – Наливайко налил, залпом выпил, выдохнул, потянулся к окорёнку с икрой. – А потом, легко сказать – вали. Куда, с моими-то допусками? Я ж до гроба невыездной. Да и на какие шиши…

– А давай-ка, брат, со мной на периферию, – тихо, с надеждой в голосе поманил Фраерман. – В Пещёрку. Во где тебя ни с каких спутников не засекут! Опять же гуманизм-патриотизм, высокая идея, «Никто не забыт…» Поехали, а? Чтоб тебя на время забыли…

Насчёт патриотизма и высокой идеи это были не пустые слова. Два года назад под праздник Победы Фраерман на базе интерната для трудных детей организовал летний поисковый отряд «Ночной таран». С официальной целью – вернуть из небытия оставшихся без погребения воинов, восстановить честные имена. Оборотная сторона медали подразумевала имидж, пиар, рекламу как двигатель торговли… Название отряда объяснялось просто. Дедушка Матвея Иосифовича, младший лейтенант Фраерман, совершил в небе над Пещёрским районом ночной таран… и сделался в итоге одним из тех, к кому отношение лишь недавно стало стопроцентно трагическим, без тени былых подозрений, – пропавшим без вести. Так вот, Фраерман-внук хотел отыскать «ястребок» деда, восстановить и поставить, как памятник, на заранее облюбованном месте.

А ещё – сложен путь человеческий – имелась у Матвея Иосифовича доставшаяся по случаю карта. Очень старая, драная и потёртая, зато обещавшая вывести на немецкий законсервированный склад. А в складе том – не консервы, не солярка, даже не оружие. Судя по записям на полях, под землёй хранилась чуть ли не Янтарная комната; по крайней мере предметов роскоши, антиквариата и искусства, награбленных фашистами из коллекций и музеев, обещалось немерено. Карта, правда, в силу ветхости допускала весьма различные толкования, так что вожделенный фашистский клад в руки уже третий год не давался. Ну да ничего, Матвею Иосифовичу упорства было не занимать…

– Да, Пещёрка… Наслышан… Ладно, Мотя, подумаю, – вроде бы согласился Наливайко, не спеша допил, заел икрой и вопросительно глянул на Тамару Павловну. – Ну что, мать, может, начнём уже? Перейдём от разговоров к делу?

– Давно пора, – усмехнулась та и вытащила нераспечатанную колоду. – Что-то вы с годами, братцы, становитесь тяжелы на подъём. Это я как профи вам говорю!

Дело заключалось в том, что и Фраерман, и супруги Наливайко были заядлыми картёжниками, впрочем, в самом лучшем смысле этого слова. Они не зависали в казино, не проникали в сомнительные подпольные заведения. Нет, они играли ради чувства азарта, движения изощрённой мысли, возможности всецело ощутить изменчивость коварной фортуны. Собственно, Фраерман и приезжал-то по четвергам ради пульки, расписанной в своём тесном кругу…

Однако сегодня даже преферанс не увлекал, как обычно. Под впечатлением недавних событий никак не получалось сосредоточиться, и после третьей сдачи Фраерман бросил карты: игра определённо не клеилась.

– Так что ты, Василий, подумай, – сказал он, вытаскивая коробочку «антиполицая». – Лучше, брат, не ждать следующего-то звонка… Давай, мы снимаемся через три дня.

Подмигнул Шерхану и отчалил, только «Мерседес» заурчал мощно и басовито. И что это там такого криминального в звуке его породистого двигателя?..

Проводив Мотю, Наливайко отправился в свой кабинет.

Собственно, весь кабинет – угол с письменным столом, отгороженный зеркальным шифоньером… Немедленно явился Шерхан, посмотрел, тягуче вздохнул и свернулся возле хозяйского кресла. Василий Петрович включил компьютер, наполовину ожидая – Бог троицу любит! – ещё и от него какой-то подставы, но ничего, всё заработало чинно и благородно.

Интернет доставил ему депешу от профессора Макгирса. «Дорогой коллега и друг, – писал англичанин, – несмотря на поздний час, не могу не поделиться с вами радостной вестью: только что заработала установка, процесс моделирования успешно пошёл… О результатах, параметрах и режимах напишу позднее, видимо утром, и тогда уже буду ждать ваших данных для сравнения. Крепко жму руку, ваш Эндрю».

«Ну, молодец барон», – обрадовался Наливайко. Кстати, с Макгирсом он общался без переводчика, компьютерного или какого ещё, хотя в его школе с английским тоже не особенно напрягались, – выучил сам…

Утром ему, аннулированному, уже не было нужды вставать по будильнику, и он принципиально не стал его заводить. Зато телефон оставил включённым и устроил поближе, чтобы сразу схватить трубку, если он вдруг зазвонит. А что зазвонит, Василий Петрович, зная Макгирса, не сомневался. Письмо, даже электронное, пока дойдёт, пока будет прочитано, а звонок…

Он раздался в самом начале десятого, когда в Англии, живущей по Гринвичу, стояла совсем уже безбожная рань.

– Алло. – Наливайко сел на постели, услышал чужой голос и начал понимать: что-то случилось. – Да, это я, доктор Наливайко… Да, слушаю, слушаю внимательно…

Звонил некий Робин Доктороу, управляющий делами лорда Макгирса.

– Сэр, – с горечью сказал он, – у меня для вас плохие новости. Два часа назад лорд Эндрю умер у меня на руках…

– Что? – окончательно проснулся Наливайко. – Как это умер? От чего?

– Случилось несчастье, – ответили ему. – Установка вышла из-под контроля. Лорд Эндрю пытался спастись и упал со смотровой площадки верхней галереи… Прямо на ограду… Перед тем как закрыть глаза, он велел мне позвонить вам и передать: «две тысячи двенадцать». Ещё успел прошептать что-то: «осторожность», «вода», «магнитное поле». И… душа его отлетела…

Доктороу заплакал.

– А лаборатория? – прервал его Наливайко. – Реактор? Компьютеры?

– Там сейчас работают пожарные. – Голос в трубке тщетно пытался обрести твёрдость. – Похоже на ваш Чернобыль, правда, реактор уцелел… Напоследок хочу сказать, что тело бедного лорда Эндрю найдёт вечный приют в Сэвидже, в склепе рода баронов Макгирсов Сауземпских…

– Благодарю вас… примите соболезнования, – вздохнул Наливайко, опустил трубку на рычаг…

И вот тут его сперва пробило испариной, а потом затрясло. Кажется, пчёлки, предсказанные Фраерманом, начинали роиться…

Вновь схватив трубку, он принялся набирать номер:

– Алло, Мотя, привет, это я… А с Шерханом на периферию возьмёшь? Что? Когда? Ну и отлично, буду…

Азиат поднял голову и положил морду ему на колено. «Куда едем, хозяин? Я с тобой, ты только скажи…»

Песцов. Все мосты сожжены

Как выяснилось, маска напоминала презерватив. Материал легко растягивался, принимал любую форму и лежал на лице, как родной. Не стягивал, не давил, дышалось и говорилось в маске легко. А в зеркале отражался некто рыже-конопатый с массивной челюстью, широким носом и чисто символическим лбом. «Выходили из избы здоровенные жлобы, порубили все дубы на гробы…»

– Прелесть, – похвалила Бьянка. – На улице ничем выделяться не будешь.

Хорошенького же она была мнения о российской улице и в целом о российских мужчинах… Между прочим, сама Бьянка выглядела не в пример прилично и даже интеллигентно. Строгий седой пробор, строгая линия губ, строгие очки…

«Учительница первая моя», – мутно посмотрел на неё Песцов. Канонизированной ностальгии по первой учительнице, которая якобы вторая мама, лично он не испытывал.

– Снасти бери, – напоследок распорядилась Бьянка, хмыкнула и посмотрела в направлении лоджии. – В полном объёме.

В полном объёме – рыболовной техники, что хранилась на лоджии, хватило бы выловить всю рыбу в Финском заливе. Проще перечислить, чего там не было. Разве только трала, динамита и остроги. Нагруженные орудиями лова, питекантроп и учительница спустились к невской воде, проникли в ржавые ворота, охраняемые пожилым караульщиком.

– Здорово, Петрович! Никак ещё жив?

– Да рази это жизнь?.. Наше вам, Авдотья Феоктистовна, с кисточкой! За рыбкой пойдёте? Так корюшка ведь уже… того…

– Наша, Петрович, далеко не уйдёт. Видишь, внука освободили третьего дня? Так он кого хочешь за жабры возьмёт… А это, Петрович, тебе. Бери давай, не скучай.

