Дмитрий Сергеевич Мережковский

ВАРИАНТЫ СТИХОТВОРЕНИЙ

ДВЕ НОЧИ[1]

По небу тихо пролетая,

Теплом и негою дыша,

Ты, ночь полуденного края,

Неизъяснимо хороша…

Полна томительным желаньем,

Ты гонишь сладостный покой

Каким-то страстным ожиданьем,

Какой-то грешною мечтой.

9 — 11 Как ст. 5–7 окончательного текста

Как легкой дымкой, обвита.

13–19 Как ст. 9 — 15 основного текста

20 Ты ждешь ли ясного рассвета,

Чтоб он, сияя красотой,

Предстал как юноша влюбленный,

Как царь в короне золотой,

В порфиру света облеченный.

25–30 Как ст. 17–22 основного текста

И лоно пышное зажег

Могучим зноем поцелуя;

И беззаветно предалась

Ты ласкам друга молодого,

В лобзаньях пламенных слилась

С лучами утра золотого,

Чтоб в них исчезнуть ты могла,

Чтоб в страстной неге изнывая,

О, ночь полуденного края,

40 Ты в блеске солнца умерла…

Зачем же, полон мрачной думы,

Стою, поникнув головой,

Питомец Севера угрюмый,

Так безучастно пред тобой?..

Иных ночей краса иная,

Безлунных северных ночей

Картина вечно дорогая

Возникла в памяти моей.

Не юга пламенные ласки,

50 Не роскошь неги молодой,

Не ослепительные краски

Здесь дышат прелестью живой.

В ней все так просто и стыдливо,

Так непорочно и светло,

Как девы скромно-боязливой

Невинно-гордое чело.

Живые грезы вереницей

Порой рождалися во мне,

О ночь над северной столицей,

60 В твоей глубокой тишине

Я разгадал душой печальной,

Зачем, уныла и бледна,

Ты красоты многострадальной

И думой скорбною полна.

Над царством вьюг и непогоды

Лесов дремучих и болот

Свершая тихий свой полет,

В чертах болезненной природы,

Как отпечаток долгих мук,

70 Как ожиданье близкой казни, —

Следы унынья и боязни

Повсюду видишь ты вокруг.

Огромный город пред тобою

Лежит, закутавшись в туман;

Над тихоструйною Невою

Уснул гранитный великан.

Ты видишь там нужду и горе,

Болезни, голод и порок,

Страстей клокочущее море

80 И слез неведомых поток,

И гибель жертв неисчислимых

Под гнетом рабского труда,

И ужас пыток нестерпимых,

И бездны муки и стыда.

О ночь! с тех пор, как увидала

Ты столько горя на земле,

Над ней ты тихо тосковала,

Ее ты нежно обнимала

С глубокой грустью на челе.

90 С тех пор являлась ты печальной,

С тех пор задумчиво бледна,

Ты красоты многострадальной

И кроткой жалости полна.

Не видел я, как в ночи юга,

В тебе вакханки молодой;

Ты, незабвенная подруга,

Была мне любящей сестрой.

В твоем серебряном просторе

Я жадным взором утопал,

100 Родную скорбь, родное горе

В тебе я радостно встречал.

В чужом краю не забываю

Унылой прелести твоей,

Тебе хвалебный гимн слагаю

В тиши полуденных ночей.

Неси же, песнь, быстрее птицы

Привет далеким берегам,

Твердыням северной столицы

И милым северным ночам!

Вариант стих. «…Потух мой гнев, безумный, детский гнев…»

Пойми же, наконец, пойми: я не хочу,

О женщина, признать твоей жестокой власти.

Возненавидеть гнет безумной, дикой страсти

И презирать тебя я сердце научу.

Нет, я не дам тебе смеяться надо мною,

Как воду, пить струи моих горячих слез

И с резвым хохотом небрежною рукою

Ощипывать цветы моих заветных грез.

Ты слышишь ли? Топтать тебе я не позволю

10 Все, что есть лучшего и честного во мне:

Я сброшу цепь твою, и вырвусь я на волю,

И выкупаю грудь в божественном огне;

Туда, где больше нет твоей палящей бури,

Где правда и добро в победный гимн слились, —

Туда, по ступеням сияющей лазури,

Я подымусь в эфир на солнечную высь…

Чего, скажи, чего ты от меня хотела?

В тебе мне гадко все: улыбка, жемчуг зуб

И жгучий аромат изнеженного тела,

20 И знойный мрак волос, и пурпур влажных губ.

О, я сорву с тебя презренную личину!

За миллионы жертв, за муки, смерть и зло

Я в это наглое, прекрасное чело

Проклятье бешеное кину!..

25–26 Как ст. 1–2 основного текста

Что ж делать мне? Увы! восторженный напев

28–29 Как ст. 4–5 основного текста

Тебе, о женщина, одна любовь звучала,

31–44 Как ст. 7 — 20 основного текста

Позволь мне только лечь у ног твоих, в пыли,

Чтоб гордый взгляд ловить, надеясь и ревнуя.

В тебя я верую, тебя боготворю я,

Молюсь тебе одной, владычица земли.

Измучь меня тоской, обидой и позором, —

50 Я не дерзну роптать, по лишь упиться дай

Твоим загадочным, твоим глубоким взором

И ядом ласк твоих, где — жизнь, и смерть,

и рай.

Я слышать не хочу про все твои пороки:

Ты сделаешь мне знак — и ниц я упаду.

Кто б ни был ты, о сфинкс, холодный

и жестокий,

Богиня-женщина, люблю тебя и жду!

Хвала тебе, хвала, — за сладкое мученье,

За радость и печаль, за подвиги и зло…

Неумолимое прекрасное чело,

60 За всё — прими благословенье!

ЕЛКА

(Легенда)[2]

между ст. 8 и 9 Там костер под сводом мрачным

Светит тусклым огоньком,

Всю пещеру озаряя

Бледным трепетным лучом.

Там стоит седой Иосиф,

Странник с посохом в руках;

Радость тихая сияет

В добрых старческих очах.

Там над яслями склонилась,

Чтоб Младенца приласкать,

Дева юная Мария,

Нежно любящая Мать.

Краше ангелов небесных

В этот дивный миг Она,

Словно райская лилея,

Чистоты святой полна.

И счастливыми очами

Смотрит тихо на Него,

На Спасителя, на Бога,

На малютку Своего.

И прекрасный, безмятежный,

На соломе Он лежит,

Пеленою белоснежной

Весь заботливо обвит.

между ст. 12 и 13 Крест, Голгофа и страданье

Впереди грозят Ему,

Но спокойным, ясным оком

Смотрит Он в ночную тьму.

В этот мир многострадальный

Полный крови, мук и слез,

Он надежды благодатной

Весть желанную принес.

Лучезарная улыбка

Засияла на устах,

И божественное пламя

Мощно вспыхнуло в очах.

между ст. 24 и 25 Засиял чертог вселенной,

Как жених на брачный пир,

Разубрался, торжествуя,

Ликованья полный мир.

ТАНКРЕД И КЛОРИНДА[3]

ст. 1 Как в основном тексте

ст. 2 и 3 Переставлены местами

ст. 4–5 Как в основном тексте

ст. 6 Толпы редеют мусульман,

ст. 7 — 12 Как в основном тексте

Кто не бежал в невольном страхе,

Кто бьется мужествен и тверд,

15 Тот должен лечь пред ним во прахе

Холодным трупом распростерт.

За этот подвиг величавый

Уже бессмертие плело

Венец блестящей вечной славы

20 Ему на гордое чело.

Вдруг дерзким замыслом влекомый

Летит, покинув беглецов,

Подняв копье, на брань готов,

Какой-то витязь незнакомый.

25 Назад! безумец молодой,

Щади неопытную силу,

Чтоб не сложил ее в могилу

Танкред губительной рукой.

Назад! беги от смерти грозной,

30 От страшной участи беги,

Ищи спасения… но поздно!

Отважно встретились враги.

Сошлись как в небе туча с тучей

От столкновенья горячи

35 Сверкая молнией гремучей

Скрестились острые мечи.

Удары приняты доспехом,

Взметая дольний прах столбом

И окликаясь звонким эхом

40 Равнина дрогнула крутом.

Растет в них ненависть и злоба,

В пылу отчаянной борьбы

Они от ран хранимы оба

Случайной прихотью судьбы.

45 Кому достанется победа,

Кого венчает торжество:

Неустрашимого Танкреда

Или противника его?

Порывом пламенным объятый

50 От гнева рыцарь трепетал,

Вдруг сарацина шлем пернатый

Ударом метким он сорвал.

И что ж? рассыпалась кудрями,

Как златоструйными волнами,

55 Густая пышная коса,

Пред изумленными очами

Открылась свежая краса

Ланит румяных, шеи белой

И несравненного чела,

60 Но доблесть дивная была

В осанке мужественно-смелой.

Танкред встречает светлый взгляд,

Что в блеске пламенного гнева

Еще пленительней стократ

65 Пред ним воительница-дева.

Он удивленьем поражен,

Забыл о подвиге и брани,

Неудержимо увлечен

Толпой живых воспоминаний.

70 Он видит свежей рощи тень,

Приют затишья и дремоты,

Где отдыхал он в знойный день

От утомительной охоты.

Зеленой кущи полумрак,

75 Где он ее впервые встретил,

Впервой услышал легкий шаг,

Прекрасный лик ее заметил.[4]

В нем столько прелести живой

С таким величьем сочеталось,

Что мимолетною мечтой

Явленье чудное казалось.

90 Танкред взглянул, и душу страсть

Затмила тучей грозовой,

И пред красавицей упасть

Готов он с пламенной мольбой,

Но робко скрылася тогда

95 В тени дубравы молчаливой

Она без звука и следа,

Подобна лани боязливой.[5]

И вот она предстала вновь

Мечты желанной воплощеньем,

Чтоб неожиданным явленьем

105 Зажечь уснувшую любовь.

Клоринда враг его жестокий,

Клоринду в ней он узнает,

Чье имя громко на Востоке, —

Неверных гордость и оплот.

Тяжелый меч, разить готовый,

Невольно рыцарь опустил

И пред красавицей суровой

Благоговейно отступил.

«Ты жалкий трус — гяур презренный», —

Свой вызов бросила она,

Горя отвагой дерзновенной,

Надеждой вновь увлечена.

Мечтой о подвигах пленился

Тогда из ратников один:

120 Помочь Танкреду устремился

На поле брани паладин.

И над прелестной головою

С челом нежней эдемских роз

Он святотатственной рукою

Секиру тяжкую занес.

Но полн любви безумным жаром

Врага Клоринды поразил

Танкред и громовым ударом

Его оружье раздробил.

Коснулось шеи лебединой

Оно слегка, — и кровь на ней,

Как драгоценные рубины,

Зарделась в золоте кудрей.

На диво всем от смерти верной

135 Врагом Клоринда спасена,

И глубоко недоуменно,

Но все еще высокомерно

Глядит на рыцаря она.

Он поднял тяжкое забрало

140 И благородно, и светло

Его прекрасное чело

Любовью пламенной дышало.

Он с тихой грустью молвил так:

«Взгляни, Клоринда, пред тобою

145 Ничтожный воин, жалкий враг,

Смертельной ранен он стрелою

И робко молит, как бедняк,

Не оттолкни его надменно,

Свой гнев жестокий потуши,

150 Ему прощая от души

Пыл этой страсти дерзновенной.

Я для тебя — послушный раб,

Я пред тобой труслив и слаб,

Но кинь минутный взор участья,

155 Промолви слово, и опять

Я полон мужества и счастья,

Готов безропотно страдать.

Улыбка милая, не боле,

Иной награды не прошу,

160 И все я радостно свершу,

Всегда твоей послушен воле.

Но если ненависть одна

В ответ на страстное моленье

Мне от Клоринды суждена, —

165 Пусть прекратит мои томленья

Могилы мрачное забвенье:

Зову губительный удар.

Вот грудь моя; любя, умру я,

Из милых рук твоих, ликуя

170 Приемлю смерти грозный дар!..»

Он замолчал; но что же с нею?

Она головку, застыдясь,

Склонила тихо, как лилею.

Вдруг искра резвая зажглась

175 В очах, но луч тот омрачая,

Ресниц ложится тень густая.

Ужель не в силах оттолкнуть

Она гяура всей душою,

Ужель под медною бронею

180 Трепещет любящая грудь?

Вот улыбнулася чуть-чуть

Она, потупив взор лазурный,

Молчанье строгое храня,

Потом пришпорила коня,

185 Он полетел как вихорь бурный

Туда, где мощный властелин

Поставил ряд своих дружин.

И в блеске солнечном сверкая,

Как из огня доспех на ней,

190 И ветры, ласково играя,

Волну развеяли кудрей.

192–195 Как последние четыре стиха основного текста

ТАНКРЕД[6]

1 — 14 Как в основном тексте

15–16 Переставлены местами

Назад, безумец молодой!

Щади неопытную силу,

Чтоб не сложил ее в могилу

20 Танкред безжалостной рукой!

Беги, пока еще не поздно…

Но вот мечи сверкнули грозно,

Взметая дольний прах столбом,

Равнина дрогнула кругом;

25 Кому достанется победа,

Кого венчает торжество, —

Неустрашимого Танкреда,

Или противника его?

29–39 Как ст. 17–27 основного текста

40 Взирает молча, недвижим

Танкред, забыв о грозной брани…

Сверкнул, как молния, пред ним

Мгновенный ряд воспоминаний:

Вот свежей рощи полумрак,

45 Где в первый раз ее он встретил,

Где милый образ он заметил,

Услышал легкий смелый шаг.

Она легла в тени прохладной,

И рыцарь, спрятанный листвой,

50 Весь мир забыл в тот миг отрадный,

Любуясь дивной красотой.

В нем поднимается грозою

Нежданно вспыхнувшая страсть

Перед красавицей упасть

55 Готов он с пламенной мольбою;

Но недоступна и горда,

Во мгле дубравы молчаливой,

Подобно лани боязливой,

Она исчезла без следа.

60 Как дум заветных воплощенье,

Ее Танкред увидел вновь,

Вновь это чудное виденье

Зажгло уснувшую любовь:

64–71 Как ст. 28–35 основного текста

«Ты жалкий трус, гяур презренный!» —

Свой вызов бросила она,

Горя отвагой дерзновенной,

Надеждой вновь увлечена.

76–92 Как ст. 35–51 основного текста

На диво всем от смерти верной

Врагом Клоринда спасена,

И глубоко изумлена,

Но все еще высокомерно

Глядит на рыцаря она.

98 —101 Как ст. 52–55 основного текста

Его слова, полны печали,

Невольно в душу проникали:

«Взгляни, Клоринда, жалкий враг,

105 Ничтожный воин пред тобою:

Пощады молит он бедняк,

Уязвлен гибельной стрелою;

Твоих желаний верный раб,

Я пред тобой пуглив и слаб…

110 О, кинь минутный взор участья,

Промолви слово, — и опять

Я полон мужества и счастья,

Готов всю жизнь тебе отдать!

Но если встретить сожаленье

115 В твоих очах мне не дано,

Но если гордое презренье

Мне от Клоринды суждено, —

Вот грудь моя!.. Любя, умру я…

Зову губительный удар.

Из милых рук твоих ликуя,

Приемлю смерти грозный дар!»

Она внимала; гнев жестокий

В душе невольно утихал,

Невольно взор ее глубокий

125 Тревогу сердца выдавал.

Вот луч усмешки горделивой

Мелькнул на царственных устах,

Минутной искрою в очах

Он вспыхнул резво и стыдливо.

130 Но очерк дивного чела,

Невольной грустью омрачая,

Ресниц шелковых тень густая

На очи ясные легла…

134–146 Как ст. 56–68 основного текста

И побежден, и очарован,

Своей противнице вослед

Глядел задумчиво Танкред,

150 Безумной страстью околдован.

151–154 Как ст. 69–72 основного текста

МАРК МАНЛИЙ[7]

На величавый Рим — вокруг семи холмов,

Дробясь широкими снопами,

Полдневный блеск упал в просвет меж облаков

С прозрачно-белыми краями.

5 Упал на стройный ряд дорических колонн

На Капитолии далеком,

Где барельефами пестреющий фронтон

Лежит на портике высоком,

И мрамор искрится на темном фоне туч…

10 Там, над гранитными скалами

Возносится орел, свободен и могуч,

И реет плавными кругами.

Среди торжественной, печальной тишины

Толпа, волнуема тревогой,

15 На высь угрюмую Тарпейской крутизны

Идет кремнистою дорогой…

Плебеями на смерть Марк Манлий осужден,

И жертва тайной неприязни,

Народа лучший друг в измене обвинен,

20 Он ждет мгновенья страшной казни.

21–36 Как ст. 1 — 16 основного текста

Когда б мне эту жизнь вы вздумали вернуть,

Ее не взял бы я, поверьте;

О нет, довольно мук; пора и мне уснуть

40 Купил я кровью право смерти:

За то, что день и ночь в борьбе неутомим,

Мгновенья счастья я не ведал,

Я узнаю, что Рим, что мой плебейский Рим

Меня изменнически предал!

45 Немного нас, бойцов за честь родной земли, —

Пускай бы в битве беспощадной

Карающей грозой мы встретиться могли

С толпой тиранов кровожадной;

Но против нас и ты, народ, и ты восстал!

50 Тупой бессмысленною бранью

На пламенный призыв ты грубо отвечал,

Нас предавая поруганью…

53–56 Как ст. 21–24 основного текста

О, что бы ни было, идите вслед за мной,

За мной, бойцы, на смерть и муки:

Вы оставляете так мало за собой, —

60 Пустые дни тяжелой скуки…

61–64 Ст. 17–20 основного текста

65 За мной, о граждане, — умейте все прощать

Неблагодарному народу!

За мной, о римляне, чтоб миру показать

Как умирают за свободу!

Поняв, кто были мы, ты нас не проклянешь,

70 Народ…

О скорбь родного края,

Ты наш холодный прах слезами обольешь,

Все наши муки вспоминая!

