Эмма Драммонд

Прозрение

ПРОЛОГ

Казалось, лето 1882 года не внесет в жизнь мальчиков ничего нового или непривычного: поначалу это было самое обыкновенное лето, каких уже было много в их жизни в прошлые годы: та же череда длинных жарких дней, наполненных играми и поисками приключений, те же короткие темные ночи, когда можно так хорошо выспаться, не зная забот и тревог, отбивающих сон у взрослых… Да, это лето было так похоже на прошлые годы – пока не наступил тот июльский день…

Алекса всегда тянуло к озеру – к его загадочной, таинственной, запретной водной глади, серебрившейся среди густых зарослей кустарника, – но в этот жаркий день, когда зной казался совсем невыносимым, желание приблизиться к прохладной воде было сильнее чем когда-либо. Натянув поводья своего маленького пони, он посмотрел на Майлза, пытаясь поймать его взгляд. Но брат, казалось, не замечал его: он думал о чем-то своем.

В последнее время Алекса стало как-то особенно раздражать и беспокоить то отчуждение, которое появилось в отношениях с братом. Майлз посещал государственную школу; он считался одним из лучших учеников в своем классе; его ожидало блестящее будущее. Все вокруг только и делали, что говорили об этом – больше всех, пожалуй, их отец… И Алекс имел прекрасную возможность убедиться в том, что родители действительно довольны успехами своего первенца: тот гнедой мерин, на котором ехал сейчас Майлз, был подарен ему в награду за успехи в школе. Удивительное дело – Майлз всегда обо всем знал – о чем бы его ни спрашивали. Пожалуй, единственной областью, в которой Алекс мог превзойти старшего брата, был спорт: он всегда выигрывал у Майлза партии в крикет, всегда обгонял его, всегда дальше и выше прыгал… Только этим и мог он утешаться. И все же как хотелось Алексу, чтобы этот умник Майлз не был таким задумчивым во время их совместных прогулок. У Алекса все время было ощущение, что брат, ехавший на несколько шагов впереди на своем мерине, вообще не помнит о его существовании.

– Поехали к озеру! – громко крикнул Алекс.

– Что-что? – Казалось, Майлз только что проснулся. Посмотрев на брата, он немного помолчал и произнес: – Знаешь, а может, не стоит? Губернатору это может не понравиться.

Опять это словечко! В последнее время Майлз стал называть отца «Губернатором», и Алекс никак не мог привыкнуть к этому. Действительно, это выражение казалось ему, восьмилетнему мальчику, воспитывавшемуся дома, странным и неуместным. Майлз, который был на четыре года старше и выглядел самым настоящим юным щеголем в своей форменной куртке Итонского колледжа, произносил это словечко спокойно и уверенно. И именно в этот момент младший почувствовал, что он просто обязан настоять на своем.

– Что касается меня, то я еду к озеру! Я совсем зажарился на этом солнцепеке. Не хочешь – дело твое. Можешь ехать домой.

Майлз добродушно рассмеялся:

– Ладно, если тебе так уж невмоготу, – поехали, пополощем ноги в водичке…

– Поехали! – радостно отозвался Алекс, переводя своего пони в легкий галоп и направляя его на тропинку, ведущую к озеру. Он победил – он смог настоять на своем! От радости у мальчика захватило дух…

– Знаешь, Майлз, – говорил он несколькими минутами позже, слезая с седла, – уж слишком ты взрослый. Еще немножко, и станешь просто невыносимым занудой!

Не успел он договорить эти слова, как Майлз схватил его за воротник и поволок к воде, слегка подталкивая в спину и грозясь окунуть лицом в грязь… Началась одна из обычных мальчишеских потасовок; братья отчаянно лупили друг друга, прекрасно понимая, что эти удары лишь свидетельствуют об их взаимной любви и преданности. Впрочем, даже валяясь на грязной земле, Алекс не без удовольствия отметил, что несмотря на разницу в возрасте он уже может противостоять Майлзу: еще немного, и он станет сильнее своего хрупкого брата.

Неизвестно, сколько времени продолжалась бы потасовка, если бы Алекс не заметил плоскодонку, мерно покачивавшуюся за прибрежными зарослями. Он проворно вскочил на ноги и, указывая на лодку рукой, крикнул:

– Давай покатаемся! Вот здорово будет! – Потом, немного отдышавшись, добавил: – Уверен, на этот раз тебе просто нечего будет возразить.

– Отчего же? – с серьезным видом возразил Майлз, поднимаясь с земли. – По-моему, это не самое удачное предложение. Ты же знаешь, что озеро очень большое… и опасное.

Алекс с презрением посмотрел на старшего брата:

– Ты становишься похожим на девчонку! Не иначе как переучился в своем колледже.

Но резкий выпад Алекса нисколько не смутил Майлза.

– Причем здесь колледж, лягушонок? – с невозмутимым видом парировал он. – Разве ты сам не слышал, что Губернатор запрещает нам играть на озере? Это он говорит, что оно очень опасно.

Алекс внимательно посмотрел на водную гладь:

– Опасно?… Но посмотри, как здесь все спокойно. Ни единой волны – что же здесь может быть опасного?

Алексу ужасно хотелось отплыть на несколько ярдов от берега и, свесившись за борт, окунуть руку в прохладную воду… После утомительной конной прогулки ему было просто необходимо подольше побыть у этого озера, и привязанная к прибрежной коряге плоскодонка казалась мальчику подарком судьбы. Все доводы Майлза казались ему лишенными какого бы то ни было смысла.

– О какой опасности ты говоришь? Посмотри, какая прекрасная погода! И потом, мы ведь не будем заплывать далеко. Давай условимся: ты будешь капитаном, а я – матросом. Буду выполнять все твои команды – идет?

Майлз нерешительно возразил:

– Не знаю… Ведь нам же было сказано: держитесь подальше от этого озера…

– Когда это было?! Мы ведь тогда были еще совсем маленькими! – настаивал восьмилетний мальчишка. – Сейчас – совсем другое дело! Да я ни на минутку не сомневаюсь, что отец сразу же отпустил бы нас к этому озеру. Впрочем, если ты боишься… – добавил он полушепотом, – тогда, конечно…

– Ладно, садись в лодку! – прервал его Майлз. – Только помни о своем обещании: ты будешь выполнять все мои приказы.

Алекс решил не спорить со старшим братом – он проворно вскочил в плоскодонку и сразу же свесился за борт, окуная пальцы в прохладную воду. От этого отражение его лица исказилось, как в кривом зеркале, и растянулось почти до берега, где зеленоватая вода заиграла и пошла кругами. Глядя в воду, Алекс скорчил смешную гримасу – отражение получилось еще смешнее.

– Почему это происходит, Майлз? – спросил он, не отрывая глаз от воды. Старший брат дал обстоятельный ответ.

– До чего же любопытная вещь эта вода! – продолжал Алекс, в то время как лодка выплыла на солнце из тени деревьев, – с одной стороны, она совершенно бесцветна, а с другой – может принимать любые оттенки… Если вылить ее на землю, она вся просачивается внутрь, но откуда же тогда берутся озера?.. И потом, почем лодка плывет, а человек тонет? Правда, забавно?

– Если разобраться во всем с научной точки зрения, то ничего забавного в этом нет, – с серьезным видом проговорил Майлз, отталкиваясь шестом от илистого дна.

Со времени последних каникул в голосе старшего брата появилась мужественная хрипотца. Алекс все отдал бы за то, чтобы и у него был такой же голос! Будь у него такой голос, и он бы не постеснялся назвать отца Губернатором! Ловко перекатившись к другому борту плоскодонки, мальчик свесил голову за борт и стал всматриваться в зеленоватую гладь воды.

– Что же здесь опасного?! Ты только посмотри!

– Если ты будешь так крутиться, нам действительно угрожает опасность, – заметил Майлз. – Ты что, не знаешь о том, что лодки имеют свойство переворачиваться?

– Эта лодка ни за что не перевернется.

– Эта лодка уже однажды переворачивалась, – растягивая слова произнес Майлз. – Служанка, утонувшая сто лет тому назад в этом озере, упала в воду именно из нее.

Алекс поднял голову и попытался смотреть прямо на солнце, но уже через несколько мгновений от этой затеи ему пришлось отказаться: глаза его стали слезиться и он крепко зажмурился…

– Именно эта? – проговорил он, вновь открывая глаза и глядя на блестевшую на солнце водную гладь. – Что-то я сильно сомневаюсь, чтобы этой плоскодонке было сто лет! Веками стоят только замки… Да и потом, та девушка сама прыгнула в воду. – Неожиданно для самого себя Алекс ужаснулся произнесенным словам, так что даже забыл о том, что только что поставил рекорд по глядению на солнце. Мальчик оторвал взгляд от водной поверхности и, щуря глаза, посмотрел на старшего брата. Ему было необходимо получить ответ на этот вопрос. – Неужели это так страшно быть обманутой? – проговорил он. – Неужели от этого можно утопиться в озере?!

Майлз начал с серьезным видом что-то объяснять, но Алекс перебил его.

– Что значит «обмануть девушку»? – спросил он старшего брата. – То есть, я хочу спросить о другом: этот обманщик ведь был из нашего рода, правда?

– Да, говорят, это был наш с тобой прапрадед, – проговорил Майлз. – Но понимаешь… она ведь была всего лишь служанкой… Вообще-то во всей этой истории не было ничего удивительного – такое случалось довольно часто… Впрочем, со временем ты сам все поймешь. По-моему, она была просто очень глупа – утопиться из-за такого… К тому же вполне возможно, что сэр Гэвин не имел к ней никакого отношения, а во всем был виноват какой-нибудь деревенский парень.

– В чем виноват?

– Ну как же! В том, что бедная служанка утопилась! – произнес Майлз с наигранным драматизмом в голосе. – Неужели ты не слышал, что в деревне часто видят ее призрак? Так что вполне вероятно, что она не случайно приходит туда – наверное, навещает дом обидчика…

– Как ты сказал: призрак? – Алекс сел в лодке. Глаза уже не так болели от солнца, и он мог теперь лучше рассмотреть черты лица брата.

– Ее тело так и не было найдено, – продолжил Майлз. – Его отнесло куда-то на середину озера и затянуло в густые водоросли…

Алекс, словно ошпаренный, резко отдернул руку от воды:

– Но если ее тело до сих пор лежит в этом озере, то почему же призрак появляется в деревне?

Майлз лукаво прищурился и опустил шест в воду:

– Здесь, на озере, он тоже иногда появляется. Как раз в такие тихие безоблачные дни… Многие видели, как из-под воды высовывалась ее рука, словно старалась схватить кого-то… Упаси Бог оказаться рядом: вмиг на дно утащит!

У Алекса от страха перехватило дыхание: в нескольких ярдах от лодки из воды торчала сухая коряга, действительно напоминавшая женскую руку со скрюченными тонкими пальцами. Плоскодонка была на самой середине озера – до берега было далеко, и мальчику вдруг остро захотелось вернуться на берег.

– По-моему, пора возвращаться, – проговорил он, стараясь придать своему голосу спокойствие. – Наши лошадки того и гляди переохладятся, а Роберт всегда устраивает много шума по такому поводу.

Майлз снова воткнул шест в дно пруда и оттолкнулся: плоскодонка заскользила еще дальше от берега.

– Ты ведь, кажется, собирался быть матросом, Алекс? – проговорил старший брат. – Или уже забыл? Так вот, будь любезен выполнять все мои команды. Мне кажется, самое время обследовать тот участок дна, на котором должно лежать тело несчастной девушки, опутанное водорослями. Может, и нам удастся увидеть руку утопленницы? Вот было бы здорово, правда?

Алекса стало немного подташнивать. В этот день солнце пекло особенно сильно, а он еще возле самого дома – едва скрылась за поворотом дороги конюшня – имел неосторожность скинуть с себя белую полотняную панаму, без которой родители строго-настрого запрещали ему выходить из дома в жару. Озеро казалось мальчику необъятным; он почувствовал что-то зловещее в его безмятежной глади.

– Послушай, Майлз, – пробормотал Алекс, – по-моему, мы заплыли слишком далеко от берега. Когда отец говорил об опасности, он скорее всего имел в виду именно это: не надо нам так далеко заплывать…

– Что это с тобой? – Майлз удивленно посмотрел на брата. Полчаса назад ты утверждал, что все эти запреты и предостережения не имеют к нам больше никакого отношения, что мы теперь большие и можем сами решать, как нам быть…

– Да, но…

Алекс не успел закончить фразу: Майлз в очередной раз вытащил шест из илистого дна и, нацелив его конец далеко вперед, резко опустил под воду. Но тут произошло что-то страшное и неожиданное – конец палки, не найдя опоры, ушел в какую-то подводную яму… Майлз не удержал равновесия и, по-прежнему сжимая в руках шест, вывалился за борт. Плоскодонка медленно заскользила вперед, оставив барахтающегося мальчика позади.

Сначала Алекс просто не поверил своим глазам, но, опомнившись через секунду, он закричал что было мочи:

– Майлз! Майлз! Я не могу остановить лодку. Плыви сюда.

Старший брат стал изо всех сил грести руками, но – о ужас! – оставался на прежнем месте.

– Алекс! Помоги мне! – крикнул он вслед удалявшейся плоскодонке.

Но расстояние между ними по-прежнему увеличивалось. Алекс, не раздумывая ни минуты, прыгнул в воду, сознавая только одно: ему нужно быть рядом с братом. Вода обожгла его тело: казалось, дружелюбное веселое солнце бессильно перед бесцветным холодом этого таинственного озера.

Вне себя от страха, он поплыл в сторону Майлза, но просторная матросская рубашка, снять которую ему даже не пришло в голову, раздулась пузырем и сковывала его движения… Наконец он все же добрался до брата.

Старший мальчик был бел как полотно: тяжело дыша, он изо всех сил вцепился в Алекса.

– Я не могу сдвинуться с места. Я зацепился за что-то ногами, – прохрипел он. – Алекс, вытащи меня отсюда!

Алекс понял в этот миг, что он недооценивал физическую силу старшего брата: когда полчаса назад на берегу они боролись, ему казалось, что силы их приблизительно равны – но теперь… Теперь Майлз железной хваткой вцепился в его плечи и потянул вниз… Через какое-то мгновение Алекс почувствовал, что ледяная вода подступила к самому его носу. Еще какая-то доля секунды – и он уже был под водой: в глазах потемнело, он задыхался. Что-то скользкое коснулось его ног, и он вспомнил о мертвой служанке, которая лежит здесь на дне уже сотню лет.

Алекс вынырнул на поверхность и глубоко вздохнул. Но он тут же наглотался воды – Майлз по-прежнему крепко сжимал его за плечи и тянул вниз… Братья снова пошли под воду. На этот раз все было еще хуже: кровь стучала у Алекса в ушах, глаза застилал красноватый туман. Чьи-то скользкие пальцы оплелись вокруг его ног… Алекс в ужасе попытался вырваться на поверхность и тут понял, что это Майлз тянул его за ноги. Ему нужно было во что бы то ни стало освободиться от этих цепких рук…

Алекс изо всех сил забил руками и ногами и наконец ему удалось вырваться и выплыть на поверхность. Теперь он мог посмотреть на брата: он стал еще бледнее, а в глазах, которые, казалось, вылезали из орбит, стоял неописуемый ужас.

– Вытащи меня, – хрипел он. – Вытащи меня отсюда!

Обезумев от ужаса и зная, что стоит позволить брату схватить его – и все будет кончено, Алекс развернулся и поплыл к плоскодонке: ему пришла в голову мысль подтолкнуть лодку к Майлзу. Из его глаз от напряжения текли слезы, к горлу подкатывал комок, но отчаянные крики брата гнали Алекса вперед.

Лодку относило в сторону. Алекс думал, что ему никогда не доплыть до нее, и от этой мысли плакал еще сильнее.

– О Господи, помоги мне! – взмолился он.

Когда наконец Алекс добрался до плоскодонки, силы оставили его. Он старался подтолкнуть ее туда, где Майлз все еще боролся за свою жизнь, но не мог сдвинуть лодку с места. Задыхаясь, рыдая, молясь про себя, он пытался залезть в плоскодонку. Если бы его левая нога не наткнулась на какую-то подводную корягу, он ни за что бы не смог этого сделать. На ощупь коряга напоминала костлявую руку. Вскрикнув от отвращения, он перевалился через борт и упал на дно лодки. Он лежал там, представляя всех подводных чудовищ, с которыми ему предстояло бороться, пока его надсадное дыхание немного не успокоилось.

И тут он вспомнил о Майлзе. Встав на колени, он перегнулся за борт и стал грести руками. Но его неимоверные усилия привели лишь к тому, что лодка стала медленно поворачиваться в сторону. Алекс был слишком мал, чтобы грести одновременно с обоих бортов лодки, и она продолжала крутиться на месте, пока он вдруг не осознал, что наступила полная тишина. Охваченный страхом, он перестал грести и повернул голову… Майлз исчез.

Дрожа всем телом, он глядел на гладкую спокойную поверхность воды и думал о том, что все это, должно быть, привиделось ему в одном из ночных кошмаров, которые время от времени мучили его. В любой момент он может проснуться и ощутить уютное тепло своей пижамы, увидеть знакомую спальню, мебель, мерцающую в мягком свете ночника, который всегда зажигали для него.

Съежившись в мокрой одежде, Алекс бормотал все молитвы, какие были ему известны, и слова, которые произносил в своих проповедях приходской священник. Тогда, во время служб, Алекс часто бывал рассеянным, но сейчас цеплялся за все те слова священника, которые остались в его памяти…

«О Господи, сделай так, чтобы я проснулся!» И тут до его слуха донесся какой-то шум, какой-то звук из реального мира: это ржали стоявшие на берегу пони…

Вечерние тени удлинялись, и Алексу показалось, что озеро увеличилось, выросло вширь, превратившись постепенно в огромный океан, поглотивший всю землю. Куда ни бросал Алекс свой взгляд, повсюду ему чудились отвратительные твари, выплывающие из-под воды, и у него не хватало смелости посмотреть из-за борта лодки в темноту, со всех сторон окружавшую его плавучий остров, так как он боялся того, что могло вдруг предстать его глазам. С берега подул холодный ветерок, и кожа Алекса покрылась мурашками. Темнело. По щекам мальчика текли слезы: мысль о смерти Майлза причиняла ему невыносимую боль. Когда окончательно стемнело, он со всей ясностью понял, что от этого кошмара ему уже никогда не очнуться… Никогда!

Внезапно в черноту ночи ворвались чьи-то крики, блеск фонарей. Алекс отчетливо слышал свое имя и имя Майлза, но не мог заставить себя произнести ни единого звука. Вскоре он увидел их… Они плыли на большой лодке, освещая курящийся над водой туман ярким фонарем. Картер, тот, кто был в этой лодке за матроса, протянул к нему руки… После этого он ничего не помнил вплоть до того момента, когда великан десяти футов росту в развевающемся плаще, с желтым лицом, казавшимся совершенно незнакомым в свете фонарей, взял его за плечи и затряс так сильно, что голова мальчика чуть не оторвалась от шеи.

– Где Майлз? Ответь мне, мальчик? Где твой брат? Но язык не слушался Алекса – он даже не мог разжать застывших губ. Отец, вдруг превратившийся в какое-то страшное, похожее на дьявола существо, навис над Алексом темной громадой. Рядом с отцом стояла огромная вороная лошадь. Окаменев от страха, Алекс уткнулся лицом в полы плаща Картера, который проговорил:

– Мальчик в шоке, сэр Четсворт. Сейчас мы все равно ничего от него не добьемся.

Но кто-то опять схватил его и оттащил. Эти руки напомнили Алексу другие, так же крепко хватавшие его за шею… Он снова задрожал, да так сильно, что зубы его застучали. Сейчас ему так нужна была няня – мягкая и добрая, пахнущая цветами, рядом с которой так спокойно и хорошо.

– Перестань плакать, сынок, и расскажи, что случилось с твоим братом. Где он?

Но Алекс не мог перестать плакать: он очень старался, но слезы продолжали струиться из его глаз. Отец казался ему частью этого кошмара – он так походил сейчас на какого-то злого желтолицего демона… Даже голос его казался мальчику совершенно чужим и незнакомым.

– Сэр Четсворт, я нашел в плоскодонке шляпу вашего сына, – тихо произнес кто-то. – Судя по всему, они были там вместе…

Отец тотчас же отпустил Алекса и нечеловеческим голосом закричал:

– Господи! Мой сын! Мой сын!

– Я распоряжусь подогнать сюда побольше лодок, сэр, – произнес еще чей-то голос. – Люди уже посланы за дополнительными фонарями. Если он действительно где-то здесь, мы обязательно его найдем.

Люди ушли, унося с собой желтый свет фонарей. Мальчик остался один. Совсем один… Внезапно он осознал это и прислонился к теплому боку лошади – иначе бы он не мог согреться. Он оставался там, сжимая в закоченевших руках подпругу, до тех пор, пока кто-то не подошел к нему, неся шерстяное одеяло и ласково приговаривая:

– Пойдемте, мастер Александр… Пойдемте домой вместе со старым Сэмсоном. Ведь не собираетесь же вы провести всю ночь на этом берегу…

В день похорон шел проливной дождь. Казалось, вместе с уходом из жизни Майлза Рассела ушло и лето… Алекс стоял в промокшем насквозь черном костюме и сквозь струи дождя наблюдал за погребальной церемонией. Сам по себе этот обряд мало что говорил его сердцу: какие-то люди опускали какой-то полированный ящик в глубокую яму… Мрачный и непонятный ритуал вселял в душу мальчика страх.

Но кошмар еще не закончился. Алекс заметил, что все посматривают на него как-то косо. Никогда еще ему не было так одиноко. Даже няня говорила вполголоса и все время плакала. До чего же не походила она на ту обычную няню, которая могла в любое время утешить, ободрить, развеселить… Стоило Алексу закрыть глаза, как перед ним возникала страшная рука, тянущаяся к нему из-под темной воды… Каждую ночь он видел теперь во сне этот кошмар и, в ужасе просыпаясь, подолгу пристально глядел на ночник… Как хотелось ему, чтобы Майлз вернулся обратно, – ведь сейчас вот-вот должны были наступить очередные каникулы…

Ливень не прекратился и на следующий день, но сэр Четсворт был непреклонен: он требовал, чтобы его приказ был выполнен во что бы то ни стало. Слуга, которому было поручено выполнить волю хозяина, вскоре вернулся ни с чем: как только они с Алексом дошли до озера, Алекса охватил такой ужас, что они повернули обратно.

– Что это значит?! – взорвался сэр Четсворт. – Разве тебя не учили, что нельзя пасовать перед трудностями?! Если ребенок свалился с пони, его нужно тотчас же посадить обратно в седло – в противном случае он никогда не научится ездить верхом. Мальчишку надо заставить войти в воду, понял? За-ста-вить! Его брат утонул, спасая его жизнь; никогда впредь он не должен стать причиной подобной трагедии.

Бившегося в исступлении Алекса снова понесли к озеру, и слуга скрепя сердце насильно окунул его в воду. Но через несколько минут он устал от борьбы и вынес обезумевшего от ужаса ребенка из воды. В тот же день еще одного слугу, более строгого, чем его предшественник, послали с мальчиком на озеро. Но и он через четверть часа вернулся и доложил, что мастер Александр, кажется, занемог.

Ночью у Алекса начался жар – он пролежал в постели несколько недель. Когда наконец мальчику стало немного полегче и он стал подниматься на ноги, ему сообщили, что по распоряжению отца он должен будет отправиться на учебу в школу. Сам отец уехал к тому времени в Лондон, так что провожать Алекса до поезда выпало на долю управляющего: он посадил его в вагон и пожелал успехов в учебе…

День рождения Алекса приходился на рождественские каникулы. Вот и сейчас, когда ему исполнялось двенадцать, он был дома. Вместе с Алексом на каникулы приехал его однокашник, родители которого уехали за границу. Во время школьных каникул сэр Четсворт редко наведывался в Холлворт, а если и случалось ему по каким-нибудь делам оказаться в поместье, он не общался с сыном, ограничиваясь лишь непродолжительными встречами за обедом, когда каждый из них – отец и сын – сидели на противоположных концах длинного стола, почти не разговаривая.

К удивлению мальчика, в этом году ко дню его рождения было приурочено праздничное чаепитие. Алекс подозревал, что дело здесь не обошлось без влияния двух его тетушек, которые привезли с собой кузину Джудит и одну из ее школьных подруг.

– Как здорово, что будет двое девчонок! – радостно воскликнул, услышав эту новость, Перси Кэлторп, однокашник Алекса. – Кстати, Рассел, а какие они: хорошенькие или смешные? Девчонки всегда бывают либо хорошенькими, либо смешными – ни разу не встречал такую, в которой сочетались бы оба эти свойства… – добавил он с умным видом.

– Понятия не имею, Кэлторп. Я не видел свою кузину вот уже целую вечность. А ее подруга, вполне возможно, окажется безобразной и скучной.

Но обе девочки оказались весьма хорошенькими, и хотя они смущались в обществе рослых мальчиков, уже сейчас обещавших через пару лет вымахать до шести футов росту, им было приятно находиться с ними рядом. Но веселье явно не клеилось: все было слишком скучно и чопорно. Девочки долго толкались у дверей, снимая свои отороченные мехом накидки, после чего протянули Алексу подарок – подзорную трубу в красивом футляре.

– Надо же! – воскликнул Алекс. – Огромное спасибо! А я, честно говоря, всегда был уверен, что девчонки на такие подарки не способны. Дарят обычно всякую чепуху—мыло, например…

Девочки звонко рассмеялись и торжественно пообещали никогда не дарить Алексу мыло… Дети вчетвером подошли к одному из больших французских окон и стали проверять работу подзорной трубы, разглядывая окрестности… Но тут в комнату медленно вошел сэр Четсворт. Алекс, пытавшийся установить очередность в пользовании новой игрушкой, неожиданно замолчал – его настроение передалось остальным… Дети перестали шутить и смеяться, на смену недавнему веселью пришла вежливая сдержанность…

Вскоре подали чай – ароматный напиток немного развеселил собравшихся, но тут настало время задувать свечи на именинном пироге, и сэр Четсворт задумчиво произнес:

– Я вспоминаю сейчас последний день рождения твоего брата. Ему тогда тоже исполнялось двенадцать. Да, как будто и не прошло с тех пор целых четыре года… Майлз задул все свечи одним дыханием. Посмотрим, что выйдет у тебя, Александр.

Но одна свеча упорно не хотела гаснуть. И всем присутствующим в этой комнате стало не по себе при виде выражения безнадежности в глазах мальчика, с которым он посмотрел на эту свечу, прежде чем загасил ее пальцами.

В полной тишине раздались хлопки в ладоши: это была Джудит.

– Может быть, поприветствуем именинника? – предложила она, но ее мать перевела разговор на изящество узоров из крема, украшавших пирог, что только еще более усугубило всеобщее замешательство.

– Сейчас ему было бы уже шестнадцать, – продолжал рассуждать сэр Четсворт. – Он готовился бы к поступлению в университет. Какая светлая голова была у мальчика!

– Четсворт, – мягко перебила его одна из тетушек. – Сегодня ведь день рождения Александра. Это радостный день, праздник.

Гости пытались изобразить веселье и непринужденность, но это у них плохо получалось. Алекс погрузился в молчание. Когда после окончания чаепития дети перешли в библиотеку, где им было предложено поиграть в бирюльки, Джудит спросила:

– Тебе грустно, Алекс?

– Да что ты! Вы ведь подарили мне такую замечательную вещь.

– Это была моя идея, – застенчиво проговорила Джудит. – И все-таки ты какой-то грустный. – Джудит было всего десять лет, и она не умела скрывать свои чувства.

– Извини… Может быть, я чем-то тебя обидел?

– Ну что ты… Просто ты был такой веселый, пока не настало время задувать свечи. Тебе не нравится их задувать? Может быть, мальчики считают, что это какая-то несерьезная детская забава?

Алекс кивнул:

– Да, наверное, в этом все и дело.

Тем временем Перси Кэлторп наклонился к уху подружки Джудит и громким шепотом говорил:

– Понимаешь, это очень неприятная история… Он утонул в озере, спасая жизнь Расселу…

– Ах! – вздохнула девочка и нервно хихикнула.

– А еще в этом озере утопилась одна горничная. Один из предков Рассела плохо с ней обошелся… В общем, сама понимаешь. Говорят, ее призрак частенько гуляет по этим коридорам.

– Какой ужас! – воскликнула девочка.

– А что подарил тебе на день рождения папа? – спросила Джудит.

– Целую кучу энциклопедических словарей.

– Не больно интересный подарок!

– Они прекрасно изданы, – словно защищаясь, проговорил Алекс.

– Понятно…

– Это очень нужные книги. В этом году я не очень хорошо сдал экзамены, вот Губернатор и подумал… В общем, я хочу сказать, что теперь вместо того, чтобы каждый раз бегать в школьную библиотеку, я смогу заглянуть в одну из этих книг. Так что это очень полезный подарок.

– А тебе нравится в школе?

Вопрос кузины поставил Алекса в тупик.

– Честно говоря, я никогда об этом не думал. Это наша обязанность – от нее никуда не денешься… И потом, это очень хорошая школа. В ней учился мой брат. Знаешь, его имя занесено в почетный список…

– Может быть, и твое имя будет туда занесено. Алекс покачал головой:

– Мое? Сильно сомневаюсь. – С этими словами он распахнул настежь двери библиотеки, пропуская Джудит вперед. На одной из полок стояла коробка с бирюльками. – Может быть, мы уже выросли из таких игр, – сказал Алекс, показывая на коробку, – но, в конце концов, можно и в бирюльки поиграть. Все равно больше нам заняться нечем.

– Если бы сейчас стояли морозы, – проговорил Перси Кэлторп, – мы могли бы покататься на коньках по озеру. Вот было бы здорово!

Бирюльки вывалились из коробки, и дети принялись подбирать их с пола. Джудит заметила, что у Алекса трясутся пальцы, и почувствовала огромное желание съездить по физиономии Перси Кэлторпа. Что же касается самого Перси, то он с таким увлечением сжимал руку подружки Джудит, что не замечал ничего вокруг…

– Но, сэр, у меня больше никогда не будет такого шанса, – пытался возразить Алекс.

– Пожалуйста, не надо драматизировать! Германия находится не за семью морями, и я нисколько не сомневаюсь, что к тому времени, как ты закончишь учебу, Шварцвальд останется на своем месте.

Отец и сын стояли совсем рядом, и Алекс смотрел прямо в глаза сэру Четсворту. Юноше исполнилось уже семнадцать, он был почти шести футов ростом и был прекрасно сложен. Его глубокий низкий голос внушал доверие, в характере его сочетались добродушие и решительность. И все же каждый раз, когда он оказывался с глазу на глаз с сэром Четсвортом, вся его решительность куда-то исчезала и он снова чувствовал себя маленьким мальчиком, – мальчиком, которому следовало бы отправиться на тот свет вместо своего старшего брата.

– Но, сэр, мне казалось, что отправиться вместе с Чалмерсом в Германию на соревнования по фехтованию на рапирах было бы так замечательно… – выложил свой последний козырь Алекс. Он прекрасно понимал, что ничего больше не сможет придумать.

– На рапирах? – переспросил сэр Четсворт. – Ты никуда не поедешь. Это увлечение старомодным оружием совершенно нелепо. Я не дам тебе денег на это развлечение для изнеженных лодырей.

Алекс покраснел:

– Для того чтобы фехтовать, нужно быть очень сильным и тренированным. Если бы вы сами побывали на таком соревновании… Немцы – отличные фехтовальщики, но я надеюсь, что в этом году мы сможем победить их. Речь идет о чести нации, сэр. Я думал… я думал, вам будет приятно узнать о том, что меня включили в состав сборной. Мне ведь всего семнадцать…

– Как раз в семнадцать молодому человеку и следует позаботиться о своем будущем, а не тратить время на всякие глупости, которые к лицу лишь какому-нибудь французу. Александр, неужели ты забыл о своем долге? К величайшему несчастью, твой брат погиб; будь он жив, он унаследовал бы то, что должно было достаться ему по праву старшинства. Самое меньшее, что ты можешь сделать в его память, – это постараться достичь того, чего мог бы достичь он, даже если твои старания и не увенчаются успехом.

Алекс с отчаянием посмотрел на отца:

– Сэр, я никогда не смогу заменить вам Майлза… Лицо старого сэра Четсворта, которому орлиный нос придавал что-то хищное, посуровело.

– Я никогда не сомневался в этом с того самого дня, как мы потеряли твоего брата. У него были блестящие способности, и он всегда очень хорошо понимал, чего от него ожидают. Ему бы никогда не пришло в голову пожертвовать своими обязанностями в угоду себялюбивым прихотям. И вместо того чтобы думать об этом чемпионате, – он произнес это слово с особым сарказмом, – я бы посоветовал тебе засесть за книги. Предстоящий год будет решающим в твоей жизни, и если ты хочешь поступить в университет, тебе просто насущно необходимо повысить свой плачевно убогий умственный уровень.

– Но я уже пообещал, что войду в одну из британских команд… – жалобно проговорил Алекс.

– Очень жаль, – сухо прервал его сэр Четсворт. – Теперь тебе придется извиниться перед своими товарищами за то, что ты ввел их в заблуждение. Как жаль, что девять лет назад ты не испытывал такой любви к занятиям спортом. Может быть, тогда твой брат до сих пор был бы жив… – С этими словами сэр Четсворт вышел из комнаты.

Алекс подошел к окну и стал смотреть на родовые земли, которым суждено было со временем стать его собственностью… Бог свидетель, Алексу от всего сердца хотелось быть достойным памяти своего старшего брата, но все его попытки неизменно оканчивались неуспехом. Семнадцать лет – такой возраст, когда уже нельзя плакать, но Алекс почувствовал, как к горлу его подступил комок… Он крепко зажмурил глаза и прижался лбом к холодному стеклу. Помимо всего прочего, ему было очень жаль, что чемпионат в Германии будет проходить без его участия.

– Алекс, я не могу. Мне страшно…

Он посмотрел в ее большие синие глаза, – глаза, не умевшие хранить секреты, и почувствовал, как сердце его тает. Он был влюблен в нее так сильно, что забывал обо всем на свете. На протяжении всего семестра он тщетно пытался сосредоточиться на лекциях… Он много прогуливал, а когда по утрам он все-таки иногда заставлял себя сесть за курсовую работу, воспоминания об аромате ее духов, о ее темных мягких волосах не давали ему покоя…

Алекс мог считать себя самым счастливым человеком на земле – ведь она отвечала ему взаимностью… И он не мог больше терпеть… Она была продавщицей в кондитерской, причем в одной из самых дорогих в Кембридже, и у нее были строгие и добропорядочные родители. О том, чтобы снять комнату на выходные дни в какой-нибудь тихой гостинице, не могло быть и речи. Да и Алексу хотелось совсем не этого в отношениях с ней. На прошлой неделе, когда они сидели рядом и ели оладьи, глядя на потрескивавший в камине огонь, он сделал ей предложение, и они стали строить планы на будущее. Алекс собирался бросить учебу в университете и поступить на работу в железнодорожную компанию – железные дороги интересовали его с. детства. Дядя одного из его однокашников мог составить Алексу протекцию в этом деле, и единственное, что ему было сейчас нужно, – это получить небольшую ссуду от сэра Четсворта на покупку небольшого домика, где они с молодой женой могли бы начать счастливую супружескую жизнь.

Девушка с самого начала высказала серьезные сомнения по поводу того, что добиться райской жизни будет так легко. Но Алекс стал рьяно доказывать, что стоит его отцу только увидеть ее синие глаза, как сердце его тотчас же растает. Но при одной мысли о том, что ей придется встретиться в «сэром» и попить с ним чаю в здании парламента, юную продавщицу охватил трепет.

– Чего ты боишься, дорогая? – засмеялся Алекс, нежно целуя ее в щеку. – Мой отец—простой смертный, а не какой-нибудь сказочный великан-людоед.

Он весело смеялся и тогда, когда они переходили Вестминстерский мост, но сердце его тревожно стучало в груди от дурных предчувствий. Понимая, что заручиться разрешением отца на поступление в железнодорожную компанию будет не так-то просто, он заранее отправил ему письмо, в котором просил сэра Четсворта принять его вместе со своей ближайшей подругой мисс Эспел. Приглашение на чай в здании парламента было подписано секретарем сэра Четсворта – это уже не сулило ничего хорошего, – но все-таки Алекс по-прежнему был уверен, что даже его суровый отец не устоит перед чарами Элисон… Он давно обратил внимание на то, что сэр Четсворт – обычно такой решительный и гордый—всегда начинает смущаться в обществе представительниц слабого пола. И все же эта уверенность начала испаряться, как бывало всегда, когда Алекс пытался объясниться с отцом.

Молодые люди прошли в мрачную чайную комнату. Кроме них в этот час здесь присутствовало всего несколько депутатов парламента: они пили чай с сандвичами с кресс-салатом или гренками. Алексу и Элисон предложили присесть за столик в углу, и они стали ждать… Они ждали уже сорок пять минут… Раза два к ним подходил официант, спрашивая, не желают ли они заказать что-нибудь, но Алекс отвечал, что они просто ждут сэра Четсворта Рассела. Ожидание становилось утомительным, разговор не клеился: Элисон побледнела, Алекс чувствовал себя неловко и начинал понемногу терять терпение. Он откашлялся и сказал, что дебаты в парламенте, должно быть, затянулись. Стараясь не показать девушке своего волнения, он встал из-за стола, чтобы попросить передать секретарю отца записку.

Прошло еще минут двадцать, прежде чем появился сэр Рассел: он осмотрелся по сторонам и не спеша подошел к столику, за которым сидели Алекс и Элисон.

– Что случилось, Александр? – спросил он, не обращая никакого внимания на девушку. – У тебя какое-то срочное дело ко мне?

Эти слова застали Алекса врасплох: он не сразу нашелся что ответить.

– Сэр… я ведь отправил вам письмо, – пробормотал он. – Насколько я понял, вы сами пригласили нас на чай… – Он повернулся к Элисон. – Я, собственно, хотел познакомить вас с мисс Эспел. Обо всем этом было сказано в письме…

– Письмо?! – сэр Четсворт поднял брови. – Я никогда не разбираю свою почту – это работа Фредерика; он передает мне только самые важные послания, а на остальные отвечает сам. Должно быть, произошла какая-то ошибка.

В голосе сэра Четсворта не было ни сожаления об ошибке, ни радости от того, что его пришел навестить единственный сын…

Алекс представил Элисон отцу, но Элисон, казалось, еще никогда в жизни не была столь неуклюжей и нервной. В одно мгновение она превратилась в неотесанную, что-то невнятно бормочущую девушку из магазина, каждым своим словом выдающую свое низкое происхождение.

– Здравствуйте, сэр Рассел, – проговорила Элисон. При этих словах у Алекса заныло сердце – ведь он миллион раз повторил ей, что к его отцу следует обращаться «сэр Четсворт»! Даже сам голос Элисон звучал неестественно в присутствии его отца, и Алекс теперь словно видел ее его глазами и от этого нервничал все больше и больше. Все вышло совсем не так, как ему хотелось.

Все трое стояли возле столика – сэр Четсворт дал понять, что он не намерен присаживаться. Он внимательно посмотрел на Алекса и произнес:

– Насколько я понимаю, у мисс…

– Мисс Эспел, – подсказал Алекс.

– …у мисс Эспел какие-то проблемы? Она из моего избирательного округа?

У Алекса потемнело в глазах: что случилось в тот день с его любимой девушкой? Как могло получиться так, что отец принял ее за одну из своих избирательниц? Элисон стояла с немой покорностью во взгляде… Куда подевалось все ее обаяние? Алекс предпринял отчаянную попытку овладеть ситуацией.

– Мисс Эспел – мой близкий друг, сэр.

Сэр Четсворт никак не отреагировал на это сообщение, и Алекс продолжил:

– Мы любим друг друга.

– Неужели?! – с невозмутимым видом произнес сэр Четсворт, повернув голову в сторону переминавшейся с ноги на ногу Элисон.

– Может быть, присядем, – с трудом сдерживая волнение, выдавил Алекс, – Мне хотелось бы серьезно поговорить с вами, сэр.

Сэр Четсворт барским жестом вынул из кармана часы и уставился на циферблат:

– Боюсь, что ты выбрал не самое подходящее время для беседы, Александр. Мне сообщили о твоем визите как раз в самый разгар важнейших дебатов по вопросу о трансваальском золоте. А поскольку я в свое время вложил немало денег в это дело, то хотел бы принять участие в обсуждении вопроса. У тебя действительно ко мне какое-то безотлагательное дело, Александр?

И тут Алекс понял, что отец лгал ему: конечно же Фредерик Стейси, много лет верой и правдой служивший секретарем сэра Четсворта, передал ему письмо сына; конечно же он не по своей инициативе послал Алексу приглашение на чай; и конечно же сэр Четсворт Рассел отметил в своем дневнике, что именно в этот день в здание парламента должен прийти его сын… Алекс почувствовал, как его захлестывает волна гнева.

– Да, сэр. У меня действительно к вам безотлагательное дело. Речь идет о моем будущем, – с этими словами он взял Элисон за руку. – О нашем будущем.

Старик нахмурил брови:

– Твое будущее уже давно известно. Тебе предстоит доучиться в Кембридже, после чего ты займешь такую должность, которая подготовит тебя к ответственности, лягущей на твои плечи, когда ты вступишь во владение поместьем и прочим имуществом. – Он взглянул на Алекса и добавил: – Раз уж ты остался жив, а Майлз погиб, на тебе лежит обязанность доказать, что его жертва не была напрасной. Неужели ты до сих пор не понял этого?

Алексу показалось, что почва уходит у него из-под ног и что ему не на кого опереться… Краем глаза он заметил, что Элисон дрожащими руками поднимает со стола перчатки – его внимание почему-то привлекла маленькая аккуратная заплатка на кончике одного из пальцев…

Сэр Четсворт снова заговорил:

– По всей видимости, я не столь жесток, как некоторые думают, в своем решении предоставить тебе самостоятельность в финансовых вопросах только к двадцати пяти годам. Надеюсь, к этому времени ты наконец повзрослеешь и научишься обдумывать свои поступки. – Он снова взглянул на часы. – А теперь прошу меня извинить: бурский вопрос имеет огромное значение для нашей страны… и для нашей семьи. – Он сделал несколько шагов по направлению к выходу, но неожиданно остановился и как бы между прочим добавил – Увидимся в Холворте на Рождество, Александр. До свидания, мисс…

Слегка наклонив голову, он вышел из чайной, оставив молодых людей одних в дальнем углу пустой комнаты.

Алекс и Элисон молча вышли из здания парламента. Уже на улице она сказала ему, что хотела бы вернуться в Кембридж одна, и в этот миг Алекс подумал, что такой красивой, как сейчас, со слезами на кончиках ресниц, он ее еще ни разу не видел.

– Я люблю тебя, – пробормотал он. Элисон кивнула, не глядя на него, и сказала:

– Я знаю. До свидания, Алекс.

Ему хотелось, чтобы Элисон скрылась из виду, но еще целых пять минут он смотрел вслед удалявшейся фигурке в пальто вишневого цвета. Вокруг шумел поток городского транспорта: звенели трамваи, стучали колеса по мостовой – но Алекс ничего не слышал. Он стоял на мосту и смотрел вниз на Темзу. Его переполняла непонятная, но отчаянная боль. Коричневая вода, такая холодная и зловещая, закручивалась маслянистыми водоворотами. Ему показалось, что она поднимается и покрывает его с головой, как уже было когда-то, что через тринадцать лет его брат протянул к нему свою костлявую руку и затащил под воду…

Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вест-Энд был заполнен праздничной толпой. Партеры были до отказа забиты расфранченными театралами в бриллиантах, мехах, шелковых цилиндрах, бархатных платьях и накрахмаленных манишках; галерки тоже не пустовали: зрители победнее не без гордости демонстрировали новые галстуки и перчатки, купленные специально к Рождеству.

В роскошных домах Белгрейвии и Парк-Лейна шампанское текло рекой, а юные леди после очередного бокала начинали выходить за общепринятые рамки приличия. Что касается Степни и Кларкенвелла, то жители этих районов явно успели перебрать пива: подгулявшие девушки без стеснения подставляли свои губы и щеки первому встречному мужчине. На Старой Кентской дороге народ радостно отплясывал прямо посреди мостовой, а на Трафальгарской площади светские господа в щегольских фраках с веселым гиканьем откупоривали бутылки игристого вина.

Наступал тысяча восемьсот девяносто восьмой год. Веселые лондонцы с радостью встречали новый год процветания их родины. В годы царствования королевы Виктории империя разрослась вширь и достигла небывалой мощи; такие успехи даже не снились предкам нынешних жителей Альбиона. Торговля переживала самый настоящий бум, и Британия царствовала над всеми морями. Железные дороги, мануфактуры и сталелитейные заводы, росшие словно грибы после дождя, наполнили некогда тихий и спокойный остров шумом, грохотом и воем сирен, колес, ткацких челноков. Из высоченных труб, взвившихся к серому небу на севере страны, валил густой дым, а всего в нескольких милях от влажных вымощенных булыжником улиц, по которым со стуком проходили в ботинках на деревянной подошве рабочие, понурые лошади с раннего утра до позднего вечера тянули плуги по бороздам плодородной земли…

Богатые радовались новым возможностям получить небывалые прибыли; у бедняков все шло по-прежнему. Но и те и другие – если, конечно, они были подданными Британской Короны – вне зависимости от уровня своего личного благосостояния ощущали себя на самом гребне огромной волны, – волны, которой никогда не суждено разбиться. Единственным препятствием на пути этой волны вставали зубчатые скалы Трансвааля, где, по слухам, могла вспыхнуть война. Однако Южная Африка была очень далеко от Англии, и, кроме того, на этот случай там стояли британские войска. На Британских островах не забыли о Маджубе, и британцы ждали подходящего случая, чтобы отомстить бурам за погибших соотечественников, задав им хорошую трепку. Но как бы то ни было, канун Нового года – не время для тяжелых мыслей. Напротив, это самое подходящее время для того, чтобы вволю поесть, выпить и повеселиться. В самый разгар празднования Том Стендиш, приятель Алекса, предложил всей веселой компании вместе отправиться на одну вечеринку. Молодые люди поднялись по какой-то незнакомой лестнице, распахнули незапертую дверь и оказались в самой гуще веселья… Правда, до Тома вдруг дошло, что он даже не знает, как зовут хозяина, но разве в такой праздник это имело какое-нибудь значение? Да и потом, они ведь уже разделись и отдали свои плащи слуге, так что теперь уходить было бы просто глупо; никто из собравшихся в доме не возражал против присутствия на вечеринке еще нескольких молодых людей…

Алекс сразу же схватил с подноса бокал шампанского и вмиг проглотил половину его содержимого. Теперь можно было внимательнее посмотреть, что за женщины собрались в этом гостеприимном доме… Несколькими часами раньше Алекс в компании трех своих приятелей уже побывал на обеде, устроенном в чьих-то – сейчас он не мог наверняка вспомнить, в чьих именно – номерах; после этого молодежь отправилась в театр, а после спектакля засвидетельствовала свое почтение несравненной Лотти Лейвенхем. Но капризная кокетка отказалась пойти вместе с ними на вечеринку к Арчи Молино, несмотря на то, что они все пришли к ней не с пустыми руками… Правда, сейчас Алекс уже не мог точно припомнить, что же именно он подарил ей, – кажется, это была бриллиантовая подвеска… Но они все были раздосадованы таким пренебрежением к их персонам. И тут-то Том Стендиш и предложил нагрянуть в гости к одному из своих приятелей… Жаль только, что он не мог вспомнить точно, где живет его приятель. Впрочем, не все ли равно – везде хорошо. А девушки так прекрасны!

Минут через десять Алекс выяснил, кто был хозяином этой квартиры: его звали Фредди. Вдруг его взгляд остановился на одной из девушек, которая до боли напомнила ему Элисон: у нее были такие же темные длинные волосы, такие же огромные глаза. Девушка сразу же заметила, что Алекс заинтересовался ею, но делала вид, будто смотрит в другую сторону…

– Привет, дружище! – Алекс хлопнул по плечу человека довольно странного вида, стоявшего рядом с темноволосой красавицей. – Фредди говорил, что ты сегодня будешь здесь. Как я рад! Мы ведь не виделись целую вечность.

– Я тоже рад, старина! – смущенно проговорил незнакомец. – Как поживаешь? Надеюсь, все в порядке…

– Слава Богу, – улыбнулся Алекс, оборачиваясь к девушке. – Не представишь ли меня?

– Как, разве ты не знаком с…

– С Мэрион, – пришла на помощь девушка, обворожительно улыбаясь.

– Разве ты не знаком с Мэрион? – закончил фразу незнакомец, и по его глазам Алекс понял, что он тоже видел эту девушку впервые.

Слегка покачнувшись, – шампанское как раз ударило ему в ноги—Алекс прижался губами к обтянутой шелком перчатки руке:

– Конечно, как же можно не быть знакомым с несравненной Мэрион, будучи другом нашего Фредди, – торжественно произнес он. – Вы становитесь все прекраснее, дорогая мисс.

Незнакомец вскоре куда-то отошел, и Алекс, взяв Мэрион под руку, повел ее на террасу, где было не так многолюдно; когда он поцеловал ее, девушка не стала возражать, и он снова прижался к ее губам…

– А тебя действительно зовут Мэрион? – проговорил он слегка заплетающимся языком.

– А ты действительно сын сэра Четсворта Рассела? – мягко парировала девушка.

Алекс кивнул головой:

– Да, причем единственный. Мой брат погиб, так что у сэра Четсворта не осталось больше сыновей, кроме меня. Он утонул, спасая мне жизнь.

– Какой мужественный поступок! – Мэрион прищурилась. – Выходит, ты остался единственным наследником? Теперь тебе достанутся все богатства вашего рода?

Алексу не понравился тот оборот, который начал принимать разговор: в эту ночь следовало безудержно веселиться, а не предаваться слезливому самокопанию. Он снова поцеловал девушку:

– Знаешь, ты ужасно похожа на Элисон! Глаза Мэрион заблестели еще ярче.

– Ты в нее влюблен? – спросила она.

– Я был в нее влюблен, – произнес Алекс. Выпитый алкоголь придавал его тону неестественную драматичность. – Это было три года назад.

– И что же случилось потом?

– Губернатор не одобрил мой выбор, – прошептал Алекс, покусывая Мэрион за мочку уха. – А вот ты бы ему понравилась.

Она слегка оттолкнула его, мягко упершись руками в его грудь, как бы поддразнивая.

– Он не хотел, чтобы в семью пришла простая девушка?

– Кто? – переспросил Алекс, пытаясь поцеловать ее в шею.

– Сэр Четсворт… твой отец.

– Да… – вздохнул Алекс. – Честь семьи… вековые традиции… и всякая прочая чепуха! – воскликнул он, пытаясь произвести на девушку впечатление. – Что же, я остаюсь единственным наследником. Как только мне исполнится двадцать пять, я получу все то, что досталось бы Майлзу. – Он ухмыльнулся. – Но пока я не достиг этого возраста, никто не в силах помешать мне жить в свое удовольствие!

Мэрион позволила Алексу прижать ее теснее к себе, и он почувствовал, что его последняя реплика заставила ее отнестись к нему теплее. Они пошли пить шампанское. И хотя Мэрион постоянно отливала вино из своего бокала в бокал Алекса, он не придал этому большого значения – главное, что она оставалась рядом с ним. С каждым бокалом Мэрион все больше и больше становилась похожей на Элисон, и Алекс стал называть девушку этим именем: в его воспаленном мозгу появилась идея, что Элисон вернулась к нему…

– Я не верю своему счастью, – нежно шептал он. – Ты опять со мною, милая Элисон… Как мне с тобой хорошо!

– И мне с тобой хорошо, – отозвалась Мэрион. – Кто бы мог подумать, что мне в подол свалится такая спелая ягодка…

Алекс пропустил эту реплику мимо ушей. Его внимание было всецело поглощено гладким плечиком, выступающим из выреза платья, которое он покрывал поцелуями. Мэрион с кокетливым смехом отстранила его:

– Не здесь, милый, не здесь. На нас смотрят…

– Не здесь – так не здесь, – проговорил Алекс, нехотя отрываясь от плеча девушки. – Тогда давай пойдем куда-нибудь еще.

В эту самую минуту часы пробили полночь и все гости высыпали на террасу, чтобы хором спеть старинную шотландскую застольную «Забыть ли старую любовь». Когда замолкли последние звуки не слишком стройного пения, на середину террасы вышел Том Стендиш и предложил всей веселой компании немедленно отправиться на Трафальгарскую площадь, чтобы выпить за здоровье незабвенного адмирала Нельсона.

На призыв Стендиша откликнулось с десяток молодых людей. Прихватив с собою целую батарею бутылок и бокалы, они с шумом вывалились на улицу и сели в первый подъехавший омнибус. Алекс усадил Мэрион к себе на колени. Он не мог припомнить, когда еще ему было так весело. Впрочем, по правде говоря, он вообще мало что способен был вспомнить в этот момент.

Трафальгарскую площадь заполонили подвыпившие гуляки, которым было совершенно все равно и то, с кем они проводят время, и то, как они его проводят. Всех их переполняли братские чувства и самые благие намерения, которые только может породить бутылка. Все больше и больше людей собиралось вокруг фонтанов, они распевали песни самого разного сорта – от патриотических гимнов до игривых модных песенок из мюзик-холлов – и все с одинаковым воодушевлением, дружески взявшись за руки.

Молодые люди выскочили из омнибуса и смешались с праздничной толпой. Вскоре Алексу пришлось откупорить очередную бутылку шампанского. Его шелковый цилиндр съехал на затылок, выходной плащ болтался на одном плече. Она подчинился всеобщему веселью и воодушевлению. С громким хлопком вылетела пробка, все зааплодировали, и, прежде чем Алекс успел наполнить протянутые к нему со всех сторон бокалы, его рукава залила пенящаяся жидкость.

– Эй, ребята! – заплетающимся языком проворчал Алекс. – Держите бокалы ровно!

Большая часть содержимого бутылки оказалась на мостовой и была тотчас же вылизана сбежавшимися откуда ни возьмись дворнягами.

– Я хочу произнести тост! – воскликнул один из молодых людей. – Давайте выпьем за нашего Алекса, который умудрился вылететь из Кембриджа всего за пять месяцев до получения диплома! Наконец-то он стал таким же, как мы. Мы уж и не надеялись, что это когда-нибудь случится… но ты, дружище, оказался на высоте!

– Пьем за здоровье Алекса! – закричали молодые люди, бывшие в тот вечер у Фредди, и еще несколько человек, присоединившихся к ним.

– Тебя действительно исключили из университета? – спросила темноволосая девушка.

– А ты думаешь, он пошутил? – улыбнулся Алекс, прижимая ее к себе. – «Вы уделяете слишком много внимания девушкам, молодой человек», – сказал мне декан… Интересно, что бы он сказал, если бы увидел меня вместе с тобой, Эли… Элисон…

В этот момент Алексу показалось, что девушка отдаляется от него. Он пытался было удержать ее, но тут понял, что поднимается вверх: приятели подняли его на руки и, распевая веселые песни, понесли над толпой.

Весьма польщенный таким вниманием, Алекс размахивал руками и то и дело отпивал из бутылки, радуясь, что исключение из престижного учебного заведения стало поводом для такого триумфа… Отсюда, с высоты плеч его приятелей, мир казался ему прекрасным и удивительным. Огни фонарей, радостные лица людей, потоки воды, струившиеся из фонтанов, высокие здания с колоннами – все это кружилось в стремительном танце вокруг молодого человека, наполняя его душу чувством благополучия и уверенности в себе. Он был отличным парнем, у него было так много друзей… Ничто не помешает ему добиться своего в этой жизни и войти в историю! Александр Рассел стоил того, чтобы спастись из водной могилы в тот далекий день!

В какое-то мгновение страшное воспоминание о том летнем дне отрезвило Алекса и в непроглядной черноте ночи, озаренной только мерцанием фонарей, он увидел вдруг поток воды вокруг Колонны Нельсона. Только сейчас он понял, зачем приятели подняли его в воздух… Он онемел от страха, когда увидел, что они приблизились к краю фигурного водоема, окружавшего Колонну. Казалось, руки и ноги перестали слушаться его, и он не мог сопротивляться. Призраки и злые духи встали из воды, они тянули к нему свои костлявые пальцы; скользкие щупальца пытались оплести его ноги и затащить под воду. В этой воде таились жуткие чудовища, о которых Алекс не вспоминал – вернее, изо всех сил старался не вспоминать – вот уже шестнадцать лет.

Алекс стал отчаянно вырываться из цепких пальцев, но в ответ услышал лишь взрыв хохота: подгулявшие друзья стали раскачивать его из стороны в сторону, готовясь бросить в воду. Охваченный ужасом, он собрал все силы, чтобы объяснить им, но толпа кричала и пела, пробки хлопали и никто не хотел его слушать. Судорога свела его челюсти, и он даже не смог раскрыть рта.

В следующий миг он уже летел куда-то вверх, а еще через долю секунды тело его с громким всплеском упало в воду. Восторженные крики зевак, собравшихся вокруг водоема, слились в раскатистый звериный рык, в глазах у него потемнело, голова закружилась… Ледяная вода давила его со всех сторон, он не мог пошевелить руками и ногами, какая-то тяжесть сдавила виски, сердце, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. И лишь когда ноздри его втянули обжигающе-холодный поток воздуха, Алекс смог наконец подняться на ноги. Сила страха победила силу Бахуса. Преодолевая сопротивление воды, он заковылял по направлению к каменному парапету, окружавшему водоем, с раздражением отпихивая искателей приключений, решивших составить Алексу компанию и попрыгавших в воду.

Дрожа всем телом, молодой человек старался перевалиться через низкий каменный парапет, изо всех сил зацепившись одеревеневшими пальцами за гранит, чтобы цепкие руки призраков прошлого не схватили его снова. Деревянная плоскодонка и возле нее маленький мальчик, отчаянно барахтающийся в воде, охваченный ужасом от надвигающегося на него чудовища, в одно мгновение воскресли в его памяти. Леденящие душу воспоминания придали ему силы, и, перевалившись через парапет, он твердо встал обеими ногами на камни брусчатки и, решительно расталкивая весело галдевшую толпу, ринулся прочь.

Страх нарастал. Те, кто несколько минут назад казались ему лучшими друзьями, оказались оборотнями; каждое похлопывание по плечу казалось ему жестом угрозы. Если он не убежит с этой площади, эти люди снова бросят его в воду. Алекс был крепким парнем, и никто из собутыльников не решился встать у него на пути – по бешеному блеску в его глазах можно было без труда понять, что он не настроен больше шутить. Отчаянно расталкивая толпу, он пробивался все дальше и дальше, пока наконец не уткнулся носом в серую каменную стену. Он уперся вытянутыми руками в эту стену, с наслаждением ощущая твердость ее камней, и постепенно к нему стало возвращаться чувство безопасности.

В этот момент кто-то прикоснулся к его плечу. Алекс вздрогнул и с ненавистью во взгляде обернулся.

– Спокойно, дорогой, с тобой все в порядке? Как прекрасна была эта девушка в тусклом свете далеких фонарей! Как походила она в этот миг на Элисон – именно такой она была в тот день, когда они расстались навсегда.

На ее ресницах блестели брызги воды, и Алекс вспомнил слезы, стоявшие в глазах Элисон. Словно лишившись дара речи, он смотрел на Мэрион…

– Думаю, тебе стоит пойти со мной, – мягко сказала девушка. – Тут совсем близко, а ты, кажется, совсем продрог…

Она повела его к экипажу и сказала кучеру адрес. Силы оставили Алекса, и, закрыв глаза, он облокотился на подушки. Экипаж остановился. Не обращая внимания на то, к какому именно дому они подъехали, Алекс отсыпал кучеру горсть серебряных монет и медленно пошел вслед за девушкой, которая была одновременно и Элисон, и кем-то другим…

В комнате, расположенной на первом этаже, было тепло и уютно. Алекса покачнуло, и он был вынужден присесть на стул. Девушка куда-то исчезла, но уже через несколько минут снова вошла в помещение, неся в руках пузатую бутыль с бренди.

– Выпей, тебе станет легче, – сказала она, наливая янтарную жидкость в большой бокал.

Алекс взял бокал в руку и тупо уставился на него.

– Что с тобой, милый? – ласковым голосом проговорила Мэрион. – Это все оттого, что тебя бросили в воду?

Он перевел взгляд на девушку, и снова в его памяти встала сцена расставания у Вестминстерского моста.

– Да, – выдавил он. – Считаешь меня жалким трусом?

Мэрион подошла вплотную к молодому человеку:

– Я бы так не сказала. Выпей поскорее бренди. Алекс одним глотком осушил содержимое бокала и тотчас же почувствовал, как по закоченевшему телу разливается приятная теплота. Мэрион налила еще один бокал и снова протянула ему. Алекс посмотрел на пол и смущенно проговорил:

– Послушай, тут с меня столько воды натекло… Твой ковер совсем мокрый.

Мэрион подошла к двери, приоткрыла ее и сказала:

– Пойди разденься. Я распоряжусь, чтобы твою одежду высушили. Там много полотенец и простыней, так что можешь завернуться.

Миновать дверной проем, не задев косяки, оказалось для Алекса не такой уж простой задачей. Наконец он решительно перешагнул порог и оказался… в большой спальне, обставленной с таким вкусом, что он поначалу не поверил своим глазам. Ему и в голову не могло прийти, что такая девушка может жить в столь роскошном доме. Но удивление прошло, когда он осушил второй бокал бренди и, прислонившись к стене, чтобы не упасть, начал медленно стягивать с себя мокрую одежду.

Когда он начал растираться большим махровым полотенцем, он почувствовал, что пол уходит у него из-под ног, и он ощутил те же чувства, что охватили его за несколько мгновений до падения в водоем на Трафальгарской площади.

– Какой же я болван! – пробормотал Алекс, выпуская из рук полотенце и нацеливаясь на одну из лежавших на кровати простыней. – Бренди после шампанского – это… это…

Он полностью потерял координацию движений и тяжело плюхнулся на край кровати, надеясь, что, может быть, в сидячем положении ему станет немного легче. Увы, надеждам этим не суждено было оправдаться. Ему показалось, что кровать встала на дыбы и бросилась ему в лицо, и тут она окончательно впал в тяжелое забытье.

Позже, уже немного позже – так, по крайней мере, ему показалось – Алекс немного пришел в себя: чьи-то нежные руки страстно гладили его тело… С огромным трудом юноша приоткрыл глаза, рука его стала шарить вокруг и вскоре наткнулась на чью-то стройную талию, обтянутую тонким шелком.

– Алекс, – прошептал ему прямо в ухо девичий голос. – Ты наконец проснулся?

– М-ммм, – только и смог произнести молодой человек. Его голова гудела, словно большой колокол, но он все же повернул ее вбок и уткнулся носом в темные пряди роскошных волос.

– Хватит, милый, – с несколько неожиданной для Алекса твердостью шепнула девушка. – Надеюсь, ты не забудешь Мэрион?

– Мэ… рион… – механически повторил Алекс имя этой совершенно незнакомой ему девушки, почувствовав на своих губах ее нежный поцелуй.

– Спасибо тебе, Александр Рассел, за все… Особенно за твой страх перед водной стихией. Именно о такой ночи я мечтала вот уже много лет. – С этими словами Мэрион резко поднялась с постели.

Алекс снова впал в хмельное забытье: в его ушах все еще стояли звуки нежного голоса красавицы, но отяжелевшие веки опустились, и он так и не увидел, как девушка в шелковом вечернем платье накинула на плечи меховое манто и поспешно вышла из дома; на ее прекрасном лице сияла счастливая улыбка.

Наутро дворецкий принес в спальню чай и одежду Алекса – вычищенную и отутюженную. Казалось, что присутствие постороннего молодого человека в этом доме его нисколько не удивляет: из его слов Алекс понял, что хозяин особняка – некий мистер Джермин, в настоящее время находившийся в отъезде, – довольно часто оказывал гостеприимство своим друзьям, которым по каким-либо причинам было негде переночевать. Никаких следов девушки по имени Мэрион Алекс в доме не обнаружил, да и слуга ни словом не обмолвился о ней. Молодой человек решил до конца сыграть роль, уготованную ему дворецким: он принял как должное все знаки внимания к его персоне и постарался как можно скорее покинуть гостеприимный дом, опасаясь, что мистер Джермин – возвратись он сейчас домой, – возможно, не придет в восторг по поводу того, что его любовница принимает посторонних молодых людей в его отсутствие.

Для очистки совести несколькими днями позже Алекс послал незнакомому мистеру Джермину целый ящик виски «от лица, пожелавшего остаться неизвестным», – на этот подарок ушла приличная часть тех денег, которые ежемесячно выплачивал ему отец. Поэтому когда все тот же Том Стендиш позвал его съездить в гости к его дядюшке, жившему в Италии, Алекс очень обрадовался, надеясь поправить там свое финансовое положение игрой в карты в игорных домах. Кроме того, ему хотелось на досуге хорошенько поразмыслить о будущем. И наконец, Алексу было приятно при мысли о том, что придется провести несколько дней в поезде – железные дороги так и не потеряли для него своего очарования…

Любовь к железным дорогам осталась и по возвращении в Англию, но финансовое положение Алексу поправить так и не удалось: единственное, что он смог приобрести в Италии, – были новые долги. Фортуна отвернулась от него. Однажды, вернувшись домой, он обнаружил письмо из банка, и сердце его тревожно забилось.

Дела обстояли еще хуже, чем он мог себе представить: мало того, что он был по уши в долгах, так вдобавок ко всем его неприятностям управляющий банком с сожалением сообщал юноше, что с января этого года сэр Четсворт прекратил выплачивать ему ежемесячное пособие. Алекс знал, что этот удар не последний в его жизни: он прекрасно понимал, что, узнав о его отчислении из Кембриджа, отец примет самые суровые меры.

Былая самоуверенность исчезла без следа, уступив место так хорошо знакомым ему с самого детства чувствам вины и собственной никчемности. Но как только Алекс получил от отца – в ответ на свое письмо – записку с требованием явиться в городской дом сэра Четсворта и дать отчет о своих поступках, эти чувства улетучились, и резкий тон этой записки лишь обострил в нем былой дух противоречия. Он поднялся по ступеням знакомого с раннего детства крылечка с решительным видом.

В старом доме все напоминало о прошлом. Дворецкий Трент назвал его «мастер Александр», и Алекс сразу же почувствовал себя маленьким мальчиком. Знакомый до боли холл, отделанный панелями темного дерева, мрачноватая резная лестница с массивными перилами – все это напоминало ему о днях детства. Алексом снова овладело чувство неуверенности в себе. Ненавидя себя за робость, он прошел по толстой ковровой дорожке к отцовскому кабинету и остановился перед тяжелой дубовой дверью. Стоя перед этой дверью, Алекс пытался убедить себя в том, что он взрослый двадцатичетырехлетний мужчина и имеет полное право самостоятельно решать свою судьбу.

Но стоило Алексу взглянуть на отца, на его покрытое глубокими морщинами лицо, на котором отразилось столько скорби и печали, главной причиной которых был он, его младший, а после трагической гибели Майлза—единственный сын, вся бравада исчезла. Он снова почувствовал себя преступником, спасти которого могло лишь чистосердечное раскаяние. Алекс медленно приближался к письменному столу, возле которого стоял Четсворт. С каждым шагом он все отчетливее видел, что на лице старика написано глубочайшее презрение – таким ему еще ни разу не доводилось видеть своего отца. Сердце его билось все сильнее и сильнее. И хотя сейчас Алекс был на целый дюйм выше сэра Четсворта, он никак не мог отделаться от ощущения, что зловещая фигура старика возвышается над ним – совсем как в ту жуткую июльскую ночь на берегу озера.

От страшного воспоминания он вздрогнул, как будто на него дохнуло холодом. Подобно жутким призракам пронеслись перед его глазами тени огромных черных лошадей, мерцающий свет фонарей, с трудом пробивающийся сквозь густой озерный туман. Эти страшные картины почти всегда проносились в воображении Алекса в минуты особого волнения – проносились так быстро, что он не успевал толком понять, где же он видел все это.