– А… Премного благодарны, Авдотья Феоктистовна, дай Бог вам здоровья…

Прошуршала бумажка, скрипнул шлагбаум… Когда наконец стоянки для катеров у нас превратятся в цивилизованные места? Надо думать, тогда же, когда и всё остальное. Лжерыболовов встретили обшарпанные корпуса, ветхие причалы и деревья, растущие на крышах зданий. И плавучие острова мусора в грязной воде.

Бьянка остановилась у давно не крашенной посудины и гордо посмотрела на Песцова:

– Вот он, наш «Титаник»… Грузи вещички.

Если иметь в виду роскошь океанского лайнера, посудина явно не тянула. Скорее вспоминались «шаланды, полные фекалий» из перевранной песни. Что же касается непотопляемости и плавучести…

На борту красовалась гордая надпись: «Американка». В свете последних Бьянкиных разговоров её, видимо, следовало понимать не как гражданку Америки, а как игру на загаданное желание. Впрочем, дизель пустился без труда, зарокотал на удивление ровно и мощно.

– Эй, на вахте. – Бьянка швырнула «внуку» заржавленный ключ. – Отдать швартовы.

– Есть, капитан. – Тот открыл замок, бросил на берег ржавую цепь. – Да, мэм? Какие будут указания, мэм?

– Пусти-ка, сэр, – встала за штурвал Бьянка, дала малый ход и стала потихоньку отваливать. – Бери вон ведро, воду вычёрпывай.

«Американка» отошла от пристани, одолела остаток Невки и взяла курс на запад, где в дымке виднелся купол Морского собора. Бьянка рулила в крохотной, как скворечник, рубке, ветер погонял облака, буи фарватера раскачивались на волнах и стонали – жутко, утробно, словно грешные души в аду. Когда катер миновал недостроенную дамбу, обогнул остров Котлин и взял курс на северо-восток, солнце уже клонилось к горизонту, а небо начало терять прозрачность. Зато впереди быстро приближалась рукотворная суша – два вытянутых острова, украшенных растительностью. Это были форты Обручев и Тотлебен.[118] Разорённые, одичавшие, заброшенные, похороненные живьём – памятники дерзкой инженерной мысли, героической обороны и тотальной бесхозяйственности. Бьянка выбрала Тотлебен. «Американка», ведомая опытной рукой, прошла брешь в волноломе, пересекла гавань и причалила к стенке. Уже привыкнув полагаться на Бьянку, Песцов тем не менее насторожился, увидев, что на форте они были не одни.

У той же стенки, причём близко, стоял белый, словно чайка, прогулочный быстроходный «Бэйлайнер». Это прибыла поиграть в пейнтбол дюжина плечистых энтузиастов. Все – в расписной форме, в очках, в защитных масках с козырьками и забралами. Только пейнтбольные ружья-маркеры у них были какие-то странные. Очень уж напоминающие закамуфлированные автоматы Калашникова. И играли энтузиасты, похоже, по очень странным правилам – все за одного. Вернее, за одну. За только что прибывшую шкипера Бьянку.

Едва она сошла на берег, как энтузиасты построились и вытянулись, как на параде.

– Ровняйсь! Смирно! – приказала им Бьянка. – Вольно. Взять периметр под охрану. – Подождала, пока подействует, посмотрела вслед бегущим и, сменив командный голос на обыкновенный, кивнула Песцову. – Ну что, пойдём устраиваться.

Идти устраиваться пришлось вниз. Песцов раньше здесь никогда не бывал, но был премного наслышан о многочисленных подземных, давно затопленных этажах, о гулких таинственных коридорах, в глубине которых отдаются чьи-то шаги, о бездонных вентиляционных люках, прячущихся в глубокой траве…

Пока что самой реальной была опасность выпачкать ноги. Длинный каземат, в который они вошли, оказался невероятно загажен. Рыболовы, яхтсмены, кто там ещё много-много лет использовали его в качестве сортира – собственно, а куда им было деваться?

– Отличное местечко, – одобрил Песцов. – Я на месте Чёрного Пса сюда точно бы не полез.

– Мы же полезли, – отозвалась Бьянка, и каменная труба коридора странно исказила её голос.

Чем дальше от входа, тем чище делался бетонный пол. Наконец Бьянка подошла к стене и упёрла луч фонарика в кирпичную кладку на месте замурованного прохода.

– Так, десять слева… Восемь снизу…

Один из кирпичей оказался фальшивым, как тот салат оливье. За ним обнаружилась панель с цифрами, Бьянка набрала комбинацию, прибор пискнул и зажёг зелёную лампочку. Клацнуло, щёлкнуло, грохнуло, где-то басовито заурчало, и в полу открылся ход. Надо думать, в те самые, давно затопленные этажи.

– Заходи, дорогой. – Бьянка первая стала спускаться по узкой винтовой лестнице. – Будь как дома.

Автоматически включился свет, зашуршали вентиляторы, отодвинутый фрагмент пола с мягким стуком встал на место. Дом оказался очень неплох. Две комнаты, кухня, душ и удобства. В кухне – двухкамерный холодильник с расфасованной едой, свежей и замороженной. Только мебель повсюду была – с ума сойти – гэдээровская, а журналы на столе – ископаемые «Работница», «Колхозница», «Крестьянка». Да не та «Крестьянка», в которой ныне от глянца не продохнуть, а доподлинная за октябрь семьдесят шестого. То есть холодильник оказался исключением, подтверждавшим: время здесь словно бы остановилось, набухло, покрылось чирьями и загнило.

– Надо бы, конечно, навести здесь порядок, да руки всё никак не дойдут, – вздохнула Бьянка. И включила «Радугу», монументально высившуюся в углу. – Ну, что там у нас в программе?

Советский реликт – обнять и заплакать – включался величественно и неторопливо, потрескивая чем-то внутри и распространяя запах пыли, подгоревшей на греющихся деталях. А потом начал показывать разруху форта, Финский залив, отчётливо различимую линию берега. И фанатов пейнтбола, рассредоточившихся по периметру.

– Они кто, зомби? – поинтересовался Песцов и вытащил из холодильника буженину. – Жёстко запрограммированные?

После близкого знакомства с Бьянкой его уже трудно было чем-нибудь удивить.

– Это те самые пешки в чужой игре. – Бьянка усмехнулась. – Даже не осознающие, что идёт игра… Тебе какую икру, красную или чёрную?

После целого дня на катере пол, казалось, едва заметно покачивался под ногами. Бьянка заснула сразу, а вот к Песцову сон что-то не шёл. Даже тёплый душ не помог. Он долго листал журналы, перебирал видеокассеты… Подборка, кстати, хранилась здесь ещё та: «А зори здесь тихие», «Мёртвый сезон», «Белое солнце пустыни»…

Отчаявшись, Песцов оделся, кнопкой на перилах отодвинул люк и выбрался на поверхность. Там было все по-прежнему – скучно. День угасал, пейнтболисты бдели, море было мутным и зябким.

Примерно посередине форта находилась братская могила его защитников. Небольшой обелиск, отгороженный ржавой цепью. Убогий, покосившийся, заброшенный, давно уже никому не нужный. Как и сам форт… Где вы, где вы, защитники России, положившие свой живот на алтарь отечества? Может, всё брехня и не герои вы, а только пешки в чужой игре? Те самые битые фигуры, даже не подозревающие об игре?..

Утром, в очень ранний час, зазвонил телефон. Бьянка мгновенно проснулась, вскочила с постели и взяла трубку:

– Да? Нет. Не думаю. Выполняйте. – Мягко надавила на рычаг и оглянулась на Песцова. – Вот всё и выяснилось, твой дружок собирает манатки. Значит, и нам пора. – Коротко зевнула, мотнула головой и в чём мама родила направилась в ванную.

«Посмотреть бы на ту маму… И почему все красивые бабы стервы? Может, закон природы такой?» Песцов проводил её взглядом, сполз с кровати и вяло, чтобы только разбудить организм, начал делать зарядку по-походному. Так, два притопа, три прихлопа.

Сборы в целом не затянулись.

– Вот, надень, – вытащила Бьянка новую маску (Сколько же их там у неё? Запас выглядел неистощимым…). – К ней в комплекте идут очки и журнал «Плейбой». А ещё гонор, скепсис и пофигизм.

Сама она маску надевать не стала, только изменила цвет волос. Словно рыцарь, идущий в решительный бой с открытым забралом.

Верная «Американка» тёрлась о причал плетёными кранцами. Здесь же слаженной шеренгой стояли и любители пейнтбола – всё такие же дисциплинированные, аж тошно смотреть.

– Ровняйсь! Смирно! – скомандовала им Бьянка, выдержала паузу и указала рукой на пришвартованный «Бэйлайнер». – На борт. Курс на базу.

«Бэйлайнер» отчалил первым. Выйдя за волнолом, на просторе дал полный газ и словно полетел по заливу.

– Хорошо идёт, – похвалила Бьянка и уверенно взяла курс на Сестрорецк – до него было, если по прямой, всего несколько километров.