73–85 Ст. 25–37 основного текста

И чуткой силой обонянья

87–93 Ст. 39–45 основного текста

И с гулом в бездну полетело,

95 На камни, брызгая кровавою струей,

В клочки изорванное тело.

Вариант Петербургской поэмы «Смерть»

Строфы LVI–LX второй песни

LVII

Среди лугов необозримых

Деревня в жаркий полдень спит

Под вечный шорох нив родимых,

В тени задумчивых ракит.

Повесив голову, лошадка

Стоит на солнце, дремлет сладко

И машет медленно хвостом.

Теленка мальчик белокурый

Куда-то гонит; с петухом,

В пыли копаясь, бродят куры;

Заснули утки на пруде

В покрытой плесенью воде.

LVIII

На огороде в вечер ясный

Колеблет ветра легкий вздох

Лопух и мак с головкой красной,

Тычинки хмеля и горох.

Какая тишь, какая воля!

Порой, как будто медом, с поля

Пахнет гречихой. Дряхл и сед

С улыбкой мирной на крылечко,

Кряхтя, выходит старый дед…

А там за серебристой речкой,

Где обнял землю свод небес,

Едва синеет темный лес…

LIX

В таком затишье Ольга в школе

Давно отшельницей жила…

Теперь в очах, в улыбке Оли,

В спокойной бледности чела

Таится не печаль земная,

А вера тихая, простая.

Среди учеников своих,

В толпе собравшихся крестьянок,

Когда она лечила их, —

Суровых, древних христианок

Она безгрешной и простой

Напоминала красотой.

LX

Она ушла к земле, к народу;

Как в первый век монахи шли

В пустыни, в дикую природу

С крестом в руках, на край земли.

В ней тот же пламень новой веры,

И та же в ней любовь без меры.

И не протянут ей руки,

И тяжела ее дорога;

Но любят Ольгу мужики

За простоту, за веру в Бога…

Когда-нибудь они поймут

Ее святой великий труд.

Вариант легенды «Франциск Ассизский»

I ПРОКАЖЕННЫЙ

Шел Франциск из Рима. На пути

Перед ним в лохмотьях прокаженный,

Путника завидев, обойти

Он спешил: коленопреклоненный,

Робко стал, как будто издали

Спрашивал: не слишком ли я близко?

И смиренно целовал в пыли

На дороге он следы Франциска.

Верно исцеленья от него

Ждал, как от святого. И несмело

Он, стыдясь недуга своего,

Скрыть под рубищем старался тело.

Подошел к нему святой, взглянул:

Там, где рот был, — язва; и ланиты,

Руки, шея струпьями покрыты…

Но Франциск лица не отвернул,

Он приблизился… Душа объята

Жалостью. Страдальцу он сказал:

«Мир тебе Господень!» и как брата

Обнял и в уста поцеловал.

II НОЧЛЕГ

Раз он попросился на ночлег

В дождь и холод. Отперла хозяйка.

«Кто там!» — «Странник, Божий человек!»

Проворчав с досадой: «Попрошайка…»,

Вынула запор и с фонарем

Вышла, но хозяин, старый мельник,

Закричал сердито: «Прочь бездельник!

Прочь!.. того гляди, как пустишь в дом,

Подожгут или ограбят. Много

Шляется вас, нищих: руки есть, —

Так ступай работать!.. Ради Бога

Хлеб чужой умеете вы есть!»

Отогнал он бедного с порога.

Но жена, Франциска пожалев,

Ночевать его пустила в хлев.

Лег он на солому, и мохнатой

Мягкой шерстью нищего согрел

Пес цепной. Беспечным сном объятый,

Он не слышал, как петух пропел,

Куры закудахтали, сквозь щели

Солнца луч блеснул над головой

Тонкой лентой пыльной, золотой,

И в луче соломинки блестели…

Пахло дымом. В поле шли стада;

На дворе несла хозяйка ведра,

И плескалась светлая вода.

Он проснулся весело и бодро…

Стал молиться. Счастье без конца

Было в сердце, — нежное, простое,

Тихое, как небо голубое:

В это утро Господа-отца

Он любил, забыв про все на свете,

Радостно, как любят только дети.

III ВЯЗАНКА ХВОРОСТА

Повстречал однажды он старушку,

Что, кряхтя и охая, в горах

Хвороста вязанку на плечах

По лесной тропе несла в избушку.

Ношу сняв, он весело понес

В домик ветхий на крутой утес.

И как будто с ней давно он дружен,

Утешал ее, в избу зашел,

Помогал готовить скудный ужин,

Чистил овощи, огонь развел.

Рассказать хорошенькие сказки

Златокудрой внучке он успел,

Целовал ей голубые глазки,

Как ребенок с ней играл и пел.

Долго, долго в бедах и печали

О веселом госте эти два

Всеми позабытых существа,

Как о светлом духе вспоминали.

IV КЛАРА

Клара, знатного барона дочь,

Проповеди нищего внимает

И тайком, едва наступит ночь,

Из дворца к монаху убегает.

В замке — пир… Но для нее милей,

Чем балы, турниры и веселье, —

Тихий, добрый звук его речей,

Свет лампады в полутемной келье.

И под шелком праздничных одежд

Клара носит тайно власяницу,

И встречает каждую денницу

На молитве, не смыкая вежд.

Черноризцы с пеньем и свечами,

Чтоб свершить над ней обряд святой

Постриженья, собрались во храме

В понедельник ночью на Страстной.

Прежде в замке, над ее головкой

Пролететь не смел бы ветерок, —

А теперь обуть ей нечем ног,

Чресла опоясаны веревкой,

За плечами — нищенский мешок.

Пали на пол кудри золотые,

Прозвучал обет. Но в этот миг

В дверь ударили мечи стальные,

И на паперти раздался крик:

«Клара здесь!..» Она трепещет в страхе,

Смерти ждут и молятся монахи.

В сонме грозных рыцарей своих

Это граф Мональд — ее жених.

За стенами недоступных башен,

С шайкою разбойничьей, злодей,

Не боясь ни Бога, ни людей,

Жил, как зверь лесной, могуч и страшен.

Дверь сломали, ворвались толпой

В Божий храм. Как в туче под грозой

Бьется голубь белыми крылами, —

Так, припав лицом к ногам Христа,

Обняла подножие креста

Клара в страхе бледными руками.

И к Франциску бросился с мечом

В гневе граф Мональд. Но с ясным ликом

И высоко поднятым крестом

Он стоял в смирении великом.

Был ли граф виденьем поражен,

Содрогнулась ли душа злодея,

Только в жизни первый раз смущен,

Пред врагом он отступил, бледнея.

И в глаза ему, как брату брат,

Подойдя, взглянул Франциск смиренный,

Состраданьем к грешнику объят.

Рыцарь на колени стал. Блаженный,

Наклонившись, тихо говорит:

«Брат, молись: Господь тебя простит».

V В ЛЕСУ

На заре, когда в лесу глухом

Он стоял коленопреклоненный,

Всей душой в молитву погруженный,

С неподвижным радостным лицом, —

Птицы на плечо к нему слетали,

О заботах маленьких своих

На ухо Франциску щебетали…

И внимательно он слушал их,

И склонив главу, на лепет нежный

Отвечал улыбкой безмятежной.

Иногда кузнечик полевой

На руку к нему тихонько сядет,

И его приветствует святой

И по спинке изумрудной гладит.

И поет кузнечик веселей,

Как ему под солнцем лучезарным

Сладко жить в безмолвии полей;

Он поет и смотрит благодарным

Взглядом золотых своих очей…

VI ЗАЙЧИК

Раз, когда он жил в глухих лесах,

Пойманного в сеть из дикой чащи

Зайчика принес ему монах.

И сперва испуганный, дрожащий,

Спрятался он в темный уголок,

Но привет блаженного услышал:

«Здравствуй, братец, серенький зверек!»

И тотчас к нему с доверьем вышел.

«Что же ты боишься? Подойди!..»

И подобно кролику ручному,

Зайчик прыгнул на руки святому

И головку спрятал на груди…

«У тебя, — Франциск промолвил, — зорки

Очи. Как же ты попался в сеть?

Видно выбежал из темной норки,

Чтоб на первый луч румяной зорьки

Сквозь густую зелень посмотреть?..

Хорошо тебе в тени древесной:

Проживешь ты, горя не узнав,

Умываешься росой небесной,

Ешь коренья сладких сочных трав…»

Он пушистый мех его ласкает

И потом тихонько на порог

Маленького гостя опускает:

«С Богом, в лес» — но ласковый зверек

В лес уже не хочет: вспрыгнул снова,

Скрыв головку на груди святого;

И Франциск сказал ему: «Смотри, —

Уж потух вечерний свет зари…

На молитву мне пора!» Глазами

Умными взглянул в последний раз

Братец-зайчик, слушаясь тотчас,

Скрылся под зелеными ветвями.

VII СОЛОВЕЙ

В монастырской башне у окна

Он сидит; вода тихонько плещет.

В темной влаге озера луна

Золотыми искрами трепещет;

Вдалеке, меж озаренных волн

Рыбаков порой чернеют сети,

И скользит их одинокий челн,

И огонь краснеет в лунном свете.

И летит до горных берегов

По воде, нежнее, чем напевы

Мандолины, звук колоколов —

Серенада в честь Небесной Девы…

Вдруг из рощи трели соловья

Раздались, и песнью вдохновенной,

Громко отвечал ему блаженный,

Внемлют воды, небо и земля,

И поют они, и лишь немного

Соловей перед зарей затих.

«Мы посмотрим, кто из нас двоих

Будет песньей дольше славить Бога», —

Говорит святой, и два певца

Снова голос с голосом сливают

И хвалой единой прославляют

В небесах единого Творца.

Но Франциск умолк, и сон отрадный

Очи умиленные смежил;

И его лишь утром пробудил

Дуновеньем ветерок прохладный.

Сквозь туманы влажные звезда

От зари бежит, потупив взоры,

Темная, холодная вода

Отражает розовые горы.

А меж тем, приветствуя восход,

Соловей по-прежнему поет.

«О певунья, маленькая птица, —

Говорит с улыбкою святой, —

Ты усерднее меня, сестрица,

Вижу сам — я побежден тобой!»

VIII ПОСЛЕДНЯЯ ПРОПОВЕДЬ

…Перед самой смертью он в тревоге

Говорил: «Ужели проведем

Мы весь век лишь в мыслях о земном?

Надо же подумать и о Боге.

Будем, братья, помогать больным,

Бедным, одиноким. Сбросим бремя

Праздности и лени, поспешим,

Поспешим, пока еще есть время!»

Он с народом долго говорил…

А порой, не вымолвив ни слова,

Он толпу улыбкою немой

Только знаменьем креста святого

Осенял дрожащею рукой, —

И народ стоял пред ним безмолвный,

И среди великой тишины

Были все единым чувством полны

И еще сильней потрясены.

……………………………………..

СЕМЕЙНЫЕ ПОРТРЕТЫ[8]

Глава 1 ПРЕЛЮДИЯ

Перед ст. 1 Лишь те, кто чувствует, тем трудно быть простым,

Отделаться от фраз и от чужого мненья,

Чтоб сердцем любящим, свободным и живым

Проникнуть в жизнь, — лишь те поймут мои сомненья.

вм. ст. 1–2 Ужель нельзя смотреть на мир не в призму

книг,

Писать, забыв про то, как пишутся романы,

между Когда мы пишем — лгать легко и безопасно:

ст. 4–5 С восторгом говорить не стоит мне труда

Про ночи лунные Италии прекрасной,

О том, чего не видел сам я никогда.

вм. ст. 7–8 Чем разговор с женой и будничную скуку,

И сплетни о друзьях, и комнату мою.

вм. ст. 10–11 Не поэтических и слишком безобразных,

Чтоб их описывать, пустых, однообразных,

вм. ст. 17–20 Мне было б жаль срывать живой и благовонный

Для изучения ботаники цветок,

И класть дитя зари в гербарий запыленный,

Чтоб, краски потеряв, он высох и поблек.

Я лучше вырежу с дрожащими листами

Цветок из недр полей внимательной рукой.

Глава II ПОД МОСКВОЮ

между Где некогда, — гласит народная молва, —

ст. 8–9 Был заповедный бор, непроходимый, древний,

Там ныне властвует новейший царь деревней:

Кулак, и в саженях лежат его дрова.

Кругом — пустыня, смерть — какой-то дух торговый,

Промышленный во всем — бездушный и суровый.

И в редких молодых лесах — ни красоты,

Ни тайны девственной, как будто всё и даже

Сам воздух, бледные увядшие цветы —

Обращено в товар и только ждет продажи.

вм. Но в описании поверхностном моем

ст. 13–22 Я все-таки не прав: заметите погрешность

Вы в бедном очерке: ведь это только внешность,

А может быть и здесь мы красоту найдем.

Зайдешь бывало в глушь пустынною тропинкой —

И вдруг забудешься — кругом лесная мгла,

Грибы, зеленый мох, мохнатая пчела

Гудит над мятою, и светлою слезинкой

Стекает по сосне янтарная смола.

И снова чувствуешь себя таким далеким

От жизни городской, свободным, одиноким,

Как будто в девственных, неведомых лесах.

И взор теряется в прозрачных небесах,

В глубокой синеве найти границ не может.

И мысль, что нет границ так сладостно тревожит…

Довольно двух или трех деревьев, уголка

Синеющих небес, стыдливого цветка,

Чтоб город позабыть, чтоб сделалась понятной

Вся жизнь, вся красота природы необъятной.

Глава III БАБУШКА

ст. 2–3 Хотел без вымысла я описать одну

Семью знакомую, с которой жил на даче,

вм. ст. 41–45 Но детки прибегут из школы в три часа.

«Где родненькие, где?» — и к ним на голоса

Старуха ощупью бредет, они хохочут

И на колени к ней садятся, и щекочут;

И только что их смех веселый прозвенит

Глава IV ТЕТЯ НАДЯ

вм. ст. 7–8 То дева старая, капризная, смешная,

В холодной старости одна душа родная.

ст. 11–14 От прежней красоты остался гордый взгляд,

Небрежный легкий тон. В замаранном халате,

Всегда растрепана, в дырявых башмаках,

По старой памяти она воображает

Себя хорошенькой кокеткой и мечтает

О счастье, бедная. В той страшной пустоте

ст. 44–47 О, если намекнуть, что бабушка слепая,

Что память у нее плоха, и в тот же миг

Она заступится, на жертву нападая

С ожесточением, поднимет шум и крик.

вм. ст. 60–61 Пусть дева старая, кокетка в сорок лет

Нам кажется смешной, и низкой, и комичной,

Но в этой пошлости, глубоко прозаичной,

Есть жертва, есть любовь, ее тепло и свет.

Глава V ТАТА И HATA

вм. ст. 34–37 И бледном личике. Под сенью вековечной

Темнеющих аллей люблю смотреть на них,

Когда идут они в тени берез немых,

Обнявшись с нежностью, и болтовней беспечной

между ст. И книги: ничего я не видал прелестней

39 — 40 Их дружбы. Мне порой гораздо интересней

Чем мир действительный — фарфоровые львы

И тигры, жестяной солдат без головы,

Глава VI ДАША

вм. ст. 27–30 Боится, сердится, ворчит, дает советы,

Ей оскорбительны простая шутка, смех,

Угадывает сны, и знает все приметы,

И спорит, требуя повиновенья всех

Глава VII МАМА

вм. ст. 31–34 Должна быть строгою разумная любовь,

Но что же делать ей. Она сама горюет,

Что глупой слабостью их портит и балует,

Прибегнуть к строгости решается, и вновь

Окажется в делах житейских непрактичной

И слишком доброю, как истинная мать,

Для баловства детей с любовью безграничной

Последнего рубля не может не отдать.

вм. ст. 47–49 Простое, нежное, и так она любила.

Меж тем как я глядел на грустные черты,

Я думал — вот любовь, ее живая сила,

Я знал, что на земле нет большей красоты.

Глава VIII ПРОЗА ЛЮБВИ

между ст. Потом удивишься, припоминая спор,

34 — 35 Из-за чего и как он мог возникнуть. Сладок

Миг примирения, а все ж от этих ссор

Скопляется в душе мучительный осадок.

после ст. 64 Так вешним запахом пленяет в миг единый

Фиалка первая в глуши родных лесов,

А старый дуб пред пей печален и суров,

Касаясь вечных звезд могучею вершиной.

Глава IX ОТЪЕЗД С ДАЧИ

между ст. Ей в город хочется, и носятся в мечтах

20 — 21 Пред ней широкие московские бульвары

С военной музыкой, где франты на скамьях

Сидят, и медленно за ручку ходят пары.

вм. ст. 69–72 Как будто бы вопрос о чем шумит печальный

лес?

Верхушки золотых осин на темном фоне

Дождливой тучею синеющих небес,

И отчего же грусть такая в этом стоне

Глава Х ЗАКЛЮЧЕНИЕ

вм. ст. 35–38 Итак, помиримся, мой враг великодушный,

Оставь свой важный вид и не ропщи на нас,

Поэму дочитай с улыбкой добродушной,

А я закончу так, как начал свой рассказ.

СИЛЬВИО

фантастическая драма[9]

ПРОЛОГ

Первая картина

Внутренность готической башни.

Базилио

вм. отточия Лишь гордый ум вселенную объемлет.

в конце первого Что жалкий скиптр, венец и пурпур тленный

монолога Пред властию науки бесконечной!

Базилио И что за честь толпой рабов презренной

(«Неведомая Владеть тому, кто над природой вечной

творческая Царит одною мыслью вдохновенной!

Сила…») Я здесь лишь царь — я с высоты взираю

На жалкий мир, волнуемый страстями,

И жизнь и смерть, как Бог, я созерцаю.

О дай припасть мне жадными устами

К твоим сосцам, божественное Знанье,

И утоли мне страстное желанье

Живого млека сладкими струями!

Шут

Ты мыслью облетел великую природу.

Но для чего? — чтоб знать как беден ты и слаб,

И вечно чувствовать, что ты бессильный раб,

И вечно рваться на свободу.