– У тебя не хватило порядочности даже на то, чтобы оставить в банке свой новый адрес, – начал сэр Четсворт. – Или ты настолько труслив, что предпочитаешь позорное бегство от той ответственности, с которой должен относиться к жизни настоящий джентльмен?

Резкость тона сэра Четсворта окончательно выбила Алекса из седла. Обычно отец устраивал ему выволочки, не повышая тона. Теперь он говорил так, словно перед ним стоял самый последний проходимец, а не родной сын. Не зная, что и сказать, Алекс молча стоял посреди огромного кабинета, залитого ярким мартовским солнцем, а сэр Четсворт продолжал свою гневную тираду:

– Вот уже целых шестнадцать лет – с того самого дня – я пытался и пытаюсь понять волю Божью: зачем Он допустил оборваться жизни Майлза в столь раннем возрасте? Уже тогда мне было ясно, что ты – в отличие от твоего безвременно ушедшего брата – не обладаешь ни чувством благодарности, ни гордостью, ни высокими нравственными качествами. Бог свидетель, я делал все от меня зависящее, чтобы ты стал человеком. Конечно, у меня было постоянное чувство, что я строю дом на песке, но даже в самые тяжелые моменты я и помыслить не мог, что ты докатишься до такого. Неужели имя Расселов ничего для тебя не значит?! Неужели славные дела твоих предков ни разу не будили в твоей душе чувства гордости и ответственности?! Неужели тебе доставляет удовольствие наблюдать, как твою семью поливают грязью по твоей милости?! Помилуйте, сэр, за годы вашей жизни вы успели доставить столько горя своим близким, и теперь вот это…

Резкость и грубость этих нападок вывели Алекса из себя и он почувствовал в себе силы для отпора:

– Простите, сэр, но я припоминаю, что моего двоюродного дедушку когда-то выгнали из Итона, и он никогда не учился в Кембридже.

– При чем здесь это?! Я говорю не о Кембридже, а о леди Лоример.

– Леди… Лоример? – в полном недоумении пролепетал Алекс.

– Да, леди Мэрион Лоример. Ты что, был настолько пьян, что… – старик запнулся, очевидно не находя подходящих слов для описания злодеяния, совершенного сыном.

Алекс заметил, что руки сэра Четсворта дрожат. Ни разу в жизни он еще не видел отца в таком гневе. С большим трудом он вспомнил новогоднюю ночь: да, там действительно была какая-то девушка по имени Мэрион… но ведь она была… Какое отношение могла иметь девица такого поведения к его отцу и ко всему, что сейчас говорилось?

– Извините, сэр, – проговорил Алекс. – Должно быть, произошла какая-то ошибка… может быть, вас неверно информировали…

– Я бы многое отдал, чтобы это оказалось ошибкой! – вскричал сэр Четсворт. – Увы, все твои подвиги на протяжении последних трех лет не оставляют мне никакой надежды на это! Вечно ты оказываешься в сомнительных компаниях, беспробудно пьянствуешь… а женщины… да ты, наверное, и сам уже со счета сбился! Мне бы очень хотелось верить, что причина этих гнусных выходок коренится в твоем затянувшемся инфантилизме и слабости характера. Я так надеялся, что с возрастом это пройдет. И потом, я все-таки полагал, что ты знаешь, где следует остановиться! Всего за пять месяцев до получения диплома ты швырнул псу под хвост результаты нескольких лет учебы. И что послужило причиной твоего отчисления? Безнравственная связь, и не одна! Если уж ты настолько похотлив, что бежишь за первой встречной девкой, неужели ты не мог позаботиться о том, чтобы слухи о твоих любовных похождениях не доходили до администрации? Или ты не знаешь, что университетские правила предусматривают строжайшее наказание за такое поведение?! Немудрено, что они восприняли твои поступки как прямой вызов.

Алексу было нечего возразить. Отец был совершенно прав. Но он чувствовал, что старик еще не дошел до самого главного обвинения: весь шум в связи с исключением из Кембриджа был только прелюдией чего-то гораздо более серьезного.

– Как вижу, тебе нечего сказать в свое оправдание, – продолжил сэр Четсворт. – Тогда позволь мне задать тебе напрямую один вопрос: правда ли, что в новогоднюю ночь ты воспользовался помощью, любезно предоставленной тебе леди Лоример, которая отвезла тебя в дом к одному из своих друзей, после чего ты, будучи в нетрезвом состоянии, стал к ней гнусно приставать и изнасиловал эту даму?

Алекс тотчас же вспомнил падение в воду возле памятника Нельсону и эту красивую молодую женщину, которая угощала его бренди в теплой, уютной комнате. В ту ночь он был настолько испуган страшной угрозой водной стихии, что лишь нежное прикосновение рук Мэрион вернуло его к жизни. Да, теперь он вспоминал, что они вместе лежали в постели: он – обнаженный, девушка – в каком-то шелковом наряде. Алексу тут же захотелось торжественно поклясться, что он не насиловал Мэрион – он вообще ни разу в жизни не делал ничего подобного с женщинами. Он открыл было рот, чтобы сказать это отцу, но запнулся. Вспомнив обстоятельства знакомства с Мэрион, он еще раз подумал, что вести себя подобным образом могла лишь девица легкого поведения – ведь она постоянно заигрывала с ним и не противилась его поцелуям. Но откуда же его отцу стало известно обо всем этом? И почему он назвал эту особу сомнительного поведения леди Лоример?

– Я жду, Александр… – процедил сэр Четсворт. – Или твое молчание – знак согласия?

– Нет, сэр.

– Значит ты отрицаешь, что с тобой произошел этот инцидент?

После некоторого молчания Алекс наконец произнес:

– Я отрицаю тот факт, что применил… насилие по отношению к этой… леди. – Он постарался изобразить улыбку. – Уверяю вас, сэр, что если между нами действительно что-то и было, то она нисколько не противилась этому. С первой же минуты нашего знакомства всем своим видом она стремилась показать, что эти… «безнравственные связи», как вы их называете, являются неотъемлемой частью ее жизни.

Сэр Четсворт побагровел:

– Ах ты, болван! Да будет тебе известно, что неотъемлемой частью ее жизни является светская жизнь в высших кругах общества. Эта дама состоит членом нескольких влиятельных организаций, в том числе Комитета по спасению падших женщин. Она активно помогает своему мужу в его политической деятельности! Эта, как ты изволил выразиться, «девушка легкого поведения» – не кто иная, как супруга сэра Джайлза Лоримера – одного из самых одаренных политиков нашего времени, с которым, кстати сказать, мне довольно часто приходится встречаться на сессиях парламента!

Слова отца прозвучали как гром среди ясного неба: если сэр Джайлз подаст на него в суд за изнасилование его жены, начнется что-то страшное. Это будет самая настоящая сенсация – весь Лондон только и будет говорить, что о несчастной благородной даме и бессовестном развратнике, позорящем честь семьи Расселов. Если он станет говорить, что леди Мэрион сама его соблазнила, кто же поверит в это?

– Почему он не пришел лично ко мне? – с возмущением спросил Алекс. – Если сэр Джайлз полагает, что я способен так обойтись с его супругой, почему он не хочет допустить, что я смогу достойно ответить на его обвинения?

– Сэр Джайлз?.. Да он уже полгода как уехал по делам в Южную Америку. Я имел честь беседовать о тебе с леди Лоример!

«Так вот она какая – темноволосая красавица Мэрион! Невинное личико, до боли напоминавшее милую Элисон, скрывало нрав коварной Далилы… Интересно, как обошелся с ней мой отец?» – подумал Алекс.

– Эта дама заявила, что ждет от тебя ребенка, – продолжал голос, известный многим по блестящим выступлениям в парламенте. – Понимая, что огласка этого дела весьма нежелательна, она просила у меня денег, которые позволили бы ей удалиться до окончания срока беременности в одно из загородных имений, а затем – после появления на свет ребенка – подыскать ему приемных родителей. – В глазах сэра Четсворта блеснул гнев: этот взгляд выдавал опытного политика, осознавшего вдруг, что его неожиданно загнали в угол. – Благодари судьбу, что она решила обратиться ко мне, а не к тебе. У тебя и так слишком много долгов – я обо всем знаю.

– Вы напрасно полагаете, что этой даме удалось бы получить от меня что-либо! – воскликнул Алекс. – Это самый настоящий шантаж. Я, конечно, допускаю, что ее супруг – достойнейший человек, но все ее поведение свидетельствует о том, что…

– Ты что, за дурака меня принимаешь?! – резко оборвал его сэр Четсворт. – Я и без тебя понимаю, что это шантаж. Конечно, эта дама – распутница: когда супруг в отъезде, она развлекается на стороне… Так все-таки скажи мне: у тебя с ней что-нибудь было?

– У меня… Не знаю… Вполне возможно…

– «Возможно»! Хорош ответ для молодого человека двадцати четырех лет! – Сэр Четсворт стал нервно ходить из угла в угол, похлопывая ладонью по бедру. – За что же мне такое наказание?! Хватит! Клянусь, что впредь я не позволю тебе ничего подобного!

– Но она не сможет доказать, что я – отец ее ребенка, – робко проговорил Алекс.

Сэр Четсворт резко остановился и со всего размаху ударил кулаком по крышке стола:

– Не в этом дело, любезный сэр! Я не намерен терпеть твоего гнусного поведения. Мальчишка! Ты постоянно ставишь под удар самого себя и всех, кто имеет к тебе хотя бы какое-то отношение! Если уж ты настолько похотлив, что не можешь вести воздержанный образ жизни, то почему же у тебя не хватает ума держать эту сторону твоей жизни в секрете? Неужели перед тем, как залезть в постель к очередной красотке, так трудно выяснить, кто она такая?

Сэр Четсворт подошел к Алексу на расстояние двух футов и, с отвращением глядя в его глаза, произнес:

– Ни разу в жизни я не испытывал такого позора, как во время разговора с леди Лоример. Мне и в голову прийти не могло, что мой сын будет исключен из университета с позором и скроется в неизвестном направлении, не оповестив отца о случившемся и не оставив своих координат. Я еще могу понять твою мужскую слабость: не всякий в твоем возрасте может устоять перед такого рода искушениями… Но трусость… Трусость я не могу терпеть! Человек, занявший место моего законного наследника, не имеет права быть жалким трусом. Ты позоришь память своего брата.

Как бы ни было трудно Алексу выслушивать эту обличительную тираду, он ничего не мог возразить отцу: правда была на стороне сэра Четсворта. Пожертвовав собой ради спасения его жизни, старший брат возложил на плечи Алекса тяжелый долг, – долг, который никто, кроме него, не мог исполнить. Он не принадлежал самому себе, оставаясь в глазах отца всего лишь «заместителем» Майлза.

– Мне очень жаль, сэр… – через силу произнес Алекс.

– Жаль?! – взорвался сэр Четсворт. – После того как ты раз и навсегда закрыл для себя карьеру политика, будучи отчислен из Кембриджа, мне остается лишь одно: предоставить тебе возможность отличиться на другом, возможно более подходящем для тебя, поприще. Я разговаривал с твоими университетскими наставниками, а также с моим старым другом—полковником Роулингсом-Тернером. Невзирая на подробности описания твоих кембриджских похождений, он все же согласился взять тебя младшим офицером в свой полк.

Хочу сразу же поставить тебя в известность относительно того, что этот полк не относится к тем элитным воинским частям, офицеры которых целыми днями праздно шатаются по городу, не зная чем себя занять. Полк Роулингса-Тернера отличается железной дисциплиной – его офицеры всегда стремились на деле доказать верность знамени. Тебе предстоит окунуться в атмосферу верности традициям, упорного труда и порядочности, – может быть, хоть так удастся сделать из тебя человека. Сэр Четсворт закашлялся, а потом продолжил – Насколько я могу судить, единственное, в чем ты преуспел, это в стрельбе по мишеням. Что ж, сама судьба велит тебе идти в стрелки. – Сэр Четсворт снова закашлялся и подошел поближе к теплу камина. – Да, Александр, только армия сможет сделать из тебя человека, и только женитьба поможет тебе остепениться.

– Женитьба?! – В недоумении переспросил Алекс.

– Готовься распроститься с твоим нынешним образом жизни, – произнес сэр Четсворт. – Служба в Даунширском стрелковом полку—это тебе не учеба в Кембридже. Офицеру и джентльмену не пристало залезать в бесчисленные долги, нарушать устав и украдкой водить к себе в спальню юных барышень. Я прослежу за первым, полк – за вторым, а жена—за третьим. – Сэр Четсворт снова приблизился к сыну и отчетливо произнес: – Ты должен будешь представиться полковнику уже в конце этого месяца.

Кровь ударила Алексу в виски. С трудом осознавая, что такое он говорит, он произнес:

– А что, если я откажусь подчиниться вам, сэр? Призадумавшись на несколько секунд, сэр Четсворт ответил:

– В таком случае мне придется порвать с тобой все связи. Тебя объявят банкротом; к тому же вполне вероятно, что семейка Лоример все-таки подаст на тебя в суд и у тебя появятся все шансы угодить за решетку.

Старый человек тяжело опустился в кресло:

– Александр, твоя мать умерла, рожая тебя на свет; Майлз пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы ты остался на этом свете. Неужели ты не чувствуешь себя хотя бы немного в долгу перед этими людьми?

Что мог он ответить на эти слова? Он понял, что судьба его окончательно и бесповоротно решена. Скорее от отчаяния Алекс решился задать следующий вопрос:

– Насколько я понимаю, вы уже выбрали для меня невесту, да?

– Конечно выбрал. Мне осталось лишь обговорить некоторые подробности перед объявлением помолвки.

Джудит Берли сидела у секретера и писала ответы на письма. Сначала она ответила отказом на три приглашения, но через несколько минут, хорошенько поразмыслив, скомкала исписанные листки бумаги и стала писать новые послания, в которых сообщала, что обязательно придет в назначенное место в назначенный час. Даже при всем желании ей бы не удалось полностью выполнить обещанное—все три званых ужина были назначены на один и тот же вечер. В этом решении была некоторая доля цинизма: коль скоро ее присутствие так высоко ценится в обществе, она имеет право покапризничать. Уже одна мысль о том, как расстроятся двое из пославших ей приглашения и как станут они завидовать третьей, доставляла ей неописуемое удовлетворение.

Джудит вздохнула. Вдруг ей расхотелось вообще куда-либо идти, и она, скомкав очередные три листка, бросила их в корзину для мусора. Она подошла к окну и стала наблюдать за влюбленными парочками, чинно прогуливавшимися вдоль улиц под яркими лучами апрельского солнца. Как хорошо они выглядели со стороны—эти симпатичные девушки в сопровождении внимательных, предупредительных молодых людей; им было так хорошо вместе, и они надеялись, что наступающее лето принесет им еще больше радости. Они будут кататься на лодках по Темзе, скакать на лошадях в парках, устраивать пикники и флиртовать долгими летними вечерами под сенью цветущих деревьев. Стараясь не отстать от моды, девушки наряжались в тонкие муслиновые платья с кружевами, покрой которых подчеркивал стройность их талий… Шелковые ленточки на шее, широкополые шляпы в романтическом стиле, отбрасывающие тени на их очаровательные личики, наряды, дразнящие воображение пылких поклонников.

Начало лета всегда отмечалось невероятно большим количеством помолвок и свадеб – таковы были плоды «весенней горячки», охватывавшей молодежь обоих полов. Громко звонили колокола на церквах; бумажные ливни конфетти сыпались на головы гостей, едва способных удержать слезы от нахлынувших чувств. Невеста всегда в фате, с ярким румянцем смущения на щеках, жених – гордый, с порозовевшими от волнения ушами.

К своим двадцати двум годам Джудит так и не успела испытать те чувства, которые, как ей казалось, были давно знакомы всем ее сверстницам. Других девушек засыпали предложениями в театральных ложах, во время прогулок на лодках, среди цветущих растений в оранжереях и в беседках парка. Некоторым делали предложения даже по почте. А Джудит еще ни разу в жизни не приходилось отталкивать слишком пылкого поклонника, пытающегося обнять ее, или ответить вежливым отказом какому-нибудь молодому человеку на его предложение руки и сердца.

Еще раз окинув взором вереницу влюбленных пар, направлявшихся к парку, Джудит снова глубоко вздохнула. Секретер ее был завален десятками предложений, принимать которые ей совершенно не хотелось: все равно эти визиты ни к чему не приводили. Ей было противно ощущать себя экспонатом, выставленным напоказ перед потенциальными «выгодными женихами», – Джудит заметила, что чем тщательнее хозяйки домов, приглашавшие ее в гости на такие негласные смотрины, старались скрыть от молодых людей свои истинные планы, тем очевиднее становились они для всех присутствующих. Джудит обнаружила также, что все молодые люди, которых ей доводилось видеть на таких вечеринках, очень легко поддавались классификации – она распределила их по двум основным группам. Первые были настолько глупы, что бросались к ее ногам, вторые – настолько глупы, чтобы позволить ей удержать их от этого.

Да, многие из них были красивы, обаятельны, богаты и даже забавны, но каким-то роковым образом у всех них оказывался один и тот же недостаток – они все казались ей слабохарактерными. Ей вовсе не хотелось видеть мужчин, распростертых у ее ног; она была девушкой высокого роста и мечтала о таком мужчине, на которого можно было бы смотреть снизу вверх—в прямом и в переносном смысле.

Вот уже на протяжении целых трех лет она заставляла себя смиряться с невыносимой скукой этих пустых мероприятий, основным содержанием которых был подбор женихов. Большинство ее сверстников и сверстниц охотно играли в эти матримониальные игры, но Джудит не находила в них ничего интересного и достойного. Неужели и она будет вынуждена смириться с окружавшей ее пошлостью? Неужели и она выйдет замуж за одного из этих лощеных юношей и через несколько лет превратится в постаревшую светскую леди?

Эти невеселые мысли были прерваны шумом чьих-то шагов – в комнату вошла миссис Берли. Джудит обеспокоенно взглянула на мать. Ее лицо выражало недовольство – обычно именно так она выглядела после того, как ее сестра Пэнси доставляла ей очередную неприятность. Меньше всего на свете девушке хотелось выслушивать жалобы матери на тетку.

Тот период, во время которого Джудит испытывала острое чувство вины по поводу того, что ей хотелось быть дочерью тети Пэнси, не так давно закончился. Тетушка была остроумна, сообразительна и смела, тогда как мать Джудит отличалась себялюбием. Эта нерешительная женщина явно не справлялась с участью вдовы… Жизнь в этом женском царстве была, в лучшем случае, тяжелой. Когда же обе вдовы начинали препираться, – чаще всего поводом для этих поединков была сама Джудит – жизнь становилась попросту невыносимой.

Алисия Берли и Пэнси Девенпорт были полной противоположностью друг другу, но они обе совершенно не понимали Джудит. Миссис Берли мечтала, чтобы дочь во всем походила на нее; миссис Девенпорт тонко и мудро руководила племянницей, но она была слишком властной, а Джудит не любила, когда на нее давили. Девушка сама знала, что нужно ей в этой жизни, и лишь огорчалась, что приходится растрачивать такое количество энергии на лавирование между обеими матронами. В отношениях с матерью она старалась проявлять как можно больше сострадания в связи с многочисленными – по большей части выдуманными—недугами миссис Берли; при этом она постоянно помнила о необходимости соблюдения определенной дистанции, дабы эгоистичная женщина, лишенная мужского внимания, не смогла подмять ее под себя. По крайней мере в одном судьба оказалась благосклонна к миссис Берли: она наградила ее не каким-нибудь сорванцом-мальчишкой, а милой дочерью, которая могла доставить хоть какую-то радость несчастной вдове.

С тетушкой Пэн все было несколько сложнее. Несмотря на то, что она чувствовала себя обязанной защищать мать от язвительных, но по большей части справедливых, нападок со стороны тети, Джудит понимала, что эта женщина – самый близкий для нее человек. Иногда, правда, ей казалось, что тетушка слишком подавляет ее своим властным сильным характером. Да, тетушка Пэн была поистине человеком замечательным, общаться с ней, слушаться ее было по-своему приятно, но главное, о чем мечтала Джудит, была независимость.

Миссис Берли часто начинала громко сетовать по поводу отсутствия в доме мужчины. Что касается Джудит, то, хотя она и не высказывала вслух своих мыслей по этому поводу, на самом деле именно она больше всего страдала от этого. Если бы в их богатом особняке в Ричмонде был мужчина – отец или дядя, – жизнь ее сразу бы обрела другое содержание. Тетушке и матери не пришлось бы так трястись за каждый ее шаг, обстановка в доме стала бы менее нервной и напряженной. В сопровождении взрослого мужчины Джудит могла бы посетить много интересных мест, ходить в которые с тетушкой или матерью было, по тем или иным причинам, невозможно. Кроме того, присутствие в доме отца или дяди наверняка дало бы ей возможность познакомиться с достойным молодым человеком, не похожим на тех бесхребетных слизняков, которые собирались на «смотрины».

Прекрасно осознавая, что делиться с матерью своими тревогами и проблемами – дело неблагодарное, Джудит никогда не заговаривала с ней первой, предпочитая терпеливо выслушивать жалобы миссис Берли. На этот раз пожилая дама была явно вне себя от волнения.

– Джудит, – воскликнула она, бросаясь к дочери. – Случилось нечто из ряда вон выходящее. Даже не знаю, как тебе сказать… Пэнси, как всегда, спокойна и невозмутима, а я… я просто не знаю, что делать… – Миссис Берли всплеснула руками. – Если бы ты только знала, как не хватает мне твоего отца… Он всегда умел поддержать меня в трудную минуту… Мне так нужен сейчас его мудрый совет! – закончила она фразу на патетической ноте.

– Но ведь ты уже целых пятнадцать лет как вдова, мамочка, – мягким тоном проговорила Джудит. – Наверное, ты успела научиться принимать решения самостоятельно…

– Да, но сейчас… В этом конкретном случае… Я чувствую, что поставлена в тупик… Может быть, конечно, я все преувеличиваю, может быть, не стоит так волноваться… Но эта Пэнси! Чувствую, она сегодня окончательно выведет Четсворта из себя! Да, Четсворт… Впрочем, не о нем сейчас речь… Мне бы хотелось знать, что ты сама думаешь по этому поводу. Я имею в виду этого юного де Марни и обаятельнейшего Клайва Реглана… – миссис Берли перевела дыхание и с улыбкой продолжила: – Ах, Джудит, почему ты всегда была такой скрытной? Ты совсем не доверяешь мне, хотя вот уже пятнадцать лет как я осталась с тобой без отца. Знаешь, мне иногда начинает казаться, что ты относишься ко мне как к совсем чужому человеку.

Джудит подошла вплотную к матери и ласково обняла ее:

– Ну что ты, мама! Если я не делюсь с тобой всеми своими мыслями и переживаниями, то это только потому, что не хочу доставлять тебе лишнего беспокойства – тебе и так приходится несладко. Вот, например, сейчас… Посмотри, как ты расстроена.

– Расстроена? – вздохнула миссис Берли. – Нет, дорогая, я просто нахожусь в замешательстве. Сама не знаю, нужно ли это тебе… Пойми меня правильно: я вовсе не в восторге от такой перспективы, но с другой стороны…

По многолетнему опыту общения с матерью Джудит знала, что миссис Берли может часами извергать поток слов, нисколько не заботясь о том, чтобы собеседник понял, что же она хочет ему сообщить. Поэтому, нежно обняв мать за талию, она повела ее по направлению к двери. Как только Джудит стало ясно, что дело каким-то образом касается ее, а также почему-то Данкана де Марни и Клайва Реглана, она поняла, что в данной ситуации самым мудрым решением будет спуститься вниз, в гостиную, где тетушка Пэн вот-вот должна была «окончательно вывести из себя» сэра Четсворта, ее кузена, и лично разобраться, что же послужило причиной волнения, охватившего миссис Берли.

Когда они вошли в гостиную, миссис Девенпорт оживленно обсуждала с сэром Четсвортом судьбу своих денег, вложенных, по совету кузена, в золотые прииски Южной Африки.

– Какая неслыханная глупость! – восклицала она. – Сначала эти буры дают англичанам официальное разрешение селиться и копать золото на их землях, а потом отказываются обращаться с ними как с полноправными гражданами! Что за люди? Конечно, они неплохие фермеры, но одно дело – выращивать скот, а другое – заниматься политикой. Я абсолютно уверена, что среди всех буров не найдется ни одного, кто был бы способен управлять целой провинцией… – Тут тетушка Пэн обернулась и увидела Джудит с матерью. – Как хорошо, что ты последовала моему совету, Алисия! Действительно, пусть девочка присутствует при этом разговоре. Прежде чем сэр Четсворт расскажет, зачем он явился в наш дом, Джудит, хочу сказать, что если бы ты была моей дочерью, я бы сразу же выставила его вон. То, что он собирается тебе предложить, крайне неуместно! Но поскольку я прихожусь тебе всего лишь теткой, единственное, что я моту сделать в подобной ситуации, – это воспрепятствовать этим двум странным людям, – она обвела взглядом сестру и кузена, – самочинно решать твою судьбу. Я очень надеюсь, что ты ответишь решительным отказом и весь разговор на этом закончится.

Любопытство, которое испытывала Джудит до этого, сменилось тревогой. Она молча переводила свой взгляд с импульсивной жестикулировавшей дамы в ярко-зеленом платье на высокого пожилого аристократа, которого ей приходилось видеть до этого всего несколько раз в жизни и демоническая внешность которого внушала ей робость, граничащую со страхом.

Сэр Четсворт был, как всегда, подчеркнуто вежлив, но гневная тирада миссис Девенпорт все же повергла его в некоторое смущение…

– Добрый день, сэр Четсворт, – поздоровалась Джудит. – Насколько я припоминаю, мы уже несколько месяцев не виделись с вами… Так что я, право, удивлена, что вы пришли к нам, чтобы поговорить обо мне. Надеюсь, я ничем вас не огорчила?

– Напротив, моя юная леди, – произнес сэр Четсворт. – Я всегда считал вас безупречной девушкой.

Слова старого аристократа удивили девушку. Сэр Четсворт не настолько часто имел возможность общаться с нею, чтобы иметь о ней какое-либо мнение. И только мать и тетка могли что-нибудь рассказать ему о ней.

– Вы очень добры ко мне, сэр, – улыбнулась она. – Могу ли я в чем-то быть вам полезной?

Когда сэр Четсворт начал говорить, Джудит почувствовала легкое головокружение – такого оборота дела она явно не ожидала. Старый аристократ обстоятельно излагал свои аргументы: Джудит, по его мнению, могла бы стать идеальной женой для его сына; Александр только что поступил на службу в стрелковый полк, его ждет блестящая карьера, так что, – настаивал сэр Четсворт, – связав свою судьбу с молодым человеком, она сделает правильный выбор… Девушка вдруг поняла, что этот день может стать поворотным в ее жизни: ведь Александр Рассел был полной противоположностью всем этим холеным красавчикам, с которыми ей доводилось иметь дело до сего дня.

Никто не пытался прерывать речь сэра Четсворта, но едва он закончил говорить, миссис Берли с возбуждением пролепетала:

– Это такой достойный юноша… У вас получится просто идеальный союз! Ах, если бы только твой отец был жив – он наверняка бы благословил ваш брак!

– Перестань! – перебила ее миссис Девенпорт. – Не нам с тобой решать судьбу девушки. Пусть Джудит сама даст ответ.

– Хорошо, тетушка Пэн, – сказала Джудит. – Я согласна, сэр Четсворт.

Обе вдовы от неожиданности широко разинули рты, забыв о всяком приличии, а сэр Четсворт слегка наклонил голову.

– Я очень рад, Джудит, – проговорил он. – Я все передам Александру, и как только это будет возможно, он сделает вам официальное предложение.

– Буду с нетерпением ждать этого момента, – сказала Джудит таким тоном, словно речь шла о поступлении на работу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Едва закрылась дверь за сэром Четсвортом, миссис Берли расплакалась от радости: она тут же начала мечтать вслух о длине свадебной фаты, о том, как красавцы-офицеры в парадной форме встанут по обеим сторонам от входа в церковь и скрестят над головами счастливых молодоженов свои сабли… Она представила себя – идущую позади невесты, ей хотелось, чтобы этот день наступил как можно скорее. Потом на память ей пришла другая свадьба, состоявшаяся двадцать с лишним лет тому назад: как красиво выглядели тогда они с покойным мужем! Ах, как бы он обрадовался, узнав о согласии дочери выйти замуж за сына сэра Четсворта Рассела! Миссис Девенпорт, не выносившая, когда сестра впадала в эйфорию – а случалось это с ней весьма и весьма часто, – время от времени вставляла свои едкие комментарии.

Джудит отошла к окну и молча уставилась куда-то вдаль. Всего каких-нибудь пять минут назад она определила свою дальнейшую судьбу. Если бы сэр Четсворт явился к ним в другой день, – или даже в тот же день, но несколькими часами раньше или позже, – вполне возможно, что ответ ее был бы совершенно иным. Но в этот момент сердце подсказало ей принять предложение старого джентльмена – девушке опостылело скучное, бессмысленное времяпрепровождение в обществе двух вдов и она ухватилась за первую же возможность вырваться из этого круга. Да, о таком выходе из создавшегося положения Джудит даже не помышляла.

Вспоминая то, что произошло несколько минут назад, девушка вдруг поняла, что ответ вырвался из ее уст помимо ее воли и разума. Слова «Я согласна» вырвались как бы сами собой, поразив саму Джудит не в меньшей степени, чем ее тетку и мать. У нее было такое ощущение, что никакого выбора нет, все было предопределено заранее и ей оставалось только предаться в руки судьбы.

Миссис Александр Рассел. Этот брак принесет ей освобождение от этого женского царства, от этого дома, исполненного тягостной, напряженной атмосферой, от этих постоянных истерик, скандалов, от неадекватных реакций на вполне обыденные события, от тех невыносимых требований, которые все три женщины предъявляли друг другу.

Миссис Александр Рассел. Жена армейского офицера могла рассчитывать на жизнь, полную неожиданностей и опасных приключений. Несомненно, ей предстоят многочисленные путешествия, возможно даже в Индию, ее образ жизни будет коренным образом отличаться от того, что приходилось ей видеть до сих пор. И вообще, Джудит нравились военные: эти люди казались ей живее и искреннее остальных мужчин ее круга – она успела заметить, что, как только в танцевальном зале или светском салоне появлялись люди в мундирах, атмосфера сразу же оживлялась; к тому же она с детства любила военные парады с духовыми оркестрами.

Миссис Александр Рассел. Она наконец-то станет замужней женщиной – займет более или менее солидное положение. У нее появится собственный дом, в который она сможет приглашать умных, приятных и влиятельных людей. Джудит представила себе, как будет выглядеть этот красивый особняк в одном из самых престижных районов города. Она сама подберет мебель, картины, гобелены – никто не посмеет указывать ей, каким должен быть интерьер той или иной комнаты. К тому же у нее появится летняя загородная резиденция – Холлворт. Она вспомнила, что старый дом, пожалуй, несколько мрачноват, но этот недостаток можно будет легко исправить: стоит ей почувствовать себя хозяйкой в этом имении, как в родовом гнезде Расселов воцарятся уют и роскошь.

И только сейчас, в тот момент, когда ее воображение дорисовало новое убранство большой гостиной в холлвортском имении, Джудит подумала о том человеке, который должен был сделать ее счастливой обладательницей всех этих благ. Она не виделась со своим троюродным братом года четыре—четыре с половиной, с тех пор, как он поступил в университет, но она хорошо помнила, что Алекс Рассел – тихий, хорошо воспитанный мальчик с немного печальным взглядом. Еще она вспомнила давний детский день рождения: в тот день у Алекса был в гостях какой-то весьма противный школьный товарищ. Тогда она по уши влюбилась в своего троюродного брата и сохранила это чувство на протяжении целой школьной четверти – справедливости ради следует заметить, что чувство это в значительной степени подогревалось ее сверстниками и сверстницами, которые после трагического происшествия на холлвортском озере страшно завидовали Алексу, считая его заложником рока.

Вскоре, однако, место Алекса в ее сердце занял новый учитель музыки, а когда через несколько лет Джудит довелось снова увидеться с троюродным братом, внимание ее было целиком поглощено одним из его приятелей, который увлек ее в отдаленную беседку и поверг в трепет признанием в любви. В тот день ей впервые довелось услышать от мужчины такие слова. Тогда ей было всего семнадцать. Разумеется, в тот день ей было не до Алекса; впрочем, она смутно припоминала, что он уже тогда был высоким, статным юношей, низким голосом произносившим банальные любезности.

Теперь ему, должно быть, исполнится двадцать четыре. Джудит попыталась представить, как выглядит ее будущий супруг. Высокий, красивый, умный, прекрасно воспитанный молодой человек—с таким спутником ей будет легко идти по жизни: он наверняка сможет понять ее, им будет о чем беседовать. Его друзья, наверное, под стать ему, и по вечерам в их доме будет собираться интереснейшее общество. Джудит осознавала, что по долгу службы ее будущий муж будет подолгу оставлять ее одну, но это обстоятельство не смущало ее: она готова была немного поскучать – только бы избавиться от невыносимой опеки матери и тетки. Замужество сулило ей две очевидные выгоды: во-первых, она стала бы богатой, а во-вторых, отпала бы скучная и унизительная необходимость посещать «смотрины».

Миссис Александр Рассел. Ее бледно-розовые губы растянулись в мечтательной улыбке: Джудит и предположить не могла, что этот день принесет ей такое счастливое известие.

И тут девушка заметила, что в комнате стало тихо. Она обернулась и увидела, что миссис Берли куда-то вышла, а тетушка Пэн смотрит на нее с укоризной.

– Твоя мать сочла, что с нее хватит, – обычным для нее язвительным тоном проговорила миссис Девенпорт.

– Бедная мама, – отозвалась Джудит, она почти что забыла, в каком волнении пребывала ее мать всего несколько минут назад, все мысли ее были поглощены мечтами о будущем.

– Что с тобой случилось, детка? – продолжала миссис Девенпорт. – Ты что, совсем лишилась рассудка?

Джудит посмотрела в глаза тетке и вздрогнула: миссис Девенпорт была настроена отнюдь не шутливо.

– Разве я поступила неправильно? – с недоумением проговорила девушка. – По-моему, это очень выгодный брак.

Тетушка Пэн многозначительно развела руками:

– Если ты имеешь в виду материальную сторону – благосостояние, то возразить тут нечего. Но в таком случае, милая моя, вынуждена сказать тебе, что была о тебе более высокого мнения. Я и представить себе не могла, что моя племянница – такая дура!

Тетушка Пэн принялась ходить взад-вперед по гостиной, шурша шелковыми складками своего ярко-зеленого платья; седеющие белокурые волосы ярко блестели в солнечном свете, струившемся из открытого окна. Джудит не могла припомнить, чтобы ее тетя была так сильно обеспокоена.

– Что за неуместная спешка? Я отказываюсь тебя понять. Тебе не кажется, что это просто стыдно – отвечать на подобные предложения сразу?

Джудит почувствовала, как к щекам ее приливает кровь.

– Извини, тетушка Пэн, – сказала она, – но мне уже двадцать два года. Я уже выросла из того возраста, когда девушки считают хорошим тоном кокетство. И потом, разве ты сама не повторяла мне столько раз, что честность и прямота – хорошие свойства?

Пожилая женщина, тяжело вздохнув, приложила кончики пальцев к вискам:

– Прямота? Разумеется, прямота – свойство хорошее, чего не скажешь о глупости! Если бы ты была по уши влюблена в этого проходимца, можно было бы хоть как-то оправдать или, по крайней мере, объяснить твой поступок. Но ради денег и положения в обществе?! Нет, я просто не могу в это поверить! Ведь за последние два года у тебя было не меньше дюжины возможностей выскочить замуж за богатых и именитых.

Джудит молча проглотила гневную тираду тетки: действительно, что она могла ответить? Почему она до сих пор не вышла замуж ни за одного из «прекрасных» женихов? Девушка сама не знала, почему все сложилось именно так.

– Четсворт является в наш дом после нескольких месяцев отсутствия в надежде получить от тебя немедленное согласие и… получает то, за чем пришел! – продолжала тетушка Пэн, бросая гневные взгляды на племянницу. – Ты даже не потрудилась хотя бы немного задуматься о том, что он тебе предлагает!

– Скажи мне, тетушка Пэн, почему ты сердишься: потому, что я согласилась выйти замуж за Алекса, или потому, что сэр Четсворт добился своего?

Миссис Девенпорт смерила Джудит презрительным взглядом и уселась в кресло:

– Может быть, ты все-таки поведаешь своей тетке, что заставило тебя принять это предложение?

Джудит немного подумала, а потом с глубоким вздохом проговорила:

– Видишь ли, тетя, я дошла до такого состояния, когда все будущее стало представляться мне сплошной скукой. А тут… В общем, я сама ничего не знаю… Но почему ты так недовольна моим решением? Неужели ты и впрямь считаешь, что мне надо было отказаться?

– Милая моя! – вздохнула миссис Девенпорт. – Ты ведь выйдешь замуж за конкретного человека, а не за абстрактное имя! Александр Рассел – живой человек, и у него есть свои достоинства и свои недостатки, свои вкусы, пристрастия, свой характер. Что тебе известно о нем?

Джудит улыбнулась:

– Сейчас ему, должно быть, около двадцати четырех… Это вежливый, хорошо воспитанный молодой человек… Полагаю, что он до сих пор сохранил некоторую застенчивость – иначе как объяснить то обстоятельство, что просить моей руки пришел не он сам, а его отец? Должно быть, Алексу придется долго собираться с силами, прежде чем он решится сделать мне официальное предложение…

– Все ясно, – перебила ее миссис Девенпорт. – Так, значит, ты ответила согласием на предложение сэра Четсворта, потому что полагаешь, что тебе предстоит вступить в брак с таким молодым человеком, которого ты только что описала? Но разве не ты сама столько раз твердила, что не можешь доверять тем молодым людям, которые нуждаются в посредничестве третьих лиц?

Джудит снова глубоко вздохнула:

– Я ответила согласием потому, что нисколько не сомневаюсь в том, что Алекс—достойный человек.

– Когда ты виделась с ним в последний раз?

– Около пяти лет назад. Мне было тогда семнадцать. Один из приятелей Алекса увел меня в беседку и стал произносить лирические монологи… – сказала Джудит и звонко рассмеялась. – Бедняга Александр так и остался стоять один посреди сада…

– Ах вот оно что, – сухо проговорила миссис Девентпорт. Судя по ее тону, она вовсе не разделяла той радости, которая охватила Джудит. – Что ж, дорогая моя, да будет тебе известно, что Алекс сильно изменился с тех пор. В самом конце минувшего года его со скандалом вышвырнули из Кембриджа – кстати сказать, это произошло после того, как он получил целых два строгих предупреждения… Хочешь знать причины отчисления? Систематические прогулы, беспробудное пьянство и… неуемное влечение к женскому полу! Этот молодой человек постоянно в долгах, а совсем недавно сэру Четсворту пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы избежать громкого скандала по поводу отнюдь не джентльменского об ращения своего сынка с одной замужней дамой! – Тетя Пэн подняла брови и после небольшой паузы добавила: – Ну что, милая девочка, ты по-прежнему без ума от «вежливого, хорошо воспитанного» Александра Рассела?

– Не может быть! – воскликнула Джудит, прижимая руки к груди. – Откуда ты знаешь все эти подробности?

– Я довольно часто наведываюсь к Четсворту – говорю с ним о наших вкладах… А служанка в доме Расселов – старая, одинокая женщина, которой только дай возможность что-нибудь рассказать…

Джудит хорошо знала свою тетушку и с ужасом поняла, что слова ее были чистой правдой.

– Но если Александр действительно ведет такую безнравственную жизнь, почему же он позволяет сэру Четсворту решать его дальнейшую судьбу? Зачем он согласился жениться на мне?

– Зачем? Да у этого проходимца просто нет другого выхода! Насколько я понимаю, Четсворт поставил ему ультиматум. Ведь до тех пор, пока Александру не исполнится двадцать пять лет, все деньги Расселов остаются в распоряжении отца. А деньги, милая моя, обладают огромной силой: они могут приструнить даже самых разнузданных повес. – Миссис Девенпорт сделала паузу, давая племяннице возможность обдумать все сказанное, после чего продолжила: – Милая Джудит, я хочу, чтобы ты поняла, что Александр вовсе не хочет на тебе жениться. Отец просто загнал его в тупик. Уже одно это обстоятельство может превратить всю твою дальнейшую жизнь в сущий ад – даже если бы все слухи о безнравственной жизни Алекса оказались сильно преувеличены…

Джудит почувствовала, как по ее коже пробежал мелкий озноб. Что же могло случиться с этим тихим мальчиком? Неужели он мог так сильно измениться?

– Что же мне теперь делать? – пролепетала она, с надеждой глядя на тетку.

Миссис Девенпорт лучезарно улыбнулась:

– Запомнить этот урок на всю оставшуюся жизнь и впредь быть более осмотрительной.

Джудит с недоумением посмотрела на тетю Пэн: еще недавно она была так взволнована, а сейчас говорит обо всем с таким видом, словно опасность миновала… Предвосхищая очередной вопрос, пожилая леди встала с кресла и, подойдя к племяннице, взяла ее за руку:

– Все очень просто, моя дорогая. Когда Александр явится в наш дом с официальным предложением, ты с милой улыбкой откажешь ему…

Алекса отпустили на побывку лишь в середине июня – сэр Четсворт тотчас же поспешил пригласить всех трех дам в Холлворт на выходные. На протяжении всего времени, что прошло с момента визита пожилого джентльмена в их дом, Джудит испытывала самые противоречивые чувства. То она радовалась, что обещанное будет так легко отменить, то приходила в бешенство при одной мысли о том, что ее прочили в жены этому дегенеративному мальчишке. То ее охватывало чувство глубокого презрения к Алексу, позволившему отцу решать его судьбу, то, напротив, она начинала тяжело вздыхать, вспоминая, каким был Александр пять лет назад, и недоумевая, как в нем могла произойти такая разительная перемена. Одну неделю она с утра до вечера наносила визиты, посещала театры и концерты, другую – подолгу слонялась из угла в угол, скорбя о том, что таким красивым мечтам – стать женой блестящего офицера – не суждено сбыться.

Не решаясь сказать матери, что ее согласие было всего лишь ошибкой, она с огромным трудом переносила неумолчную болтовню миссис Берли о предстоящем замужестве. Миссис Девенпорт с большим трудом удалось уговорить сестру не делать публичного объявления о предстоящей помолвке.

Когда до поездки в Холлворт оставалось всего несколько дней, Джудит почувствовала, что этот визит будет для нее настолько трудным и неприятным, что стала подумывать, не ограничиться ли ей запиской с извинениями. Поделившись этими соображениями с теткой, она услышала в ответ, что коль скоро она сама заварила всю эту кашу, то именно ей надлежит ее расхлебывать.

– Каждый человек совершает в жизни ошибки, – менторским тоном произнесла тетушка Пэн. – Но лишь тот имеет право называться настоящим человеком, кто не пытается убежать от последствий этих ошибок. В свое время я сделала трагическую ошибку, пытаясь навалить на твоего дядю решение проблем, которые были ему явно не под силу… Когда он так неожиданно ушел из жизни, я постаралась увидеть в этом перст судьбы. Джеймс стал достойным продолжателем дела отца: посмотри, каких успехов достигла под его руководством американская компания. Мне удалось увеличить в два раза ту сумму, которая досталась мне в наследство от покойного мужа, эти деньги дают возможность мальчикам добиться многого в своей жизни… – Тетушка Пэн немного помолчала, тяжело вздохнув, и добавила: – Мне хочется верить, что я искупила свою вину перед покойным мужем… Джудит нежно улыбнулась:

– Что бы я делала без тебя, тетушка?

– То же самое, что и со мной… Впрочем, мне хочется надеяться, что ты смогла позаимствовать у меня хотя бы немного здравого смысла – хотя, конечно, гораздо больше ты унаследовала от матери… Этот неисправимый романтизм…

«Может быть, тетя Пэн права, – размышляла Джудит по дороге в Холлворт. – Может быть, действительно, всему виной именно этот «неисправимый романтизм»? Ведь предложение сэра Четсворта показалось ей по-настоящему романтичным – конечно, речь шла не о дешевой романтике слащавой мелодрамы, а о чем-то более глубоком, интересном, сопряженном с опасностью.

Увы, реальность оказалась весьма далекой от какой бы то ни было романтики: жених, делающий предложение против собственной воли, и не собирался, судя по всему, расставаться с распутным образом жизни. Воистину надо было обладать каменным сердцем, чтобы выдержать такую жизнь.

Сэр Четсворт с улыбкой встретил трех дам и повел их в старый дом. От радушия хозяина Джудит стало еще более не по себе. Алекса в Холлворте пока не было – ожидалось, что он приедет первым вечерним поездом. Этому обстоятельству она только обрадовалась. Когда настало время переодеваться к ужину, она заметила, что руки ее немного дрожат; ах, скорее бы наступила развязка! Джудит хотела только одного: оказаться в поезде, несущемся обратно, в Лондон.

На кровати лежали три платья, которые она привезла с собой в Холлворт Джудит предстояло остановить свой выбор на одном из них, и почему-то это казалось ей сейчас очень важным. Самым красивым по цвету было платье из синего атласа, но Джудит смущало слишком большое декольте. Ей стало противно при мысли о том, что весь вечер этот распутник будет скользить сальным взглядом по ее обнаженным плечам.

Джудит перевела взгляд на платье из нежно-розовой тафты с золотой вышивкой: этот наряд лучше всего смог бы подчеркнуть стройность ее талии… Нет, это ей тоже не подходило – она не хотела предстать перед развратным мальчишкой такой хрупкой и беззащитной.

Когда две вдовы подошли к двери комнаты Джудит, они могли лишь с удовлетворением отметить, что девушка выглядела просто по-царски: пепельные волосы, прибранные в скандинавском стиле, ниспадали на платье из плотного белого шелка – в этом наряде она была похожа на какую-нибудь шведскую принцессу, вышедшую прямо из старинной легенды… Классические линии подчеркивали стройность ее высокой фигуры. Джудит была в этот час несколько бледнее, чем обычно, но это лишь делало ее еще более очаровательной.

– Ты выбрала именно то, что требовалось, дорогая, – проговорила миссис Девенпорт. – Немного святости в этом деле не повредит.

Джудит улыбнулась: ей стало немного спокойнее. Тетя Пэн умела расставить все по своим местам. В конце концов, Александр Рассел был всего лишь мужчиной, а обращаться с мужчинами Джудит до сих пор удавалось.

Отец и сын стояли возле большого окна, выходившего на розарий, с бокалами в руках; с первого взгляда можно было легко догадаться, что между двумя этими людьми нет близости. В гостиной царила полная тишина, нарушаемая иногда лишь позвякиванием горлышка графина о край бокала. Джудит отметила про себя, что старый и молодой Расселы, несмотря ни на что, производили сильное впечатление: высокие, широкоплечие, в одинаковых позах… Заслышав шаги дам, отец и сын оторвались от созерцания садовых лужаек и поздоровались с гостями.

Сэр Четсворт умел быть обаятельным. Вот и сейчас он сделал учтивый легкий поклон и жестом предложил трем женщинам присесть. Алекс сначала сдержанно приложился к ручкам миссис Берли и миссис Девенпорт – своих «тетушек», после чего подошел к Джудит, которая автоматически протянула ему для поцелуя руку в тонкой перчатке.

Молодой человек поднес ее руку к самым губам, но вдруг замер на мгновение и, глядя на нее из-под полуопущенных густых ресниц, проговорил:

– Как ты изменилась, Джудит. Я ни за что бы не догадался, что сейчас передо мной та самая девочка, с которой я виделся пять лет назад… Извини, что заставил тебя ждать, но в полку строгие правила. Я не могу уйти из казармы, не дождавшись разрешения командира.

У Джудит закружилась голова. Романтические мечтания о свободе, богатстве, путешествиях, положении в обществе и независимости – все это в одно мгновение показалось девушке совершенно несущественным. Забылись все слова тетушки о распутстве Алекса, о его падении, о том, что он согласился стать ее женихом лишь под давлением отца… В этот миг она даже пожалела, что не надела то декольтированное платье с широкими рукавами, которое подчеркивало бы ее хрупкость и готовность подчиниться мужской воле… По телу Джудит пробежала горячая волна – ни разу в жизни не испытывала она таких чувств. Александр Рассел покорил ее сердце с первого взгляда!

Потеряв от волнения дар речи, Джудит села на стул и взяла бокал с шерри. Неужели это и есть то самое чувство, которое наполняет сердца тех юных девушек, которые гуляют по аллеям садов и парков в сопровождении своих кавалеров? Но эти девушки казались ей такими веселыми, возбужденными… А она… Она чувствовала дрожь в коленках, все ее тело словно обмякло. Перед ней стоял мужчина, который—это было ясно как Божий день – вовсе не собирался бросаться к ее ногам; напротив, он стоял во весь рост, исполненный чувства собственного достоинства и гордости… Таким мужчиной было невозможно манипулировать – ему можно было лишь покоряться. Покоряться до конца…

Джудит была не в силах оторвать глаз от молодого офицера. Темно-зеленый мундир с серебряными шнурами делал его похожим на странствующего рыцаря, ворвавшегося в ее жизнь из овеянных веками преданий. Темные каштановые волосы мягкими волнами спускались на высокий лоб, доходя на затылке до края жесткого форменного воротника. В его взгляде было что-то скрытное и загадочное – и это еще больше привлекало Джудит. Девушка почувствовала, что каждый раз, когда Алекс смотрел в ее сторону, у нее замирало сердце.

Ее взгляд упал на пальцы Алекса, сжимавшие бокал с вином. И она тотчас же представила себе, как он сжимает этой рукой ее ладонь, как сплетаются пальцы их рук. Алекс наклонил голову немного вперед – наверное жесткий воротник мундира давил ему сзади на шею, – но в этом движении было столько царственного достоинства и красоты, что Джудит едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. За двадцать два года жизни эта девушка встречала разных мужчин: одни казались ей забавными, другие вызывали в ее нежном сердце сочувствие, иные внушали почтение… но впервые ей захотелось остаться с мужчиной наедине, сплести с его пальцами свои, слиться с ним в сладостном объятии.

Когда в гостиную зашел старый дворецкий и объявил, что стол накрыт, Алекс галантным жестом помог Джудит подняться со стула, слегка придерживая ее за локоть… От этого прикосновения по всему телу девушки пробежал озноб… Алекс с иронией взглянул ей в лицо:

– Тебе холодно? В теплый июньский вечер?

И тут Джудит со всей ясностью поняла, что этот молодой человек имеет над ней неограниченную власть. Если бы он только знал это, он мог бы больно ранить ее, не говоря ни единого слова. Когда наконец наступит этот момент и Алекс спокойным тоном сделает ей предложение, она должна будет принять его с таким же спокойствием и внешней невозмутимостью.

Когда оба Рассела и их гостьи расселись за столом и приступили к ужину, беседа поначалу касалась самых отвлеченных тем: светских новостей, рассказов о политической жизни… Сэр Четсворт намеренно не заводил разговор о своем сыне, чем только раздразнивал любопытство обеих вдов. Наконец пожилые дамы не выдержали и сами попросили Алекса рассказать о своих успехах на военном поприще.

– Боюсь, что это окажется вовсе не так интересно, – начал Алекс. – В течение последних трех месяцев я занимался изучением весьма специфических дисциплин: как, например, построить отряд в колонну по два, а потом перестроить его в три шеренги; как скакать на лошади во время парада; как обходить с фланга подразделение противника и что делать в том случае, если этот маневр не удался. По вечерам я штудировал учебники по военному делу и войсковые уставы, – правда, иногда приходилось посвящать часы перед сном еще более утомительному занятию: присутствию на скучнейших полковых ужинах в компании занудных престарелых полковников.

Алекс отхлебнул немного вина и продолжил:

– Армейская жизнь почти не оставляет времени для досуга, тетушка Пэн… Впрочем, я полагаю, что мой отец уже рассказал вам обо всем этом.

Закончив фразу, молодой человек одним движением опрокинул бокал себе в рот, допивая его содержимое, и тотчас же подал знак дворецкому налить еще вина.

– Говорят, что скоро в нашем полку будет устроен большой бал. Если к тому времени я справлюсь с очередной кипой уставов, буду рад видеть вас на этом вечере. Не сомневаюсь, что вечер в обществе настоящих офицеров и настоящих джентльменов доставит вам большое удовольствие.

Миссис Девенпорт с некоторой прохладцей посмотрела на Алекса.

– Дорогой Александр, – проговорила она. – Я достигла такого возраста, когда наибольшее удовольствие доставляет тишина и покой… К тому же, если офицерский состав твоего полка состоит исключительно из «занудных престарелых полковников», да еще таких ветреных юнцов, как ты, то, пожалуй, лучшими партнерами на этом балу будут для господ офицеров сами же господа офицеры, в джентльменских качествах которых я, естественно, нисколько не сомневаюсь…

Алекс широко улыбнулся:

– Пожалуй, я немного сгустил краски, тетушка Пэн… Прошу вас не принимать мои слова всерьез и не обижаться. Даю вам торжественное обещание, что господа полковники не будут ни занудными, ни престарелыми… Что же касается молодых офицеров, то их ветреность, увы, никуда не денется.

К великому изумлению Джудит, тетушка расхохоталась:

– Ну, раз так, мы обязательно пойдем на этот бал, Александр.

– Ну конечно же пойдем, – подхватила миссис Берли. – Более того, мы бы приняли твое приглашение даже в том случае, если бы имели другие планы на этот день. Мы бы все отменили и отправились в твой полк. Не так ли, Джудит? Кстати, когда он все-таки должен состояться?

– Если ничего не изменится, на следующей неделе, – ответил Алекс.

– Честно говоря, я сразу не припомню, какие у нас планы на следующую неделю, – как бы между прочим бросила Джудит, стараясь не показать волнение.

– Что ж, не получится так не получится, – ответил Алекс. – В таком случае буду рад видеть вас на следующий год. Я пока что не собираюсь уходить из армии.

Когда последнее блюдо было доедено, хозяева и гости поднялись из-за стола и перешли в гостиную, где им подали кофе. Поскольку в доме Расселов не было хозяйки, мужчины были вынуждены сами развлекать приглашенных дам, лишившись возможности спокойно посидеть за бокалом портвейна с сигарой во рту. Джудит отметила про себя, что оба джентльмена, по всей вероятности, были отнюдь не в восторге, что пришлось отказать себе в этом маленьком удовольствии.

Не успели собравшиеся допить свой кофе, как миссис Девенпорт переключилась на ту тему, которая в последние месяцы просто не давала ей покоя.

– Как тебе кажется, Четсворт, что будет дальше с Трансваалем? Что там творится! Какая ужасная история случилась там на Рождество: бурские полицейские застрелили англичанина. Об этом писали все газеты – и что же?! Никаких мер так и не было принято. Неужели не существует способов избавиться от этого негодяя Крюгера?

– Ты предлагаешь расправиться с ним так же, как эти буры с нашим несчастным соотечественником? – ухмыльнулся сэр Четсворт.

– Ты все пытаешься отшутиться… – не унималась тетушка Пэн. – Неужели этот тип не может понять, что все граждане, положившие столько сил на превращение этой дикой земли в процветающее государство, имеют полное право принимать участие в выборах и управлять этим государством? Да кем бы были эти буры, если бы в недрах Трансвааля не обнаружили золото? Они бы век не выбрались из нищеты! Пасли бы своих коров…

Алекс наклонился вперед:

– Насколько мне известно, именно это бурам и надо, тетушка Пэн. Скотоводство – основа жизни буров. Еще сто лет назад голландцы специально переселились на север, чтобы жить подальше от англичан. Это простой народ, народ фермеров… Трансвааль показался им идеальной землей для скотоводства: широкие просторы, богатая природа, здоровый климат. Каждый поселенец имел возможность обустроить достаточно большую ферму—к тому же на приличном расстоянии от ближайшего соседа, чтобы не мозолить ему глаза понапрасну… Разводить скот, обрабатывать землю, растить детей—вот и все, что нужно было этим бурам. Естественно, им не понравилось, когда те люди, от которых бежали их предки, пришли и в этот райский уголок.

– Но английские золотоискатели не посягают на фермы и пастбища буров, – попыталась возразить миссис Девенпорт. – Пусть каждый занимается тем, что ему по душе. Ведь никто не угрожает жизни этих голландцев.

– Дело не в угрозе жизни как таковой, – проговорил сэр Четсворт. – Буры чувствуют угрозу их образу жизни. Видишь ли, Пэнси, эти голландцы – религиозные фанатики. Они стремятся буквально исполнять ветхозаветные заповеди.

– Хм, – ухмыльнулась миссис Девенпорт. – Если они так почитают Священное Писание, то почему же они так дурно обращаются с туземным населением? Разве это христианский подход? Если ты по-настоящему веруешь во Христа, то должен видеть в каждом человеке своего брата. Разве это не так?

– Оказывается, ты тоже идеалистка, тетушка Пэн, – вступила в разговор Джудит. – Хорошо нам с тобой сидеть в этой гостиной и рассуждать о высоких материях. Увы, простым людям приходится думать о том, как выжить. Им приходится быть эгоистами.

– Позволю себе не согласиться с твоим мнением, – возразил Алекс. – Я как раз убежден в прямо противоположном: чем беднее человек, тем легче ему поделиться со своим ближним… Напротив, чем человек богаче, тем он более жаден: он изо всех сил цепляется за свои акры земли, за свои поля, за свое золото… Он начинает панически бояться ближних, рассматривая каждого из них как потенциального грабителя… Нет, те, кто находится «внизу», гораздо добрее и отзывчивее, и мы можем лишь позавидовать им: ведь именно такие люди могут быть поистине счастливыми.

– Ты становишься философом, Александр, – с саркастической улыбкой процедил сэр Четсворт. – А между тем я глубоко убежден, что людям нашего круга следует побольше думать о том, как достойно прожить свою жизнь, не погрязши в болоте распутства.

В гостиной воцарилась гнетущая тишина. Алекс уставился на висевшую на стене картину Гейнсборо с таким видом, словно видел ее впервые.

– Если жителям Трансвааля так и не удастся преодолеть свой эгоизм, – проговорила наконец миссис Девенпорт, – война неизбежна. И рисковать жизнью тогда придется именно таким молодым людям, как Александр. Как тебе кажется, Четсворт, воевать – достойное дело?

Джудит слушала, затаив дыхание. Как восторгалась она сейчас своей теткой, ее умением сказать именно то, что требовалось в данный момент, не боясь вызвать недовольства сурового сэра Четсворта. Взгляд ее снова остановился на Алексе – он казался ей таким непонятным, таким неприступным. Неужели она сможет когда-нибудь научиться понимать его?

– Только и разговоров, что о войне! – воскликнула миссис Берли. – Иногда мне начинает казаться, что те, кто распространяет эти слухи, делают это специально для того, чтобы привлечь к себе внимание публики! Но какой ценой!

Миссис Берли окинула сестру холодным взглядом: – Не будь столь наивной, Алисия. Во-первых, ситуация в Трансваале стала сейчас слишком серьезной, а во-вторых, военные приготовления не могут пройти незамеченными.

Сэр Четсворт чувствовал себя явно неуютно и сурово поглядывал на Алекса. Наконец, откашлявшись, он проговорил:

– Смею предположить, что Джудит приехала в Холлворт вовсе не для того, чтобы весь вечер просидеть в гостиной. Не хочешь ли ты показать ей розовый сад, Александр?

Напряженная тишина, воцарившаяся в комнате, была прервана миссис Берли, которая воскликнула с нервным смешком:

– Действительно, Алекс, это было бы очень мило с твоей стороны! Ведь Джудит просто без ума от роз, не так ли, дорогая?

У Джудит перехватило дыхание, она вспомнила слова тети Пэн: «Я хочу, чтобы ты поняла, что Александр вовсе не хочет на тебе жениться. Отец просто загнал его в тупик…» И вот этот момент наступил. Сэр Четсворт дал ясно понять своему сыну, а также остальным присутствующим, что именно сейчас должно быть сделано официальное предложение, после чего можно будет официально заявить о помолвке.

– Тебе нужна накидка? – услужливо спросил Алекс, подходя к девушке. В его зеленых глазах Джудит прочитала какую-то скрытую издевку.

– Накидку? В теплый июньский вечер? Да что ты! – холодно ответила она.

Они молча вышли из гостиной. Солнце медленно склонялось к горизонту, окрашивая в нежно-розовый цвет небольшие перистые облачка – следующий день обещал быть таким же жарким… Что может быть лучше теплых июньских дней в старой доброй Англии? Вечерний воздух был наполнен ароматом жимолости, отзвуками веселого смеха, доносившимися откуда-то из-за ограды. Где-то неподалеку в сельских домах хозяйки пекли в больших печах свежий, покрытый хрустящей корочкой хлеб; собаки с радостным лаем гонялись за своими собственными хвостами, а проворные полосатые кошки преследовали в высокой траве мышей-полевок, спешивших к своим норкам с очередной добычей. Крестьяне возвращались с полей, и юные девушки повязывали на головы платочки в горошек, в которых несколькими часами раньше они несли своим отцам обед – хлеб и сыр… Лето было в самом разгаре!

Алекс и Джудит медленно прошли по теплым, нагретым солнцем каменным плитам открытой террасы и спустились по широкой старой лестнице на бархатную зеленую траву парковой лужайки, на которую еще не успела лечь прохладная вечерняя роса. Холлворт простирался перед ними во всей своей красе, – садящееся солнце окрасило в багровый цвет стены далеких конюшен. С той стороны до ушей молодых людей донесся окрик конюха, загонявшего лошадей в стойла, потом – глухой всплеск ведра, опустившегося в колодец.

Джудит вдруг почувствовала, что к глазам ее подступили слезы. Какое-то незнакомое прежде чувство рождалось в ее душе. Она с умилением и любовью смотрела вслед стайке птиц, летевшей к своим гнездам. Вековые дубы, шелестевшие своей густой листвой на краю лужайки, казались ей такими красивыми! Из-за угла флигеля на усыпанную мелким гравием дорожку выкатился яркий цветной мяч, и буквально через мгновение вдогонку за ним выскочил мальчишка, по всей вероятности сын кухарки. Крепко прижав мяч к груди, он вприпрыжку побежал обратно, на кухню. Мальчугану было от силы пять-шесть лет, а дубам уже сотни лет, но они будут стоять здесь и тогда, когда этот мальчик состарится и станет прахом, покоящимся в этой земле, в земле родной Англии. Или в какой-нибудь далекой и незнакомой стране, если ему суждено будет пойти в солдаты.

При этой мысли Джудит очнулась и, резко обернувшись, посмотрела на Алекса: молодой человек остановился и тоже внимательно смотрел на нее.

– По-моему, это место идеально подходит для выполнения ритуала, – проговорил юноша. – Как тебе кажется?

Застигнутая врасплох, Джудит поняла, что они уже дошли до розового сада, за все это время не проронив ни единого слова. Алекс указал рукой на садовую скамейку. Перед Джудит стоял человек, который «вовсе не хотел на ней жениться». Да, она прекрасно понимала, что он привел ее в этот сад лишь потому, что не мог ослушаться сэра Четсворта, – и все же до последней секунды он вел внутреннюю борьбу, сопротивляясь отцовской воле… Только сейчас до нее дошло, с каким трудом давался ему каждый шаг по тропинке фамильного парка.

Джудит продолжала стоять, словно не замечая приглашающего жеста Алекса. О, если бы он только знал, что одного его слова достаточно для того, чтобы она бросилась со всех ног туда, куда он скажет. Но он не должен догадываться об этом!

– Что же, – проговорил Алекс. – Если ты не хочешь садиться, весь ритуал будет выглядеть еще более абсурдно. Мне ведь следует опуститься перед тобой на одно колено… Кстати, на какое? Ты случайно не знаешь, как там положено?

Ах, если бы он только знал, какую боль причиняли Джудит эти исполненные горькой иронией слова! Она растерянно молчала, не находя слов для ответа, а он продолжал:

– Послушай, а может, ты хочешь начать первой? Задай мне какой-нибудь вопрос. Никто из нас не ощущает радостного трепета в области грудной клетки, поэтому не имеет никакого значения, кто скажет первое слово, не так ли, Джудит?

Джудит вздрогнула: да, Алекс был настоящим мастером в фехтовании – он умел наносить резкие и беспощадные удары по противнику! Отныне Джудит предстояло вести долгую дуэль с мужчиной, который должен был сегодня вечером объявить ее своей невестой. Глядя Алексу прямо в глаза, девушка четко и громко произнесла:

– Любезный сударь, не окажете ли вы мне честь, согласившись взять себе в жены?

– Туше, мисс Берли, вы попали в цель, – усмехнулся Алекс. – К сожалению, я не могу предоставить вам возможность самой назначить день, когда я должен буду удостоиться этой чести, – все решено за нас моим отцом и его сатрапами. Отец и полковник Роулингс-Тернер решили, что свадьба должна состояться в марте будущего года, когда я пройду начальный курс военной подготовки и получу право подать официальное прошение о женитьбе. Можешь не беспокоиться, – добавил он после небольшой паузы. – Командование полка обязательно даст согласие на этот брак.

– Нисколько в этом не сомневалась, – парировала она. – Такой человек, как сэр Четсворт, не мог не предусмотреть все детали заранее.

Что-то блеснуло в глазах Алекса: было видно, что остроумие Джудит пришлось ему по душе.

– Браво! – воскликнул он. – Я вижу, что мы понимаем друг друга, дорогая кузина…

Неожиданно для нее Алекс обнял ее одной рукой за талию и крепко прижал к себе, показывая всем своим видом, что он нисколько не сомневается в том, что не встретит сопротивления.

– Итак, – прошептал он, – мы оба понимаем, что это вынужденный брак – брак по приказу… К чему теперь излишние церемонии?

Склонившись к ней, он второй рукой крепко обнял ее за плечи. Нет, это был вовсе не страстный поцелуй, а скорее некий жест, символизирующий его мужскую власть над ней. Но ее душа откликнулась на этот жест и какой-то голос внутри нее нашептывал ей, чтобы она не противилась его воле, совсем не противилась. Но вдруг ее охватило чувство досады на саму себя: как могла она забыть, с кем имеет дело? Ведь для него она была не более чем очередной покоренной женщиной… Очередной победой в его донжуанском списке!

Отпрянув назад, она проговорила:

– Нет, Алекс, не надо. Ты ведь сам только что сказал, что ни у кого из нас не ощущается трепета в грудной клетке… Это всего лишь брак по расчету, не так ли? Сэр Четсворт подобрал для тебя подходящую невесту – вот и все. Не надо об этом забывать.

Он сжал губы, и гнев, накопившийся в его душе за этот вечер, вырвался наружу:

– Как умно с твоей стороны поставить все точки над «i» с самого начала. Поспешим же к нашим достойнейшим родственникам с радостной вестью о помолвке, дабы они могли спокойно приступить к обсуждению финансовой стороны вопроса… Насколько я понимаю, именно эта сторона волнует тебя больше всего.

Его слова так больно задели Джудит, что она чуть не задохнулась:

– Твои обвинения не только грубы, но и бессмысленны. У тебя нет никакого права так вести себя со мной. Ты, видимо, принял меня за одну из твоих распутных подружек.

Алекс напрягся:

– Боже мой! Я дерзнул обидеть саму невинность! Теперь позволь и мне быть откровенным: я готов дать тебе деньги, положение в обществе и славное имя Расселов, единственным обладателем которого я сейчас остался. Но я не намерен терпеть никаких претензий с твоей стороны. Не забывай, что речь идет о браке, а не об устройстве на работу!

Джудит задрожала от обиды и негодования:

– Твои взгляды на брак представляются мне несколько односторонними. И кроме того, ты сам не настолько чист, чтобы иметь моральное право в чем-то упрекать меня.

– Ты права, но у меня не было выбора. А ты добровольно согласилась себя продать!