Песцов, таким образом, вновь, хоть и с неожиданной стороны, приближался к Курортному району, откуда началась его странная одиссея. Он только задумался о «Кипарисе» и Вере, когда в мерный говорок дизеля вплёлся новый, быстро нарастающий звук.

«„Крокодил“ летит». Песцов сразу вспомнил Афганистан, присмотрелся и действительно увидел МИ-24. Вертолёт стремительно сближался с «Бэйлайнером», да не просто так догонял, а заходил в атаку. Рявкнул крупнокалиберный пулемёт, выпустил длинную очередь, пули размером с огурец-корнишон вспороли дерево, пластмассу и плоть. Подбитый «Бэйлайнер» вздрогнул, накренился и начал разваливаться, а вертолёт уже разворачивался для второго захода – так, чтобы уже наверняка. Странный такой, непонятный вертолёт, застенчивый до невозможности. Ни бортового номера, ни эмблем, ни какой-либо надписи, ни хрена. Только рёв, крупный калибр и желание порвать на куски.

– Крути назад! – заорал Песцов. – Двигай в форт, живо, двигай назад, говорю!

Весь опыт подсказывал ему, что «крокодил» не успокоится и они будут следующими, а внутренний голос не говорил – орал: «Пора сваливать. Поглубже под землю».

– Ну вот ещё, – усмехнулась Бьянка. В этот миг она здорово напоминала Жанну д’Арк на боевом коне и с открытым забралом. – Хорош орать, бери штурвал и дуй к берегу. – Выскочила из рубки, схватила свой рюкзачок и вытащила из него коробку, ту самую, добытую в Агалатово. – Полный вперёд!

– Слушаюсь, капитан. – Песцов перехватил штурвал, начал примечать ориентиры на берегу, но, конечно, не удержался, глянул через плечо, что же там такое в коробочке. Стоимостью в миллион. И разочарованно вздохнул. Всего-то осколок зеркала размером в ладонь.

– Я тебе, сволочь, полетаю!.. – прошипела Бьянка.

Примерилась и поставила зеркальце так, что в нем отразились небо, утренние облачка и стремительно приближавшийся вертолет. Крохотная винтокрылая смерть на зеркальной поверхности, маленькая мушка цеце, жалящая наповал… Вот бы щёлкнуть по ней, придавить ногтем!

К полному изумлению Песцова, Бьянка так и сделала. Ткнула наманикюренным пальцем в отражение вертолёта. И сейчас же настоящий вертолёт словно врезался в стену. Страшная сила швырнула его вниз, вывернула наизнанку и с неотвратимостью смерча увлекла на дно. От Песцова не укрылось, что падал он явно быстрей, чем вроде бы диктуется гравитацией.

Вот она, сила изящно очерченного женского мизинца…

– Никому не говори, – подмигнула Бьянка, – всё равно не поверят. – Убрала зеркальце и сунула палец в рот. – Вот чёрт, порезалась о винт… Право руля, на песок! Перебьёмся без швартовки, не бояре.

Да уж, не бояре. «Американка» с разгону вылетела на мелководье, проутюжила камыши и, судорожно взревев мотором, выскочила из воды. Раненый кит, выбросившийся на берег умирать.

– Дальше посуху. – Бьянка быстро взглянула на часы и опустила красный рубильник. – Знаешь, я ведь так люблю море. Грохот волн, лунную дорожку на воде… Ещё люблю корюшку. Маринованную. С пивом, лучше тёмным…

– Кто это был? – спросил Песцов и выпрыгнул на песок. – Чёрный Пёс? На «лебедей»[119] что-то не очень похоже…

Он сам понимал, что тут были замешаны птицы совсем другого полёта.

– А фиг его знает, – пожала плечами Бьянка и тоже спрыгнула через борт. – Игра весьма осложнилась, неизвестно даже число хозяев. Вначале их было двое – Чёрный и Белый. А теперь уже есть Желтый, Красный, Голубой… Что любопытно – каждому моя коробочка нужна позарез. Вот и стараются, присылают персональные вертолёты… А что не Чёрный Пёс там был, так это точно. Тот с техникой не работает, больше надеется на себя. И, в общем, правильно делает…

Когда они уже шагали по асфальту, на берегу залива грохнуло, и неслабо. Техника не подвела.

– Странная штука жизнь, – задумалась Бьянка. – Лодка наша была создана плавать, но отправилась на небо. А вертолет, рождённый летать, кончил на дне.

Песцов промолчал. Он тщетно пытался переварить увиденное. А ведь и вправду лимон зелёных за ту коробочку было не жалко. И даже жизнь положить. Маленький осколок, вроде тьфу, а что творит! Что же тогда могло натворить целое зеркало?..

Они шли по прогулочной дорожке, что тянется в этих местах между шоссе и заборами санаториев, санаториев, санаториев. У ворот одного из пансионатов стоял чёрный «Рено». Когда Бьянка уверенно подошла к автомобилю и вытащила из кармана ключи, уставший удивляться Песцов воспринял это почти как должное.

Прощай по второму разу, Курортный район, прощай, «Кипарис» и милая Вера… У въезда в Ольгино «Рено» нарвался на радар. Его уверенно держала бескомпромиссная рука грозного стража дорог.

– Инспектор дэпээс обэ дэпээс гибэдэдэ гувэдэ старший прапорщик Козодоев! – страшно рявкнул он. – Документы!

Эх, знал бы он, что уготовила ему судьбина, не стал бы он тормозить этот «Рено». Более того, он грудью перекрыл бы движение, дал бы этому «Рено» зелёный свет и сам поехал бы впереди с мигалками и сиреной…

– Документы? – удивилась Бьянка, приоткрывая окно. – А я думала, телефончик у меня хотите спросить…

При этом глаза её странно сузились, взгляд сделался острым, как толедский клинок, и бедный страж закона вдруг почувствовал себя плохо. Да не просто плохо, а так, что перед глазами поплыли дымные клочья. В животе заворочался ком, кишки превратились в брачующийся гадюшник… И всё его содержимое дружно попросилось наружу. Да так, что не осталось ни мыслей, ни желаний, ни забот, ни стремления послужить отчизне и президенту – лишь одна могучая, до одури земная потребность.

«Господи, Господи, что же делать-то, Господи…» Собственно, что надо делать, было предельно ясно. Но как? Пешеходы, автомобили, движение… А главное, должен с минуты на минуту проследовать с дачи Николай Фёдорович. И Боже упаси попасть впросак, не отдать ему честь. Заметит, запомнит, не простит…

– Господи, Господи, спаси, сохрани, – уже вслух застонал Козодоев. – Приснодева, Матушка, Заступница, не выдай, помоги…

А Бьянка и Песцов были уже далеко. Чёрный, жуткого дизайна «Рено» мчал их к Ладожскому вокзалу. Беглецов ждали перрон, поезд, боковые места в плацкартном вагоне и не такая чтобы уж дальняя, но дорога вперёд. А вот дороги назад у них не было. Все мосты сожжены.

Варенцова. В деревню, в глушь, в Пещёрку…

– Привет, Оксана. – Генерал включил защиту, встал, лично надавил на кнопочку электрочайника. – Присядь…

Он в очередной раз вернулся из Москвы и чувствовал себя как выжатый лимон. А как ещё будешь себя чувствовать после хождения на высокие ковры, пред начальственные очи? Откуда упадёшь и костей не найдут, да и кто искать-то будет…

Как оказалось, Клюева разрабатывало ГРУ. Так что квартира его «госпожи» была нафарширована специальной аппаратурой по самое «не балуйся». Каковая аппаратура Оксану и увековечила – анфас и в профиль, сверху и сзади. В красках и с великолепнейшим звуком. Вот она форсированно допрашивает клиента, вот лупцует его «куликовкой», а вот – записывает на диктофон фамилии, которых ей и вовсе слышать не стоило бы, а уж в подобном контексте…

Получилось, как в глупом анекдоте. Всё тихо-спокойно шло своим чередом, и тут появляется Оксана, начинает играть в справедливость и поднимает волну. Высокую (во всех смыслах) и на редкость (тоже во всех смыслах) вонючую. Что-то как-то где-то – у генерала была своя скромная версия, но он держал её при себе – просочилось к правозащитникам, а тем дай только повод! В прессе снова заговорили о бомбе и красной ртути, кто-то уже смоделировал на компьютере одиннадцатое сентября, только с применением вышеуказанного устройства, а бедные евреи подняли жуткий крик о российской помощи арабам.

Хотя если подумать и глянуть в корень, вся эта шумиха и спасла Оксане жизнь. При подобной рекламе нулевой вариант никаким образом не катит, по крайней мере сейчас. Наверху, слава Богу, это поняли и решили ограничиться полумерами. Для начала отправили Клюева вместе с «Мерседесом» на дно Обводного канала. А вот с полковницей Варенцовой что делать?..