Удар судьбы — и вот ты бледен, ты смущен;

Где знания твои, где гордая решимость?..

Как будто не для всех одной судьбы закон,

Как будто не для всех одна необходимость!

Не стоило, мудрец, так много книг читать,

Чтоб только разгадать ничтожество вселенной.[10]

Вестник

вм. реплики Да здравствует король самодержавный!

Вестника: Царица в тишине уединенной виллы,

«Поздра- Где эти дни она в молитвах провела,

вить я Тебе наследника твоей короны славной —

пришел…» Порфироносного младенца родила.

Он — чудо красоты, величия и силы!..

Базилио

между ст. 23 О Боже — верить ли очам?

и 24 вм. монолога Но рок не лжет — читал я сам

С невыразимою тоской

Базилио: «Вели В скрижали неба голубой

скорей коня се- В сиянье звезд мой приговор —

длать…» Спасенья нет — и жизнь позор.

между ст. 29 И тот, кто был безумно горд,

и 30, там же Склонил главу в пыли простерт,

И с поруганьем на нее

Он наступил, дитя мое.

между ст. 35 Но рок не дремлет: час пробьет,

и 36, там же И кто-то злобный натолкнет

На преступления тебя,

Все разбивая, все губя.

И ты — преступник, и сойти

Нельзя с позорного пути.

В утробе матери своей —

Ты — небом проклятый злодей.

продолжение Базилио

монолога

Базилио: О если б пред тобой был честный государь,

«Клотальдо, И любящий народ, и преданный закону,

я не царь…» Давно уже, не внемля ничему, —

Ни голосу любви своей, ни стону

Несчастной матери, он сыну своему

Разбил бы голову о камень! Бедный, милый,

Погибший сын, неведомою силой

Ты на злодейства обречен.

Мелькнешь ты грозным метеором,

Венец мой запятнав проклятьем и позором,

И нет спасенья, нет. Таков судьбы закон.

Под ликом ангела коварный демон скрылся,

Дыханье уст его — как аромат цветов…

Но легче было б мне, чтоб в сумраке лесов

Чудовищем косматым он родился.

Клотальдо

между ст. 4 и 5 А ты… умом и волей одаренный,

третьей реплики Ужель падешь без битвы побежденный?

Клотальдо: («Тебе Порви оковы трусости позорной:

ли, царь…») Бессмертной жизнью грудь твоя согрета.

О, пусть кругом ревут и стонут бури,

Но там в глубоких недрах сердца, где-то

Есть уголок немеркнущей лазури.

Одна в груди — божественная сила,

Одна скала — на разъяренном море,

Над ней не властны — ни земное горе,

Ни рок, ни смерть, ни боги, ни светила.

Та сила — долг. Найди же в нем опору,

И светлой мыслью победив природу,

Стихий безумных, бешеному спору

Противоставь разумную свободу.

Клотальдо

между ст. 12 и От лицемерья и порока

13 последнего Его, как чистую лилею, возращу.

монолога Ему, чтоб превозмочь несправедливость рока,

Клотальдо Всю нежность, всю любовь и силы посвящу.

(«Дай сына Я стар и одинок, из душного чертога —

мне…») Из града пыльного давно меня влечет

Туда, туда под звездный небосвод,

В пустыни вечные, где слышен голос Бога

И я мечтал уже давно,

Ужель спасти мне не дано

От нашей лжи людской, от гибели позорной,

В оковах пошлости тлетворной

Одно хоть сердце юное, одно.

И снова дать ему блаженное незнанье,

Пред вольной птицей клетку отворить.

Лети, лети в лазурь свободное созданье!

Святым его святой природе возвратить,

вм. Мой царь, на склоне лет Клотальдо не обманет:

последнего Он не погубит сына твоего,

ст., там же Он друга старого любить не перестанет,

Доверь младенца мне, молю, отдай его,

Спаси народ, спаси себя!..

Окончание первой сцены

Базилио

после Идем же, милый друг, с какою сладкой мукой

последнего Подкрадусь я, как вор, к ребенку моему

ст. Не бойся, я будить не стану и к нему

в последней Тихонько подойду — ни жалобы, ни звука.

реплике Базилио Я только посмотрю и только, пред разлукой,

(«Ты прав…») К шелковым пеленам уста мои прижму…

Родимый мой, прости, прости навек, мой милый…

Клотальдо, тяжко мне… О Боже, дай мне силы!..

Шут

(один на полутемной сцене)

Король младенца губит сам.

Он мнит себя судьбой гонимым,

И глупым бредням и мечтам

Он сыном жертвует любимым.

Себе мы горе создаем

И сны, и призраки пустые,

Мы древней мудростью зовем

Предубежденья вековые.

В колодце, в черной глубине,

Мы видим, влагой отраженный,

Свой образ собственный на дне:

Так ум наш робкий и смущенный,

Склонясь пред мертвой пустотой,

Во мраке вечности немой

Свое лишь видит отраженье

И суеверно чтит его,

Как высший ум и божество,

Как волю звезд и Проведенье.

Дохни лишь разумом на них —

И сон исчез неуловимый,

И нет уж призраков ночных,

И воли звезд неодолимой.

Но люди-трусы не поймут

Могучей силы отрицанья:

Я одинок, философ-шут,

Но в тайне полон состраданья.

В насмешках теплится любовь;

Мне жалко их: предвижу вновь

Борьбу, ненужные мученья,

Бесцельно льющуюся кровь

За тень мечты, за сновиденье.

Но жалость робкая моя

Бессильна… Если б молвил я:

«Стыдитесь верить предрассудку!»

Они бы распяли меня,

Иль мудрость приняли за шутку.

(Занавес).

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Вторая картина

Скалы, покрытые лесом

Клотальдо

между ст. 35

и 36 первого Довольно грез, пора готовить ужин,

монолога С охоты Сильвио придет голодный.

Клотальдо Тому, кто с волею природы дружен,

(«Уж вечереет…») Тому, кто без рабов живет свободный,

Котел с похлебкой так же мил и нужен,

Как вешние пленительные розы,

Как золотые девственные грезы.

С тех пор, как мы работниками стали

Ни для каких красот земли и неба,

Ни для какой возвышенной печали —

Забыть нельзя кусок насущный хлеба.

От гордости навек мы отрешились,

И наравне с растеньями, зверями,

С несметными живыми существами

Закону общей жизни покорились.

И вот мы счастливы, и сам собою

Решился вдруг, так просто, без мученья,

Вопрос о жизни; если же порою

Смущают душу старые сомненья

И прежняя тоска меня тревожит, —

Работать я иду, и никакие

Вопросы, думы, страсти роковые —

Труду ничто противится не может.

после последнего И колючки в гриве львиной

ст. в том же От терновника вплелись,

монологе И с косматою щетиной

Кудри черные слились.

Облик мужествен и грозен,

Взор величествен и строг,

Весь, как юный полубог,

Он могуч — и грациозен.

Не прекрасней ли одежд

Эти мускулы стальные,

Эта тень стыдливых вежд,

Члены бодрые нагие,

Крови юношеский жар,

Кожи бронзовый загар.

Вот оно — дитя природы, —

Посмотрите на него:

Это — жизни и свободы,

И здоровья торжество![11]

(Вбегает Сильвио).

Сильвио

(сбрасывая с плеч кабана к ногам Клотальдо)

перед первым

монологом

Сильвио («Весь Блестящая победа!..

день среди болот…») Взгляни, отец, взгляни, какая дичь!

Клотальдо

Кусок, достойный царского обеда,

То — лучшая из всех твоих добыч.

Сильвио

Ты знаешь ли, как зверя я нашел?

Клотальдо

Нет, прежде сядь и отдохни: котел

Поет уж на огне, и теплый ароматный

Над ним клубится пар!

Сильвио

О запах благодатный!

Я голоден, дай ложку мне скорей, —

Потом начну рассказ, от счастья и волненья

Я голода не замечал; полней

Янтарным супом чашку мне налей.

Но слушай…

Клотальдо

Вот плоды и сладкие коренья,

Вот хлеб и овощи, и золотистый мед, —

Подарок диких пчел, и в глиняном кувшине

Студеная вода…

Клотальдо

после последней Мой милый Сильвио, лежал ли ты порою

реплики Сильвио В траве росистой утренней зарею,

(«В лесу я И чем-то тронутый до глубины души,

никогда…») На влажные цветы смотрел ли ты в тиши,

Как на друзей давно знакомых?

И долгие часы следил ли, как дитя,

В тот мир волшебный уходя,

За жизнью слабых насекомых?

Неправда ли, тогда к растеньям и зверям,

И даже к мертвым сумрачным скалам

Рождалось кроткое в груди благоговенье?..

И был в лесу глухом ты как в семье родной,

И с миром жизнь одну ты чувствовал душой,

Как будто сердца общего биенье.

Былинка каждая была тебе близка,

И ты любил ее, в родство с природой веря,

И ты жалел в полях последнего цветка,

Птенца без матери, страдающего зверя?..

Ты сразу сделать всех счастливыми хотел

И кажется весь мир любовью бы согрел,

Неправда ль, Сильвио?..

(Сильвио уснул, положив голову на колени старику).

Не слышит он и дремлет…

Он слов моих не мог понять: но в этот миг

Так трогательно чист его безгрешный лик,

Как будто ангелу-хранителю он внемлет…

Спи, милый сын мой, спи: к чему тебя будить…

Должна его сама природа научить

Одной улыбкою своею

Прощать, мириться и любить.

С молитвой за него склонюсь я перед нею…

(Целует спящего Сильвио и отходит от него).

Третья картина

Зал во дворце

Базилио

перед

первой фразой Ужель над светлою наукой ты глумишься?

Базилио Над мыслью вольною, не знающей оков,

(«Благодарю Над драгоценнейшим наследием веков…

тебя…») Презрением к нему, как школьник, ты гордишься![12]

Клотальдо

Нет не над знаньем я глумлюсь, но над забавой,

Над детскою игрой, что знаньем ты зовешь:

Без дела, без любви вся мудрость ваша — ложь.

Ты думал ли, мудрец, какой ценой кровавой

Мгновенье каждое досуга твоего

Купил ты у судьбы? Чтоб мог, как божество,

Ты опьянять себя блаженством созерцанья

В книгохранилищах, меж статуй и картин,

Под сенью мраморной, беспечен и один,

В пыли пергаментов вкушать всю негу знанья —

Ведь должен кто-нибудь от счастья отказаться,

Как вол, безропотно влачить железный плуг —

Чтоб мог ты грезою воздушной упиваться,

Чтоб знанье дать тебе, и роскошь, и досуг.[13]

Базилио

Нет, совесть мне кричит, что ты не прав, мой друг.

Когда для знания, для подвига святого,

Я с бескорыстною любовью отдаю

Сокровища, покой и дружбу, и семью, —

Ужель посмеешь ты клеймить меня сурово,

Как будто в праздности я трачу жизнь мою?

Иль мозга моего не тягостней работа,

Чем если б землю рыл я с заступом в руках,

Иль меньше я тружусь, чем пахарь на полях,

И на лице моем не те же капли пота?..

Устал я, как мужик, измученный в страду

Не острою сохой, а мыслию свободной

На поле умственном взрывая борозду,

И ты назвал игрой мой подвиг благородный!

Клотальдо

Наш мир по-прежнему отчаяньем объят…

Нам груды книг твоих души не утолят,

Бесплодных ваших дум нас не согреет пламень.

Нет Бога жаждущим — ты Бога не открыл,

Зачем и как нам жить — глупцов не научил,

Просили хлеба мы — вы подали нам камень.[14]

Базилио

Безумец, не оно ль, не знанье ли дает

Вам, недостойным, власть над вечною природой,

Не просветило ли сознаньем и свободой

Оно ваш темный ум?.. Свершая свой полет

Высоко над толпой, над скованным народом.

Из состраданья к вам наука мимоходом

Кидает в дольний мир небесные дары.

В ответ летят лишь крики черни:

«Готовьте ей венки из терний

Готовьте пламя и костры!..»

Двуногий зверь, слепой и вечно полный страха,

Ты прозябал в лесах, но знание пришло,

Благое, светлое, и подняло из праха,

И к звездам блещущим победно вознесло

Твое поникшее, угрюмое чело.

И в нем ли пользы нет — коль ставите вы гранью

Лишь пользу жалкую божественному знанью!

Клотальдо

О горе, горе вам, вожатые-слепцы,

Учителя, пророки, мудрецы, —

Вас слишком позднее раскаянье постигнет,

И задохнетесь вы от пыли мертвых книг:

Теперь уж скорбь томит, но в тот ужасный миг

Она безумного отчаянья достигнет!

Тогда вы молвите горам в предсмертный час:

«Падите, горы, скройте нас!»

………………………………………………….[15]

Базилио

Я на посту моем останусь до конца;

Пред истиной дрожат лишь слабые сердца.

О, как бы ни были мне тягостны страданья

От беспощадного, правдивого сознанья —

Я в разум верую и не страшусь его,

И громко исповедую науку,

И за нее готов пойти на смерть и муку,

Как за Спасителя и Бога моего!..

Клотальдо

Прости, я говорил с невольным раздраженьем…

Окончим спор… Король, боюсь я одного,

Что может Сильвио, питомца моего,

Похитить у меня ваш мир, объятый тленьем…

О только молви: нет, уйми ты страх в груди,

И, если не меня, хоть сына пощади.

вм. Базилио

последнего Но я люблю его!..

четверостишия

Базилио («Я Клотальдо

должен на краю О, Боже

могилы…») Он света солнца мне дороже,

Ему всю жизнь я посвятил,

Его, как женщина, с любовью

Я на груди моей носил,

Порой, склоняясь к изголовью,

Мои седины забывал;

Его баюкал, пеленал

Я непривычными руками,

И часто дряхлыми устами

Я песни детства напевал.[16]

Базилио

Когда гляжу, угрюмый, бледный,

На игры юношей порой —

Я втайне думаю с тоской:

«А где-то Сильвио, мой бедный,

А где-то сын мой дорогой?»

Ко мне, скорей, мой мальчик милый:

Еще хоть раз обнять его —

Старик, терпеть нет больше силы:

Отдай мне сына моего!

Клотальдо

Но как бороться с волей рока

И с властью грозною светил?

Базилио

Я все обдумал, все решил.

Слова мои исполни строго:

В напитке опиума дашь

Ты Сильвио; и побежденный

Струей могучей влаги сонной,

Уснет беспечно отрок наш.

И сном объятого глубоким,

Его в чертог перенесем —

Узнаем все: каким царем

Он будет — кротким или жестоким;

И, если разумом людским

Мы воли звезд не победим,

И будет Сильвио тираном —

Мы вновь спасительным обманом

Его в пустыню возвратим.

Клотальдо

Но может быть мольбой смягченный…

Базилио

Молчи, ты воли непреклонной

Не победишь…

Клотальдо

О, пожалей…

Базилио

Напрасно все: идем скорей, —

Я дам тебе напиток сонный.

(Базилио и Клотальдо уходят.)[17]

Кавалер

после монолога Я в щелку двери посмотрел,

Старой Дамы: Когда в приемной он сидел;

«О, боги!..» И что ж увидел я, о небо!

и т. д. до конца Огромный черствый ломоть хлеба

Он луком заедал…

Другой кавалер

Не луком — чесноком!

Молодая дама

Фи!

Старая дама

Тошно мне!

Камердинер

Всю комнату потом

Я должен был кропить духами.[18]

Шут

(танцуя и звеня погремушками)

после последней Не педант я, не философ,

реплики Кавалера Дела нет мне до морали,

(«Я буду спутник До мучительных вопросов…

ваш, Анета…») К черту мысли и печали,

Пусть расхлебывают внуки

На чужом пиру похмелье;

Мы во всем умоем руки,

И да здравствует веселье!

Поцелуи в полном кубке

Мы рейнвейном запиваем;

Не стыдитесь же, голубки,

Пусть коралловые губки

Пахнут огненным токаем.[19]

Четвертая картина

Среди обнаженных скал над пропастью

Клотальдо

после первых Летит он к солнцу, чуждый страха,

четырех ст. В палящий диск его влюблен.

С каким презреньем смотрит он

На нас, детей земного праха…

после

третьей реплики

Клотальдо Сильвио

(«О, если друг

мой…») О горе, горе мне, как беден

Как я беспомощен и слаб![20]

Клотальдо

Но что с тобой, мой сын? Ты бледен

О чем ты слезы льешь?

Сильвио

Я — раб.

Я должен вечно жить в неволе

Среди томленья и стыда,

И никогда, и никогда

Я не узнаю лучшей доли!..

после Сильвио

реплики

Клотальдо: Зачем ты душу мне смутил,

«Скажи, о чем Слепому жалкому невежде,

твоя печаль…», Теперь мне свет дневной не мил,

вм. ст. 4 и 5 Теперь мне стыдно жить, как прежде.

в реплике О, если б мог, я полетел,

Сильвио: Раскинув крылья величаво,

«Сам не знаю…» Туда в заоблачный предел.

и перед С тех пор, как ты промолвил: «Слава»,

ремаркой: Мне больно, жжет меня недуг

«(Сильвио И мучит жажда.

лежит на

скале…)»

Клотальдо

Милый друг,

Прости — старик я безрассудный!

Испей вина…

(Подает ему кубок с отравой).

Сильвио

(осушив кубок)

Напиток чудный!..

Отец легко мне стало вдруг!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Пятая картина

Зал в королевском дворце[21]

после реплики Виночерпий (подает Сильвио кубок)

Сильвио: Вина отведай, царь…

«Так вот, где

ключ…» u Сильвио (выпив вино)

перед репликой Божественная влага!

Виночерпия: Мне так легко, я счастлив — вновь.

«О дай мне В груди — надежда и отвага,

только знак» Огнем по жилам льется кровь![22]

после слов Шепот среди придворных

Сильвио: Мы спасены — он наш!

«Да здравствует Мы приручить его сумеем…

веселье…» В пирах, под звон заздравных чаш,

(вм. отточия) Мы юным принцем овладеем.