– Да как ты смеешь! – воскликнула Джудит, в совершенной растерянности: ни разу в жизни ей не приходилось выслушивать такие обвинения в свой адрес, никто из молодых людей не смел разговаривать с ней в таком тоне. Никогда еще не доводилось ей становиться свидетельницей жестокой битвы, которую вел мужчина сам с собой, выплескивая волны гнева на нее… Джудит хорошо знала, как вести себя с женщинами, впадающими в истерику, но этот мужчина наносил ей один за другим такие удары, которые она отражать не умела.

– Как я смею? – не унимался Алекс. – А почему же, скажи на милость, ты сразу же согласилась принять предложение моего отца? – Облокотившись на низкую каменную стену, опоясывающую розарий, он внимательно смотрел на Джудит, напоминая в этот момент покупателя, оценивающего товар, который ему навязывают против его воли. – Сэр Четсворт сообщил мне, что ты запрыгала от восторга, едва услышала о возможности выйти за меня замуж.

Сумерки сгущались. Переминаясь с ноги на ногу под цепким, испытующим взглядом этого мужчины, всем своим видом показывающего, как неприятны ему мысли о женитьбе на ней, Джудит вдруг поймала себя на мысли, что Алекс был совершенно прав. Действительно, когда она впервые услышала о предложении сэра Четсворта, все мысли ее были сконцентрированы именно на материальной выгоде для нее этого брака. А теперь она не могла признаться Алексу, что была полна решимости отвергнуть его вплоть до того самого момента, когда он посмотрел ей в глаза из-под своих густых ресниц.

Бесстрастным тоном Джудит проговорила:

– Сэр Четсворт явился в наш дом в тот самый момент, когда я поняла, что мои силы на исходе: не так-то легко жить под одной крышей с двумя стареющими вдовами. Его предложение сулило мне освобождение.

– Неужели? – спросил Алекс, не двигаясь с места и не меняя выражения лица. – Должен признать, ты очень красивая девушка, поэтому мне странно слышать, что ты засиделась в обществе «стареющих вдов». Будь у тебя желание, ты могла бы уже раз десять выскочить замуж и обрести столь желанное для тебя «освобождение».

Окончательно загнанная в тупик, Джудит неожиданно для себя вдруг выпалила:

– Дело в том, что другие мужчины могли бы захотеть от меня большего, не ограничиваясь деловым соглашением.

Еще с минуту Алекс молча созерцал Джудит: ее строгую прическу, застегнутое под самое горло платье, стройную талию…

– Что ж, я все понял, – проронил он наконец. – Теперь мне ясно, почему ты согласилась выйти за меня замуж, хотя мы и не виделись целых пять лет… Благодарю за честность. – Он перевел дыхание и продолжил – А теперь позволь мне выдвинуть свои условия. Раз уж ты не собираешься дать мне в этом браке «нечто большее», я оставлю за собой право обращаться за этим к своим «распутным подружкам», как ты изволила их назвать.

Джудит почувствовала, как к щекам ее приливает кровь. Как же сильно он в ней ошибался! Но ей не хотелось быть одной из многих. И до того момента, когда она хотя бы одним намеком признается ему в тех чувствах, которые он пробудил в ней, – в тех чувствах, которые возникают между мужчиной и женщиной – он должен знать, что она не похожа на других, что она – единственная в его жизни.

– Мне бы хотелось возвратиться в дом, – ледяным тоном произнесла она. – Насколько я понимаю, мы все сказали друг другу.

Алекс выпрямился и показал рукой на боковую тропинку:

– Что ж, пойдем. Это кратчайший путь.

Они шли по узкой садовой дорожке, стараясь не касаться друг друга. Через несколько шагов Алекс сказал:

– Я свяжусь с управляющим ювелирным магазином Гэррода и скажу ему, что на днях ты зайдешь к ним, чтобы выбрать обручальное кольцо. Думаю, мой отец с большим удовольствием составит тебе компанию.

Джудит кинула на него быстрый взгляд:

– А ты?

– Увы, служба прежде всего. К тому же мое участие в этом деле просто излишне – ты прекрасно справишься и без меня… Мой отец – великолепный организатор, да и ты, как мне кажется, отлично представляешь себе, что именно тебе требуется.

С трудом сдерживая волнение, Джудит позволила молодому человеку взять ее под локоть, когда они поднимались по ступеням террасы. Войдя в гостиную, они застали сэра Четсворта и обеих вдов за игрой в карты. Увидев на пороге молодых людей, все трое, как по команде, оторвались от игры и с немым вопросом уставились на вошедших.

– Надеюсь, в этом доме найдется охлажденное шампанское, сэр? – бесстрастным тоном произнес Алекс. – По-моему, сейчас самое время его откупорить.

Суровый взгляд сэра Четсворта смягчился. Он подошел к Джудит и взял ее за руку:

– Спасибо, милая моя. Могу пообещать вам, что я сделаю все, чтобы вы были счастливы.

– Ах, Четсворт! – воскликнула миссис Берли. – Как это мило с твоей стороны! Но все-таки полагаю, что позаботиться о счастье моей дочери надлежит не тебе, а Александру! Ах, доченька! Я так горжусь тобой… Если бы только твой несчастный отец смог увидеть тебя в этот радостный день! – По щекам пожилой дамы заструились слезы. – Итак, ваша свадьба состоится весной, не правда ли? Как романтично!

Миссис Берли прижала Джудит к груди и глубоко вздохнула… Потом она повернулась к Алексу и продолжила:

– До сегодняшнего вечера я даже не представляла себе, каким красивым юношей ты стал, Александр. Галантный офицер, верный слуга королевы и Отечества.

И тут, в самом патетическом месте, миссис Берли неожиданно расчихалась. Понимая, что все это выглядит в высшей мере смешно, она поспешно вынула носовой платок и принялась вытирать слезы.

– О Боже, как я взволнована! – проговорила она. – Ах, мой милый Александр, тебе не суждено было узнать материнскую любовь, у меня… у меня никогда не было сына. Я верю, что судьба дает нам обоим возможность восполнить недостающее: я стану тебе матерью, а ты мне – сыном. – В порыве чувств пожилая женщина приподнялась на цыпочки и горячо поцеловала Алекса.

Молодой человек вздрогнул, но мужественно перенес атаку будущей тещи. Потом он подошел к миссис Девенпорт и, громко чмокнув ее в щеку, со скрытой издевкой произнес:

– А вы, уважаемая миссис, вы готовы стать мне второй матерью?

– Ну что вы, молодой человек?! – невозмутимо парировала та. – Как вам могла прийти в голову такая глупая мысль?! Едва ли во всем мире сыщется такая женщина, которая могла бы стать вам матерью… – Она обернулась в сторону Джудит и добавила: – Надеюсь, Алекс, ты понимаешь, как тебе повезло? Моя племянница – необыкновенная девушка.

– Я уже имел возможность в этом убедиться, – с иронией произнес Алекс, и никто, кроме Джудит, не понял, что он имел в виду.

Прислуга принесла в гостиную шампанское, полетели к потолку пробки, завязалась непринужденная светская беседа. Улучив удобный момент, миссис Девенпорт взяла Джудит за локоть и прошептала ей на ухо:

– Что с тобой, милая, ты совсем лишилась рассудка? Я пыталась поймать твой взгляд, но тщетно: ты не сводила с него глаз. – Заметив волнение племянницы, она поспешила добавить: – Не беспокойся, милая, он слишком занят тем, чтобы выглядеть как можно более свирепым, поэтому он не заметит того, что так ясно видно мне.

Джудит в изумлении уставилась на тетку:

– Так, значит, ты сразу поняла, что я собираюсь принять его предложение?

– Ну конечно, дорогая моя, как не понять? Да, молодой Рассел действительно неотразим – я не видела его целых пять лет и даже представить себе не могла, что он станет таким красавцем… Я все понимаю: наверное, ни одна женщина на твоем месте не смогла бы устоять перед ним. Но он темная лошадка… И помни, дорогая: я тебя обо всем предупредила. Связывая свою жизнь с этим человеком, ты добровольно взваливаешь на свои плечи тяжелый крест.

– Но ты ведь сама только что сказала, что он неотразим… – пролепетала Джудит.

– Да, неотразим, – кивнула миссис Девенпорт. – Впрочем, как ты могла заметить, я и не пытаюсь этого отрицать. Речь не о нем, а о тебе, милая Джудит. Тебе предстоит проявить силу и решительность. Ах, будь я лет на тридцать моложе… – Тетушка Пэн глубоко вздохнула. – Справедливости ради должна признать, что у тебя есть оба этих качества: и сила, и решительность. Беда в том, что, помимо этого, в тебе слишком много романтизма, который достался тебе в наследство от матери. Ты чересчур сентиментальна. Девушке, решившейся связать свою жизнь с таким молодым человеком, как Александр Рассел, не пристало быть сентиментальной. Боюсь, он может сильно ранить тебя…

Джудит обернулась и посмотрела в дальний угол гостиной: стоя под картиной Гейнсборо, – той самой, которую какой-нибудь час назад он созерцал с таким вниманием, – Алекс держал в руке высокий бокал с шампанским и пил за грядущую свадьбу, – свадьбу, которая была ему навязана и которую он так хотел избежать… Офицер с блестящим будущим, он был разбит наголову в битве за независимость… Не выдержав сурового натиска отца, молодой честолюбец наверняка попытается добиться реванша в отношениях с будущей супругой…

– Наверное, ты права, тетушка Пэн, – тихо ответила Джудит. – Но пойми: у меня не было выбора.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Алекс возвратился в казармы в невеселом расположении духа. Все оказалось еще хуже, чем он предполагал. Гордость молодого человека была уязвлена… Едва переступив порог казармы, он набросился на денщика, который, занося в комнату чемодан, неосторожно решил поинтересоваться:

– Как провели выходные, сэр?

– Послушай, ты! – грубо оборвал его Алекс. – Тебе платят за то, чтобы ты чистил сапоги и держал в порядке сбрую, а ты лезешь в мою частную жизнь!

– Извините, мистер Рассел, – пролепетал удивленный денщик: он ни разу не видал Алекса в таком состоянии. – Позвольте взять ваш мундир и сапоги?

Алекс открыл шкаф, в котором он хранил бутылку бренди.

– Я вынесу их за дверь, – проворчал он, наполняя стакан. – Не вздумай меня больше беспокоить!

– Слушаюсь, сэр! – солдат с шумом опустил чемодан на пол и, развернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

«Наверное, он ненавидит меня, – с огорчением подумал Алекс, отхлебывая бренди. – Не удивлюсь, если через пару дней он подаст рапорт о переводе на другое место…» Почувствовав приятное тепло от глотка спиртного, молодой человек опустился на стул и, запрокинув голову, уставился в потолок.

Они стояли сейчас перед его глазами – эта компания, обмывающая удачную сделку: отец, крайне гордый успешным осуществлением своего замысла, тетушка Алисия, пускающая слезы от счастья, и, наконец, сама Джудит—такая холодная и неприступная в своем строгом платье, сияющем белизной. И лишь один человек выделялся на их фоне – это была тетушка Пэн. Только в ее поведении сквозило что-то живое, человеческое, только ее присутствие хоть немного скрасило этот вечер.

Молодой человек допил первый стакан и снова потянулся за бутылкой. Как жаль, что эта холодная красавица Джудит пошла не в тетку! Или уж, на худой конец, была бы такой же дурой, как мать, – все равно лучше, чем эта высокомерная гордыня! Какое она имела право делать ему замечания, называть его подруг распутницами?! Алекс нахмурился. Конечно, было бы смешно говорить о том, что эта девушка некрасива… И все-таки Алекс так и не мог понять, что же заставило ее согласиться на предложение отца. Если уж ей так нужны свобода и богатство, то почему она не выбрала какого-нибудь состоятельного старика, который через пару лет отправился бы в могилу, сделав ее единственной обладательницей громкого титула и состояния?

Медленно потягивая бренди, Алекс стал вспоминать эту злосчастную беседу в розовом саду. Допив последний глоток, он с размаху поставил стакан на стол: право, эта девчонка не стоила того, чтобы из-за нее расстраиваться! Ей нужен «бесстрастный» брак? Что ж, он согласен и на это! К тому же он всегда отдавал предпочтение темноволосым девушкам с живыми, веселыми глазами, которые не строили из себя невесть что. Бледные белокурые красавицы никогда не пробуждали в нем страстного желания… Тут Алекс вздрогнул: он готов был отдать голову на отсечение, что «бесстрастная и холодная» Джудит трепетала в его объятиях. «Впрочем, – подумал Алекс, мгновение спустя, – какая из них не трепетала в ответ на мое прикосновение…»

Алекс с тоской обвел взглядом стены казармы: как ненавидел он это место! Условия жизни были здесь намного тяжелее, чем в университете: строжайшая дисциплина, беспощадные наказания за малейшие нарушения… Молодой человек прекрасно понимал, что главная задача старших офицеров – выбить из него сам дух сопротивления и независимости… Куда бы ни шел Алекс—в офицерскую столовую, в спальню, на плац, он постоянно ощущал на себе недреманное око полковника Роулингса-Тернера, добросовестно исполнявшего обещание, данное своему старому другу, – перевоспитывать его непослушного сына. Каждое его движение было под контролем. Алекса обучали дисциплине, заставляли выполнять приказы, не рассуждая; по всей видимости, только таким образом сэр Четсворт надеялся «сделать из своего сына человека».

Сэр Четсворт сократил ежемесячное пособие до минимума, полковник Роулингс-Тернер строго следил за тем, чтобы Алекс не вздумал ни у кого занять в долг, – так что молодому человеку приходилось вести почти что монашескую жизнь; этот вынужденный аскетизм стал даже предметом насмешек со стороны остальных младших офицеров. Алекс вообще держался особняком: ему не доставляло ни малейшего удовольствия целыми часами болтать о чести полка, священном долге подданного британской короны и о славных воинских традициях…

Сослуживцы недолюбливали Алекса, но это лишь доставляло ему удовольствие: он сознательно противопоставлял себя однополчанам, считая армию неким нелепым и уродливым институтом. Большинство офицеров были потомственными военными: единственное, о чем они могли говорить, – это о битвах, походах и героических подвигах… Если Алексу и случалось против воли оказаться вовлеченным в такой разговор, он никогда не выдерживал больше пятнадцати минут и покидал компанию, произнося напоследок весьма нелицеприятные тирады.

Алекс снова потянулся к бутылке с бренди. Потягивая третий за этот вечер стакан, он стал думать о том конфликте, который давно уже назрел в его отношениях с другим младшим офицером по фамилии Форрестер. Этот малый был сыном весьма заслуженного ветерана и больше всего на свете любил воинские традиции. Форрестер был любимцем офицеров, а может быть и всего полка, вплоть до нижних чинов, и его бесило само существование Алекса, не скрывавшего своего презрения к полковым традициям.

Комната, в которой жил Алекс, была пустой и неуютной. Ему вовсе не хотелось переносить сюда свои личные вещи. Глядя по сторонам, он думал сейчас, долго ли еще он здесь протянет. Испытывая отвращение к самому себе, он поднялся со стула и принялся бродить из угла в угол. Да, он был сам во всем виноват: зачем он только позволил отправить себя в эти казармы?! Теперь и полковник, и, по всей вероятности, большинство старших офицеров имели полное моральное право презирать его – действительно, как еще можно относиться к мужчине, достигшему двадцатичетырехлетнего возраста и позволяющему своему отцу делать с ним все, что заблагорассудится…

А теперь еще эта Джудит… Как дерзко она с ним разговаривала в розовом саду! Что ж, очевидно, именно такую жену он и заслуживал; смирившись однажды с волей отца, пославшего его в этот полк, он не имел права даже мечтать о более достойной невесте. До чего же абсурдна была сама мысль о том, что армия может сделать из него настоящего мужчину! Увы, ему никогда не было суждено стать мужчиной в полном смысле этого слова – он был всего лишь жалким слабаком, выжившим только потому, что старший брат пожертвовал ради его спасения собственной жизнью. Налив четвертый стакан, Алекс тупо уставился в угол и подумал: «О Боже, почему же утонул Майлз, а не я?»

Он пошел в ванную и открыл кран. Но тут раздался стук в дверь. Как был – прямо со стаканом в руке – Алекс пошел открывать. На пороге стоял Нейл Форрестер.

– Что угодно? – процедил Алекс.

Молодой темноволосый офицер сначала внимательно посмотрел на стакан с бренди в руке Алекса и лишь потом ответил:

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Валяй…

– Может быть, позволишь мне зайти в комнату? Алекс отступил в сторону, давая проход незваному гостю, но не стал закрывать за ним дверь, показывая, что надеется как можно скорее выпроводить его. Впрочем, Нейл и не собирался засиживаться в гостях – он сразу же перешел к делу:

– Твоя лошадь стоит в стойле моей лошади. Был бы весьма тебе признателен, если бы ты ее убрал оттуда.

Алекс прислонился к дверному косяку и, ехидно улыбнувшись, произнес:

– Если моя лошадь стоит в этом стойле, это значит, что и стойло тоже принадлежит моей лошади.

Нейл с возмущением приподнял брови:

– Ох уж эта буржуазия! Так и норовят прибрать к рукам все, что находится в поле их зрения!

Алекс начал выходить из себя:

– Ты что, приобрел это стойло?

– Приобрел? Зачем же – оно принадлежит мне по традиции.

– О Господи! – взорвался Алекс. – Еще одна дурацкая традиция! Сколько ж можно?! Ну и что же это за традиция такая? Скажи на милость. Не иначе как прапрадедушка троюродного брага твоего двоюродного дяди, засев в этом стойле, бабахнул из своего кремневого пистолета по самому Наполеону! Могу лишь посочувствовать, что он промазал. Хотелось бы мне знать, какие легенды станут рассказывать лет через двести о нашем поколении, и в частности о тебе…

Нейл Форрестер побагровел от злобы и сделал шаг навстречу Алексу:

– Мне надоели твои постоянные издевки, Рассел! Да будет тебе известно, что я горжусь своими предками и тем, что они служили именно в этом полку.

– Знаю, знаю… Ты мне уже всю плешь проел рассказами об этом.

По лицу Нейла было видно, что еще немного и он окончательно потеряет контроль над собой.

– Так какого же лешего ты делаешь в нашем полку, если ты не испытываешь ни малейшего уважения к его традициям?

– К традициям? Отчего же – я готов уважать традиции полка… Но вот некоторые горячие почитатели этих самых традиций уважения явно не заслуживают. Уж больно они смешны!

– Я не намерен продолжать этот разговор! – вспылил Форрестер. – Ты пьян, Рассел, а, между прочим, господин полковник строго запрещает младшим офицерам держать в своих комнатах спиртное, и ты прекрасно осведомлен об этом, не так ли?

– Ну конечно осведомлен, – усмехнулся Алекс. – В этих казармах такие порядки, как в Итоне. Только ни здесь, ни там никто и не думает их соблюдать.

Нейл понял намек Алекса: Рассел намекал на то, что он, лейтенант королевской армии Форрестер, ведет себя как студент младших курсов колледжа. Он прошел мимо Алекса и остановился в дверном проеме:

– Это стойло должно быть освобождено, ясно? В нем всегда стоит лошадь, одержавшая победу на полковых соревнованиях по скачкам с препятствиями, и я намерен завтра же поставить туда моего Мошенника. Эта традиция соблюдалась в нашем полку на протяжении последних ста лет, Рассел!

– Что ж, Форрестер, времена меняются… Форрестер вышел в коридор:

– Я предупредил тебя, Рассел. Или твоя кляча переместится в другое стойло, или…

Алекс расхохотался:

– Ты что, угрожать мне вздумал? Нехорошо, нехорошо, лейтенант… Знаете, что бывает за дурное обращение с младшими? Хоть я и поступил на службу всего на три месяца позже, чем ты, – все равно… Смотри, голубчик, не попасть бы тебе под трибунал… Надеюсь, слышал о такой традиции?

Стиснув зубы, Нейл выпалил:

– Тебе все равно здесь не служить, Рассел. Рано или поздно ты уберешься из полка!

Захлопнув дверь за незваным гостем, Алекс направился в ванную: весь пол на несколько дюймов был залит водой – пока он выяснял отношения с этим занудой Форрестером, вода перелилась через край ванны.

Закрыв кран, он медленно поплелся к постели и, не раздеваясь, лег поверх покрывала. Он снова подумал о Нейле Форрестере, – наверное, Майлз стал бы таким же, останься он в живых… А лошадь все-таки придется переставить! Алекс со всей ясностью понял, что коль скоро он хочет выжить в этом мире, ему надо будет научиться смиряться… Следующей весной ему предстоит жениться – уж кто-кто, а эта Джудит несомненно внесет свой вклад в то, чтобы он «стал человеком»! Он будет связан по рукам и ногам, и наконец-то сэр Четсворт сможет спать спокойно: беспутный Алекс станет хоть отдаленно напоминать паиньку Майлза. Молодой человек закрыл глаза. Следующей весной ему будет всего двадцать пять – что же за жизнь предстоит ему на протяжении оставшихся пятидесяти лет?

Если офицеры стрелкового полка надеялись увидеть на традиционном летнем балу невесту лейтенанта Рассела, их ожидало разочарование—в самой середине июля погода резко ухудшилась и юная мисс решила не посещать бал. Вскоре младшим офицерам, поступившим в полк в этом году, пришлось отправиться в Кент, на курсы стрелковой подготовки.

Впервые за несколько месяцев, проведенных в полку, Алекс почувствовал какой-то интерес к военному делу. Юный Рассел был отличным стрелком: у него был меткий глаз и твердая рука. Но, к великому удивлению Алекса, его успехи на стрельбище не вызвали восхищения сослуживцев… Напротив, каждое попадание в «яблочко» сопровождалось презрительными гримасами, словно речь шла о попытках наглого выскочки завоевать себе репутацию… Алекс почувствовал, что дело здесь именно в его личности: будь на его месте какой-нибудь Нейл Форрестер, сослуживцы лишь порадовались бы его успехам.

Алекс относился к происходящему философски. Он знал, что товарищи по полку не правы: его с детства учили не быть выскочкой, но оправдываться перед ними он вовсе не собирался. Да и потом, какое значение имели все эти косые взгляды?! Алекс был так рад возможности держать в руках настоящую армейскую винтовку, что попросту не обращал внимания на такие мелочи! Впрочем, он не без удовлетворения отмечал, что Нейл Форрестер – его давний соперник – стреляет из рук вон плохо по сравнению с ним. Алекс с поразительной точностью поражал движущиеся мишени, тогда как Нейл – с трудом попадал в неподвижные.

Именно на этих учениях и вспыхнула та ссора с Форрестером, которая так давно назревала. Вот уже целую неделю – утром и после обеда – они лежали по два часа на земле, целясь и стреляя в круглые мишени, силуэты человеческих фигур и «бегущих зверей». Но и на исходе седьмого дня молодой Форрестер стрелял так же плохо, как и в начале стрелковой подготовки. В результате нервы его стали сдавать – он начал стрелять, не дожидаясь приказа начальника.

Наступила пятница. Молодые офицеры надеялись, что на выходные их отпустят домой – они спешили поскорее «отстреляться», чтобы успеть на шестичасовой поезд. Поскольку огневой рубеж было запрещено покидать до тех пор, пока не закончат стрельбу все офицеры, товарищи стали покрикивать на Нейла, чтобы он поскорее разряжал свою винтовку. Нервничая, прекрасно понимая, что времени у него в обрез, Форрестер целился в этот день дольше обычного.

Но, к его огромному изумлению, – как, впрочем, и к изумлению всех остальных офицеров, кроме Алекса, – мишени постоянно падали, сраженные меткими выстрелами… Так продолжалось до самого окончания упражнений, когда дежурный офицер махнул флажком, разрешая молодым стрелкам покинуть рубеж. Сержант связался по полевому телефону с линией мишеней, после чего подошел к молодым офицерам и с важным видом произнес:

– Мистер Рассел и мистер Форрестер, мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

Оба молодых человека подошли к сержанту: один с улыбкой, другой—с недоуменным вопросом в глазах. Сержант посмотрел на Алекса:

– Сегодня вы не в форме, сэр, – лишь половина ваших выстрелов достигла цели.

– Я плохо выспался, – как ни в чем не бывало ответил Алекс.

Сержант поморщился и обратился к Нейлу:

– А вы, сэр, добились поразительных успехов. Может быть, причина их кроется в том, что вы хорошо выспались?

Форрестер постарался изобразить улыбку:

– Но ведь должен же был я когда-нибудь научиться хорошо стрелять.

– Конечно, сэр, – проговорил сержант. – Тем более, что хуже вас не стреляет в полку ни один офицер… Пора бы чему-то научиться… Однако одно обстоятельство кажется мне в высшей степени странным: вы действительно неплохо стреляли, но почему-то у вас получился слишком большой расход патронов. – Сержант выдержал эффектную паузу и продолжил: – Итак, господа, напрашиваются два ответа: либо мистер Форрестер израсходовал больше патронов, чем положено, либо по его мишеням стрелял кто-то другой. Что вы скажете по этому доводу, мистер Рассел?

Алекс спокойно посмотрел на сержанта и проговорил:

– Ребятам так хотелось поскорее уехать домой… В этот день домой не был отпущен ни один офицер.

Прямо с огневого рубежа Алекса отправили в наряд – чистить винтовки. Нейлу Форрестеру было приказано вернуться на позицию и начать упражнение с самого начала – он был настолько выведен из себя, что стрелял и стрелял… до тех самых пор, пока вдали не раздался прощальный гудок шестичасового поезда.

За обедом царила гробовая тишина, но по лицам младших офицеров было видно, что с минуты на минуту может разразиться гроза. Алекс не удивился, когда после еды к нему подошел старший группы и попросил его пройти в его комнату. И все же, когда переступив через порог, он увидел, что в помещении уже собрались остальные младшие офицеры, – они сидели на кровати, на столе, на комоде, – ему стало немного не по себе. В глазах сослуживцев Алекс прочитал нескрываемую враждебность.

За годы учебы в средней школе и университете Алекс успел кое-чему научиться: ему стало ясно, что он попал на заседание импровизированного комитета по принятию карательных мер… Рассел ухмыльнулся: вот еще одна дурацкая традиция, от которой в их возрасте следовало бы давным-давно отказаться.

Обвинения, посыпавшиеся в его адрес, были на удивление банальны: он потерял честь и совесть, демонстративно издевался над сослуживцем, пытался заслужить похвалу начальства, много о себе возомнил и – в результате – подвел весь полк.

Как и следовало ожидать, свидетелей обвинения оказалось более чем достаточно: один за другим выходили на середину комнаты молодые офицеры, бросая в лицо Алексу оскорбительные фразы… Ничего не поделаешь, человек, сознательно противопоставивший себя коллективу, рано или поздно должен был стать жертвой такого самосуда.

Алекс стоял перед письменным столом, словно подсудимый перед трибуналом. Когда «председательствующий» спросил, имеет ли он что сказать в свою защиту, он промолчал, так как слишком хорошо знал, что в подобных случаях любые слова могут лишь усугубить наказание…

Затем, обведя взглядом собравшихся, Алекс спокойным голосом сказал, что на их месте он как можно скорее свернул бы эту бессмысленную процедуру и дал бы ему возможность преподать Нейлу Форрестеру несколько уроков стрельбы. Ему не дали договорить: самозваный трибунал желал расправы…

На середину комнаты вышел старший группы и сказал:

– Обвиняемый Рассел, ты признан виновным по всем пунктам. Приготовься выслушать приговор.

Алекс приготовился: он ожидал, что его либо без штанов окунут носом в корыто для свиней, либо, намылив с головы до ног пеной для бритья, запрут на ночь в шкаф для метел – обычно именно так наказывали провинившихся в колледжах… Увы, он ошибался.

– За неоднократное проявление неуважения к товарищам ты будешь немедленно доставлен к восточной оконечности местного озера и брошен в воду!

Комната поплыла перед глазами Алекса. Море лиц слилось в один бледный зигзаг; зеленые мундиры со всех сторон окружили приговоренного. Его охватил панический страх – он сделал отчаянную попытку броситься к двери, но чья-то рука ухватила его за воротник.

– Смотрите, он струсил! – раздался крик «председательствующего».

– Боже мой, так ты еще и трусишка! – завопил другой офицер. – Наломал дров, а теперь пытаешься смыться!

Алекс понял, что он пропал. Трусость – что может быть позорнее такого обвинения? Он был один против одиннадцати здоровых парней, каждый из которых страстно желал отомстить ему… От страха оказаться брошенным в воду Алекс почувствовал, что у него закружилась голова. Его стало тошнить, перед глазами поплыли круги… Сердце бешено стучало, на лбу выступил холодный пот. Собрав силы, он предпринял еще одну попытку освободиться… Увы, сопротивляться было совершенно бессмысленно. Держа отчаянно брыкающегося Алекса за руки и за ноги, толпа офицеров направилась к выходу из казармы… Вот они спустились по лестнице, вот пересекли двор.

– Ради Бога, не надо! – прохрипел он. Но лишь крепче сжимались руки мстителей – разве могли они пощадить свою жертву в тот самый миг, когда до сладостной расплаты оставалось несколько минут!

В следующее мгновение Алекс уже лежал лицом вниз на тележке, которую использовали для перевозки фуража; полдюжины парней проворно вскочили сверху, лишив «приговоренного» малейшей возможности сопротивляться. Его руки и ноги были плотно прижаты к бортам тележки, нос уткнулся в теплое колючее сено. Чтобы не задохнуться, Алекс повернул голову набок – в таком положении он мог по крайней мере дышать…

Сердце Алекса замирало от ужаса: в его воспаленном воображении пронеслись страшные призраки, готовые расправиться с ним… Он видел коряги, похожие на тощие руки утопленников, сухие деревья, напоминающие скелеты… Вдруг Алекс ощутил, что силы покинули его, – он лежал словно парализованный, с ужасом ожидая развязки.

Крики сослуживцев до боли напомнили Алексу рев толпы вокруг памятника Нельсону в ту Новогоднюю ночь… Вся разница заключалась в том, что тогда, полгода назад, он сначала принял этот рев за приветственные возгласы, теперь же он с самого начала осознавал, что это вопли людей, готовящихся расправиться со своей жертвой.

Тележка остановилась; офицеры, сидевшие верхом на Алексе, соскочили на землю. Почувствовав свободу, юноша стремглав выпрыгнул из тележки и снова попытался спастись бегством, но тотчас же вокруг него сомкнулась стена темно-зеленых мундиров, пробить которую он на этот раз даже не пытался. Сослуживцы что-то кричали, толкая его к кромке темной воды.

Алекс все еще пытался сопротивляться. Он чувствовал, что в холодной воде озера таится смертельная опасность—перед его глазами проплыло бледное, почти прозрачное тело холлвортской утопленницы. Служанка смотрела на него стеклянными глазами, протягивая вперед свои костлявые руки. Вдруг он понял, что это вовсе не служанка: из воды поднималась какая-то мужская фигура… Глаза призрака ярко блестели, рот оскалился в зловещей улыбке.

– Ну что? – раздался над самым ухом Алекса чей-то голос. – Кажется, доволокли? Давайте-ка окунем этого жалкого труса в воду!

Алекс уже ничего не понимал: все слилось перед его глазами – темное небо, мокрая трава у кромки воды, мундиры офицеров… Из-под воды высунулась чья-то холодная рука и стала тянуть его вниз… Куда-то плыла плоскодонка… «Майлз! Майлз!» Алекс отчетливо слышал этот пронзительный детский крик. Неужели это конец? Неужели ему суждено наконец встретиться с погибшим братом? Но тут он почувствовал, что может сделать вздох… Призраки куда-то отступили.

– Ну что: еще разок? – раздался тот же хриплый голос.

– Да! – проревела толпа.

На этот раз Алексу пришлось еще хуже. Теперь он почувствовал, что вокруг его шеи сомкнулись чьи-то цепкие пальцы… Это была она, та самая служанка, которую соблазнил один из его дальних предков… В памяти Алекса пронесся тот последний разговор с Майлзом: тогда он был еще слишком мал, чтобы понять, что же заставило несчастную девушку броситься в воду… И вот теперь ему предстояла встреча с ними обоими: Майлзом и служанкой. Своими цепкими руками они тянули его к себе на дно.

Он оказался один-одинешенек в том безвоздушном пространстве, которое отделяет жизнь от смерти. Где-то вдали мерцали огни факелов, чьи-то далекие голоса звали его и брата… Перед самым его носом выросла гигантская фигура в черном плаще – кто это, дьявол? Нет, Алекс узнал в зловещем великане своего отца, сказавшего: «Если Господу было угодно забрать одного из моих сыновей, то почему же Он взял именно Майлза?..

Алекс почувствовал, что он тонет… Только в этот момент рядом не было того двенадцатилетнего мальчишки, старшего брата, который мог бы его спасти. Он остался один на один с мрачными призраками, населявшими это озеро. Внутренний голос нашептывал ему, что где-то рядом должен быть Майлз; еще немного, и они встретятся лицом к лицу. Фантазия и реальность слились воедино. Алекс лишь ждал, когда же наконец он сможет заговорить с братом.

В этот миг голоса, выкрикивавшие их имена, стали громче, мерцающие огни факелов превратились в целый дождь падающих звезд—над Алексом снова было ночное небо. Образы прошлого унеслись вдаль, он снова находился на этой грешной земле – озерные призраки оставили его до времени.

Алекса била мелкая дрожь. Он выполз на четвереньках на берег и попытался отдышаться. Теперь он понимал, что опасность миновала: судьба смилостивилась над ним, ему была дарована жизнь. Но этот мир вдруг показался ему таким унылым и скучным, что никакой радости избавления от смертельной опасности Алекс не почувствовал – уж лучше бы не отпускали его из своих объятий озерные жители.

Вода тихо плескалась где-то позади; только сейчас Алекс почувствовал, что он находится на твердой, надежной почве. Нащупав руками какую-то толстую ветку, – или это был корень дерева? – молодой человек рухнул лицом в траву.

Руки его были совершенно ледяные. Намокшая полевая форма облепила тело. Ручейки воды стекали с волос и струились по бледным щекам. Ему хотелось закричать, но звук застрял в горле. Руки его крепко сжимали ветку.

И тут он услышал чей-то голос – голос из реального мира:

– Успокойся, старик, все в порядке.

Чья-то тяжелая рука легла ему на плечо, но на этот раз это прикосновение не таило в себе угрозы. Все тот же негромкий голос велел ему отдышаться и попытаться встать на ноги. Но это казалось ему совершенно невыполнимым.

– Давай, давай, приятель, приходи в себя. Разожми руки… Давай, мы уложим тебя на тележку…

Алекс стал медленно приходить в себя. С помощью того, кто пытался его успокоить, он приподнялся на колени, потом отпустил ветку. Ему удалось сделать глубокий вздох, и сразу же стало как-то легче, спокойнее… Чьи-то сильные руки взвалили его на тележку – Алекс уткнулся щекой в душистое сено и снова впал в полузабытье.

– Долго еще собираетесь смотреть, как я здесь один с ним мучаюсь?! – прокричал тот же голос. – Помочь не хотите?

В ту же секунду к тележке подбежали еще какие-то люди, они перевернули Алекса на спину и стали его приподнимать.

– Не волнуйся, приятель, – просто тебе удобнее будет ехать полулежа.

Плохо понимая, что происходит, Алекс позволил прислонить себя спиной к борту тележки. Теперь он мог рассмотреть того человека, который первый пришел к нему на помощь. Он силился вспомнить, где же мог видеть раньше это бледное лицо.

– Все в порядке… Можешь не волноваться, – проговорил бледный человек. – Если бы я мог чуть раньше распознать эти симптомы! Прости, Рассел. Мне и в голову прийти не могло…

Алекс был не в силах что-либо произнести и продолжал молча всматриваться в лицо говорившего с ним человека.

– Я служу в медицинском отряде, – сказал офицер, и тут Алекс вспомнил, кто это. Действительно, они были немного знакомы. Рассел смог даже вспомнить его фамилию: Кекстон. – Мне следовало бы быть повнимательнее, – продолжил Кекстон. – На моей практике случались подобные случаи, но такую реакцию на воду вижу впервые.

Алекс повернул голову и заметил, что с другой стороны над тележкой склонился Нейл Форрестер – лицо его было бело как мел.

– Мы… мы все подумали, что ты просто испугался наказания, – заикаясь пробормотал он. – Если бы мы только знали… В общем, нам просто хотелось проучить тебя, Рассел.

Алекс, только что побывавший одной ногой на том свете, желал в этот момент лишь одного – чтобы поскорее закончилась эта страшная ночь.

Через три дня после столь драматично закончившегося «заседания трибунала» в дверь Алекса постучал Нейл Форрестер и сообщил, что хотел бы поговорить с ним. После злополучного «акта возмездия» отношения Алекса с остальными младшими офицерами стали более спокойными и сдержанными, хотя и несколько напряженными. Выходные прошли без каких-либо происшествий: большинство офицеров уехали в город, чтобы в понедельник вновь вернуться на огневые позиции и с серьезным видом стрелять по своим – а не соседским – мишеням.

Увидев на пороге Форрестера, Алекс почувствовал, что сердце его учащенно забилось. Хотя в ту ночь Нейл помогал довезти его обратно до казарм, он все-таки запомнился Алексу не как спаситель, а как один из инициаторов расправы. Никакого желания разговаривать с этим человеком у него не было. И все же Рассел сделал шаг в сторону, пропуская Форрестера в комнату.

– Кажется, я оторвал тебя от занятий? – смущенно проговорил Нейл. – Я всего на минутку.

Алекс молча ждал, что скажет сослуживец дальше.

– Не согласился бы ты выполнить одну мою просьбу? – продолжал Форрестер. – Я хотел бы взять у тебя несколько уроков стрельбы.

Такого оборота дела Алекс ожидал меньше всего. С недоверием посмотрев на сослуживца, он ответил:

– Что ж, если не шутишь, я готов.

– Спасибо! – из груди Нейла вырвался вздох облегчения. Он немного помолчал и добавил: – Понимаешь, у меня трое братьев. Все они – отличные стрелки. А я… В общем, мне страшно неудобно перед ними.

– Три брата! Ну и каково тебе с ними?

– По-разному… – улыбнулся Нейл. – Мы все время соревнуемся друг с другом.

Алекс кивнул:

– Понятно… Предлагаю приступить к занятиям завтра же – если тебе, конечно, удобно. Надо только подыскать подходящее место.

– Отлично! – воскликнул темноволосый офицер, поворачиваясь к выходу. – Значит, до завтра!

Алекс вернулся к столу и снова раскрыл сборник уставов. Увы, учеба совершенно не шла ему в голову. «Надо же, – подумал он, – я чуть было не назвал этого парня Майлзом!» С той самой пятницы он постоянно думал о брате, изо всех сил пытаясь вспомнить что-то очень важное.

Хотя Джудит уже целых полгода носила на пальце обручальное кольцо, она так и не могла осознать, что ей в действительности предстоит выйти замуж за Алекса. Со дня того разговора в холлвортском розарии молодые люди виделись всего несколько раз, и по-прежнему их разделял непреодолимый барьер.

Первая после помолвки встреча произошла по случаю покупки обручального кольца: как и было условлено, выбирать кольцо отправился с Джудит сэр Четсворт, но когда все уже было решено, когда была достигнута договоренность с ювелиром о цене и размере бриллианта, старый аристократ настоял на том, чтобы деньги в ювелирный магазин внес Алекс.

После этого Джудит имела возможность увидеться с женихом на свадьбе дальних родственников, потом – в Холлворте, куда она была приглашена на выходные; затем – на торжественном смотре, который ежегодно устраивался в полку в день годовщины какой-то битвы – за чашкой чая в офицерской столовой. Джудит очаровала, кажется, всех младших офицеров полка… всех, кроме собственного жениха. Дважды она присутствовала на соревнованиях по поло, в которых принимал участие Алекс: оба раза наблюдая за ним, она ощущала необыкновенное волнение. Так привлекательно и мужественно выглядел он во время этой игры, требующей напряжения всех физических сил. Она еще раз поняла, что его нельзя любить «отчасти».

Однажды ей удалось убедить Алекса пойти с ней на бал. В тот вечер, танцуя с ним, Джудит испытывала смешанные чувства восторга и душевной боли. В другой раз он согласился пойти с ней на балет, но танцовщики показались ему «неуклюжими и смешными». К концу последнего акта Джудит рассердилась, обвинив его в полном отсутствии вкуса. Ничуть не смутившись, Алекс заметил, что нетактичность куда менее тяжкий грех, чем бессердечность. Джудит хотела было что-то возразить, но вдруг испугалась, что Алекс станет еще больше презирать ее, и промолчала.

Оставаясь наедине, Джудит часто подолгу рассматривала обручальное кольцо. Да, Алекс не принял никакого участия в выборе этой драгоценности, он даже не потрудился надеть его на палец своей невесте. Но все равно – это был единственный предмет, связывающий Джудит с ним, и поэтому она берегла его, как самую большую драгоценность. До свадьбы оставалось всего три месяца – ни о чем другом Джудит думать просто не могла.

Рождественские каникулы они провели вместе в Холлворте. Нельзя сказать, что это время было приятным. Напряженные отношения между отцом и сыном отбрасывали мрачную тень на все, что окружало обитателей этого дома. Сэр Четсворт постоянно ругал Алекса, находя для придирок самые безобидные поводы. Тот молча сносил критику, но по глазам его было видно, что слова отца глубоко его задевают. Джудит пыталась несколько раз вступиться за своего жениха, но, заметив, что он становится еще мрачнее, оставила эти попытки.

Страстно желая признаться Алексу в своих чувствах, но не решаясь сказать об этом, – что если он поднимет ее на смех?! – Джудит провела эти три дня в родовом поместье Расселов, приходя в волнение от каждого его случайного прикосновения, вся в напряженном ожидании, как натянутая тетива лука, с темными кругами под глазами от бессонницы. Алекс совершенно не замечал ее душевных мук, но чуткая миссис Девенпорт, сама много выстрадавшая в своей жизни, сразу же распознала симптомы любовного недуга.

Она не спускала с племянницы глаз и наконец, улучив удобный момент, – это было в тот день, когда по обычаю раздавали подарки слугам, – решила переговорить с ней с глазу на глаз. Джудит сидела у окна в спальне, когда дверь скрипнула, и в комнату вошла тетя Пэн.

– Ах, тетушка! – воскликнула девушка. – Я так рада! Мне так хотелось с кем-нибудь поговорить.

Миссис Девенпорт подошла к стоявшему в углу стулу и, подобрав подол своего шелкового платья цвета бронзы, уселась на него.

– Что это стряслось с твоим женихом? Вместо того чтобы гулять вместе с ним в такой солнечный денек, ты сидишь одна…

Джудит пожала плечами:

– Думаю, что на этот раз он ни в чем не виноват. Сэр Четсворт послал его в домик привратника помирить мужа с женой. Насколько я поняла, муж под Рождество пропил все деньги, а жене нечем расплатиться с мясником за гуся. Мясник подозревает, что денег ему вообще никогда не видать, и отказывается дать гуся под честное слово. Разгневанная жена заперла мужа в сарае и отказывается выпустить его на волю. Пленнику удалось уговорить какого-то случайного прохожего передать записку сэру Четсворту.

– Ну и ну! – всплеснула руками миссис Девенпорт. – Отлично! Только так с ним и нужно!

– Кем это ты так восторгаешься, тетя Пэн? – поинтересовалась Джудит.

– Как кем? Разумеется, женой привратника. Джудит, по лицу которой было видно, что она несколько взволнованна, немного успокоилась.

– Это еще не все, – проговорила она, улыбаясь. – Послушай дальше: оказывается, предусмотрительная жена куда-то запрятала ключ от сарая и ни под каким видом не собирается его отдавать.

– И бедному Александру предстоит найти выход из этой ситуации?

– Сэр Четсворт считает, что ему пора научиться разбираться во всем – ведь рано или поздно имение достанется ему. – Джудит повернулась к окну и сказала – До чего же красив Холлворт зимой, не правда ли, тетя Пэн?

Миссис Девенпорт кивнула:

– Но ведь ты не за Холлворт выходишь замуж, милая моя.

Пожилая дама сделала длинную паузу, ожидая, что племянница как-нибудь отреагирует на ее слова, но Джудит молчала. Тогда, глубоко вздохнув, миссис Девенпорт добавила:

– Что у тебя получается с ним? Насколько я могу понять, пока что это приносит тебе одни огорчения.

– Что у меня с ним получается? – воскликнула Джудит. – А что вообще может получиться с таким человеком, как Алекс? Он смотрит на меня как на девицу, решившую прибрать к рукам его богатство! А я… У меня даже нет возможности толком поговорить с ним, чтобы сказать ему, что все это не так. И потом, если даже я решусь заговорить об этом, кто даст гарантию, что Алекс поверит мне? Он ведь такой циник!

Миссис Девенпорт подняла брови:

– Насколько мне известно, другим девушкам не составляло особого труда убедить Алекса в искренности своих чувств… Его никак нельзя назвать бесстрастным молодым человеком…

Джудит потупила глаза. Как же хотелось ей в этот миг броситься в объятия тети и спросить ее совета. Увы – даже ей, самому близкому для нее человеку она ни за что на свете не решилась бы поведать о том разговоре, который состоялся между нею и Алексом в розовом саду тем июньским вечером.

– Может быть, в отличие от других мне не хватает опыта в любовных делах, – неуверенно сказала Джудит.

– Что за чепуха? – лицо миссис Девенпорт приобрело то решительное выражение, которое Джудит часто замечала за своей тетей, когда та начинала поучать не слишком уверенных в себе людей. – Я же своими глазами видела те роскошные подарки, которые присылали тебе многочисленные воздыхатели. Однако тебе хватило умения открыть им свои чувства…

Джудит глубоко вздохнула:

– Увы, к ним я не испытывала никаких чувств… Это совсем другое дело, тетя Пэн. Понимаешь, такое со мной впервые… Я ни с кем не согласна делить моего Алекса. Мне кажется, что я умру, если потеряю его.

– Тогда борись за него! Добейся его любви любой ценой. Кому-то может показаться, что ты поступила безрассудно и опрометчиво, кому-то—что ты решила выйти замуж по расчету. Знаешь, такие ситуации случаются в жизни не так уж редко, а потом несчастные девушки всю жизнь расплачиваются за одну-единственную ошибку… Что ж, докажи, что ты не относишься к их числу!

Джудит отошла от окна и села на ковер возле того стула, на котором сидела миссис Девенпорт.

– Если Алекс не хочет со мной видеться, он всегда говорит, что у него неотложные дела в полку… И в то же время он постоянно с издевкой говорит о военной службе. Он делает лишь то, чего никак не может избежать. Да, я регулярно получаю подарки к праздникам, ну и что из этого? Я прекрасно понимаю, что не он выбирал эти роскошные вещицы, а продавцы дорогих магазинов. На мои письма он не отвечает до тех пор, пока я не задам какой-нибудь конкретный вопрос. – Она беспомощно развела руками. – Как мне сблизиться с ним?

Миссис Девенпорт, поглаживая ее по густым волосам, задумалась. Наконец она произнесла:

– Подожди немного. Видишь ли, Джудит, это возможно только тогда, когда он решит остепениться, а сейчас он бежит прочь при твоем приближении. Сэр Четсворт загнал его в угол… Думаю, сейчас он просто не способен что-либо услышать. Все что тебе остается – это ждать.

– И долго это будет продолжаться? – с дрожью в голосе произнесла Джудит.

– Ах, милая моя девочка, – проговорила тетушка Пэн. – Помнится, когда я была в твоем возрасте, неделя казалась мне целой вечностью… Если ты действительно любишь Александра, ты согласишься ждать всю жизнь…

Джудит тяжело вздохнула и, встав с пола, вернулась к окну, из которого были видны владения Холлворта. Через некоторое время она, не оборачиваясь, проронила:

– Я чувствую, что не смогу ждать так долго… Но и думать о чем-то другом не могу…

По шороху юбок девушка догадалась, что ее тетка поднимается со стула. Через несколько секунд она уже стояла за ее спиной, положив руку ей на плечо.

– Успокойся, маленькая моя. Сказать по правде, я нисколько не сомневаюсь, что долго ждать тебе не придется. Александр хочет выстроить линию обороны? Пускай выстраивает, если ему этого так хочется. Всего через три месяца вы поженитесь: тогда ты сможешь быть рядом с ним каждый день… и каждую ночь, – добавила она тихо. – Александр ведь не каменный, а ты… ты – такая красивая… Мне кажется, ваша война не протянется слишком долго.

Джудит почувствовала, как щеки ее ярко зарделись: она была рада, что тетушка стояла сзади и не могла увидеть этого. Что толку от того, что она будет иметь право делить с Алексом супружеское ложе по ночам, когда она сама дала ему понять, что вовсе не рассчитывает на интимную близость с ним? Разве не сказал он ей сам, что намеревается получить от своих распутных подружек все то, что отказывается дать ему Джудит? Ах, зачем наговорила она в тот вечер столько глупостей?! Но что бы изменилось, если бы она растаяла тогда в его объятиях? Джудит замечала, каким взглядом провожает Алекс встречных женщин во время тех немногочисленных прогулок, которые они вместе совершали по улицам Лондона. Если бы в тот вечер она призналась ему в любви, она была бы еще более несчастной! А он… он презирал бы ее еще больше, чем сейчас.

– Не хочешь немного пройтись по парку, детка? – спросила миссис Девенпорт, возвращая Джудит в реальный мир.

Девушка вежливо улыбнулась и ответила, что была бы не прочь совершить небольшой моцион. Когда они спускались по лестнице, миссис Девенпорт проговорила:

– Кто знает, а вдруг мы сейчас встретим Александра? Самое время ему возвращаться от привратника… если только эта своенравная женщина и его не заперла в какой-нибудь чулан. – Она весело рассмеялась. – А что, может, и тебе стоит взять на вооружение такой метод воспитания супруга?

Они гуляли по саду целый час, но Алекса так и не встретили.

Вечером за ужином присутствующие живо обсуждали случай с женой привратника.

– Как тебе удалось справиться с ней? – поинтересовалась Джудит.

– Очень просто, – ответил Алекс. – Я прекрасно понимал, что, предложив оплатить счет мясника, я лишь еще больше обижу ее, и предложил вместо этого купить у нее ключ.

– Ключ? – с любопытством переспросила Джудит.

– Ну конечно. Я объяснил, что для вызволения ее мужа из сарая потребуется обратиться за помощью к слесарю: надо будет сломать замок и поставить новый. Это стоило бы определенную сумму денег. Потом я предложил сердитой женщине за ту же сумму продать мне ключ от замка. Такой оборот дела спас ее и от позора капитуляции, и от гнева слесаря, которому едва ли понравилось бы бегать по сугробам ради таких пустяков. Денег, которые я дал ей за ключ, вполне хватило на оплату счета мясника, к тому же они попали ей прямо в руки, и муженек никак не сможет пропить их в ближайшей пивной.

– Какой же ты умница, Александр! – проговорила миссис Берли. – Мне бы такое никогда в голову не пришло!

– И она согласилась? – поинтересовалась Джудит.

Алекс смерил ее высокомерным взглядом:

– Согласилась? Да она запрыгала от восторга, когда я предложил ей эту сделку! За такие деньги она согласилась даже терпеть общество мужа, к которому явно не испытывает теплых чувств. Беднягу выпустили на волю, но, сдается мне, она еще долго будет напоминать ему о его позоре.

Миссис Девенпорт отрезала ломтик дыни и как бы невзначай проговорила:

– Похоже, что все твои симпатии на стороне мужа, пропивающего семейные деньги, а к жене, думающей о том, как приготовить праздничный ужин на Рождество и при этом рискующей нарваться на гнев мясника, а заодно и на побои пьяного мужа, ты не испытываешь никакого сочувствия. Неужели у тебя действительно такие взгляды на брак?

Алекс немного помолчал, но потом с улыбкой ответил:

– Ну что вы, тетушка Пэн, вовсе нет! Но судите сами: если мужчина напивается до бесчувственного состояния в канун Рождества в сельской пивной, поневоле думаешь, что ему невыносима сама мысль о том, чтобы провести этот праздник дома. Какой же муж, обладающий любящей женой, променяет уют своего очага на одиночество за столиком распивочной? Видели бы вы эту женщину. – Алекс рассмеялся. – Я удивлен, что мясник вообще согласился дать ей гуся…

– Кстати, о браке, – отчеканил сэр Четсворт. – Полагаю, нам представляется отличная возможность обговорить последние детали твоей свадьбы, Александр. Я уже дал распоряжение Фредерику, чтобы он составил список гостей. Теперь мне бы хотелось, чтобы ты назвал имена своих однополчан, которых ты собираешься пригласить на торжество. Полагаю, надо позвать человек десять—двенадцать.

Джудит увидела, как лицо Алекса вытянулось и побледнело. Она поняла, что ему неприятно говорить на эту тему, но ничем не могла помочь ему…

– Извините, сэр, – проговорил Алекс, – но я служу в полку совсем недавно… За это время я просто не успел обзавестись настоящими друзьями, так что, право, не уверен, что имеет смысл приглашать кого-нибудь из офицеров на это торжественное событие…

Сэр Четсворт нахмурился: его густые брови почти сошлись на переносице.

– Что за чепуха? Ни за что не поверю, что за девять месяцев совместной службы с такими же молодыми людьми, как ты сам, ты… – он глубоко вздохнул. – Ну что ж, придется мне поговорить на эту тему с полковником Ролингсом-Тернером. О том, чтобы на свадьбе не было ни одного человека от твоего полка, не может быть и речи, Александр.

– Конечно, конечно, – залепетала миссис Берли. – Господа офицеры скрестят сабли над головами молодоженов… Это будет так красиво, так романтично, Александр, неужели ты не понимаешь? Да и Джудит об этом всю жизнь мечтала, не правда ли, доченька?

Джудит не отрывала глаз от окаменевшего лица Алекса—как много бы она отдала за то, чтобы мать была хоть немного умнее…

– Нет, мама, – проговорила она. – Я просто размышляла об этом вслух… Нет, я прекрасно обойдусь без скрещенных сабель над головой.

– Недавно мы с лордом Харбинджером говорили о его охотничьем домике в Шотландии, – как ни в чем не бывало продолжал сэр Четсворт. – Он готов пригласить вас туда на три недели в начале апреля. В тех местах отличная охота, можно вволю покататься верхом… К тому же по тамошним горам одно удовольствие пройтись пешком…

Джудит почувствовала прилив гнева. Алекс спокойно сидел, позволяя своему отцу решать все за него, даже не пытаясь возражать. Если уж ему самому настолько безразлично, как пройдут свадьба и медовый месяц, мог бы для приличия поинтересоваться ее пожеланиями – она ведь все-таки невеста! В этот миг ей показалось, что ничто на свете не может быть хуже трех недель полной оторванности от мира в каком-то затерянном в горах охотничьем домике в обществе жениха, для которого она – нежеланная невеста. Ей казалось, что даже ночью она не сможет растопить его сердце, если они будут проводить свой «медовый месяц» в домике, окруженном со всех сторон угрюмыми скалистыми вершинами, в спартанских условиях, среди туманов, обычных для этих мест. Ей так хотелось оказаться с Алексом наедине в каком-нибудь теплом месте, в спокойной и уютной обстановке, которая помогла бы ей разрушить ту стену, которую он воздвиг между ними.

– Если вы будете не против, сэр Четсворт, – произнесла она как можно более спокойным голосом, – я бы предпочла поехать в какое-нибудь другое место… Видите ли, я не люблю охоту, стрельбу… а от долгой ходьбы по горам я наверняка быстро устану…

Сэр Четсворт казался ошеломленным в равной степени как тем, что она сказала, так и тем, что она вообще осмелилась заговорить.

– У вас есть свои предложения, милая мисс? – проговорил он.

Не имея времени на раздумья, Джудит выпалила:

– Да, сэр, мне бы хотелось съездить в Италию. – Потом, после небольшой паузы, она обернулась к своему жениху и добавила: – Ты ведь не против, Алекс?

По его глазам она поняла, что он рассержен.

– Мне совершенно все равно куда ехать, – произнес он. – Медовый месяц—это такое счастье… Какая разница, где его проводить. И все же, поскольку, как мы все недавно выяснили, тетушка Пэн считает, что у меня не совсем правильные взгляды на брак, я полностью доверяю тебе право выбора. Пожалуйста, поговори обо всем с моим отцом, пока окончательное решение еще не принято.

Это был еще один способ дать ей понять, что этот брак для него не имеет никакого значения… Джудит снова стало больно. Ей показалось, что ничто уже ей не поможет: ни обручальное кольцо на пальце, ни право постоянно находиться рядом со своим супругом… Она представляла себе, как каждый раз, ложась в постель по вечерам, она будет понапрасну дожидаться его, лежа без сна ночи напролет.

Разговор о планах на медовый месяц закончился, и старшие тактично покинули гостиную, оставив Джудит и Алекса наедине. Наступила гробовая тишина. Наконец Джудит решилась заговорить со своим женихом. Сперва она пролепетала что-то невразумительное о новогоднем бале, который должен был состояться в полку, после чего решилась спросить:

– Скажи, Алекс, неужели у тебя и впрямь нет друзей в полку?

– Да, у нас с ними мало общего, – коротко ответил молодой человек.

– Ты по-прежнему ненавидишь военную службу? Алекс немного помолчал и проговорил:

– Ну что ты! Как же можно ненавидеть такую прекрасную, такую полезную и ответственную службу, цель которой – сделать из меня настоящего человека?!

Да, сегодня он был явно не в духе! Но Джудит решила не сдаваться:

– Послушай, а разве ты не дружишь с лейтенантом Форрестером? Вы ведь, кажется, играете в одной команде по поло?

Алекс угрюмо усмехнулся:

– Ну конечно… Как же, как же. Нейл Форрестер – просто отличный парень. Его отец, доблестный генерал армии Ее Величества, известен тем, что неоднократно становился мишенью для копий зулусских воинов. А еще у него есть три младших брата – они, разумеется, собираются пойти по стопам Нейла и ждут не дождутся, когда придет их срок поступить на службу в полк. Я нисколько не сомневаюсь, что из них выйдут такие же примерные, образцовые солдаты, как из Форрестера-старшего. Полагаю, полковник Роулингс-Тернер уже дал свое согласие на зачисление младших братишек в его полк… Одна беда: эти мальчики терпеть не могут, когда в полку заводится кто-то, не похожий на них. Они сразу же берутся его проучить.

Глумливый тон Алекса окончательно вывел Джудит из себя:

– Как ты можешь презирать всех и вся вокруг тебя?

Алекс смерил ее испытующим взглядом и продолжил.

– Презираю? С чего это ты взяла? Напротив, я в полном восторге от своего окружения, а уж от Нейла Форрестера – подавно. Это настоящий верный служака! А как он гордится своими предками… Его надо видеть! И как тебе в голову могло прийти, что я презираю этого доблестного стрелка? Да он в любую минуту готов отдать жизнь за Отечество! Такие люди, как Нейл Форрестер, – цвет нации, становой хребет империи! – Он перевел дыхание. – Да, сейчас самое время вспомнить о моем старшем брате! Останься в живых, он стал бы точно таким же! Вот только непонятно, почему же Господь не дал ему дожить до этих лет…

Алекс неожиданно взял Джудит под локоть и медленно повел ее в сторону лестницы.

– Ах, милая Джудит, – проговорил он, – мне кажется, ты не случайно обратила внимание на этого Форрестера. Сдается мне, у вас с ним много общего. Вот за кого тебе надо выйти замуж! А что: Форрестеры – древний, прославленный род, да и денег у них немало! Есть, правда, одно «но»: придется эти денежки делить на четверых – по количеству сыновей… Конечно, с твоей точки зрения, это большой минус… К тому же взгляды Нейла на брак так старомодны… Он ведь, бедняга, не согласится получать удовольствие на стороне – захочет получить от супруги хоть немного тепла…

Вне себя от гнева, Джудит воскликнула:

– Тем хуже для него! Значит, он ничего не получит! Как тебе известно, единственное, что мне надо от мужа, – это богатое наследство, благородная фамилия, положение в обществе… и постоянное отсутствие! Короче, мой милый Алекс, ты просто молодец – все прекрасно понял! Так знай же: я жду не дождусь, когда же наконец осуществятся мои далеко идущие планы! Спокойной ночи!

Джудит поставила ногу на первую ступеньку лестницы и… оказалась в ловушке: Алекс схватился обеими руками за перила, не выпуская ее. Ей было некуда бежать – человек, о близости с которым она так долго мечтала, был совсем рядом… Глаза его ярко блестели.

– Далеко идущие планы стоят того, чтобы заплатить за их осуществление, – прошептал он и с яростью впился в ее губы… Нет, он целовал ее совсем не так, как тогда, в розовом саду. Тогда он был холоден и зол, сейчас—в сердце его горел огонь. Он бесцеремонно прижал ее к себе, обвив ее одной рукой, а другой запрокинув ее голову. Она не могла вырваться из этих объятий и избежать поцелуя, который скорее походил на мщение, чем на ласку.

Едва Алекс немного ослабил свою мертвую хватку, Джудит тотчас же воспользовалась этой возможностью, чтобы вырваться на свободу… Задыхаясь, она проговорила:

– Нет… я не позволю тебе обращаться со мной как с одной из твоих многочисленных женщин! – и кинулась вверх по лестнице.

Он настиг ее всего двумя ступенями выше и снова изо всех сил прижал к себе. На этот раз на лице его Джудит увидела саркастическую улыбку.

– Не позволишь? Конечно, тебе еще далеко до них! Впрочем, немного практики, и ты ничем не будешь от них отличаться.

Алекс снова впился в ее уста, и Джудит почувствовала, что больше не в силах сопротивляться этому человеку: больше всего на свете ей хотелось сейчас капитулировать, отдавшись его воле… Но слабый голос разума предупреждал ее, что она не может позволить себе потерять голову.

Увидев, что Джудит не хочет уступать его грубому натиску, Алекс разжал объятия. Девушка, тяжело дыша, поднялась еще на две ступеньки и, крепко держась за поручень, чтобы не упасть – так закружилась у нее голова, – проговорила:

– Теперь я понимаю, почему твой отец решил держать тебя в ежовых рукавицах. С такими распущенными юнцами иначе нельзя!

Алекс сделал шаг навстречу Джудит, и она, почему-то боясь развернуться и побежать прочь, медленно пятилась назад… Они поднялись на площадку лестницы… Девушка вся дрожала от напряжения – Алекс был похож в эту минуту на удава, загипнотизировавшего несчастного кролика. Когда наконец он остановил это черепашье «бегство», схватив ее за запястье, Джудит даже немного успокоилась. Она ждала развязки.

– Мне в этом браке предстоит пожертвовать всем, что мне так дорого, – прошептал Алекс. – Так почему же ты не хочешь хотя бы немного уступить?

Казалось, он почувствовал, что она уже не способна к сопротивлению… Он с почти нежной настойчивостью склонился над Джудит, блуждая взглядом по ее полуобнаженным плечам.

– Алекс… пожалуйста… – пыталась было проговорить она, но он не дал ей закончить фразу, одной рукой крепко обняв ее за талию, а другой притянув к себе голову Джудит. Да, она хотела именно этого – она мечтала об этом на протяжении всех месяцев, которые пролетели со дня их «помолвки» в розовом саду… Джудит больше и не думала сопротивляться… Она закрыла глаза, ее руки ощущали мягкую ткань пиджака, когда она протянула их ему навстречу, ее губы искали его поцелуя…

Но как только Алекс почувствовал, что его невеста потеряла былую неприступность и гордость, он разжал объятия и спустился на одну ступеньку. Он окинул внимательным взглядом ее элегантное платье из белого бархата, ее алмазные подвески, ее пепельные волосы и произнес:

– Тебе кажется, что музыку здесь заказываешь ты, не правда ли, Джудит? Но не надо забывать, что музыканту надо время от времени платить…

Резко развернувшись, он бросился вниз по лестнице, быстро пересек гостиную и скрылся за дверью, ведущей в библиотеку. Джудит осталась одна на лестнице, раздавленная, униженная. Она с трудом преодолела второй марш и, едва достигнув верхней площадки и трясущимися руками ухватившись за перила, дала волю слезам… Да, она была готова платить музыканту снова и снова, если бы только он сам захотел заказать мелодию.

Приближался Новый год. Джудит с какой-то неясной ей самой тревогой ждала полкового бала. Они не виделись с Рождества. После того поцелуя на лестнице Джудит страстно хотелось признаться Алексу в своей любви к нему, забыв обо всем на свете. Но уже на следующий день он стал мрачным и неприступным, и она так и не решилась подойти к нему. Это желание не покидало Джудит, оно словно жгло ее изнутри, готовое вырваться наружу. И вот от него пришло приглашение.

Джудит с матерью приехали в гарнизонный городок, в котором стоял полк Алекса, и остановились у друзей, куда Алекса также пригласили на обед, после которого они с Джудит должны были отправиться на бал.

Платье, которое она заказала специально для этого бала, было сшито из ткани теплого абрикосового цвета, оно было украшено небольшим шлейфом, обрамленным по краям шелковыми кремовыми розами. На этот раз она отказалась от белого цвета, который так не понравился ему в тот вечер. Этот романтический наряд мог очаровать любого мужчину, но сможет ли он покорить сердце Алекса?

Обычно в последние минуты уходящего года люди с легкой грустью задумываются о том, что не удалось им сделать в году ушедшем и что им хотелось бы получить в году наступающем. Джудит думала о новом периоде в своей жизни… Каким он будет, этот период?

Когда наконец появился Алекс, в Джудит вспыхнул огонек надежды. В его глазах мелькнуло выражение восхищения, когда он воскликнул:

– Как тебе идет это платье! Сочту за честь танцевать с такой девушкой.

Джудит глубоко вздохнула:

– Спасибо, Алекс, ты мне льстишь.

Молодой человек немного прищурил глаза и тихим голосом произнес:

– Льщу? Вовсе нет, милая Джудит. Я ведь никогда не отрицал, что ты очень красива.

Джудит с трудом сдерживала свои чувства. Он был как-то по-особенному красив. Ему всегда был к лицу зеленый мундир с серебряным шитьем по воротнику и на груди, но в этот вечер он был таким оживленным, каким она никогда его не видела, и это незнакомое ей выражение, которое светилось в его глазах, очень красило его. Она не сводила с него глаз на всем протяжении обеда. Он был бодр и весел, в глазах то и дело вспыхивали веселые огоньки, он улыбался открытой улыбкой, – казалось, он был доволен собой. В первый раз за все время их знакомства ей показалось, что он не пытается оттолкнуть ее. Она с трудом могла поверить в это, но ей казалось, что те поцелуи на лестнице не прошли для него бесследно и он чувствует то же, что и она.

Торжественный полковой бал по традиции проводился в самом большом зале города; командование не скупилось на средства, и специально по этому случаю лучшие цветоводы подготовили двенадцать ярких панно из оранжерейных растений, символизировавших двенадцать месяцев. Ярко-зеленые мундиры стрелков контрастировали с нежными цветами дамских нарядов и алыми кителями офицеров других полков, приглашенных на праздник. Полковой оркестр, занявший место на помосте в углу зала, играл бравурную музыку…

Вскоре Джудит окружила целая стая кандидатов в партнеры на очередной танец, и Джудит радовалась, видя нескрываемые восторги в их глазах. Может быть, и огонек, промелькнувший в зеленых глазах Алекса, означал, что и он не остался равнодушным к ее красоте?

Но в тот момент, когда был объявлен первый вальс и Алекс вывел ее на середину зала, Джудит с удивлением поняла, что молодой человек вовсе не собирается танцевать с нею. Уверенной походкой он прошел мимо кружившихся в вальсе пар к задним дверям, ведя Джудит за собой. Наконец они оказались в небольшой гостиной, в углу которой мерцал огонь камина. Сердце Джудит отчаянно забилось: неужели она была настолько неотразима, что Алекс решил прямо сейчас, в разгар новогоднего бала, уединиться с ней в этой гостиной и признаться в своих чувствах?

«Как я люблю тебя, – думала она. – Где мне найти слова, чтобы рассказать об этом?»