Оксана же, сидя в кресле, думала о своём. Тихон сегодня пришёл с гулянки подраненный, с разорванным ухом. Вот бы знать, с кем схлестнулся?

Не иначе со смилодоном…[120]

– Ну что, Олег, – сказала она вслух, – давай уж, выкладывай. – И усмехнулась. – Я так понимаю, если бы меня хотели на тот свет попросить, уже попросили бы. Что-то не срослось в этом плане, да?.. – Она улыбалась, но лучше бы генералу не видеть этой улыбки, потому что не должна женщина вот так улыбаться. – Ладно, в народном хозяйстве с голоду не помрём… Хотя нет, тоже вряд ли… За человеком из системы, который что-то знает, нужен постоянный контроль и пригляд. И вообще все вопросы легче решать, когда человек на боевом посту… Ну что, Олег? Я правильно рассуждаю? Куда меня отправляют?

– Господи, Оксана! – сдёрнул очки генерал. Швырнул их на стол. Открыл банку кофе, угрюмо засопел. – Тебе сколько ложек? А сахара? А лимон? – Положил, налил, размешал, поставил чашку перед Варенцовой. – Пей давай. И слушай меня внимательно. В общем так, вопрос решился в целом положительно, без всяких острых вариантов. А теперь в частности. Попрощаешься со звездой и поедешь трубить на периферию. На капитанскую должность. С глаз долой.

– Опером на периферию? – пожала плечами Варенцова и отхлебнула кофе. – Они что там, надеются, что я в сортире на колготках удавлюсь?

А сама в который раз вспомнила о генеральской мечте. Об идиллии в Орехове на большом дикорастущем участке. Там, в уютном доме, их с Тишкой всегда ждала комнатка…

– Ты, мать, пойми, это ведь не конец, – тихо проговорил генерал. – Наверху ведь всё течет, всё меняется… как в той речке-говнотечке. Сейчас тебе главное затаиться, свалить, уйти из поля зрения и сидеть тише воды и ниже травы. А там видно будет… Работать станешь по линии Управления «М»,[121] думаю, не перетрудишься, в регионе там сидит Мишка Зеленцов,[122] однокашник мой, он всегда и поможет, и прикроет, и отмажет. Смотри, какой простор. – Генерал встал, подошёл к карте, отдёрнул секретную занавесочку и показал, какой именно.

«Пещёрка», – прочла название Варенцова.

Ещё один пролог

Если по прямой, расстояние отсюда до Санкт-Петербурга составляло триста сорок два километра. Примерно на такой высоте летают над Землёй космонавты.

Все справочники дружно утверждали, что Пещёрка – очень древнее поселение. Как водится в Ленинградской области – финно-угорское. Потом на исторической арене появились славяне и дали месту название, которое прижилось. А так как пещер в окрестностях не водилось, нынешние филологи сопоставляли топоним скорее с «печью», иногда произносимой как «пещь», ведь болотное железо здесь выплавляли всегда.

На этом самом железе Пещёрка неплохо «приподнялась» в петровские времена, однако в болоте для промышленных масштабов не накопаешь, и поэтому Магнитку здесь не построили. Ни тогда, ни потом. Хотя отдельные энтузиасты и предлагали – почти по китайскому варианту.[123]

В революционные годы название кое у кого стало ассоциироваться с киево-псково-печорскими монастырями и прочей атрибутикой устаревшего культа, поэтому Пещёрку переименовали было в Красную Кузницу (не иначе пошли на поводу у означенных энтузиастов). Однако название не прижилось и, торжественно провозглашённое, впоследствии как-то тихо слиняло.

Во времена тотальной борьбы с буквой «ё» заезжий партийный деятель, читая по бумажке речь, обозвал Пещёрку «Пещеркой». Как рассказывают, хохотал весь район. И потом ещё долго плодил анекдоты про пещеру и её обитателей, а название некоторое время пытались официально писать через «о», но и это не прижилось.

В войну здесь шли немыслимые бои, немцы штурмовали гиблые топи с таким ожесточением, с каким не штурмовали, кажется, и сам Ленинград, а наши столь же яростно отстаивали родное болото. И отстояли. Часть историков на полном серьёзе полагала пещёрскую эпопею реальной причиной победного исхода под Ленинградом. Правда, оставался открытым вопрос, каким образом фашисты собирались замкнуть пресловутое «второе кольцо» по незамерзающим глубоченным трясинам. Ну так ведь фашисты же, бесноватый фюрер, бездарные генералы! Что они могли понимать в российских реалиях?..

Листая справочники, разжалованная подполковница намётанным глазом выделила ещё немало парадоксального. Начать с того, что географически Пещёрка располагалась в самом конце длиннющего «полуострова», глубоко внедрившегося в болота – совершенно чудовищные (согласно всё тем же справочникам) как по непролазности, так и по величине. Кажется, зачем вообще селиться здесь человеку, если он не приверженец какой-нибудь фанатической секты, где принято питаться исключительно морошкой и в религиозном экстазе отдавать себя на съедение комарам?.. Однако особо строгих монастырей, староверческих скитов и даже «суверенных» деревень, как бы отъединившихся от окружающего государства и не желающих иметь с ним ничего общего,[124] доступная Оксане литература в указанных местах не усматривала. Ан поди ж ты, при названии на карте не только не стояло печального примечания «нежил.» – всю свою историю Пещёрка медленно, но неуклонно росла. Выбилась в районные центры. И посейчас находились отдельные ненормальные, которые приезжали в городок посреди болота и оставались в нём навсегда…

Сюда даже пробовали проложить железнодорожную ветку, опять-таки непонятно, за какими хренами. Промышленностью Пещёрка, как уже было сказано, располагала исключительно местной, почти на уровне народных промыслов. К трассам на Москву, Мурманск и Вологду никоим образом не тяготела…

И всё равно – строительство начиналось аж целых два раза. Первый раз – ещё при царе, весьма безуспешно. Вторую попытку осуществляли перед войной силами зэков, и официально именно война не дала её завершить. Рельсы сняли с готовых участков и увезли строить фронтовые рокады,[125] недоделанную насыпь на несколько лет бросили расползаться… а в послевоенной разрухе до неё просто всё руки не доходили… и, кажется, по сей день не дошли.

В общем, железнодорожная станция Пещёрка располагалась от собственно Пещёрки почти за сто вёрст, и туда дважды в день мотался страдалец автобус с великомучеником-водителем за рулём. Штопаный-перештопаный «ЛАЗ» выпуска восемьдесят затёртого года, огнедышащий и громыхающий, но удивительно живучий, – и немолодой, изобретательно матерящийся, в меру трезвый россиянин при нём.

Ну как тут не вспомнить замечательный афоризм, гласящий, что Питер и Москва суть два места, где можно посмотреть, как НЕ живут люди в России. Всего-то три часа поездом от культурной столицы – и вот вам, пожалуйста. Другая планета. Даже шоссе от Питера сюда не проложено, только поездом, который здесь вместо космического челнока… Оксана поглядывала в пыльное окно на замершие в зное вековые ели и хмуро ностальгировала по своей однокомнатной, казавшейся со здешней орбиты таким уютным обжитым гнёздышком… Она знала: это скоро пройдёт.

Дорога, проложенная на костях зэков и крепостных, местами шла прямо (Оксана догадывалась, что здесь использовали старую насыпь), местами принималась петлять. Асфальт кончился километра через два после старта от привокзального магазина, и теперь под колёсами бугрился и дыбился грейдер. Тут и там – с глубокими провалами, наводившими на мысли о ещё немецких бомбёжках.

Тишке автобусное путешествие давалось нелегко. Уж, кажется, настолько привык мотаться с хозяйкой туда и сюда, знал, как вести себя в автомобиле, на улице и в метро… Он и в поезде все три часа преспокойно проспал на любимых коленях, не нуждаясь ни в переноске, ни в поводке, и лишь изредка просыпался, чтобы посмотреть на мелькание за окном да попить немного водички… Но это! Грохот, жуткая жара, тряска, угарная солярочная вонь!..

Примерно раз в десять километров его терпению наступал предел: Тихон вскакивал – огромный, рыжий, похожий на миниатюрную рысь, – и принимался орать. Надрывно, с выражениями, басом. Тогда на него оглядывался даже водитель, причём в глазах матерщинника-рулевого читалось неподдельное уважение. Наверное, он с пятого на десятое, но понимал кошачий язык.

– Тиша, Тишенька, – уговаривала питомца Оксана. – Ну не было у них минералки, вот, швепса попей… Да заткнись уже ты наконец, а то кастрирую тупыми ножницами… Тихо, говорю, гад мохнатый!