между репликами Дама

Третьей дамы: Как он красив, как полон сил!

«Боже мой…»

и m. д. и Второй: Кавалер

«Как порох

вспыхнул…» Природы милое дитя! Без разговоров,

Жеманства глупого, гримас и томных взоров,

Он прямо к делу приступил.

Дама

Клянусь — от всей души такого властелина

Мы будем обожать…

Вторая

Вот истинный мужчина,

Как порох вспыхнул…

вм. последней Маршал

реплики Сильвио О посмотри на них, великий государь,

(«И это — не Как латы их горят, как очи грозно блещут.

мечта…») Поверь, им за тебя не страшно умереть;

Перед лицом твоим от счастия трепещут

Их львиные сердца, закованные в медь.

Ты можешь на врага их бросить в бой кровавый

Одним движением властительной руки, —

И ринутся на смерть, как зверь тысячеглавый,

Твои железные, гремящие полки!

Сильвио

И это не мечта, не ложь, не сновиденье…

Я — царь, и предо мной все падает во прах.

Бесчисленных сердец послушное биенье

Я чувствую в моих трепещущих руках.

Падите ниц, рабы: я — царь!.. В самозабвенье

Как сладко повторять мне гордые слова,

Захватывает дух от шири необъятной,

И кружится над бездной голова.

О, если чудный сон умчится невозвратно —

Упьюсь, хотя на миг, чтоб ни было потом,

До пресыщения моим блаженным сном!

Смелее же вперед! Рабы, я принимаю

Ваш блещущий венец бестрепетной рукой,

И над простертою у ног моих толпой

Я меч высоко подымаю.

Шестая картина

Зал во дворце[23]

Первый

продолжение Уж эти мне пиры! Того гляди — убьют

первой реплики За картами, в попойке безобразной,

Первого Иль где-нибудь, в углу таверны грязной

придворного Седую голову бутылкой разобьют.

(«Каков

наш принц…»)

после (Расходятся. Входят две дамы).

реплики

Второго Первая

придворного: Где совершилось злодеянье?

«Шаги…

Прощайте…»

Вторая

Увы! Не в тайном сумраке ночей,

Здесь, на виду у всех в полуденном сиянье:

Жестокий Сильвио — убийца и злодей!

Держа в руках букет магнолий белоснежных —

Подарок жениха, невинна и светла,

Как чистый херувим, полна мечтаний нежных,

Из сада во дворец Эстрелла тихо шла.

Навстречу Сильвио — с попойки возвращаясь,

Он с наглым вызовом подходит к ней, шатаясь.

Объята гневом и стыдом

Эстрелла вырвалась из рук злодея,

По анфиладам зал бежит она, бледнея,

Как трепетная лань, гонимая орлом,

В одну из мраморных остроконечных башен

Она кидается — уж бездна перед ней —

Ступени дрогнули, бежит он дик и страшен,

Его дыхание все ближе, горячей.

И в бешенстве кричит он: «Будешь ты моей!»

И пронеслось предсмертное стенанье,

«Прости мне, Господи!» — цветы на грудь, прижав,

Эстрелла с башни кинулась стремглав.

В лазури белое мелькнуло одеянье —

Погибло счастье и любовь…

Удар о камни членов нежных, —

И обагрила девственная кровь

Цветы магнолий белоснежных!..[24]

Первая

Молчи — король!

(Входит Сильвио, придворные и Шут).

Сильвио

Всему граница есть —

Вина, любви не вечно опьяненье —

Вот в чем беда — спать, пить и есть —

Нельзя всю жизнь без пресыщенья.

И надо чем-нибудь наполнить скучный день,

Бессмысленный и длинный.

Чего бы пожелать? В душе моей пустынной

Все тихо; говорить и думать лень,

И я теперь готов завидовать животным,

Их грубым радостям, простым и беззаботным.

Тоска! О если б кто-нибудь нашел

Источник свежих новых упоений,

Нетронутых, безвестных наслаждений,

Я разделил бы с ним порфиру и престол![25]

Слуга

продолжение

второй И царь, твой батюшка, нас жаловать изволил.

реплики Слуги И слуг, — дай Бог ему здоровья, — никому

(«Чего / Беречься Он оскорблять бы не позволил, —

мне…» и т. д.) Ни даже сыну своему.

Слуга

перед

началом третьей Спроси, в кровавой сече

реплики Слуги Когда-нибудь, перед лицом врага,

(«Мой долг Дрожал ли старый твой слуга?

свершу…») Ему ль унизится до рабской льстивой речи!

После Слуга

ст. 4 в монологе

Старого Слуги: Она мне сердце жжет и рвется на свободу!

«Молчать мне ………………………………………………

поздно…»

(вм. cm. 5–8)[26]

Сильвио

Держи его, палач!

Слуга

Палач не нужен…

Я стар, и хил, и безоружен.

Но, видишь, радостью горит мой взгляд,

И слезы светлые в глазах моих дрожат:

Всю правду я сказал, как совесть мне велела,

И так теперь легко, и что мне муки тела, —

Нет! Счастья у меня не можешь ты отнять,

И мне не страшен мрак могилы.

Благодарю тебя, Господь, что дал мне силы

Мне, недостойному, за правду постоять!..

А ты, безумец, знай, — не защитят от Бога,

Ни грозные полки, ни шайки палачей,

Господень гром найдет и за стеной чертога

Тебя, убийца и злодей!..[27]

Сильвио

Так вот тебе, умри!

(Закалывает слугу).

Слуга

Умру за правду Божью!

Придворные

Спасайтесь, горе нам!..

(Разбегаются, на сцене остаются только Шут и Сильвио).

Сильвио

(над трупом старика)

Проклятый пес издох!

Уж холодеет труп; а жаль, что я не мог

Упиться досыта его предсмертной дрожью.

Нет, то ли дело барс иль раненый медведь:

У нас в лесу — так есть на что смотреть,

Чем насладиться: зверь, от боли воя,

Измученный, облитый кровью весь,

Без судорог отчаянного боя

Мне жизни не отдаст! А здесь —

Чуть пальцем тронешь их — покорно и бездушно

Трусливые, как зайцы, мрут они,

Так под секирой валятся послушно

Червями съеденные пни.

(Встает, чтобы уйти и ногою отталкивает труп старика).

Прочь, падаль мерзкая, с дороги!

(Входит Базилио).

Базилио

Кровь на руках его — о боги!

Мой сын — убийца; прав ваш приговор

Святые звезды! Горе и позор!..

Сильвио

Уйди, оставь меня.

Базилио

Так вот слепая сила,

Царящая над участью людей!

Так вот судьба!.. Она твой разум ослепила,

Мой сын, молю тебя, не отдавайся ей!

Борись, дитя мое!..

после Сильвио

последнего ст.

в монологе И ты в глаза смотреть мне смеешь,

Сильвио: И не дрожишь, и не бледнеешь!

«Не рок и не Или твой сын, отец, до мщенья не дорос.

светила…»

Базилио

Дитя, не оскорбляй моих седых волос…

Сильвио

Седые волосы, любовь и добродетель…

Неправда ли за них я должен все простить?

И не прикажешь ли мне голову склонить

К твоим стопам, мой царь и благодетель?

Так знай: одна лишь страсть — закон души

моей,

Я голос крови презираю,

И что мне власть отца, и что мне суд людей,

Их трусости в лицо мой вызов я бросаю.

Вас, сумасшедших стариков

Щадить нельзя, и я на все готов,

И перед кровью не бледнею…

О, проучить я вас сумею —

Упрямых старых дураков!

(Король уходит).

После Сильвио

последней Постой!

реплики Базилио Что молвил ты, старик? Зловещая угроза

(Короля) («Мой сын, В душе отозвалась смятеньем и тоской…

Ты опьянен») Что, если прав отец, и власть моя лишь греза,

И только снится мне, что Сильвио-дикарь

На троне золотом великий государь?..

Но нет! Ведь Божий мир не призрак, не виденье,

Еще я скиптр держу, еще я грозный царь…

А если так — зачем, зачем в душе сомненье?

О, я действительность так крепко охвачу

Всем существом моим, прижму ее так смело

К груди, как теплое, трепещущее тело,

Прильну устами к ней, из рук не отпущу,

Пока в душе моей не заглушу сомненье

И не почувствую, что жизнь не сновиденье, —

А плоть и кровь… Я докажу себе,

Я докажу мечом вселенной и судьбе,

Что я воистину — король!

(Уходит).

Шут

(один, над трупом слуги)[28]

Шут

В порыве смелом

С улыбкой на устах ты умер, как солдат,

Лицом к лицу с врагом, усопший бедный брат.

А я, пока злодей над беззащитным телом

Глумился, я молчал, молчал стыдом объят,

О горько мне — тебя старик, Клотальдо вдохновенный,

Любит<ель> простоты и девственных лесов,

Гонитель знания и мысли дерзновенной,

И книг, и душных городов, —

Привел бы я сюда, чтоб ты, очам не веря,

Взглянул на бешеного зверя,

На первобытное дитя твоих дубров.

Дикарь твой муками сознанья не томился,

Но смел ли бы ты в нем признать ученика,

Когда возлюбленный питомец твой глумится

Над мертвым телом старика?

Седьмая картина

Пир[29]

Сильвио

Песни, песни, Беатриче!

Но не краткой и унылой,

Нет, чтоб в ней, как в бранном кличе

Все дышало грозной силой!

между Беатриче

ст. 12 и 13 Хорошо тебе бледной весталкою быть,

монолога О заря, ничего не желать, не любить

Беатриче: «Что Хорошо тебе, чистой богине,

боитесь…» Презирать наше счастье, над миром царя,

и т. д. Ты улыбкой бесстрастья сияешь, Заря

И сиять будешь вечно, как ныне.

Мы же, — мы на земле лишь мгновенье живем,

Так чего нам стыдиться? Скорее возьмем

Все, что взять только можно от жизни!

Озаряй же, денница, мне радостный лик,

Я очей пред тобой не склоню ни на миг, —

И, не внемля твоей укоризне,

Я пороком моим насладиться спешу,

Мой кипящий бокал я до дна осушу;

Поцелуям отдамся я смело,

Не боясь твоих чистых холодных лучей;

А потом… Пусть потом будет пищей червей

Молодое цветущее тело![30]

Сильвио

О, милая: склонюсь благоговейно,

Подобно робкому, влюбленному пажу,

И на пурпурную подушку положу

Я пальцы белые руки твоей лилейной.

Вот так. А вы, рабы, сюда, сюда скорей,

Князья и рыцари, падите ниц пред ней…

Пусть кто-нибудь из вас мне мужество покажет:

Открыто выступит вперед и громко скажет:

«Я смею презирать блудницу — я честней!»

(Молчание)

Вы видите, я прав, молчите вы позорно,

Так на колени же пред ней!

Целуйте руку ей покорно.

Целуйте все!..………..………………[31]

Беатриче

В смятенье пред тобой поникла я очами,

Прости, не знаю, как и чем благодарить,

Могу лишь край твоей порфиры оросить

Горячими безмолвными слезами.[32]

вм. ст. 9 в Сильвио

последнем Я весь мир победил — небеса и земля

монологе Пред денницей моей трепещите,

Сильвио Пирамидами трупов покройте поля —

после ремарки Бейте, бейте врагов, не щадите!

«Чаша падает…» Я парю — всемогущ и бессмертен, как Бог.

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

Картина восьмая

Обнаженные скалы в пустыне

после слов Клотальдо

Сильвио: «Боже, Забудь их Сильвио…

Я видел…» и т. д.

и перед фразой Сильвио

Сильвио: Забыть,

«Нет, лучше — Забыть, и в трусости смиренно —

смерть!» Мне, повелителю вселенной,

Главу венчанную склонить

Сильвио

между словами

Клотальдо: Мне тяжко, тяжко!..

«Мой друг…»

и последним Клотальдо

монологом

Сильвио Сын мой милый,

Приди ко мне!

Сильвио

Не подходи,

А то сдержать не хватит силы

Безумной ярости в груди!

К чему теперь твое участье?

Старик, что сделал ты со мной?

Отдай мне девственный покой,

Отдай мне мир, отдай мне счастье!

Но ты бессилен, и с тоской

Поник лишь дряхлой головой…

Так для чего ж мечтами славы

Ребенку душу ты смутил,

И для кощунственной забавы

Источник светлый возмутил?

Скажи, зачем в тот миг отрадный,

Когда над бездной я уснул,

Ты лучше в пропасть не столкнул

Меня рукою беспощадной!..[33]

Картина девятая

Внутренность пещеры

перед Клотальдо

началом Это ли прежний счастливый мой Сильвио. Как он

первого измучился, как похудел! Помню тот день, когда он

монолога пришел ко мне и сказал: «Клотальдо, я хочу учиться,

Клотальдо хочу знать, есть ли в мире что-нибудь, кроме обмана,

видений и снов». Я стал учить его, и с тех пор он

проводит дни и ночи в этой пещере, читает, читает,

не смыкая глаз, не ест, не пьет, боится воздуха и

света дневного… При свете дрожащей лампады по

челу пробегают тени мучительных дум.

вм. Клотальдо

последних Дитя, о чем ты горюешь? К чему тебе тайна природы?

реплик Надо ли знать сущность того, что люди зовут теплотою,

Клотальдо и чтоб развести огонь в зимнюю стужу и согреть свои

и Сильвио члены? Надо ли знать сущность того, что мы называем

движением, чтобы пустить стрелу из лука и настигнуть

бегущего зверя? Надо ли знать сущность материи,

чтобы хлебом утолить свой голод? Удел человека —

работа, а для работы тебе довольно и того, что ты

можешь познать. Отрекись же навсегда от бесплодных

попыток проникнуть в сущность явлений.

Сильвио

Отречься, отречься от того, что одно только делает меня человеком,

от самого святого, что есть в моем сердце… Нет, лучше убью себя,

уничтожу сознанье, но не отрекусь ни на одно мгновенье от моей

безумной жажды… Для меня нет другого исхода — или проникнуть

в тайну, или погибнуть!

Картина десятая

Народ. Площадь перед дворцом.

после Горожанка

реплики Купца:

«И мне не Ох, захватило дух…

терпится…»

Горожанин

Эй, бабы, прочь с дороги,

Не то раздавят вас как мух.

В одной из групп

Набат, набат!

В другой

Куда бежишь?

В третьей

Бог весть!

В четвертой

О чем они кричат?..

В пятой

Сам черт не разберет!

Герольд

На площадь!

Чиновник

Как мне быть,

Привык начальству я служить;

В конторе, верен долгу чести,

Писал бумаги тридцать лет

Я на одном и том же месте,

И вдруг — беда, начальства нет!

Я одинок, я брошен всеми,

Грущу средь буйных мятежей,

Как о покинутом Эдеме,

О канцелярии моей.

Конторы нет… Куда деваться?

Мир опустел — кому служить,

Кому теперь повиноваться?

Лакей

(переодетый в платье вельможи)

Вы не дитя: старайтесь жить

Своим умом…

Чиновник

Ах, что вы, что вы, как возможно,

Храни нас Бог! Живем мы тихо, осторожно…

Смиряться, угождать начальнику во всем —

Вот наш удел на белом свете…

Куда нам жить своим умом,

Мы — люди робкие, — жена ведь, сударь, дети…

Лакей

Бедняк, хочу помочь я горю твоему:

Уж так и быть, тебя в чиновники возьму,

Твоим начальником я буду.

Беги же поскорей в толпу, кричи повсюду:

«Да здравствует король наш молодой —

Наш принц-изгнанник — старого долой!»

Чиновник

Признаться — я боюсь…

Лакей

Вы смеете бояться,

Когда ваш долг прямой велит повиноваться

Законному начальнику! Сейчас

За дело!

Чиновник

Но сеньор…

Лакей

Исполнить мой приказ

Не медля!

Чиновник

Слушаю-с!

Лакей

Ужели

Ты думал, что народ волнуем мы без цели?

При новом короле вольней и лучше жить…

Признаться, ведь и ты порой не прочь от взятки;

А в мутной-то воде, в смятенье, в беспорядке,

Куда как легче рыбу нам ловить…

Послушай, если мне сумеешь угодить —

Я к ордену тебя представлю!

Чиновник

Ваше

Превосходительство! Бегу, бегу,

Опомниться от счастья не могу!

Мне — орден! Это цель, мечта всей жизни

нашей…

(Про себя)

А птица важная, должно быть. Да такой

Особы слушаться не стыдно:

Уж по наружности одной

Лицо начальственное видно:

Какие брови, что за бас!

(Громко)

Лечу, сеньор, лечу исполнить ваш приказ.

(Уходит).

Придворный

(переодетый в платье рабочего)

Эй, мужичок, ты за кого?

Крестьянин

Я, батюшка, в делах не смыслю ничего,

Картошки два куля привез я на продажу,

Да ярмарки-то нет — вот горюшко! Брожу

По городу весь день — купцов не нахожу.

Не купишь ли хоть ты? Уж я тебя уважу!

Картошка славная, ядреная!

Придворный

Дурак!

Ужели ты к судьбе отчизны равнодушен?

Стыдись!

Крестьянин

Нет — времени терять нельзя никак!

Нужда — не свой ведь брат: мужик земле

послушен,

Одно лишь на уме — пшеница да овес.

Подохнешь с голоду, как хлеб не уродится,

А тут еще пора корове отелиться!

Придворный

Здесь государственный решается вопрос,

А у тебя в уме — корова да овес.

Крестьянин

Ты, братец, не серчай, хозяйственное дело.

О пользах родины нам ведать не дано:

Что старый государь, что новый — все одно.

Того, кто по душе, вы выбирайте смело.

Мне что? Мне только бы скорей картошку сбыть.

после Мальчик

завершающей (ведет за руку слепого старика)

реплики солдат Вот слепенький, вот Божий человек!

(«Где принц…» и

т. д.)[34]

Слепой

(к народу)

Бог помочь вам, поклон от нищих и калек.

Прослышал я, что принц обиду терпит злую;

Я старичок простой, не смыслю ваших дел,

Но правду Божью сердцем чую:

Ведь за обиженных Господь стоять велел.