Алекс остановился возле самого камина и, слегка наклонив голову, произнес:

– Джудит, мне нужно что-то тебе сказать… Наверное, следовало сделать это раньше, но присутствие твоей матери и ее друзей… В общем, будет лучше, если я скажу это сейчас, когда нас никто не слышит и не видит.

– Да, да, конечно, мама иногда бывает так болтлива… Я видела, что тебе не терпелось удрать как можно скорей. Но сейчас мы совсем одни, Алекс, и, честно говоря, мне даже не очень хочется возвращаться в танцевальный зал…

Джудит сама не понимала, как она могла решиться произнести эти слова, но горящий взор Алекса так располагал к откровенности… Ей хотелось, чтобы он снова прижал ее к себе, ее губы жаждали его поцелуев.

– Мне хотелось бы сообщить тебе это именно сейчас, когда вечер только начался, – проговорил Алекс. – Прежде чем кто-нибудь другой скажет тебе об этом.

– Другой? – не веря своим ушам, переспросила Джудит.

– Наш полк перебрасывают в другое место.

– Перебрасывают? – Джудит растерянно повторила это слово, словно надеясь, что ослышалась.

– Забавно, не правда ли? – усмехнулся Алекс. – Мой отец запихнул меня в этот полк, рассчитывая окончательно закабалить меня, и этот же полк дает мне сейчас полную свободу: в конце января мы отплываем в Южную Африку.

Только сейчас Джудит осознала, что все это время – с той самой минуты, как Алекс появился на пороге того дома, где они обедали, – она лгала себе самой, выдавая желаемое за действительное: глаза Алекса горели не потому, что он был очарован ею, а потому, что наконец-то он обрел надежду получить свободу… от нее.

– Разумеется, свадьбу придется отложить, – продолжил Алекс.

– Нет! – в этом возгласе были и боль от обманутых ожиданий и надежда, которая тут же угасла.

– Сомневаюсь, – хладнокровно возразил Алекс. – Служба королеве – прежде всего. Даже мой отец не посмеет что-либо возразить.

Его откровенный восторг поразил ее наповал. Безвольный, жалкий человек!

Никогда он не хотел жениться на ней, она всегда казалась ему не чем иным, как тяжелым камнем на шее. Тетушка Пэн советовала бороться за его сердце, но о какой борьбе теперь могла идти речь?

– И надолго ты уезжаешь? – бесстрастным голосом спросила она.

– На два года. Как правило, офицеров посылают служить в дальние колонии именно на такой срок. Если вдруг ты поймешь, что не можешь больше ждать, я готов взять обратно обручальное кольцо. Подумай хорошенько. Никто тебя не осудит за это. Не каждая девушка способна на подвиг…

Издевательский тон Алекса окончательно переполнил чашу ее терпения. Не обращая внимания на протянутую руку Алекса, вероятно и впрямь ожидавшего, что она может тотчас же вернуть ему кольцо, Джудит воскликнула:

– О нет, Алекс, тебе не удастся так легко расторгнуть эту помолвку! Уж если ты позволил своему отцу навязать тебе эту женитьбу, то я должна хранить тебе верность! Единственное условие, при котором я верну кольцо, – это если ты сам заявишь о своем отказе. В этом случае я буду свободна от данного мною слова! – Она выдержала короткую паузу и добавила: – Не думаю, что у тебя хватит смелости пойти на это: сэр Четсворт страшен в гневе, не так ли? Сила характера вряд ли является одной из твоих добродетелей.

Резко развернувшись, она прошла мимо Алекса и направилась в ярко освещенный зал, под сводами которого еще не успели стихнуть аккорды первого вальса – они пробыли наедине всего несколько минут… Танцующие пары расплывались у нее перед глазами, но ей было все равно. Она знала, что следовавший в нескольких шагах за ней Алекс настолько поглощен открывшейся перед ним перспективой свободы, что не обратит ни малейшего внимания на блестевшие на ее ресницах слезы…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Отплытие большого лайнера всегда вызывает в душах провожающих ни с чем не сравнимые чувства, в то время как для тех, кто стоит на палубе, наблюдая за поднятием трапа, все выглядит несколько по-другому. Последние поглощены ожиданием чего-то нового, неизвестного, и туманная перспектива грядущих событий в некоторой мере компенсирует боль разрыва и расставания. Поезд быстро набирает ход; лошади переходят на стремительный галоп при первом же ударе хлыста. Кораблю спешить некуда: он нарочито медленно отдаляется от причала, как бы давая возможность друзьям, родственникам, влюбленным, остающимся по разные стороны от постепенно расширяющейся полосы воды, вдоволь наглядеться друг на друга. Звучит музыка, воют сирены, реют на ветру вымпелы, и толпы взволнованных провожающих долго-долго машут руками вслед удаляющемуся кораблю, пока он не превратится в маленькое пятнышко и не скроется где-то за горизонтом.

Джудит сразу же решила, что присутствовать при отправлении Даунширского стрелкового полка в Дурбан окажется выше ее сил; но все же в тот пасмурный январский день она, как и многие другие англичанки – жены, матери, сестры, поехала в саутгемптонский порт, чтобы еще раз увидеть любимое лицо.

Уже в порту Джудит пожалела о том, что приехала сюда: если бы она осталась в Лондоне, расставание с Алексом было бы, наверное, не столь болезненным… Над причалами неслись звуки военной музыки. Казалось, сам воздух Саутгемптона был напоен духом воинской доблести и славы. Джудит впервые в своей жизни увидела длинные колонны солдат, маршировавших по пирсу, сгибаясь под тяжестью амуниции. Никогда раньше не задумывалась она о том, что военная служба—еще и тяжелый труд… При виде ящиков с боеприпасами, коробок с медикаментами, зловеще поблескивавших ружейных стволов и лошадей, которых с трудом загоняли в трюмы, ее охватили мрачные предчувствия. Жуткий скрежет лебедок, ржание коней, крики офицеров и ругань матросов сливались в одну зловещую музыку, еще более усугубляя ее тревогу.

Офицеры недовольно осматривали личную амуницию и принадлежавших им строевых скакунов; сержанты охрипшими голосами выкрикивали команды, перемежая приказы отборной бранью; солдаты кое-как перебирались с берега на борт корабля, понуро думая о том, что если бы сейчас их оставили в покое и не морочили голову противоречащими друг другу командами, они давно бы уже завершили погрузку.

Чуть поодаль, на пирсе, солдаты в шинелях с наигранной бравадой прижимали к себе плачущих жен и шутливо выдавали подзатыльники испуганным детишкам, изо всех сил стараясь скрыть, что самим им тоже хочется плакать… Как трудно бывает иногда оставаться «настоящим мужчиной!» Матери крепко держали за руки своих розовощеких сыновей, словно удивляясь, когда же успели их мальчики вырасти. Солдаты смущенно старались не смотреть в глаза матерям, разрываясь между желанием казаться суровыми взрослыми мужчинами и нахлынувшими на них чувствами.

Сержанты с нарочитым спокойствием давали последние наказы своим супругам и детишкам и, крепко обняв их на прощание, отходили к краю пирса, молодцевато покручивая усы и глядя в сторону моря, чтобы родные не заметили, что и у них в глазах стоят слезы.

Офицеры и их дамы стояли немного в стороне от общей сутолоки. Мужчины, как и ожидалось, держались стоически; дамы улыбались, стараясь, по мере сил, сделать расставание не столь тяжелым, но их глаза все равно выдавали те чувства, которые не позволяло выставлять напоказ аристократическое воспитание.

Джудит было не по себе. Толпы людей в военной форме, ружья, лошади; громко стучащие башмаки, грубые звуки приказов; женщины с белыми как мел лицами, напуганные детишки, не способные понять, почему папы вдруг себя так странно ведут, – все это наводило на мысли о чем-то страшном и жестоком; но именно об этом ей меньше всего хотелось думать… Джудит изо всех сил старалась убедить себя, что эти люди отправляются не на войну. «Ну конечно, все они обязательно вернутся домой», – убеждала она себя. Ведь о возможности войны в Южной Африке говорят уже так много лет подряд – со времен того самого конфликта с бурами, который произошел в тысяча восемьсот восьмидесятом… Ну и что же?! Ведь за все эти годы война так и не вспыхнула – какие же есть основания опасаться ее сейчас? Просто-напросто Даунширский стрелковый отправлялся на два года в заморские владения – что же в этом страшного? И все-таки в этом прощании была слышна какая-то нота отчаяния, которую каждый пытался заглушить.

Поначалу она даже не пыталась найти в этой толпе своего жениха. Со дня новогоднего бала ей довелось увидеться с Алексом всего один раз – на прощальном обеде, устроенном сэром Четсвортом в его лондонском особняке. Атмосфера того вечера была весьма натянутой. Алекс был напряжен и оскорбительно равнодушен. Джудит поняла, что в этот момент лучше к нему не подходить. Она раскаивалась в том, что не смогла сдержаться в ту новогоднюю ночь и наговорила ему столько лишнего. Тотчас же после этого разговора в каминной гостиной Алекс возвратился в танцевальный зал, где откровенно флиртовал со всеми своими партнершами по танцам, не пропуская при этом ни одной возможности опорожнить лишний бокал шампанского… Когда большие часы пробили двенадцать раз, ознаменовав наступление нового, тысяча восемьсот девяносто девятого года, все кавалеры – следуя традиции – поцеловали своих дам. Алекс последовал примеру остальных. Джудит замерла в его объятиях, а он, саркастически улыбнувшись, бросил:

– Ах, милая Джудит, один поцелуй вовсе не означает любовь до гроба.

– Что ж, весьма разумное замечание, – ледяным тоном произнесла Джудит. – Надеюсь, ты понимаешь, что оно относится к нам обоим?

– Ты ведешь игру по своим правилам; так позволь же и мне играть по-своему, – проговорил Алекс немного заплетающимся языком.

Официальные слова прощания, сказанные Алексом, когда они остались наедине, были сухи и кратки. В какой-то момент Джудит испугалась, что он напоследок пожмет ей руку, как один из многих ее знакомых. Его враждебность повергла ее в глубочайшее уныние, и она не смогла произнести те слова, которые так много раз повторяла про себя накануне: Джудит хотелось извиниться за те резкости, которые она наговорила Алексу, и сказать, что она будет очень скучать без него…

И вот она приехала в Саутгемптон, лелея надежду использовать эту последнюю возможность, чтобы рассказать Алексу о том, о чем он и не догадывался. Еще несколько недель назад она ощущала себя на пороге супружеской жизни, в то время даже три месяца, остававшиеся до свадьбы, казались ей целой вечностью. Но сейчас – сейчас она превратилась в солдатскую невесту, обреченную на два года томительного и тревожного ожидания… Джудит чувствовала, что отныне массивное обручальное кольцо будет с каждым днем становиться все тяжелее и тяжелее.

Вдруг она увидела Алекса: его лицо промелькнуло в просвете между солдатскими фуражками и украшенными цветами дамскими шляпками, и Джудит, расталкивая толпу, бросилась к нему. Но когда ей с большим трудом удалось пробраться сквозь толпу к тому месту, где пять минут назад стоял молодой Рассел, его уже там не было…

Охваченная волнением, она стала вглядываться в каждое лицо под козырьком форменной фуражки, надеясь узнать знакомые черты. Пройдя к самому краю пирса, она медленно брела вдоль огромного белоснежного борта корабля… Она должна встретить Алекса: именно сейчас, в минуту расставания она найдет те единственно верные слова, которым он поверит. Все, что она чувствовала, все, на что она надеялась, все, о чем он не догадывался, готово было сорваться с ее губ… Она могла бы последовать за ним, и они поженились бы в Дурбане. Как только он узнает правду, он поймет, что ему не нужно убегать от нее, чтобы вырваться на свободу. Ее признание в любви к нему станет тем фундаментом, на котором они смогут построить свое счастье. О, если бы он только знал истинные причины ее нежелания отказаться от него!

С замирающим сердцем Джудит подошла к трапу.

Сержанты перестраивали солдат в колонну по одному; женщины и дети громко рыдали. Джудит остановилась. Она поняла, что не может плакать наравне со всеми остальными женщинами, хотя Алекс находился здесь. Он стоял возле верхней ступеньки трапа и о чем-то говорил с весьма свирепым на вид старшим сержантом.

Александр Рассел уже покинул английскую землю. Джудит поняла, что она потеряла его навсегда. Она не могла подняться на корабль, а он – спуститься на берег. Если бы она была простой работницей – простой солдатской подружкой, она бы кричала изо всех сил, махала бы руками, чтобы привлечь его внимание. Но благородные леди имели право показывать свои чувства только тет-а-тет—и то не всегда. Ни за одним из офицеров не бежала по пирсу молодая женщина, растирая по щекам слезы и повторяя охрипшим голосом последние прощальные слова, – офицерские жены и невесты были обязаны вести себя иначе.

Он был так близко от нее—совсем рядом, и тем не менее совершенно недоступен. Джудит оставалось лишь одно: молиться о том, чтобы Алекс посмотрел в ее сторону и, прервав беседу со старшим сержантом, спустился по трапу… Но она знала, что этого не случится. Алекс никого не ждал, и, кроме того, он был полностью поглощен своими командирскими обязанностями.

Вот уже несколько минут она стояла здесь, высокая девушка в темно-синем пальто с меховой оторочкой, моля Бога о том, чтобы его взгляд хотя бы на короткое время оторвался от бумаг, которые держал в руках старший сержант, чтобы он перестал думать о тех людях в ярко-зеленой форме, которые нескончаемым потоком поднимались на борт лайнера и среди которых были и его непосредственные подчиненные… Ей казалось, что он не может не откликнуться на ее упорный взгляд, в который она вложила всю силу своей души, но он не замечал ее.

Наконец Алекс закончил разговор с сержантом и рассеянным взглядом окинул толпу провожающих. Сердце Джудит бешено застучало. На какую-то долю секунды их глаза встретились, и она выдохнула его имя, но Алекс тут же отвернулся, словно не заметил ее. Он перекинулся еще несколькими словами со старшим сержантом и пошел по палубе по направлению к одной из дверей; нагнув голову, он скрылся в низком проеме…

Нет, наверное, он просто не заметил ее. Даже такой человек, как Алекс, не мог обойтись с ней так жестоко. Оставаться дольше на пирсе было теперь совершенно бессмысленно. На встречу с Алексом не оставалось никакой надежды, а при виде медленно удаляющегося корабля ей стало бы еще больнее. С трудом сдерживая рыдания, Джудит стала пробиваться обратно сквозь толпу бледных женщин с мокрыми от слез щеками. Впрочем, среди них попадались и такие же сдержанные, аккуратно одетые юные леди, как сама Джудит. Они только что распрощались с такими же сдержанными и воспитанными молодыми людьми, еще недавно сидевшими за партами в английских колледжах, а теперь покидавшими родные берега с благородной целью – послужить Отечеству и короне. Джудит скользила взглядом по лицам этих юных дам, пытаясь понять, удается ли ей самой сохранять столь же невозмутимый вид… Впрочем, едва ли кто-нибудь из них уходил в этот день из саутгемптонского порта в таком же смятении, как она, не дождавшись ни слова утешения от своих возлюбленных.

Джудит плохо помнила, как дошла до вокзала и села в вагон. За окном проносились идиллические пейзажи: луга, невысокие холмы, аккуратные фермы, средневековые города с узенькими улочками, но Джудит не обращала никакого внимания на эти красоты – она видела лишь собственное отражение в стекле вагона.

Мягкие пряди пепельных волос, правильные черты лица, классическая красота—вот такой он увидел ее. Светлые волосы, убранные наверх, в прическу, делающую ее еще более высокой; изящная и стройная фигура; голубые глаза, ясные и светлые, во взгляде которых не было и капли той волнующей глубины, которая была в его глазах – все говорило о ее холодности. Он считал ее неприступной и равнодушной. И ничто не могло убедить его в обратном.

Как только она увидела его, она забыла о своем решении отказаться от его предложения. Непреодолимое физическое влечение властной и безжалостной рукой смело, как ненужный хлам, все доводы рассудка, так, что она почувствовала себя такой безоружной перед этим чувством, какой никогда раньше не могла себя представить. Она лгала и скрывала свои истинные чувства, потому что боялась его насмешек над ними. А он, оказывается, смеялся над ее неприступностью и бесстрастностью – сейчас она понимала это!

Как изменился Алекс за последние годы! Она хорошо помнила его подростком: он был таким тихим, таким вежливым… И вдруг – такая разительная перемена… вместо воспитанного мальчика – распутник и гуляка, герой скандальных историй, исключенный из университета за несколько месяцев до получения диплома… Джудит вдруг поймала себя на мысли, что ни разу не задумывалась о том, что послужило причиной такой перемены. Тетушка Пэн поведала ей, что сэр Четсворт поставил сыну ультиматум: он поступает на военную службу и женится на нелюбимой девушке. Алекс был озлоблен. Он ненавидел ее, он ненавидел военную службу. По правде говоря, он ненавидел все на свете и боролся со всем на свете, кроме своего отца. А она даже не попыталась понять, в чем причина этой покорности.

Вместо того чтобы прийти Алексу на помощь, она сосредоточила все силы на борьбе со своими, такими естественными чувствами, боясь, что они заведут ее слишком далеко. Она хотела Алекса, хотела, чтобы произошло чудо и он тоже захотел ее, но ей и в голову не приходило, что сначала нужно попытаться понять, кем стал этот вчерашний мальчик. Джудит поняла, что то ее чувство нельзя было назвать любовью. Любовью было то, что она ощущала теперь, – та душевная боль, которую она испытывала, вспоминая этого несчастного человека, все поведение которого было проявлением отчаяния и полного одиночества. Под стук колес она вспоминала его гневный взгляд и слова, полные горечи. Такие, как Алекс, не просят о помощи. Они борются в одиночку, если только друг сам не придет на помощь.

По возвращении в Лондон Джудит погрузилась в лихорадочную деятельность. Сначала она решила нанести визит сэру Четсворту. Когда будущая невестка появилась на пороге его дома, старый аристократ был настолько удивлен, что даже не попытался скрыть свое замешательство: действительно, этот визит мог показаться в высшей степени странным – Джудит пришла в общем-то без всякой причины, исключительно для того, чтобы поговорить об Алексе. Сэр Четсворт не имел возможности уделить девушке достаточное количество времени – он спешил на очередное заседание парламента. К тому же разговоры о непутевом сыне явно не доставляли ему удовольствия. Джудит пыталась было расспросить его о студенческой жизни Алекса, но сэр Четсворт перевел разговор на другую тему, ограничившись саркастическим замечанием по поводу напрасно потраченного времени и денег. Попрощавшись с пожилым аристократом, Джудит медленно пошла по направлению к дому, пытаясь понять, о чем так и не стал рассказывать ей сэр Четсворт. Ей показалось, старик охотнее говорил о Майлзе Расселе, чем об Алексе.

«Может быть, в этом и таятся ответы на все вопросы?» – подумала Джудит.

Возвратившись домой, она немедленно направилась в комнаты миссис Девенпорт, которая, казалось, знала, как вел себя Алекс, но не знала, почему он себя так вел. Единственное, что тетушка могла рассказать, так это то, что воспитанный в строгости молодой человек отбился от рук при первой же возможности.

– Хорошо еще, что у Четсворта хватило ума до поры до времени не отдавать этому мальчишке причитающееся ему наследство, – задумчиво произнесла миссис Девенпорт. – Пойди-ка, поволочись за дамочками, когда в кармане ни гроша! – Да, Джудит, – продолжала она после небольшой паузы, – я ведь знаю Четсворта уже много лет. Он всегда был молчуном, а после смерти бедной Сисси стал совсем угрюмым… Ты ведь, наверное, знаешь, что она умерла, рожая Александра. Овдовев, Четсворт совсем разучился смеяться и стал излишне строг с детьми. А когда Майлз утонул, спасая жизнь брату, он, очевидно, решил, что во всем виноват Александр и захотел отправить мальчика куда-нибудь подальше, чтобы тот не напоминал ему этой трагедии… Честно говоря, я считаю, что Алексу повезло: это избавило его от гнетущей атмосферы Холлворта.

Джудит попросила рассказать ей о Майлзе Расселе и услышала в ответ, что это был очень красивый мальчик – копия матери – и что уже к десяти годам всем было ясно, что ребенок необычайно одарен.

– Подумать только, какая страшная история, – проговорила напоследок тетушка Пэн. – И все из-за самого обычного детского непослушания! Знаешь, Александр был поначалу в таком шоке, что мы даже начали опасаться за его душевное здоровье… К счастью, он все-таки пришел в себя…

– Помнится, в детстве эта история казалась мне романтичной, – задумчиво произнесла Джудит. – Мне казалось, это так интересно – испытать трагедию в восьмилетнем возрасте. Тогда, в Холлворте, когда праздновали день рождения Алекса, я даже влюбилась в него… А может, не в него, а в храброго Майлза – я даже не могу сейчас вспомнить, в кого именно…

– А теперь ты знаешь в кого? Джудит взглянула на тетушку:

– Да, кажется, я действительно знаю, что делать. Однажды ты посоветовала мне не превращаться в одну из тех бедняжек, которые не могут прожить ни минуты без предмета своей любви. Но одна мысль о том, что я не увижу его целых два года, для меня невыносима. Я должна поговорить с ним. Письма – это совсем не то, что нужно. – Девушка прикусила нижнюю губу и продолжила: – Я… Я была сегодня в представительстве пароходной компании и разузнала, сколько стоит билет до Дурбана. – Едва заметная грустная улыбка тронула ее губы. – Знаешь, у меня было такое ощущение, что я уже сделала шаг навстречу Алексу.

Джудит поднялась со стула и прошлась по комнате; остановившись у самого окна, она резко обернулась и, глядя миссис Девенпорт прямо в глаза, спросила:

– Как ты думаешь, тетя Пэн, это очень страшно – отправиться в такое дальнее путешествие совсем одной?

– Такой девушке, как ты, – очень, – решительным тоном ответила пожилая дама. – Ты росла в тепличных условиях, детка. Ты не можешь справиться даже сама с собой… Могу себе представить, что ждет тебя в пути: такая красивая девушка, как ты, непременно привлечет внимание далеко не самых порядочных мужчин… К тому же юной леди из хорошей семьи не пристало мчаться на край света за убежавшим женихом…

– Что же остается делать этой юной леди? – воскликнула Джудит.

Миссис Девенпорт смерила племянницу внимательным взглядом:

– Полагаю, что ей следует с достоинством принять сложившуюся ситуацию, никого не посвящая в свои чувства. Что поделаешь, удел настоящих леди – скрывать свои истинные чувства.

Джудит промолчала: она слишком хорошо понимала, что тетя Пэн абсолютно права. Она понимала и другое: это именно она была виновата, что Алекс уехал в дальние края, даже не пытаясь скрыть надежду на скорое расторжение их помолвки. Да, она с самого начала вела себя неправильно, чем и заслужила презрение со стороны молодого человека. Тетя Пэн щадила ее чувства – она не стала говорить об этом, но Джудит видела, что миссис Девенпорт думает то же самое, что и она…

Но с каждым днем Джудит все глубже осознавала, что не сможет прожить эти два года без Алекса. Она была не в силах «с достоинством принять сложившуюся ситуацию», мечтая лишь об одном – как можно скорее оказаться рядом с ним. Джудит чахла на глазах, она стала бледной и вялой, от ее прежней живости не осталось и следа. По ночам она подолгу не могла заснуть, проклиная дурацкие правила, обязывающие женщин оставаться дома, когда мужчины покидали пределы родной страны. «Два года! Два года!» – без конца повторяла девушка, ворочаясь на смятой постели. Нет, она не должна спокойно ждать его возвращения, если не хочет потерять его навсегда.

Прошел месяц с того дня, как Алекс отплыл в Дурбан. Джудит превратилась в живую тень. Бесцельно слоняясь по дому, она думала только о нем… Наверное, Алекс уже успел освоиться в Южной Африке. Ощущая полную свободу от обязанностей жениха, он, должно быть, без стеснения общается с местными женщинами… А она—она с таким благоговением носит на пальце его кольцо… Джудит и в голову не приходило думать о других мужчинах – они попросту не существовали для нее.

В середине марта на имя Джудит пришло письмо из южноафриканского городка под названием Ледисмит – в этом месте был расквартирован Даунширский стрелковый полк. Алекс писал о красотах местного пейзажа, о положительных сторонах военной службы, – в общем, создавалось впечатление, что предстоящие два года нисколько не пугали его. Лист бумаги был исписан размашистым почерком – судя по всему, молодому человеку хотелось поскорее закончить письмо. Джудит впала в еще более глубокое уныние…

В тот вечер они сидели втроем в маленькой уютной гостиной, которая в последнее время стала для Джудит ненавистной. Жизнь в окружении двух пожилых дам становилась все более невыносимой…

– Положение в Южной Африке продолжает обостряться, – рассудительным тоном произнесла миссис Девенпорт. – Эти буры совсем распоясались.

– Опять ты о политике, Пэнси! – всплеснула руками миссис Берли. – Неужели больше не о чем поговорить? Да и к чему эти разговоры: ты ведь сама знаешь, что я в этих вопросах совершенно не разбираюсь.

Миссис Девенпорт тяжело вздохнула и проговорила:

– Не разбираешься? А жаль. Пора бы тебе наконец понять, что мир гораздо шире, чем этот уютный домик.

Миссис Берли вздрогнула:

– Ты несправедлива ко мне, Пэнси. Что поделать, если люди делятся на тех, кто познает мир рассудком, и тех, кто постигает его сердцем! Я отношусь ко второй категории. Я всегда переживаю за тех, кто страдает, за тех, кому тяжело. Как я расстроилась, узнав о том, что Алекс уплывает в Африку! Какой ужас – ведь это произошло всего за несколько месяцев до свадьбы! Знаешь, я до сих пор не могу прийти в себя. Но все равно, следить за международной политикой – явно не мое дело!

Миссис Девенпорт звонко рассмеялась:

– Только этого нам не хватало, Алисия! Можешь даже не стараться, все равно из тебя не выйдет специалиста по международным вопросам… Но только не надо думать, что, зарыв голову в песок, ты разрешишь все проблемы.

– Ты начала говорить о бурах, тетя Пэн, – с тревогой проговорила Джудит. – Что еще там произошло?

Миссис Девенпорт поставила чашку с кофе на стол и уселась поудобнее:

– Видишь ли, милая, эти буры оказались совсем не простыми людьми. Сначала они выдавали себя за богобоязненных людей, для которых заповеди Божьи—прежде всего. А сейчас выясняется, что «благочестие» отнюдь не мешает им с презрением относиться ко всем остальным людям. Бог создал всех людей равными, а они считают себя избранным народом.

– По-моему, ты сгущаешь краски, тетушка. Буры – простые фермеры, им приходится бороться за выживание в окружении диких туземцев. Бурским женщинам приходится работать наравне с мужчинами, к тому же чуть ли не каждый год они рожают своим мужьям детишек. Питаются они тем, что сами выращивают, или же тем, что удается добыть во время охоты. Эти люди ведут поистине спартанский образ жизни.

– Такие люди всегда вызывали у меня чувство тревоги, – запричитала миссис Берли. – Знаешь, они очень напоминают тех нищих бродяг, которые в августовские дни собирают по лугам вереск. Я всегда стараюсь поскорее пройти мимо них. Чуть замешкаешься, остановишься на минутку – они тотчас же станут приставать, клянчить деньги… Хорошо еще, если только деньги, – добавила она после небольшой паузы.

– Позволю себе заметить, что ты выбрала не самое удачное сравнение, Алисия, – улыбнулась миссис Девенпорт. – У буров мало общего с цыганами; в отличие от последних они вовсе не стремятся к кочевой жизни. Напротив, они полны решимости осесть на своей земле, которую ни с кем не собираются делить. Именно такой землей является для них Трансвааль.

– Не собираются ни с кем делить? – переспросила миссис Берли. – По-моему, это очень эгоистично. Нельзя же думать только о себе.

Миссис Девенпорт постепенно теряла терпение. Глупость сестры выводила ее из себя.

– Скажи, Алисия, тебе часто приходилось находить залежи полезных ископаемых? Золота, например? По логике вещей бедные люди должны были воспринять эти сокровища как Божий дар, но они проклинают тот день и час, когда это золото было обнаружено в недрах их земли.

Джудит сразу же вспомнила тот разговор, который происходил в день их помолвки, – тогда речь шла о золоте Трансвааля…

– Мне кажется, этих людей можно понять, – сказала Джудит. – Золотые копи притягивают к себе других переселенцев – особенно англичан, а буры хотят, чтобы все оставили их в покое; именно ради этого они уехали на край света… Так, по крайней мере, говорил Алекс.

– Александру было легко рассуждать о проблемах Южной Африки, сидя в Лондоне, – строгим голосом проговорила миссис Девенпорт. – Полагаю, что теперь он получит возможность разобраться во всем на месте… Нет, я решительно отказываюсь понять этих буров! Неужели они не видят, что золото—настоящее спасение для всей Южной Африки?! Вырастут новые города, новые фабрики, люди забудут о нищете – все люди, а не одни только голландские поселенцы.

Алисия Берли поднялась с кресла:

– Извини, Пэнси, но от этих разговоров у меня начинается мигрень. Я никак не возьму в толк, какое отношение имеют ко мне какие-то угрюмые фермеры, переселившиеся из Голландии в Южную Африку. – Шурша складками ярко-розового платья и благоухая лавандой, она прошлась по комнате. – Джудит, милая, буду тебе очень признательна, если минут через десять ты зайдешь ко мне в комнату: если эта головная боль не пройдет сама по себе, только прикосновение твоих пальчиков сможет унять ее. Ты ведь у меня самая настоящая волшебница.

– Да, да, мама, конечно, я зайду к тебе, – покорным голосом произнесла Джудит, думая о том, как ей невыносимо тяжело находиться здесь, рядом с изнывающей от безделья матерью, в то время как ее место рядом с Алексом. До того дня, на который изначально была назначена свадьба, оставалась всего неделя… При одной мысли об этом Джудит охватило чувство глубокого уныния – когда же наконец она сможет оказаться рядом со своим возлюбленным!

Миссис Берли вышла из гостиной, Джудит поспешно приблизилась к фортепьяно, надеясь, что музыка немного успокоит ее. Но стоило ей поднять крышку инструмента, как она поняла, что ей нужно вовсе не это…

– Нет, они, конечно, не запрещают англичанам добывать золото на территории Трансвааля, – продолжала миссис Девенпорт с таким видом, словно предыдущая ее фраза не была прервана уходом Алисии. – Но вот гражданские права они им предоставить отказываются. Почему, почему эти буры не хотят, чтобы англичане принимали участие в выборах? Это просто вопиющая несправедливость: люди работают в поте лица и при этом остаются гражданами второго сорта! Почему эти фермеры не хотят ни с кем делить власть? Ведь сами они ни на что не способны! Стоит ли удивляться, что англичанам надоело такое положение дел?! Гнуть спину на правительство, считающее людьми первого сорта одних голландцев, просто унизительно! Люди, добывающие золото, достойны другой участи.

Джудит оторвала взгляд от клавиатуры и вопросительно посмотрела на тетушку:

– А зачем оно вообще нужно, это золото? Неужели оно имеет для нас, англичан, такое значение?

– Конечно имеет. Лично я, например, вложила кучу денег в эти копи.

– Неужели из-за этого… – попыталась было возразить Джудит, но миссис Девенпорт не дала ей окончить фразу:

– Повторяю: я вложила очень крупную сумму в эти копи. Четсворт пытается сейчас выяснить, какова ситуация в Иоганнесбурге: он ведь тоже лицо заинтересованное. Почти все деньги Расселов вложены в золотые прииски Южной Африки… – Тетушка Пэн подошла к племяннице, по-прежнему стоявшей возле раскрытого фортепьяно, и продолжала: – Несмотря на все свое влияние и связи, Четсворт так и не смог ничего толком разузнать: ему даже не удалось выяснить, где находится сейчас управляющий его прииском, – беднягу арестовали еще в прошлом месяце, обвинив в организации «массовых беспорядков». На самом деле он просто созвал митинг, участники которого обратились к правительству Трансвааля с просьбой предоставить избирательные права английским переселенцам.

Миссис Девенпорт погладила рукой блестящую черную поверхность фортепьяно.

– У Четсворта слишком много дел в Англии, – продолжала она, – но пускать дело на самотек просто недопустимо. Я решила лично отправиться в Южную Африку и выяснить, что же там происходит. Я не столь богата, чтобы выбрасывать на ветер такие суммы! – Миссис Девенпорт внимательно посмотрела на Джудит и добавила: – Ты, наверное, понимаешь, что я не могу отправиться в такое путешествие одна? Как тебе кажется, кто бы мог составить мне компанию в этой поездке? Может быть, у кого-нибудь из твоих знакомых есть свои интересы в Южной Африке?

Со слезами на глазах Джудит бросилась на шею миссис Девенпорт – она была рада, что не ошиблась в своей тетушке…

ГЛАВА ПЯТАЯ

На протяжении вот уже многих лет Южная Африка привлекала своими красотами и богатствами самых разных людей: авантюристов, жуликов, приспособленцев, добропорядочных переселенцев и, наконец, тех, кто стремился убежать от прошлой жизни. Все эти люди обладали теми качествами, которые так необходимы при покорении неведомых пространств: одни были безжалостны и эгоистичны, другие – смелы и великодушны.

Белые люди преодолевали тысячи морских миль, чтобы найти в этих далеких землях то, чего им так и не удалось отыскать на родине. Черные люди приходили сюда из выжженных зноем областей Центральной Африки в поисках свежих пастбищ для своего скота и тихих мест для строительства домов для своих бесчисленных домочадцев. Коренные жители этих мест – готтентоты – были слишком малочисленны и разобщены, чтобы хоть как-то постоять за себя. Каждый месяц иностранные корабли – большие и малые – доставляли в южноафриканские порты новых белых переселенцев, не иссякал поток чернокожих людей, строивших новые поселения в зеленых степях Юга.

Немного обжившись, голландцы стали открывать неподалеку от мыса Доброй Надежды своего рода торговые пункты – вскоре их примеру последовали и англичане. Поначалу места хватало всем, но очень скоро эти две торгующие нации—англичане и голландцы – обнаружили, что их интересы расходятся коренным образом. Выходцы с Британских островов считали голландцев слишком узколобыми и неприветливыми, а те, в свою очередь, пришли к выводу, что уроженцы Альбиона несут на себе печать вырождения и чересчур озабочены получением прибыли.

Отношения между представителями двух общин портились с катастрофической скоростью. Англичане были многоопытными колонизаторами; они умели льстить, недоговаривать, запутывать собеседников в словесных сетях… Простоватые голландцы, не привыкшие к такого рода дипломатии, и глазом моргнуть не успели, как обнаружили, что все ключевые посты в Капской колонии заняты теми, кого они считали ни на что не пригодными вырожденцами. Поначалу они пытались было смириться с таким положением дел, но, когда новые «хозяева» потребовали от них немедленно освободить чернокожих рабов, чаша их терпения оказалась переполнена. Не в силах противостоять британцам, превосходившим их не только хитростью, но уже и числом, голландцы устремились в глубь континента и стали основывать новые колонии. Длинные вереницы повозок тянулись по направлению к новым, неизведанным землям; буры ощущали себя богоизбранным народом, подобно древнему Израилю совершающим тяжелое и опасное путешествие на Землю Обетованную. Но лишь стоило им обжиться на новых пастбищах, как в тех же краях появлялись англичане, и все повторялось снова…

На протяжении следующих ста лет англичане и голландцы медленно, но упорно продвигались на север, в глубь континента, нимало не беспокоясь о том, что на те же земли, которые приглянулись им, претендуют двигающиеся на юг африканские племена. Ни европейцы, ни африканцы не собирались уступать друг другу – неизбежные стычки отличались жестокостью и беспощадностью. Голландцы разучились жалеть и прощать; англичане еще больше укрепились в желании покорять и властвовать. На какой-то период времени белые переселенцы, забыв о взаимной неприязни, объединились в борьбе против чернокожих – у голландцев не было другого выхода, они целиком и полностью зависели от британской армии. Территории в глубине континента были открыты для всех поселенцев… Увы, выходцам из Европы пришлось дорого заплатить за право жить в этой стране: голландцы отдавали свои жизни в войнах за обладание вожделенными землями, английские солдаты жертвовали собой, повинуясь приказу начальства…

На землях Южной Африки установился мир – дурной, но все же мир: мир между голландцами и англичанами, мир между белыми и черными. Но тут были открыты полезные ископаемые, веками скрывавшиеся в недрах этих земель: несметные запасы золота, алмазы небывалых размеров… Наверное, только святые могли бы сохранить дух миролюбия при виде таких богатств, но ни англичане, ни голландцы святыми не были…

В ходе первых же боев с бурами бравые британские солдаты с ужасом обнаружили, что противник оказался куда коварнее и хитрее, чем они могли себе представить; воевать с голландскими переселенцами оказалось во много раз труднее, чем с африканскими племенами. Битва при Маджубе оказалась для англичан самой настоящей бойней, и Британской короне пришлось скрепя сердце отказаться от своих претензий на власть над двумя государствами, основанными бурами.

Но положение в обоих этих государствах оставалось весьма напряженным: англичане не хотели мириться с дискриминацией, а буры пользовались каждым удобным случаем, чтобы напомнить уроженцам Британских островов, что они находятся в чужой стране. На протяжении следующих полутора десятков лет солдаты в красных мундирах патрулировали территорию своих собственных колоний—не столько для поддержания порядка, сколько для устрашения зарвавшихся соседей, не скрывавших свое желание выжить англичан из Южной Африки. Владения Британской короны в Южной Африке были обширны и необжиты – солдатам, привыкшим к зеленым лугам и промышленным городам старой Англии, трудно было привыкнуть к новому месту службы.

Одним из населенных пунктов, в котором приходилось нести службу небольшому британскому гарнизону, был поселок Ландердорп, расположенный в Натале. Неказистые домишки под жестяными крышами, выстроившиеся по обеим сторонам пыльной дороги, и скромная церквушка в самом конце ее – вот и весь поселок. Ручеек, из которого черпали воду, редкие деревца, дававшие негустую тень… Чуть поодаль от поселка хаотически располагались крытые соломой хижины чернокожих африканцев, придававшие своего рода экзотический шарм этому забытому Богом месту.

На все четыре стороны от поселка расстилался вельд – бескрайняя желто-зеленая южноафриканская степь. Вельд обладал каким-то непонятным притяжением: многие люди готовы были махнуть рукой на все опасности, чтобы пересечь его. Далеко не всем удавалось благополучно завершить свое путешествие. Летом немилосердные лучи солнца выжигали траву и высушивали реки. Зимой в степи завывали ледяные ветры, по ночам травы покрывались инеем. Осенние грозы переполняли ленивые реки, и мутные потоки заливали все окрестности, но грозы весенние покрывали землю роскошными коврами диковинных цветов…

Дикие пейзажи южноафриканской степи порой приводили англичан в самый настоящий восторг: европейцы, привыкшие к жизни среди зеленых сочных лугов, цветущих садов, извилистых песчаных тропинок, соединявших живописные деревушки, подолгу молча смотрели на черневшие на фоне невообразимо синего неба плоские вершины холмов, с трудом веря, что все это им не снится. На десятки миль вокруг не было видно никаких следов пребывания человека – лишь степь, ветер, холмы, покрытые колючими зарослями алоэ, да экзотические животные, которых раньше уроженцы туманного Альбиона могли увидеть только в зоопарках. Здесь не было родных запахов свежеиспеченного хлеба, свежего парного молока, доброго темного пива… Африканская степь несла лишь два аромата – свежего, чистого воздуха и доброй, плодородной земли.

По ночам солдатам снились родные деревни – лай собак, крики детишек, резвящихся у прудов, мычание коров, лениво жующих сочную траву на просторных пастбищах, позвякивание колокольчика, подвешенного к косяку двери сельской лавки… Единственными звуками, нарушавшими тишину вельда в окрестностях Ландердорпа, были раскатистые выстрелы – офицеры армии Ее Величества охотились на диких животных. Иногда в синем небе раздавались пронзительные крики аасфогелей – стервятников, круживших над степью в поисках добычи. По ночам солдатам приходилось крепко затыкать уши: вой зверья, шнырявшего по окрестным холмам, просто не давал заснуть.

И все же, как бы странно ни могло это показаться, Ландердорп – этот крошечный поселок, затерянный в глубине далекой колонии, – представлял для Британской короны стратегический интерес: он служил перевалочным пунктом на железнодорожной ветке, соединявшей Ледисмит с Иоганнесбургом. Здесь, на этом полустанке, разгружали товарные вагоны, и в Ландердорп съезжались фермеры со всей округи, чтобы сделать здесь немудреные покупки.

В лавках Ландердорпа не торговали изысканными шелками – женщины Южной Африки носили домотканые платья, гораздо лучше подходившие для той жизни, которую им приходилось вести. Коммерсанты не торговали здесь элегантными абажурами, клетками для птиц, тонкими духами, кружевными зонтиками от солнца… Суровые обитатели Наталя не проявили бы к этим товарам ни малейшего внимания – весь круг их интересов ограничивался акрами их земли… Впрочем, пожалуй, некоторое любопытство вызывали у местных обывателей «чужаки» – пассажиры поездов, выходившие на ландердорпский перрон поразмять затекшие ноги…

Далеко не все фермеры были голландцами по происхождению – некоторые из них были родом из Англии; но жизнь в суровых условиях колонии сделала их немногословными и немного угрюмыми. Что касалось самих буров, то далеко не все из них были фанатичными приверженцами «бурской веры», но многолетняя изоляция от многолюдных городов привила всем этим людям презрение к «чужим» и ко всему чужому. Впрочем, некоторые из этих суровых фермеров не утратили любопытство—страсть к познанию окружающего мира. Но у всех местных жителей без исключения: и у угрюмых молчунов, и у тех, кто время от времени позволял себе отпустить шуточку по тому или иному поводу, и у совершенно безразличных к «внешнему миру», и у более любопытных – была одна общая черта, без которой, наверное, они не смогли бы выжить в таких условиях, – упорство и целеустремленность.

Алекс имел случай убедиться в этом, когда однажды в мартовский полдень, выйдя из дверей своей квартиры, увидел девушку, сидевшую в повозке, запряженной парой волов. Возле повозки стоял, переминаясь с ноги на ногу, сержант Катбертсон из инженерного батальона. Алекс ухмыльнулся: было очевидно, что все попытки Катбертсона завязать знакомство с молодой голландкой обречены на провал. Бурские девушки были смелы и решительны, и у них не было времени на флирт с английскими солдатами. Судя по всему, у этих девушек были острые язычки, хотя их речь была совершенно непонятна британским солдатам. Многие из них испытали ожог от хлыста на своей руке или тяжесть колеса, переехавшего ногу, когда бурская девушка трогала повозку, не желая принимать ухаживания незадачливого ухажера.

Алекс должен был признать, что бурские девушки имели основания именно так относиться к английским солдатам. Оказавшись – после людного Ледисмита, где поначалу был расквартирован их гарнизон, – в глуши Ландердорпа, англичане пытались всеми доступными способами найти себе хоть какое-то развлечение. Веселые шутки, столь распространенные среди британских солдат, казались бурам проявлениями бесстыдства и распущенности, лишний раз убеждая угрюмых фермеров в том, что англичане – самые настоящие вырожденцы. В отличие от урожденцев Британских островов, жителям южноафриканской степи, казалось, было совершенно не свойственно чувство юмора: когда, например, зацеплялись друг за друга две повозки, запряженные волами, их хозяева воспринимали это как досадное обстоятельство, лишающее их нескольких минут столь драгоценного для них времени; что же касается англичан, то они при виде такого происшествия начинали громко, но совершенно беззлобно хохотать, что еще больше действовало на нервы незадачливым погонщикам.

А однажды бурские женщины, зашедшие в расположенную поблизости от станции лавчонку, были шокированы при виде шотландского капрала, выбиравшего себе дамские панталоны… Палящее солнце вельда до ожогов напекло его колени, не прикрытые традиционной короткой юбкой-килтом, и капрал решил дополнить свое обмундирование таким весьма эксцентричным способом. Его друзья нашли это забавным, а бурские женщины решили, что в этого здоровенного детину в юбке наверняка вселился бес.

Особенное недовольство южноафриканских фермеров вызывало обращение английских солдат с их женами и дочерьми; справедливости ради следовало признать, что недовольство это имело достаточно оснований.

Офицеры пытались призывать своих подчиненных к порядку, но зачастую сами становились виновниками весьма неприятных происшествий. Причиной этому была их непомерная гордыня: выходцы из аристократических семей, они с глубоким презрением относились к фермерам, считая, что эти люди не идут ни в какое сравнение даже с самыми темными крестьянами из их родных поместий. Страдая от тоски и одиночества, офицеры прибегали к старому, испытанному способу развеять скуку – они запирались в своих комнатах наедине с бутылками спиртного… А уж на пьяную голову каких только проделок они не вытворяли!

Один британский капитан, приглашенный по важному делу в дом одного из наиболее уважаемых граждан Ландердорпа, въехал на своем коне прямо на парадное крыльцо и спешился только у самой входной двери, чем вызвал справедливое возмущение хозяев. Другой офицер в чине лейтенанта спьяну перепрыгивал на лошади через фургоны с товарами, позабыв о том, что за ними скрывается довольно крутой склон. Он упал и сломал себе руку, но заявил, что это занятие – «хороший спорт». Такие занятия «хорошим спортом» привели к тому, что другой гуляка, сержант, утонул, пытаясь на спор переехать на лошади реку вброд с завязанными глазами. Из-за ливня, прошедшего накануне, вода в реке поднялась на шесть футов и брод стал непроходимым.

Алекс презрительно относился к таким забавам, держась в стороне от пьяных затей однополчан. Вместе с тем, он неоднократно пытался флиртовать с молодыми женщинами и частенько воздавал дань Бахусу… Оказавшись в Ландердорпе, Алекс продолжал пьянствовать, но с женщинами ничего не получалось: и англичанки и голландки Ландердорпа были в основном немолоды и непривлекательны.

В отличие от других офицеров, проходивших службу в поселке, Алекса по-настоящему интересовал тот объект, ради которого он торчал в этой дыре, – железная дорога. Непосредственный надзор за магистралью был обязанностью маленького отряда королевских инженеров; старшим в отряде был сержант Гай Катбертсон, который с удовольствием проводил часы досуга с Алексом, посвящая его в секреты железнодорожного дела. Он даже взял у Катбертсона несколько учебников по строительству и содержанию железных дорог и с интересом прочитал их.

Дружба с Гаем не мешала Алексу критически относиться к его поведению. Вот и сейчас он с явным неудовольствием наблюдал, как молодой инженер докучает девушке, сидевшей на запряженной волами повозке. «Неужели ему больше нечем заняться, как только приставать к девушкам, которые хотят только одного – чтобы их оставили в покое?» – с раздражением думал Алекс. Гай был известный сердцеед, легкомысленный, как мотылек. Некоторое время Алекс, прищурив глаза, смотрел на осеннее солнце.

Глубоко вздохнув, Алекс повернулся и пошел по своим делам: в конце концов, это его не касается. Сделав несколько шагов по деревянному настилу крыльца, он с неудовлетворением заметил, что доски слишком сильно прогибаются – что ж, вот об этом он и поговорит с Гаем. Содержание жилых построек полностью относилось к компетенции сержанта Катбертсона. Это занятие больше подходит ему, чем интрижка с бурской девушкой!

Спустившись с крыльца, Алекс повернул за угол, к конюшням. Лошадь его, как и было приказано, стояла оседланная. Молодой человек ловко запрыгнул в седло, но тут понял, что не знает, куда ему ехать: долг службы обязывал лейтенанта проверить посты, но гораздо больше хотелось ему прокатиться по окрестным холмам. За те три недели, что он находился в Ландердорпе, Алекс почти не имел времени осмотреть окрестности. Командир подразделения девонширских стрелков капитан Бимиш—ленивый, фатоватый тип – совершенно устранился от выполнения своих прямых обязанностей, переложив всю ответственность на своих подчиненных – двух молодых лейтенантов. И Алекс, и второй младший офицер неоднократно давали понять капитану, что это их совершенно не устраивает, но тот словно не замечал их недовольства.

Алекс медленно выехал на улицу, и тут его взору предстала сцена, окончательно выведшая его из себя: Гай Катбертсон, схватив в кулак вожжи повозки, дразнил бурскую девушку – он подносил их к самому ее носу, но как только юная погонщица пыталась завладеть ими, резко отдергивал руку. Одну ногу Катбертсон поставил на колесо повозки и находился уже так близко от девушки, что она была вынуждена отодвинуться вбок… Она оглядывалась вокруг себя, ища чьей-нибудь защиты…

Лейтенант понял, что он все-таки не сможет пройти мимо.

Подъехав вплотную к повозке, он посмотрел сверху вниз и произнес:

– Что здесь происходит, Гай? Неужели у повозки сломалась ось? Чего ради ты так долго торчишь возле нее?

С этими словами он повернулся к девушке и моментально понял, что заставило Гая задержаться возле нее. На вид ей можно было дать не больше восемнадцати, нежная кожа на щеках еще не успела обветриться и загрубеть. Большие темные глаза с ужасом смотрели на молодого человека – судя по всему, появление второго англичанина еще больше испугало ее. Темные косы были уложены короной вокруг головы. Такие прически носили когда-то воспитанницы пансионов в Англии.

– Добрый день, – проговорил он, широко улыбнувшись. – Насколько я понимаю, мой сослуживец оказался не в силах помочь вам. Может быть, я смогу быть полезен?

Девушка продолжала молча смотреть на него – в глазах ее стоял все тот же страх.

– Тьфу, пропасть! – выругался Алекс. – Что же мне прикажете дальше делать? Ведь я ни слова не понимаю на этом идиотском языке! Как же с ней объясниться? – Повернувшись к Катбертсону, он продолжил – С девушкой ясно, Гай: ты умудрился всем своим видом показать, что исполнен самых гнусных намерений на ее счет… И теперь она боится нас обоих. – Он снова улыбнулся девушке, после чего кинул через плечо Гаю: – По-моему, твоим саперам следует заняться укреплением крыльца – а то, неровен час, кто-нибудь из офицеров переломает себе ноги. Пожалуйста, проследи за этим.

– Вообще-то у меня и без этого дел хватает, – ухмыльнулся сержант.

Алекс пристально посмотрел на красавца-инженера и твердым голосом произнес:

– Послушай, Гай, я, конечно, не собираюсь портить с тобой отношения, но не забывай, пожалуйста, кто здесь старший по званию.

– Ну ты даешь! – рассмеялся Катбертсон. – Извини, приятель, но сейчас я вовсе не обязан тебе подчиняться: во-первых, я не при исполнении служебных обязанностей, а во-вторых, я даже не в форме…

Алекс снова взглянул в перепуганные темные глаза голландской девушки и тихо проговорил:

– Валил бы ты отсюда поскорее! Неужели не понятно, что ты ей надоел?

– Как скажете, сэр, – с легкой издевкой в голосе ответил Катбертсон. Он отошел от повозки, не спеша сел на лошадь и, отъезжая, добавил: – Как старший по званию, Алекс, ты поступаешь благородно и справедливо…

Проводив взглядом веселого сержанта, Алекс молодцевато козырнул девушке и собрался было поскакать прочь, но тут юная голландка открыла рот и – о чудо! – проговорила по-английски:

– Спасибо… Вы очень добрый человек.

Алекс так и застыл в седле, пытаясь вспомнить, что он наговорил недавно, думая, что она не понимает по-английски. Но в конце концов ему стало смешно, и он весело расхохотался.

– Если бы вы знали, с кем имеете дело, вы бы, так не говорили, – проговорил он. – Я иногда бываю очень и очень злым.

– Ну что вы! Вы по-настоящему добрый человек. Я в этом нисколько не сомневаюсь, – с серьезным видом возразила она.

Алекс внимательно взглянул на ее чистое лицо, в ее огромные глаза, в которых до сих пор еще стояло выражение недавно пережитого потрясения, и спросил:

– Зачем вы сделали вид, что не знаете английского языка? Согласитесь, я оказался в довольно идиотском положении.

Девушка выпрямила спину:

– Сначала я думала, что вы… что вы – такой же, как все… Я очень испугалась. А потом… Потом мне просто стало интересно, чем закончится ваш разговор. Знаете, мне было приятно вас слушать…

Алекс почувствовал, что он заинтригован.

– М-да… – проговорил он. – Насколько я помню, я наговорил лишнего…

– Скажите, господин офицер, вы – комендант Ландердорпа?

С трудом поборов искушение солгать, Алекс ответил:

– Ну что вы! К сожалению, я всего лишь скромный младший офицер.

– Младший офицер? – переспросила девушка.

– Да, – улыбнулся Алекс. – Я лейтенант.

– Вот видите, не так-то уж хорошо я знаю английский – с застенчивой улыбкой произнесла девушка. – Я ничего не понимаю в ваших званиях… Зато я умею говорить «спасибо» и… «до свидания». Извините, господин лейтенант, но мне пора ехать.

При виде того, как это хрупкое создание ловко разворачивает тяжелый фургон, Алекс снова замер на какое-то мгновение. Потом, повинуясь внезапному порыву, автоматически развернул своего коня и догнал повозку:

– А вы торопитесь? – спросил он. – Было бы очень обидно расстаться теперь, когда мы поняли, что можем разговаривать друг с другом.

Хотя девушка не ответила ни слова и даже не обернулась в его сторону, интуиция подсказывала Алексу, что она не возражает против того, чтобы британский офицер ехал с ней рядом.

– Где вы научились говорить по-английски? – поинтересовался молодой человек. – Насколько мне известно, немногие голландки владеют этим языком.

– Это не совсем так, – возразила девушка. – Многие из наших женщин понимают английский достаточно хорошо, но никогда не разговаривают на этом языке… Во-первых, потому, что наши мужчины запрещают им, а во-вторых… – девушка замялась, – во-вторых, потому, что они…

– Потому, что они ненавидят нас? – спросил Алекс. – Можете не отвечать – мы и сами знаем. Что ж, положа руку на сердце скажу, что очень часто мы вполне заслуживаем этого – вздохнул он.

Остались позади последние дома Ландердорпа, и запряженная волами повозка выехала в открытую степь. Алекс с легкостью отказался от проверки дальних постов ради прогулки в обществе этой девушки, казавшейся такой привлекательной в ее длинной черной юбке и простой блузке.

– Далеко ли вы направляетесь? – полюбопытствовал молодой человек.

– Да нет, не очень. Часа четыре езды на моих волах, – ответила девушка с тем удивительным спокойствием, которое свойственно людям, привыкшим проводить целые дни в путешествиях по пустынным степям.

– Позвольте, но ведь скоро стемнеет! – воскликнул Алекс. – Часа через два солнце сядет. Я провожу вас…

– Нет, – решительно возразила девушка. – Не надо меня провожать: во-первых, я в этом не нуждаюсь, а во-вторых, у вас есть другие обязанности.

Алекс понял, что настаивать бесполезно, но все же решил поинтересоваться, почему она отправилась одна так далеко.

– Я ни разу не встречал вас в Ландердорпе, – сказал он. – Такую девушку, как вы, я бы ни с кем не спутал.

Не обратив внимания на комплимент, голландка ответила:

– Мой брат Франц поранил руку, сейчас он не может справиться с упряжкой волов… А я… я действительно редко бываю в Ландердорпе. Здесь все так изменилось.

Солнце медленно клонилось к закату, и над огромной степью сгущалась вечерняя мгла. Дорога, терявшаяся за горизонтом, напомнила Алексу длинную шелковую ленту, брошенную невзначай на ярко-зеленый ковер. Грохот железной дороги, крики грузчиков, гортанная бурская речь, скабрезные шутки английских солдат – все это осталось где-то позади, в каком-то другом мире. Глядя на окрестные холмы, Алекс вдруг ощутил тихое очарование этой природы, которое он раньше не замечал. Странное благоговейное чувство охватило его. Он уже много лет не задумывался о Боге всерьез, но сейчас ему вдруг вспомнились витражи в школьной часовне и он сам, маленький мальчик, всматривающийся в изображение ангелов и гадающий, была ли похожа на них его умершая мать. Сэр Четсворт часто говорил мальчику, что мать взяла старшего брата с собой на небеса, и Алекс долго верил, что мадонна с младенцем – это и есть мама с Майлзом… Святые и недосягаемые…

Тряхнув головой, молодой офицер отогнал прочь печальные воспоминания и всеми легкими втянул свежий воздух степи. Величие этой дикой природы приближало человека к Творцу… Немудрено, что буры, вся жизнь которых проходила среди этих просторов, были так набожны.

– Разве у вас нет своих дел, лейтенант? – спросила девушка.

Ее нежный голос вывел Алекса из задумчивости:

– Срочных – нет. Если не возражаете, я проедусь немного с вами. – Он улыбнулся. – Сдается мне, что вы – в отличие от своих сестер – не испытываете жгучей ненависти к англичанам.

– У меня нет сестер, – с очаровательной наивностью ответила юная голландка. – Мне кажется, что в ненависти нет ничего хорошего… Лучше постараться понять других людей.

– Вы правы, – согласился Алекс.

Она управляла громоздким фургоном с ловкостью, удивительной для такого хрупкого существа. Ее руки казались слишком маленькими, и было странно видеть, как они справляются с тяжелой упряжью. Девушка была совсем не похожа на тех суровых бурских женщин, которых ему приходилось встречать раньше, хотя в очертаниях се рта и в выражении глаз была некоторая твердость, а профиль был четко очерчен, как у многих голландских женщин. Но ее юное лицо было чистым и ясным, темные волосы были тщательно причесаны, а одежда была опрятна и отглажена. Быть может, время и заботы превратят ее в замученную, уставшую женщину, не знающую ничего в жизни, кроме тяжелого труда, самоотречения и рождения детей. При этой мысли ему стало не по себе. Сейчас она казалась ему загадочной, привлекательной девушкой, в ее естественной манере держаться сквозил неподдельный ум. Как грустно, если ей тоже предстоит измениться.

Они подъехали к неку – узкому проходу в подковообразной гряде холмов, окружавших с трех сторон Ландердорп. Посмотрев вдаль, Алекс увидел, что солнце все еще стоит над горизонтом; позади, в поселке, уже сгустились сумерки, а степь по ту сторону холмов еще была освещена…

– Ну вот, – сказала девушка. – Отсюда до моего дома добраться совсем легко. Главное – миновать Чертов Прыжок, а там дальше – дорога прямая и спокойная.

– Чертов Прыжок? – переспросил Алекс. – Где это?

Девушка звонко рассмеялась.

– Как! Вы живете в Ландердорпе и до сих пор не слышали о Чертовом Прыжке?! Выходит, и правда англичане дальше своего носа ничего не видят…

– Вы несправедливы к моим соотечественникам, – возразил молодой человек. – Вся беда англичан в том, что никто не показывает им местные достопримечательности. Вот если бы у каждого из нас был такой очаровательный проводник, как вы…

Девушка смотрела на него в некоторой растерянности, и Алексу пришлось продолжить:

– Я был бы очень рад, если бы вы поведали мне побольше об этих краях. Дело в том, что я живу в Ландердорпе всего три недели, так что мое невежество частично оправдано. Итак, вернемся к нашим баранам: что же такое Чертов Прыжок?

– Наверное, зря я начала об этом говорить, – со смущением проговорила девушка. – Зачем вам знать наши старые легенды… Вы ведь чужой для нас…

– А жаль… – неожиданно для самого себя выпалил Алекс.

Несколько секунд она внимательно смотрела на него своими красивыми карими глазами, пытаясь, наверное, понять, что творится в душе этого иностранца.

Волы медленно плелись вперед по знакомой дороге. Алекс давно забыл о постах, которые ему не мешало бы проверить, о сослуживцах, оставшихся в гарнизоне, о том, что он обязан до отбоя вернуться в Ландердорп. Он не мог думать ни о ком, кроме этой девушки, с которой, казалось, он был знаком уже целую вечность.

Некоторое время они ехали молча, словно узкие стены ущелья могли подслушать их разговор. В самом конце горного прохода девушка неожиданно натянула вожжи. Волы остановились как вкопанные.

– Что случилось? – спросил Алекс, разворачивая лошадь.

– Я думаю, вам лучше вернуться, – неожиданно сурово сказала девушка, – да, я думаю, так будет лучше.

– А может, вы все-таки расскажете мне о Чертовом Прыжке? – спросил молодой человек, думавший в этот момент лишь о том, как оттянуть расставание.

– Конечно расскажу, – улыбнулась юная голландка и показала рукой куда-то вдаль. – Вот там, видите этот каменный утес? Там-то он и находится этот Чертов Прыжок, видите, как он нависает над ущельем?

Оторвавшись от созерцания тонкого профиля девушки, Алекс посмотрел вперед: на высоте нескольких сот футов над проходом, словно карниз, нависал узкий выступ, отбрасывавший синеватую тень на дно ущелья. Заходящее солнце выхватило из темноты нижнюю часть выступа, залив ее красноватым светом. Алекс понял, что не случайно этот естественный карниз назван Чертовым Прыжком – было что-то поистине дьявольское в этих освещенных закатными лучами камнях.

– Чернокожие африканцы почитали это место как священное, – продолжала девушка. – Если кого-то из членов племени обвиняли в тяжких грехах, старейшины отводили такого человека на утес и заставляли спуститься на этот узенький карниз. Считалось, что если в человеке поселился демон, он внушит ему мысль выкарабкаться обратно, чтобы продолжить беззакония. Такого человека пронзали копьями… Если же обвиняемый был безгрешен, боги должны были помочь ему невредимым долететь до дна ущелья…

– Да, – вздохнул Алекс. – Хороший способ доказательства виновности… У нас в Англии в таких случаях говорят: спереди – преисподняя, сзади – пропасть, а посередине—синее море.

Девушка повернулась к молодому лейтенанту и с неуверенной улыбкой на губах проговорила:

– Извините, но я не поняла смысла ваших слов…

Он глубоко вздохнул, чтобы скрыть неожиданно охватившее его волнение. Они были одни, и было что-то волшебное в красоте этого безмолвного ущелья.

– Это значит, что у тебя нет никаких шансов спастись. Ну совсем как у несчастного африканца, поставленного на край Чертова Прыжка: хочешь – ползи наверх, хочешь – бросайся вниз – все равно погибнешь.

– Грустная пословица, – тихо произнесла девушка.

– Грустная, – кивнул Алекс.

– Мне пора, – неожиданно бросила голландка и хлестнула волов вожжами. Те послушно поплелись дальше, покачивая головами.

– Вы еще приедете в Ландердорп? – быстро спросил Алекс, стараясь скрыть охватившее его волнение.

– Да, я буду там в четверг. До свидания, лейтенант.

– Может быть, скажете мне на прощание свое имя?

Немного помедлив, она сказала:

– Меня зовут Хетта Майбург.

– Спасибо, – улыбнулся Алекс, разворачивая лошадь. – Я буду счастлив быть полезным вам в четверг, если позволите, мисс Майбург.

Фургон медленно покатился на запад, туда, где садилось солнце, ослепляя глядящего вслед Алекса… Он казался затерявшимся в огромных просторах вельда. Куда она ехала? В этот вечерний час под лучами заходящего солнца южноафриканская степь казалась чем-то сказочным, нереальным. Эти бесконечные, манящие просторы, поросшие травой, рождали в его душе чувство небывалой свободы… Свежий воздух был напоен ароматами росы и вскормленных солнцем трав… Когда ветер мягко обдувал лицо, в нем чувствовалась принесенная издалека водяная пыль и аромат мимозы, смешанной с запахами каких-то зверей. У Алекса замирало сердце. Прищурясь, он смотрел на затухающий закат, на золотисто-алый горизонт. Казалось, чтобы доехать до этого горизонта, нужно было всего несколько часов, но на самом-то деле сколько ни скачи, не доскачешь… Совсем неподалеку от этого места, всего в нескольких часах езды на коне, располагались довольно большие по местным масштабам селения чернокожих жителей юга Африки. В этот вечерний час, когда воздух был особенно чист, Алекс мог даже почувствовать запах очагов…

Алекс повернулся в седле и посмотрел на гряду холмов, уже охваченных ночной тьмой. Как непохожи они были на мягкие, пологие холмы родной Англии. Холмы Южной Африки не просто тянули к себе – нет, они бросали вызов человеку, особенно пришельцу, и молодой английский лейтенант почувствовал в этот миг, что он готов принять этот вызов.

Да, он был должен покорить эти гордые холмы, хранившие тайны Африки. Но Алекс не испытывал в этот момент никакой гордости – напротив, единение с природой, приближавшее его к Творцу, порождало в его душе чувство смирения.

Солнце спряталось за горизонтом, и фургон, запряженный парой волов, скрылся во тьме. Алекс пустил лошадь мелкой рысцой по узкому неку. Он чувствовал, что сердце его бьется намного быстрее. Он даже не вспомнил, что именно в этот день должна была состояться его свадьба с Джудит Берли…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вся жизнь Хетты прошла в поездках по вельду. Степь стала частью ее наследства; дикость южноафриканской природы, казалось, вошла в самую плоть девушки; свободный дух степи горел подобно пламени в ее душе… но почему-то в этот вечерний час, направляя запряженный волами фургон к родному дому, Хетта почувствовала, что сердце ее сжимается от неведомого прежде одиночества. Какое-то время она пыталась сопротивляться этому чувству, но наконец не выдержала и обернулась назад: молодой английский офицер уже скрылся из виду в узком горном проходе.

В отличие от Алекса, успевшего испытать в своей жизни не один роман, Хетта не смогла осознать природу охватившего ее чувства: она понимала только, что этот молодой человек почему-то никак не уходит из ее памяти… Но девушка не видела в этом ничего дурного и не пыталась отгонять прочь мысли о своем новом знакомом… В конце концов, что дурного в разговоре с англичанином? Лично он вряд ли имел какое-либо отношение к злодеяниям своих соотечественников, и она не могла презирать его после того, как он был так… был так… Она никак не могла подобрать подходящее слово.

Да, тот, первый англичанин – Хетта помнила, как неистово горели его глаза, устремленные на нее, – действительно, испугал ее; сейчас, когда все было позади, девушка понимала, что едва ли он осмелился бы по-настоящему обидеть ее, но в тот момент, когда незнакомец пытался залезть на козлы фургона, ей стало не по себе… И именно тогда словно из-под земли возник этот офицер верхом на коне… Немудрено, что Хетта приняла его за коменданта Ландердорпа: столько силы и власти было в его интонациях…

Легкая улыбка скользнула по губам девушки. Она вспомнила, как красив был голос молодого офицера. Впервые в жизни она подумала о красоте английского языка. Ей было приятно слушать этого человека.

Она так и не могла понять, что заставило его вступиться за нее, незнакомую бурскую девушку. Никто из ее единоплеменников не стал бы вести себя подобным образом: буры защищали только своих…

Этот английский офицер был удивительно непохож на всех тех мужчин, которых ей доводилось видеть раньше. Какие удивительные у него были черты лица – тонкие, но вместе с тем достаточно резко очерченные. Больше всего запомнился Хетте рот молодого человека, его неотразимая улыбка.

Отгоняя прочь мысли о Пите Стеенкампе, Хетта снова и снова вспоминала о человеке из Ландердорпа. Что же заставило его без какой бы то ни было очевидной нужды сопровождать ее до самого конца ущелья? Как удавалось ему сохранить невозмутимость и даже обаяние, отдавая приказ младшему по званию? Ведь он не только не ударил первого англичанина, но даже и не повысил на него голос: несколько спокойных, но твердых слов, да еще этот пристальный взгляд… У него были зеленые глаза – Хетта хорошо запомнила их. У Пита тоже были зеленые глаза, но в них горел какой-то недобрый огонь – огонь фанатика, идущего в крестовый поход. В темно-зеленых глазах незнакомца была какая-то едва уловимая печаль…

Что-то говорило ей, что он был одинок. Одинок по своей природе. Конечно, у него было много приятелей среди солдат и офицеров ландердорпского гарнизона, но даже в их кругу он наверняка оставался одиноким…

Такой же взгляд был у многих бурских женщин – жен фермеров. Они безвылазно находились на своих фермах и делали все, что требовали от них мужья: трудились в поте лица днем, выполняли супружеский долг ночью… Ни единым словом, ни единым жестом не выражали они своей усталости, своего протеста, но эти глаза – глаза, полные какой-то вселенской печали, говорили обо всем… Увы, слишком мало находилось людей, имевших время и желание заглянуть в эти глаза.