После каждого приступа недовольства кот затихал, аморфно падал обратно на колени Оксане и отворачивался от мирской суеты, всовывая голову под локоть то ей, то дремавшему рядом пассажиру.

Народ в автобусе сперва косился на котовладелицу, но к исходу сороковой версты начал комментировать.

– Никак издох, – обернулся, ухмыляясь, с переднего сиденья некто красноносый. Может, он бы пофилософствовал на тему «понаехали тут, да ещё кошек развели», но взгляд Оксаны заставил его о чём-то задуматься. – Ну, какие мы серьезные…

Нечёсаный бородач, сидевший через проход справа, лишь мельком глянул, хмыкнул и снова уткнулся в журнал. Он был, похоже, из счастливой породы обладателей железных вестибулярных аппаратов, кого не берёт ни морская болезнь, ни такая вот тряска. Его спутнице повезло меньше. Она с явным изнеможением обмахивалась газетой… и, если подумать, её шёлковый платок и огромные тёмные очки были здесь куда менее к месту, чем орущий благим матом Тишка. Такую кукольно-нежную красавицу легче было представить себе где-нибудь на Лазурном Берегу, в Ницце. Но в вонючем автобусе, бороздящем (в прямом смысле) русское бездорожье?.. Может, кинозвезда, сбежавшая от папарацци?..

Оксанин сосед между тем проснулся, чмокнул губами коту и негромко спросил:

– Ты чего рыжий-то такой, брат?

Он, наверное, не то чтобы спал, просто думал с закрытыми глазами о чём-то своём.

– Рыжий, говорят, к деньгам, – улыбнулась Оксана. – Извините, он голову к вам положил…

– Да ладно. – Пассажир осторожно, чтобы не потревожить кота, потянулся к плошке со швепсом, которую Оксана всё ещё держала в руке. – Можно мне? Раз котик не хочет…

Оксана сперва удивилась столь явному отсутствию брезгливости, но недреманное чутьё уже подсказывало ей нечто знакомое, и, невольно присмотревшись внимательней, она попыталась «прочитать» его внешне. Да, странный пассажир… Длинноволосый, в очках, в какой-то застиранной футболке. Однако постриги его, сними очки, одень поладнее – в камуфляж, например, – и получится натуральный спецназовец. Разворот плеч, повадка, манера разговора, голос, взгляд… Прямой, пронизывающий, смелый. И… какой-то отрешённый. Будто со стороны. Взгляд наблюдателя. Так смотрит блаженный на очередь за дефицитом, инок – на шумную дискотеку.

– Я свежего налью, – больше для проверки предложила Оксана.

– Не надо. – Очкастый взял плошку, жадно осушил, вернул хозяйке. – Хороший котик у вас. Помесь камышового, как я посмотрю? С такими фараоны в дельте Нила когда-то охотились на гусей…

Сказано это было буднично, негромко, без намёка произвести впечатление, и ровно потому – произвело.

– О, – удивилась Оксана и неожиданно для самой себя подобрела, – вы любите животных?

– Скорее – истину, – усмехнулся очкастый. – А истина заключается в том, что животных нужно не дрессировать, а договариваться с ними. Ну вот те же чистокровные камышовые, как все говорят, не дрессируются. А фараоны почему-то отлично ладили и с ними, и ещё со львами и обезьянами… Может, что-нибудь знали?

Оксана ощутила, как к пробудившейся личной симпатии начал мощно примешиваться профессиональный интерес.

– Скажите, – поинтересовалась она, – а вот верно ли, что со змеями договориться невозможно? Потому что они вроде как не совсем наши, а чуть ли не с Сириуса?

– Насчёт Сириуса трудно утверждать наверняка, хотя есть и такая гипотеза. – Попутчик коротко вздохнул и пальцем почесал Тихону между ушей. – А вот то, что профессиональные заклинатели редко доживают до старости, известно доподлинно. Змеям не нужно общество людей…

А за окнами автобуса во всём величии проплывало наше северное лето. Все оттенки зелёного цвета, рыжего и коричневого. Ну рассыпься прямо здесь и сейчас многострадальный автобус, максимум через полсуток всех пассажиров спасут. Усталых, искусанных комарами, но вполне живых и здоровых. И даже затарившихся той самой морошкой. Что же будет здесь делаться, когда – на самом деле очень даже скоро – налетят ветра, опустятся тучи и толстым одеялом вывалит снег? Наверное, по бокам грейдера вырастут величественные сугробы, а сам он, и без того неширокий, превратится в узкую ниточку, которую после каждого снегопада станет разгребать специальная техника. И не дай-то Господь тогда заглохнуть несчастному автобусу где-нибудь примерно здесь, на середине пути до Пещёрки, где даже сотовая связь не берёт…

Ох, правы были древние: не думай о волке, как раз его и увидишь! Словно подслушав мысли Оксаны, нескончаемо привычная жалоба автобуса внезапно оборвалась. Машина остановилась. Метрах в шести от лежавшего ничком на дороге тощего мосластого мужика, облачённого в одни только трусы.

– Э, не надо, по обочине объезжай! – неожиданно командным голосом отреагировал бородач.

Водитель даже головы в его сторону не повернул. Открыв переднюю дверь, он выскочил на дорогу и поспешил к лежавшему. Человек лежал на дороге, а значит, терпел бедствие. Как же не помочь ему, как не протянуть руку? Руку, направляемую из тьмы тысячелетий генной памятью далёких предков. Тех, кто жил здесь по законам севера и благодаря законам этим выживал…

Однако нынче на север пришли совсем другие времена… Человек в трусах вдруг проворно перевернулся на спину и хватил склонившегося над ним спасителя кастетом в лоб. А из придорожных кустов уже вылетели четверо его подельников – и хищной стаей ломанулись к автобусу:

– А ну-ка ша, не дёргаться, лапы в гору! Поедем вместе! Кому это не нравится, сразу на небо!

Нападающие не шутили – два «калашникова», вполне протокольные рожи, сумасшедшая решимость в шальных глазах… Ясно чувствовалось, что терять им было нечего. А кроме того…

Ну вот скажите, кого наш человек представит себе в качестве предводителя зэков, удравших из зоны? Романтическое меньшинство, полагаем, вообразит невинно-осуждённого, благородного, красивого и молодого. Практичное большинство нарисует себе кошмарного типа в стиле тех нескольких секунд из фильма «Джентльмены удачи», где гениальный Леонов играет не директора детского сада, притворившегося уголовником, а настоящего уголовника.

Так вот, как вам понравится в этом качестве… негр?

Тощий, плюгавый, похожий на больного гамадрила. А каким ему ещё быть, если просидел всю жизнь за решёткой?.. Об этом опытному глазу свидетельствовали белевшие на пальцах рук партаки: «Загубленная юность», «Отсидел срок звонком», «Свети вору, а не прокурору», «По стопам любимого отца». Партаки именно белели, этак зловеще, вызывая мысли о меле, пудре, хлорной извести и порохе. И еще почему-то о проказе. Держался негр, впрочем, с достоинством.

– Всем, сука, бля, сидеть на жопе ровно! – грозно рявкнул он по-русски, причём без малейшего акцента. – Вы все, сука, бля, теперь заложники! Заложники, такую мать, и дышать будете, как я скажу. – Он неожиданно расхохотался, пошёл по салону, приплясывая, вихляя всем телом. – А вдох глубокий, руки шире, приседайте, три-четыре…

Хмельное бешеное веселье испарилось как по волшебству, и весьма неожиданным образом. Нет, он не получил по башке чемоданом от героического пассажира, хотя эффект был сходный. Негр увидел спутницу бородача – ту самую изнеженную кинозвезду – и остановился как вкопанный.

– Холера… Ты? – Вместо похотливого торжества, коего в данной ситуации вроде следовало бы ждать, вид у него сделался как у ребенка, у которого приготовились отнять любимую игрушку. – Дьявол! – огорчился он, шмыгнул носом, всхлипнул и торопливо двинул на выход. – Слышь, Харя, у меня дела. Дерзайте сами… – сплюнул, выругался ещё раз, спрыгнул на грейдер и припустил, как наскипидаренный, к лесу. – Ариведерчи…

– Эй, Чёрный, подожди. Притормози, Чёрный… – в некоторой растерянности покричал ему вслед Харя. Тоже выругался, вздохнул и повернулся к товарищам, державшим в руках автоматы. – Ну ты смотри, сука, бля, все запортачить и свинтить! Как есть в натуре вольтанутый. А, Ржавый?