Вперед же, мир честной! Восстанем дружно,

смело,

За принца Сильвио, ребятушки, горой!

Он мученик-король, он, братцы, нам родной,

Невинного спасем, умрем за Божье дело!

Народ

(в сильном воодушевлении)

Ты правду говоришь, спасибо, старичок!

Костьми мы ляжем все за дорогого брата.

Мы за гонимого страдальца, с нами Бог!

Всем миром постоим за Сильвио, ребята.

На смерть за правду, с нами Бог![35]

Картина одиннадцатая

Пустыня

Сильвио

после первой

реплики Развейтесь призраки, исчезните виденья!

Военачальника Прочь пурпур и венец, не верю вам, о нет!

(«Царем мы…») Вы не действительность, вы мой безумный бред,

Вы мимолетная игра воображенья…

Прочь с глаз моих!

Военачальник

Король, опомнись, пред тобой

Не призраки — взгляни: народом и войсками

Покрыты все холмы. С надеждой и мольбой

Искали мы тебя. О смилуйся над нами,

Прими венец!

Сильвио

вм. реплики

Сильвио Прочь, прочь! Престолы ваши — западня,

«Уйдите Я знаю вас, предатели! Вы лжете,

прочь!..» Хотите опьянить могуществом меня,

Но только что на миг забудусь я в дремоте,

И власти и любви божественным вином

Упиться захочу на троне золотом —

Вы в бездну с высоты, смеясь, меня столкнете,

Прочь, прочь!..[36]

Военачальник

вм. реплики

Военачальника: Ужели, принц, оставишь ты без мести

«Ужель, Обиды и позор? Ужель склонить готов

монарх…» Ты гордое чело к стопам твоих врагов,

Низверженный монарх, лишенный прав и чести…

О, нет, ведь ты не трус, ты — воин, ты — герой,

Ты — прежний Сильвио с великою душой![37]

Сильвио

перед ст. 1

монолога Ты прав — еще в бою не дрогнут эти руки…

Сильвио: Корону мне скорей — я снова полон сил,

«Мстить — Ты злобу дикую мне в сердце пробудил,

для чего?..» Я прежний Сильвио, — я отомщу за муки!

Вот счастие, вот жизнь!..

(После раздумья)

Глупец, глупец,

Кому ты хочешь мстить? Видениям бесплотным,

Как утренний туман, как греза мимолетным?..[38]

Далее — вариант монолога Сильвио из основного текста: «Мстить — для чего?..»[39]

Сильвио

после ст. 6 Не гордой силы, нет, мне жаль моей мечты,

монолога Незнанья детского блаженной простоты.

Сильвио: Мысль, как расплавленный металл в кипящем горне,

«Мне все Мысль точит, роется, подкапывает корни,

равно…»[40] Напрасно от нее в отчаянье бегу

Как раненый олень, ловцами утомленный,

Жжет, жжет она мне мозг, как уголь раскаленный,

И ни на миг нигде забыться не могу![41]

Картина двенадцатая

<Без загл.>

Сильвио

после реплики

солдат: «Монарх, Родитель любящий! Давно ли

мы привели…» Ты мучил, гнал свое дитя?

и т. д. Давно ль, судьбой моей шутя,

Играл ты, изверг? На престоле

И там, в неведомых степях,

Я был твой раб, без дум, без воли…

Но изменились наши роли —

И ты у ног моих в цепях,

Твой сын — палач тебе и мститель:

Дрожи, тиран, — пади, мучитель,

Челом развенчанным во прах![42]

Базилио

Я жду… Не трать насмешек даром,

Кончай скорей, одним ударом,

Я не боюсь твоих угроз.

Так дуб спаленный — жертва бури,

Чернеет в блещущей лазури

И не страшится новых гроз.

Не ты, а я здесь победитель!

Пред торжествующим врагом

Стою, ваш царь и повелитель,

С высоко поднятым челом.

А ты бессилен!..[43]

Сильвио

На колени!

Базилио

Я не склонюсь ни перед кем,

Из уст ни жалости, ни пени,

Палач, не вырвешь ты ничем.[44]

Сильвио

(Заносит над ним меч)

Невозмутимо ждет он казни…

Проклятье![45]

Фрагмент окончания

картины Базилио

после последних

слов Базилио Но я погибну, примиренный;

(«Не ты Как из кадила фимиам —

казнишь меня, От всех цепей освобожденный

а Рок!») Мой дух помчится к небесам.

Прости мне, Сильвио!..

Сильвио

О муки!

Стою в молчании немом,

И обессиленные руки,

Как плети, падают с мечом.

О где же, где порыв тот страстный?..

Ищу в груди моей напрасно

Хоть искры злобы… Он остыл,

Смешной, ребяческий мой пыл,

В душе все холодно, безгласно.

Казалось, был могуч и дик

Я, прежний Сильвио, на миг;

Но и тогда ведь лицемерил,

Кричал, грозил — и сам не верил,

Не верил гневу своему.

Потухло сердце, омертвело,

И, как бесчувственное тело,

Я равнодушен ко всему.

Ты прав, ты прав! Что значит мщенье?

Едва забыл я на мгновенье —

И ты напомнил мне, что бред —

Вся наша жизнь, любовь и злоба,

Ведь только призраки мы оба,

И мстить ни сил, ни воли нет.

Пред ужасающею тайной,

Как я беспомощен и слеп —

Непознаваемых судеб…

Ты был игрушкою случайной

И жажду мстить, но не могу

Я беззащитному врагу.

Нет виноватых! Гнев бесплоден…

Снимите цепь с него… Старик,

Ты был в несчастиях велик —

Иди… прощаю, ты свободен…

(Занавес).

ЧЕТВЕРТОЕ ДЕЙСТВИЕ

Картина тринадцатая

Терраса над морем. Лунная ночь. Пир.

Сильвио

между ст. 4 и 5 Ты убаюкиваешь горе

первого монолога Обманом сладостным, но все ж

Сильвио («На что И в ослепительном уборе,

певец…») И в блеске красоты — мне ненавистна

ложь.[46]

Беатриче

после ст. 2 Пока хоть капля есть в бокале золотом,

реплики Мы выпьем все — до дна, потом, без

Беатриче («Ко сожаленья,

мне!..» и т. д.) С безумным смехом опьяненья

О землю кубок разобьем!..[47]

Сильвио

Я твой… Прижми меня к твоей груди сильней,

Руками нежными властительно обвей…

О, только бы убить сознанье роковое:

Не думать, не желать, не помнить ничего,

И, в одиночестве, у сердца своего

Почувствовать на миг хоть что-нибудь живое.

Вот так.

(Обнимает ее).

Пускай вся жизнь — неуловимый сон,

Пускай весь мир — ничтожное виденье —

Я докажу себе, что есть один закон,

Одна лишь правда — наслажденье!

(После минутного раздумья отталкивает Беатриче).

Обман, и здесь обман! Оставь меня, уйди…

Потухла страсть; в душе лишь ужас без предела…

Мне показалось вдруг, что я прижал к груди

Холодное, как лед, безжизненное тело…

Увы! погибнет красота,

И кудри выпадут, и череп обнажится…

Где ныне вешних роз свежей твои уста —

Там щель беззубая ввалившегося рта

Бессмысленной, немой улыбкой искривится.

Оставь меня! Прочь, все уйдите прочь!

За пышной трапезой, сияющей огнями,

Мне кажутся теперь все гости — мертвецами,

И давит грудь, как склеп, томительная ночь.[48]

Сильвио

вм. ст. 4 Скорей, безумцы, пир кощунственный прервите!

реплики

Сильвио:

«Довольно!

Факелы…»[49]

Базилио

после ремарки: Мой час теперь настал.

«Гости Не в наслажденьях смысл и цель существованья,

уходят…» Не все погибло, есть великий идеал.

и перед Он мог бы утолить души твоей страданья,

монологом Не все разрушены сомненьем алтари…

Базилио: Но, сын мой, жаждешь ли ты Бога?

«Умом

бесстрастным…»

и т. д.

Сильвио

Говори.

после ст. 4 Сильвио

реплики

Сильвио: Наука даст ли ключ к разгадке мировой,

«Скажи, Пойму ли я, что там, за призрачной вселенной,

достигну За всеми формами, за дымкой жизни тленной?

ли…»

между ст. 4 Сильвио

и 5 монолога И, если истина навеки мне чужда, —

Сильвио: Зачем о ней грущу, и если все, что стражду,

«Если Лишь детский бред, зачем мучительную жажду

так…» Не в силах я убить ничем и никогда?

Зачем Творец не скрыл, что мысли есть граница,

Зачем на волю рвусь, как пойманная птица?

Клотальдо

Между Предай всю мудрость ложную проклятью,

репликой Забудь все книги — дух твой омертвелый

Клотальдо: Обвеется теплом и благодатью —

«Наука — ложь…» Из сумрака избушки закоптелой,

и т. д. u С нагретой солнцем ржи на ниве зрелой

монологом Трудись — и все печали ты забудешь,

Сильвио: Как птица вольная под кровом неба,

«О пусть в груди Трудись — и горд, как бог, и счастлив будешь

моей…». Ты каждой крошкой трудового хлеба…

Вернись к земле! Здоровие, природа

И тяжкий труд — иного нет исхода!

Сильвио

Бороться с нищетой, изнемогать, трудиться,

Потом, когда бедняк в сырой земле сгниет,

Удобрив чернозем, из почвы хлеб родится,

Из хлеба — жизнь людей, но люди возвратиться

Должны к сырой земле, — и снова хлеб взрастет:

Из жизни — смерть, из смерти — жизни

всходы, —

Таков круговорот бессмысленной природы.

Но если б знал его счастливый твой мужик,

Но если б он свое ничтожество увидел

И не был бы так груб, невежествен и дик, —

Он проклял бы судьбу, он жизнь бы ненавидел.

Так вот твой идеал? Отречься от всего,

Уснуть животным сном, убить в себе рассудок,

Весь век в поту, в грязи работать для того,

Чтоб завтра чем-нибудь наполнить лишь желудок.

между ст. 4 и 5

этого же Ведь жизни внутренней незримые богатства,

монолога Сокровища ума, следы наук, искусств, —

Сильвио Их истребить нельзя, и я во имя братства

(«О пусть в Отречься не могу от прежних дум и чувств.

груди моей…» В деревне, за сохой, я в нищенской одежде,

и т. д.) Останусь богачом, изнеженном как прежде,

С народом не сольюсь в неведомой глуши.

Я сброшу горностай, забуду трон, величье,

Но что все внешние ничтожные отличья

Пред этим внутренним неравенством души!

Идти в народ шутом в наряде маскарадном…

Но сам мужик мое стремление к добру

Сурово заклеймит укором беспощадным,

Как недостойную игру.

Мечту для бедных быть товарищем и братом,

Бежать из городов, в полях найти приют,

Нужду, и черствый хлеб, и деревенский труд —

Ты можешь сделать все утонченным развратом.

Наружностью бедняк — ты клад душевных сил,

Ты роскошь внутренних неравенств сохранил,

А между тем в глазах глупцов ты вдохновенный

Апостол-труженик, могучий и смиренный.

И вот, не жертвуя, не тратя ничего,

Твой праздный ум пленен роскошною забавой,

И беспредельного тщеславья твоего

Ты жажду утолил легко добытой славой.

Так прихотливый сибарит

Суровой пищею искусно раздражает

Уснувший, дряхлый аппетит

И на мужицкий хлеб все пряности меняет.

между Пора покончить с шуткой глупой,

ст. 4 и 5 Пора мне вырваться из пут:

монолога Честней совсем не жить, чем тупо

Сильвио: И подло жить, как все живут.

«Теперь мы,

скорбь…»

между ст. Зачем же медлю я? Не ты ли,

16 и 17 того же Надежда, вновь зажглась? Умри,

монолога Умри навеки: до зари

Я буду горсть холодной пыли.

И я ведь знаю: чуть отдам

Всю душу — страсти и желаньям,

Как разрушать начну их сам

Неумолимым отрицаньем.

И снова веру мысль убьет,

Исчезнет воли напряженье,

И мне всю душу обольет

Смертельным холодом сомненье.

Нет, жить нельзя; так дикий конь

Из-под узды на волю рвется,

И весь он трепет, весь огонь,

Как будто вихрем унесется —

Но всадник опытный вонзит

Ему в бока стальные шпоры,

И никнет грива, меркнут взоры,

И кнут он терпит, и дрожит…

между ст. 20 и 21 того же монолога

Жду от них я чего-то, мучительно жду,

И зовут меня волны: «Приди к нам, приди,

Та же скорбь, как твоя, в нашей вольной груди»[50]

Сильвио

Вм. второй

части Лишь шаг — и смерть…[51]

картины

после последнего

(21) ст. того

же монолога

u перед

последним

монологом

Сильвио

(«Солнце над

морем…» и т. д.)

(За сценой — шум, доносятся голоса).

Голос Женщины

Король, отец родной, помилуй, защити!

Голос Пажа

Напрасны все твои мольбы и крики

Я не пущу тебя.

Голос женщины

Пусти,

Иль силой я ворвусь.

(Вбегает женщина бледная в разорванной одежде, за нею паж с факелом).

Паж

Король, прости.

Я удержать не мог…

Женщина

Пощады, царь великий,

Пощады мне!

Сильвио

Кто ты?

Женщина

Я — мать.

Сильвио

Чего ты хочешь?

Женщина

Царь, нет больше силы

ждать,

Пощады! Я весь день у твоего порога

Свидания с тобой молила ради Бога.

Солдаты пьяные смеялись надо мной

И вдовьи жалкие седины оскорбляли,

И надругались, и прогнали.

Тогда прокралась я, как вор, во тьме ночной,

О, я на все теперь готова:

Казни, убей меня, позволь лишь молвить слово!..

Сильвио

Кто право дал тебе нарушить мой покой?

Женщина

Обида, царь!

Сильвио

(презрительно)

Но есть у вас суды, законы

……………………………..

Женщина

…………….Сурово требует уплаты.

Он вправе повелеть, чтоб выгнали солдаты

На улицу с детьми несчастную вдову.

И негде преклонить мне скорбную главу.

Ведь судьям дела нет до наших слез и муки;

Меня, сирот моих, мой труд,

Последний нищенский приют

Ростовщику безжалостному в руки

Не ваши ли законы отдают.

О, защити меня, я требую иного —

Закона жалости, великого, святого…

Ужель замрет у ног твоих мой стон?

Сильвио

Уйди. Напрасно все. Ненарушим закон.

Женщина

Неправда, Сильвио, не верю я обману…

Тебе ведь жаль меня… Я вижу, как в очах

Сияет доброта… Я вся в твоих руках,

Попробуй, оттолкни… но я живой не встану,

Пока не вымолю пощады…

Сильвио

Что со мной?

Не властен победить я в сердце тайный трепет…

С какою жадностью я вслушиваюсь в лепет

Мольбы невинной и простой…

Женщина

О, сжалься, сжалься!

Сильвио

Как? Сквозь муки и усталость

Из сердца жгучею волной

Еще готова хлынуть жалость…

Нет, нет! Оставь меня!

Женщина

Я не уйду…

Пощады!

Сильвио

Эй, солдаты!..

Женщина

Нет, несчастной

Ты не гони — к твоим ногам я припаду

С такою верою, что будешь ты напрасно

Бороться!.. Жалостью душа твоя полна,

Ты добр, ты понял все, я победить должна.

Сильвио

Солдаты!..

Женщина

Сильвио, мой милый…

Сильвио

Горе, горе!..

Без слов, лишь искрою в немом, глубоком взоре

Я побежден, и вот стою пред ней без сил,

И, против воли и сознанья,

Порыв слепого состраданья

Меня, как буря, охватил,

Мутится разум, нет спасенья,

И я не в силах удержать

Непобедимого волненья…

На эти слезы и моленья

Слезами должен отвечать.

Уйди, — иль снова жизнь начнется…

Оставь, не мучь меня, в груди

На части сердце разорвется…

Уйди, молю тебя, уйди!

Женщина

Я победила, ты согласен…

Ты пожалел меня… смотри —

От благодарности я плачу; как прекрасен

Ты в светлой милости, мой царь; но повтори,

Что ты простил меня, что снизошел ты к мукам,

Чтоб мне насытить слух прощенья сладким звуком.

Сильвио

Увы! Противиться нет сил твоим мольбам,

Ты победила… чем — пока не знаю сам…

Пусть так, исполню все, о чем меня ты просишь…

Но разве будешь ты счастливее, скажи?

Как можете вы жить в позоре, рабстве, лжи?

Зачем ты столько мук и горя переносишь,

Не легче ль умереть? Смотри: я царь, венец

Сияет на челе, и пышен мой дворец,

Я молод и силен, над миром величаво

Царю могуществом и славой.

А между тем в груди не знаю чем убить

Безумную тоску, и жизнь такая пытка,

Что тороплюсь скорей мой кубок я разбить

И оторвать уста от горького напитка.[52]

Женщина

Господь велел…

Сильвио

Молчи, я докажу, что разум

С усталых плеч стряхнуть велит

Все бремя горя и обид,

И с глупой шуткой кончить разом:

Убить себя…

Женщина

Мой царь…

Сильвио

Нет, нет, я докажу,

Что гадко, подло жить, я все тебе скажу.

Пойми — мне тяжело, не знаю, что со мною,

Но больше не могу молчать я и терпеть,

И, перед тем, чтоб умереть,

Тебе всю душу я открою.

Пусть я король, пусть ты раба —

У нас одна печаль, у нас одна судьба!

И я когда-то жил, метался, жаждал света,

Искал, надеялся, изнемогал в бою…

Теперь я вижу — нет ответа,

Теперь я проклял жизнь мою!

Из сердца вырвал я сомненье,

Ведь есть покорности предел.

Пред тем, как ты пришла, в безумном исступленье

Я здесь убить себя хотел…

Ты помешала… прочь! Не утешай, довольно!

Ужель не видишь ты, как тяжко мне, как больно?

Нет, смерти, смерти!..

Женщина

Жаль тебя мне, жаль.