Несмотря на свое хрупкое телосложение, Хетта, как почти все бурские женщины, отличалась крепким здоровьем. Она вообще не могла вспомнить, чтобы хоть раз заболела. Она знала, что с годами фигура ее утратит нынешнюю стройность, огрубятся руки и она превратится в одну из типичных бурок – «крепкую», «работящую» женщину. Ей предстоит выйти замуж за Пита Стеенкампа, трудиться от зари до зари на его ферме и воспитывать его сыновей. Она нисколько не сомневалась, что Бог пошлет им именно сыновей: у таких решительных, грубоватых мужчин, как Пит, всегда рождались мальчики.

Она снова подумала об английском офицере. Была ли у него семья – жена и сыновья? А может, он был отцом дочерей с такими же зелеными глазами, как у него, и с грустной улыбкой? Интересно, какая у него жена? Уж конечно ее кожа не была загрубевшей и обветренной, она не пасла коров и не ходила за плугом. При этой мысли ей стало немного не по себе.

Волы, прекрасно знавшие дорогу домой, медленно плелись вперед… Хетта сидела на козлах, предаваясь своим думам и мечтам… Над широкой степью сгустилась ночная тьма, и со всех сторон послышались крики диких зверей. Девушка не боялась темноты – в ее фургоне всегда лежала винтовка, а как с ней обращаться, Хетта знала не понаслышке.

Англичанки были красивые и высокие – так говорила ей одна английская приятельница из Ледисмита. Они носили прекрасные белые платья, а в жару никогда не расставались с маленькими муслиновыми или шелковыми зонтиками, предохранявшими их нежную кожу от палящих лучей солнца. Чем белее оставалась их кожа, тем больше нравилось это джентльменам… Хетта впервые услышала об этом еще в ранней юности и с тех пор стала следить за своей внешностью. Она сознавала, что это нечто иное, как суета и тщеславие.

А суета и тщеславие – греховны. Но не могла забыть английских леди, прогуливающихся под руку с высокими, стройными джентльменами, за которыми она наблюдала, часами просиживая у окна в доме своей тетушки в Ледисмите. Тогда ей показалось, что английские мужчины очень чтят своих женщин.

Маленькая Хетта долго пребывала в этом заблуждении, пока однажды из открытого окна до ее ушей не донеслись звуки самой обычной семейной склоки, и иллюзии рассеялись. Девочка поняла, что внешность может быть обманчивой. Но все равно ей хотелось стать одной из этих стройных красавиц с бледной-бледной кожей, благоухающих цветами и носящих платья, на которых сразу же становилось заметным любое, самое маленькое пятнышко и которое следовало стирать, как только они чуть-чуть загрязнятся.

Она не решалась признаться тете в том, что у нее были друзья из числа английских детей – Майбурги всегда держались подчеркнуто обособленно от «уит-ландеров» – иностранцев. Но природа одарила маленькую Хетту таким живым интересом ко всему окружающему, что несмотря ни на какие запреты она не могла пройти мимо своих английских сверстников. Общение с англичанами много дало Хетте: она выучила английский язык и научилась терпимо относиться к «чужим». Не желая отстать от них, она усердно училась в школе и вскоре стала гораздо образованнее многих бурских женщин, всю жизнь просидевших на своих фермах. Широкий кругозор и природная доброта заставляли девушку все чаще и чаще задумываться над тем, действительно ли имеет право на существование та неприкрытая ненависть, то бескомпромиссное неприятие всего чужого, которое клокотало в груди ее деда и Пита—молодого человека, за которого решили выдать ее замуж.

Старый Упа имел особые причины ненавидеть британцев: они убили его сына – отца Хетты. Это случилось во время битвы при Маджубе, когда Хетта была еще в чреве матери. Старик рассказывал, что гибель мужа послужила таким ударом для несчастной женщины, что она разрешилась от бремени за несколько недель до срока. Ее организм, ослабленный пережитым горем, не справился с обычной простудой, и она умерла, прежде чем маленькой Хетте исполнился год.

Что касается Пита, то, хотя у него и не было столь же веских оснований для ненависти к англичанам, он стал вожаком кружка молодых буров, давших торжественную клятву бороться за то, чтобы вся Африка принадлежала голландцам, и уничтожать всех, кто попытается сопротивляться этому решению. Ну а самыми злыми врагами «бурской идеи» являлись, конечно же, англичане. Хетта вспомнила, как английский лейтенант сказал, что ему известно, какие чувства испытывают к его соотечественникам буры, и ей стало не по себе: да, этот благородный молодой человек с каштановыми волосами имел все основания говорить, что буры ненавидят британцев. Ей очень хотелось возразить, что у этого правила есть свои исключения, но она так и не решилась произнести ни единого слова на эту тему…

Вдруг Хетта заметила, что вдали показались огни фермы и вздрогнула от неожиданности. Через каких-нибудь полчаса она доберется до дома. Как там прошел без нее целый день? Не забыла ли чернокожая девочка-служанка вовремя поставить котел на огонь? Успеет ли нагреться вода к ее возвращению? Ведь надо будет как можно скорее промыть рану брату, а заодно и самой умыться…

Но уже через несколько мгновений мысли ее вновь возвратились к Ландердорпу. Немного подумав, она решила никому не рассказывать о знакомстве с английским лейтенантом. Франц, брат Хетты, наверное, смог бы ее понять, но старый Упа пришел бы в бешенство… Кроме того, девушке не хотелось посвящать кого бы то ни было в это маленькое событие.

Хотя шум фургона был слышен издалека, никто не вышел из дому навстречу Хетте; впрочем, она и не ждала этого. Чернокожий слуга принялся распрягать волов, а девушка не спеша спустилась на землю и, потянувшись, как молодой зверек, направилась к дому.

Упа и Франц ужинали. Они изрядно проголодались, работая в поле, и потому были в тот вечер особенно немногословны.

– Все в порядке? – спросил дед, не поднимая головы. – Ты привезла все, что я говорил?

– Йа, да, Упа, – отвечала Хетта. – Поезд с товаром прибыл только вчера, но Якоб Мейер успел достать все что нужно. Я все купила.

– Йа, хорошо, – кивнул старик.

– А все-таки жаль, что похлебку сегодня варила не ты, – заметил Франц, проглатывая очередную ложку. – Соли явно не хватает.

– Мне очень жаль… – замялась Хетта. – Ты же сам знаешь, что Джума служит у нас совсем недавно, ей нужно постоянно все подсказывать… Вот я и решила вообще ничего не говорить ей про соль – а то бы девочка высыпала в кастрюлю целую банку…

Старик исподлобья посмотрел на внука:

– Если бы не твоя неосторожность, Хетте не пришлось бы таскаться в город и она сварила бы отличную похлебку. Надо быть полным болваном, чтобы засунуть руку в вертящееся колесо! Раз уж твоя сестра вынуждена выполнять твою работу, пожалуй, стоит тебя приставить к кухонным горшкам! Тогда уж, по крайней мере, жаловаться будет не на кого.

Хетта заметила, как побагровел затылок брата, и ей стало жаль его. Францу недавно исполнилось двадцать – он был старше нее на два года. Юноша был очень раним. Упа готов был поклясться, что всему виной годы, проведенные внуком в Ледисмите: когда умерла мать, Франца и Хетту отправили к тетке в город, и на ферму они вернулись лишь семь лет спустя. Хетте было тогда восемь, Францу – десять лет. Но Хетта считала иначе: как отличаются друг от друга разные женщины, так и среди мужчин есть такие, которые чувствуют тоньше и глубже других. Такие мужчины любят эту землю за ее красоту и за многообразие и неповторимость созданий, населяющих ее.

Упа считал, что Франц слишком слаб для настоящего мужчины, но Хетте была понятна эта его «слабость». Она и сама была такой.

Улыбнувшись Францу, Хетта наполнила ведро горячей водой и прошла к себе в комнату. Девушка сняла выходную белую блузку, переоделась в повседневную – из синей хлопчатобумажной ткани – и, достав из складок юбки привезенный тайком от родственников кусок туалетного мыла, принялась мыть лицо и руки. Мыло было белоснежным и ароматным. Если бы Упа обнаружил его, он непременно спросил бы, чем не устраивает Хетту простое мыло.

Быстро вернувшись на кухню, девушка привычным движением бросила в кастрюлю щепотку соли, тщательно размешала ее содержимое, попробовала ложечку, после чего, добавив еще чуть-чуть соли, налила похлебку в свою миску и села за стол.

– Так, значит, в Ландердорп снова прибыл поезд? – спросил вдруг старый Упа, пристально глядя на внучку.

– Конечно прибыл, – улыбнулась Хетта. – Он приходит на станцию ежедневно.

– Эх, – покачал головой старик. – И чем их не устраивают старые добрые фургоны, запряженные волами?

– Но они ведь ползут, как черепахи, – вступил в разговор Франц. – А поезд за какие-нибудь сутки доставляет нам все необходимое.

– «Нам»?! – воскликнул Упа, ударяя кулаком по столу. – Что это, интересно, он нам доставляет?! Поезд доставляет товары на склад, понял? А мы вынуждены таскаться по этим складам. Поезд может приехать лишь туда, где имеются железнодорожные пути. Покажи мне поезд, который смог бы взобраться на холм, пройти через горный перевал и доставить товар прямо ко мне во двор!

Брат и сестра перекинулись понимающими взглядами и решили промолчать. Вероятно, до конца своих дней старик не согласился бы примириться с существованием железных дорог, пересекающих просторы, которые он считал землей, избранной Богом. Те, кто дерзнул построить эти дороги, были для него грешниками из грешников, а те, кто ездил по ним, – нечестивцами из нечестивцев. Особенно неприятно становилось старику при мысли о том, что железными чудищами пользуются не только англичане – Якоб Мейер сколотил себе целое состояние на перевозке товаров из Дурбана в Иоганнесбург.

– Ландердорп сильно изменился с тех пор, как я была там в последний раз, – сказала Хетта, стараясь отвлечь деда от тягостных мыслей о железных дорогах. – Ты не говорил мне, что Ян Баденхорст открыл новую кузницу, Франц. Она намного больше, чем старая.

Франц хотел было что-то ответить, но Упа не дал ему открыть рот:

– А еще, наверное, он не говорил тебе, что поселок набит англичанами, превратившими это некогда благословенное место в вертеп разбойников. Ты видела этих нечестивцев?

– Конечно видела, – проговорила Хетта, глотая похлебку. – Как же можно их не увидеть? Но я бы не сказала, что они… – она внезапно запнулась, услышав во дворе цокот копыт.

Хетта прекрасно знала, кто мог приехать к ним на ферму в столь поздний час. Она молча поднялась из-за стола, еще раз перемешала похлебку в кастрюле и наполнила новую миску.

В комнату вошел Пит Стеенкамп. Немного постояв возле прямоугольного стола, он посмотрел на Хетту, после чего занял место возле полной миски.

– Зима в этом году наступит рано, – сказал он, поздоровавшись с обоими мужчинами.

– Верно, – кивнул Упа, набивая свою любимую старую трубку. – Я вот тоже чувствую, что морозы ударят раньше, чем обычно.

Хетта поставила перед Питом чашку воды. Он крепко сжал ее за запястье и проговорил:

– Отличную похлебку ты сварила, Хетта.

Светло-зеленые глаза Пита по особенному блестели, когда он смотрел на нее в этот вечер. Девушка слегка кивнула головой и попыталась высвободиться, но Пит по-прежнему крепко держал ее за руку. Повернувшись к Францу, он с ухмылкой бросил:

– Когда же ты наконец женишься, приятель? Смотри: я скоро дострою свой дом.

Хетта прекрасно понимала, на что намекает Пит. До тех пор пока брат не женится, она должна помогать по хозяйству в доме деда и не может выйти замуж за него. Пит работал на ферме вместе со своим отцом, но тот выделил ему маленький клочок земли, на котором молодой человек начал строить дом для себя и Хетты. По его глазам и по тому, с какой страстью сжимал он ее руку, девушка видела, что Питу надоело ждать.

Франц улыбнулся:

– Насколько мне известно, во всей нашей округе – от этой фермы и до самого Дурбана – нет ни одной девицы на выданье, кроме Труус ван дер Моуве.

А на ней я не женюсь, даже если ты будешь очень просить.

– А может, тебе стоит съездить в Ландердорп, пока англичане не успели похитить всех наших женщин?!

Старый Упа вынул трубку изо рта и смачно сплюнул на пол:

– Ни одна уважающая себя бурская женщина не позволит красным мундирам подойти к себе ближе чем на ружейный выстрел!

– Между прочим, некоторые британцы ходят сейчас в зеленых мундирах, – с язвительной усмешкой процедил Пит. – Да… мундиры становятся немного скромнее в отличие от тех, кто их носит. Английские офицеры самые настоящие наглецы. Что скажешь, Хетта, как тебе показалось?

Девушка почувствовала, что все трое мужчин устремили на нее свои взгляды. С загорелого лица Упы, прорезанного глубокими морщинами, окаймленного густой черной с проседью бородой, на нее уставились суровые, словно окаменевшие глаза. У Франца, волосы которого были светло-каштанового оттенка, как у покойной матери, были голубые глаза, которые очень редко вспыхивали гневом. Сейчас он с любопытством переводил их с нее на Пита, вцепившегося в ее запястье, и опять на нее. Взгляд Пита был почти угрожающим.

Резким движением он встал из-за стола, глядя на девушку в упор, и процедил:

– Я видел, как девушка из рода Майбургов мило ворковала с английским офицером. Клянусь Богом, если бы я не видел этого собственными глазами, ни за что бы не поверил!

Теперь на ноги вскочил и Упа:

– Это правда?

Уютная атмосфера комнаты, согретой теплом печи, ала Хетте сил, и она – неожиданно для самой себя – почувствовала, что совершенно не боится сурового старика. Комната таила в себе невидимые следы и хозяйской руки ее матери, и трудов отца, и отца ее отца, который сейчас готов был осудить ее по доносу этого Стеенкампа… Эта ферма была частью наследства Майбургов… И Хетта тоже имела на нее свои права. До тех пор пока Франц не приведет в дом свою жену, она останется хозяйкой этого дома и не позволит устраивать над собой судилища в этих стенах.

– Нет, это неправда, – спокойно проговорила она. Глаза Пита загорелись еще ярче:

– Ты лжешь, женщина!

В этот момент из-за стола поднялся Франц.

– Ты находишься под нашей крышей, Пит, – решительно проговорил он, пристально глядя на Стеенкампа. – Моя сестра – богобоязненная девушка. Она никогда не лжет.

– Она моя суженая, – воскликнул Пит. – Я имею полное право блюсти ее честь.

Хетта задрожала.

– Это неправда, – повторила она.

– Ты лжешь самым близким людям! – не унимался Пит. – Кого ты пытаешься обмануть: деда и брата? Меня – человека, считавшего тебя верной дочерью нашего народа?!

– Молчать! – захрипел старый Майбург, и все трое молодых людей послушно повернули головы в его сторону.

Упа медленно подошел к Питу и сказал:

– Подойди к Библии.

Молодой человек без малейших колебаний направился вслед за стариком к стоявшему в углу комнаты столу, покрытому лучшей скатертью в доме Майбургов, на котором всегда лежала раскрытая Библия. Эта книга принадлежала еще отцу Упы, который привез ее с собой из Голландии. Со временем она должна была перейти в наследство Францу, потом – его сыну…

Гордость не позволила Хетте растереть запястье, горевшее от цепких пальцев Пита. Увидев, что двое мужчин подошли к Библии, девушка напряглась: все знали, что Стеенкамп не будет лгать, положа руку на страницы Священного Писания. Упа был выше Пита и шире его в плечах. Длинная борода с проседью и густые волосы придавали его облику некоторое сходство с ветхозаветным пророком. Несмотря на всю суровость деда, Хетта от всего сердца любила его. Теперь подошла очередь Пита, и ее сердце забилось чаще. Среднего роста, сутулый и порывистый, с бородкой и копной волос таких же темных, как у Упы, ее будущий муж с угрожающим видом положил свою руку на Библию.

– Готов ли ты поклясться на Библии, что девушка лжет? – прогремел Упа.

– Да, я клянусь на Библии, что она лжет. Хетта нисколько не удивилась, что присягать на Священном Писании позвали его – обвинителя, а не ее – обвиняемую. Она жила в мире, где правили мужчины.

Теперь все трое мужчин разом посмотрели на Хетту: Пит со злобой, Франц—с удивлением, Упа – с выражением негодования за оскорбленную честь предков.

– Зачем ты так опозорила меня? – проговорил он, глядя на внучку. Хетта поняла, что старик имеет в виду вовсе не разговор с англичанином, а попытку солгать…

– Нет, Упа, – проговорила она, пытаясь побороть волнение. – Я не солгала тебе. Меня обвинили в том, что я «ворковала» с английским офицером. Это был намек на существование между нами близких отношений. А это неправда.

– Продолжай! – приказал старик.

Все четверо оставались на своих местах: Хетта возле миски с похлебкой, которую она налила для Пита, Франц у своего стула, Упа и Пит—по обеим сторонам от раскрытой Библии. В комнате стояла полная тишина.

– Когда я выходила из лавки, мне встретился англичанин. Он пытался заговорить со мной, но я лишь слегка кивнула головой и прошла к фургону. Тогда этот человек попытался преградить мне дорогу. Не знаю, чем бы закончилась вся эта история, но в этот момент появился другой англичанин, офицер, который отругал первого за недостойное поведение и приказал ему немедленно оставить меня в покое. Я поблагодарила его, вот и все. Может быть, вы считаете, что мне следовало уехать не прощаясь? – Не дожидаясь ответа, девушка продолжила – Он был очень рад, узнав, что я говорю по-английски и предложил проводить меня… Должно быть, он опасался, что со мной может случиться еще какая-нибудь неприятность. Эти иностранцы не могут понять, что в степи мы чувствуем себя как дома. – Хетта посмотрела деду в глаза и добавила: – Вот и все, Упа. Насколько я поняла, этот офицер – настоящий джентльмен. Он просто хотел помочь мне. Он проводил меня до конца ущелья и вернулся в Ландердорп. Я даже не спросила, как его зовут.

Набрав полную грудь воздуха, она пристально посмотрела на Пита и проговорила:

– Неужели я должна была признать, что «ворковала» с этим человеком?

Старый Майбург помолчал несколько мгновений, после чего повернулся к Питу и сказал:

– Давайте вернемся к столу и продолжим разговор в более спокойной обстановке. Теперь мне все ясно. Впрочем, это не значит, что моя внучка ни в чем не виновата.

Трое мужчин и девушка вернулись к столу. Хетта принесла чай и села рядом с дедом. Франц кротко смотрел на сестру, немного удивляясь, что же заставило ее так смело разговаривать с дедом.

– Зачем ты говорила с этим человеком на иноземном языке? – спросил патриарх.

– В противном случае он не понял бы, что я хочу поблагодарить его, – ответила Хетта.

– В этом не было нужды. Бурские женщины должны говорить только на своем родном языке.

– Значит ли это, что бурские женщины не имеют права отблагодарить человека за добрые поступки, если этот человек не говорит по-голландски? – проговорила Хетта.

Упа нахмурился:

– Этот человек – англичанин. Среди них не бывает людей достойных.

– Они наши враги! – процедил Пит. – Как только у нас будет достаточное количество ружей, мы вышвырнем их вон с нашей земли. Сегодня я заехал для того, чтобы рассказать о своих планах: завтра я собираюсь отправиться по ту сторону границы. Мне надо повидаться с Коосом де ла Реем. У него грандиозные планы. У Кооса и его ребят целый арсенал винтовок и боеприпасов – им удалось договориться с немцами о поставках оружия… – Склонившись вперед, Стеенкамп продолжал: – По всему Трансваалю и Оранжевой республике начинают собираться люди. Скоро там соберется многотысячное войско. У нас еще есть время: впереди зима, можно будет хорошенько подготовиться…

Он стукнул кулаком по крышке стола и добавил:

– Как только наступит весна – мы нанесем решительный удар. Англичане будут разбиты в пух и прах! Их кости покроют наши поля, и мы сможем наконец отпраздновать наступление полной свободы.

Хетта с испугом посмотрела на Франца и заметила, что брат тоже пришел в ужас от воинственных речей Пита. Конечно, у Франца ведь тоже были английские друзья в Ледисмите.

– Но ведь сейчас на нашей земле установился мир, – попытался он возразить Питу. – Война с англичанами давно закончилась. Разве сейчас мы не обладаем необходимой свободой? Зачем же новая война?

– Ах! – воскликнул Пит, резко поднимаясь из-за стола. – «Свобода»! Что такое свобода? Англичанам нужно наше золото, а мы сидим по нашим фермам и не пытаемся воспротивиться этому. Но все это только благовидный предлог для того, чтобы присоединить Трансвааль к Британской империи. А алмазные россыпи в Кимберли? Неужели ты думаешь, что они добровольно согласятся делить эти несметные сокровища с нами? На протяжении многих лет они добиваются получения избирательных прав в наших государствах. Поверь мне, Франц: это только начало. Стоит лишь пойти на небольшую уступку, и они проглотят нас с потрохами. Неужели ты до сих пор не понял, что за люди эти англичане: они весь мир готовы присоединить к владениям своей короны! Свобода! До тех пор пока в Африке есть хотя бы один англичанин, у нас не будет никакой свободы!

Упа выпустил густое облако дыма из своей трубки:

– Он прав. Мы с женой приехали в эти края с мыса Доброй Надежды… Думали спрятаться подальше от англичан, но не тут-то было: они и сюда добрались. Но не забывай о Маджубе, Пит. Мы их тогда хорошенько проучили: восемнадцать лет прошло, а они до сих пор прийти в себя не могут. С тех пор красные мундиры уже не такие самоуверенные и наглые… Да, они надолго запомнили этот урок.

– «Запомнили»? – воскликнул Пит. – Да ничего они не запомнили! До тех пор, пока холмы Южной Африки не будут усеяны их трупами, до тех пор, пока последний живой британец не сядет на корабль и не отправится домой, мы не сможем чувствовать себя по-настоящему свободными на нашей земле! Они все равно будут стремиться задавить нас.

Пит прошелся по комнате и, возвратившись к своему столу, продолжил:

– Господь послал нас в эти земли, чтобы мы жили здесь по Его заповедям. Как долго мы воевали с дикарями и с этими англичанами! И ради чего лилась кровь наших дедов и отцов? Ради того, чтобы нас снова обманули и ограбили?

Стеенкамп на мгновение прервался и посмотрел в глаза Упа: во взгляде Пита соединились уважение к старшему и заносчивость юности, которая живет будущим, а не цепляется за прошлое.

– Вы говорите «Маджуба»… А что им Маджуба? Да они давным-давно позабыли этот урок. Насколько мне известно, вся Англия, словно помешавшись, говорит сейчас о реванше… Любой солдат, расквартированный в любом гарнизоне британских войск, только и делает, что томится в ожидании приказа отомстить нам за Маджубу… Они слишком высоко ценят репутацию великой империи, чтобы смириться с поражением.

Упа молча посасывал трубку, обдумывая услышанное. Хетта ждала, что же скажет старый Майбург. Она верила своему деду. Наверняка Пит с его сказками о войне ошибается… Для чего воевать? Ведь буры сейчас по-настоящему свободны: никто не запрещает им пахать землю, читать Великую Книгу и дышать вольным воздухом степи! Расквартированные в Ландердорпе английские солдаты выполняли свои обычные обязанности – только и всего. Тот человек, который пытался преградить дорогу ее фургону, просто дразнил девушку… Да, наверное, и правда, англичане бывали порой грубоваты с голландцами – но разве это не вполне естественная реакция на то, что те даже не отвечают на их приветствия? Хетта снова вспомнила красавца-офицера, проявившего к ней столь искреннюю симпатию… Нет, она верила деду: Маджуба была последней точкой в истории войн между голландцами и англичанами. Британские войска находятся в Южной Африке лишь для того, чтобы поддерживать порядок. Хетта отказывалась верить в то, что уже подвезены боеприпасы и с окончанием зимы вспыхнет новая война.

К немалому удивлению Хетты, все то, о чем думала она в эти мгновения, высказал Франц. Она знала, что брат – по-настоящему миролюбивый человек, но не думала, что он наберется смелости высказать свои мысли вслух при деде и Пите.

– Англичане – не земледельцы, не фермеры, – произнес он, глядя в глаза Питу. – Так зачем же, в таком случае, им наша земля? Упа прав: со времен Маджубы прошло уже восемнадцать лет и ни разу с тех пор мы не воевали друг с другом. Мы живем бок о бок с этими людьми. Да, мы живем в провинции, принадлежащей Британской короне, но что из этого? Разве кто-нибудь пытается ущемлять нашу свободу? Мы никогда не были рабами и не стали ими и сейчас. Разве англичане пытались отнять нашу ферму… или твою ферму? Зачем же ты вооружаешься против соседей? Разве это честно – нападать на тех, кто уже потерпел однажды поражение от наших же людей?

Даже не пытаясь скрыть свое презрение к юному мечтателю, Пит процедил сквозь зубы:

– Ты рассуждаешь как кисейная барышня! Неужели ты совсем ослеп, Франц?! Маджуба отняла жизни у твоего отца и моего дяди – помни хотя бы об этом. Конечно, в той битве полегло немало англичан, но на смену им прибывают все новые и новые. Неужели тебе не дорога память об отце, погибшем от рук этих людей?! Как же ты смеешь называть их добрыми соседями? А может, ты забыл о рейде Джемисона? Или ты считаешь его проявлением добрососедских отношений?

– Это произошло не в Натале, – заметил Упа, вынимая изо рта трубку.

Пит был вне себя от злости. Этот старик не выезжал за пределы своей фермы вот уже десяток лет; весь мир ограничивался для него этим куском земли – краем вселенной он, наверное, считал Ландердорп… Да, он ненавидел англичан, он ни за что бы не стал общаться с ним, и если бы они посмели посягнуть на его землю, с винтовкой в руках вышел бы им навстречу. Но он не понимал, что земли буров – это не только его ферма, он наивно полагал, что поражение при Маджубе навсегда отбило у иноземцев желание завоевывать чужое, он верил, что жизнь его сына – достаточная цена за свободу. Ему было уже семьдесят пять, а в этом возрасте многие начинают закрывать глаза на то, что не касается их непосредственно…

Хетте очень хотелось высказать свое мнение об англичанах, но она, знала, что женщине не подобает вмешиваться в мужской разговор. Единственное, что она могла сделать, чтобы разрядить напряженную атмосферу, – это встать и принести Библию. Каждый вечер после ужина в бурских семьях было принято благодарить Господа за то, что Он насытил их пищей и испрашивать у Него благословение на грядущие труды во Имя Его… Закончив молитву, Упа раскрывал книгу и читал вслух драгоценные слова, каждое из которых его домочадцы знали наизусть с самого раннего детства. Наступал час мира и единения.

Вот и сейчас Хетта понадеялась, что слова Священного Писания хотя бы немного умерят воинственность Пита. Она никак не могла отделаться от мыслей о молодом английском лейтенанте – знал ли он, что ее единоплеменники в соседнем Трансваале вооружаются до зубов, чтобы выступить против него и его солдат? Она вспомнила страшные слова Пита: по весне все окрестные холмы будут усеяны трупами англичан… Неужели среди безжизненных тел будет лежать и этот молодой офицер, устремив остекленелый взгляд своих прекрасных зеленых глаз на яркое солнце?

Когда девушка положила Библию перед Упой, старик ласково погладил ее по руке: он понял, зачем Хетта сделала это.

– У тебя доброе сердце, Хетта, – проговорил он. – Сядь рядом со мной и помоги мне переворачивать страницы.

Для старого Упы самым любимым временем суток был именно этот час, когда вся семья собиралась вокруг стола за чтением Священного Писания. Слово Божье сближало его с покойной женой, горячо любимым сыном, отдавшим жизнь за свободу своего народа, и с невесткой, умершей от скорби по безвременно ушедшему супругу. Вслушиваясь в слово Божье, Франц думал о том, что ему надлежит возделывать эту землю, – строить, а не разрушать. Хетта прекрасно знала, о чем думает каждый из собравшихся за этим столом, и при мысли о том, что творится в душе Пита, ей становилось не по себе. Ее будущий муж не ограничится возделыванием собственной земли и воспитанием собственных сыновей. Он уничтожит, растопчет сынов любого другого народа, который – в действительности или же только в его воспаленной фантазии– посягнет на его собственность.

Наконец старый Майбург закрыл Библию. Коротко попрощавшись, Стеенкамп направился к выходу. Дождавшись, пока дед пойдет спать, Хетта принялась за уборку. Франц оставался в комнате, мечтательно глядя на последние угольки, тлевшие в очаге.

– Так, значит, ты решил не жениться на этой Труус ван дер Моуве? – спросила Хетта.

– Уж больно склочная баба! – улыбнулся Франц. – А мне нужна тихая женщина, которая будет стряпать так же хорошо, как ты, и с которой можно будет перекинуться добрым словом.

Он внимательно посмотрел на Хетту, стоявшую у стола с тряпкой в руке, и добавил:

– Боюсь, что мне долго придется искать себе такую жену…

Хетта прекрасно поняла, на что намекает брат.

– Ничего страшного, Франц… Я подожду. Юноша медленно встал со стула и, подойдя вплотную к сестре, произнес:

– Как сильно изменился Пит…

– Да, – кивнула Хетта. – Как ты думаешь, то, что он сегодня говорил, – правда?

– Если бы ты только знала, как хочется мне верить, что нет… но голос тех, кто одержим жаждой крови, как правило, заглушает голос миротворцев… Увы!

– Эти буры закупают оружие в Германии огромными партиями, а мы… Хорошо, если на двоих человек одна винтовка найдется, – мрачно ворчал Гай Катбертсон, добавляя щепотку соли в яичницу с ветчиной. – Неужели правительству Ее Величества нет никакого дела до своих подданных? Ни за что не поверю, что в старой доброй Англии не знают о нашем положении…

Поскольку никто из сидевших за столом восьмерых офицеров не выражал ни малейшего намерения поддержать беседу, Катбертсон продолжил:

– Что же это происходит?! Они готовятся к войне, а мы сидим сложа руки, словно ничего не происходит.

– Помолчал бы ты, старина, – отозвался с противоположного конца стола человек в форме капитана артиллерии. – Мы собрались сюда позавтракать, а не обсуждать политическую обстановку.

Гай громко выругался и с размаху стукнул солонкой по крышке стола. Потом он повернулся к сидевшему возле него Алексу:

– А ты что молчишь? Взять, к примеру, твой полк – Даунширский стрелковый. По-моему, давно пора переименовать его в Десятиружейный – едва ли у вас найдется намного больше стволов на весь личный состав!

– Ты, как всегда, немного преувеличиваешь, Гай, – улыбнулся Алекс, – но в принципе ты прав. Мы совершенно не готовы к военным действиям…

– К чему не готовы? – раздался недовольный голос артиллерийского капитана, до глубины души возмущенного тем, что молодые сослуживцы портят ему аппетит.

– К чему? – не без сарказма переспросил Гай. – К войне, дружище, к войне… Только, пожалуйста, не надо говорить, будто ты надеешься на мирное разрешение всех спорных вопросов… За то время, что мы здесь служим, мы все имели более чем достаточно возможностей убедиться в том, что драка неизбежна. Начало военных действий – это вопрос времени.

В разговор включился близорукий пехотный офицер:

– У меня скоро истекает срок службы в этих краях, так что окажите любезность: не начинайте войну, пока мой корабль не возьмет курс на Британские острова. В июле у меня свадьба – невеста целых два года ждет…

– Ах вот оно что! – с язвительной интонацией протянул Гай. – Напиши ей, чтобы набралась немного терпения – подвиг долгого ожидания будет вознагражден, ей достанется не просто офицер, а герой войны! А самому тебе мысли о далекой возлюбленной наверняка придадут дополнительные силы: представляю, как ты будешь рваться в атаку сквозь ряды неприятеля, оставляя по обеим сторонам горы трупов… Да эти мерзавцы строем побегут сдаваться в плен, едва узнают, что на фронт прибыл ты…

– Послушай, приятель, – пробасил капитан. – Тебя что, не научили уважать сослуживцев? Я уже третий раз повторяю, что во время завтрака такие беседы не ведут.

– Смиряйся, Гай! – улыбнулся Алекс. – Традиции прежде всего. – Потом, обведя взглядом остальных офицеров, он громким голосом добавил: – Отличный был сегодня бекон, не правда ли, господа?

Офицеры молча посмотрели на своего ироничного сослуживца, после чего стали по очереди выходить из-за стола.

– Рассел, – неожиданно сказал капитан Бимиш. – Попрошу вас зайти в мой кабинет – прямо сейчас. Есть одно важное дело. Пожалуйста, распорядитесь оседлать вашего коня и наполнить фляги водой.

– Извините, сэр, но ведь сегодня четверг! – запротестовал Алекс.

– Ну и что что четверг?

Застигнутый врасплох, Алекс принялся сочинять:

– Дело в том, что я назначил на четверг проверку жилых помещений… А потом, в одиннадцать часов, должна состояться отработка ружейных приемов…

– Ах вот как, – нахмурился капитан Бимиш. – Что ж, придется поручить это задание кому-нибудь еще. Жаль, что вы не сочли нужным предупредить меня о своих планах, Рассел.

– Я не думал, что мои плацы представляют для вас какой-либо интерес, сэр, – с невозмутимым видом произнес Алекс.

Капитан Бимиш нахмурился еще больше:

– Вы переходите границы допустимого, Рассел! Не забывайте, что вас терпят в полку только по двум причинам: во-первых, у вашего отца – связи, а во-вторых– вы все-таки непревзойденный стрелок…

– Что вы, сэр, как же я могу об этом забыть, – парировал Алекс. – Мне искренне жаль, что мои планы пришли в противоречие с вашими, но, видите ли, когда начальство предоставляет всю инициативу младшим офицерам, немудрено, что младшие офицеры перестают докладывать этому начальству о своих намерениях… Насколько я припоминаю, раньше вы не слишком интересовались ходом моей службы…

Бимиш понял, что возразить ему нечего и, сделав вид, что не замечает издевки в словах лейтенанта, произнес:

– Что ж, можете заняться проверкой жилых помещений. А ружейные приемы я бы отменил – пусть лучше ваши люди покрасят вон тот сарай возле офицерской столовой. Ходят слухи, что в Ландердорп со дня на день должен заглянуть полковник Роулингс-Тернер, а окна единственной комнаты, куда мы могли бы его поселить, выходят как раз на этот сарай.

Капитан Бимиш повернулся и собрался идти дальше, но Алекс, заметив стоявшего неподалеку Катбертсона, крикнул вслед начальнику:

– Извините, сэр, а может, стоит поручить эту работу саперам?

– Нет, Рассел, – отозвался Бимиш, всем своим видом показывая, что очень устал от пререканий с лейтенантом. – Давайте выкрасим сарай своими собственными силами… Вы же сами знаете, что саперы не являются моими непосредственными подчиненными – придется улаживать этот вопрос в более высоких инстанциях, а на это у нас времени нет. Полковник может приехать со дня на день. Кроме того, вашим людям давно пора заняться какой-нибудь полезной работой.

Оставшись наедине с Гаем, Алекс широко улыбнулся и сказал:

– Вот видишь, Гай, на этот раз твоим саперам повезло…

– Да уж… – задумчиво произнес Катбертсон. – Неужели кроме нас с тобой никто не понимает, что скоро начнется война?

Алекс медленно подошел к окну столовой: улица была пустынна, но он знал, что скоро послышится цокот копыт, скрип колес и в Ландердорп приедут за покупками бурские женщины; они будут долго прохаживаться от одной лавки к другой, толкая встречных большими корзинками и подметая дорожную пыль длинными подолами своих юбок.

Чувство здравого смысла говорило ему, что не стоило сочинять всю эту историю с «запланированной проверкой жилых помещений» ради пятиминутной беседы с бурской девушкой. Действительно, ведь у него даже не было ни малейшей уверенности, что она приедет в этот день в Ландердорп. Это знакомство было столь случайным, столь мимолетным… И все же Алекс никак не мог отогнать от себя мысли о девушке.

– Скажу тебе честно, Гай, – проговорил наконец Алекс, внимательно глядя на Катбертсона. – Я все-таки не думаю, что эти парни затеют настоящую войну. Но – как бы то ни было – нашему начальству стоит гораздо серьезнее относится к тому, что происходит в Трансваале и Оранжевой республике. Сам посуди: Ландердорп расположен всего в нескольких милях от границы, а они вместо того, чтобы проводить учебные стрельбы, заставляют солдат красить сараи! – Рассел ухмыльнулся. – Ну ладно, а теперь пора мне и впрямь приступить к «запланированной инспекции»…

Катбертсон, обладавший достаточной проницательностью, с понимающим видом заметил:

– Видать, у тебя и впрямь важные дела в Ландердорпе, если ты решился сходу придумать эту проверку… Уж не та ли бурская девушка, которую ты мужественно заслонил от моих гнусных приставаний в прошлый четверг, тому причиной? Я имел удовольствие наблюдать, как вы медленно едете в сторону степи. Только, пожалуйста, дружище, не рассказывай, что ты решил получше изучить повадки и обычаи противника…

К великому удивлению Катбертсона, его шутка пришлась Алексу не по вкусу. Он резко прервал сослуживца:

– Хватит, Гай, заткнись! По-моему, нам пора заняться делом. Похоже, день обещает быть жарким…

Офицеры кивнули друг другу на прощание и разошлись в противоположных направлениях. Алекс проклинал Гая за его догадливость. Увы, Катбертсон был совершенно прав – в последние дни он только и думал, что о бурской девушке… С мыслями о ней он вставал и ложился спать. И именно поэтому молодому саперу не следовало отпускать шуток на сей счет!

Алекс проворно застегнул широкий ремень, поправил портупею, надел фуражку и снова вышел на крыльцо. Посмотрев вокруг, он еще раз убедился в том, что – наступающий день будет непривычно жарким для этого времени года… Шея под высоким жестким воротником мундира уже покрылась потом.

Незапланированная проверка нисколько не смутила подчиненных Рассела: солдатам было нечего опасаться– они всегда поддерживали образцовую чистоту в казармах, да и амуниция была у них в полном порядке. Когда лейтенант объявил им о предстоящей покраске сарая, королевские стрелки восприняли этот приказ с нескрываемым отвращением – действительно, трудно было придумать менее приятное занятие в такой жаркий день; к тому же солдаты, как и сам Алекс, придерживались мнения, что основная задача стрелка – стрелять, а не окунать кисть в ведро с краской… Алекс выразил подчиненным свое искреннее сочувствие, добавив при этом, что как бы ни были неприятны те или иные распоряжения командования, их все равно следует выполнять.

– Легко ему рассуждать, – процедил сквозь зубы один из стрелков, когда Алекс удалился из виду. – Сам-то, наверное, пойдет сейчас в офицерскую столовую пить прохладительные напитки, а нам тут мучиться! Посмотрел бы я на господина лейтенанта с кистью в руке, да еще в такую адскую жару!

– А что – наш Рассел и с такой работенкой бы справился! – отозвался другой солдат. – То ли дело капитан Бимиш: уж он-то вообще едва ли представляет себе, с какого конца за кисть браться.

– Ничего, придет время, и господину капитану придется отчитаться о проделанной работе, – язвительно усмехнулся первый.

Вместе с тем первый солдат оказался прав: Алекс действительно отправился в офицерскую столовую и, заказав стакан содовой, уселся за столик у окна. На самом деле молодому лейтенанту вовсе не хотелось пить – главным преимуществом столовой было то, что из ее окон открывался прекрасный вид на главную – и единственную – улицу Ландердорпа. Устроившись поудобнее на шатком колченогом стуле, Рассел снова погрузился в мысли о своей новой знакомой. Да, если сегодня бурская девушка не приедет, ему будет очень и очень грустно… Почему? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Просто ей удалось каким-то непонятным образом растопить тот лед, который вот уже много месяцев сковывал сердце Алекса; ему казалось, что очаровательная жительница африканской степи могла стать для него тем другом, которого ему так не хватало. Как объяснить ей, что он приехал сюда вовсе не для того, чтобы покорять ее соотечественников, что колониальные завоевания Британской империи вовсе не волновали его.

И тут он заметил ее. Машинально допив содовую, он поставил стакан на стол, надел фуражку и, медленно выйдя из столовой, пошел к тому месту, где стоял ее фургон. Было невыносимо жарко, и воздух Ландердорпа был еще больше, чем обычно, наполнен запахами конского пота, раскаленного железа, кожи и грубой муки.

Вежливо, но решительно отстранив с дороги нескольких зевак, Алекс подошел к запряженному волами фургону. Их взгляды встретились. Никто не улыбнулся, но молодой офицер сразу же почувствовал, что девушка тоже рада этой встрече. Слегка прикусив нижнюю губу, она едва заметно кивнула английскому лейтенанту.

– Здравствуйте, мисс Майбург, – проговорил Алекс. – Позвольте помочь вам?

Он взял девушку под локоть, помогая спуститься с повозки.

– Спасибо, лейтенант, – ответила она.

Как нежно звучал этот девичий голос… Алекс почувствовал, что за одну возможность стоять рядом с ней он готов был пожертвовать многим, очень многим… Он с трудом поборол в себе желание прикоснуться к ее руке, обнять тонкий стан.

– Какая приятная неожиданность! – солгал Алекс. – Я как раз проходил мимо. Может быть, я смогу помочь вам с покупками?

Девушка замялась, и Алекс снова почувствовал, что испытывает непреодолимое влечение к ней. Неужели их знакомство окажется мимолетным?

– Вы очень добры ко мне, лейтенант, – произнесла наконец Хетта. – Большое спасибо, но я не хочу отрывать вас от дел. Я сама управлюсь…

Она протянула руку к корзинке, стоявшей на дне повозки. Алекс испугался, что, если сейчас он упустит ее, все будет кончено.

– Должен вам признаться, мисс Майбург, что наша сегодняшняя встреча произошла вовсе не по счастливой случайности – я жду вас все утро. – Слегка наклонив голову, он стал дожидаться ее реакции на это признание.

– Я так и думала, – печально проговорила Хетта. – И все же вам не следовало этого делать. Понимаете, когда мы с братом жили в Ледисмите, у нас были друзья среди английских детей, мы прекрасно находили с ними общий язык… К сожалению, глава нашей семьи до сих пор не может забыть тяжелое прошлое. Мне запретили разговаривать на вашем языке.

– Что ж, давайте говорить по-французски… или по-немецки, – попытался пошутить Алекс.

Хетта покачала головой.

– Тогда, быть может, на латыни? Или на древнегреческом?

Щеки девушки залились густой краской.

– По-моему, вы чересчур настойчивы, лейтенант…

– Да? Неужели? Впрочем, почему бы и нет? Я действительно полон решимости продолжить с вами разговор…

К своему великому удивлению, Алекс заметил, что сердце его забилось чаще; он снова взглянул в глаза Хетты и тут понял, кого напомнила ему эта девушка. Она чем-то была похожа на Элисон, и молодой лейтенант снова почувствовал себя на Вестминстерском мосту…

– Как по-вашему, сколько мне потребуется времени, чтобы выучить голландский? – тихим голосом произнес он.

– Извините, лейтенант, возможно, вам будет не очень приятно услышать то, что я собираюсь вам сказать, но я обязана это сделать. Мой отец был убит в битве при Маджубе. Его сразила пуля вашего соотечественника. Когда годом позже скончалась моя мать, дед счел англичан виновными и в ее смерти. Он ненавидит их всем сердцем… – Хетта немного помолчала и добавила: – И еще, он очень хотел бы, чтобы эта ненависть перешла и к нам – его внукам.

– Я все понимаю, – медленно проговорил Алекс. – Поверьте, мисс Майбург, мне искренне жаль, что вашего отца постигла такая участь. Наверное, вам приходится очень тяжело на ферме…

Он протянул руку к фургону, достал корзинку, передал ее Хетте и, козырнув, быстрым шагом направился прочь.

Солнце медленно двигалось к зениту, опаляя землю немилосердными лучами. Плотная ткань мундира прилипала к телу, от яркого света начали болеть глаза. Алекс зашел в свою комнату – окна были открыты настежь, и легкий ветерок хотя бы немного смягчал жару… Но долго находиться наедине с самим собой он не мог: надо было срочно что-то придумать. Сначала он решил проверить, как справляются подчиненные с «ответственным заданием» – покраской сарая. Увидев своего командира, стрелки с мрачным видом отвернулись в сторону: мало того, что поручили им выполнять чужую работу, – так еще и проверять лезут! Сделав пару замечаний, Рассел пошел дальше.

Меньше всего на свете хотелось ему оставаться сейчас в Ландердорпе: это было бы слишком изощренной пыткой – знать, что Хетта находится всего в нескольких шагах, но не сметь к ней приблизиться! Немного поразмыслив, он решил проверить караулы, стоявшие в окрестностях поселка. Распорядившись седлать лошадь, он забежал в свою комнату переобуться… Уже через минуту он снова стоял на крыльце, желая как можно скорее умчаться прочь из этого опостылевшего ему поселка.

И вдруг он снова увидел Хетту – девушка медленно шла по улице по направлению к его дому… Всего неделю назад вошла она в его жизнь, вошла тихо, незаметно; целых семь дней он жил надеждой, ожиданием… И вот—сегодняшний разговор, этот рассказ об отце и деде… Неужели она пройдет мимо, даже не посмотрев в его сторону? Но нет, бурская девушка остановилась возле крыльца и, взглянув на сапоги для верховой езды и стек, который сжимал в руке Алекс, спросила:

– У вас появилось какое-то срочное дело?

– Нет… – замялся Алекс. – Вы хотели мне что-то сказать?

– Я… я хотела сказать, что не могу исполнить волю деда.

Они молча посмотрели друг другу в глаза… Да, эти семь дней были для них целой вечностью. Молодой человек прекрасно понял, что хотела она сказать этими словами; что значило для нее подойти к его крыльцу. Он знал, как много значила для буров воля старших и что лишь немногие из них дерзали преступать ее…

– Я не могу понять, почему нельзя дружить с англичанами, – продолжала Хетта. – Я не вижу в этом никакого греха.

– По-моему, грех – другое, – проговорил Алекс. – Ненавидеть тех, кто этого совершенно не заслужил.

– Что вы имеете в виду?

– Я хотел сказать, что у вашего деда нет никакого права ненавидеть сыновей тех, кто, в свою очередь, всего лишь выполнял приказы.

– Так, значит, вы не испытываете ненависти ко мне за то, что мой отец с оружием в руках выступал против ваших соотечественников?

– Мне это и в голову не приходило! – вспыхнул Алекс.

– Скажите, лейтенант, у вас есть сыновья? – спросила Хетта. По ее взгляду Алекс понял, что вопрос этот отнюдь не праздный, и поспешил ответить:

– Я не женат.

Девушка умела держать себя в руках, но по тому вздоху, который вырвался из ее груди, Алекс понял, как много значил для нее его ответ.

– Прошу вас, не называйте меня лейтенантом, – продолжил он. – Мое имя Алекс Рассел.

– Очень приятно, – улыбнулась Хетта. – Когда же приступим к занятиям голландским языком?

– Если моим учителем будете вы, то хоть сейчас.

– Вы… вы действительно очень настойчивы, мистер Рассел… Кажется, я уже говорила вам об этом сегодня.

– Что же поделать… По-моему, вы просто идеальная учительница, мисс Майбург. Прошу вас, начинайте урок.

– Что ж, на сегодня я могу предложить вам выучить, как будет по-голландски «до свидания», – улыбнулась Хетта. – К сожалению, мне пора.

– Позвольте проводить вас, – выпалил Алекс, ужасаясь, что сейчас услышит отказ.

– Пожалуйста, мистер Рассел. Но только до Чертова Прыжка. Дальше не стоит.

– Как пожелаете, мисс Майбург, – радостно проговорил Алекс.

Уже через какую-то секунду он сбежал с крыльца и, по-прежнему не решаясь взять ее под руку, прошел рядом с Хеттой по улице до самого ее фургона. Погрузив в кузов корзину с покупками, Алекс поспешил за лошадью, изо всех сил стараясь не броситься вприпрыжку от счастья… Он ощущал себя влюбленным мальчишкой. Он позабыл обо всем на свете: о дисциплине, здравом смысле, англо-бурских отношениях… Все это казалось сущей чепухой по сравнению с предстоящей беседой с этой девушкой… Об одном лишь жалел в эту минуту Алекс: что от Ландердорпа до Чертова Прыжка было слишком близко. Но раз уж прекрасная голландка решила четко определить границы – он не станет с ней спорить. Пусть они будут вместе всего час, пусть даже полчаса – главное, что она не отвергла его…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В мае ситуация в Южной Африке обострилась еще больше. Буры Трансвааля и Оранжевой республики получили из Претории приказ находиться в полной боевой готовности в ожидании выступления против англичан. Британское правительство приняло ответные меры: войска, дожидавшиеся возвращения домой, так и не получили разрешения погрузиться на корабли. Английские солдаты были вынуждены остаться на неопределенный срок в городах и поселках Наталя и Капской колонии. Обе стороны почти в открытую готовились к боевым действиям.

Конфликт между англичанами и голландцами назревал уже много лет. Конечно, непросто было поделить между собой вновь завоеванные территории на африканском континенте, но пока в недрах земли одного из бурских государств не было обнаружено золота, а в недрах другого – алмазов, у обоих народов еще оставались какие-то надежды разрешить спорные вопросы мирным путем. Но как только стало ясно, что Трансвааль и Оранжевая республика являются самым настоящим золотым дном, положение резко обострилось: на поиски сокровищ устремились целые толпы англичан, количество которых в некоторых районах вскоре превысило бурское население. Голландцы, в общем, были не против предоставить выходцам из Англии право трудиться от зари до зари на рудниках, уплачивая при этом огромные налоги в казну, но о том, чтобы предоставить этим людям гражданские права – а в особенности, право участия в выборах, – они и думать не хотели.

Буров можно было понять: они прекрасно знали, что, получив доступ к избирательной системе, англичане быстренько приберут к рукам обе республики и все труды нескольких поколений голландских переселенцев по обустройству собственных государств пойдут насмарку. Такие деятели, как Сесиль Родс, даже не считали нужным скрывать свою основную цель – добиваться установления господства Великобритании на всем Африканском континенте; в то же время давние враги Англии – в особенности Германия, имевшая свои виды на Африку, – готовы были на многое, чтобы воспрепятствовать подданным королевы Виктории осуществить эти далеко идущие планы. И в этом интересы Берлина полностью совпадали с интересами Претории.

Но и англичане были по-своему правы: их предки тоже немало потрудились, осваивая эти земли, они потеряли многих собратьев в жестоких войнах с местными племенами и с теми же бурами… С какой стати какие-то фермеры, не проявлявшие ни малейшего интереса к недрам своих земель, смели обращаться с ними, как с людьми второго сорта? Золото и алмазы Южной Африки могли еще больше обогатить империю, и не только ее – Трансвааль и Оранжевая республика сами могли превратиться в процветающие государства… Но для этого было необходимо, чтобы у кормила государственной власти стояли умные, предприимчивые люди, а не бородатые фермеры, продолжавшие жить в ветхозаветных временах.

Англичане были империалистами, буры – идеалистами. Люди со столь диаметрально противоположными взглядами никак не могли ужиться в мире друг с другом.

Отстаивая свою независимость, бурское правительство приняло закон, напрямую угрожавший экономическим интересам англичан в Трансваале. Лондонские вкладчики забили тревогу. Ползли слухи о том, что бурская полиция нападает на мирных английских горняков, что вооруженные голландские молодчики разгоняют собрания на приисках, избивая при этом «уит-ландеров» – иностранцев – железными прутьями и дубинами, как некий всеми уважаемый английский промышленник был брошен в тюрьму по ложному обвинению с единственной целью – опорочить англичан в глазах мировой общественности.

Ходили слухи и о том, что англичане готовы в любой момент прийти на помощь своим соотечественникам в бурских государствах, что правительство Великобритании уже разработало четкий план боевых действий… А кайзер не только не скрывал своих симпатий к бурам, но и вполне недвусмысленно намекал, что готов прийти им на помощь, если они станут воевать с соотечественниками его бабушки; большинство европейских государств, в отличие от Германии, не обещая активной поддержки, тем не менее давали понять, что и их симпатии на стороне буров. Лондон оказался перед трудной дилеммой: с одной стороны, он не мог смириться с тем, чтобы подданные Короны были поставлены на колени полудикими бородатыми фермерами, это было слишком унизительно, с другой– никто, по сути дела, не хотел воевать. В палате лордов все еще надеялись подыскать опытного дипломата, который смог бы встретиться лично с президентом Крюгером и убедить его в необходимости пойти на уступки англичанам и избежать таким образом открытого столкновения с военной мощью Британской империи.

Увы, переговоры, продолжавшиеся целых две недели, так и не привели к желаемому результату. Сэр Альфред Миллер – настоящий джентльмен, ученый муж, государственный деятель, высокомерный, как истый англичанин, и нетерпимый по отношению к иностранцам – не смог найти общего языка с решительным, несколько грубоватым Раулем Крюгером. Именно после провала этих переговоров обе стороны приступили к открытым военным приготовлениям, причем англичане готовились к схватке с презрительно-надменной небрежностью. Подданные Ее Величества отказывались до конца поверить в то, что эти жалкие буры дерзнут напасть на них и потому, устраивая время от времени смотры войскам, продолжали свято блюсти полковые традиции, организовывать матчи по поло и очаровывать прелестных дам на шумных балах… Что касается буров, то они тем временем активно скупали по всему миру винтовки и пистолеты и разрабатывали планы военных операций…

Когда Хетта услышала, как после ужина, сидя у камелька, Упа обсуждает эти планы с Францем, она пришла в ужас: в уме девушки не укладывалось, как можно через минуту после чтения Библии и молитвы предаваться рассуждениям о том, как бы убить побольше англичан.

Даже если бы ее разум не слушался голоса сердца, Хетта не смогла бы одобрить эту войну – но сердце ее полностью диктовало свою волю… Не было ни дня, ни часа, чтобы она не думала об Алексе Расселе. Самым радостным днем недели был для нее четверг, а самыми невыносимыми – среда и пятница. С каким трудом удавалось ей удерживать в себе эту маленькую тайну, как хотелось поделиться с кем-нибудь своим секретом…

Не в силах побороть это желание, она выходила одна во двор, чтобы рассказать об Алексе горячему степному ветру, бескрайнему небу, деревьям, раскачивавшим своими ветвями над их домом… Это была любовь – чистая, сильная, непреодолимая… Как часто, отправляясь кормить домашнюю птицу, она неожиданно для самой себя замирала с миской в руках, вспомнив о молодом лейтенанте. Нежная улыбка скользила по ее губам, и Хетта снова и снова торопила приближение четверга…

Движения ее стали более рассеянными: если раньше набрать воды из колодца не составляло для Хетты никакого труда, то теперь привычная процедура растягивалась на долгие минуты – рука девушки вдруг замирала и ослабевала, ворот крутился обратно, расплескивалась ледяная вода из ведра… Но она не обращала на это никакого внимания, забывая о том, зачем она пришла к колодцу, и подолгу глядя в сторону Ландердорпа. Чем занимался он в эти минуты? Знал ли он, что она думает о нем? А может быть, и его мысли были заняты ею?

Бурские девушки не умели манерничать и кокетничать. Они выражали свою любовь, заботясь о мужчине, трудясь от зари до зари в доме, послушно выполняя все распоряжения мужа. Стоило женщине допустить в чем-то оплошность – следовала либо суровая выволочка (в тех случаях, когда брак был счастливым), либо порка (когда он был не слишком удачным). И все же бурские женщины умели возбуждать в мужчинах желание: и если англичанки делали это с помощью тонких духов и изящных нарядов, то женщины буров отскабливали до блеска полы в доме, готовили вкусные блюда, топили очаги и подавали мужчинам набитые лучшим табаком трубки… Проявляя заботу о Франце и Упе, Хетта знала, что делает все это для Алекса—она просто не знала других способов выразить свою любовь.

Хетте хотелось быть верной, преданной женой, и она отказывалась понять, почему политика и национальная гордость могут помешать союзу любящих сердец. Она хорошо понимала, что близкие ее не поймут. Старый Упа, от всего сердца любивший внучку, никогда бы не смог встать на ее сторону. Для него все англичане были врагами, а лейтенант Алекс Рассел был одним из англичан, к тому же – одним из английских солдат. Бесполезно было стараться убедить его в том, что и среди британцев могут встретиться достойные люди… Даже Франц—человек поистине кроткий и миролюбивый—не смог бы понять сестру: он был твердо уверен, что Хетта должна стать женой Пита Стеенкампа, – человека, с которым она была помолвлена.

Все помыслы Хетты сосредоточились на этом нежном одиноком человеке, который заставил мир вокруг нее звучать прекрасной музыкой, который открыл ей мир чувств такой силы, что они поглотили ее целиком. Она отдалась этим чувствам, не задумываясь о том, что будет потом… Пит Стеенкамп был в Трансваале, она совсем забыла о нем, еженедельные встречи в Ландердорпе стали частью ее жизни, самой главной ее частью. Но теперь англичан все чаще стали называть «врагами», и это пугало ее. Разве могла она помыслить, что Алекс Рассел – ее враг? Что она – враг Алекса Рассела?

С тревожными мыслями ехала Хетта по направлению к Ландердорпу в один из прохладных июньских дней. Накануне вечером к ним на ферму заехал сосед: он привез винтовку для Франца и сказал юноше, чтобы тот посмотрел, готовы ли лошади к предстоящему походу… Франц долго сидел возле очага, молча глядя на лежавшую на столе винтовку. Хетта понимала, о чем думал в эти минуты брат. Он вовсе не был изнеженным мальчиком и прекрасно умел обращаться с оружием, но, будучи одним из лучших охотников в округе, Франц и помыслить не мог о том, чтобы стрелять в себе подобных. Хетта никогда не заговаривала на эту тему с Алексом, но она была уверена, что и он от всей души ненавидит войну. Так неужели эти двое молодых людей, каждый из которых так много значил для Хетты, будут вынуждены вопреки своим убеждениям и желанию стрелять друг в друга?

Упа Майбург с нескрываемым огорчением стал жаловаться на свой возраст: по бурским законам, мужчины старше шестидесяти пяти лет не должны были принимать участия в боевых действиях… Старику очень хотелось отомстить англичанам за любимого сына… Как только сосед ушел, он подошел к столу и с восторгом стал рассматривать новую винтовку.

Никогда еще дорога не казалась Хетте такой долгой. Была середина зимы, день был ясный и такой ветреный, что ей пришлось плотнее закутаться в плащ. Ей казалось, что она не согреется до тех пор, пока не услышит от Алекса, что все, что она узнала, не так страшно и что войны не будет. И все же у нее из головы не выходила эта винтовка, лежащая на столе, – на столе, который она скребла с таким усердием и любовью, – и лицо Франца, не сводящего взгляд с этой винтовки.

На горизонте показалась гряда холмов – Хетта знала, что до Чертова Прыжка не менее двух часов езды. Повинуясь се просьбам, Алекс никогда не пересекал эту границу – он ждал ее в ущелье. Как хотелось ей, чтобы именно сегодня молодой человек нарушил обещание и выехал ей навстречу в степь…

Поскрипывая на ухабах, повозка медленно ехала по степи. Новый порыв ветра заставил девушку вздрогнуть от холода… Этот ветер дул с северо-востока – из Трансвааля. Территория бурского государства находилась всего в нескольких милях отсюда; примерно на таком же расстоянии, только на северо-западе, проходила граница с Оранжевой республикой. Если буры осуществят свой план и по весне нападут на англичан, ландердорпский гарнизон станет одной из первых жертв этого наступления. К сентябрю сильно потеплеет, степь покроется сочными травами, столь необходимыми для кавалерийских коней и для скота, в мясе которого будут нуждаться сами всадники. До начала весны оставалось три месяца! Всего три месяца…

Алекс ждал ее в обычном месте. На нем была скромная куртка, прекрасно скроенные бриджи и ярко начищенные высокие сапоги… При виде Хетты он пустил коня навстречу и, поравнявшись с фургоном, резко развернулся. Он поздоровался с ней по-голландски, но девушка не ответила, с тревогой глядя в его глаза.

– Что с тобой? – спросил Алекс. – Что-нибудь случилось дома?

– Нет… Да, – проговорила Хетта, останавливая волов и спускаясь на землю.

Алекс натянул поводья и через мгновение спрыгнул с седла:

– У тебя все в порядке?

Девушка молча кивнула, но он понял, что случилось что-то серьезное. Он подошел к ней поближе и заглянул ей в глаза.

Хетта снова вспомнила соседа, который привез новую винтовку, Упу, сетовавшего на возраст, не позволявший ему сражаться с англичанами, Франца, с печалью глядевшего на орудие убийства, которым ему вскоре надлежало воспользоваться. Потом она перевела взгляд на Алекса и стала напряженно вглядываться в благородные черты его лица…

– Ты совсем не похож на врага, – произнесла она наконец.

Вместо ответа Алекс нежно погладил ее по подбородку, потом крепко обнял и поцеловал…

– Разве враги поступают так, как я? – проговорил он, немного приподняв голову. – Я так долго ждал, – продолжил он, гладя Хетту по голове. – Ты диктовала свои условия, и я безоговорочно выполнял их. О если бы ты только знала, чего мне стоило соблюдение этих условий… И вот ты называешь меня врагом. Что же мне теперь делать?

Хетта могла лишь схватить руку Алекса, – ту самую руку, которая только что гладила ее, и прижать ее к своим губам, покрывая каждый палец нежными поцелуями. Сделав небольшое усилие, Алекс опустил руку к ее шее и развязал бант, удерживавший ленточки чепчика…

– Я люблю тебя, Хетта. Я скорее умру, чем причиню тебе какой-либо вред.

Девушке были нужны сейчас именно эти слова, это признание. Она снова прижалась к Алексу, сливаясь с ним в долгом и нежном поцелуе.

– Любимая моя, – прошептал Алекс через несколько минут, – мне не хватает слов, чтобы сказать, как много ты для меня значишь… Если бы я был поэтом, я, наверное, посвятил бы тебе стихи…

– Не надо никаких слов, – прошептала в ответ Хетта. – Я и так все понимаю… Ты мог бы говорить со мной на латыни, или греческом, или на любом другом языке, но я все равно понимала бы тебя по одному твоему взгляду… – Она нежно дотронулась рукой до его губ – Я так горда тем, что ты меня любишь.

– Милая Хетта, – проговорил Алекс, осторожно отстраняя ее руку, – ни одна английская девушка никогда бы не решилась произнести такие слова… Но ты прекраснее всех на свете, когда произносить их!

Ни одна английская девушка… Эти слова Алекса снова возвратили Хетту к ее тревожным мыслям – она снова вспомнила, что она и ее возлюбленный были детьми разных народов, разных стран… В сердце ее опять вернулся страх—страх за Алекса.

– Послушай, Алекс, – проговорила она срывающимся голосом. – Они… они передали моему брату новую винтовку, чтобы он стрелял из нее по вашим солдатам… Они говорят, что вы собираетесь захватить наши земли. Они называют вас врагами.

Хетта крепко прижалась щекой к груди Алекса, моля Бога лишь об одном: чтобы молодой лейтенант развеял все ее страхи, чтобы он сказал ей, что никакой войны между англичанами и бурами никогда не будет.

– Ничего не поделаешь, – медленно протянул Алекс. – Для таких людей, как твой дед, все англичане – враги.

– Но ведь он же не прав! – воскликнула девушка. – Вы ведь не хотите отнять у нас эту землю! Мы будем жить в мире, правда?

Молодой человек медлил с ответом, и Хетта, почувствовав неладное, немного отстранилась от него и сказала:

– Алекс, почему ты молчишь? Скажи мне правду– ты ведь никогда не лгал мне… Пожалуйста, пообещай, что никогда не станешь обманывать меня.

– Обещаю, – проговорил молодой человек, глядя ей в глаза. По голосу и по глазам Алекса Хетта поняла, что он действительно никогда не сможет обмануть ее.

– Видишь ли, Хетта, я не отвечаю на твои вопросы потому, что они слишком наивны…

– Слишком наивны? – взволнованным голосом переспросила девушка. – Так, значит, все это правда? Значит, вы действительно хотите напасть на мой народ?

– Тише! – прошептал Алекс, целуя ее в губы. – Я отвечу на все твои вопросы, но мне очень трудно найти нужные слова, чтобы все объяснить тебе.

– Ты должен найти эти слова, Алекс. Ты должен… Алекс вздохнул и ответил с печальной улыбкой:

– Не я один принимаю решения, к сожалению…

– Алекс, пожалуйста… Ради нашей любви расскажи мне всю правду. Неужели я не заслуживаю права знать то, что известно тебе?

– Ты заслуживаешь гораздо большего! – прошептал молодой человек, покрывая ее губы жаркими поцелуями.

Через несколько минут он помог Хетте подняться на козлы и, усевшись рядом с ней, стал рассказывать о том, какая ситуация сложилась в Южной Африке. Алекс старался" объяснить все как можно проще и доходчивее, но в ее голове не укладывалось, какое отношение имели события, происходившие в Иоганнесбурге, к Ландердорпу и его окрестностям. Да, соотечественники Алекса никак не могли найти общего языка с президентом Крюгером – но почему споры политиков должны были привести к тому, что английские солдаты отнимут у старого Упы Майбурга его землю?! Ей так хотелось, чтобы дед ошибался.

– Так, значит, Упа не прав? – проговорила она, когда Алекс закончил.

– Что касается его страхов по поводу того, что мои стрелки займут боевые позиции на территории его фермы, то он, конечно, ошибается… Но все не так просто: если англичане получат право участия в выборах, буры не смогут единолично управлять своим государством. А значит, у него есть основания говорить, что мы посягаем на его землю…

– Извини, Алекс, но я так ничего и не поняла, – проговорила Хетта с отчаянием в голосе. – Ты так и не ответил на мой вопрос.

Он взял ее руки в свои, сжимая ее пальцы:

– К сожалению, многие из твоих собратьев понимают в политике гораздо, больше, чем ты, дорогая…

– Так, значит… значит, будет война?

– Надеюсь, что до этого дело не дойдет.

Она посмотрела на него полным любви взглядом и проговорила:

– Я знаю, что ты никогда не сможешь стать нашим врагом.

Алекс тяжело вздохнул:

– Пойми, Хетта, что все не так просто, как тебе кажется. Я солдат. Кто развязывает войны? Жадные политики, короли, императоры… Они стремятся отнять чужое добро, чужую землю, а мы – солдаты – обязаны выполнять их приказы. Выполнять, не рассуждая. Пойми, Хетта: для того чтобы убивать на войне, вовсе не нужно быть личным врагом того, в кого ты стреляешь. Если королева прикажет мне воевать с твоими соотечественниками, я буду вынужден подчиниться.

Хетта отказывалась верить услышанному: ей хотелось понять, что заставляет людей становиться послушными орудиями в руках других.

– Почему ты стал солдатом? – спросила она.

На этот раз ответ Алекса был доступен ее понимаю.

– Этого захотел мой отец.

– Твой отец… Ты говорил, что он – важный сановник, – кивнула Хетта.

– Да, он как раз из числа тех, кто развязывает войны. Он очень хотел, чтобы и я пошел по его стопам. – Молодой человек немного помолчал и добавил – Да, у моего брата это наверняка бы получилось…

Хетта влюбленным взглядом смотрела на Алекса. Ей не верилось, что она смогла завоевать любовь этого человека.

– Я ничего не слышала о твоем брате, – сказала она вслух. – Ты не рассказывал мне о нем.

– Он погиб в двенадцатилетнем возрасте… Утонул в Холлвортском озере. Ушел из жизни, спасая мою жизнь. Отец так и не смог простить мне этого… – сказал он, взглянув на нее через плечо, и в глазах его опять появилась грусть. – Не смог простить так же, как твой дед не смог простить англичанина, убившего его сына.