– Чёрный болт, ниггер, что с него возьмёшь, – отозвался Ржавый. – У, обезьяна…

– Сам ты, кореш, жертва аборта, – вклинился в разговор третий, жилистый, татуированный и мрачный. – Кто вертухаев замалинил?[126] Кто буркалы их позорные отвёл, а? Кто с понтом собак уконтропупил? Кто…

– Ну всё, хорош базлать, – оборвал Харя. Выругался в незапамятный раз и обратился к пассажирам: – Всем сидеть на жопе ровно, не вошкаться, пакшами не махать, языками не чесать. Торбы, сидоры, погреба[127] и углы[128] к осмотру. Бабки, хавку, зелень и рыжьё в оркестр. Шмаляю без предъявы, калибр пять сорок пять…

– Бьянка, ты с ним что, знакома?.. – Рыжий бородач глянул вслед чернокожему, уже исчезнувшему за ёлками. – День свободы Африки, блин…

– Так, приватно познакомились в Америке, – манерно усмехнулась его спутница. Жутких зэков, приближавшихся по проходу, для неё как будто не существовало. – Кругом, знаешь ли, ядра летают, ужасный этот «Монитор» долбит, точно дятел…[129] Шум, гам, кровь, вонь. И тут он, в форме сержанта северян: «Разрешите, мэм, помочь вам донести эту корзину с кукурузой. Такие руки нужно беречь…»

– Ну и?.. – сделал страдальческое лицо бородач.

Бьянка улыбнулась ему, лукаво и благосклонно:

– Ну и. Вечером, Песцов, вечером доскажу.

Тем временем негодяи не мешкали: затащили в автобус обмякшего, окровавленного водителя, симулянт в трусах сел за руль, а Харя с товарищами понесли вдоль прохода здоровенный раскрытый баул, куда было велено кидать деньги, драгоценности, телефоны и жратву.

Автобус ожил, задёргался, развернулся и поехал назад – в сторону железной дороги. Не в Пещёрку же беглецам, действительно, было ехать?

Напряжённо сидевшая Оксана непроизвольно дёрнулась, когда бандиты внезапно остановились и восторженно заорали:

– Ну, сука, падла, бля, ведь это же… Это же… Это же сам его такое-то и такое-то величество главный кум майор Колякин!!!

Они увидели пассажира, предположившего, что Тихона постигла безвременная кончина.

– Вот и свиделись, мент поганый… – Харя вдруг перешёл на одышливый шёпот, прозвучавший невероятно зловеще: – Помнишь, как прессовал меня, трюмил,[130] в душу плевал? Ну так будет тебе нынче оборотка… Эй, ребята, что будем делать с гражданином начальником? Начнем с начала или с конца?

– Не надо, Христом Богом прошу, не надо… – залепетал обречённый «гражданин начальник». – Я ж не сам по себе… при исполнении… под приказом хожу… – Колякин побледнел, покрылся потом, глаза налились животным ужасом. – Наши, если что, не простят… найдут… из-под земли достанут…

– А мы тебя присыпать и не станем, в дерьме потихоньку растворим,[131] – с ухмылкой оборвал его Харя. – А прямо сейчас… на четыре кости поставим, накормим узлами…[132]

– Очко порвём на немецкий крест, – обрадовался Ржавый.

И, для начала приласкав Колякина прикладом, потащил его в направлении автобусной кормы.

– Так и так, а это кто тут у нас? – Харя, устремившийся было вслед за подельником, остановился перед Оксаной.

Возможно, ему не понравился её взгляд. Возможно, напротив, понравился… Этого мы с вами, читатель, никогда не узнаем.

Ибо тут случилось неожиданное: путешественник не от мира сего тонко улыбнулся, невероятно быстро и ловко извлёк откуда-то наган – и с решительностью Индианы Джонса дважды надавил на спуск.

Оксане бросилось в глаза, что наган у него был ухоженный, офицерский, с какой-то бумаженцией, обернутой вокруг ствола.

Грохотом ударило по ушам, грузно осело на пол мёртвое тело, запахло порохом и бедой…

– Это чё… – Ржавый, разом забыв про немецкий крест, начал поворачиваться на шум. Руки его тащили «калашникова» со спины, губы кривило жуткое непонимание. – Это чё такое, в натуре? Это чё?.. Эва, фраер, ты там чё?..

Вместо ответа прямо в фейс ему полетела… нет, не пуля – яростно орущая мешанина огненной шерсти, зубов и мощных, острых, как кинжалы, когтей. Не теряя времени, Оксана вскочила и добавила супостату мыском кроссовки в пах. Короткая расправа, завершившаяся прямым правым в мочевой пузырь, оставила на полу ещё одно недвижное тело. Может быть, ещё живое, но капитально искалеченное – уж точно.

Почти одновременно начал действовать и бородач. Да как действовать! Раз – и вышел в аут с пробитым горлом один бандит, два – ослеп на оба глаза другой, три – получил плюху в основание черепа водитель-зэк, гнусный лицедей, отблагодаривший автобусного шофёра кастетом за милосердие.

– Покатался, хватит, – проворчал бородач, перехватил руль и скоро остановил завилявший по дороге автобус. – Приехали!

Скрипнули рессоры, тяжко вздохнул дизель, двери клацнули, застонали и распахнулись.

И наступила тишина.

Относительная, конечно.

Надрывно стонали раненые.

– Господи, Господи, спаси и сохрани, – истово шептала бабулька-путешественница с корзиной, счастливо избегшей бандитского надругательства.

Плакал и непередаваемо матерился спасённый майор.

– Тиша, Тишенька, маленький… – Оксана не без труда отодрала питомца от фейса поверженного врага, бережно взяла на руки, стала вытирать с морды чужую кровь. – Прости, маленький, так было надо. Понимаешь, котик, так было надо…

Кот хлестал хвостом и деловито облизывался, успокаиваясь. Дескать, какие обиды? Честно исполненный воинский долг, вот и всё…

– А у вас не кот, прямо тигр! – к Оксане подошёл интеллигентный стрелок из нагана. – С таким зверем не на гусей в дельте Нила, а на медведя в устье Малой Тунгуски… Ну что ж, приятно было познакомиться…

– А на стволе нагана у вас, конечно, заявление, мол, нашёл в лесу под кустом и несу сдавать в отделение, – улыбнулась Оксана.

Этот простой факт неожиданно показался ей очень смешным.

– Именно так, – расхохотался в ответ интеллигент. Подмигнул коту, подхватил своё барахло и двинулся на выход. Вещей у него было – всего-то спортивная сумка на колёсиках да мягкий компьютерный кейс с логотипом «Тошибы».

– Вообще-то спасибо… – уже в спину ему сказала Оксана.

Интеллигент, не оборачиваясь, помахал рукой и, переступив через бандита, оставшегося без кадыка, вышел в сияние летнего дня…

Рыжебородый выпрыгнул из кабины и последовал за ним. В полусотне метров от автобуса он позвал:

– Эй, сержант, погоди, разговор есть…

Интеллигент разом замедлил шаг, резко повернулся, посмотрел на бородача:

– Сержант?..

– Ну да. – Бородач подошёл, широко улыбнулся. – Сержант. Помнишь Бараки-Барак, ущелье то поганое под Абчиканом? Как меня раненого тащил, помнишь?

Хотите верьте, хотите нет, но голос его дрогнул при этих словах.

– Старлей, ты? – удивился длинноволосый, сделал шаг и порывисто протянул бородачу руку. – Живой!.. Ну здорово… А борода-то! Ни за что бы не догадался…

– А я тебя ещё на остановке признал. – Песцов обнял Краева, стиснул, хлопая по спине, потом отодвинулся и вздохнул. – В общем, разговор такой: держи ушки на макушке. Завалить тебя хотят, заказан ты.

Очень буднично сказал, без эмоций, как говорят о каждодневной жизненной прозе.

– Да кому я нужен-то… – криво улыбнулся Краев. – Озадачил ты меня, брат. Сюрприз, блин… – И спохватился: – А ты откуда знаешь?

– Уж я-то знаю, контракт на тебя у меня, – усмехнулся бородач. – Стопроцентная предоплата, все чин чинарём. Тебя, писатель, оказывается, Олегом зовут. А меня, чтоб ты знал… – на миг он замялся, – Сергеем.

– Вот это и называется – познакомились, – вздохнул Краев. – Ну и кидануло тебя, Серёга, смотрю, не слабо… в киллеры. Эх, жизнь…

– На себя посмотри, – ехидно улыбнулся Песцов. – Будто сам играть на музыке разучился. Такую увертюру сейчас заделал в автобусе – любо-дорого посмотреть. Песня… А туда же – писатель.

– Может, выпьем за встречу, за то, что живы пока? – предложил Краев. – У меня «Кристалл» в сумке лежит. Вроде не палёный…

– Не, Олег, я нынче с дамой, – развёл руками экс-старлей. – А она «Кристалл» пить точно не будет.

Краев подумал и согласился.

– Такая, – сказал он, – и «Абсолют» под икру в рот не возьмёт.