Сильвио

Прочь!..

Женщина

Я сейчас уйду и не скажу ни слова;

Сама ведь плакать я готова;

Я поняла твою печаль.

Что горести мои перед твоим страданьем…

И как я, глупая, могла к тебе придти

С докучливой мольбой, но ты меня прости…

О, Господи, душа полна одним желаньем —

Хоть чем-нибудь помочь тебе, родимый мой;

Но я беспомощна в любви моей простой.

Уйду…

Сильвио

Нет подожди…

Женщина

О, Боже, если б смела

Я подойти к тебе, тихонько приласкать,

Твое б сердечко я согрела

Слезами теплыми, как мать.

Но ты ведь царь… Прости, забылась я…

Сильвио

Не надо,

Не уходи, постой… От сердца отлегло…

Скажи мне что-нибудь еще; какой отрадой

Полны твои слова… душе от них тепло,

И плакать хочется, и этих слез не стыдно…

………………………………………………

Но поздно. Для чего ты показала свет?..

Устал я, не могу… Оставь меня…[53]

Женщина

Нет, нет,

Ты будешь жить!

Сильвио

Зачем?

Женщина

Не для себя, для мира.

От Господа, монарх, дана тебе порфира

И сила кроткая, чтоб бедных защищать…

Сильвио

Увы, когда б я мог…

Женщина

Ты можешь, ну попробуй,

Увидишь, как легко. Ведь стоит лишь начать…

Теперь ты утомлен отчаяньем и злобой;

Но в душу скорбную вернется благодать,

Едва хоть одному страдальцу ты поможешь.

Нет, нет, не возражай, я чувствую, ты можешь…

Ведь это то, чего душа твоя искала

Так жадно. Вот теперь меня ты пожалел —

И сразу нам обоим легче стало.

Ты плачешь, ты спасен… Надеждой заблестел

Твой взор… Благодарю тебя, Господь…[54]

Сильвио

Святая,

Мне надо бы упасть к твоим ногам, рыдая,

Ведь ты спасла меня… О, что вся власть царей

Пред детской простотой и кротостью твоей?..

Я понял, понял все без слов в одно мгновенье,

Как будто молния блеснула предо мной,

Покров слетел с очей, побеждено сомненье,

Я снова жить хочу, и прежние мученья

Уносятся в слезах горячею волной.

Так вот, где, жизнь, твое начало,

Так вот одно, что не обман,

Что мне таинственно мерцало

Сквозь все миражи и туман.

Так вот, где истина![55]

Женщина

О, Сильвио, мой милый!

Вперед! Ты должен жить и победить в борьбе.

Теперь мой труд свершен — я не нужна тебе;

Прощай! — спаси тебя Создатель и помилуй.

(Уходит).

Далее следует завершающий монолог Сильвио: «Солнце над морем…».

После тринадцатой картины — еще две, отсутствующие в основном тексте.

Комната во Дворце.

Сильвио

В окно глядит унылый, серый день…

По стеклам дождь стучит однообразно…

И воздух спит, и шелохнуться лень

Туману желтому над улицею грязной.

На сердце вновь знакомая тоска…

Прошел мгновенный жар, и грезы отлетели,

Больной, скучающий, гляжу без дум, без цели,

Как медленно ползут по небу облака.

Где вера, где восторг? Коль утро лучезарно,

Коль ясны небеса, и все кругом светло, —

Мы сразу позабыть готовы скорбь и зло,

И на устах слова молитвы благодатной.

Но тучи набегут — надежда гаснет вновь…

Увы! зависит мысль, сознание свободы,

И вера в божество, и к ближнему любовь —

От цвета облаков, от солнца и погоды.

Какая польза в том, что мог издалека

Без жертвы, как поэт, ты на одно мгновенье

Любить весь род людской в порыве увлеченья?

Смотри: вот пьяница у двери кабака,

Под рубищем бедняк, неведомый прохожий,

Торговка под дождем на площади пустой,

Крестьянин на возу под мокрою рогожей, —

Вот те, кого любить ты должен всей душой,

Кому восторженно ты простирал объятья, —

Вот — человечество, вот — братья!

Хочу к ним жалость пробудить,

Но жизнь, увы, не то, что грезы!

И гадко мне… Прощенья слезы

В очах не могут не застыть…

Но что мне мертвое сознанье,

Когда для подвига нет сил…

В моей душе не состраданье,

А лишь порыв к нему, бессильное желанье;

Рассудком понял я любовь — но не любил…

О Боже, все прости, все муки и сомненья,

Бороться, победить, найти желанный путь —

И вдруг, в последнее мгновенье,

Касаясь истины, упасть в изнеможенье

И знать, что силы нет, к ней руки протянуть!..[56]

(Входит Канцлер с бумагами).

Канцлер

Привет царю… Прости, что смею беспокоить;

Указы к подписи…

Сильвио

Что в них?

Канцлер

Так, пустяки.

Не стоит и смотреть. Решили мы удвоить

Налоги на крестьян…………….…………….[57]

Сильвио

Подай указ.

(Канцлер подает бумагу).

В клочки его!..

……………………………..

(Разрывает бумагу).

Беги скорей, народу объяви,

Что я великое собранье созываю,

Что хочет дать король измученному краю

Законы правды и любви.

(Канцлер уходит).

Я вновь спасен! Скорей за дело!

Мечтательную лень давно пора стряхнуть;

Как муж, не как дитя, на жизнь гляжу я смело,

И свежесть бодрая наполнила мне грудь.

Я рад дождю, я рад, что холодно и серо,

И мрачно все кругом: к чему мне яркий свет,

К чему мне красота? Мой дух теперь согрет

Лишь внутренним теплом, живой, горячей верой…

Пускай восторгов прежних нет —

Я стал работником, и проза

Душе милей, чем радужная греза.

Теперь не устрашит меня толпа людей

Ни безобразием, ни пошлостью своей.

Всем существом моим я чувствую, как мало

Любить отдельно каждого из них…

Я прежде для себя лишь жаждал идеала,

Но чувство личное души не утоляло.

Нет!..……………………………….

Работать, мыслить, жить, чтоб уменьшить страданья.

К свободе, по пути любви, труда и знанья,

Не порознь каждого, а вместе двигать их, —

Вот то, что утолит все муки, все желанья.

Вперед же, некогда мечтать!

Стряхнув тяжелую дремоту,

Я жажду снова жизнь начать…

Так за работу же, скорее за работу![58]

Площадь

Ремесленники, купцы, крестьяне, солдаты, школьники, женщины. Говор, крики. Над толпой возвышается великолепный трон, приготовленный для царя.[59]

Странник

Пахнет в воздухе весною,

После долгих зимних бурь.

Веет нежной теплотою

Обновленная лазурь.

Ветерок так свеж и волен,

В гнездах ласточки щебечут,

В старых фризах колоколен

Про любовь они лепечут.

Ремесленник

В куче стружек за работой,

Нам весь день не видно неба…

Мысль полна одной заботой —

О куске насущном хлеба.

Но теперь хочу я птицей,

В блеске солнечных лучей,

Вдаль умчаться за станицей

Этих вольных журавлей.[60]

Старик

Пред кончиной неизбежной,

Дряхлый, жалкий и больной,

Я встречаю с грустью нежной

Праздник жизни молодой.

Чую близость я могилы,

Но от всей души привет —

Вам весны живые силы,

Счастье, молодость и свет!

(Трубы герольдов — при звуках торжественного марша входит Сильвио в царском одеянье, Клотальдо, Базилио, свита. Сильвио садится на приготовленный для него трон; по обеим сторонам король и Клотальдо. Пажи раскидывают над ними балдахин).

Сильвио

Нам будет пологом лишь небо голубое…

Снимите балдахин, чтоб озарить могло

Свободно солнце золотое

Мое открытое чело.

Мила, как прежде, мне свобода…

Нет, не хочу, чтоб скрыл пурпуровый навес.

Ни радостной толпы, ни блещущих небес.

Я не боюсь, друзья, ни солнца, ни народа!

Народ

Да здравствует король!

Сильвио

(обнимая отца)

Как счастлив я, отец!..

Так вот к чему судьба таинственной рукою

Обоих нас вела над бездной роковою!

Теперь мы цель ее постигли, наконец…

Прости же горести и беды,

Что я невольно причинил.

Базилио

Один лишь миг такой победы

Меня за все вознаградил.

Сильвио

Отец, Клотальдо, здесь меж вами

Как примиритель я стою.

Природу с Знанием солью.

С тобой, Клотальдо, я природу

И жизнь простую полюбил;

Меня приблизил ты к народу,

В глуши лесов мне возвратил

Первоначальную свободу

И полноту могучих сил.

Но меж зверей, я, без науки,

Остался б зверем навсегда:

В Природе — кровь, насилье, муки

И бесконечная вражда.

Одно лишь Знанье человека,

Стихий низвергнет рабский гнет,

Бойцов, враждующих от века,

В любовь великую сольет.

Отец, чтоб уменьшить страданье,

Чтоб людям мир и счастье дать,

Твое Божественное Знанье

Хочу на помощь я призвать.

Но пусть, мудрец, твоя наука

Сойдет с заоблачных высот

В тот темный мир, где скорбь и мука,

Где стонет гибнущий народ.

Пускай небес эфир надзвездный —

Ее торжественный престол, —

Пускай, свободная, над бездной

Она витает, как орел, —

Но жалость к людям теплотою

Должна науку согревать,

Чтоб, примиренная с толпою,

Она казалась нам простою

И близкой, любящей, как мать.

Ведь Бог один — одна свобода…

Пускай же в общий братский труд

Пускай Наука и Природа

Усилья дружные сольют.

К чему ваш спор ожесточенный?

Пусть враг обнимется с врагом;

Я буду цепи раздробленной

Соединительным звеном.

И ваши старческие руки

Я, полн надежд и юных сил,

В союз Природы и Науки

В моей руке соединил.

Базилио

Клотальдо, старый друг, приди в мои объятья…

О лейтесь, слезы счастья!..

Клотальдо

С этих пор

Мужик с ученым будут братья,

И разрешен наш древний спор.

Сильвио

В моей груди одно желанье —

Чтоб ты простил меня, народ…

…………………………………[61]

Восторг нет сил сдержать в груди,

Как сладко сердцу и тревожно…

Ведь цель так близко впереди

Ведь счастье мира так возможно,

Его я чувствую… И путь

Открыт… Приблизьте губы к чаше…

Лишь стоит руки протянуть,

Схватить его — и счастье ваше!..

Пускай, когда восторг пройдет,

Разочаруемся, остынем;

Хоть на единый шаг вперед

Мы человечество подвинем![62]

Меж мной и вами нет преград!

Работу братскую для мира

Я разделить хочу, как брат.

И все сердца, и все желанья

В один порыв соединим,

Разрушим мир — и силой знанья

Из праха новый создадим!

………………………………[63]

Народ

Бог простит!

Старый придворный

Смотри, король, народ взволнован,

Довольно искры, чтоб теперь

В толпе проснулся дикий зверь,

Что страхом палки в людях скован.

Уж сколько раз толпе людской

Мечтали дать пророки счастье,

И низвергали самовластье

Безумцы дерзостной рукой.

И чернь сама им злобно мстила…

И неразумна, и слепа,

Их разъяренная толпа

Смеясь, на плахи возводила.

И, кроме позднего стыда,

Двух, трех убийств, цепей да пыток,

Не оставалось ни следа

От <тех> ребяческих попыток.

Сильвио

Нет, братья, ни один герой,

Чья грудь полна священным жаром,

Не пал бесцельно пред толпой.

И ни один порыв святой

Не пропадал для мира даром.

Остановить возмездья час

Не могут цепи и насилье.

Пускай не видимы для вас

Героев гибнущих усилья,

Но в заповедной глубине

Души народной, сквозь дремоту,

Они свершают в тишине

Свою подземную работу.

И ей противиться нельзя,

Пускай нахмурилась, грозя,

Скала, обвитая громами,

Но содрогнется и гранит,

Когда подточен он волнами.

Терпенье силу победит

И, верьте, — будущность за нами!

Голоса в народе

[Мы поняли тебя, — ты возродил словами

Толпы заветные желанья и мечты,

Мы то же чувствовали сами,

Мы правды жаждем, как и ты.]

Да здравствует союз народа с королем!

Сильвио

Долой венцы, долой Порфиры!

(Сильвио сходит в толпу. Народ поднимает его на руки, целует его одежду и уносит с криками радости).[64]

Вариант стих. «Возвращение» («Глядим, глядим все в ту же сторону…»)

Вослед закаркавшему ворону,

Сквозь полувырубленный лес

Глядим, глядим все в ту же сторону,

За край беднеющих небес.

Какая даль необозримая,

[Родные, чуждые] поля!

Ты там, ты там, моя любимая,

Моя проклятая земля.

[Кто нас карает всеми карами,

Кто нас толкает в темный гроб?

Прошла ли здесь война с пожарами,

Или чума, или потоп?]

В оковы древние закована,

И безглагольна, и пуста.

Какой ты чарой зачарована,

Каким проклятьем проклята?

[Гордиться ль нам, о край отеческий,

Что ты и гибнущий велик.

Но этот лик нечеловеческий,

Ужели Твой, Россия, лик?]

Давно ль, давно ли, богоносная,

Вся в Божьей буре и в огне,

Ты встала вдруг, молниеносная,

В освобождающей войне.

Но изменив изменой черною,

< > предала,

И вновь блудницею покорною

На ложе гнусное легла.

Еще не смыв следы кровавые,

Еще не смолк мятежный клич,

И вновь лобзает цепи ржавые,

И лижет вновь < > бич.

Но все ж тоска неутолимая

К тебе влечет: прими, прости,

Ведь ты одна у нас, родимая,

Нам больше некуда идти.

Не говори: вы беззаконные

Ко мне пришли в недобрый час,

Не мной на гибель обреченные

Ступайте прочь, не знаю вас.

Нет, мы Твои, Тобой зачатые,

С тобой нам жить и умирать.

Мы дети матерью проклятые

И проклинающие мать.[65]

ЖИЗНЬ[66]

между строфами XXXVI и XXXVII

С тех пор я отдал сердце бедной маме,

И с жизнью жизнь у нас навек слилась:

Над скучной экономией, делами,

Сквозь холод, сумрак, будничную грязь,

Как солнца теплый луч была меж нами

Какая-то чарующая связь.

Все изменяет, все проходит мимо,

Но это лишь одно неистребимо.

Отец копейку каждую берег.

Среди упорных, медленных усилий

Карьеры тяжкой, холоден и строг.

А между тем, немногие любили,

Как он любил семью, но жить не мог

Без педантизма, маленьких насилий.

И пустяками мучил он себя,

Детей, жену — и это все любя.

Между строфами LVI и LVII

Воспоминаний солнце золотое

Гори над жизнью темною моей.

Великие, оставьте нас в покое,

(вар. Строфы «Не заслоняйте солнечных лучей», СIХ)

И маленькое, бедное, простое

Не спрячется от мировых скорбей,

Как Диоген в циническую бочку…

Для рифмы здесь поставлю-ка я точку.

между строфами ХСII и ХСIII

В унынье тусклого дневного света

Пустых парадных комнат строгий вид.

Все тот же суп и блюдо винегрета,

Все та же экономия царит.

Жизнь никакой любовью не согрета.

Доныне сердце злобою кипит…

А впрочем… для октав плохая тема

Классическая, мудрая система.

Увы! Таков наш просвещенный век,

Схоластики почтенное наследство

Для воспитанья трусов и калек

Давно уже испытанное средство.

Из рук Творца выходит человек

Несовершенным: педагоги с детства

Шлифуют нас, и люди, наконец

Становятся послушнее овец.

между строфами CV и СVI

Еще молю: мой труд благослови.

Невинных дум и простоты сердечной

Воспоминанья в сердце оживи.

Ты обещаешь отдых бесконечный,

Меня зовешь ты, полная любви;

Как мало я ценил ее, беспечный.

И лишь теперь, когда познал людей

Я понял глубину любви твоей.

Склоняю вновь на любящие руки

Я голову усталую мою,

Услышав вновь родных напевов звуки:

«Усни, мой мальчик, баюшки-баю».

Ах, после долгих дум, страстей и муки

Я только сохранил любовь твою.

Никто меня, как ты, не пожалеет;

Твой тихий образ надо мною веет.

вар. строфы CVI (зачеркн.)

Среди холодной вечной пустоты

Младенческая радость на мгновенье

В груди проснется — знаю, это ты.

И тихое твое благословенье

Нисходит в душу с горней высоты

И вечности < > дуновенье.

И к ней, своим покровом осеня,

Сквозь жизнь и смерть ты проведешь меня.

Теперь пора оставить мне октавы,

между строфами CVI и CVII

Хотя нас ждет еще далекий путь.

Из моды вышел эпос величавый,

И дряхлому Пегасу не вернуть

Классического века древней славы.

Крылатый конь мой должен отдохнуть:

Наездника он стал лениво слушать,

Я в стойлах дам ему овса покушать.

Мой стих — корабль, а не простой челнок;

Канаты нужны мне, смолы и пакли,

Чтоб к плаванью далекому я мог

На верфи приготовиться — не так ли?

О Муза, мы кой-где поправим слог,

Хоть рифмы, слава Богу, не иссякли.

Как Аргонавты, с нашим кораблем

В эпическую гавань мы войдем.

вм. ст. 1–2 строфы CVIII

Живу один, не вижу я людей,

И мне давно наскучили газеты;

Но счету круглому недостает

между строфами СIХ и СХ

Еще пяти октав. (Обозреватель,

Журнальный страж, столь низменный расчет

Ты обличи.) С тобою мне читатель

Расстаться жаль. Так, если к нам зайдет

И вечер молча просидит приятель,

По русскому обычаю, мы с ним

Прощаясь, целый час проговорим.

У двери начинается беседа,

И чем-то оба вдруг оживлены:

Отрывки поэтического бреда,

И сплетни о любовниках жены

Знакомого, и Гладстона победа,

Роман Зола — мы всем увлечены, —

Так я теперь болтаю на пороге,

С читателем прощаясь в эпилоге.