– Что ты говоришь?! – воскликнула Хетта. – Ты же не убивал брата!

– Конечно, я не топил его намеренно, но косвенно я все же виноват в его гибели. А еще я повинен в гибели моей матери: она умерла, рождая меня на свет.

– Но ведь это он зачал тебя, – воскликнула она протестующе. – Как он мог взвалить груз такой тяжелой вины на плечи ребенка!

– Знаешь, я много раз пытался найти ответ на все эти вопросы, – ответил он, задумчиво глядя вдаль, – но понял это только недавно: когда на человека обрушивается такое сильное горе, он пытается найти виноватого, иначе он просто не сможет жить дальше. Он не может винить Бога, потому что Его пути неисповедимы. И тогда вина падает на кого-то из ближних. Всю свою жизнь я пытался искупить эти грехи, но только сейчас понимаю, что это была невыполнимая задача.

Он нежно коснулся губами ее темных волос.

– Ты многому меня научила. Только с тобой я узнал, что значит настоящая свобода – свобода, которая делает тебя одновременно более смиренным и более совершенным. В этой стране, рядом с тобой я стал совершенно другим человеком.

Не понимая до конца смысла слов Алекса, догадавшись, что он снова признается ей в любви, Хетта почувствовала, как на глаза ее наворачиваются слезы. Мужчины – гордые, сильные создания. И вот один из них открывает перед ней свою душу—это было так неожиданно и так необычно! Она почувствовала, что недостойна слушать эти признания…

Алекс замолчал, но она не поворачивала головы в его сторону, боясь, что молодой человек может заметить ее слезы.

– Как-то раз одна девушка плакала по моей вине, – проговорил Алекс. – Это было много лет назад, но я до сих пор не могу забыть ее слез. Пожалуйста, перестань.

– Ты ведь сам знаешь, что мне нужно, чтобы перестать… – с глубоким вздохом проговорила Хетта, утыкаясь в плечо Алекса…

В этот день они проехали через Чертов Прыжок на полчаса позже, чем обычно. Привязав свою лошадь к козлам, Алекс сам правил фургоном – на душе его было светло и радостно. В этот час единственная улица Ландердорпа была полна народу, и Хетта стала волноваться, справится ли Алекс с волами, которые слушались только тех погонщиков, которые выкрикивали команды по-голландски.

– На вашем месте, мисс Майбург, – лукаво улыбнувшись, ответил Алекс, – я бы поправил чепчик, а то весь поселок догадается, что послужило причиной вашего опоздания. А насчет волов – не извольте беспокоиться.

При воспоминании о жарких поцелуях, которыми покрывал ее щеки Алекс, Хетта густо покраснела… Она автоматическим движением поправила ленточки чепца и осмотрелась по сторонам – повозка медленно въезжала в Ландердорп. Уже через минуту девушка поняла, что ее опасения были не напрасны: из близлежащего дома на самую середину проезжей части медленно направлялись трое – они были настолько поглощены разговором, что, казалось, не замечали вообще ничего вокруг; Алекс изо всех сил натянул вожжи, но волы и не подумали остановиться. Хетте пришлось взять дело в свои руки. Привстав на козлах, она громко выкрикнула привычную команду.

Крик девушки привлек внимание трех неосторожных пешеходов. Один из них – он был в мундире офицера британской армии – поспешно увлек в сторону своих собеседниц – двух английских дам; волы наконец остановились, и фургон встал в каком-нибудь футе от прохожих. Вглядевшись в лица англичанок, Хетта, к своему великому изумлению, обнаружила, что они выражают не только испуг…

Обернувшись в сторону Алекса, она заметила, что и с ним произошла какая-то перемена – он не мигая глядел на дам… Младшая из англичанок была бела как мел – Хетта подумала даже, что она больна. Бурская девушка не могла ничего понять – ей показалось, что человек, который какое-то мгновение назад был для нее самым родным и близким, вдруг куда-то отдалился…

– Нам сказали, что вы объезжаете посты, Рассел, – произнес седой офицер. По его тону сразу стало ясно, что этот человек имел полное право знать, чем занимается лейтенант Рассел.

Алекс медленно спустился с повозки – в его движениях появилась какая-то неожиданная усталость…

– Да, сэр, – тихо проговорил он, даже не глядя на офицера. Все его внимание было поглощено бледной девушкой. – Джудит, я не верю своим глазам… Что ты здесь делаешь?

– Да, это я, – ответила молодая англичанка.

– Мы надеялись найти тебя в Ледисмите, – вступила в разговор вторая дама. – К сожалению, письмо, в котором ты сообщал, что служишь теперь в Ландердорпе, пришло уже после того, как мы уехали из Англии. – Она улыбнулась пожилому офицеру и добавила – Полковник Роулингс-Тернер любезно согласился проводить нас сюда. Вышло так, что наши с ним интересы совпали: полковник ведь тоже собирался посетить этот поселок.

– Да, я слышал, что вы должны приехать к нам со дня на день, сэр, – произнес Алекс, и Хетте показалось, что рядом с ее фургоном стоит какой-то совершенно незнакомый человек – так сильно изменился его голос, его тон, даже его осанка.

В следующее мгновение девушка заметила, что все трое англичан с интересом смотрят на нее; мило улыбнувшись, старшая женщина произнесла:

– Ты не познакомишь нас с этой барышней, Александр?

Обернувшись к похолодевшей Хетте, он представил ее миссис Девенпорт, мисс Берли и, конечно, своему полковому командиру, полковнику Роулингсу-Тернеру. Единственное, что могла сделать Хетта в этой ситуации, – это молча кивнуть головой: интуиция подсказывала ей, что эти люди приехали по душу Алекса.

Миссис Девенпорт показалось бурской девушке самой настоящей светской дамой – голубое бархатное платье и немыслимой формы шляпа, сшитая из того же материала, подчеркивали ее величественную осанку. Вместе с тем в ее глазах было что-то такое, что заставило Хетту потупить взор.

Молодая англичанка была поистине прекрасна, но Хетта поймала себя на мысли, что она очень старается скрыть свои истинные чувства, – лицо юной леди было холодным и бесстрастным, но встревоженные голубые глаза выдавали беспокойство и волнение…

– Вы живете в Ландердорпе, мисс Майбург? – любезно спросила миссис Девенпорт.

– Наша ферма расположена неподалеку от поселка, за грядой холмов, – ответила Хетта. – Я приехала сюда за покупками.

– Должен признаться, я восхищен вашим народом, – громко произнес полковник. – Ума не приложу – как вам удалось сделать обитаемыми эти дикие просторы!

– Да, это было непросто, – проговорила Хетта, с удивлением замечая, что с трудом находит нужные английские слова… Странное дело – когда она говорила на этом языке с Алексом, у нее почти не возникало затруднений, а тут…

– Конечно непросто… еще бы! – кивнул полковник. Потом, обернувшись к Алексу, он продолжил: – Рассел, миссис Девенпорт и ваша невеста специально приехали сюда из Иоганнесбурга, чтобы повидаться с вами. Они намерены провести в Ландердорпе несколько дней. Доверяю их вам. Увидимся через полчаса на обеде.

– Уважаемые люди… мисс Майбург, до свидания, – полковник козырнул и, резко развернувшись, удалился.

Хетта продолжала смотреть на мисс Берли. Да, Алекс не был женат, но у него была невеста, и ей – Хетте Майбург – следовало догадаться об этом: такие мужчины всегда привлекают девушек… Но почему именно эта? С нею Алекс никогда не будет счастлив. Холодная, гордая, она никогда не сможет стать настоящей заботливой супругой – ни возле домашнего очага, ни в постели. Хетта вспомнила о том, как началась в этот день ее встреча с Алексом, и ей стало невыносимо больно.

– Извини, Александр, но здесь слишком шумно и слишком пыльно, – проговорила миссис Девенпорт, – а нам бы хотелось о многом с тобой переговорить… Если мисс Майбург больше не нуждается в твоей помощи, предлагаю отправиться в гостиную полковника, которую он любезно предоставил в наше распоряжение. – Она прохладно кивнула Хетте и добавила – До свидания, мисс. Очень приятно было познакомиться.

Мисс Берли тоже кивнула Хетте, но не сказала ни слова на прощание. Обе дамы не спеша стали удаляться от фургона. Алекс посмотрел на Хетту и увидел в ее глазах невыразимую боль.

– Прости меня, – прошептал он, после чего быстро отвязал свою лошадь и поспешил вслед за обеими англичанками.

А Хетта осталась неподвижно сидеть на козлах, провожая взглядом этих троих – любимого человека и двух английских женщин, уводивших его от нее… Она не двигалась с Места до тех пор, пока Алекс и две дамы не скрылись в мареве ландердорпского дня…

Шагая рядом с Алексом, Джудит чувствовала себя униженной и раздавленной. Она старалась держаться прямо и гордо только потому, что ощущала на себе взгляд той девушки. Элегантный костюм подчеркивал ее красоту, – красоту блондинки с белоснежной кожей, но она с ужасающей ясностью чувствовала, что скромная бурская девушка в коричневой накидке, которая с таким достоинством сидела в своей повозке, запряженной волами, одержала над ней полную победу.

Встречавшиеся по дороге ландердорпские обыватели не без интереса поглядывали на роскошно одетую красавицу, но самой Джудит Берли казалось, что каждый из этих прохожих смотрит на нее с глубоким презрением – как на девушку, потерявшую честь…

Когда через несколько минут все трое добрались наконец до квартиры, предоставленной местным комендантом в распоряжение полковника Роулингса-Тернера, Джудит села в дальнем углу гостиной и погрузилась в свои мысли. Миссис Девенпорт оживленно болтала с Алексом о проделанном путешествии: тетушка и племянница добирались от Дурбана до этих мест на поезде, и пожилая дама имела прекрасную возможность насладиться красотами местной природы.

«О Боже! Зачем я только сюда приехала?!» – молча восклицала Джудит. С чего она взяла, что Алекс, испытывавший к ней столь явное равнодушие в Англии, обратит на нее внимание здесь, в Южной Африке? Почему она не послушалась совета тетушки, почему не осталась дома?..

На протяжении всего обеда Джудит чувствовала себя еще более неловко. Полковник Роулингс-Тернер, судя по всему, догадавшийся, что визит невесты Алекса вовсе его не радует, пытался как-то сгладить ситуацию, что еще больше выводило молодую девушку из себя. Обращаясь к Джудит, полковник все время отпускал комплименты, нельзя сказать, чтобы очень удачные; когда же ему приходилось переброситься фразой с Алексом, по тону полковника было ясно, что он крайне недоволен своим подчиненным…

Отвечая невпопад на реплики полковника, Джудит думала о той минуте, когда она в последний раз видела Алекса в Англии: он стоял возле трапа – такой далекий и недоступный в своей шинели и фуражке, – и она подумала, что ее признания будет достаточно для того, чтобы жизнь его обрела утраченную гармонию; да, именно тогда она впервые подумала о возможности поехать вслед за ним в эту дальнюю страну – понадеялась, что ее постоянное присутствие рядом с Алексом даст ей шанс добиться его любви.

С волнением ждала она встречи, и как же велико было ее разочарование при известии о том, что Алекса уже несколько месяцев нет в Ледисмите. Должно быть, полковнику Роулингсу-Тернеру эта юная леди, с настойчивостью, граничащей с неприличием, упрашивавшая старого военного отвезти ее в Ландердорп, могла показаться немного странной. Действительно, слыханное ли дело, чтобы благородная англичанка гонялась за мужчиной, сбежавшим от нее за три месяца до свадьбы и, судя по всему, не слишком огорчившимся в связи с этим.

Оказавшись наконец в грязном, пыльном, полудиком Ландердорпе, Джудит почему-то решила, что, увидев ее в этом поселке, Алекс наконец поймет, что она мечтает о браке с ним не ради денег и фамилии, что только настоящая любовь могла заставить ее проделать столь долгий путь… Увы, эти мечты были иллюзорны: Джудит с болью была вынуждена признать, что человек, ради которого она покинула родной дом, вовсе не скучает по ней, по своим близким, по стране, в которой он родился и вырос, а напротив, пренебрегая выполнением своих прямых обязанностей, предается удовлетворению тех самых порочных наклонностей, обуздать которые и был призван их брак… Джудит долго не могла прийти в себя после того шока, который она испытала при виде Алекса, сидевшего чуть ли не обнявшись с этой крестьянской девушкой на козлах фургона… Помимо всего прочего, в его поведении сквозило явное пренебрежение к обручальному кольцу – ее кольцу, блестевшему у него на пальце. На это обратили внимание все: и тетушка Пэн, и полковник, и, разумеется, бурская девушка! Должно быть, это обстоятельство доставило ей особую радость… Английская леди преодолела несколько тысяч миль – и ради чего? Ради того, чтобы воочию убедиться в том, что ее жених готов волочиться за первой попавшейся девушкой… Это было непростительно!

Джудит посмотрела на Алекса: ей показалось, что за те месяцы, что прошли с их последней встречи, он немного похудел и стал серьезнее и собраннее. Что же такое с ней творилось? Неужели она совсем потеряла гордость? Зачем, зачем она пустилась в это путешествие?!

Слава Богу, что рядом была тетя Пэн. Она взяла на себя всю тяжесть поддержания светской беседы, мило болтая с полковником Роулингсом-Тернером, который, невзирая на свой суровый вид, оказался весьма приятным собеседником. Алекс вел себя вызывающе: Джудит не раз доводилось видеть его в дурном расположении духа, но сегодня он перешел все границы допустимого—за все время обеда он ни разу не обратился к своей невесте и ни разу не посмотрел ей в глаза. Отвечая на вопросы полковника, он был безупречно корректен, словно ожидал, что в скором времени получит от своего полкового командира серьезную выволочку.

Никогда еще не было Джудит так плохо. Поездка в Южную Африку оказалась страшной ошибкой! Теперь ей надо забыть о своем намерении признаться Алексу в своих истинных чувствах. Вместо того чтобы броситься в его объятия со словами любви, она должна была снова играть опостылевшую ей роль…

Наконец обед подошел к концу. Полковник Роулингс-Тернер извинился перед дамами за невозможность провести остаток дня в их обществе и по дороге к выходу сказал Алексу, что хотел бы поговорить с ним наедине. Миссис Девенпорт сообщила, что намеревается немного отдохнуть и удалилась из гостиной, оставив Алекса наедине с Джудит. Девушка была почти уверена, что ее жених выдумает какой-нибудь благовидный предлог, чтобы удалиться, но Алекс почему-то не сделал этого: с уходом миссис Девенпорт в комнате воцарилась гнетущая тишина…

Наконец Джудит не выдержала:

– С нашей последней встречи прошло пять месяцев, Алекс. Неужели тебе нечего сказать?

– Позволь и мне задать тебе один вопрос, Джудит: неужели за эти пять месяцев у тебя не было возможности сообщить мне о своем намерении навестить меня в этой глуши? – с неприязнью проговорил Алекс. Джудит показалось, что он в чем-то обвиняет ее…

– Мне и в голову не приходило, что невеста должна заранее предупреждать жениха о своем визите… Впрочем, теперь, после этой отвратительной сцены, невольной участницей которой я стала сегодня утром, я поняла, что мне следовало сделать это. Алекс напрягся.

– «Отвратительной»? Единственное, что могло действительно показаться отвратительным, это была твоя реакция. Я, конечно, человек привычный, меня твоя холодная надменность уже не удивляет, но зачем же так относиться к людям, которые не сделали тебе ничего дурного?

– Мне искренне жаль, что я показалась тебе надменной, но, полагаю, моей вины здесь нет – просто за эти пять месяцев, которые ты провел в этих диких местах, ты совершенно отвык от общества цивилизованных людей. Что поделать, в такой компании…

Джудит почувствовала, что задела Алекса за больное место, но она никак не ожидала, что ее язвительная реплика вызовет столь бурную реакцию.

– О Боже! – воскликнул Алекс. – Ты заходишь слишком далеко, Джудит! Будь любезна уяснить себе, что даже такой знатной даме, как ты, совершенно непозволительно говорить в издевательском тоне о людях, с которыми ты даже не успела толком познакомиться. Хетта – умный, смелый человек, она умеет чувствовать так глубоко, как тебе не научиться за всю твою жизнь. Ты говоришь о каком-то «цивилизованном обществе», от которого я будто бы отвык. Но если это общество делает людей такими, как ты, то оно мне не нужно!

И в этот момент Джудит с ужасом поняла, что тревожное предчувствие не обмануло ее: резкие слова, неистовый блеск в глазах – все это говорило о том, что Алекс был по-настоящему влюблен в эту девушку. Да, ее жених Александр Рассел любил маленькую голландскую крестьянку в домотканой одежде!

Неужели она проделала такой огромный путь лишь для того, чтобы узнать об этом? Джудит подумала, что даже если бы после замужества она узнала о супружеской неверности Алекса, это известие не причинило бы ей столько боли и унижения, сколько это открытие—Алекс любил бурскую девчонку…

– Что ж, Алекс, – проговорила она, – я, кажется, понимаю, почему мое замечание привело тебя в такое бешенство, но как бы то ни было, ты не властен изменить свою судьбу – ведь ты же не осмелишься ослушаться сэра Четсворта, не так ли?

– Так это он послал тебя в такую даль – следить за моим моральным обликом?

– Ты слишком высокого мнения о себе, Алекс. Я приехала в Южную Африку вовсе не ради встречи с тобой – просто тетушка Пэн попросила меня составить ей компанию в деловой поездке в Иоганнесбург. Так что, если тебе угодно, наш визит в Ландердорп– это скорее небольшое отклонение от намеченного маршрута. Было бы просто неприлично с моей стороны не нанести визит своему жениху, раз уж я оказалась в этой стране. Мы все должны соблюдать приличия.

– Вот и прекрасно, – вздохнул Алекс. – Давай будем соблюдать хотя бы видимое приличие, что бы ни стояло за ним.

– Что ты хочешь сказать?! – вспыхнула Джудит, чувствуя, что стремглав летит навстречу своей гибели и не может остановиться.

– К чему эти вопросы, Джудит? Теперь у меня не осталось ни малейших сомнений относительно твоих видов на меня.

– Это неправда! – прошептала Джудит. – Ты ничего не понял.

– Не понял?! – переспросил Алекс. – По-моему, ты вела себя предельно откровенно.

Джудит не знала что сказать. Она была готова, наступив на собственную гордость, признаться этому человеку в своих подлинных чувствах… Но разве мог он сейчас услышать ее?! Конечно нет – все мысли его были заняты той маленькой девушкой в коричневом плаще, в присутствии которой он был таким живым и веселым.

– Не будешь ли ты так любезен покинуть этот дом? Я сегодня очень устала и хотела бы отдохнуть часок.

– Конечно, конечно, – откликнулся Алекс и поспешно направился к двери. – Придется нам обоим сохранять хорошую мину. Хотя бы ради приличия… – добавил он, обернувшись на пороге.

Оставшись одна, Джудит тяжело опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Все было кончено. У нее не было сил бороться с Алексом и с другой женщиной. Маленькая пустая комната в деревянном доме, стоявшем на самом краю степи, показалась ей неуютной и даже враждебной. Ей страшно захотелось обратно в Англию. Наверное, такому человеку, как Алекс, хорошо жилось среди этих бескрайних просторов, но Джудит чувствовала, что она никогда не смогла бы жить в Африке. Эта земля пугала ее своей дикой первозданностью, неумолимой коварной силой, таившейся в водах рек, перебраться через которые можно было лишь в безопасных местах; она пугала ее и слишком яркими, слишком солнечными днями, и слишком холодными ночами.

Нет, она никогда не сможет найти свое счастье в Африке! И этим она тоже отличалась от Алекса, которому, судя по всему, было здесь хорошо и спокойно. Она никогда не сможет найти общий язык с бурами. Те немногие голландские поселенцы, с которыми ей приходилось встречаться по пути, показались Джудит угрюмыми и враждебно настроенными. Та девушка, которая сидела в фургоне рядом с Алексом, не была похожа на них: у нее были живые добрые глаза, но все равно она была буркой – необразованной крестьянкой, дочерью такого же косноязычного, недалекого, злобного фермера. Как он мог? Как он мог?

Раздумья Джудит были прерваны появлением миссис Девенпорт.

– Мне показалось, что Александр ушел, не так ли? – произнесла пожилая дама, делая вид, что не замечает слез на глазах племянницы. – Что поделаешь: служба есть служба…

Джудит молча сидела в кресле, и миссис Девенпорт продолжила:

– И все-таки зря мы его не предупредили о нашем приезде. Как ты считаешь?

Не поднимая глаз, Джудит прошептала:

– Какое это имеет значение?! Он… он любит эту девушку.

– Любит? – как ни в чем не бывало переспросила тетушка Пэн. – Что за чушь?! У бедного мальчика просто вскружилась голова.

– Нет, тетя Пэн, – вздохнула Джудит. – Алекс давно уже не «бедный мальчик» – он взрослый мужчина. И он, не задумываясь, бросился на ее защиту, когда я попыталась что-то сказать… – Джудит немного помолчала и, когда миссис Девенпорт села возле нее, добавила: – Ах, тетя Пэн, неужели ты не понимаешь, что продолжать борьбу – бессмысленно? Я так надеялась, что, увидев меня, Алекс сам догадается об истинных причинах этого путешествия, но – увы! – все его мысли заняты лишь этой голландской девчонкой. Ему попросту нет до меня никакого дела. Стоило мне нелестно отозваться о его компании, как он разразился самой настоящей филиппикой в защиту ее добродетелей, – добродетелей, которыми я, по его мнению, не обладаю.

Миссис Девенпорт тяжело вздохнула:

– Полагаю, милая моя, что тебе не следовало «нелестно отзываться» о ней…

– Не следовало?! – вспыхнула Джудит, вскакивая с кресла. – А что еще мне оставалось делать?! Никогда еще я не чувствовала себя такой униженной – да еще в присутствии полковника Роулингса-Тернера! Я думала… я думала, он…

– Ты думала, он просто решил приударить за хорошенькой крестьянкой, не так ли? – подсказала миссис Девенпорт.

Джуди подняла голову и расплакалась:

– Легко тебе сохранять спокойствие и самообладание в такой ситуации! Попробовала бы ты оказаться на моем месте, тетя Пэн! Ты и представить себе не можешь, что я испытала, когда эта крестьянская девчонка смотрела на меня сверху вниз, видя, как мало значит для Алекса наша помолвка!

– Успокойся, дорогая, – миссис Девенпорт погладила племянницу по голове. – Помни, что самое главное – не давать волю своим чувствам. Ты англичанка, и ты леди. Ты должна сохранять самообладание в любых обстоятельствах – что бы ни случилось.

– Я уже давно поняла, какая это мука – принадлежать к высшим слоям английского общества. Но как ты можешь давать мне советы, тетя Пэн? Ты ведь никогда не любила Алекса! Можешь ли ты понять, каково это…

– Могу, детка, – проговорила миссис Девенпорт, отворачиваясь к окну. – Каждая женщина может это понять. Твой дядя был поистине замечательным человеком – талантливым, остроумным, щедрым. А она… она была поэтессой, богемной девицей… Мне кажется, все дело было в том, что она удовлетворяла его страсть к приключениям… А я… я не могла сделать этого, будучи отягощенной заботами о доме и детях – Джеймс и Эмили были тогда совсем маленькими. Мне стало известно об этом романе через несколько месяцев после того, как они стали встречаться. И знаешь, я решила ничего не говорить ему об этом. Наверное, он догадывался, что мне все известно, но оба мы делали вид, что ничего не происходит. А потом, через два года, вся эта история закончилась, и мы снова зажили счастливо – так счастливо, как никогда прежде…

– Два года! – воскликнула Джудит. – Как же ты смогла выдержать все это?

– Знаешь, иногда мне начинало казаться, что еще немного, и все будет кончено… но я говорила себе, что в противном случае я потеряю его навсегда, и продолжала терпеть. Скажи мне, Джудит, ты действительно не можешь жить без Александра?

Джудит прикрыла глаза и проговорила:

– Ты говоришь, мне надо вести себя так, словно сегодня утром ничего не произошло, словно я не заметила, что эта девчонка завладела его сердцем?

– Во-первых, прекрати называть ее «этой девчонкой», – улыбнулась миссис Девенпорт. – У нее есть свое имя.

– А еще в ней есть что-то такое, что влечет Алекса. Неужели ты думаешь, что после того, как в его жизни появилась она, он захочет обратить внимание на меня?

Миссис Девенпорт нежно обняла племянницу за талию и повела ее в противоположный угол комнаты.

– Если сейчас ты капитулируешь, мы так и не узнаем ответ на этот вопрос… – проговорила она. – Подумай хорошенько, детка: эта история не может продолжаться слишком долго. Кто она такая? Простая крестьянская девушка, встретившаяся на пути скучающего одинокого молодого человека. Что у них может быть общего? Александр – культурный, интеллигентный молодой человек, прекрасно осознающий свой долг по отношению к своему отцу, к своему роду…

Неужели ты и впрямь полагаешь, что этой девушке найдется место в его будущей жизни? Неуверенным тоном Джудит ответила:

– Алекс совсем не такой. Я действительно не знаю, что он думает о своем будущем, как, впрочем, и о своем прошлом. Может быть, все мы – и в том числе сэр Четсворт – окажемся не правы, и он обретет свое счастье с этой… – она едва заметно улыбнулась и продолжила: – с мисс Майбург.

– Ты говоришь как самая настоящая пораженка, милая Джудит, – твердым голосом произнесла миссис Девенпорт. – Тебе нужно подобрать ключ к внутреннему миру Александра, и тогда он будет твой. Только хорошенько запомни – «нелестными отзывами» ты ничего не добьешься. Сдается мне, что за свою не слишком долгую жизнь Александру пришлось выслушать чересчур много таких отзывов.

Джудит тяжело вздохнула:

– Как бы мне хотелось чуть больше походить на тебя, тетя Пэн.

Миссис Девенпорт улыбнулась:

– Знаешь, когда мне было двадцать два, я гораздо больше походила на тебя, детка. Если мой опыт хоть как-то поможет тебе, я буду очень счастлива.

Обе женщины прошли в приготовленную для них комнату; Джудит сняла кремовый костюм, синюю шелковую блузку и корсет, столь необходимый для поддержания строгих элегантных линий… Завернувшись в халат, она улеглась на неудобную узкую кровать и снова предалась раздумьям. Этот крошечный южноафриканский поселок казался ей чем-то нереальным после Холлворта и ее собственного дома. Нереальным казалось Джудит ее присутствие в этом местечке. Единственное, что было поистине реальным, что не давало ей покоя, – это любовь к Алексу… После пяти месяцев разлуки и даже после того, что произошло сегодня утром, это чувство стало еще сильнее. Если бы она только знала, как рассказать ему о своей любви!

– Как бы то ни было, – проговорила тихим голосом миссис Девенпорт, – мне кажется, что нам надо прежде всего подумать о том, как бы перевести Алекса подальше от этого места… пока дело не зашло слишком далеко.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вечером того же дня офицеры ландердорпского гарнизона устроили торжественный ужин в честь полковника Роулингса-Тернера и двух дам. Офицерская столовая была на скорую руку убрана цветами, большой стол был покрыт накрахмаленной скатертью, традиционное меню было расширено за счет некоторых «деликатесов» – не слишком вкусных десертов.

Прибытие в поселок миссис Девенпорт с племянницей было воспринято офицерами как самый настоящий подарок судьбы: молодые лейтенанты вступили в негласное соревнование за право удостоиться улыбки Джудит, а трое старших офицеров наслаждались приятным обществом ее тетушки. Единственным человеком, не испытывавшим радости по поводу прибытия двух леди, был лейтенант Рассел. Впрочем, едва ли кто-нибудь из сослуживцев обратил внимание на его печальный вид, а если бы и обратил, то нашел бы этому вполне логичное объяснение: Алексу неприятно наблюдать за тем, как добрая дюжина мужчин пытается флиртовать с его невестой…

Вместе с тем Алексу, напротив, было очень приятно, что офицеры ландердорпского гарнизона взяли на себя обязанность развлекать Джудит. Он долго не мог прийти в себя от потрясения, испытанного утром. Зачем только приехала в Ландердорп эта холодная, чопорная девица? И как смела она столь непочтительно говорить о Хетте? Вспоминая все, что происходило с ним на протяжении последних лет, Алекс отчетливо понял, что только здесь, в Южной Африке, он наконец смог примириться с самим собой. Бескрайние просторы степи, дикая природа и самое главное – Хетта… Он полюбил эту девушку, и она ответила ему тем же. Отступили прочь мрачные призраки прошлого, молодой человек впервые за много лет почувствовал уважение к самому себе. Ему было так хорошо в этой южноафриканской глуши, он с таким нетерпением ждал очередного четверга, когда в поселок приезжала она – единственный человек, дававший ему ощущение смысла жизни!..

Сегодня утром он наконец сказал ей те слова, которые так долго не решался произнести, и ее ответ вызвал у него такой восторг, которого он никогда раньше не испытывал. Даже такому опытному сердцееду, как он, Хетта смогла открыть совершенно новый мир. Он никогда еще не знал таких женщин. Ее ответы на его поцелуи были полны чувственности, а ее гибкое тело в его руках отвечало на его ласку с откровенностью невинности. В этой девушке удивительным образом сочетались целомудрие и раскованность. Она отвечала ему так страстно и жадно, что ему трудно было сдерживать себя. Суровый уклад жизни фермеров не оставлял времени на кокетство, и Хетта откликалась на его прикосновения, не скрывая своего желания, как и должна женщина отвечать мужчине. Никогда еще Алексу не было так трудно заставить себя остановиться, никогда еще не испытывал он такого страстного желания овладеть женщиной.

Сидя в дальнем углу стола, Алекс предавался воспоминаниям о Хетте. Нет, он никогда не сможет выбросить из памяти эту девушку, ее полные любви глаза… А что станет с самой Хеттой, если она останется без него? Зачем, зачем только появилась в пыльном, полудиком Ландердорпе эта надменная красавица Джудит? Алекс почувствовал, как ускользает прочь его свобода; военная служба и Джудит—рамки, навязанные ему отцом, – снова напомнили о своем существовании… Ему снова пришлось вспомнить, что до тех пор, пока он не вступит в брак с Джудит Берли, все его деньги находятся под контролем сэра Четсворта. Все прежние призраки словно вернулись, чтобы мучить его, напоминая, что он не кто иной, как только наследник своего отца и «заместитель» Майлза. Отняв у старшего брата право наследовать Холлворт и право хранить честь семьи, он был обязан заплатить за это своей собственной жизнью. Где мог он найти такие слова, чтобы объяснить все это Хетте?

Было примерно половина десятого, когда Алекс постучался в дверь полковника Роулингса-Тернера. Полковник был вдовцом, у него были две взрослые дочери, которых ему удалось выгодно выдать замуж… Невзирая на довольно солидный возраст, он сохранил молодцеватую выправку и бодрый дух. В полку его немного побаивались, и не без причин: старый вояка любил нагнать страху на своих подчиненных. И все-таки стрелки Даунширского стрелкового не только боялись, но и глубоко уважали своего командира. Алекс часто ловил себя на мысли, что он был почти готов полюбить седого полковника, если бы не одно обстоятельство: Роулингс-Тернер казался молодому лейтенанту агентом его отца.

Вот и сейчас, взглянув в лицо полковнику, Алекс понял, что разговор предстоит не из легких. Судя по всему, Роулингс-Тернер собирался в очередной раз устроить выволочку нерадивому подчиненному, в роли которого оказался на этот раз лейтенант Александр Рассел, единственный сын его старого друга сэра Четсворта.

– Я прекрасно осведомлен о том, как вы относитесь к нашим традициям, мистер Рассел, – сразу начал полковник, но хочу еще раз напомнить вам, что дисциплина– неотъемлемая составляющая военной службы. И если вы, младший офицер, требуете послушания от своих солдат, то я имею столько же оснований требовать от моих офицеров неукоснительного соблюдения воинского устава и моих приказов. Кроме того, я смею надеяться, что мои офицеры будут вести себя как настоящие джентльмены и не бросят тень на репутацию вверенного мне полка.

Алекс промолчал – в его памяти пронесся «суд чести», закончившийся вынужденным купанием в озере во время учебных стрельб. Он почувствовал, что в вольный мир Южной Африки, с которым он успел уже сжиться, врывается затхлый, чопорный дух Англии.

– В связи с этим мне хотелось бы сказать вам следующее: я очень надеюсь, что то неприятное происшествие, свидетелем которого мне пришлось стать сегодня утром, больше никогда не повторится. Не говоря уже о ваших обязанностях по отношению к мисс Берли – вашей невесте. Я хочу особо указать вам на недопустимость подобного рода связей для офицеров моего полка, поскольку они могут пагубным образом отразиться на авторитете всей нашей армии, дислоцированной в этих краях. Надеюсь, вам не надо объяснять, что авторитет армии и авторитет Короны тесно связаны между собой?

– Извините, сэр, но при чем здесь Корона? – напряженным тоном произнес Алекс. – Какое отношение имеет моя дружба с мисс Майбург к авторитету британской армии в Южной Африке?

– Вы действительно этого не понимаете, сэр? – вскипел полковник. – Тогда позвольте мне просветить вас на этот счет. Любой мало-мальски мыслящий человек прекрасно понимает, что война с этими людьми практически неизбежна. Положение сейчас сложное, крайне сложное. Буры только и думают, как бы обвинить нас в посягательстве на их землю, их богатства, их жизненный уклад. Всеми доступными способами они раздувают образ британского империалиста, претендующего на чужое добро. И в этой ситуации особенно важное значение приобретает поведение наших военных. Мы должны продемонстрировать им нашу силу, именно силу, а не агрессивность, которую нам так упорно инкриминируют. Буры должны хорошенько осознать, против кого они собираются выступить. – Роулингс-Тернер нахмурил брови и, глубоко вздохнув, продолжил: – Какое впечатление создается у них о нашей армии, если офицеры Девонширского Ее Величества полка будут разъезжать на козлах запряженных волами фургонов в обществе их женщин? Я послал вас сюда для того, чтобы вы смирили ваши страсти, мистер Рассел. Мне и в голову прийти не могло, что вы настолько безмозглы – да-да, безмозглы, – что начинаете ухаживать за голландскими девицами! Вы что, не понимаете, к чему это может привести?!

Наступила тишина, которая длилась так долго, что полковник почувствовал неловкость.

– Ну что же вы? Вам нечего сказать? – наконец рявкнул он.

Алекс поднял глаза и на удивление спокойным голосом произнес:

– Мисс Майбург – достойная во всех отношениях девушка, сэр. Она тоже крайне обеспокоена обострившимися отношениями между нашими народами и не имеет ни малейшего желания способствовать их дальнейшему обострению. Наша дружба – да-да, именно дружба, а не связь, сэр, – может привести лишь к улучшению взаимопонимания между англичанами и бурами.

– Гм, – ухмыльнулся полковник, – могу себе представить, что это за взаимопонимание! Как вам не стыдно, Рассел, вы ведь помолвлены с другой.

– Моя помолвка – мое личное дело, сэр.

– Вот уж нет! – взревел полковник. – Любой скандал может пагубно отразиться на всем полку.

– Ах так! – Алекс уже не имел сил контролировать себя. – Ну что ж, я с удовольствием расстанусь с вашим проклятым полком! Полагаю, однополчане только обрадуются при известии о моем увольнении.

Полковник набрал полные легкие воздуха, но вместо гневного окрика Алекс услышал реплику, произнесенную более мягким тоном:

– Мистер Рассел, ваше поведение находится на грани неповиновения старшим по званию. Советую вам быть поосторожнее.

Алекс окинул взглядом спартанскую обстановку комнаты и с горечью понял, что его слова – не более чем взрыв эмоций: он никогда не сможет уйти из полка по своему желанию. Армия и Джудит – вот два условия, при которых он получит право наследования. И если он отвергнет их…

– Вообще-то, я вызвал вас не для того, чтобы читать вам мораль, лейтенант, – продолжил полковник Роулингс-Тернер. – Мне хотелось бы узнать, какие у вас были основания отказаться от проверки постов сегодня утром. Ведь, насколько мне известно, вы сообщили капитану Бимишу, что едете проверять посты… Итак, Рассел, ответьте: у вас были веские причины уклониться от выполнения своих непосредственных обязанностей?

– Нет, сэр, – покачал головой Алекс.

Полковник принялся ходить взад-вперед по комнате с видом человека, обдумывающего план важной военной операции.

– Надеюсь, вы понимаете, к каким серьезным последствиям может привести такое отношение к службе? – проговорил он наконец. – В лучшем случае речь идет о халатности, но, поскольку положение в южноафриканских колониях сейчас, как я уже говорил, чрезвычайно сложное и чревато военным конфликтом, это преступная халатность, Рассел! Своими действиями вы поставили под удар безопасность ваших подчиненных.

– Извините, сэр, но, по-моему, вы несколько драматизируете ситуацию. – Затянувшаяся беседа с полковником стала постепенно утомлять Алекса.

– Черт побери, Рассел, – воскликнул Роулингс-Тернер. – Вы посланы сюда для того, чтобы защищать жизнь и собственность английских поселенцев! Буры вооружаются с невероятной скоростью, а Ландердорп находится в непосредственной близости от границ с двумя бурскими государствами. Неужели вы не понимаете, что все это не игрушки?! Представьте себе, в каком положении оказался бы гарнизон Ландердорпа, если бы буры, не дай Бог, предприняли внезапную атаку: ваша рота оказалась бы без командира, причем никто не знал бы, где его искать. Капитан Бимиш, полагая, что вы объезжаете посты, возможно, послал бы на ваши поиски солдат, которые могли бы оказаться необходимыми в другом месте!

Монолог полковника стал казаться Алексу забавным: старый вояка словно вскочил на воображаемого боевого коня и начал скакать по полю боя…

– Одного дня оказалось для меня вполне достаточно, чтобы понять, в сколь плачевном состоянии находится дисциплина в вашем гарнизоне. Немудрено, что вы чувствуете себя здесь как рыба в воде. Не желая потворствовать вашим дурным наклонностям, я вынужден перевести вас обратно в Ледисмит. Я уже отправил телеграмму, в которой приказываю явиться сюда другому офицеру. Он прибудет завтрашним поездом. Вы сдадите ему все дела и немедленно вернетесь в Ледисмит.

Алекс понял, что его в очередной раз загнали в тупик. Попробуй он сопротивляться – полковник имел все основания отдать его под военный трибунал. Какое-то мгновение молодой лейтенант подумывал о том, чтобы и впрямь отдаться в руки военному правосудию. Ведь это было так просто: сказать Роулингсу-Тернеру, что он отказывается выполнять его приказ – и пусть старый вояка делает с ним что хочет. Но понимание того, что сопротивление бесполезно, заставило Алекса отказаться от этой мысли.

– Это все, сэр?

Полковник с нескрываемым удовлетворением во взгляде кивнул головой.

– Да, на этом официальная часть нашей беседы закончена. Теперь, Александр, забудь, что ты находишься у меня в кабинете – ты у меня в гостях.

Садись, – широким жестом полковник указал Алексу на стул.

– Извините, сэр, но я очень устал, – попытался возразить Алекс. – Если вы не будете против, я пойду к себе…

– Нет, мальчик мой, об этом не может быть и речи! – перебил его полковник. – Ради Бога, присядь. Ты ведь солдат, а солдат должен мужественно переносить усталость.

Тяжело вздохнув, Алекс уселся на стул. С величайшим трудом удалось ему удержаться в рамках приличия во время «официальной части» разговора с полковником– теперь когда их беседа принимала непосредственный характер, он стал всерьез опасаться, что наговорит много лишнего. Перевод в Ледисмит был для него неожиданным ударом, и Алексу хотелось побыть одному, чтобы хорошенько осознать, каковы будут последствия этого перевода.

Полковник крикнул денщику, чтобы тот принес виски и два стакана.

– Ну что, расстроился, что возвращаешься в Ледисмит?

– Честно говоря, да.

– Ничего страшного, Александр. К тому же ты поедешь не один – миссис Девенпорт и мисс Берли собираются уехать тем же поездом. Я подумал, что тебе доставит удовольствие сопровождать их… Побудешь еще некоторое время с невестой.

Роулингс-Тернер опрокинул стакан виски и налил себе второй:

– Да, мисс Берли проделала такой длинный путь… Кто знает, когда вам удастся увидеться в следующий раз…

– Да, сэр, – тихо проговорил Алекс. Наступила гнетущая тишина. Полковник подлил виски в стакан Алекса.

– Я служу в армии уже двадцать восемь лет, – сказал он. – Бывал в Индии, Китае, Судане… Между прочим, за границей мне пришлось за эти годы находиться больше, чем дома. Знаешь, каково служить в дальнем гарнизоне в Индии? То-то… А я знаю. Скажу тебе честно: хуже страны для европейца найти трудно – малярия, дизентерия, холера; с утра парню становится плохо, а к обеду его уже несут на кладбище.

Полковник покачал головой и, отхлебнув немного виски, продолжил:

– Да, ужасная страна… А знаешь, как там тоскливо? Жуткое одиночество. Часто во всей округе находится всего один сослуживец, с которым можно быть на равных. И если уж не найдешь с ним общего языка – пеняй на себя.

Он снова покачал головой.

– Китай ненамного лучше. Вообще-то у этих двух стран есть что-то общее. Например, и там и там очень милые женщины. – Полковник посмотрел Алексу в глаза и поджал губы. – Не стану этого от тебя скрывать, мой мальчик: все мы через это прошли. Да-да, мы влюблялись, теряли головы, вообразив, что наконец нашли свой идеал в идиллической жизни с темноволосой красавицей на берегу теплого моря, название которого еще недавно не говорило нам ровным счетом ничего… А знаешь, в чем главное достоинство туземных женщин? В том, что нам никогда не суждено разочароваться в них – прежде чем это может случиться, воинский долг прикажет нам покинуть полюбившийся райский уголок и отправиться в другой гарнизон…

Алекс залпом проглотил виски, с трудом сдерживая негодование. Полковник Роулингс-Тернер вел себя как директор школы, читающий мораль прыщавому подростку, влюбившемуся в дочку садовника. Меньше всего хотелось ему продолжать этот разговор.

Заметив, что Алекс не настроен вступать с ним в доверительную беседу, полковник немного огорчился. Откинувшись на спинку стула, он нахмурил свои густые брови и произнес:

– Конечно, туземные девушки Китая и Индии не идут ни в какое сравнение с этой молодой женщиной. Она – европейка, но это еще более усложняет всю ситуацию. Пойми: по всей видимости, не за горами тот печальный момент, когда нам придется выступить с оружием в руках против ее собратьев – так что эта связь… то есть дружба таит в себе серьезную опасность. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Если мы уже сейчас рассматриваем буров как своих врагов, то существует ли хотя бы малейшая возможность избежать войны, сэр? – проговорил наконец Алекс.

– Нет, Александр, такой возможности не существует, – отрезал полковник. – Попомни мое слово, мальчик: эти люди не успокоятся до тех пор, пока не развяжут войну с нами. Их руководство давно готовится к этой войне. Каждый волен по-своему истолковывать причины нынешней ситуации, но нельзя отрицать очевидное – англичане и буры больше не могут совместно править Южной Африкой. Рано или поздно одна из сторон должна уйти, и они понимают это не хуже, чем мы. Переговоры давно зашли в тупик – теперь слово за винтовками. Между англичанами и бурами действительно будет война.

Полковник Роулингс-Тернер говорил с такой уверенностью, что Алекс понял – это не пустая болтовня старого вояки. Всего несколько часов назад молодой лейтенант пытался убедить Хетту, что никакой войны не будет – неужели это было сегодня утром?

– Вы уверены в этом, сэр?

– Уверен. – Полковник протянул Алексу полированную деревянную коробку. – Не хочешь сигару? Что ж, как хочешь. А я, с твоего позволения, закурю… Что за вечер без сигары…

Роулингс-Тернер закурил, выпустил несколько колец дыма и, понаслаждавшись вкусом табака, продолжил разговор о предстоящих испытаниях:

– Ландердорп и его окрестности – практически бурская территория. Население – почти на сто процентов голландское, границы обоих бурских государств – всего в нескольких милях… А теперь подумай, зачем мы держим в этой дыре такой гарнизон. Да затем, что через нее проходит стратегически важная железнодорожная магистраль. Важная как для нас, так и для буров. Так что пойми ради Бога, что именно этот поселок станет первым же объектом нападения вооруженных банд из Трансвааля и Оранжевой республики. Эти ребята явятся сюда даже не для того, чтобы что-либо от нас потребовать, – они прискачут в Ландердорп, чтобы убивать твоих людей… чтобы убить тебя, если к тому времени ты останешься в этом гарнизоне.

Алекс сразу же подумал о новой винтовке, переданной брату Хетты, о той ненависти, которую испытывал к англичанам ее дед… Да, полковник отнюдь не сгущал краски: эти люди действительно были готовы воевать с подданными Британской короны, с его солдатами, с ним самим. Пули буров могли сразить его, а сам он, по незнанию, вполне мог убить любимого брата Хетты.

Алекс не мог спокойно сидеть в комнате полковника. Где-то за грядой холмов, позади Чертова Прыжка находилась крохотная ферма, па которой жила его Хетта. Он чувствовал, что обязан рассказать ей о предстоящем отъезде из Ландердорпа, но с болью понимал, что это невозможно – он не знал ни местоположения, ни даже названия фермы. Он был лишен возможности попрощаться с ней. Он не мог поведать ей о своей ненависти к предстоящей войне. Каково было в эти ночные часы Хетте? О чем она думала? И что подумает она о нем, когда наступит следующий четверг, а лейтенанта Рассела не окажется в поселке?

– Да, непросто быть солдатом, – продолжил свои рассуждения полковник. – Иногда приходится многим жертвовать… Но как бы то ни было, наш долг – служить своей стране. Именно поэтому я оставил в Англии любимую жену и дочерей и провел столько лет в совершенно диких краях…

– Но ради чего, сэр? – с вызовом спросил Алекс.

– Ради чего?.. М-м, не знаю, – задумался полковник. – Должно быть, я верил в великую империю… Наверное, со всем пылом юности я верил в то, что моя служба в армии – это что-то вроде крестового похода против сил мирового зла. – Роулингс-Тернер усмехнулся и сделал глубокую затяжку. – А сейчас… сейчас я достаточно стар, чтобы смотреть на вещи трезво… но, должен признаться честно: я нисколько не изменился с тех пор, как давал присягу. – Он встал и задумчиво произнес: – Но и сейчас я глубоко верю в старую добрую Британию и ее славное прошлое.

Алекс пересек комнату и поставил свой стакан на стол:

– Вы говорите совсем как мой отец.

– Вполне возможно… Но должен сказать, что, будь я твоим отцом, я воспитал бы тебя получше.

Реплика полковника оказалась столь неожиданной, что Алекс застыл как вкопанный на полпути к двери. Полковник между тем продолжал:

– С первого же дня твоей службы ты начал воевать с полком. Точнее—с частью полка: солдаты тебя приняли, в отличие от офицеров. С самого начала ты стал с презрением относиться к священным традициям полка. Стоит ли удивляться, что сослуживцы отреагировали на это довольно решительным образом… Не думай, будто командиру полка ничего не известно о том, что творится на стрельбах… Да, результат этой «воспитательной работы» не соответствовал замыслу ее организаторов. Полагаю, что в следующий раз они найдут более подходящий способ поставить тебя на место – причем сделают это так, что никакое покровительство не поможет.

И снова перед Алексом стоял не дружелюбный советчик, а разгневанный командир полка.

– Твой отец допустил одну большую ошибку, Рассел. Одна хорошая порка принесла бы тебе куда больше пользы, чем все эти разглагольствования о долге перед погибшим братом. Что касается меня, то я вовсе не намерен пускаться в рассуждения о том, в чем именно заключается твой долг перед бедным Майлзом и всеми прочими твоими доблестными предками, и о том, существует ли такой долг вообще. Я буду говорить лишь о том, что вижу своими глазами. Так вот, я вижу, что здоровый, умный, красивый молодой парень делает все, чтобы сломать свою жизнь, отказываясь от единственной возможности чего-нибудь достигнуть в ней. Ты индивидуалист, – продолжал полковник, расхаживая по комнате. – А из индивидуалистов, вопреки сложившемуся мнению, получаются гораздо более хорошие офицеры, чем из верных продолжателей папенькиных традиций, дружно толпящихся в штабах. В экстренной ситуации именно индивидуалист станет действовать, тогда как те милые мальчики будут тратить время в бесконечных и бессмысленных совещаниях.

Ошеломленный, Алекс молча смотрел на приходившего во все большую ярость полковника.

– Я согласился выполнить просьбу твоего отца о твоем зачислении в мой полк с единственной целью – я решил сделать из тебя мужчину. Но вскоре мне стало ясно, что ты и так настоящий мужчина, – мужчина, которому кто-то постоянно вдалбливал в голову, что он – сосунок. А еще мне стало ясно, что в твоем лице я приобрел одного из самых перспективных младших офицеров за несколько последних лет.

Подойдя к Алексу вплотную, полковник посмотрел ему прямо в глаза:

– Как тебе кажется: почему я до сих пор позволял тебе вести себя так, как тебе вздумается? Почему я, имея на то массу поводов, до сих пор не отдал тебя под трибунал? Ответ на первый вопрос таков: я надеялся, что всю эту блажь выбьют из тебя сослуживцы. К сожалению, история с ночным купанием в озере запугала до смерти незадачливых «воспитателей». А на второй вопрос я отвечу следующим образом: я не отдал тебя под суд потому, что не хотел, чтобы мой полк лишился хорошего офицера. И я твердо намерен не дать тебе уйти из Девонширского стрелкового—не потому, что твой отец – мой давний знакомец, а потому, что мне, лично мне, нужен такой офицер, как ты. И запомни, пожалуйста, – полковник ткнул Алекса указательным пальцем в грудь – Я тоже индивидуалист и тоже умею бороться за свое—ничуть не хуже, чем ты. Посмотрим, кто из нас одержит победу!

Сигара в левой руке полковника догорела почти до самого кончика, и он, вернувшись к столу, бросил ее в пепельницу.

– Ладно, мистер Рассел, можете отправляться спать. Сегодня был тяжелый день.

– Солдат должен быть готов к тяготам, – кажется, вы сказали именно так, сэр? Спокойной ночи.

Спустившись бегом по лестнице, Алекс быстрым шагом направился к конюшне. Мирно посапывавший в уголке дежурный конюх был разбужен пинком офицерского сапога в ребра.

– Кто?.. Что?.. – забормотал спросонья солдат. – Ах, мистер Рассел… Простите, пожалуйста. Я немного вздремнул…

– Если бы сегодня на нас напали буры, ты бы проснулся уже на том свете! Быстро седлай моего Маскрета!

– Простите, сэр, прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Слушаюсь, сэр, – отвечал конюх, направляясь к стойлам. – Вы поедете прямо в таком виде, сэр? Наверное, срочная депеша?

– Сдается мне, ты читаешь слишком много книг, Микинс, – вот и лезут в голову всякие фантазии. Мне просто не спится – вот и все.

Да-да, я прекрасно понимаю вас, сэр. Ваша невеста– такая красавица. Мы глаз от нее не могли оторвать. Не часто появляются в Ландердорпе такие прекрасные английские леди…

Алекс подошел к стойлу и погладил по бокам красавца-гнедого. Теплый запах лошадей и сена напомнил ему годы детства, когда они с братом подолгу задерживались в холлвортских конюшнях.

– Завтра я возвращаюсь в Ледисмит. На смену мне завтрашним поездом приедет другой офицер.

Микинс провел Маскрета мимо спящих лошадей и передал повод Алексу:

– Что ж, очень жаль, сэр. Нам будет не хватать вас.

– Да… – задумчиво произнес Алекс. – Мне тоже будет не хватать… Ландердорпа.

Ледисмит представлял собой весьма важный в стратегическом плане город – это был железнодорожный узел, связывавший дурбанский порт с северными областями Южной Африки. Все грузы и все пассажиры, прибывавшие в Южную Африку морем, доставлялись по железной дороге до Ледисмита, где магистраль раздваивалась – на запад шла ветка, связывавшая город с алмазным государством, на восток– с золотым.

Казармы английских войск были расположены в двух милях от центра Ледисмита, на довольно широкой равнине, ограниченной рекой Клип с одной стороны и цепью холмов – с другой. Эта полоса земли была открыта всем ветрам и пыльным бурям – в жаркие полуденные часы столбик термометра поднимался здесь порой до ста градусов по Фаренгейту, а по ночам на крышах казарм могла появиться даже наледь.

Зато жители армейского городка могли вволю любоваться красотами южноафриканских пейзажей – бескрайней степью, мрачными силуэтами холмов… Прекраснее всего были в этих местах восходы и закаты– даже напрочь лишенные поэтических чувств вояки порой замирали при виде нежно-розового или, наоборот, пурпурно-красного неба.

По сравнению с Ландердорпом Ледисмит мог показаться местом, относительно обжитым и цивилизованным, но все равно он не шел ни в какое сравнение с городами Британии. Пожалуй, больше всего раздражали англичан грунтовые улицы, превращавшиеся после нередких здесь ливней в непролазную грязь…

Главная «магистраль» города – Мерчисон-стрит – пролегала среди домов, отличавшихся самой разнообразной архитектурой. Одним из наиболее примечательных зданий был двухэтажный отель, вдоль уличного фасада которого была пристроена широкая открытая веранда. К отелю с обеих сторон примыкали низкие одноэтажные постройки, и лишь изредка ровная линия крыш разрывалась очередным двухэтажным «дворцом». Дома эти, как правило кирпичные, возводились в соответствии со вкусами заказчиков и абсолютно не гармонировали друг с другом. Что же касается городских властей, то их, судя по всему, архитектурный ансамбль Ледисмита волновал меньше всего…

Частные дома, как правило, представляли собой одноэтажные постройки, расположенные в тени развесистых деревьев и окруженные белеными оградами. Именно в таких домах обитала большая часть населения Ледисмита, в основном английского. Немногочисленные горожане голландского происхождения жили бок о бок с англичанами, и на протяжении многих лет между ними не возникало никаких конфликтов. Но в последнее время некоторые буры, правда пока что весьма немногочисленные, перестали здороваться на улицах с земляками-англичанами, в том числе и со своими старыми знакомыми…

Проводив миссис Девенпорт и Джудит до отеля, Алекс вернулся на вокзал и распорядился, чтобы его багаж и лошади были отправлены в казармы, в которых была расквартирована большая часть Девонширского стрелкового полка…

Джудит была рада, что утомительное путешествие по скучной пустынной местности наконец завершилось. Алекс был вежлив и предупредителен, но угрюмое выражение его лица и та печаль, с которой он долго смотрел в сторону Ландердорпа, когда поезд тронулся, не оставляли у Джудит никаких сомнений относительно его истинных чувств.

Джудит не хотела верить, что перевод Алекса в Ледисмит был делом рук ее тетушки, которая оказала давление на полковника, но не задавала ей никаких вопросов, боясь услышать утвердительный ответ. Любящее сердце подсказывало ей, что вынужденная разлука с голландской девушкой не заставит Алекса выкинуть ее из своего сердца.

На протяжении последующих двух недель Джудит имела все основания убедиться в том, что интуиция ее не обманула: Алекс был по-прежнему подчеркнуто вежлив, он не спорил с ней, но держался холодно и отстраненно. Ледисмитский гарнизон был полон изнывающих от одиночества офицеров, и вскоре Джудит стала весьма популярна… Обстоятельство это нисколько не встревожило Алекса, напротив, он без малейших раздумий охотно позволял сослуживцам взять мисс Берли на прогулку верхом или прокатить ее в экипаже по окрестностям города. Во время традиционного Летнего бала (в Натале стояла самая середина зимы, но это обстоятельство ничуть не смущало приверженцев английских традиций) у Джудит просто отбоя не было от приглашений на танец. В течение всего вечера она совсем не видела Алекса.

По мере приближения отъезда в Иоганнесбург Джудит все более отчетливо понимала, что вся ее затея потерпела полное фиаско. Перед отъездом из Англии Джудит казалось, что стоит ей добраться до Алекса и поговорить с ним начистоту, как все недоразумения исчезнут сами собой… Увы, жизнь внесла свои коррективы, и другая девушка опередила ее на пути к его сердцу.

Накануне отъезда Джудит отправилась на верховую прогулку в сопровождении лейтенанта Нейла Форрестера. По возвращении в отель она первым делом увидела стоявшую на веранде миссис Девен-порт; с веселым блеском в глазах почтенная матрона воскликнула:

– Ты ни за что не догадаешься, какую радостную новость я тебе приготовила!

– Я даже не буду пытаться угадать, тетя Пэн, – улыбнулась Джудит, снимая перчатки и шляпу.

– Между прочим, тебе очень идет красный цвет, Джудит. Почему ты так редко бываешь в красном?

– Я всегда предпочитала синий, – ответила девушка, подходя к миссис Девенпорт.

– Холодный цвет, – заметила миссис Девенпорт. – Я бы на твоем месте пересмотрела отношение к цветам.

Девушка тяжело вздохнула: она понимала, что тетя Пэн тщетно старается найти какие-нибудь способы привлечь внимание Алекса к ее племяннице.

– Извини, тетя Пэн, но я не вижу никакой связи между моей любовью к синему цвету и тем, как относится ко мне Алекс. Голландская девушка была одета в более чем скромное платье, а он до сих пор не может забыть ее…

– Для того чтобы Алекс забыл о ней, нужно, чтобы ее место заняла другая, – резонно заметила миссис Девенпорт.

Мимо веранды ледисмитского отеля медленно проехал тяжелый фургон, запряженный парой волов. Джудит задумчиво посмотрела ему вслед. Как же удалось этой простой девчонке с фермы завладеть всеми мыслями Алекса? Что привлекло молодого британского офицера в скромной бурской крестьянке? Быть может, именно ее простота?

– Чтобы ее место заняла другая? – медленно повторила Джудит. – Как видишь, мне это не удалось… А завтра надо уезжать…

Миссис Девенпорт подошла к плетеному креслу и, устроившись в нем поудобнее, интригующим взглядом посмотрела на племянницу. Даже несмотря на почтенный возраст, лицо ее сохранило изрядную долю привлекательности– особенно выразительными были эти умные, живые глаза.

«И как только мог покойный мистер Девенпорт изменять такой женщине?!» – подумала Джудит. Впрочем, удивляться было нечему: мужчины, как правило, не понимали своего счастья…

– Тебе не надо никуда уезжать, девочка, – торжественным тоном произнесла миссис Девенпорт. – Я же сказала, что у меня есть для тебя одна радостная новость. Все это так неожиданно!

Поднимая целое облако пыли, по главной улице города пронесся эскадрон кавалерии. Дамы закашлялись и прикрыли лицо платками. Когда пыль немного улеглась, миссис Девенпорт посетовала:

– Какой ужасный город! Как ты думаешь, Иоганнесбург– такая же дыра?

– Боюсь, что да, – ответила Джудит. – За те недели, что я провела в Южной Африке, у меня вообще создалось впечатление, что эта страна лет на сто отстала в своем развитии от цивилизованного мира. Послушай, давай зайдем в помещение – а то, боюсь, эта веранда сейчас обвалится: видишь, приближается отряд артиллеристов с одной из этих здоровенных пушек, которые они так любят возить взад-вперед по Мерчисон-стрит, причем, на мой взгляд, совершенно бесцельно.

Миссис Девенпорт поднялась с кресла и пошла вслед за племянницей в отель.

– Между нами, – громким шепотом проговорила она, – это одна и та же пушка. Полковник Роулингс-Тернер сказал мне по секрету, что они просто «пускают пыль в глаза», – да, кажется, он выразился именно так. Возят по несколько раз в день одно-единственное орудие, чтобы кое у кого создалось впечатление, что в ледисмитском гарнизоне целая батарея пушек.

– Извини, тетя, у кого это должно создаться такое впечатление? – поинтересовалась Джудит.

– То есть как?! – подняла брови миссис Девенпорт. – Неужели ты не понимаешь? Разумеется, у голландских шпионов!

– Голландских шпионов?! – переспросила Джудит. – Что ты имеешь в виду? И когда это полковник успел посвятить тебя в столь важные секреты?

Миссис Девенпорт загадочно улыбнулась:

– С тех пор как полковник вернулся из Ландердорпа, он заходил ко мне раза два. К сожалению, ты в это время каталась с очередным поклонником… Да, полковник Роулингс-Тернер сделал для тебя много полезного…

Слова миссис Девенпорт были совершенно непонятны Джудит. Она присела на диван и стала ждать дальнейших объяснений.

– Один ледисмитский адвокат—мистер Безант – собирается по делам в Иоганнесбург. Он берет с собой супругу, которой очень хотелось бы иметь подругу, чтобы в ее обществе скрасить те часы, когда ее муж будет занят делами. Узнав об этом, полковник сказал, что было бы в высшей степени неразумно тащить тебя в Иоганнесбург. Действительно, что делать молодой девушке в компании двух пожилых матрон? Миссис Безант поговорила со своей сестрой, и та охотно согласилась, чтобы ты пожила у нее, пока мы будем в Иоганнесбурге.

– Но ведь я практически не знакома с сестрой миссис Безант, – запротестовала Джудит, возмущаясь до глубины души тем, что ее судьбу пытаются решать, даже не посоветовавшись с ней самой.

– Ничего страшного, – поспешила успокоить племянницу миссис Девенпорт. – За тот месяц, что мы будем в отъезде, ты будешь иметь прекрасную возможность познакомиться с ней поближе.

– Как, ты уезжаешь в Иоганнесбург на целый месяц?

– Да, Джудит, на целый месяц, – решительным тоном ответила миссис Девенпорт и продолжила с серьезным видом: – Ты должна как следует использовать этот месяц, девочка. Когда молодой человек только что расстался с одной женщиной, он становится особенно уязвим для чар другой. Если ты немедленно не приступишь к решительным действиям, Алекс будет потерян навсегда. Если ты уедешь сейчас в Англию, он, скорее всего, в ближайшее время влюбится в очередную хорошенькую крестьяночку… или…

– Или что? – с тревогой спросила Джудит.

– Или начнется война, и Алексу станет вообще не до женщин.

Две женщины несколько секунд молча сидели друг против друга, после чего миссис Девенпорт продолжила:

– Полковник Роулингс-Тернер тоже поедет в Иоганнесбург: ему необходимо лично выяснить, какая там ситуация. Ходят слухи, что в Южную Африку прибывают солдаты из европейских стран, чтобы пополнить ряды бурской армии. Дело обретает все более серьезный оборот, дорогая.

Джудит стало страшно. Это чувство однажды уже посещало ее – в саутгептонском порту, когда она смотрела, как погружают на транспортный корабль оружие и боеприпасы…

– Полковник сам сказал тебе это?

– Да, – вздохнула пожилая женщина и после небольшой паузы добавила: – Еще он сказал, что сочетаться браком можно прямо здесь, в Ледисмите. Военный капеллан обвенчает вас в гарнизонной церкви. Вы должны были пожениться в марте; на мой взгляд, он вполне мог бы согласиться перенести свадьбу на сентябрь.

– Я ни за что не сделаю этого! – вскричала Джудит. – Знала бы ты, каких трудов стоит мне добиться хотя бы того, чтобы он слушал меня, когда я говорю с ним!

– Это меня нисколько не удивляет, – невозмутимым тоном произнесла миссис Девенпорт. – Большинство мужчин предпочитают разговорам объятия. Настоятельно рекомендую тебе помнить об этом на протяжении ближайших недель. И еще один совет: ходи в красном – это теплый цвет… По возвращении из Иоганнесбурга я надеюсь застать Александра готовым пойти с тобой к алтарю.

На следующий день после отъезда миссис Девенпорт в Иоганнесбург на Ледисмит обрушился ливень, не прекращавшийся в течение целой недели. Несмотря на ненастье Алекс все же счел неудобным отказываться от приглашения отобедать у сестры миссис Безант и, преодолев бурные потоки грязной воды, добрался из военного городка до престижного особняка, расположенного почти в самом центре Ледисмита. Снимая плащ при входе в дом, молодой лейтенант с безупречной улыбкой сообщил, что тяготы пути окупаются радостью при виде столь милых дам, но в течение всего вечера всем своим видом он показывал, что эта фраза была не более чем дежурным комплиментом – не преступая рамок приличия, лейтенант Рассел вместе с тем давал понять, что «милые дамы» ему совершенно безразличны… Что же касается мисс Джудит Берли, то – несмотря на то, что молодая леди вышла к столу в изящном розовом платье, – Алекс не обращал на свою невесту никакого внимания.

На протяжении второй недели ярко светило солнце, и ледисмитская молодежь решила устроить пикник. Алекс и на этот раз не стал отклонять приглашение попировать на природе в компании своей невесты; он держался весело и непринужденно – шутил, смеялся, не отказывал себе в выпивке. Но остаться с женихом с глазу на глаз Джудит и на этот раз не удалось – так что проверить, насколько была права миссис Девенпорт, утверждая, что мужчины предпочитают объятия разговорам, девушка так и не смогла.

К началу третьей недели Джудит стало овладевать отчаяние. Поскольку случай не предоставлял ей больше никаких шансов встретиться с Алексом наедине, она решила сама организовать такую встречу. Так как молодой человек одолжил ей на время пребывания в Ледисмите одну из своих лошадей, Джудит написала ему записку, в которой жаловалась на понурое настроение животного, и, отослав ее в военный городок, стала с волнением ждать результата. Больше всего она боялась, что Алекс просто-напросто пришлет вместо ответа полкового ветеринара…

Однако, вопреки опасениям Джудит, он вскоре приехал в дом сестры миссис Безант. Когда Алекс появился на пороге, Джудит с горечью подумала, что он приехал только из-за лошади… Если бы она просто попросила бы его зайти к ней, он наверняка бы сослался на неотложные дела…

Джудит приняла Алекса в гостиной – тактичная хозяйка дома под каким-то благовидным предлогом удалилась в другое помещение, оставив молодых наедине.

Алекс с ходу перешел к делу:

– Доброе утро, Джудит. Хорошо, что ты сообщила мне о Фиделио. Я только что побывал в конюшне и не нашел оснований для беспокойства. Что именно тебя встревожило в поведении лошади?

Джудит с огорчением заметила, что он не обращает ни малейшего внимания ни на ее изысканное светло-кремовое платье, ни на изящно убранные волосы; единственное, что его интересовало, – это лошадь…

Стараясь не выдать обиды, девушка сказала:

– Извини, если я напрасно потревожила тебя, Алекс, но ничего серьезного действительно не произошло. Просто мне показалось, что Фиделио не в духе: обычно она встречает меня с громким ржанием, а сегодня утром не издала ни звука.

Алекс покачал головой:

– Может быть, до сих пор не пришла в себя после вчерашней прогулки. Стояла такая жара…

К своему ужасу Джудит поняла, что Алекс собирается уходить и быстро проговорила:

– Сегодня утром я получила письмо от тетушки Пэн. Она рассказывает много интересного об Иоганнесбурге, о тамошних жителях…

– Должно быть, очень занятное письмо, – заметил Алекс, приближаясь к двери. – А как дела у управляющего ее шахтой? Его действительно арестовали?

– Подожди минутку… Я сейчас принесу письмо. Не сомневаюсь, что оно покажется тебе интересным.

Джудит впопыхах выбежала из гостиной, радуясь тому, что придумала повод хотя бы ненадолго задержать Алекса.

Когда она вернулась, он в задумчивости стоял у окна, всматриваясь в синевшие на горизонте очертания холмов. Он даже не услышал ее шагов и обратил внимание на Джудит лишь тогда, когда она прикоснулась к его руке.

Джудит вдруг поняла, что не была так близка со своим женихом с того самого новогоднего бала, когда он сообщил ей о предстоящей переброске Даунширского стрелкового в Африку. На какой-то момент она почувствовала себя стеклянным шаром, повешенным второпях на самой тонкой веточке рождественской елки: одно неосторожное движение – и все разобьется вдребезги…

– Где же твое письмо, Джудит? – с легкой досадой произнес Алекс, снова направляясь к выходу.