– В общем, брат, извини. – Бородач вздохнул. – В другой раз как-нибудь. И… давай разбегаться. Береги себя.

– Понял, не дурак. – Краев кивнул, переступил с ноги на ногу, улыбнулся, правда одними губами. – Ну, спасибо, что предупредил. Бывай. Может, он и будет, второй-то раз…

Они снова обнялись, мгновение помолчали… и каждый пошёл в свою сторону. Экс-сержант – в лес, забирая левее, в сторону, противоположную той, куда скрылся негр, экс-старлей – по обочине, обратно к автобусу. Через пару шагов он вдруг остановился, глянул Краеву в спину:

– Эх, не надо было тебе, Олежка, меня тогда тащить… Всё одно…

Тот его уже не услышал.

В автобусе между тем вовсю готовились к продолжению прерванного рейса.

– Мужчины! Ты и ты, – держа на руках Тихона, властно распоряжалась Оксана, и никто даже не пробовал оспаривать её право. – Уберите трупы с прохода и оттащите их на корму. Бабуленька, как там водитель? Спасибо. Остальных раненых…

– Остальными, пардон, разрешите заняться мне, – оживился Колякин. – Доставим в целости, комплектности и сохранности. Чтобы поговорить по душам… А то чуть в отпуск уйдёшь, и всё, голимый бардак…

Убедившись, что дело на конвойном фронте ладилось, Оксана села за руль. Развернула автобус на тесном грейдере – и покатила в сторону Пещёрки. Нога её уверенно притапливала газ…

Примечания

1

Группа вертолётов, выполняющих общую задачу.

2

Штурман-диспетчер вертолёта.

3

Афганская служба безопасности.

4

Переносной зенитно-ракетный комплекс китайского производства.

5

Черпак – военнослужащий срочной службы, прослуживший от года до полутора лет.

6

Пулемёт Калашникова калибра 7,62 мм.

7

Неуправляемый ракетный снаряд.

8

«Нитка» – колонна машин, сопровождаемая бронетранспортерами.

9

Трёхсотые – раненые.

10

Двухсотые – убитые.

11

«Сварка» – 12,7-миллиметровый пулемёт ДШК, всполохи которого при стрельбе напоминают сияние сварочного аппарата.

12

Имеется в виду автоматический 30-миллиметровый гранатомет АГС-17 «Пламя».

13

Не в пример кинофильмам, в бою лучше стрелять короткими очередями – двойками. Для этого хорошо проговаривать про себя что-нибудь типа: «Двадцать два».

14

«Смертник» – здесь: гильза, в которую вкладывается записка с необходимым минимумом данных: номер военного билета, фамилия, имя, отчество, годы рождения и призыва.

15

Ручной противотанковый гранатомёт.

16

Одноразовые гранатомёты РПГ-18 и 22.

17

Противопехотные мины в форме лепестка.

18

Си-си – голландский цитрусовый прохладительный напиток, имел широкое хождение в Афганистане.

19

Сложняк – здесь: сложные метеорологические условия.

20

Ручной пулемёт Калашникова.

21

«Пакистанка» – куртка военного образца.

22

КЗС – комбинезон защитный сетчатый из арсенала войск химзащиты, обработанный особым составом от радиации. Был широко распространен в Афгане.

23

«Кимры» – кроссовки обувного предприятия города Кимры, известные своей фантастической износостойкостью.

24

«Плевок» – кепка-восьмиклинка с пуговицей наверху.

25

Гражданин—здесь: военнослужащий срочной службы, выслуживший установленный законом срок. Их в Афгане обычно берегли, после объявления приказа о демобилизации старались не брать на боевые задания.

26

Война—здесь: боевой выход, операция, рейд.

27

Словосочетание «воздушно-десантные войска» произносится с гордостью, пафосом и апломбом, ибо любой десантник был уверен, что Советская армия состояла из двух частей – ВДВ и всего остального, называемого в Афгане «солярой».

28

Автомат Калашникова модернизированный, специальный.

29

Бачи – афганцы.

30

Наливняк – топливовоз.

31

Чижик – молодой солдат со сроком службы от шести месяцев до года.

32

Брюшнячок – брюшной тиф.

33

Боевые – рейд, боевой выход.

34

Народная милиция Афганистана.

35

Сарбозы – правительственные войска Афганистана.

36

То есть, сняв с предохранителя, поставил автомат на автоматическую стрельбу.

37

Трассирующие пули свидетельствуют о том, что патроны в магазине заканчиваются.

38

«Лифчик» (нагрудник) – спецжилет для боекомплекта.

39

Ручные гранаты.

40

Кяризы – сложная система подземных водосборных гидросооружений, созданная в глубокой древности. Она представляет собой сеть подземных галерей шириной и высотой до трёх метров, на дне которых расположены водосборные колодцы, сообщающиеся между собой каналами. На различном удалении друг от друга из галерей имеются выходы на поверхность, через которые осуществляется их вентиляция, причем зачастую они расположены прямо под жилыми строениями. Понятно, что кяризы не только гидросооружения, но и чрезвычайно разветвлённая система подземных сообщений, и в ходе боевых действий в 1979–1988 годах моджахеды широко использовали её для ведения партизанской, причем весьма успешной, войны. Советская армия принимала контрмеры – взрывала галереи, забрасывала их дымовыми шашками, заливала горючее в колодцы и поджигала их. Однако, не имея точного плана – а план кяризов, наверное, знают очень немногие, – у наших военных получалось как всегда…

41

В целях безопасности и борьбы с моджахедами советские войска разрежали «зелёнку» – спиливали деревья, особо толстые взрывали пластидом, пускали бронетехнику в виноградники, выжигали кустарник.

42

Крупнокалиберный пулемёт.

43

Walkeetalkee (англ.) – «говори-на-ходу», ручная радиостанция.

44

Анаша.

45

Дувал – глухая стена из глины или камня, окружающая афганское жильё.

46

Лавка.

47

Десантное отделение броневика.

48

Тяжелое положение.

49

Ручная граната Ф-1. Осколки разлетаются на расстояние до 200 м.

50

Ранец десантника.

51

Реанимирована путем нагревания. А вообще лучше всего севшую батарейку поварить в кипятке.

52

Чтобы луч лазера при дистанционном подслушивании отражался неадекватно.

53

Краснознамённый институт имени Ю. В. Андропова.

54

Краткое изложение содержания будущей книги.

55

Сверхсекретная структура в системе СС, занимавшаяся изучением паранормального. Дословно – «наследие предков». Созданный в 1933 году элитный мистический орден, занимавшийся изучением всего паранормального. Средства, истраченные немцами на эти исследования, соизмеримы с расходами американцев на атомную бомбу.

56

Говорят, корпус пресловутого ядерного чемоданчика президента сделан этой фирмой.

57

Агентство передовых проектов оборонных исследований.

58

Ясности нет, факты очень противоречивы. По одной из версий «Элдридж» на время исчез, а затем появился на несколько секунд в другом месте – в одной из крупнейших морских баз в Норфолке, на берегу Атлантики, в 250 км от Филадельфии. В конце концов «Элдридж» всё же материализовался в родном порту, причем многие члены экипажа оказались вплавлены в корпус корабля. Интересно, что один из исследователей «Филадельфийского эксперимента», учёный и писатель Морис Джессуп, погиб в 1959 году при весьма загадочных обстоятельствах, задохнулся в собственной машине от выхлопных газов. Не иначе как слишком много узнал…

59

Джон фон Нейман – выдающийся американский физик и математик (1903–1957).

60

Барэв, барэв, сирели – здравствуй, здравствуй, дорогой… (армянск.)

61

Проявка – процесс пробной покраски с целью выявления дефектов поверхности.

62

Хоруш – соус к азербайджанскому раздельному плову.

63

Шноракалутюн – спасибо (армянск.).

64

Существуют эмпирические, проверенные жизнью правила везения:

– новичкам везёт;

– дуракам везёт вдвойне;

– если повезло дважды, ни о чем не думай, рискуй в третий раз – Бог любит троицу.

65

Ох не дураки были древние, зря ли они именно это нарисовали на главной, «нулевой» карте больших арканов Таро…

66

«Цвет» – цветные жетоны для игры в рулетку, не имеющие хождения за другими столами. Их можно обменять у крупье на кеш-жетоны, предназначенные для игры на любом столе в казино.

67

Раскрутила рулетку в другую сторону.

68

У рулетки два шарика, один диаметром 18 мм, другой – 21 мм, имеющие соответственно разные параметры «спина», то есть вращения.

69

Максимальный и минимальный размеры ставки, которую может делать игрок, определяются правилами конкретного казино и могут варьироваться даже для разных столов в одном заведении.

70

Ури Геллер – израильский экстрасенс, прославившийся умением силой взгляда гнуть вилки и ложки. По его собственному признанию, однажды в молодости был действительно наказан за неэтичное использование дара.