Примечания

1

Вариант стих. «Южная ночь»

2

Вариант стих. «Детям»

3

Вариант стих. «Легенда из Т. Тассо»

4

Он пышной спрятан был листвой,

В нем сердце дрогнуло тревожно,

80 Он этой чудной красотой

Стал любоваться осторожно.

У ног ее журчит ручей,

Волной дробится серебристой,

И простирает лес над ней

85 Свой кров приветливо тенистый.

5

От светлой грезы пробужден,

К себе он звал ее напрасно;

100 «Увы, был краток сон прекрасный», —

С глубокой грустью молвил он.

6

Вариант стих. «Легенда из Т. Тассо»

7

Вариант стих. «На Тарпейской скале»

8

Вариант поэмы «Семейная идиллия»

9

Вариант драматической сказки «Возвращение к природе»

10

В автографе после этого ст. идет изъятый при публикации фрагмент:

Ты бог — пусть будет так, но как смешны и гадки

Мы боги смертные, от лишнего куска

И от случайной лихорадки,

И от дыханья ветерка

Несчастный бог дрожит и корчится в припадке.

Вместо двух последних ст. в автографе:

Поверь, чтоб разгадать ничтожество вселенной

Не стоило, мудрец, так много книг читать.

Дурацкий мой колпак на твой венец надменный

Не соглашусь я променять!

11

В автографе после этих строк шел зачеркнутый фрагмент:

Закону: «Хлеб свой добывай ты в поте

Лица». С тех пор — ни праздности, ни скуки.

С великою гармонией вселенной —

Необходимые родные звуки —

Мы радостно слились душой смиренной.

С каким отчаяньем, с какой тоскою

Искал я прежде смысла жизни в смерти.

Слепец слепых ведущий за собою!

Я говорил: «Жизнь только зло, поверьте!»

И сам не верил алчущей душою.

Среди гробов искал я возрожденья

И находил лишь мертвый прах да тленье.

Но чей-то голос в сердце наболевшем

Твердил мне день и ночь: лишь там, в природе,

Не здесь, не в вашем мире одряхлевшем,

Спасенье ты найдешь лишь там, в народе.

И вот мы стали жить, как миллионы

Простых людей живут, любя, страдая,

И веря в жизнь, и с верой исполняя

Труда святые вечные законы.

В автографе после этого стиха идет фрагмент:

Как сон, рассеется недуг тяжелый.

С сознанием одержанной победы

Иду домой, усталый и веселый;

И сладостны так отдых и беседа

За очагом; теперь без угрызений

Мы наслаждаться вправе тишиною,

Поэзией, мечтами, красотою

И всеми чарами ночных видений,

Но с тем, чтоб завтра с новою зарею

Приняться с бодростью и силой новой

За труд святой, целебный и суровый.

12

В автографе перед этим ст. идет следующий фрагмент:

О если б унижал ты гнет и самовластье,

Смеясь над призрачным величеем царей,

Над жалкой тленною порфирою моей,

Хотя я сам король, но все ж не без участья

Внимал бы речи дерзостной твоей.

13

В автографе: Народом куплено.

В автографе вместо этого ст.:

Ведь должен кто-нибудь трудиться за тебя,

В невежестве, в цепях, в грязи свой век губя,

От прав своих на жизнь и счастье отказаться.

14

Перед этим ст. в автографе:

Да, твой великий труд — ничтожная игра.

Скажи, кому помог ты, в муках и позоре —

Что сделал для людей, для пользы и добра,

Чьи слезы осушил, кого утешил в горе?

15

Отточие отмечает снятый по цензурным соображениям фрагмент автографа:

Как темного, в навоз зарывшегося крота,

Вы презираете бессмысленный народ,

Но он поднимется и мстителем придет,

И у вождей своих потребует отчета.

И что вы скажете тогда? Ему в глаза

Вы бросите ли вновь надменное презренье,

Но будет он могуч и страшен, как гроза,

И совершится Божье мщенье!

16

В автографе после этого ст. идет фрагмент:

Ужели прихоть властелина

Погубит все: пришел ты вдруг

И говоришь: «Он мой» — и сына,

Ребенка милого, из рук

Отца ты можешь вырвать силой,

Опору старости унылой.

Прости, не помню сам от мук,

Что говорю — о сжалься, друг!

Король

Не меньше я, чем ты, страдаю,

О, разве в сумраке ночей

Я влагой слез не обливаю

Подушки пурпурной моей

17

В автографе после этой ремарки шла вычеркнутая реплика Шута:

Шут

Вот вечный спор людских сердец —

Кто победит: наука иль природа,

Сознанья, разума, сомнения боец —

Или пророк любви, и чувства, и народа.

18

В автографе в этой картине имеется еще один фрагмент: после слов Старой Дамы «Какая дерзость» вместо отточия здесь — реплики двух придворных:

Член верховного совета

Боже мой!

Коль против ереси такой

Мы сразу не найдем мгновенного лекарства

Он может потрясти основы государства!

Его секретарь

Отечество в опасности!.. На цепь

На цепь его скорей!

19

В автографе после этого ст.:

К черту тайны и сомненья,

Правда высшая в стакане,

Хоть танцуем на волкане,

Мы не ждем землетрясенья.

После этого ст. в автографе заключительные строки:

Прочь все цепи этикета:

Жизнь — пирог с начинкой жирной,

После хоть — кончина света,

После хоть — потоп всемирный!

Все (дружно аплодируя)

Браво, шут!

20

В автографе перед этой репликой Сильвио:

Клотальдо

Есть люди, равные богам,

Бессмертья жаждою томимы,

Как ураган неукротимый,

Они стремятся к небесам.

Над изумленными толпами,

Вперяя в солнце гордый взгляд,

Ширококрылыми орлами

Они торжественно парят.

Сильвио

У них есть крылья?..

Клотальдо

Нет, молвою,

Что громко славит их дела,

Они поднялись над землею,

Как взмахом мощного крыла.

И силы высшей дуновенье

Их к беспредельному влечет,

И созерцаем мы в смятенье

Тот ужасающий полет.

21

В автографе этой картины имеются фрагменты, не вошедшие в печатный текст. Так, продолжение реплики Шута в начале сцены (слова «Я Шут…» и т. д.):

С моим горбом, в моей ливрее

Я здесь один здоровый меж калек:

Я при дворе твоем, где все душой лакеи,

Единственный свободный человек.

Также имеется фрагмент после слов Первого Министра («Великий государь…») и перед репликой Верховного Судьи:

Сильвио

Шут, что мне делать с ней?

Шут

На голову надень.

Пусть на чело твое зубцы короны славной

Кидают царственную тень.

Вот так, теперь, мой друг, ты царь самодержавный,

Теперь, хотя б ты был ослом среди ослов,

Народ перед тобой падет во прах смиренно;

И миллионы дураков

Провозгласят тебя властителем вселенной.

Первый министр

Мы все твои рабы — по слову твоему

Пойдем мы радостно на муку,

Пойдем на плаху и в тюрьму

И будем целовать карающую руку.

Нам боль и гнет твоих цепей

Дороже счастья и свободы

И можешь ты, как Бог, по прихоти своей

Казнить и миловать народы!

Сильвио

Не верю я очам: их — много, я — один,

Они сильней меня — к чему им властелин?

Ведь дикий зверь в лесу, и тот от жизни

вольной

Для гнета рабского ярма

Не отречется добровольно:

Тяжеле смерти нам — оковы и тюрьма!

Не правда ль, шут?

Шут

Увы! Они боятся воли,

Как мышь летучая полуденных лучей,

Они привыкли к рабской доле

И не умеют жить без гнета и цепей.

Они безропотно все муки переносят,

Но только б никогда собой не управлять,

Но только бы всю жизнь пред кем-нибудь дрожать,

И спины чешутся у них и плети просят:

Нужна им деспота железная рука,

Они без вечного испуга

Пред силой грубой кулака,

Как звери хищные загрызли бы друг друга.

Им все равно, кто царь, и если б не тебя,

Они б меня торжественно венчали,

И кандалы свои любя,

Они б шута царем избрали.

А после песни Шута («Я видел грозного судью…» и т. д.) вместо отточия идет следующий фрагмент:

Верховный судия

Ты мудростью, монарх, от Бога одарен,

И слово уст твоих — незыблемый закон.

Шут

О, да, не может быть противоречий.

Какую б не изрек ты глупость или ложь!

И, если белое ты черным назовешь,

Должны мы с верою внимать правдивой речи.

Когда бы, царь, ты вздумал утверждать,

Что не четыре дважды два, а пять,

Мы эту истину тотчас бы записали

В неистребимые гранитные скрижали,

Заставили б в трубу герольдов возглашать,

Что дважды два отныне пять.

Завершает сцену (после ремарки «Король и придворные уходят») монолог Шута:

Шут (оставшись один)

Птенец во вкус вошел.

Он сразу опьянел, почуяв произвол,

Все путы он порвет законов и условий.

Теперь уже ничем пожара не залить.

Как тигр, отведав нашей теплой крови,

Он должен до конца свой голод утолить.

Закусит удила — и к бездне, торжествуя,

Помчится дикий конь, и всех нас увлечет,

О камни вдребезги, ликуя,

Он колесницу разобьет!

22

В автографе перед этим фрагментом и после слов Сильвио «Так вот, где ключ к сердцам людей…» и т. д.:

Казначей

Увидишь скоро сам: за деньги продают

У нас любовь, свободу, честь и труд.

Сильвио

И вам не стыдно?

Казначей

Нет! Кто золотом владеет,

Тот может сладко, мирно жить

И дни в веселье проводить.

Он на полях не жнет, не сеет,

Сбирая в житницы плоды.

Другие за него работают, чтоб вечно

Он наслаждаться мог, не ведая нужды.

Сильвио

Но те, кто отдает свои труды

Губителям, пирующим беспечно,

Зачем же те живут в цепях,

Кто заставляет их работать?

Казначей

Страх

И голод.

Сильвио

Стыдно мне за всех: металл бездушный

Признали над людьми вы грозным божеством,

Свободу продали и золоту послушны

Гордитесь, как рабы, блистательным ярмом.

23

В автографе: Тронный зал во дворце.

24

В автографе далее имеется изъятый при публикации фрагмент:

Зовет на помощь, но в пустынной зале,

Где, прячась по углам, придворные дрожали, —

Звучит лишь короля бесстыдный, пьяный смех.

И сладострастный, ненасытный

В порфире и венце за девой беззащитной,

Как за добычей зверь, он гонится при всех.

25

В автографе имеется еще несколько изъятых фрагментов, так, вм. ст. 9 первой реплики Канцлера в автографе:

Законодательства бездействует машина,

Слабеет страх и дисциплина

В свободомысленных умах.

Повсюду ропот недоверья.

А в канцеляриях, конторах, должностях

Покрыты плесенью чернильницы и перья.

Вот кипа пыльных старых дел

Взглянуть на них царю не будет ли угодно?

Вм. реплики Сильвио: «Подать мне свитки»:

Сильвио

Ужели нет у вас отваги

Без лицемерья взятки брать,

И сильный слабого не может угнетать

Без длинных рапортов и гербовой бумаги?

Все, все зверями рождены —

Меж мной и вами нет различья,

Как я, под маскою приличья

Вы дикой похотью полны.

Такими создали нас боги, —

Не бойтесь! В полной красоте

Явись пред миром зверь двуногий

В первоначальной наготе!

Долой все маски и котурны,

Стыдиться нечего порок!

На волю — страсть, на волю — бурный

Плотины свергнувший поток!

Пример найдете в государе,

Как жить без рапортов, бумаг и канцелярий.

Подать мне свитки!

А вм. реплики Старого слуги: «Побойся Бога…»:

Старый слуга

Побойся Бога, царь! — четвертый день похмелье;

Ведь утро на дворе — взгляни — рабочий люд

По улицам спешит на мирный честный труд —

А здесь — грешно сказать — бесовское веселье,

Да пьянство!..

Сильвио

Берегись, старик!

26

Вм. отточия в автографе:

Так вот, могучий царь, как служишь ты народу:

Насилье гнусное, убийство и разврат…

И все позор отчизны видят,

И только прячутся и молча ненавидят,

Как трусы шеи гнут, и терпят, и дрожат.

27

В автографе последние четыре ст.:

Тебя же, гордый царь, не защитит корона,

Ни грозные полки, ни шайка палачей,

И знай, что гром небес найдет под сенью трона

Тебя, убийца и злодей!

28

В автографе монолог Шута имеет дополнительный фрагмент перед ст. 1 «Нет, не буду унижать»:

29

В автографе после слов Второго придворного («Как, вы не знаете?..») и перед монологом Беатриче — реплика Сильвио:

30

В автографе перед этим ст.:

Посмотрите, я смело в лицо ей гляжу,

И в позоре моем пред зарей не брожу

Я — разврата безумная жрица.

Негодуй и румянцем, о небо, гори —

Целомудренно ясной богине зари

Гордый вызов кидает блудница.

31

В автографе вм. отточия:

Целуйте все — бароны и князья,

И канцлер, и министр — я грозный судия:

Правдивей, лучше всех продажная блудница!

Смелей красавица, на троне гордо стой

С высоко поднятой главой,

Как всемогущая царица,

Над этой чернью золотой!

32

В автографе после этого ст.:

Король, в твоем лице мелькнули мне черты

Какой-то чудной, высшей красоты.

Пока ты говорил — я видела героем

Тебя в огне пред грозным боем.

Я слышала, как шум грохочущих валов,

Победный гул твоих полков:

«Да здравствует наш юный император!»

И страшен, и велик ты мчался над толпой,

Богоподобный император

На колеснице золотой!

33

В автографе после этого ст.:

О лучше б мне совсем не жить,

О камень череп размозжить,

Чем испытать такие муки.

Долой же с глаз моих злодей —

Иль омочу в крови твоей

Я мщенья жаждущие руки!

Клотальдо

Прости ему, Господь!

(Уходит)

Сильвио

Один,

Один! ни звука… спит пустыня…

Где твой венец, твоя гордыня,

Непобедимый властелин?

Кроме того, в автографе в последнем монологе Сильвио вм. ст. 5 и отточия:

Насмешка горькая! Судьбой,

Как розгой школьник, я наказан

И вот лежу, поруган, связан —

Бессильный, жалкий и смешной.

Кричу, взываю — мщенья, мщенья!

Но все бесстрастно, и хранит,

Безмолвье мертвое гранит,

Не внемля крикам исступленья.

Позор, позор — терпеть, молчать —

Как женщина, без сил, без воли —

И только руки грызть от боли,

И только в бешенстве рыдать.

Между ст. 21 и 22 в том же последнем монологе в автографе:

Где ж истина, чему мне верить?

Куда укрыться? Что ни шаг

Повсюду пропасть, тайна, мрак,

И мыслью страшно их измерить.

34

В автографе после заключительного ст. (реплики солдат) и перед репликой мальчика:

Солдаты

(смешиваются с толпою, распевая)

Окопы, решетки

И крепость — мечом,

А сердце красотки

Мы лаской берем.

Творите молитву,

Уж в зареве — твердь.

Товарищи — в битву,

Победа иль смерть!

Буржуа

Крамола, бунт! Где верность, где присяга?

Расплатишься ты, чернь безумная, — смотри!

Порядок, собственность, религия — вот три

Столпа незыблемых общественного блага.

Спасем отечество, усердием горя,

Умрем за веру и царя!

Мы кровью против вас оборонять готовы

Самодержавия священные оковы!

Крики в толпе пьяных поденщиков

Нет, братец, дудки, нас не проведешь!

Одно у вас в уме — насильство да грабеж:

Вишь, брюхо отрастил — туда ж — закон, порядок,

Он оттого тебе так сладок,

Что охраняет твой карман.

Нет, не дадимся мы в обман.

Эй, голь кабацкая — вперед! Долой богатых,

Долой грабителей, жидов проклятых!

Ворвемся в их дома, взломаем сундуки,

Распорем золотом набитые мешки.

На виселицу всех мучителей народа!

Да здравствует наш принц! да здравствует свобода!

Шут

(вскочив на место для ораторов)

Нет, не могу молчать, ведь воля так близка.

Я путь вам укажу, лишь дайте на мгновенье

Мне сбросить маску дурака.

Провозгласим народное правленье,

Провозгласим республику, друзья —

Не надо нам царей: доколе, как и я,

Ты, чернь, у деспотов была шутом бесправным,

Но час настал: один порыв — и в тот же миг

Воспрянешь ты, народ, царем самодержавным,

И будешь грозен и велик.

Вперед же, братья…

Народ

Ай да шут!

Куда хватил — в своем ли ты рассудке?

Туда ж, республика — да за такие шутки

Вас, юродивых, розгами секут.

Шут

К чему вам царь? На миг забудьте предрассудки!

Народ

Мы разве нехристи, чтоб жить без короля?

Протри глаза, дурак! Так деды наши жили:

Престол, отечество и веру свято чтили,

Ведь батюшкой-царем лишь держится земля,

Дворяне без него б нас с косточками съели.

Шут

Народ, я из любви к тебе…

Народ

Ужели

Позволим мы шуту монарха оскорблять?

Бей, братцы, бей!.. Кнутом его сильнее!

Чтоб не в свои дела не мог ты нос совать.

Вот за республику тебе, дурак, по шее…

(Бьют шута).

Шут

Друзья — спасибо за урок!

Я веровал в народ так пламенно и чисто!

За простодушные мечты идеалиста

Меня наказывает рок.

Признаться, кнут у вас здоровый! Раз-то в жизни

Я роли собственной увлекся красотой,

И блага искренне желал моей отчизне,

И чувству страстному отдался всей душой;

И вот судим кнутом за глупый, благородный

Мальчишеский порыв; с какой насмешкой злой

Нам выливает жизнь на голову порой

За пылкие мечты ушат воды холодной.

И вновь непонятый, я спрячусь в скорлупу,

Пусть втайне плачу и тоскую,

Одену на лицо я маску шутовскую:

Смеши, смеши, дурак, бездушную толпу!