Джудит взяла его за рукав и проговорила:

– Алекс, мы совсем не бываем наедине… Молодой человек нахмурился:

– Извини, но у меня очень много дел. Помощник командира только и ждет, когда я вернусь, чтобы поручить мне множество дел. Когда где-то что-то нужно сделать, выбирают именно меня. Мне кажется, я догадываюсь почему.

– Извини, Алекс, но у меня создалось впечатление, что ты намеренно избегаешь моего общества.

Молодой человек прислонился к стене, и Джудит снова ощутила то непреодолимое влечение, которое он всегда вызывал в ней. Объятия вместо разговоров… Почему же у него не возникает желания прижать ее к своей груди? Она знала, что никогда еще она не выглядела так привлекательно, как сегодня. Но он смотрел на нее совершенно безразличным взглядом с вежливой миной на лице.

– Неужели? С чего ты взяла?

– Согласись, Алекс, что ты на редкость невнимателен ко мне. Твои друзья проявляют ко мне гораздо больший интерес, например Нейл Форрестер.

– Да, я обратил на это внимание. Если ты помнишь, я как-то раз порекомендовал тебе этого человека в качестве идеального кандидата в супруги.

– Но еще раньше мне порекомендовали на эту роль тебя! – возмущенно воскликнула Джудит, но тут же осеклась, понимая, что, разговаривая в таком тоне, она может лишь навредить себе. – Пожалуйста… – продолжила она тихим голосом, – пожалуйста, не ссорься со мной, Алекс. Пойми, сейчас нам впервые представился случай спокойно обсудить все наши дела, – первый случай с тех пор, как я приехала в Южную Африку.

– Еще в Ландердорпе ты высказала мне все, что думаешь.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, понимая, что их разговор принимает нежелательный для нее оборот.

– Что я имею в виду?! – Алекс начал выходить из себя. – А то, что, разыграв передо мной роль рассерженной леди, ты тотчас же направила другую леди к полковнику Роулингсу-Тернеру, возложив на нее вполне определенную миссию… Думаешь, я не догадываюсь, что это ты приложила руку к моему переводу из Ландердорпа в Ледисмит?

Джудит хотела было возразить, что она не имеет ко всему этому ни малейшего отношения, но слова оправдания застряли у нее в горле. Да, действительно, тетя Пэн не скрывала, что ей бы очень хотелось разлучить Алекса с голландской девушкой; тетя Пэн вполне могла очаровать старого вояку Роулингса-Тернера и подсказать ему решение о переводе Алекса в другое место… Молодой человек имел все основания подозревать Джудит… Почувствовав свою косвенную вину, она неожиданно для самой себя перешла в контрнаступление:

– А ты считаешь, что я не имею права на такие действия? Не забывай, что мы с тобой обручены. Если бы твой полк остался в Англии, мы были бы уже женаты. Что же удивительного в том, что мне неприятно быть свидетельницей того неуважения, которое ты проявляешь к моему кольцу, красующемуся на твоем пальце?!

– Ради Бога, Джудит, не надо… Я все понимаю: у тебя свои взгляды на жизнь, свои принципы… Но почему ты отказываешь мне в праве иметь свои принципы и руководствоваться ими?

– О каких принципах ты говоришь, Алекс? – пробормотала Джудит, отчаянно стараясь спасти положение. – Может быть… может быть, ты чего-то не понял… Может быть, ты недостаточно хорошо меня знаешь?

– А кто вообще знает тебя достаточно хорошо… за исключением моего отца? – резко бросил Алекс. – Раньше мне казалось, что я понимаю, что ты за человек. Ты казалась мне милой, хорошо воспитанной девочкой, обладающей—в отличие от большинства дам твоего круга – честностью и благородством. Когда мой отец поведал мне о своем намерении поженить нас, я сказал, что ты наверняка отвергнешь его предложение. Я сказал ему, что такая девушка, как ты, может воспринять такое сватовство как личное оскорбление. Я сказал ему, что такого рода предложение могут принять только женщины вполне определенного сорта… К сожалению, сэр Четсворт оказался прав: ты относишься именно к таким женщинам. Ты хочешь найти себе богатого, влиятельного сожителя!

Джудит вспомнила, что имеет дело с непревзойденным мастером словесных дуэлей.

– И ты с такой легкостью навесил на меня этот ярлык?! – воскликнула она. – Неужели тебе никогда не приходило в голову, что ты ошибаешься, что я приняла предложение сэра Четсворта по каким-либо иным причинам?

Ее слова прозвучали как вступление к музыке, полной любви. Но он не мог услышать эту музыку – слишком сильно звучала в его душе мелодия дикой африканской степи.

– Я ошибаюсь? – молодой человек окинул Джудит презрительным взглядом. – Во всяком случае, одно мне ясно наверняка: никаких чувств ко мне ты никогда не испытывала и не испытываешь. Мы не виделись целых пять лет, причем во время нашей последней встречи ты убежала с моим приятелем. Я действительно не понимаю, к чему весь этот разговор. Что же касается предстоящей супружеской жизни, то, по-моему, ты окажешься просто в идеальных условиях: если другие мужья станут требовать, повелевать, добиваться своего, то я буду вынужден смиренно просить… В противном случае ты всегда сможешь обратиться за помощью к моему отцу, который по первому же сигналу затянет гайки… Имя и богатство Расселов обеспечит тебе безбедное будущее, а мой полковой командир проследит за моим поведением – так что, милая Джудит, ты будешь защищена и от нищеты и от скандалов. Конечно, ты ведь так высоко ценишь моральные устои супружеской жизни, что при малейшем подозрении сразу же отправишь куда подальше нежелательных особ. Ты говоришь, что я навешиваю на тебя ярлыки? Нет, Джудит, я просто называю вещи своими именами. Ты холодная, расчетливая эгоистка, и твоя ангельская внешность меня уже не обманет. Я вообще не знаю, существуешь ли ты как личность, которую можно «достаточно хорошо знать»!

– А она? – выдавила Джудит, отворачиваясь к окну. – Ее ты хорошо знаешь?

– Да, – немного помолчав ответил Алекс.

– И что же ей нужно от тебя?

– Думаю, что только одного – моей любви. Ее с детства научили, что лучше давать, нежели брать.

– Нас всех этому научили, Алекс, – с трудом проговорила Джудит. – Ты очень несправедлив ко мне – я тоже умею отдавать… – Она сняла с пальца кольцо с бриллиантом и протянула его молодому человеку. – Наверное, ты считаешь, что я должна была сделать это еще пять месяцев назад, но лучше позже, чем никогда.

Алекс не сдвинулся с места:

– А как же быть с нарушением обещания?

– Насколько я понимаю, ты никогда не давал серьезных обещаний.

Какое-то мгновение Алекс молча смотрел на Джудит. В его взгляде была и радость, и недоверие, и удивление.

– Возьми это кольцо, Алекс.

Молодой человек медленно покачал головой:

– Предлагаю вернуть его моему отцу. Ведь это он дал его тебе; а я… я, только заплатил за него какую-то сумму…

Джудит долго стояла у окна после его ухода, глядя на кольцо на своем пальце. Она не плакала. Английские дамы ее класса умели скрывать свои чувства… Но она наконец поняла, в чем заключалась ее роковая ошибка: Алекс вот уже много лет готов был протянуть руку девушке, способной стать для него настоящим другом Гордость, эгоистичная любовь, страх быть униженной помешали ей заметить эту руку, а маленькая голландская крестьянка взяла ее в свои теплые ладони и завладела сердцем Алекса.

Уронив кольцо на крышку пианино, Джудит снова посмотрела в окно. До самого горизонта расстилалась бескрайняя степь – такая же пустынная и унылая, как ее будущее.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Уже в начале сентября Хетте стало ясно, что Алекс ошибался. Война должна была начаться со дня на день. Появившись в очередной раз на ферме Майбургов, Пит Стеенкамп стал с гордостью рассказывать, что его назначили командиром одного из ударных отрядов, сформированного из буров Северного Наталя, с нетерпением ожидавших приказа выступить в защиту кровных интересов своего народа. На протяжении всех трех зимних месяцев десятки добропорядочных и вполне лояльных с виду натальцев голландского происхождения прощались со своими женами и устремлялись на север, в Трансвааль или в Оранжевую республику. Сотни других, не имевших возможности или желания покидать родные фермы, клялись в верности делу братьев, торжественно обещая, что как только бурские войска перейдут границы Наталя и Капской колонии, они немедленно вольются в их ряды.

Буры из окрестностей Ландердорпа были охвачены патриотическим порывом. Хлевы и сараи давно уже превратились в секретные склады боеприпасов и продуктов, необходимых в дальних походах. Особую заботу проявляли о лошадях – в случае войны верные животные приобретали новую ценность. Женщины внимательно следили за военными приготовлениями мужей, зная, что как только будет получен долгожданный сигнал, все тяготы по ведению хозяйства полностью лягут на их плечи. Но что стоили все эти тяготы по сравнению с грядущей радостью освобождения от ига чужеземцев! Ради этого стоило потерпеть годик… Да никто и не сомневался, что через год все будет закончено.

Помимо этих забот женщинам предстояло, как и раньше, заниматься воспитанием детей, выпечкой хлеба, прядением пряжи, шитьем одежды, и справиться со всем этим было непросто даже для самых выносливых уроженок натальской степи.

И наконец, жизнь на ферме в отсутствие мужчин была не только тяжелой, но и опасной. Конечно, все бурки с детства умели обращаться с винтовкой, но огнестрельное оружие едва ли защитило бы их в том случае, если бы на ферму напало какое-нибудь африканское племя, члены которого давно уже снискали себе славу убийц и насильников, особенно охочих до белых женщин и детей, а чернокожие слуги вздумали бы присоединиться к кровожадным разбойникам.

Впрочем, Хетта не боялась предательства слуг – Майбурги всегда хорошо обращались с африканцами, и те платили им преданностью. На других фермах дела часто обстояли по-иному: Якоб Стеенкамп, например, часто порол африканцев, да и Пит следовал примеру отца. Хетта понимала, что в подобных семьях женщинам явно небезопасно оставаться на фермах без мужчин.

Однажды сентябрьским вечером к Майбургам снова примчался Пит. Осыпав проклятьями замешкавшегося слугу—старика Джонни, который должен был отвести его лошадь в стойло, он стремглав влетел в дом. Он был похож в этот момент на языческого бога войны: зеленые глаза горели яростью, растрепанные волосы торчали во все стороны из-под съехавшей на затылок шляпы… Упа предложил гостю сесть и немного подкрепиться с дороги, но Стеенкампу было не до жареной газели с картофелем. Отодвинув в сторону дымящееся блюдо, он начал рассказывать:

– Со всех сторон к нам стекаются братья… Они приводят коней, приносят ружья… Эти ружья поступают сюда через территорию Юго-Западной Африки – англичане не в силах перекрыть этот канал. К нам прибывают солдаты из Германии и Франции, а недавно наши ряды пополнились целым полком ирландцев… О, они ненавидят англичан так же сильно, как и мы! – Устремив воспаленный взор на Упу, он продолжил: – В ландердорпском отряде уже около сотни бойцов, но это еще не все – мы поставим под ружье еще несколько десятков братьев. Мы очень рассчитываем, что те, кто по возрасту уже не может вступить в ряды армии, поможет нам провизией. На следующей неделе мы собираемся на ферме Лени Кронье, – добавил он, поворачиваясь к Францу. – Если хочешь, можем поехать вместе.

В наступившей тишине было видно, что Франца это предложение привело в смятение. Он побледнел, глаза его нервно забегали по комнате. Наконец Франц встретился взглядом с Хеттой и в ее глазах увидел сочувствие. Она всем сердцем чувствовала, как он растерян, и молила Бога дать ему силы для отпора.

– Я… я не имею ни малейшего желания вступать в твой отряд, – проговорил он, глядя на Пита. – Я фермер, а не солдат. Я обрабатываю землю, которую выбрал еще мой дед, и развожу скот. Я фермер, Пит. Весной у меня много работы. Мне нечего делить с англичанами.

– Но ведь они убили твоего отца! – воскликнул Пит, стискивая кулаки.

– Но и от его руки погибли чьи-то отцы. Зачем же их сыновьям начинать все сначала? Для чего опять воевать? – голос Франца стал звучать увереннее, и чувства, которые он до сих пор сдерживал, вырвались наружу. – Когда мой отец ушел на войну, он оставил ферму своему отцу. Я не могу поступить так же. Упа уже стар, и если я погибну, то кому достанется все хозяйство? У меня нет сыновей, а моя сестра скоро станет твоей женой. Ты кричишь о войне во имя свободы и родной земли, но какая польза будет от победы, если в нашем народе не останется здоровых молодых людей, способных обрабатывать эту родную землю.

– Уж не сомневаешься ли ты в нашей победе, Франц?

Франц печально покачал головой:

– Не знаю, Пит. Наши братья всегда были доблестными воинами, особенно когда речь шла о защите своей земли. Но ведь и англичане умеют воевать. Их войска покорили полмира.

– Вот именно! – воскликнул Пит. – А теперь им захотелось покорить оставшиеся земли… Так, значит, ты трус, Франц Майбург?! Значит, ты не мужчина, а жалкая баба?!

Слова Пита заставили Франца вздрогнуть. Хетта поняла, что она не в силах молча смотреть, как этот злой человек унижает ее брата.

– Когда погиб наш отец, эта ферма чуть было не пришла в полный упадок, – произнесла она. – Неужели весь труд моего брата окажется напрасным и через несколько лет на этом месте будет опять дикая степь?

Девушка знала, что Упа не одобрит ее дерзости – бурским женщинам не подобало встревать в мужские разговоры, – но она не смогла заставить себя промолчать. Старик нахмурил брови – она видела это краем глаза, – но Пит Стеенкамп не дал ему открыть рта.

– А ты вообще ничего не понимаешь! – закричал он. – К тому же, защищая Франца, ты лишний раз доказываешь, что он превратился в самую настоящую бабу. Посмотрим, что он сам сможет сказать в свое оправдание.

– Кое-что я все-таки понимаю! – возразила Хетта. – Просто в Иоганнесбурге началась какая-то ссора из-за золота. Они вовсе не хотят отнять у нас наши фермы.

– Молчать! – прогремел Упа, но тут заговорил Франц:

– Мне нечего делить с англичанами. Какое право имеешь ты, Пит, называть человека трусом лишь за то, что он хочет соблюсти слова Доброй Книги?

– Слова Доброй Книги? – переспросил Пит. – Но разве не говорят нам наши проповедники, что наш народ должен процветать?

– И ты считаешь, что мы достигнем этого процветания, отправляясь под пули англичан? – спокойным тоном возразил Франц.

– Уж лучше погибнуть от их пуль, чем быть растоптанным их солдатскими башмаками. – Пит резко поднялся из-за стола и, окинув комнату полным ярости взглядом, продолжил: – Они считают нас невежественными крестьянами. Они думают, что стоит им припугнуть нас, как мы тотчас же подчинимся их воле. Но этого не будет никогда! Вот уже более ста лет мы отступаем в глубь континента, а они продолжают захватывать наши земли. Довольно! Настало время остановиться и дать отпор этим алчным наглецам.

Стеенкамп снова устремил взгляд на юного Франца:

– Ты говоришь, что тебе нечего делить с англичанами? Неудивительно: ты ведь безвылазно сидишь на своей ферме, предаваясь мечтаниям о грядущем благоденствии нашего народа, и даже не пытаешься понять, что происходит вокруг. Послушай, о чем говорят в Южной Африке: англичане дошли до того, что стали настраивать против нас чернокожих; они свободно разгуливают по землям, которые с таким трудом завоевали наши отцы и деды, – можно подумать, будто это они, британцы, обживали эти просторы! Конечно, какое тебе дело до того, что в Лондоне давно уже составили план объединения всей Африки под британским флагом! Неужели и сейчас, после всего того, что я тебе сказал, ты будешь по-прежнему утверждать, что тебе нечего с ними делить? Ты будешь по-прежнему утверждать, что готов жить с ними в мире даже тогда, когда они захватят твою ферму и построят на этой земле свои города? Ты предпочитаешь спокойно сидеть в своем углу, нисколько не тревожась о том, что с каждым годом их становится в наших краях все больше и больше? Ты будешь говорить о мире и благодушии, а тем временем их женщины – изнеженные и развращенные – будут брезгливо отворачиваться при виде твоей сестры, а их мужчины… заигрывать с ней!

При этих словах Франц тоже вскочил на ноги. Никогда еще Хетта не видела брата в таком гневе.

– В душе я такой же бур, как ты! – воскликнул он. – Призываю Бога в свидетели, что если кто-нибудь покусится на мою свободу и мое добро, я буду до последнего сражаться с этим врагом. Но я миролюбивый человек. И я не намерен искать врагов там, где их нет!

– Ты никогда не сможешь жить в мире с англичанами, сын моего сына, – веско произнес старый Упа, и, глядя на его лицо, все поневоле приумолкли. – Ты должен отомстить за отца – это твой сыновний долг. Изгнав чужеземцев из этих краев, ты соблюдешь слово Божье. Ты должен присоединиться к своим братьям, готовящимся выступить против красных мундиров.

Франц стоял как громом пораженный, грудь его часто вздымалась. У Хетты болела душа при виде его, и эта боль, казалось, проникала до самой глубины ее сердца. Должно быть, незаметно для себя, она вскрикнула, потому что старый Упа, нахмурив брови, проговорил, взглянув на нее:

– Что это случилось с вами обоими? Ваша мать была крепкой женщиной – она была сильна и телом и духом. Не забывайте, что и в ее смерти тоже виновны англичане. Неужели, Хетта, тебе так и не досталась от матери сила ее духа?

Девушка молча смотрела на деда, со страхом думая, что напрасно проговорилась о своей осведомленности о положении дел в Иоганнесбурге – Упа мог догадаться, что она, вопреки его запрету, продолжала общаться с англичанами; в этом случае ей было не миновать побоев… Но вдруг в памяти ее встали слова, сказанные Алексом при последней их встрече: молодой лейтенант говорил, что враждуют друг с другом только короли и правители, а простые солдаты, выполняющие их приказы, вовсе не должны становиться при этом личными врагами тех, в кого они стреляют. Ее брат станет одним из таких солдат. И каждый раз, когда по его вине от пули, выпущенной из его винтовки, погибнет человек, Франц будет умирать вместе с ним.

Хетта подумала, как мало походит ее брат на Пита Стеенкампа. Пит был типичным уроженцем этой дикой страны. В выражении его глаз было что-то дикое, а его душа была так же не спокойна, как природа этих степей. Он был таким же сильным и безжалостным, как эти степи, он не замечал красоты родной земли – и сама степь, и все, что населяло ее, были для него лишь средством добыть пропитание; без малейших колебаний он мог растоптать самые прекрасные из степных цветов, распустившиеся яркими звездами после очередного теплого дождя. Как и Франц, Пит был мечтателем, но только мечты их были совершенно не похожи. Необузданные страсти кипели в глубине его недоброй души.

Она ощутила внезапную слабость в ногах. Увы, абсолютное большинство бурских мужчин походили на Пита, а не на Франца. Они были готовы сражаться с англичанами до последней капли крови. Кровь ручьями будет течь по окрестным холмам, кости английских солдат усеют окрестные степи – угроза Пита исполнится. Это было неизбежно.

– Ответь, девочка! – окликнул ее Упа. – Где находится сейчас дух твоей матери?

Что могла она ответить на этот вопрос?

– Я молюсь о том, чтобы встретиться с ней, когда наступит мой час.

Этот ответ явно не понравился старику – строгим голосом он произнес:

– Все мы должны молиться… Давайте же приступим к молитве прямо сейчас.

Все было решено. Старый Упа своим решением выбил почву из-под ног своего внука, возложив на него – человека, всем сердцем стремившегося к миру, обязанность отомстить за убитого отца. Конечно, Упа прекрасно понимал, что Франц – не воин, и боль Хетты лишь усугублялась при виде того, как дед всем своим видом показывает, что считает настоящим мужчиной Пита Стеенкампа, а не собственного внука.

В тот вечер Пит засиделся у Майбургов допоздна. Наконец, попрощавшись с мужчинами, он подошел к Хетте и сказал:

– Принеси мне чашку молока – я хочу подкрепить свои силы перед долгой дорогой.

Девушка быстро пошла в хлев, набрала парного молока из ведра, после чего поспешила во двор, где, держа за повод своего коня, стоял Пит. В темноте Стеенкамп выглядел еще зловеще, чем при свете, и Хетта вздрогнула.

– Что, боишься? – проговорил Пит, глядя исподлобья на девушку.

– Чего мне бояться? Просто на дворе прохладно.

– Откуда тебе известно то, о чем не знают твои родственники? – процедил Пит, изо всех сил сжимая ее запястье. – Кто рассказал тебе о событиях в Иоганнесбурге?

– Похоже, ты забыл, что каждую неделю я езжу в Ландердорп, Пит. Там я и услышала обо всем этом. Да-да, я услышала разговор о событиях в Иоганнесбурге на железнодорожном вокзале…

– И ты болтаешь на эти темы… по-английски? – Я… я только слушаю, о чем говорят другие.

– Англичане?

– И англичане тоже. Но в основном я прислушиваюсь к разговорам голландцев. – Хетта попыталась было освободить руку, но Пит еще крепче сжал ее запястье. – И вообще, мне почти ничего не известно…

– Однако ты считаешь себя вправе встревать в мужской разговор! Почему ты не рассказала об услышанном деду и брату? Почему ты решила скрыть это от них?

– Я ничего и не думала скрывать, – проговорила Хетта, с тревогой глядя на Пита: неужели он догадался, что она продолжала встречаться с Алексом?.. Может быть, он следил за ней? Нет, это было решительно невозможно: последнее время Пит почти не бывал в Натале.

– Не иначе как тот самый офицерик поведал тебе последние новости… – словно подтверждая худшие опасения Хетты, процедил Пит.

Хетта чуть было не проговорилась, но, вспомнив, что у Пита не может быть никаких доказательств, возмущенным тоном произнесла:

– Он не мог этого сделать хотя бы потому, что не знает нашего языка… К тому же он уехал из Ландердорпа.

– Так, значит, ты продолжала встречаться с ним?

– Напротив, я перестала встречать его возле ландердорпского вокзала и пришла к выводу, что его перевели в другое место.

– Ты моя суженая, Хетта Майбург, – прошипел Пит, – но знай: я не хочу иметь ничего общего с предательницей, заигрывающей с чужеземцами.

Стеенкамп плюнул на землю ей под ноги.

– Англичане не стоят даже моего плевка, – бросил он. – Они наши враги.

– Я прекрасно знаю, что это за люди, – произнесла Хетта, стараясь сохранить собственное достоинство.

– А я знаю, что это не люди. Они рядятся в красивые одежды, как бабы, их кожа мягкая и белая, потому что они прячутся от солнца. От них даже пахнет, как от женщин, – этот запах так же противен, как и они сами, бледные, изнеженные создания. У них даже нет бороды! Разве их можно назвать мужчинами?

Еще крепче сжав ее запястье, так, что она почувствовала страх, Стеенкамп продолжил:

– Пусть щеголяют в своих изысканных платьях, пусть гарцуют на своих стройных лошадках – недолго им осталось любоваться самими собой! Еще немного – и мы поставим их на колени, а потом – растопчем! Вот увидишь: во всей их «победоносной» армии не найдется ни одного солдата, способного проскакать целый день по нашей степи. Они будут погибать от зноя и жажды, а мы будем спокойно наблюдать за этим; они будут тонуть в наших реках; их тяжелая артиллерия завязнет в наших болотах, а их изящные лошадки через какую-нибудь неделю после начала боевых действий превратятся в живые скелеты, не способные носить на своих спинах всадников.

Пит начал трястись от возбуждения – его дрожь передалась Хетте, которую он по-прежнему держал за руку.

– Они хотят завладеть нашей землей – что ж, пусть попробуют! Они могут презирать нас и наш язык, но вскоре им придется разговаривать с другим собеседником—с нашей степью, и она заставит их раскаяться в своей гордыне! Эта земля принадлежит нам – такова воля Божья. Горе тому, кто попытается покуситься на наше достояние – он навлечет на себя Божий гнев.

Пит резко оттолкнул от себя Хетту и добавил:

– Горе этим чужеземцам и всем тем, кто посмеет якшаться с ними! Запомни хорошенько эти слова, женщина!

Не сказав ни слова на прощание, Пит вскочил в седло и ускакал. Хетта долго еще стояла во дворе, вглядываясь в темноту и потирая онемевшее запястье.

Необъятное небо простиралось над бескрайними просторами степи. Их маленькая ферма казалась затерянной точкой среди этой степи, расстилавшейся до самого горизонта. До Ландердорпа отсюда было четыре часа езды, а до фермы Стеенкампов – два с половиной. Там дальше проходила трансваальская граница. С другой стороны лежала обширная холмистая долина, сплошь изрезанная реками, – суровая земля, где редко встречалось жилье и где путник не мог рассчитывать на гостеприимство вплоть до дороги на Ледисмит.

Хетта смотрела в этом направлении – по щекам ее струились слезы. Холодная ночь сомкнулась вокруг нее, когда она быстро подошла к углу ограды, словно эти десять Шагов по направлению к Ледисмиту могли действительно приблизить ее к нему. На мгновение девушка прикрыла глаза, влажные ресницы сомкнулись, и она смахнула дрожавшие на них слезы.

Вот уже целых два месяца Хетта жила воспоминаниями о том несчастливом дне. Там, у Чертова Прыжка, она доверилась человеку с печальными глазами – глазами, которые оставались печальными вопреки напускной веселости его улыбки. Она полюбила этого доброго человека, чьи прикосновения были нежны, а слова честны. В течение нескольких недель она была свидетелем его возрождения к жизни, и причиной этого возрождения была она. В то утро он открыл ей свою душу, и она видела и его слабость, и его силу. Он был правдивым и любящим, как никто другой, и за это она полюбила его еще сильнее.

Но именно в этот день между ними встала холодная красавица в отороченной мехом одежде, носившая на руке кольцо, сиявшее в солнечных лучах. Это была настоящая леди, вроде тех, что Хетта видела в детстве в Ледисмите. Они носили светлые юбки, волочившиеся по земле, как будто пыль не могла пристать к ним. Хетте еще ни разу в жизни не доводилось встретить женщину с таким прекрасным лицом. Но черты его были безжизненны, как у статуи, стоявшей на окраине Ландердорпа.

С тех пор как Хетта уехала от тетки, жившей в Ледисмите, в ее жизни не было ни одной женщины, и ей не с кем было поделиться своими переживаниями.

Но переживания эти довлели над всеми ее чувствами, доставляя Хетте невыносимую боль.

В следующий четверг Ландердорп показался ей обезлюдевшей пустыней. Сначала она надеялась, что Алекс будет ждать ее в условленном месте – неподалеку от Чертова Прыжка. Но уже осталось позади ущелье, а он так и не появился на дороге…

Понадеявшись, что Алекс не смог выехать из поселка из-за каких-нибудь неотложных дел, Хетта долго слонялась по магазинам и складам, вздрагивая при виде каждой зеленой фуражки, пока не натолкнулась на молодого офицера в форме цвета хаки, который при виде ее широко улыбнулся и стал что-то быстро говорить. Смущенная, Хетта не сразу поняла, что это тот самый англичанин, который пытался задержать ее волов в день их знакомства с Алексом.

Офицер поведал ей, что лейтенант Рассел получил приказ уехать в Ледисмит, но сам он был отнюдь не против заменить товарища…

Хетта резко ответила по-голландски, что она не нуждается в его посредничестве и, развернувшись, пошла прочь…

Теперь, стоя на ветру возле деревянной ограды, Хетта с болью думала о том, как сильно изменилась она за эти месяцы: она бросила вызов всем традициям ее народа; она перестала верить тому, чему учил ее с детства Упа; она отказалась слепо верить тому, что говорили бурские мужчины, отказалась покоряться их воле, рискуя быть разоблаченной и жестоко наказанной, – и все это ради него одного. Ради англичанина.

Как легко ей было сейчас видеть всю правду! Как легко и как трудно! Теперь она могла наконец понять, что общего было во взглядах того красивого офицера в мундире цвета хаки и тех троих, что встретились на пути ее повозки, – седого военного и двух дам. Это было высокомерие. Да, англичане смотрели на буров свысока – они действительно считали себя выше их.

Это же высокомерие было присуще и Алексу, и, наверное, именно поэтому так быстро покорилась ему Хетта. Ее покорили тонкие черты его лица, каштановые пряди волос, стройность его фигуры… Разве могла она устоять, когда Алекс произносил своим глубоким голосом голландские слова, которым она его учила?

В тот последний день он говорил ей о той любви, которую она пробудила в его сердце, он говорил ей, что не находит слов, чтобы выразить свою благодарность. Он крепко обнимал ее, покрывая горячими поцелуями ее щеки… А потом он променял ее на высокое, стройное создание с серебристыми волосами. Он сошел с ее фургона и исчез навсегда, оставив Хетте лишь острое ощущение собственной греховности.

Вот уже в течение двух месяцев, глядя на деда и брата, она каждый раз испытывала чувство вины. Как посмела она усомниться в истинности учения старого Упы, как могла противопоставить себя почтенному главе семьи? Упа был прав. Она действительно уродилась не в мать, и при мысли об этом ей становилось еще стыднее.

Англичанин сказал ей, что войны не будет, но эти слова оказались ложью. Англичанин говорил ей о дружбе, а потом и о любви – но и это была ложь. Он ушел от нее, даже не обернувшись, и теперь Хетта прекрасно понимала, какова цена этому англичанину; ему и всем остальным его соплеменникам. Теперь она понимала, почему Упа говорил, что бурам не суждено жить в мире с британцами.

Хетта напряженно всматривалась в темноту. Скоро вспыхнет война. Скоро в этих бескрайних просторах, над которыми в поисках падали вьются стервятники, люди начнут проливать кровь себе подобных. Чистый воздух наполнится криками атакующих, предсмертными воплями умирающих; ее сородичи пойдут в бой за свободу и справедливость – и в их рядах будет ее любимый брат. При мысли о той опасности, которой подвергнется Франц, Хетта почувствовала боль.

«Холмы будут орошены кровью англичан, а вся степь будет усеяна их костями», – вспомнила она слова Пита, и при мысли об этом ей стало еще больнее. Неужели и он будет лежать среди этих трупов – никому не нужный, всеми забытый, с раной в груди и остекленным взором, устремленным в синее небо чужой земли?

«Алекс…» – прошептала она его имя, и из уст ее вылетело маленькое облачко пара. Снова на глаза ее навернулись слезы – две тяжелые капли скатились по щекам, которые когда-то он покрывал жаркими поцелуями… Он был солдатом и обязан был воевать, а ей, очевидно, будет так и не суждено узнать, выйдет ли он живым из этой страшной бойни…

Прислонившись к стене дома, Хетта попыталась понять, что же с ней происходит. Ведь он же обманул ее – в его словах не было ни капли правды. Он опустошил ее, вернувшись к своей суженой. Почему же воспоминания о нем так бередили ее душу? Почему она каждый день снова и снова возвращалась мыслями к их последней встрече возле Чертова Прыжка, заново переживая его объятия и поцелуи? И Хетта поняла, что ответ на эти вопросы скрывался в том выражении, которое приобрело лицо Алекса в минуту их расставания; она поняла, что призраки прошлого снова вступили в битву за его душу.

– Хетта! Светильник догорает. Возвращайся скорее, а то придется добираться до постели на ощупь.

Девушка обернулась – на пороге стоял Франц, держа в вытянутой руке керосиновую лампу. Она в последний раз посмотрела в сторону Ледисмита, вытерла слезы фартуком и направилась к двери.

– Ты замерзла, сестра, – ласково произнес Франц.

– Да, Франц, я действительно замерзла…

Они молча прошли к дверям своих комнат, так и не решаясь заговорить о наболевшем. Хетта зажгла свою свечу от его лампы и наконец проговорила:

– Знаешь, Франц, я часто думаю о том, как трудно бывает распознать волю Божью. Но исполнить ее – наш долг.

– Кому-то, наверное, легче выполнить этот долг, а кому-то – труднее, – уклончиво ответил Франц. – Спокойной ночи.

Оставшись одна в своей комнате, Хетта начала истово молиться. Она молилась в этот вечер не только о своей семье и о своей ферме, не только об изобилии плодов земных, но и о душе своей матери, на которую она, по словам Упы, была так не похожа. Она молилась о Франце и о себе самой – о том, чтобы Господь ниспослал им силу и мужество вынести предстоящие испытания. Никто был не в силах предотвратить войну, и ей было не суждено еще раз увидеться с Алексом. Он принадлежал своему народу, а она – своему.

* * *

Последние новости не сулили ничего хорошего. Английское правительство распорядилось прислать в Южную Африку десятитысячное подкрепление, причем половина солдат должна была прибыть из Индии, поскольку Индия была ближе к Наталю, чем Британские острова. Узнав, что на помощь им спешит столь «многочисленная» армия, солдаты ледисмитского гарнизона стали нервно посмеиваться, по слухам, численность бурских отрядов, сконцентрированных на границах Трансвааля и Оранжевой республики, составляла никак не менее пятидесяти тысяч человек… Если бы даже обещанное подкрепление успело добраться до Южной Африки до начала боевых действий, противник все равно имел бы почти троекратное преимущество. А если бы помощь запоздала – что было бы вполне логично – каждому защитнику форпоста британских сил в Натале пришлось бы сражаться с пятью бурами…

Английские солдаты не боялись опасностей, но Африка таила в себе что-то особенно страшное… Уже не раз в ходе военных операций на этом континенте у мужественных подданных Британской короны возникало ощущение, что сама Африка, сама ее земля вступает в противоборство с ними. Ветераны, воевавшие с зулусами, рассказывали, что по многу лет после окончания войны не могли отделаться от чувства, что «на каждом холме, в каждой горной расселине, под каждым деревом прячутся черные курчавые головы», а те, кто уцелел в страшной бойне при Маджубе, во всеуслышание клялись, что невзирая ни на какие приказы офицеров не пойдут воевать в горной местности – пускай эти безумные господа сами карабкаются на холмы, размахивая своими сабельками!

Впрочем, были среди английских военных и такие, которые с нетерпением ждали начала боевых действий. Ими двигало циничное желание сделать быструю карьеру, заняв место убитых товарищей. Откуда появилась у них уверенность в том, что именно старшие по званию, а не они падут жертвами неприятельских пуль, было совершенно неясно, но эти офицеры, полностью забыв о здравом смысле, предавались честолюбивым мечтаниям о чинах, наградах и, конечно же, богатых трофеях, с помощью которых им удастся расплатиться с долгами, оставленными дома, в старой доброй Англии.

Наконец, еще одна часть английских солдат смотрела на вещи трезво, прекрасно понимая, что Британия совершенно не готова к войне с бурами. Офицеры Королевских инженерных частей, которым только в июле было поручено составить карты окрестностей Ледисмита, скептически покачивали головами – за столь короткий срок и при столь ограниченных возможностях они могли предоставить командованию лишь черновики. Для того чтобы составить подробную карту такой страны, как Южная Африка, потребовались бы годы напряженной работы многочисленной команды топографов… Инженеры не скрывали от начальства своих сомнений, и начальство, отчаявшись в получении хороших планов местности, приступило к вербовке проводников среди местного чернокожего населения.

Артиллеристы мечтали, что на батареях появится чародей и, взмахнув волшебной палочкой, удвоит количество стволов и боеприпасов; кавалерийские капитаны срочно подыскивали подходящие конюшни для размещения и отдыха лошадей; пехотинцы мрачно всматривались в бескрайнюю степь…

Обеспокоенность военных давно уже передалась всем жителям Ледисмита, а в их числе и Джудит. Когда же из Иоганнесбурга вернулась миссис Девенпорт и стала рассказывать о том, что творится в этом городе, девушка поняла, что до роковой развязки остается совсем немного. Тетя Пэн поведала племяннице, что все английское население Трансвааля охвачено самой настоящей паникой; эвакуация, напоминающая бегство, шла полным ходом. Самодовольные голландцы открыто плевали под ноги «чужеземцам» и осыпали оскорблениями отходящие поезда с беженцами…

Даже полковник Роулингс-Тернер, человек хладнокровный и сдержанный, не пытался делать вид, что Северный Наталь находится в полной безопасности…

Поездка в Иоганнесбург вымотала миссис Девенпорт не только морально, но и физически. Джудит заметила, что тетка стала гораздо хуже выглядеть.

– Не волнуйся, девочка, – поспешила успокоить племянницу миссис Девенпорт, – мне просто нужно отсидеться в прохладной полутемной комнате и выпить чашку хорошего чаю.

Вечером Джудит и миссис Девенпорт, которая по-прежнему чувствовала себя неважно, хотя и старалась держаться бодро, дождавшись наступления прохлады, уселись в креслах возле открытого окна… Джудит с волнением ждала, когда же наконец тетушка задаст ей вопрос об Алексе – тогда ей пришлось бы рассказать всю правду о расторжении помолвки. Но пожилая дама была настолько поглощена развитием политических событий, что, казалось, напрочь забыла о личной жизни племянницы. Она могла говорить только об Иоганнесбурге.

– Англичане, – сказала она в заключение своего монолога, – гораздо лучше справились бы с управлением этой страной. Кто такие эти голландцы? Они слишком просты для того, чтобы заниматься политикой.

– Конечно, – кивнула Джудит. Она подумала в этот момент о той девушке, правившей фургоном. Действительно, именно своей простотой покорила она Алекса.

Пожилая женщина тяжело вздохнула:

– В конце концов, я ничего не имею против простых людей, но почему, почему они так ненавидят нас? Знаешь, Джудит, давно уже мне не было так тяжело, так противно, как во время этой поездки. Бурские женщины и дети смотрели на нас с такой злобой, что я благодарила судьбу, что рядом со мной полковник Роулингс-Тернер. Понимаешь, милая, я привыкла к тому, что мужчины – особенно в этих диких местах – могут быть грубы, жестоки, воинственны. Но женщины… По их глазам я поняла, что в случае чего и они возьмут в руки оружие и станут убивать нас, «чужеземцев». Возможно, тебе покажется, что я сгущаю краски, но если бы ты увидела этих женщин, тебе тоже стало бы не по себе.

– Слава Богу, что вся эта история, в которую ввязался Александр в Ландердорпе, осталась в прошлом. В противном случае все могло бы закончиться дипломатическим скандалом.

Наконец-то настал удобный момент, и Джудит решилась задать вопрос, утвердительного ответа на который боялась больше всего на свете:

– Тетя Пэн, скажи мне, пожалуйста, ты просила полковника Роулингса-Тернера перевести Алекса обратно в Ландердорп?

Миссис Девенпорт подняла брови:

– Мне даже не пришлось просить его, девочка моя. Как только я заговорила с полковником об Александре, он сам сказал мне, что весьма обеспокоен судьбой молодого человека. Он уверен, что Александру уготовано большое будущее, но для этого ему нужно найти себя. Полковник сказал мне, что как командир полка и друг его отца он просто не имеет права подвергать лейтенанта Рассела искушениям такого рода. – Миссис Девенпорт снова улыбнулась: – Мне было весьма приятно услышать, что полковник возлагает большие надежды на тебя, Джудит, – он считает, что ты сможешь благотворно повлиять на Александра.

Джудит набрала побольше воздуха и проговорила:

– В таком случае мне очень жаль, но я не смогу оправдать надежды господина полковника. Три дня назад я расторгла нашу помолвку.

Миссис Девенпорт в течение нескольких секунд молча смотрела на племянницу. После чего тихо проговорила:

– Я отказываюсь поверить в это. Что это на тебя нашло?

– Я не могла поступить иначе.

– Понятно, – произнесла миссис Девенпорт, поднимаясь с кресла и подходя к открытому окну, мимо которого маршировал очередной отряд солдат. – Выходит, все разговоры о том, что ты готова умереть ради любви к нему, – пустая болтовня?

– Видишь ли, тетя Пэн, для того чтобы брак оказался счастливым, необходимо, чтобы к этому стремились муж и жена, а не жена и ее тетушка, – дрожащим голосом выговорила Джудит. – Как ты сама неоднократно говорила, Алекс – сложный человек, и он совершенно не выносит, когда им пытаются манипулировать. Пойми, тетя, если раньше он относился ко мне без особой любви, но и без ненависти, то теперь он люто возненавидел меня, потому что считает, что это именно я виновата в его переводе в Ледисмит. Ему нет дела до возможных дипломатических инцидентов– он любит эту девушку.

– Смею предположить, что это не первая любовь в его жизни. Милая моя Джудит, пойми, пожалуйста, что такие молодые люди, как Александр, не женятся на крестьянских девушках.

– А я… я не собираюсь выходить замуж за мужчину, все мысли которого заняты другой женщиной!

– Если бы ты только знала, как я в тебе разочарована! – воскликнула миссис Девенпорт. – Вспомни, сколько молодых людей были у твоих ног. Ты очень красива. Я оставила тебя в Ледисмите с одной-единственной целью: чтобы ты заставила Александра забыть о других женщинах. Неужели ты не смогла справиться с этой задачей? В чем, в чем заключалась твоя ошибка, Джудит?

– В том, что я приняла его предложение с такой легкостью. Он счел меня холодной и бездушной.

– Неужели ты не могла опровергнуть это мнение?

– Но ведь это именно ты посоветовала мне вести себя подобным образом! – перешла Джудит в контрнаступление.

– Я?!

– Да, это именно ты убедила меня в том, что настоящая леди из высшего света должна держать себя так, а не иначе, что она ни при каких условиях не должна терять собственного достоинства.

– А разве я не говорила тебе, что достоинство и человеческая теплота вполне совместимы? Разве я не ругала тебя за твое поведение в Ландердорпе?

– Извини, тетя Пэн, но о каком проявлении теплоты может идти речь, когда чувствуешь себя униженной и оплеванной?

– Что ты несешь?! – воскликнула миссис Девенпорт, хватаясь за голову. – Главной целью всего этого путешествия на край света было помочь тебе найти путь к сердцу Александра. А теперь я слышу, как при первой же неудаче ты начинаешь говорить о полном отказе от своих планов.

– Это вовсе не «первая неудача», – решительным тоном возразила Джудит. – Я с самого начала видела, что все в нем восстает против брака со мной. В чем ты пытаешься меня убедить, тетя Пэн? Ты ведь сама видела его лицо, когда он говорил о ней!

– К сожалению, Джудит, я не видела его лица в этот момент – не то я высказала бы ему все, что я думаю по этому поводу. Но ничего, у меня еще будет случай поговорить с Александром начистоту. Уверяю тебя: после этого разговора обручальное кольцо вновь окажется на твоем пальце.

– Сегодня Алекс вернулся в Ландердорп, – бесстрастным тоном произнесла Джудит. – Ввиду обострения положения на границе было принято решение об усилении тамошнего гарнизона. Кто-то из старших офицеров вспомнил, что Алекс хорошо знаком с окрестностями поселка, и выбор пал на него. Сегодня утром я узнала обо всем этом от мистера Форрестера.

– О Боже! – вздохнула миссис Девенпорт. – Так вот оно что… Ты потеряла его, Джудит!

Некоторое время она молча смотрела вдаль, затем перевела взгляд на племянницу и продолжила:

– И как же ты собираешься поступить теперь? Надеюсь, ты понимаешь, что ни твоя мать, ни сэр Четсворт никогда не простят тебе этого. По всей Англии пойдут сплетни, что ты бросила жениха прямо накануне битвы; до конца своих дней тебе не удастся смыть клеймо бессердечной, жестокой женщины. О Боже, при одной мысли о том, что все наши труды пойдут насмарку, мне становится дурно… Теперь мне ясно, что я допустила непростительную ошибку: не надо мне было уезжать из Ледисмита и оставлять тебя одну…

– Нет, тетя Пэн, – мягко возразила Джудит, – ты поступила совершенно правильно. Слишком долго я полагалась на твою помощь, на твои советы. Пора мне самой позаботиться о своей судьбе. Ты говоришь, что я непостоянна в своих чувствах, что я готова отступить при первой же неудаче… Ты ничего не поняла, милая тетушка: именно потому, что я действительно люблю Алекса, я решилась на этот шаг – я освободила его от обязательства, возложенного на его плечи сэром Четсвортом. Если бы ты только знала, как тяжело мне было решиться на этот шаг! Но зато, по крайней мере, он стал хоть немного уважать меня…

– Понятно, – тихо пробормотала пожилая женщина.

Джудит склонилась над миссис Девенпорт и заметила, что ее тетушка словно внезапно постарела.

– Милая тетя Пэн, – проговорила она, – если бы ты только знала, как благодарна я тебе за то, что смогла приехать сюда.

– Может быть, я ожидала от тебя слишком многого, – устало проговорила миссис Девенпорт.

– Напротив, ты ожидала от меня слишком малого, дорогая тетя.

Теперь Джудит и миссис Девенпорт предстояло отправиться на поезде в Дурбан. Полковник Роулингс-Тернер заказал телеграфом два билета на корабль, отплывавший на следующей неделе, и посоветовал дамам добраться до порта как можно скорее. Миссис Девенпорт старалась выглядеть спокойной, но Джудит понимала, что тетушка очень взволнованна. Сама молодая девушка—с того самого момента, когда она возвратила Алексу обручальное кольцо, – ощущала в своей душе зияющую пустоту, и чувство это усугублялось тем, что ее разрыв с Алексом отразился на взаимоотношениях с тетушкой.

Каждый раз при мысли о неотвратимости войны Джудит содрогалась. Алексу предстояло попасть в эту бойню, и Джудит – несмотря на расторжение помолвки – ощущала себя одной из солдатских жен…

Накануне отъезда в Дурбан Нейл Форрестер предложил Джудит прокатиться верхом по городку и его ближайшим окрестностям. Девушка приняла это предложение, но при мысли о том, что она отправляется на прогулку с мужчиной, которого Алекс назвал самым подходящим кандидатом в ее супруги, она почувствовала приступ мигрени. Нейл Форрестер обладал теми безупречными манерами, которые отличали выпускников Итонского колледжа прошлых лет, и общаться с ним – после тяжелых словесных дуэлей с Алексом – было удивительно легко. Джудит была благодарна Нейлу за его ежедневные визиты, отвлекавшие ее от тяжелых мыслей о предстоящем возвращении в Англию.

Они ехали рысью по главной улице Ледисмита, когда Форрестер произнес:

– Взгляните на небо, мисс Берли, – ни облачка. Однако эта невыносимая жара свидетельствует о том, что скоро начнется гроза. Как вам кажется?

Джудит улыбнулась:

– Я не специалист в области метеорологии, мистер Форрестер, так что позвольте мне всецело положиться на ваши познания в этой области. Скажу одно: если гроза принесет свежий ветер и понижение температуры– пусть начнется как можно скорее.

Некоторое время они скакали молча, потом Джудит произнесла:

– Как странно: по возвращении в Англию мне предстоит перенестись из лета в зиму.

– Да, – кивнул головой Форрестер, – Англия так далеко отсюда…

Джудит с любопытством посмотрела на лейтенанта:

– Вы о чем-то задумались, мистер Форрестер? Скажите: вы скучаете по дому?

– Очень. Наверное, буковые деревья вокруг нашего старого дома выглядят сейчас просто сказочно. Как красиво в нашей усадьбе в сентябре!.. – Нейл посмотрел вдаль, на синие вершины холмов, и добавил – Не то что в этой дикой стране.

– Однако Алекс находит эту страну… – Джудит запнулась. – Он находит ее прекрасной.

– Это неудивительно, – проговорил Нейл, избегая взгляда Джудит. – Такой уж он человек – он не переносит каких бы то ни было ограничений. Наверное, именно приволье этой земли очаровало его… – Нейл замялся. – Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Я ведь почти не знаю Алекса.

– А я-то думала, что вы друзья. Разве это не так?

Форрестер ушел от прямого ответа:

– Такого человека, как Алекс, непросто понять. – Почувствовав, что эти слова могут быть истолкованы двусмысленно, он добавил: – Во всем полку не найти более меткого стрелка; я не позавидую тому, кто попробует выйти с ним один на один.

– Я слышала, что уже в семнадцать он стал чемпионом по стрельбе.

– Ах вот как! Это объясняет многое.

Разговор зашел в тупик. Молодые люди молча доехали до тенистой лощинки неподалеку от реки Клип, и Нейл предложил немного отдохнуть в этом месте. Джудит села на постланный Нейлом коврик, в то время как сам Форрестер присел подле нее, поджав одно колено и опираясь на вытянутую левую руку. Правой рукой он нервно сбивал верхушки травинок своим стеком… Было видно, что молодой офицер готовится сказать что-то важное. Наконец, собравшись с духом, Нейл откашлялся и произнес:

– Прошу заранее простить меня, если мои слова окажутся неуместными, но… я хотел бы спросить, что происходит между вами и Алексом. Он сказал… в общем, он сказал мне, что вы все хорошенько обдумали, и… К тому же вот уже несколько дней я не вижу на вашем пальце обручального кольца… Но с другой стороны, вы так много говорите о нем…

Форрестер наконец решился посмотреть ей в глаза, и Джудит сразу же узнала это выражение – ей уже неоднократно доводилось видеть его на лицах своих поклонников.

– Я просто хотел сказать, что буду очень скучать, когда вы уедете отсюда… Так что, если вы не будете против, я бы счел за честь писать вам… Разумеется, только в том случае, если помолвка действительно расторгнута.

Что могла она ответить молодому человеку – что все ее отношения с Алексом закончились, не начавшись? Что разговоры о нем давали ей иллюзорное ощущение того, что Александр Рассел по-прежнему остается частью ее жизни? Что только сейчас она осознала, что без надежды на его ответную любовь ее жизнь теряла всякий смысл?

– Мне будет очень приятно получить от вас письмо, мистер Форрестер, – ответила Джудит, подумав, что, вступив с ним в переписку, она сможет хотя бы косвенно узнавать новости об Алексе. – А я… я напишу вам, как выглядят буки, покрытые золотой листвой.

Ее ответ явно обрадовал Нейла.

– Вот и прекрасно! – воскликнул он. – Теперь я уже не буду так тосковать после вашего отъезда!

– Корабль, на котором мы отправимся в Англию, плывет из Индии, – переключилась Джудит на другую тему. – Полковник Роулингс-Тернер говорил, что на его борту прибудут в Южную Африку несколько кавалерийских полков. По-моему, все это так ужасно.

– Не волнуйтесь, – беззаботным тоном произнес Нейл. – Этим людям никогда не одолеть нас. О какой опасности может идти речь? Разве может толпа фермеров тягаться с самой сильной в мире армией?! – Перемена темы разговора разочаровала Нейла – он поежился. – Да, нам предстоит серьезное испытание. Видите ли, мисс Берли, они думают испугать нас своими бородами, но этим нас не возьмешь. Уверяю вас: если только буры действительно решатся напасть на нас, они вскоре пожалеют об этом. Хотя, конечно, мне бы очень не хотелось, чтобы эта война началась. Во всем нашем полку не найдется ни одного солдата, который горел бы желанием убивать штатских – а ведь именно таковыми являются, по сути дела, все эти буры.

– Алекс говорит, у них много винтовок и боеприпасов, – задумчиво произнесла Джудит. – Разве штатские ходят вооруженными до зубов?

Форрестер глубоко вздохнул:

– Алекс на все имеет свою собственную точку зрения. Его совершенно не впечатляют те славные победы, которые одерживал наш полк в прошлом.

– Допускаю, что буры вообще никогда не слыхали об этих победах, так что, по всей видимости, их они тоже не впечатляют. – Джудит сделала небольшую паузу и добавила: – Да, они едва ли слышали о ваших победах и при этом вооружены до зубов.

– Вооружены до зубов? И что же из этого? Да, они действительно умеют обращаться с огнестрельным оружием, но одно дело – охотиться на диких животных, другое – встретиться в поле с каре пехоты или отбить кавалерийскую атаку… – Вдруг, словно вспомнив, что разговаривает не с товарищем по полку, а с юной леди, Форрестер запнулся и, немного помолчав, проговорил:

– Извините, мисс Берли, я немного увлекся военной терминологией. Да и вообще, не стоит говорить на столь печальные темы… Давайте лучше поговорим о вас.

– Мне лично кажется, что разговор о войне намного интереснее, – вздохнула Джудит.

– Только не для меня. Джудит, мне… мне бы хотелось понять, насколько волен я могу быть в своих мыслях о вас… Как бы вам это сказать… Дело в том, что я давно уже понял, что вы – самая красивая из девушек, которых мне доводилось видеть в жизни… Но сознание того, что вы обручены с другим, накладывает определенные ограничения даже на мысли. – Форрестер нервно ударил стеком по высокой травинке. – В общем, мне просто хочется сказать, что на всем свете не найдется девушки прекраснее вас…

От этих слов Джудит захотелось плакать: ей вдруг стало ясно, сколь различным может быть отношение к ней разных мужчин. И снова Алекс оказался прав. Этот человек, Нейл Форрестер, был типичным представителем старой Англии с ее традиционными взглядами на взаимоотношения между женщиной и мужчиной. Да, наверняка многие девушки с радостью бы согласились выйти замуж за такого человека, как Нейл.

– Благодарю вас, – сухо бросила Джудит. – Не сомневаюсь, что недостаток ваших знаний обо мне будет восполнен теми письмами, которые я стану писать вам из Англии. Знаете, в письме человек иногда раскрывается в гораздо большей степени, чем во время разговора.

– Боюсь, что в таком случае мои шансы – ничтожны, – попытался пошутить Нейл. – Я никогда не был мастером эпистолярного жанра.

С каждой минутой Джудит становилось все тяжелее и тяжелее. Да, он был очень мил, этот галантный лейтенант, говоривший столь прозрачными намеками… Девушка вдруг поняла, что мир Южной Африки – и в особенности мир английских офицеров, проходивших службу в этих местах, – занял прочное место в ее душе… Она с ужасом подумала о предстоящем возвращении на родину – среди зеленых холмов Англии ей будет так остро не хватать этой выжженной солнцем земли, этих пыльных дорог, этого скрипа простых повозок… Да, она вернется домой, а Нейл, как и сегодня, будет каждое утро выезжать из ледисмитских казарм, Алекс будет ходить по единственной улице Ландердорпа… Жизнь в Англии вдруг показалась ей невыносимо скучной, и она поняла, что Африка покорила и ее сердце.

Они возвратились в отель к четырем часам, и Джудит пригласила Нейла на чай. Молодой офицер с радостью принял приглашение и остался ждать внизу, пока Джудит пошла наверх за тетушкой Пэн. Она застала миссис Девенпорт у себя в номере – пожилая дама сидела перед туалетным столиком и поправляла прическу.

– О Боже! – воскликнула миссис Девенпорт, услышав, что Джудит пригласила на чай лейтенанта Форрестера. – А я уже попросила прислугу принести чай наверх, прямо в номер.

– Твоя мигрень не прошла? – поинтересовалась Джудит.

– Не совсем. К тому же у меня появилась какая-то боль в груди. Думаю, причина моего недомогания – те раки, которых я ела на обед. Я ведь совсем забыла, что в названии нынешнего месяца есть буква «р»…

Джудит широко улыбнулась:

– Смею предположить, что эти правила совершенно не обязательно соблюдать в Южной Африке. Тут все наоборот – зимой лето, осенью – весна.

– Да-да, наверное, ты права, – тихо проговорила миссис Девенпорт и, к ужасу племянницы, медленно сползла с кресла и распростерлась на полу…

– Тетя Пэн?! – воскликнула Джудит, опускаясь на колени рядом с миссис Девенпорт. Несколько мгновений девушка была в полной растерянности – ей никогда не приходилось оказываться в подобных ситуациях… Но вскоре ей стало ясно, что надо срочно что-то делать. Подобрав подол платья, Джудит бросилась вниз по лестнице к Нейлу. При виде Джудит Форрестер тотчас понял: что-то случилось. Он мгновенно вскочил на ноги и бросился навстречу девушке.

– Скорее пойдемте наверх! – воскликнула Джудит. – Тете плохо: она упала в обморок.

Нейл стремительно схватил девушку за руку, которую она машинально протянула ему навстречу, и вслед за ней поспешил к лестнице.

– Ей очень плохо?

– Она еще дышит, но бледна как полотно, – забормотала Джудит. – О Нейл, какой кошмар! Я так боюсь за нее!

Форрестеру хватило одного взгляда, чтобы понять, что дело обстоит более чем серьезно: здесь была нужна помощь квалифицированного специалиста. Тотчас послали за местным врачом. Джудит ни на секунду не отходила от лежавшей на полу тетушки, а Нейл, как мог, пытался утешить девушку, сознавая, что слова его вряд ли смогут ее утешить.

Наконец прибежал доктор – он велел оставить его наедине с больной; примерно через полчаса он спустился в салон, где с нетерпением дожидались его Джудит и Нейл Форрестер.

– С вашей тетушкой случился тяжелый удар, – мягко, но вместе с тем очень решительно произнес доктор. – Для того чтобы больная оправилась от болезни, ей нужен покой и уход. Но предупреждаю вас: случай довольно тяжелый, и на выздоровление потребуется много времени.

Нейл был сама любезность: он делал все, чтобы хотя бы немного успокоить Джудит, находившуюся на грани срыва… Полковник Роулингс-Тернер, как всегда, показал себя истинным джентльменом: едва узнав о случившемся, он поспешил к сестре миссис Безант, у которой Джудит жила в то время, когда миссис Девенпорт ездила в Иоганнесбург, и попросил хозяйку еще раз предоставить гостеприимство юной леди. Сестра миссис Безант – вдова, повидавшая на своем веку немало невзгод и к тому же страшно тяготившаяся одиночеством, – не заставила себя упрашивать. Она охотно согласилась с полковником, что в такой ситуации девушку нельзя оставлять наедине со своими страхами. За сравнительно короткий срок пребывания в Ледисмите Джудит пришлось уже второй раз переезжать из отеля в частный дом, – в тот самый дом, где произошла ее размолвка с Алексом…

Нейл проводил девушку до ее нового пристанища, после чего возвратился в гостиницу, где лично проследил за упаковкой вещей обеих путешественниц и оплатил счет. Затем он отправился на телеграф и передал в Дурбан сообщение об отмене заказа на два билета на пароход…

Первые несколько часов после случившегося Джудит находилась в таком шоке, что не могла и думать о будущем. И только поздно вечером, оставшись одна в комнате, она задумалась над тем, что сказал доктор: «на выздоровление потребуется много времени»– это значит, не менее нескольких месяцев… А это означало, что до Рождества им было не суждено уехать из Ледисмита…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Безусловно, в мире больше нет такого места, где дожди могут идти в течение столь долгого времени», – подумал Алекс, выходя на крыльцо. На улице шел все тот же проливной дождь, который за несколько минут может промочить до нитки.

Он поднял воротник плаща и опустил капюшон. Алекс вздохнул, постоял пару секунд на крыльце и наконец решился. Он знал, что через минуту будет весь с ног до головы замызган грязью, предчувствовал, что промокнет насквозь и ему придется долго сушиться, что его комбинезон цвета хаки приобретет неповторимую грязно-серую окраску. Но делать было нечего – он вышел на улицу под проливной дождь.

Алекс постарался как можно быстрее идти по улице. Это было трудно, потому что дождь за неделю основательно размыл землю, и она напоминала теперь жидкую кашицу. Тем не менее он ступал по этой земле, меся грязь своими высокими сапогами.

Пройдя несколько ярдов по относительно твердой почве, Алекс свернул направо. Там была уже совершеннейшая грязь, к которой англичанину его происхождения было непросто так быстро привыкнуть. Но что делать – служба есть служба. Он посмотрел на серое деревянное строение у железной дороги и направился туда.

Он шел, погрязая почти по колено в этой жиже. «Видимо, я скоро так привыкну к той мерзкой погоде, что перестану обращать на нее внимание», – подумал Алекс и ускорил шаг. Он шел, чтобы сменить лейтенанта Марча на его ночном дежурстве. «Парень сильно обрадуется моему приходу», – подумал Алекс и еще прибавил шагу.

Как раз придет время завтрака, и он сможет пойти подкрепиться после долгого ночного дежурства. А Алекс сменит его. Сядет у окна и станет коротать время, глядя на струи дождя.

Он все равно шел довольно медленно, потому что сапоги увязали в плотной глине, размытой со всех сторон затяжным ливнем. Капюшон был прорван сбоку, и туда затекала вода. Так что через некоторое время Алекс изрядно вымок. Он нагибал голову и ежился, но не для того, чтобы остаться сухим – на это надеяться было бесполезно, – он просто пытался не допустить того, чтобы вода попала в глаза.

Идти было недалеко, но дорога стала труднее. Единственно, чем он мог себя утешить, так это тем, что остаток дня проведет под более или менее надежной крышей. Его не поставят в караул и, если не случится ничего экстраординарного, то весь день пройдет для него в сухом и спокойном месте. И это было неплохим утешением в такой отвратительный дождливый день.

По сравнению с прошлым дежурством такое дежурство, как сегодня, – просто отдых и праздник. Дело было в том, что и вчера и в прошлый четверг Алексу выпадала сомнительная честь стоять на посту под открытым небом. Он промок до нитки и стучал зубами, когда наконец его сменили.

У него была еще одна причина ненавидеть эти дежурства под открытым небом – он думал об этом, проходя по пустынной улице с закрытыми магазинами. Тоска по Хетте становилась сильнее, когда ему приходилось выходить на дежурство в холмы, у подножия которых простиралась бесконечная степь, скрывающая ее где-то в своих бескрайних просторах. Когда она уехала от него у Чертова Прыжка, степь поглотила ее до следующей недели, когда фургон, запряженный волами, опять маленькой точкой возник на горизонте. Где она была те семь дней, для него оставалось загадкой. Он на мгновение задержался, чтобы вытащить сапог из грязи, и, прищурив глаза, посмотрел на дальний железнодорожный полустанок.

Всего каких-то двести ярдов – и он у цели.

По дороге к полустанку он должен был пройти то место, где он впервые увидел ее. Она, стараясь не обращать внимания на приставания Гая Катбертсона, сидела в повозке, держась с таким достоинством!

Он проглотил комок, который каждый раз подступал к его горлу при воспоминании о том утре, когда он ушел от нее, а она осталась сидеть, не двигаясь с места, в своей обычной, исполненной достоинства позе. И как обычно все у него внутри болезненно сжалось. Он постарался, как мог, ускорить шаг, с трудом вытаскивая ноги из грязи и безнадежно поглядывая на тучи над головой. Но дождь и не собирался прекращаться. Он изучал этот дождь в течение многих-многих дней. Прошло уже четыре недели с тех пор, как он вернулся в Ландердорп. И с каждым днем он хотел видеть ее все больше.

С тех пор как он в последний раз был здесь, этот поселок заметно изменился. Все свидетельствовало о растущем напряжении между африканерами и англичанами. Тележки и повозки с продуктами заезжали сюда не так часто, как раньше. Многие лавки позакрывались.

В поселке работали лишь те магазины и лавки, хозяева которых симпатизировали британцам. Остальные свернули торговлю и куда-то исчезли. Голландские торговцы тихо закрыли свои заведения и, проснувшись однажды утром, жители поселка увидели, что их больше нет.

Алекс ждал се, но она тоже не приходила сюда больше. Слишком явным стал в эти дни разрыв между англичанами и бурами.

У него были только сведения о ней, полученные от Гая, который пересказал с ухмылкой ему то, что произошло в тот ужасный день.

По словам Гая, в ответ на его предложение занять место Алекса, она резко ответила что-то на голландском, гордо повернулась и пошла прочь с видом оскорбленной невинности.

Алекс отчитал Гая за его поведение, и с тех пор тот помалкивал об этом случае.

Алекс был близок к отчаянию все эти дни. Чувство облегчения и свободы, которое он ощутил, когда Джудит вернула ему это ничего не значащее для него кольцо, исчезло при возвращении в Ландердорп. Его любовь оставалась недосягаемой, и Бог знает, что она о нем думала. Она принадлежала ему так недолго, нить, связующая их, порвалась так внезапно…

А теперь вот началась война. Неделю назад буры заняли Наталь. Видимо, они предполагали, что поражение англичан неминуемо. Иначе разве бы они предъявили такой ультиматум?

Ультиматум был бы оскорбителен для любой мало-мальски уважающей себя державы. А для Британской империи, которая управляла чуть ли не половиной земного шара, то, что было написано в этой бумажке, звучало просто как неслыханная дерзость или издевательство.

В ультиматуме говорилось, что все британские войска должны тотчас покинуть пределы Южной Африки, прекратив сосредоточение вокруг границ Оранжевой республики. Те войска, которые только что присланы на подкрепление, должны быть немедленно отправлены обратно, а те, которые еще находятся в пути, должны тут же повернуть обратно прямо посреди океана.

Естественно, буры предполагали, что на ультиматум последует отрицательный ответ. Видимо, они намеренно прибегли к оскорблениям, чтобы принудить империю к ответным действиям. Буры рады были начать давно готовившееся ими наступление на британские позиции.

Многие буры, впрочем, не очень-то стремились начать войну и принимать участие в боевых действиях против Британской империи. У них не было никакого желания гибнуть за так называемую свободу и правое дело. У них были свои дела – пахота, уборка урожая и дойка коров, от которых их отвлекли африканские «военачальники».

Размышляя над возможным исходом начинавшихся боевых действий, Алекс дошел до небольшой деревянной будки у железнодорожной насыпи и вошел внутрь.

– А ты уже опоздал! Пять минут назад прибыл сержант Катлер и с ним пять солдат, – сообщил ему Кларксон Марч, зевнув и встав со стула, на котором сидел. – А я-то думал, что ты поторопишься, зная, что тебя дожидается парень, который не спал, между прочим, всю ночь.

Алекс улыбнулся. Он догадывался, что это сильное преувеличение. Кларксон Марч любил поспать и наверняка всю ночь проспал здесь, в караулке.

– Ладно, ладно, Кларксон, – миролюбиво сказал Алекс. – Иди и ешь свой завтрак. Он, наверное, окажется последним или предпоследним… Когда еще потом ты позавтракаешь, парень…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Алекса растревоженный Марч.

Алекс расстегнул мокрый плащ и сбросил его. Затем он повалился на табурет и посмотрел усталыми глазами на лейтенанта:

– Утром пришло сообщение, что Жубер взял Ньюкасл. Несколько тысяч вооруженных буров уже на пути к Данди. Отрезана телеграфная линия у Ньюкасла.

– Неужели? – вскричал Марч.

– В том-то и дело, – сказал Алекс. – Парень, который нам это сообщил, прискакал сегодня еле живой, так он торопился сообщить это приятное известие.

– Да, воистину приятное! – отреагировал Марч и стал надевать плащ. – А какие еще новости, Рассел? Что еще слышно?

– Что еще? – повторил Алекс Рассел, – буры держат теперь железную дорогу аж до Пинтера. Тебе понятно, что это значит?

Лейтенант кивнул.

– Следующие – мы, – упавшим голосом сказал он и надел фуражку.

– Именно так, – ответил Алекс. – Следующие на их пути – это мы.

– Но ничего, – сказал Марч. – Я надеюсь, что мы свернем им голову.

По крайней мере было необходимо это сделать. Данди занимал важное стратегическое положение. Это была военная база, расположенная на дороге, которая ответвлялась от основного Ледисмитского тракта у местечка Гленко и шла на северо-восток. Скорее всего буры туда и собирались направить свои основные силы. Следовательно, этот участок и необходимо было сейчас всеми силами оборонять от наступавших африканеров.

В Данди находилось около четырех тысяч британских военнослужащих, солдат и офицеров. Там были значительные запасы вооружения и боевой техники, но положение его было весьма уязвимым. Дело в том, что он находился недалеко от границы с Трансваалем.

С падением Ньюкасла, над Данди нависла серьезная угроза оказаться между двумя участками фронта и быть раздавленным наступающими бурами. Если бы Данди смогли зажать в тиски, то это стало бы немалой победой для армии африканеров.

Буры, подступившие к городу, прятались за холмами, и их не было видно ни ночью, ни днем.

Заняв таким образом наиболее удобную и наименее уязвимую позицию, буры приготовились к предстоящему сражению, не желая, однако, вступить в прямые и открытые боевые действия. Как и всюду, они и здесь придерживались тактики партизанской войны.