71

Антивенин – противоядие. Бывают поливалентные и моновалентные – на конкретную разновидность змей. Ошибка в назначении антивенина может быть так же опасна, как и сам укус.

72

«Апельсин» – микроавтобус со взрывотехниками.

73

Гая – другое название кобры египетской (Naja haja), с помощью которой, по преданию, покончила с собой Клеопатра.

74

У представителей других тейпов существует мнение, что Чартой еврейского происхождения.

75

На пьедестале статуи Свободы выбит, как известно, сонет Эммы Лазарус, еврейской поэтессы, поддерживавшей сионизм:

«Пусть придут ко мне твои усталые, твои нищие, / Твои мятущиеся толпы, жаждущие дышать свободно, / Жалкие отбросы твоих перенаселённых берегов. / Пусть придут они ко мне, бездомные, размётанные бурей».

76

В отличие от взаимного поклона между учениками, когда взгляд ни на мгновение не перестаёт контролировать движения потенциального оппонента.

77

Гарда – приспособление на оружии, защищающее руку.

78

Имеется в виду манера боя, когда импровизированным щитом служат намотанный на невооружённую руку плащ, специальная перчатка или шляпа из плотного материала, например фетра.

79

Бой на ножах – по-видимому, один из самых опасных и трудно прогнозируемых видов смертоубийства. Высокая скорость клинка, сложные траектории, близкая дистанция – всё это заставляет бойцов буквально балансировать на грани жизни и смерти и вносит некоторый элемент случайности в исход поединка. Глаз на боевой дистанции не успевает за рукой, а хороший нож – совсем не магический – с удивительной лёгкостью режет человеческую плоть…

80

Технический элемент.

81

Имеются в виду эпизоды из фильмов «Люди в чёрном» и «Вспомнить всё» с Арнольдом Шварценеггером.

82

Бари луйс – доброе утро (армянск.).

83

МРТ – магнитно-резонансный томограф.

84

Болт – короткая арбалетная стрела. Длинными их не делают из-за возможной деформации при выстреле.

85

Хаш славится как отменный «антипохмелин».

86

«Черные» следопыты весьма условно делятся на:

1 – копал, непосредственно раскопщиков;

2 – чердачников, собирателей и скупщиков наследия войны в местах, где проходили бои.

87

Девятимиллиметровый, выпуска 1908 года.

88

Пистолет Вальтера П-38, принят на вооружение германской армией в 1938 году.

89

Винтовка Мосина калибра 7,62 мм.

90

Пистолет-пулемёт образца 1940 года, под патрон 7,9 мм Маузера.

91

Пулемёт, принятый на вооружение германской армией в 1942 году взамен МГ-34.

92

Долина смерти – место массовой гибели военнослужащих, где производятся раскопки.

93

Гражданка дальше Ручья.

94

Аполлоний Тианский – маг, прорицатель, философ и учёный, живший в эпоху Христа. Известен своими паранормальными деяниями.

95

Повелитель Понтийского царства Митридат очень опасался быть отравленным, а потому приучал свой организм к действию различных ядов. Кроме того, он работал над созданием универсального антидота, который должен был раз и навсегда решить вопрос, и, как видно, преуспел в этом: в тяжкий жизненный момент Митридат не смог покончить жизнь с помощью яда, пришлось ему обращаться к помощи спасительного клинка.

96

Чирикахуа – одна из общин племени апачей. На самом деле потомки насильственно переселённых чирикахуа живут совсем в других краях США, так что шофёр врёт.

97

Джеронимо – вождь чирикахуа, настоящее имя Гойатлай («Тот-кто-зевает»), воин и провидец, последний из великих индейских лидеров, сопротивлявшихся в конце XIX века армии США. Современники описывают его «ужасную» внешность, но по сохранившимся фотографиям этого не скажешь. Видимо, всё дело во внутреннем огне ярости и мести, которым пылал этот человек.

98

Гойко Митич – югославский атлет, игравший глубоко положительных индейских вождей в фильмах, снимавшихся в ГДР.

99

Например, Жан-Жак Руссо, прославленный французский философ.

100

Центральное адресное бюро.

101

Для тех, кто не застал те времена: сделаться начальником хоть сколько-нибудь заметного калибра, не будучи членом КПСС, в доперестроечном СССР было крайне проблематично.

102

Сатир Марсий состязался с Аполлоном в музыкальном мастерстве, играя на флейте, и одержал формальную победу. Это Аполлону очень не понравилось, и он содрал с Марсия кожу.

103

Урарту – мощное государство на территории Армении в IX–VI веках до нашей эры.

104

Аширет – род, племя (армянск.).

105

Нахарары – князья в древней Армении, имевшие собственные войска и вассалов.

106

В гостинице «Пекин», что на площади Маяковского, находится общежитие ФСК.

107

Подобный случай действительно был. Кстати, сейчас в правительстве подумывают, а не восстановить ли этот налог, отменённый в 1992 году…

108

Считается, что именно вода озера Севан придает армянскому коньяку неповторимый шарм.

109

Могучий документ для езды без головной боли.

110

Кинг-стрит – официально 125-я улица, главная артерия Гарлема. Названа так в народе в честь Мартина Лютера Кинга, борца за права чернокожих.

111

Мамба – колдунья вуду.

112

Манкала – африканская игра типа монопольки.

113

Донга-донга – магическая смесь из внутренности рыбы и овощей, позволяющая избегать чего-либо.

114

Тигровая змея считается одной из самых ядовитых наземных змей. Подсчитано, что яда, содержащегося в железах крупной тигровой змеи, достаточно, чтобы убить 400 человек.

115

Прокси-сервер – промежуточный сервер, называемый ещё «анонимизатором».

116

Куски тротила и хозяйственного мыла очень похожи.

117

Хорошее хозяйственное мыло обычно содержит 72 % солей жирных кислот. 65-процентное считается низкокачественным.

118

С. И. Обручев – инженер, генерал-майор из Главного инженерного управления. И. Э. Тотлебен – выдающийся русский военный инженер.

119

«Лебеди» – позывные пограничников в Финском заливе.

120

Смилодон – грозный древний хищник из породы кошачьих.

121

Управление «М» – структура контроля за силовыми ведомствами, то есть по так называемому контрразведывательному обеспечению МВД, Минюста и МЧС.

122

То есть занимает должность начальника регионального УПСБ.

123

Одно время в Китае пытались увеличить выплавку железа и стали, предписывая строительство маленькой домны в каждом дворе.

124

Такие деревни действительно есть за Байкалом. Их населяют потомки советских политических ссыльных, ведущие очень замкнутый образ жизни.

125

Рокада – здесь: временная дорога вдоль линии фронта.

126

Здесь: усыпил внимание.

127

Карман.

128

Чемодан.

129

Имеется в виду война Севера и Юга, случившаяся в США в XIX веке. «Монитор» – бронированный корабль северян, разгромивший бронированный форт южан «Мэримак».

130

Мучить.

131

Человек в навозе сгорает за несколько дней.

132

Совершать акт мужеложества.

Content

Мария Семенова,
Феликс Разумовский
Ошибка «2012». Игра нипочём

Пролог За речкой, середина восьмидесятых

Оксана Викторовна Варенцова. Вся икота на Федота

Варенцова. С отягощением…

Семён Богданович Песцов. Массажист

Олег Петрович Краев. Писатель

Краев. Заманчивое предложение

Варенцова. Древние фанатики и красная ртуть

Песцов. Свидание у памятника

Краев. Предупреждение Ури Геллера

Варенцова. Котёнок из гадюшника

Америка. Под подолом Свободы

Варенцова. Обойдёмся без танка!

Краев. Оруженосец

Варенцова. Утечка информации

Варенцова. Спустя три дня

Варенцова. Через 23 минуты 17 секунд

Песцов. Посёлок Агалатово

Варенцова. Плохие известия

Краев. Кочан с корешками

Песцов. Крысид и ностальгия

Варенцова. Ретроспектива 1

Краев. Любители гробовой тишины

Песцов. Коробочка в сейфе

Америка. Внуки Джеронимо

Варенцова. Госпожа и её раб

Песцов. Инопланетянка из Шамбалы

Варенцова. Ретроспектива 2

Песцов. Шутовской колокольчик

Василий Петрович Наливайко. Аннулированный

Краев. Уходя – уходи!

Варенцова. Ретроспектива 3

Наливайко. На чужом хрену в рай…

Матрона и князь

Наливайко. Дежавю

Варенцова. Ретроспектива 4

Америка. Дети Гарлема

Песцов. Если кое у кого пройдёт голова…

Наливайко. Пчёлы начинают роиться

Песцов. Все мосты сожжены

Варенцова. В деревню, в глушь, в Пещёрку…

Ещё один пролог

Примечания