35

В автографе сцена завершается фрагментом, следующим за этим ст.:

Шут

Вот он, вот сфинкс-народ, загадка роковая,

Не ты ли был еще за миг,

Во мне порыв любви камнями побивая,

Так беспощаден, груб и дик.

И я смотрю теперь, очам своим не веря,

Преобразился ты из бешеного зверя

В героя-мстителя: я проклинал тебя,

И должен снова возвратиться

К тебе я, веря и любя,

Пред красотой твоей и мощью преклониться.

Кто ты? Ответь, иль сам не знаешь ты себя.

Своих заступников в каком-то рабском страхе

С безумной радостью возводишь ты на плахи,

Глашатаев любви, пророков гонишь ты.

Но, если так, зачем в толпе слепой и грязной,

Бессмысленной, тупой и безобразной,

Порой блистает луч нежданной красоты,

Сознанье вечное добра и правоты?

Народ

За Сильвио, умрем за Сильвио!..

36

В автографе после этого ст.:

Чтоб гулу моего падения внимать,

Когда ж я вновь проснусь, разбитый и бессильный

На дне той пропасти, один, во тьме могильной,

Как стая злых духов, сберетесь вы опять,

Над гибелью моей бесследной ликовать!

37

После этого ст. в автографе продолжение реплики Военачальника:

Довольно гнусного насилья и обмана,

Смерть, смерть изменникам за стыд родной земли!

Веди нас в бой с отцом и накажи тирана,

И местью страшною нам сердце утоли.

38

В автографе после этого ст.:

Трубит сигнал, поднять знамена, — и летим,

Летим, как ураган, низвергнем все преграды.

Я прежний Сильвио, мой дух непобедим:

Долой изменников — рубите без пощады.

О, дайте услыхать мне крики матерей

И снова ощутить, как острые копыта

Мой конь вонзит в тела раздавленных детей,

И кровью будет сталь подков его омыта,

И старцев седина и мозг прилипнет к ней.

Месть, месть — отныне цель всей жизни в этом слове,

Еще я власть мою и силу покажу,

О камни с хохотом младенцев размозжу,

И запахом упьюсь горячей, алой крови!

39

После этого монолога в автографе:

Военачальник

Утешься, государь. Великие несчастья

Твой светлый ум грозой нежданной потрясли,

Но бесконечного полны к тебе участья:

Ты видишь, мы с мольбой смиренною пришли.

Прими венец, и вновь сквозь черное ненастье,

Как солнце, твой престол над миром заблестит.

И больше дней твоих ничто не омрачит.

Сильвио

Ужель ты думаешь, что я грущу о троне,

О жалком пурпуре, о призрачной короне?

Не гордой власти — нет, мне жаль моей мечты,

Незнанья детского блаженной простоты.

Победы, славу, мощь, дворцов великолепья, —

Мысль разрушает все, едва коснется к ним,

Мир разлетается, как пепел, прах и дым,

Как нищенских одежд истлевшие отрепья.

Стою над пропастью, от ужаса я нем,

Навеки детская утрачена беспечность,

И тайну грозную я чувствую за всем,

И в очи мне глядит зияющая вечность.

Где простодушное доверье, где они —

Первоначальные младенческие дни?

Мысль, как расплавленный металл в кипящем горне,

Мысль точит, роет <и> подтачивает корни.

Напрасно от нее в отчаянье бегу,

Как раненый олень, ловцами утомленный…

Жжет, жжет она мне мозг, как уголь раскаленный,

И ни на миг нигде забыться не могу.

40

Вм. этой реплики основного текста в автографе идет следующий монолог Сильвио:

Теперь душа моя, как мягкий воск — я раб

Неодолимых сил, напрасно, как ребенок,

Ты рвался, человек — беспомощен и слаб,

В руках у мачехи-природы из пеленок.

Бежать? Куда, зачем? Под сумраком лесов

В пещере дикаря иль в роскоши дворцов, —

Одни страдания, одна судьба повсюду.

Довольно! — я устал, противиться не буду:

Неведомого длань я чую над собой,

Как мышью хитрый кот, она играет мной,

Она незримые раскладывает сети,

Как бабочку иглой прокалывают дети

И крылья с похотью общипывают ей,

Так небо тешится над гибелью моей.

41

После последнего монолога Сильвио в автографе следует продолжение:

Сильвио

Гляжу со злобою, с глубоким отвращеньем

На чернь, дрожащую в пыли с благоговеньем,

На распростертый ниц у ног моих народ!..

42

В автографе перед этой репликой солдат фрагмент начала сцены:

Сильвио

Я смерти жаждал — ей навстречу

Я, как возлюбленный, бежал,

Кидаясь в бешеную сечу,

Ее, тоскуя, призывал.

Но стрелы воздух наполняли

Лишь праздным шумом вкруг меня,

И колья острые, звеня,

Над головою пролетали.

Я невредим был и здоров

И с жадностью глядел на раны,

На умирающих бойцов —

Для них исчезли все обманы.

Блаженны мертвые! А я…

На что мне молодость моя,

На что мне жизнь? Ведь крепость тела

Нарочно дал мне злобный рок,

Чтоб глубже чувствовать я мог

Страданья духа без предела.

Могучей жизнью грудь полна,

Чтоб в ней душа рвалась от муки,

Как тетива на крепком луке,

Как напряженная струна.

Крики Войска

(слышатся издали)

Ура, ура! Победа!..

Сильвио

Чернь тупая.

Я в этот миг для них божественный герой.

Они к ногам моим падут, во прах склоняя

Окровавленные знамена предо мной.

Войска

Привет царю, привет!..

Сильвио

Торжественно и плавно

За легионами проходит легион.

И в мощном звуке труб — восторг победы славной,

Но что мне в том? Мой дух печалью омрачен.

Так вот, что подвигом зовут они и славой,

Так вот — величие, бессмертные дела:

Насилье, ужас, смерть, гниющие тела,

И смрад, и коршуны над бойнею кровавой,

Мне стыдно за людей…

43

В автографе после этого ст. слова Базилио:

Что мне мученья, беды, страсти?

Все испытав, коснувшись дна

Людских страданий и несчастий,

Душа моя теперь ясна.

Как солнце горнее за тучей —

Пока в долине гром гремит —

Неодолимой и могучей

Она над бездною царит.

44

В автографе после этого ст. имеется следующий фрагмент:

Сильвио

Я укротить тебя сумею:

Во прах, безумец, предо мной!

(Кидается на отца и бросает его на землю).

Вот так! Железною пятой

Я наступил тебе на шею.

45

В автографе после этой ремарки:

Сильвио

О мщенье сладкое! Клянусь

Мир ужасну я злодеяньем,

Твоим позором и стенаньем,

И кровью досыта упьюсь.

Ну что ж? Попробуй встать из праха,

Гордись могуществом своим,

Монарх, не правда ль, чужд ты страха,

Ведь ты, как Бог, непобедим.

О, я вопить от мук заставлю

Тебя, презрительный мудрец,

Позорной пыткой обесславлю

Твой ужасающий конец.

Базилио

Небес веленье роковое

Приму без гнева, без борьбы:

Мой сын — оружье лишь слепое

В руках таинственной судьбы.

Сильвио

О, что мне делать? Без боязни,

Невозмутимо ждет он казни…

46

В автографе этого монолога после ст. 8 основного текста зачеркнутый фрагмент:

Едва лишь красота — всю душу ты отдашь,

Едва гармонии поверишь благодатной, —

Она рассеется — блистательный мираж

В пустыне мира необъятной.

Ты с тайны бытия печати не сорвешь,

Ты усыпляешь только горе

Обманом сладостным, но все ж

И в ослепительном уборе,

И в блеске красоты мне ненавистна ложь!

Умолкни же, певец! Не верю я тебе!

Довольно! Песнь твоя не утолит мучений…

Пусть лучше я паду в отчаянной борьбе,

Но никогда, ни в чем я не солгу себе:

Я жажду истины, — не лживых утешений!

47

Перед этим ст. в автографе:

Такие глубины и тайны сладострастья

Тебе дерзну я показать,

Что в сладком ужасе ты будешь трепетать

Пред неизвестностью томительного счастья!

48

В автографе после этого ст.:

Где некогда мерцал твой лучезарный взгляд,

Где некогда я пил росинки слез алмазных

И шелк ресниц лобзал, — там черви закишат

В костлявых впадинах, слепых и безобразных.

49

В автографе после этого ст.:

К чему обманывать себя? Я обнажу

Все бездны: здесь в глаза кончины я гляжу.

И над открытою могилой утешенья

Я не ищу, как все, я не хочу забвенья.

Не прячу, как дитя, за блестки и цветы

Зияющей у ног бездонной пустоты.

И, что бы ни было со мною,

Пред истинной, как трус, лица я <не> закрою.

Прочь, прочь, уйдите все!..

50

В автографе перед этим ст.:

Я не хочу с моей глубокою печалью

Бороться глупою игрой,

Игрою в сельский труд, наивной пасторалью,

Закрыть на все глаза и лгать перед собой,

Бояться разума, скрывать свое неверье,

Как будто можно быть искусственно простым,

Казаться мужиком и стать вдвойне смешным,

И презирать себя за ложь и лицемерье.

Отречься я могу от тонких яств и вин,

От роскоши, от книг и статуй, и картин.

В автографе после этого ст.:

Так с ложа пышного развратник, утомлен

Цветущей юностью, тайком бежит в притон,

И для пресыщенного ока

Под грязным рубищем в приюте нищеты

Он ищет пьяного бесстыдного порока

И безобразной наготы.

В автографе перед этими ст. еще четыре:

Нет смысла в жизни — наслажденья,

Добро, искусство, знанья, трон —

От одного прикосновенья

Все разлетается, как сон.

51

В автографе далее:

Лишь шаг — и смерть, но чья-то сила

Опять невидимой рукой

В последний миг остановила

Меня пред бездной роковой.

Иль трус я. Нет! Могуч и светел

В борьбе за веру и любовь,

За мысль — я отдал бы всю кровь

И смерть без ужаса бы встретил.

Но умереть во тьме ночной,

Чтобы предсмертного стенанья

Не услыхал никто живой,

Но не оставить за собой

Ни одного воспоминанья,

Чтоб жизнь оборвалась, как звук

Над мертвой степью замирает,

Погибнуть от бесславных мук,

Как зверь в берлоге издыхает.

Чье сердце ужас ледяной

Не сжал бы вдруг во тьме глубокой

Пред этой смертью одинокой —

Никем не зримой и глухой.

Ложь, ложь… Без фраз, без глупой роли

Ужель нельзя себя убить,

Ведь подлый страх, ведь трусость воли,

Хочу я доблестью прикрыть.

Не лицемерить (невозможно,)

И мысль горит в душе моей,

Чтоб показать еще ясней,

Как все в ней пошло, мелко, ложно.

И безобразья своего

Нельзя не чувствовать, не видеть.

Могу всю жизнь я за него

Себя лишь праздно ненавидеть.

Не от возвышенных скорбей,

Не от мучительных загадок,

Нет, потому что слишком гадок

Себе я в пошлости своей.

Умру я, полон отвращенья,

И жизнь бесцельную мою

С весельем диким разобью

В слепом порыве озлобленья

Себя, как изверга, убью!..

52

В автографе после этого ст.:

Но вы, — ведь ваш удел лишь беды и позор

В цепях, болезнях и работе,

В грязи, во тьме зловонных нор —

И чем вы дышите, скажи мне, как живете?

53

В автографе вместо отточия следует изъятый фрагмент:

Женщина

Желанный мой, родной.

Сильвио

И мне ведь не обидно,

Что плачу я, монарх, как мальчик перед

ней,

Безвестною рабой.

Женщина

Плачь, милый, плачь. Скорей

От слез смягчится боль тоски неумолимой:

Чего старухи-то стыдиться, — плачь, родимый.

Сильвио

Как хорошо!

Женщина

И нам приходится порой

Куда как трудно, царь. Бывало ноют кости,

Молчишь себе весь век, да маешься с нуждой,

Зато, как схватит грудь, как защемит тоской,

Уж лучше, думаешь, лежала б на погосте

В сырой земле, чтоб солнца не видать.

Случается и нам на Господа роптать,

Да как обтерпишься, как вспомнишь малых деток:

Для них ведь, бедненьких, не для себя живешь:

Ну как без матери оставить малолеток?

Что делать? Надо жить, и снова крест возьмешь.

Вот так-то, батюшка, царевич, все мы живы

Одною жалостью: забудешь про себя,

Убогим, немощным всю жизнь отдашь, любя,

И полегоньку ты живешь себе счастливой,

И на душе твоей так ясно и легко…

Послушай — счастье здесь, сейчас недалеко:

Оно в прощенье, Сильвио…

Сильвио

Довольно!

Не сразу: выдержать нет силы — ты права —

Я знаю!.. Сердце жгут огнем твои слова.

Ложь, ложь вся жизнь моя, я чувствую невольно.

54

В автографе далее еще два ст.:

Будь добрым и простым. Молю тебя: живи

Не для себя — для них, для правды и любви:

55

В автографе после этого ст.:

В груди восторг все шире, шире,

От счастья плачу и смеюсь,

Мне все так ново в Божьем мире,

И грудью полною дышу, не надышусь.

56

В автографе после этого ст. еще три:

От этой пошлости и прозы,

Любить? Но как? в груди моей

Одна лишь злоба на людей.

57

В автографе после этого ст. большой фрагмент текста:

Налоги на крестьян — не бойся — мужички

Привыкли — все снесут — не новость и прижимки,

Неурожай, падеж скота…

Что делать нам — казна пуста —

Везде долги и недоимки.

А тут — банкеты да пиры,

Уж близко время карнавала —

Расходов много, денег мало,

Закон дремал до сей поры.

Зато, когда кредит поправим,

Великолепием пиров,

Иллюминацией балов

Твой век блистательный прославим.

Вот, государь, перо — бумагу подпиши.

Сильвио

И ты не шутишь? Как на жалкие гроши

Голодных бедняков

Канцлер

(перебивая)

Король, не волей человека

Творцом поставлено от века

Чтоб нас, дворян, кормил народ.

Бюджет мой налицо — я не боюсь проверки,

Должны мы дефицит покрыть: за каждый год

С двух плодороднейших провинций весь доход

Уходят на одни балы и фейерверки.

Царь, подписи я жду.

Сильвио

И я не знал,

Что в гнусных оргиях, без думы и печали

Я с шайкою рабов те крохи расточал,

Что кровью бедняки и потом добывали.

О, Боже!

Канцлер

(про себя)

Эй, да он опасный либерал!

58

В автографе вместо отточия следующие ст.:

Сильвио

Довольно

Терпела родина ваш гнет и произвол.

Обмана низкого я жертвой был невольно,

Но час возмездия настал,

И вы заплатите за каждый миг страданий

Поруганной земли. Рабы, при свете дня

Орудием слепым вы сделали меня,

Всех ваших гнусных злодеяний!

В автографе вместо отточия следующие ст., первый из которых изъят, а два других переработаны:

Нет! Изменить весь строй законов вековых,

Пересоздать всю жизнь, чтоб уменьшить страданья.

К блаженству, по пути свободы и сознанья

59

В автографе название картины: Народная площадь.

60

В автографе за репликой ремесленника — реплика Детей:

Дети

Бросим книги: душно в школе

Побежим скорее в поле.

Там подснежник уж готов

Улыбнется, как ребенок,

Чуть пробившись из пеленок,

Из растаявших снегов.

61

В автографе после этого ст. большой фрагмент:

Сильвио

Ты видишь — слезы покаянья

Смиренно царь тебе несет.

И угрызеньями томимый,

И уничтоженный во прах,

К твоим стопам непобедимый

Дрожа, я падаю в слезах.

Здесь на коленях пред тобою

Позор бесчисленных обид

Слезами жгучими я смою…

Прости, прости мне…

62

Далее в автографе следующий фрагмент:

Пусть даже смерть грозит — зато

Пред высшим счастьем оправданья —

Все наши жертвы, и страданья,

И кровь пролитая — ничто!

63

В автографе вместо отточия следующие завершающие ст.:

Я не владыка — прочь корона,

Учиться жизни и труду

К тебе, народ, я с выси трона

Простым работником иду.

64

В автографе ремарка начиналась словами: «Сложив царское одеяние и корону…»

65

В другой редакции перед первым четверостишием еще одна зачеркнутая строфа:

Мы знаем, знаем: безнадежностью

Нас встретит родина — и все ж

Опять с мучительною нежностью

Переступаем за рубеж.

а первая строфа отличалась от основного текста только последним ст.:

На край бледнеющих небес.

Эти два ст. в другом варианте:

Туда, где даль необозримая,

Туда, где мертвые поля, —

Вариант: «с татарами».

Вариант: как второе четверостишие основного текста.

В варианте эта строфа зачеркнута; первые два ст. этой строфы были:

Давно ль? И вот изменой черною

Ты изменила, предала.

В другой редакции эта строфа зачеркнута, но имела вар.:

Еще не смыв следы кровавые,

Не заглушив мятежный клич,

Ты вновь лобзаешь цепи ржавые,

И лижешь вновь казнящий бич.

Эта строфа зачеркнута.

В другой редакции эта строфа приведена к основному виду, кроме первого ст.:

Нет, во грехе тобой зачатые

66

Вариант стих. «Старинные октавы»

Content

Дмитрий Сергеевич Мережковский
ВАРИАНТЫ СТИХОТВОРЕНИЙ

ДВЕ НОЧИ

Вариант стих. «…Потух мой гнев, безумный, детский гнев…»

ЕЛКА (Легенда)

ТАНКРЕД И КЛОРИНДА

ТАНКРЕД

МАРК МАНЛИЙ

Вариант Петербургской поэмы «Смерть» Строфы LVI–LX второй песни

Вариант легенды «Франциск Ассизский»

СЕМЕЙНЫЕ ПОРТРЕТЫ

СИЛЬВИО фантастическая драма

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

ЧЕТВЕРТОЕ ДЕЙСТВИЕ

ЖИЗНЬ

Примечания