Буры открывали огонь по любой живой мишени, стоило только кому-нибудь пройти по долине в окрестностях города.

Проснувшись утром, англичане познакомились с этой необычной и непривычной для них тактикой. Такого противника трудно было вычислить, с ним было непросто иметь дело в силу его непредсказуемости.

Буры обладали удивительной мобильностью. Они передвигались на быстроногих конях, постоянно меняя дислокацию. Невозможно было различить издали их на фоне гор. Они носили одежду цвета хаки, которая сливалась с окружающей природой.

В скором времени буры начали и более активные действия. Они стали отыскивать британских офицеров и открывать по ним огонь, вызывая этим переполох в рядах англичан. Буры методично отстреливали офицеров одного за другим – благо их легко было различить по погонам и другим знакам отличия, присущим британской армии.

Переполох усилился, когда англичане, как всегда со значительным опозданием, решили подключить к боевым действиям свою артиллерию. Тяжеловесные пушки наконец заговорили. Они открыли огонь по противоположному холму, полагая, что там еще находятся позиции голландцев.

Однако те оттуда уже ушли, а их место заняли свои же, английские подразделения. В результате англичане стреляли по своим и из артиллерийского натиска получился один конфуз.

Битва при Данди продолжалась три дня. В результате англичане смогли отогнать буров на некоторое расстояние от стратегической базы и снова взять под контроль прилегавшие к городу холмы. Но какой ценой!

В этой битве погибло такое множество англичан, что офицеры просто диву давались, как это было возможно в войне со слабообученными бурами. Что касается буров, то те отступили с наименьшими потерями и рассыпались по окрестным селениям.

Но тем не менее судьба Данди была предрешена. Город не досчитался теперь многих тысяч своих доблестных защитников, в то время как у буров потери были минимальными. Это было естественно, ибо они, во-первых, заняли более удобную позицию, а во-вторых, не вступали в открытый бой, к чему привыкли англичане.

Таким образом финал этой кампании был неизбежен. На третий день, когда после повторного обращения к гарнизону города Ледисмита за помощью, в этой помощи было отказано, город Данди было решено сдать. Его сдали тихо и бескровно. Под покровом ночи те из британцев, кто остался жив после опустошительного нападения африканцев, без боя сдали свои позиции.

Они вышли из города не под барабанный бой. Наоборот, они ушли тихо и незаметно, так, чтобы буры не проследили маршрут отступления. Перед отступлением они отрезали телеграфные линии, чтобы те не достались противнику.

Тем временем Ледисмит еще ничего не знал о том, что произошло в Данди. Гарнизон со дня на день ожидал нападения буров.

Все утро Алекс провел в караулке, ожидая того, что за ним примчится нарочный и сорвет его в поход. Он был уверен, что буры находятся уже на подступах к городу.

Наступил день, но ни нарочного, ни буров видно не было. Раздосадованный, Алекс сдал дежурство сержанту Тёрнбеллу и вернулся к себе в казарму, чтобы немного перекусить.

К обеду дождь прекратился. На короткое время выглянуло солнце. Алекс вышел из казармы, проверил посты, заодно прогулялся по солнышку и снова вернулся в помещение. Там было тепло и сухо.

Он сел у окна и вытянул перед собой уставшие ноги. «Так ли ты устанешь, парень, – подумал он, – когда начнутся настоящие боевые действия».

Алекс никогда не участвовал в настоящих военных действиях. За всю свою недолгую службу в армии он не убил ни одного человека и не представлял себе, как он решится на такое.

В то же время он знал, что многие офицеры его полка рвутся в бой. Они были выходцами из семей с давней военной традицией. Этим парням не терпелось попробовать себя в деле, не терпелось доказать окружающим и в первую очередь себе, что они способны на геройство.

Алекс не был похож на них. Он не стремился к военной карьере, и у него не было жажды прославиться подвигами. Более того, ему не хотелось вообще принимать участия в боевых действиях.

У Алекса не было никакой неприязни к бурам, он не собирался с ними воевать. А подумать о том, что он может убить кого-то из этих трудолюбивых землепашцев, ему было вообще страшно. Ведь у каждого из них есть семья – жена, дети. И вот этот человек, который является опорой своей семьи, может быть убит им, Алексом!

Ему было страшно даже подумать об этом.

Кроме того, у него была еще одна причина опасаться убить какого-либо бура. Тщетно он старался подавить в себе эти мысли. Глядя на поднимающийся от опустевших мостовых туман, на пар, курящийся над жестяными крышами бараков, на змеевидную по направлению к Чертовому Прыжку дорогу, он вынужден был признаться себе в том, что сквозь черты лица любого бура, с которым ему придется сражаться, будут проступать для него черты Хетты. Среди его противников был и ее брат. Ведь и его могли убить в предстоящей битве! Что, если из-за убитого пулей Алекса человека, там, в степи, будет плакать какая-нибудь темноволосая девушка? Он стал дорисовывать себе эту картину. Каждый раз, убивая врага, он будет повергать в безутешное горе какую-нибудь девушку, или женщину, или ребенка. Какая-нибудь ферма лишится пары мужских рук, и поднимется еще одна волна неутолимой ненависти к британцам.

А что, если он сам погибнет? Он ведь так мало успел сделать за свою короткую жизнь! Но кому какое дело, если эта бесполезная жизнь оборвется слишком рано? А может быть, он уже и умер наполовину в тот день, на Вестминстерском мосту? После этого он был вынужден взять в руки оружие. Ради кого? Ради себя или ради отца? Он ломал над этим голову в течение нескольких минут, но так и не нашел ответа. Да это и не имело значения. Победа осталась за отцом.

Он попытался отогнать от себя эти мысли. Такие дурацкие фантазии были совсем не в его духе. Но тем не менее он не мог прекратить об этом думать. Его отец будет сожалеть о его гибели только потому, что в этом случае он не сможет исполнить того, что должен был сделать Майлз. В конце концов, смерть в сражении, быть может, отчасти оправдала бы Алекса в глазах отца. А если бы он, умирая, спас чью-нибудь жизнь, то это, быть может, поставило бы его вровень с братом. Рот Алекса искривился в улыбке. Если ему и предстоит быть убитым, то это наверняка произойдет как-нибудь по-дурацки. Например, обезумевшая от страха лошадь зашибет его копытом по голове. Алекс помрачнел. Его товарищи-офицеры вряд ли поставят ему памятник. Слабаков не увековечивают в камне и не вспоминают за общим столом.

А Джудит Берли? Она-то вообще не будет печалиться. Правда, может быть, ее немного огорчит то, что ей не будет полагаться наследство как его вдове. Он прищурился – мысль о ее дивной, чистой красоте заслонила для него на мгновение жестяные крыши и грязную дорогу. Помани она пальцем – и любой будет валяться у ее ног. Да она и сейчас, наверное, окружена толпой поклонников, там, в Англии. Он до сих пор не мог понять, что заставило ее претерпеть столько лишений ради того, чтобы приехать сюда, к нему. Разве что она надеялась, что он поведет ее к походному алтарю?.. Но он ведь не был таким уж денежным мешком… В его полку были люди и богаче его. Он продолжил свои размышления. Тетушка Пэн, может быть, проронит слезинку или две. Тетушка Алисия будет проливать потоки слез, но все лишь напоказ или для того, чтобы оправдать себя в собственных глазах. Его сердце болезненно сжалось, и он, как бы очнувшись, снова понял, что находится в Ландердорпе.

А Хетта? Она ведь любила его когда-то. Если бы она не ненавидела его теперь, если бы она не считала его лжецом и подлецом, если бы она воспринимала его таким, какой он есть, и не считала его врагом, была бы она опечалена его смертью? Может быть. Но он-то никогда об этом не узнает. Он весь взмок. Должен же быть кто-нибудь, кто печалился бы о нем?

– Бу-у! – прогудел кто-то ему в ухо.

Алекс непроизвольно вздрогнул и потянулся к кобуре, лежавшей на стуле.

Гай Катбертсон хохотал, довольный своей шуткой.

– Ты здесь задремал, старина, – сказал он ласково. – Благодари Бога, что я не голландец, не то валялся бы ты сейчас с перерезанной глоткой.

Сердце Алекса бешено колотилось.

– Когда же ты наконец повзрослеешь, Гай? – с укоризной произнес он.

– Поумнею когда-нибудь, если не паду смертью храбрых на поле боя, – отбрил Гай. – Ты, кажется, в печали, старина. Знаешь, тебе нужно быть осторожнее.

– Отстань! – огрызнулся Алекс. – Ты повторяешься.

– Молчу, молчу, – замахал руками Гай. – Я забыл, что у тебя в неприятельском стане была бабенка.

Алекс вскочил на ноги и схватил Гая за ворот:

– Слушай, ты, ублюдок, если ты сейчас же не заткнешься, я тебя проучу как следует!

Гай выглядел растерянным. Он извинялся, расправляя воротничок, который Алекс отпустил.

– Я, прости, немного увлекся, – сказал он. – Собственно говоря, я пришел, чтобы пригласить тебя выпить рюмочку сегодня вечером. Скоро уже будет темно хоть глаз выколи, и ни один нормальный человек не отважится пойти на врага в такое время суток. Военные действия, сам знаешь, должны начинаться рано утром, – добавил он, пытаясь выдавить улыбку. – Ну так как насчет выпивки?

Алекс был натянут, как струна. Он еще не остыл от столь внезапно охватившего его гнева. Гай настаивал, и постепенно гнев Алекса утих, и он согласился.

– Да, хорошо, – сказал он тихо. Они пошли в свою крошечную столовую и скоро совершенно забылись, обсуждая игру в поло. Они не думали о войне – она еще не добралась до них.

Как Гай и предсказывал, буры перешли в наступление в предрассветный час, застав маленькое ландердопское подразделение врасплох.

Так как на север были посланы пикеты и охрана этого направления была усилена, то тем, кто не стоял в эту ночь на посту, было приказано спать в полном обмундировании, приготовив оружие к бою.

Алекс лежал на своей койке, свесив ноги в ботинках. Его кобура висела на спинке стула. Его охватило такое беспокойство, что он не мог заснуть. И он провел полночи, прислушиваясь, не возвращаются ли верховые пикеты и не раздаются ли где выстрелы часовых, предупреждающих о приближении врага. Но вокруг стояла какая-то особенная тишина. Он задремал, но ненадолго, и только решил снять гимнастерку, надеясь, что это поможет ему заснуть, как вдруг сердце его бешено заколотилось: он услышал характерный треск ружейной стрельбы на улице.

С внезапно пересохшим от волнения горлом он инстинктивно вскочил на ноги, схватив портупею и застегивая ее вокруг пояса, одновременно в спешке пытаясь всунуть ноги в ботинки. Натягивая их и пытаясь успокоиться, он лихорадочно обдумывал ситуацию. Звуки стрельбы доносились с юга—с железной дороги на Ледисмит. Буры, по-видимому, окружили маленькое депо и стали наступать оттуда, зная, что силы англичан сосредоточены на севере, где, вероятнее всего, ожидалось их наступление. А это означало, что буры были на холмах всю ночь!

Схватив свой тропический шлем, Алекс выскочил на улицу. Он не испытывал в этот момент никаких чувств, кроме гнева на то, что никому не пришло в голову предусмотреть такой маневр со стороны противника. Капитан Бимиш и два других офицера ландердорпского подразделения, в том числе и Гай Катбертсон, решили, что войска буров, заняв железнодорожную станцию в Ньюкасле, будут продвигаться вдоль железной дороги. Такой тактики обычно придерживались сами англичане, когда им необходимо было продвигаться по незнакомой местности в чужой стране. Железная дорога служит самым надежным путеводителем к следующему населенному пункту, а кроме того, она обеспечивает легкий и простой доступ к снабжению и подкреплению войск.

«Проклятые болваны!» – ругался про себя Алекс, награждая и себя самого нелестными эпитетами. Бурам вовсе не нужно было следовать вдоль железной дороги в стране, которую они знали как свои пять пальцев, а их подкрепления были разбросаны по всей южноафриканской степи на фермах их собратьев.

Расплывшаяся было после дождя грязь схватилась достаточно твердой коркой, так что он смог сравнительно быстро добежать до бараков, где располагались его подчиненные. Быстро светало, и его глазам отчетливо предстала драма, которая начала разыгрываться в сером предрассветном тумане. Теперь, когда он оказался на открытом пространстве, стрельба, казалось, была повсюду вокруг него. Он понял, что она ведется с тем, чтобы вызвать панику среди обороняющихся. И она достигла цели. Из бараков доносились выкрики сержантов, пытающихся навести порядок среди растерявшихся солдат; их напряженные голоса звучали громче, чем обычно, в несколько раз.

Завернув за угол у конюшен, Алекс чуть было не угодил под копыта лошадей, на которых с устрашающими криками выезжали кавалеристы, с таким видом, как будто они уже схлестнулись с врагом. Огни из конюшен бросали отблески на улицу, освещая эту картину и придавая ей совершенно нереальный вид. Лошади, оставшиеся в конюшне, нервно ржали, стремясь вырваться на волю к своим собратьям.

Возле казарм Алекс ускорил свой шаг. Люди в униформе цвета хаки, на ходу застегивая обмундирование, высыпали на улицу; сержант Тёрнбелл покрикивал на них.

– Направь их скорее к железной дороге, – крикнул ему издали Алекс, – главное – сохранить там склады.

Сержант обернулся на голос и в этот момент упал, скошенный пулей. Алекс подбежал к нему. Тёрнбелл лежал без движения.

Вокруг него сразу столпились солдаты, потрясенные тем, что произошло.

– Постройте солдат, – приказал Алекс капралу, который стоял остолбенев, как и все остальные. – Берите их под свое командование и – к железной дороге! Да быстрее!

Он командовал резким и отрывистым голосом, охрипшим от волнения при виде этой мгновенной смерти. Солдаты быстро построились и бегом направились в сторону железнодорожных складов с оружием.

Он побежал дальше. Буры, как оказалось, были ближе, чем он предполагал. Видимо, они смогли снять часовых и устранить дозоры, состоявшие, как правило, из небольшого числа человек, и войти в предместье города с юга.

На железнодорожном полустанке царил еще больший беспорядок. Лейтенант Марч пытался выстроить своих солдат для защиты станции и складов от атаки неприятеля.

Он ответил кивком на слова Алекса о том, что его люди идут на помощь. Люди Алекса появились одновременно с капитаном Бимишем, который, по своему обыкновению, первым делом, остановившись, стал тщательно расседлывать свою лошадь.

Расседлав ее, он сразу отменил приказания Марча, распорядившись, чтобы Алекс и Марч выстроили своих людей вдоль линии с двух сторон.

– Было бы разумнее сосредоточить наши силы на защите складов, – запротестовал Алекс.

– Наша цель – воспрепятствовать их продвижению на этом направлении, – отрезал капитан. – Выполняйте!

Скрипя зубами, Алекс отошел от капитана и велел своим людям следовать за ним до сигнальной будки, где они должны были занять оборону.

Казалось, перестрелка вдалеке стала тише. Но крики и смятение еще не утихли.

Они двигались в безмолвии, маленькая кучка разуверившихся во всем мужчин с расширенными от страха глазами. Они были в таком напряжении, что каждый маленький камешек, вылетевший из-под ботинка во время их продвижения вдоль путей по направлению к открытой степи, заставлял их взводить курок ружья. Алекс вытащил свою саблю из ножен. По мере того как они приближались к сигнальной будке, сердце его колотилось все чаще, он чувствовал, как его ноги слабеют. Занималась заря, и он нервно сглотнул, потому что в ее свете ему всюду чудились неясные тени. Теперь можно было различить, где трава была зеленой, а где высохшей, а минутой позже стал виден фундамент сигнальной будки.

Оборачиваясь назад, чтобы призвать своих людей к осторожности, он вдруг замер от неожиданности; дыхание его перехватило: словно из-под земли выросшие буры растянулись длинной цепью с правой стороны железнодорожных путей. Бородатые, одетые в плащи и бриджи грязно-коричневого цвета, в фетровых шляпах с опущенными полями, они держали в руках ружья, целясь прямо в Алекса и его людей.

– Смотрите, сэр! – послышался чей-то возглас. Алекс обернулся и увидел другую цепочку – слева.

Их, по-видимому, было не менее полутораста человек, а это значило, что на каждого бойца из отряда Алекса приходилось пятеро противников. И если буры откроют огонь, то после первого же их залпа в живых не останется ни одного англичанина.

Началось молчаливое противостояние – смертельная пантомима, которая в конце концов придала Алексу уверенности в том, что буры не собираются устраивать им поголовную бойню.

– Что будем делать, сэр? – спросил Алекса капрал одними губами.

Алексу в этот момент почудилось, что он снова где-то там, в детстве, на том страшном озере, и худая иссохшая рука тянет его в воду.

Но голос капрала вернул его в действительность, и он встрепенулся.

– Мы окружены, капрал, – сказал он потухшим голосом и, медленно вложив саблю в ножны, протянул ее эфесом по направлению к бурам. Один за другим солдаты бросали свои ружья на землю, с каменными лицами наблюдая за тем, как бородатые люди приближаются к ним.

Единственным местом, достаточно просторным для содержания большого количества пленников в таком городишке, как Ландердорп, был скотный двор. Офицеров отделили от рядовых, поместив их в закрытый загон для взрослых и наиболее агрессивных быков. Это, по-видимому, забавляло буров, в некоторых из которых британские солдаты узнавали торговцев и фермеров, приезжавших в Ландердорп в былые времена. Они смеялись и обменивались шутками на своем гортанном языке, загоняя офицеров в клетку взмахами своих широкополых шляп.

При сдаче Ландердорпа погиб капитан Бимиш. Он безрассудно, хотя и героически, защищал свой участок железной дороги и был подстрелен каким-то буром. Гай Катбертсон был легко ранен в руку. Кроме сержанта Тёрнбелла и солдата-часового, который пытался закрыть ворота караулки перед наступающим врагом и был убит на месте, убитых не было. Имелось еще четверо легко раненных. Здесь, на скотном дворе, были собраны остатки гарнизона, неопытные юнцы, половина из которых не сделала в жизни еще ни одного выстрела.

С утра было жарко, а к полудню жара стала невыносимой. За это время привели новых пленников, присоединив их к их товарищам.

Северные пикеты, не зная о том, что Ландердорп взят бурами, храбро сражались, но пали под натиском врага.

Ближе к вечеру несколько солдат увели под стражей для того, чтобы они приготовили еду, и через некоторое время ее доставили в оловянных котелках, одинаковых и для солдат, и для офицеров; ложка была единственным столовым прибором, которым полагалось есть их содержимое.

Алекс не дотронулся до еды. И никто из офицеров тоже – молчаливые и разобщенные, погруженные в свои мысли мужчины были подавлены всем тем, что произошло за какой-нибудь один предрассветный час. Но ни один из них не был так близок к отчаянию, как Алекс.

Целый день он стоял, глядя в сторону Чертова Прыжка. Всю жизнь ему приходилось страдать.

Он не мог понять, почему Бог оставил его в живых и вместо него утонул его старший брат Майлз. Почему Бог допустил, чтобы Майлз утонул, жертвуя своей жизнью ради него, Алекса?

Если кто-то из них должен был погибнуть, то почему именно Майлз? Он слышал, как отец много раз повторял этот вопрос.

Почему он должен один нести на себе эту непосильную ношу – наследие рода? Он пытался, видит Бог, он пытался выполнить эту задачу, но не смог стать преемником Майлза. А когда он пытался протестовать, то опять потерпел неудачу. Он прекрасно помнит тот день, когда отец в своем кабинете предъявил ему ультиматум: либо служба в армии и женитьба, либо лишение его наследства и отцовское проклятие.

Он бы вынес службу в армии, с ее железной дисциплиной, если бы ему было позволено жениться на той, которую он любит. Но Элисон была выброшена из его жизни, а взамен он получил холодную добродетельную леди из приличной семьи.

Да, даже Джудит Берли можно было бы вытерпеть, если бы он имел возможность ухаживать за ней. Ни один мужчина не мог оставаться равнодушным к ее красоте, и временами ему хотелось разбить этот ледок неприступности, которым она была скована, словно панцирем; он хотел заставить ее покориться в его объятиях. Но его пыл угасал, стоило ему вспомнить, почему она согласилась выскочить за него замуж. Девушка, которая хочет выйти замуж за человека, которого она совсем не знает, в обмен на деньги и положение в обществе, была в его глазах лишена привлекательности.

Он сжал руками рельсы при воспоминании о золотистой загорелой коже на лице Хетты – воспоминании, которое заставило его еще глубже ощутить всю горечь его поражения. Он любил ее: ее любовь и теплота вернули его к жизни, они дали ему уверенность в себе. В течение восьми недель он чувствовал себя человеком, сбросившим с себя кандалы, – человеком, который заслуживал того, чтобы быть спасенным от смерти под водой. Он был щедрым и хотел отдавать, а она жаждала получать то, что он давал ей, и отдавала сама. Наконец-то после долгих, долгих лет ожидания появился человек, которому был нужен именно Алекс Рассел, а не копия Майлза и не счет в банке.

Они вырвали ее у него: Джудит, полковник и отец, с его требованием покорного покаяния. Но он вернулся в Ландердорп, полный решимости. Он решил уйти в отставку из полка, наняться на работу на железной дороге, чтобы, заработав некоторую сумму денег, жениться на Хетте. Он поселится в Южной Африке… и пусть катятся ко всем чертям и отец, и родная Англия!

Его голова склонилась еще ниже от нового приступа отчаяния, он уперся лбом в руки, сжимавшие рельсы. Он опоздал! Демоны жадности и нетерпимости восстали и вырвали ее из его рук – слишком поздно пытаться вернуть ее, слишком далека она, чтобы он смог хотя бы немного исцелить ту боль, что исказила ее черты, когда она уходила от него.

Он долго оставался в таком положении, предаваясь мучительным воспоминаниям о прошлом, пока мысли о настоящем, еще более угрожающем, не вернули его к действительности, словно удар грома. Еще только вчера он размышлял об осложнениях в ходе предстоящей битвы, но ни одно из них не казалось ему возможным. Даунширский полк был славным полком, и, как это ни странно, он тоже ощущал гордость за свой полк, когда сегодня утром вскочил со своей койки. И вот, всего через какие-то две недели после начала войны, он попал в плен. Он не сражался отчаянно перед тем, как его взяли в плен. Его тело было совершенно невредимо, а его форма – чиста и не запачкана ни грязью, ни потом тяжелых военных трудов. Сабля, которую он протянул им, никогда не была в деле; пистолет не сделал ни одного выстрела.

Он еще сильнее до боли в пальцах вцепился в рельсы, когда заметил, что голос дьявола нашептывает ему, что достаточно только броситься на врага, и все будет кончено. Он родился неудачником; какой ему смысл и дальше цепляться за жизнь?

Подняв голову с тихим стоном, он постепенно очнулся от своих мрачных мыслей и в этот момент заметил человека, стоявшего прислонившись к деревянному частоколу в нескольких ярдах от него и сверлящего его пристальным взглядом. Это был, несомненно, командир отряда буров – о чем можно было судить по его одежде, напоминающей униформу. Тем не менее на голове у него была мягкая шляпа, какую носят фермеры, а его черные волосы и борода росли в беспорядке. Его светло-зеленые глаза смотрели на Алекса с ненавистью и презрением, и, сам не зная почему, Алекс вдруг понял, что эта ненависть относится именно к нему, и ни к кому другому.

Хетта чуть не уронила бутерброд, который держала у рта. Она услышала голос Франца. Тот весело приветствовал старого Джонни у ворот.

Франц отсутствовал дома почти целый месяц, с тех пор как уехал вместе с Питом. Она выбежала им навстречу. Франц обнял ее, а Пит положил тяжелую руку ей на плечо.

– С нами сейчас Бог, – сказал ей брат.

– Бог всегда с нами, – резко поправил его Пит, – он указал нам время, когда нужно было поднять восстание против наших поработителей, и время это было выбрано безошибочно.

Пит провел рукой по плечу Хетты. Ей стало неприятно от этого прикосновения.

– Они уже бегут от нас, – продолжил Пит. – Они разбегаются, как зайцы. Либо трусят и сдаются в плен при первом нашем появлении.

– Что, все кончено? – не веря своим ушам спросила Хетта, вопросительно взглянув на брата.

Франц устало и печально улыбнулся и покачал головой.

– Ландердорп теперь – наш, – объяснил ей Пит, – мы его взяли четыре дня назад.

– Но разве он раньше не был нашим? – удивленно спросила Хетта.

Мужчины усмехнулись, но ничего не ответили на этот детский вопрос.

– Пойдемте, я накормлю вас ужином, – сказала она, – сегодня у нас полно мяса.

Они вошли в дом. Франц бросил куртку на скамью и вопросительно посмотрел на сестру.

– Ну как, все нормально? – спросил он, тяжело опускаясь на лавку.

– Все в порядке, – кивнула Хетта и прошла к плите, чтобы подогреть тушеное мясо.

Она не стала рассказывать брату подробности их житья за этот месяц. Она не стала говорить ему про жучка, который съедал урожай кукурузы на корню, она не стала говорить про каких-то шустрых воришек, которые как-то догадались, что на их ферме нет сейчас хозяина, и стали сдаивать коров во время выпаса. Она не стала расстраивать его, говоря, что жизнь на ферме, где живут только старик и молодая девушка, очень тяжела.

Упа услышал голоса в доме и, пыхтя и отдуваясь, вышел из сарая, где принимал роды у коровы. Он не тратил лишних слов на приветствия и по выражению его лица нельзя было догадаться, как он рад видеть внука.

– Вот, никак не может разродиться, – озабоченно сказал он, указывая головой на дверь сарая, – пошли, поможешь, Франц.

Франц с радостным видом встал и пошел к выходу вслед за стариком. Хетта порадовалась за брата – было видно, как ему приятно вновь вернуться домой и заняться тем единственным делом, которое он знал, умел и любил.

Дверь за ними закрылась, и дом погрузился в молчание. Хетта возилась у плиты и совсем забыла о присутствии Пита.

– Вот только об этом он и думает, – наконец сказал Пит, привлекая ее внимание. – Скотина да навоз.

В его тоне слышалось презрение. У Хетты испортилось настроение, которое раньше было таким радостным и праздничным, потому что она снова видела в доме брата. Она повернулась к Питу.

– Но ведь он фермер, – смотря на него сказала она. – Если корова погибнет при отеле, то для него это будет большой потерей.

Она обтерла руки куском материи.

– Нелегко жить на ферме без хозяина, – продолжила она. – Все время идут дожди, которые размывают землю и губят молодые растения. Чернокожие воруют скот по ночам. Мы не ели мяса уже две недели. Вам повезло, потому что вы появились как раз тогда, когда я удачно поохотилась.

Она в упор посмотрела на Пита.

– А старик на что? – спросил Пит, лениво зевая. – Он и должен ходить на зверя, а ты должна сидеть дома и заниматься хозяйством, как все другие бурские женщины. Никто из них не жалуется…

– А вы что, спрашивали всех? – взорвалась Хетта. – Откуда вы можете знать про нашу женскую долю? А Упа – старик, и он стареет с каждым днем. На ферме должен работать кто-то молодой и здоровый.

Он оглядел ее с ног до головы и сказал:

– Ты молода и сильна. У тебя прекрасное тело – тело настоящей бурской женщины.

Хетте стало не по себе от его взгляда, и она отвела глаза.

Она повернулась к нему спиной, пытаясь уйти от него, но он обхватил ее сзади.

– Тело моей женщины, – прошептал он ей на ухо, прижимаясь к ней. – Ты будешь моей, Хетта, обязательно будешь!

Она онемела и не сопротивлялась его грубым ласкам.

– Мне нужна женщина, – прохрипел он. – И ты ею будешь, слышишь? Но не сейчас, погодя, – добавил он, снова садясь за стол. – Перед тем как послужишь мне, ты послужишь нашему общему делу, ладно?

На следующее утро она скакала в Ландердорп. Она не была там уже два месяца, с тех пор как голландские торговцы ушли из поселка. Чем ближе она приближалась к нему, тем более сладостные воспоминания просыпались в ее душе.

Ехала она долго. Когда она подъехала наконец к железнодорожной станции, ее поразило то запустение, которое царило там. Во дворе валялись моторы, инструменты и пилы, они даже не были прикрыты брезентом от дождя.

Она подъехала к скотному двору и спешилась, привязала лошадь у почты и перешла улочку. Напротив, на скотном дворе, в загонах содержались пленные англичане. Их было много, и она не сразу увидела Алекса.

Но вот она обратила внимание на меньший загон сбоку. Там содержались офицеры. Она сделала несколько шагов и тут же увидела Алекса. Его красивое лицо она узнала бы из тысячи других.

– Доброе утро, – сказала она ему, когда Алекс тоже ее заметил.

Он побледнел и стал нервно разглаживать складки на своей одежде.

Она сделала несколько шагов вперед. Алекс смотрел на нее и улыбался. Она видела этот небритый подбородок, эту грязную одежду… Это было так непохоже на него, Алекса.

– Ты вернулся… – прошептала она, – зачем?

– Затем, что я не могу быть твоим врагом, – так же шепотом ответил он, – я тебе это уже говорил.

Ее рука коснулась его руки. Их руки встретились.

– Но я должна быть твоей, – сказала Хетта. – Твоя армия окружена, и Ледисмит – в осаде. Меня послали сказать это тебе.

У Алекса перехватило дыхание.

– Кто… Кто послал тебя?

Вся ее сущность протестовала против тех слов, которые она собиралась произнести. Но она заставила себя выговорить эти слова.

– Это мой народ—буры… Твои враги…

Часть вторая

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Джудит глядела вслед только что отбывшему с маленькой ледисмитской станции поезду. Он набирал скорость, углубляясь в вельд по одной из железнодорожных веток.

Джудит чувствовала, что это волнующее мгновение навсегда останется в ее памяти. Дорога к перрону опустела, и это усилило мрачное впечатление, которое произвел на Джудит этот отъезд.

Она стояла в тени навеса над платформой и смотрела на повозки, которые тряслись мимо станции по дороге из Ледисмита в Интомби – городок в нескольких милях к югу. Шум и стук колес поезда, шипение пара, хлопанье дверей, взволнованные голоса – все это стихло, уступив место приятному для слуха, по такому безысходному молчанию.

Затих и легкий ветерок, который поднял уходящий поезд, и только мухи звенели в раскаленном воздухе. На лбу у Джудит выступили капельки пота. Она взъерошила рассеянным движением свои густые волосы, все еще следя за ходом поезда, который к тому времени был уже далеко в степи, – отличная мишень для бурских стрелков.

Прищурившись от солнца, она бросила взгляд на холмы, которые подковой выстроились вокруг осажденного города. Буры были там, их было много, но разглядеть их было невозможно. А город казался таким мирным и тихим… Но тем не менее в течение последних двух дней на горизонте то и дело показывались облачка дыма: город подвергался беспрестанному артиллерийскому обстрелу.

Сегодня, по договоренности с генералом Жубером, наступило перемирие, во время которого все больные и раненые военные, а также пожелавшие выехать мирные жители должны были на поезде отправиться из города в лагерь на нейтральной полосе. Завтра обстрел должен был возобновиться.

– Вам надо было уехать вместе с ними, – послышалось за ее спиной. – Как жаль, что я так и не смог вас уговорить.

Она с улыбкой повернулась к стоявшему позади молодому офицеру.

– Лучше бы вы, Нейл, постарались уговорить буров, – ответила Джудит. – Что бы вы подумали о девушке, которая на моем месте бросила бы пожилую леди на произвол судьбы?

Он вздохнул:

– Ничто не способно изменить сложившегося у меня еще в первый день нашего знакомства мнения о вас. Правда, теперь я буду знать еще и о вашей отваге.

– Что вы… – тихо ответила Джудит, спускаясь с перрона на городскую улицу. – Если вы считаете храбростью то, что я не уехала из города на этом поезде, то примите к сведению еще и то, что в Ледисмите осталось немало женщин и детей и кроме меня: они не могут уехать отсюда, бросив кого-то, к кому сильно привязаны.

Нейл последовал за ней. Они отошли от станции и пошли по пыльной улочке.

– Да, – сказал он, – но они-то днем находятся в укрытиях, которые их мужья вырыли для них на берегу реки. Оставаясь со своей тетушкой, вы подвергаете свою жизнь постоянной опасности.

– У меня нет выбора, – сказала она. – Тете Пэн вредны любые передвижения, а уж о том, чтобы ей лежать в земляном укрытии целыми днями, не может быть и речи.

Они пошли дальше. Джудит бросила взгляд па своего спутника. Это был красивый и хорошо сложенный человек. На его породистом лице, покрытом золотистым загаром, виднелись маленькие и аккуратные черные усики.

Хотя он и не был одет в привычную зеленую полевую форму британских офицеров времен его отца, а носил обычную форму хаки, и только черный с зеленым значок сбоку его шлема для защиты от солнца выдавал в нем офицера Даунширского полка, он все же оставался генеральским сыном до кончиков ногтей.

– Но ведь вы сами, Нейл, – сказала Джудит, – подвергаетесь постоянно стольким опасностям… Разве для этого не требуется отвага?

Он улыбнулся, и эта улыбка, как всегда, сделала его еще привлекательнее.

– Ни в коей мере, – мягко заметил он. – Я просто солдат и выполняю свой долг.

Она отвела взгляд и посмотрела в другую сторону. В мостовой зияло несколько ям. Какие-то люди, пользуясь перемирием, заделывали их.

– Алекс сказал бы, что вы ужасающе благородны – достойны своего старого доброго полка, – протянула она.

Чуть помедлив, ее спутник ответил:

– Да, пожалуй, так бы он и сказал. Хотя, возможно, плен кое о чем его и переубедил.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– А вы теперь точно знаете, что он в плену? – спросила она.

Он покачал головой в знак отрицания:

– Мы потребовали у буров список всех наших военных, находящихся у них в плену, и известных им имен убитых. Пока они не пришлют его нам, у нас не будет надежных сведений.

Мимо прошел какой-то военный. Он отдал салют Нейлу, и тот, в свою очередь, ему отсалютовал.

– Дело в том, что сведения, которые мы получаем от наших местных связных, настолько разнятся между собой, что мы никому из этих связных не можем верить, – продолжил он, взяв. Джудит под локоть, чтобы перевести через груду развалин, оставшихся после недавнего обстрела. – Мы знаем наверняка, что кто-то из них подослан бурами специально для того, чтобы ввести нас в заблуждение с помощью ложных сведений.

Она повернулась к нему. На ее лице было написано негодование и изумление.

– Но это же ужасно! – воскликнула она. – Речь ведь идет о жизнях людей.

Он снова улыбнулся. На этот раз его улыбка была вызвана ее словами.

– Да, это, как говорится, «не по правилам», но к подобным уловкам прибегают лишь офицеры, которые командуют небольшими отрядами. Старшие офицеры и генералы вроде Жубера стараются в основном придерживаться общепринятых правил ведения военных действий. Не беспокойтесь, Джудит, в свое время мы будем знать о том, что происходило в Ландердорпе во время отступления во всех подробностях.

Они оба замолчали, как бывало всегда, когда бы ни заходил у них разговор об Алексе. Джудит погрузилась в свои мысли.

Последние десять дней походили на причудливый кошмар. Не успела Джудит понять, насколько серьезно больна ее тетя, как объявили войну. Джудит стала свидетелем страшных событий, страшнее, чем она когда-либо могла себе представить.

Очень быстро стало понятно, что британские регулярные части не представляют серьезной опасности для местных фермеров-буров. Последние, благодаря одежде коричневых оттенков, совершенно сливались с вельдом. Кроме того, степь была им знакома как свои пять пальцев, и они, скрываясь за скалами поодиночке, с необыкновенной меткостью стреляли по англичанам, которые, неукоснительно соблюдая все правила военной тактики, обычно передвигались тесным строем. Бурские снайперы в первую очередь стреляли в офицеров, а уж потом, пользуясь смятением лишенных командиров отрядов, разделывались с остальными. Эта уловка всегда удавалась.

Буры проникли в Наталь незаметно, так же, как и чума, неся с собой смерть. Они хвалились, что к Рождеству возьмут Дурбан. А если англичане потеряют этот важный порт, то продовольствие, боеприпасы и армейское подкрепление они смогут получить лишь через Кейптаун. Если же провинция Наталь окажется в руках буров, то их соплеменники в Капской колонии скорее всего тоже последуют примеру своих сородичей и возьмутся за оружие против англичан. Дурбан надо было защитить любой ценой, и туда было послано подкрепление в размере тысячи человек. Исходя из этого, командир гарнизона Ледисмита сэр Джордж Уайт принял решение убрать все заградительные и передовые посты и стянуть все силы в город.

Продолжая свой путь, Джудит вдруг вспомнила, как, выглянув однажды утром из окна, она увидела, что вся улица перед ее домом запружена повозками с амуницией, тележками и телегами, на которых перевозили продукты. Теперь на них лежали ружья, аптечки и коробки, помеченные красным крестом. По мостовой маршировали солдаты, ехали верхом на холеных лошадях уланы и гусары, длинная вереница запасных лошадей, вьючные пони, индийские санитары-носильщики и грумы и, конечно же, длинная процессия сопровождающих лагерь людей.

Гарнизон перемещался в город из Тин-Тауна, оставляя за собой пустые казармы и бараки. Гарнизон входил в город для подкрепления.

Узнав, что в город входит весь гарнизон, Джудит тотчас же бросилась в город. Она боялась за Алекса и. надеялась встретить среди вступавших в Ледисмит кого-нибудь из знакомых ему офицеров.

Но все было напрасно: она ничего не узнала. Да это было и невозможно в такой обстановке: кругом слышались приказы, команды, проклятия, ругательства, перебранки низших чинов и скрип колес.

Ничего не узнав об Алексе, она пошла назад. Мимо нее пробегали люди с пожитками, стараясь обогнать друг друга с тем, чтобы успеть на последний поезд, отходящий на юг.

Гражданские лица, насмерть перепуганные дети и женщины бежали вперед, к железнодорожной станции, обгоняя военных и смешиваясь с ними. В воздухе витал дух исхода. Чувствовалась некоторая паника.

Вспоминая сейчас свое тогдашнее состояние, она понимала, что все эти страхи за судьбу Алекса были на самом деле предчувствием.

Все эти лихорадочные приготовления к встрече противника наполнили ее душу ледянящим ужасом, который держал ее в оцепенении несколько дней. Как только реальная опасность приблизилась и буры стали по-настоящему обстреливать осажденный город, встав у его ворот, все страхи отступили, и Джудит успокоилась.

Сейчас она осознала неизбежность всего происходящего, и ей неожиданно стало легко. Да, она потеряла Алекса, несмотря на всю ее любовь к нему. Да, тетя Пэн серьезно заболела прямо накануне войны. В этом Джудит видела теперь руку провидения.

Она вдруг поняла, что провидение ведет ее своим путем и направляет ее жизнь. Джудит поняла всю нелепость каких-либо жизненных планов, которые теперь казались ей совершенно иллюзорными.

Страх тоже оставил ее – ей даже не было страшно, когда снаряды во время обстрелов города проносились над головой и падали на землю с убийственной методичностью. Заботы по уходу за тетушкой, мысли об Алексе заставляли ее забывать о собственной безопасности.

Она часто задавала себе вопрос: волновался бы Алекс за нее, если бы узнал о ее нынешнем местопребывании? Она была абсолютно уверена, что он думает, что Джудит давно вернулась в Англию.

Она задавала себе этот вопрос, боясь услышать ответ на него. С одной стороны, ей хотелось, чтобы он узнал о том, где она сейчас, и забеспокоился, а с другой – она боялась этого. Боялась, что ему окажется все равно. Если он, конечно, жив.

Она задумалась и снова оступилась, как раз в тот момент, когда подумала о судьбе Алекса. Нейл поддержал ее, и она сохранила равновесие.

Джудит подняла на него глаза и заметила, что он смотрит на нее.

– Вам не следовало бы приходить сюда по такой жаре, – мягко заметил он. – Вам и так достается, пока вы ухаживаете за миссис Девенпорт.

– Да… – пробормотала она, – но… но я на самом деле должна была как-то помочь этим детям. Они, бедные, не понимают, почему их разлучают с их папами, почему отцы остаются тут, а им надо срочно уезжать.

Она помолчала и перевела дыхание.

– Тем более, что в городе остается кое-кто из их друзей, – добавила она. – Нет, это страшно, когда детей касается война.

Джудит замедлила шаги, когда они подошли к бунгало, в котором они с тетей сейчас жили.

– Нейл, вы один из самых ответственных людей, которых я знаю, – сказала она, поворачиваясь к нему. – И я прекрасно понимаю ваши чувства, но… Но вы когда-нибудь пытались встать на точку зрения женщины?

Он внимательно посмотрел на нее, а она продолжила:

– Если бы я оказалась перед выбором: или узнать о том, что осталась вдовой, находясь вдали от опасности, или разделить все опасности и тяготы войны с тем, кого я люблю, – не колеблясь, выбрала бы последнее.

Они остановились у ворот и посмотрели друг на друга.

– Война – это то, от чего всеми силами надо стараться уберечь женщин и детей, – сказал после небольшой паузы Нейл. – И в первую очередь об этом должны заботиться мужчины.

– Итак, вы бы, конечно, отправили отсюда свою жену, даже если бы она плакала и умоляла вас оставить ее при себе? – слегка поддразнивая его, спросила Джудит.

– Безусловно.

Она внимательно посмотрела ему в лицо и слегка улыбнулась.

– Как хорошо сказал все-таки о вас Алекс, – произнесла она.

Он вспыхнул.

– Он очень лестно отозвался о вас, – продолжала она, не обращая внимания на его смущение. – Он сказал, что на таких, как вы, держится Британия.

Нейл хмыкнул.

– Уверяю вас, Джудит, – сказал он, – что в устах такого человека, как Алекс, это вовсе не такой уж комплимент, поверьте мне.

Джудит вспомнила обстоятельства, при которых были произнесены эти слова, и теперь настал ее черед краснеть. Однако она сразу перевела разговор на другую тему.

– Вы зайдете к нам на чай? – спросила она. – Тетя Пэн будет счастлива увидеть вас.

– Мне надо вернуться… – не слишком уверенно произнес Нейл, – но… но, я думаю, на полчасика к вам я смогу заглянуть. – Он рассмеялся. – В конце концов, я могу позволить себе опоздать на полчаса, – продолжал он, – скажу, что не смог не зайти к миссис Девенпорт.

Какие бы он ни придумывал себе оправдания для того, чтобы уладить отношения с собственной совестью, тем не менее когда в комнату, где он распивал чай в компании двух леди, вошел полковник Роулингс-Тернер, Нейл смутился и стал выглядеть виноватым.

– Доброе утро, сэр, – начал он, поднимаясь со своего места. – Я только что…

– Только что собрался уходить, да? – весело продолжил за него полковник. – Ладно, мистер Форрестер, не стану вас задерживать и прощаю вас.

Нейлу ничего не оставалось, как покинуть гостеприимное бунгало. Джудит понимающе улыбнулась ему, когда он направился к двери. Нейл попрощался с обеими леди и вышел из комнаты.

Джудит повернулась к полковнику.

– Мистер Форрестер пришел сюда по моему приглашению, – сказала она, строго смотря на Роулингса-Тернера, – тетушка больна, и ей очень одиноко здесь, поэтому она всегда радуется, когда есть с кем скоротать эти мучительные часы изнуряющей жары… А он так помогал нам все это трудное время…

Роулингс-Тернер кивнул.

– Да, он – отличный парень, я согласен, – сказал он и кинул взгляд на поднос с чаем. – Виноват, я, видимо, прервал ваш завтрак?

– Распорядись, чтобы полковнику принесли чашку, дорогая, – сказала миссис Девенпорт.

Она кашлянула и посмотрела на полковника.

– Я тоже думаю, что этот визит был вызван желанием скрасить мое одиночество, – продолжила она, – но, в конце концов, мы остались единственными в городе, кто подает приличный чай.

Джудит позвонила в колокольчик.

– Это, безусловно, так, – согласился полковник, – но мой визит к вам, уверяю вас, вызван не этими причинами. Он прокашлялся и продолжил: – Я еще и еще раз повторяю вам, что вы совершили непростительно необдуманный поступок, оставшись сейчас в городе. Я ведь много раз совершенно серьезно заявлял вам, что вам необходимо было отсюда уехать на этом утреннем поезде, мэм, – строго сказал он.

– Но, мой дорогой, – спокойно возразила ему миссис Девенпорт, – я не отношусь к числу ваших подчиненных, обязанных повиноваться вашим приказам.

– Это уж слишком, мэм, – покачал головой полковник, – прошу вас, не надо так!

– Бедный мистер Форрестер даже не доел своего печенья, – горестно продолжила она. – Он и так постоянно рискует своей жизнью под обстрелом этих ужасных буров, неужели ему нельзя было провести несколько минут в приятном обществе?! – Она сокрушенно покачала головой. – Кому, как не женщинам, немногим леди, которые остались в этом городе, скрашивать суровые будни защитников города? – воскликнула она.

– Нет, мэм, – категорично возразил полковник. – Женщинам здесь не место. У нас и так достаточно забот и без них, уверяю вас.

Принесли чашку с блюдцем, и Джудит воспользовалась этим для того, чтобы вмешаться в разговор.

– Мистер Форрестер придерживается той точки зрения, что и вы, полковник, – сказала она, подавая ему чай, – но у нас, к сожалению, просто нет выбора. Доктор запрещает тете двигаться с места, так что нам ничего другого не остается, как только вверить свою судьбу в руки военных.

Полковник с шумом прокашлялся.

– Да… М-м… – произнес он, не зная, что возразить, – но если уж на то пошло, то могу сказать, что наш доктор слишком часто, по моим наблюдениям, поддается на всякие уговоры…

Миссис Девенпорт удивленно приподняла брови.

– Дорогой сэр, – медленно произнесла она, – уж не хотите ли вы сказать, что я сама избрала для себя такой способ существования? – И она показала рукой на свою кровать.

– О нет, нет, дорогая леди… – забормотал Роулингс-Тернер, – я, конечно, ничего такого не имел в виду… Я просто…

– Хотите печенья? – спросила Джудит, сжалившись над полковником.

– М-м… нет… Хотя, да, – сказал он, – благодарю вас, мисс Берли.

По его виду было заметно, что он почувствовал явное облегчение.

– Спасибо, – повторил полковник, беря печенье, – отличное, замечательное печенье. Между прочим, мое любимое.

– Это была последняя пачка в лавке, – сообщила Джудит. – Но мистер Авиньон ожидает новой партии. Хотя, вряд ли она дойдет до места.

– Почему же? – возразил Роулингс-Тернер, – не думаю, что все это затянется на длительное время. Я надеюсь, что скоро мы вернемся к обычной жизни.

Он сделал глоток чая и с наслаждением откусил кусочек печенья.

– Скоро должна подойти часть генерала Баллера, видимо через неделю. Это умный и опытный генерал, который сможет положить конец этому безобразию.

– Через неделю? – переспросила миссис Девенпорт. – Так что же вы так волнуетесь и устраиваете всю эту непонятную шумиху из-за того, что мы с племянницей здесь находимся? А я-то думала, что вы приготовились к длительной осаде!

Джудит перебила тетю, не дожидаясь, пока полковник ответит на этот провокационный вопрос.

– Там, в Англии, мне кажется, будут очень рады услышать это, – сказала она. – Я уверена, что мама сейчас страшно переживает из-за нас. – Она вздохнула и покачала головой. – Я сумела отправить ей письмо с последним поездом, – продолжила она, – но, к сожалению, оно не очень обнадеживающее.

Он сделал еще один глоток.

– Это жаль, – ответил он. – Мы можем отправлять письма с перебежчиками, это может оказаться быстрее, хотя нет никакой гарантии, что они попадут по назначению. Ненадежные эти ребята-перебежчики.

Он поставил чашку на стол и, достав из нагрудного кармана шелковый платок, отер пот с лица.

– Так что, я думаю, – продолжил он, – что с личными письмами придется подождать до прибытия Баллера.

Джудит кивнула.

– У меня есть для вас одна новость, которая, как я думаю, может вас заинтересовать, – продолжил он, внимательно глядя на Джудит. – Молодой Рассел вам приходится родственником или… – Он осознал свою оплошность и замялся. – Или он просто… ваш… друг вашего дома? – закончил он.

– У вас есть официальный список пленных? – затаив дыхание, спросила Джудит.

– Да, – ответил полковник. – Буры прислали нам его утром. В нем значится и его имя. Там не указано, что он ранен.

– Слава Богу, – облегченно прошептала она.

– Сегодня их Должны перевезти в Преторию, – продолжал Роулингс-Тернер. – Там для них подготовлен лагерь. В послании, которое направило нам руководство бурских повстанцев, выражаются извинения за условия, в которых содержались пленные в Ландердорпе… Он кашлянул и добавил: – Они, нахалы, объясняют это тем, что не ожидали, что возьмут такое количество пленных и поэтому загодя не подготовились.

Джудит это уже не волновало. Она была благодарна полковнику за то, что он принес ей эту весть.

Но когда полковник откланялся и вышел, ее настроение быстро изменилось.

– Ты была слишком строга с бедным полковником, – сказала она тете.

– Глупости! – возразила миссис Девенпорт. – Этот человек вполне в состоянии вынести все мои замечания, а если он воображает, что на меня его слова производят хотя бы малейшее впечатление, то он гораздо глупее, чем кажется!

Джудит придвинула скамейку к миссис Девенпорт. Она поправлялась медленнее, чем ожидала Джудит, – гораздо медленнее. Врач говорил, что отчасти в этом виновата сама миссис Девенпорт из-за своего неуемного характера.

Будь на ее месте мать Джудит, она бы поправилась быстрее, потому что привыкла и любила болеть. Она знала, когда надо отдохнуть и прилечь, когда нельзя ни в коем случае шевелиться, и привыкла беспрекословно слушаться докторов. Миссис Девенпорт была иной. Она категорически возражала против каждого нового назначения врача, опротестовывала все его назначения и несколько раз порывалась встать и сделать что-то сама.

Она не могла смириться со своим болезненным состоянием. Она отчаянно сопротивлялась болезни, боролась с ней и часто этим самым усугубляла свое состояние.

Сегодня она тем не менее выглядела немного получше: на щеках появился некий намек на румянец, вызванный возбуждением от перепалки с полковником. Но все-таки она была очень бледна и истощена. Ее яркие глаза потускнели от пережитых страданий.

Джудит замечала, что здоровые и энергичные люди переносят болезнь с большим ужасом, чем болезненные и слабые от природы создания. Это в полной мере относилось и к тете Пэн. Эта всегда здоровая, энергичная и умная женщина была насмерть перепугана своей болезнью.

– Дорогая тетя Пэн, – сказала Джудит, кладя свою руку поверх ее руки. – Что ты имела в виду, сказав, что на тебя его слова не производят никакого впечатления?

Пожилая леди попыталась выпрямиться.

– Ха! – сказала она. – Да он сам ни на минуту не верит тому, что этот… Баллер, что ли, как его… Что он через неделю здесь будет. – Тетя Пэн тихо фыркнула. – Если бы он на самом деле верил в это, то, уверяю тебя, он не отослал бы отсюда больных, раненых, и женщин с детьми, – продолжила она, смотря на племянницу. – К тому же сюда не привезли бы тонны медикаментов, если бы он рассчитывал, что через неделю осада будет снята.

Джудит была поражена.

– Так это же из-за обстрела, – неуверенно произнесла она, – Нейл сказал…

– Этот молодой человек скажет тебе что угодно, лишь бы доставить тебе удовольствие, – сказала миссис Девенпорт. – Это дело обычное среди военных – они редко говорят правду женщинам. – Она перевела дух и собралась с силами. – Если эта история – правда, – продолжила она, – то через пару дней эти пушки на горах начнут стрелять в противоположном направлении и Ледисмит будет освобожден от осады.

Она внимательно посмотрела на племянницу и подняла указательный палец.

– Но в таком случае зачем вывозить из города женщин с детьми? – задала она риторический вопрос. – Ответь мне, моя дорогая.

– Ты преувеличиваешь, – сказала Джудит для того, чтобы отделаться от собственных сомнений. – Госпиталь в городе нужен как постоянная медицинская база для снабжения армии медикаментами и врачебной помощью. Ты делаешь слишком далеко идущие выводы, хотя у нас с тобой нет для этого достаточных оснований.

Миссис Девенпорт укоризненно посмотрела на нее со своих подушек.

– Даже у тебя, Джудит, нет оснований для этого? – тихо сказала она.

Девушка смутилась. Ей, конечно, хотелось верить полковнику, но слова тети звучали убедительно.

Нейл очень хотел и настаивал на том, чтобы она уехала из города. Стал бы он настаивать на этом, если бы город действительно через несколько дней должен был быть освобожден?!

Она в волнении встала и подошла к пианино, которое стояло у большого занавешенного окна.

– Может быть, мне сыграть для тебя? – предложила она тете. – Давай не будем гадать о том, что случится. Зачем нам думать о том, что имел в виду полковник, а чего он не имел в виду?! Это их забота.

Она села за инструмент.

– А наша забота – это оставаться здесь, на войне, самими собой, – продолжила Джудит. – И к тому же стараться создать вокруг себя атмосферу тепла среди этих ужасов войны.

Она перелистала ноты, пытаясь выбрать пьесу для фортепьяно.

– Что касается меня, – сказала она, – то с меня достаточно и того, что Алекс в безопасности.

– За решеткой-то? – переспросила миссис Девенпорт. – Бедный мальчик!

Джудит положила руки на клавиши и замерла.

– Бедный мальчик? – спросила она тетю. – Почему ты так говоришь? Его же могли убить, а он остался в живых!

– Это верно, – согласилась миссис Девенпорт, – но для такого человека, как Александр, заключение или плен могут быть просто невыносимы, как последняя капля, переполнившая чашу. Не думаю, что он согласится с этим, моя дорогая.

* * *

Снова начался дождь, и британских пленников разместили в казарме, а не во дворе, как раньше. Хотя Алексу и нравилась природа в окрестностях Ландерторпа, он был вынужден признать, что проливной дождь, льющийся потоками из свинцовых туч, может вызвать отчаяние у кого угодно, тем более у пленного.

Прошло два дня с того времени, как Хетта принесла ему новости об унижении британской армии и об осаде Кимберли, Мейфикинга и Ледисмита. И вот в Ледисмите его собственный полк попал в ловушку. Те, кто был в этом гарнизонном городке рядом с ним, также оказались здесь в плену.

Все это казалось ему невероятным. С тех пор как отец записал его в Даунширский полк, ему вдалбливали в голову понятия о воинской части и полковой славе. И вот теперь, после такого бесславного поражения, в плену, он чувствовал злость – не столько за себя, сколько за тех парней, которые так дорожили этой славой и этой честью.

Хетта рассказала ему очень немного. Он мало что узнал о военной ситуации с ее слов. Но между ними было так много, что эта встреча заслонила все на свете, вызвав целую бурю чувств.

Да, история повторялась – Алекс осознавал это. Его втоптали в грязь на глазах у Элисон, – девушки, которую он так сильно любил, и от этого он испытал еще большую, почти смертельную боль.

Подобно Элисон, она тоже не могла выдержать этого. Теперь она тоже, как и Элисон, уходила, даже не оборачиваясь и не смотря на него.

Но на этом сходство заканчивалось. Хетта уходила из его жизни, зная, что его любовь к ней подлинна и он сам не виноват в том, что произошло. Ему был предоставлен уникальный шанс отомстить за себя, и он должен был его использовать.

Он должен встать на ноги и продолжить сражение. Ради этой замечательной девушки, которая оторвалась от своей семьи и всех традиционных устоев во имя любви к нему, он должен снова встать на ноги.

Он стоял у окна и смотрел на струи дождя. Дождь хлестал по крышам домов и рассыпался на мелкие пузырьки. Внизу, у подножия дома, дождь месил красноватую глину, превращая ее в грязную липкую массу.

Было еще рано, вряд ли больше двенадцати часов дня, а на улице уже было темно, почти как ночью.

На углу стояли двое буров-часовых и безразлично смотрели по сторонам. Он тоже так же по-хозяйски смотрел бы по сторонам, если бы оказался в это время у себя дома в Хэллворте. А здесь была их земля, и они чувствовали себя хозяевами.

В это время ему пришло в голову, что он тоже отчаянно бы сражался, если бы на его землю ступила нога чужестранца, попирая его луга и усадьбы. Затем он махнул рукой, отгоняя от себя эти мысли. Нечего об этом думать, если надеешься на успех. Нельзя сомневаться, если хочешь победить в сражении.

– Да, ужасная погодка для загородной прогулочки, – заметил Гай Кетбертсон, подходя к Алексу. – Как ты думаешь, есть шанс, что они ее отложат?

– А я не еду, – спокойно сказал Алекс.

– Да ну? – удивился Катбертсон. – А почему они тебя оставляют?

– А они меня здесь не оставляют, – ответил Алекс. – Я собираюсь прорваться к нашим.

Гай с шумом выдохнул воздух.

– Да тебя же убьют, – протянул он, – застрелят в спину, старина.

Резко повернувшись, Алекс зло посмотрел на него сузившимися глазами.

– Ну и ладно! – сказал он. – Все лучше, чем покорно плестись в лагерь в Преторию.

Гай поджал губы и отвернулся к окну. Некоторое время он молча смотрел на дождь, а потом снова заговорил.

– Ну ладно, – спокойно начал он. – А как тебе понравится больше: быть растерзанным львом, или затравленным собаками, а может быть, попасться на рога дикому буйволу?

Алекс не отвечал, продолжая хмуро смотреть в окно на тюремный двор.

– К тому же, даже если тебе повезет и ничего этого с тобой не случится, ты можешь просто умереть от голода медленной и мучительной смертью, – продолжал он. – От голода, жажды или от солнечного удара, что также весьма вероятно.

Ты можешь свихнуться от одиночества. – Если тебя не убеждает и это, – продолжал он, – подумай о том, что будет с твоими ногами в середине этого пути, подумай, старина, и не суетись. Пуля в затылок может показаться тебе раем по сравнению с тем, что может случиться с тобой в этом путешествии. – Лично я все же предпочел бы всем этим милым случайностям скучное житье в лагере для военнопленных, – заключил он.

Через некоторое время, глядя на носы своих ботинок и качаясь с пятки на носок, он продолжил:

– Совершенно очевидно, что без средств передвижения побег отсюда совершить невозможно. Но даже если у тебя будет средство передвижения, шансы на удачу – невелики. Хотя… в этом случае игра стоит свеч, мне кажется…

– Я готов ко всему этому, – сказал Алекс. – Единственная проблема состоит в том, чтобы выйти из Ландердорпа незамеченным.

– Это как раз просто, – сказал Катбертсон. – Как офицер, ведавший охраной железнодорожного полустанка, я хорошо знаком с местностью. Тут есть одна маленькая кладовая, где я раньше хранил запчасти. Сейчас гражданским властям до нее нет дела, и скорее всего они даже не знают о ее существовании. Ключи у меня в кармане, – с этими словами он похлопал себя по карману. – Так что там легко спрятаться и просидеть до ночи. Она хотя и Маленькая, но вдвоем мы там поместимся, старина.

Он сделал паузу и посмотрел на Алекса, ожидая его реакции, а потом продолжил:

– Единственная проблема – транспорт, на котором мы смогли бы выбраться отсюда.

Алекс усмехнулся.

– Вот это-то как раз легко, – довольно произнес он. – Под верандой штаба есть пара велосипедов. Мои люди прислали их из Дурбана. Я думаю, что они не станут возражать, если мы их на время позаимствуем, исходя из данных обстоятельств.

Гай скептически хмыкнул.

– Велосипеды… – протянул он разочарованно. – И это все?

– Но это же лучше, чем волдыри на ногах, – ответил Алекс, – или нет?

– Может быть, и так, – мрачно отозвался Гай, – хотя в этом случае волдыри могут вскочить в гораздо более чувствительном месте.

Когда пришло время побега, оказалось, что это невероятно легко. Никто и не заметил из-за темени и проливного дождя, как двое тихо отделились от марширующей колонны и быстро спрятались за привокзальным сараем.

Еще несколько секунд – и они уже были внутри. Гай быстро открыл ключом маленькую кладовку, и они проскользнули внутрь, не веря, что все получилось так просто.

Гай и Алекс быстро отодвинули в угол какие-то старые валики и запчасти, которые хранились в кладовке, и даже смогли сесть на колченогую скамейку, стоявшую в углу помещения. Там они просидели около четырех часов, пока не стало совершенно темно.

Выглянув в окно, они убедились, что на улице полная темень и можно двигаться в путь.

Теперь впереди шел Алекс, а за ним, озираясь по сторонам, продвигался Гай. Вскоре они подошли к бывшему штабу Даунширского полка—там они должны были взять велосипеды.

Здание Даунширского полка, где располагался штаб роты, было небольшое, но вытянутое по периметру. Им потребовалось обогнуть здание, прежде чем они подошли к наиболее удобному входу в него.

Велосипеды были тяжелые, тащить их было непросто. К тому же их невозможно было вытащить без шума. К счастью, был уже поздний час, военные ушли с поста, и огни, горевшие на углах бараков, были потушены. Кругом царила непроглядная тьма.

Можно было и не соблюдать осторожность. Ландердорп казался вымершим после того, как угнали пленников.

Другие буры, которые прежде были заняты охраной пленных солдат, теперь рассредоточились по соседним фермам. В окрестностях маленького железнодорожного депо осталось только несколько местных жителей, да и те крепко спали в эту темную беззвездную ночь. Кругом было тихо и безмолвно.

Гай и Алекс с трудом бороздили грязь на тяжелых велосипедах. Продвигаться вперед было непросто – дорога была размыта дождем. Они медленно ехали вперед, пробираясь к южной окраине поселка.

Вскоре они подъехали к подножию Чертова Прыжка. Но на этом их знание местности закончилось. Кругом была абсолютная темень, ничего не было видно, и они не могли понять, в какую сторону им лучше двинуться.

Еще несколько ярдов они проехали по скользкому липучему бездорожью, пока не осознали, что это может привести к катастрофе. Нельзя было бродить здесь без дороги, тщетно пытаясь отыскать путь к основной трассе. Это могло закончиться для них весьма печально.

Наткнувшись на скалистый выступ, они остановились, взяли велосипеды и, прислонив их друг к другу домиком, покрыли сверху плащами. В этом шатком убежище они и устроились.

Это была самая отвратительная ночь в жизни Алекса. Никогда ему еще не было так неудобно спать. Заря застала его и его спутника скорчившимися и дрожащими от холода ночного вельда. Дождь прекратился, и поднимающийся туман возвестил о наступлении нового жаркого дня. Вид этого тумана обеспокоил Алекса. В таком тумане легко можно было заблудиться и, самим того не зная, заехать обратно в Ландердорп. Алекс сообщил о своих опасениях Гаю, который что-то с ухмылкой выуживал у себя из кармана.

– Компас, дорогой мой Алекс, должен иметься у любого офицера инженерных войск. Куда бы все вы, ребята, могли без нас добраться?

Но Алекса это не успокоило.

Несколько минут они шагали на юг, надеясь набрести на какую-нибудь дорогу, где можно было бы сесть на велосипеды.

Алекса мучили тревожные мысли. Он чувствовал, какому риску подвергаются он и Гай.

В любую минуту они могли неожиданно наткнуться на группу вражеских всадников или встретить диких опасных зверей. К счастью, им удалось быстро выбраться на дорогу и вынести на нее велосипеды.

– Может быть, мы согреемся от езды… – проворчал Алекс, стуча зубами.

– На кой черт мы тащили на себе столько воды? – жаловался Гай. – В такую погодку от жажды не помрешь.

Каждый нес на себе по четыре фляги с водой. Три они отобрали у английских пленных офицеров. Эта тяжесть мешала им на неровной, предназначенной для телег дороге. Двум крепким, усталым и до мозга костей промерзшим людям трудно было ехать.

К восьми часам рассветный туман рассеялся, и начался обычный южноафриканский летний день.

Раскаленный воздух колыхался в пяти-шести футах над их головами серебристым маревом. В этом мареве путнику могло почудиться вдруг, что дальние предметы—какая-нибудь скала или дерево – находятся у него перед самым носом.

Ярко-голубое небо сияло нестерпимым светом. Куда ни глянь, миля за милей расстилалась перед ними до самого горизонта степь с колышущимися волнами трав. Там, вдали, виднелись цепи холмов, подернутых голубоватой дымкой. И впрямь эта часть провинции Наталь была холмистой. А впереди за дальними грядами находился Ледисмитский гарнизон.

Теперь, когда туман рассеялся и солнце уже светило вовсю, Алекс стал осознавать всю опасность своего предприятия. Две человеческие фигуры, передвигающиеся по степи, можно было без труда заметить за много миль, а всадники на галопе догнали бы велосипедистов за очень короткое время. Местность была совершенно открытой – бесконечная равнина, на которой кое-где виднелись скалы и кусты. Здесь водились звери, и птицы кружились высоко в небесах, выглядывая внизу гниющую на жаре мертвечину.

Вскоре им пригодилась вода, которую так не хотелось нести Гаю. Они перекусили плодами, которые им каким-то образом удалось унести в карманах, и перекинулись парой слов.

От страшной жары их форма цвета хаки прилипла, а потом и присохла к телу, натирая кожу докрасна во время езды, и боль от этого становилась тем сильнее, чем дальше они ехали. К тому же от езды на велосипедах, к которой они оба не привыкли, их мышцы болезненно ныли. Но, конечно, хуже всего действовала на них жара. Солнце – вот что было совершенно невыносимо.

К середине дня температура перевалила за пятьдесят градусов и Алекс, и Гай были совершенно измождены. У Алекса болели глаза. Беспощадные солнечные лучи отражались от земли, жгли зрачки, так что хотелось зажмуриться. Стоило Алексу приподнять веки, как глаза начинал щипать пот, струившийся по лбу из-под шлема. Он поднял руку, чтобы смахнуть пот, и его велосипед наткнулся на камень. Алекс грузно упал на землю.

– Решено, – сказал Гай, который, судя по голосу, сам вот-вот готов был свалиться. – Нам нужно отдохнуть до захода солнца.

Алекс с трудом поднялся на ноги и слепнущими глазами оглядел окружавшую его голую равнину.

– Хоть бы где-нибудь была чертова тень!

– Придется опять укрываться под плащами. Это, кстати, единственная возможность их высушить, – ответил Гай.

Конечно же, плащи высохли, но тени от них было мало, и от высыхающей саржи шел пар, от которого и Алекс, и Гай очень страдали. Они разговаривали о том, как пригодились бы им сейчас наручные часы, – но ведь все равно оба они были совершенно безоружны, и знание времени им вряд ли помогло бы. Им, беззащитным, оставалось только уповать на то, что они не попадут в плен снова, но на велосипедах не убежишь от погони…

Гай взглянул на сохнущие над их головами темные плащи.

– Мой отец утверждает, что Бог милостив к христианам, а особенно к британцам, – проговорил он. – Будем надеяться, что он прав.

Алекс обливался потом, пульс отдавался у него в голове.

– Мне всегда казалось, что пути Господа неисповедимы, – тихо произнес он, скорее для себя, нежели для своего собеседника, и погрузился в нахлынувшие на него воспоминания. Они перенесли его за сотни миль от вельда.

Когда он проснулся, был уже ранний вечер. Язык у него прилип к гортани, во рту все пересохло. Одежда вся взмокла и прилипла к телу.

Когда Алекс попытался шевельнуться, он почувствовал, что натруженные мышцы сильно болят, а голова раскалывается.

– Боже мой! – простонал он и тут же услышал рядом еще один стон, а вслед за ними голос Гая:

– Пожми руку товарищу по несчастью, Алекс! – Помолчав немного, он добавил: – Кажется, наша с тобой затея не так уж удачна. Если мы и доберемся когда-нибудь до своих, вряд ли они встретят нас с распростертыми объятиями…

– Об этом мы подумаем, когда доберемся, – ответил Алекс, заставив себя привстать. – Попей, Гай. На такой жаре нужно пить маленькими глотками. Я читал об этом в каком-то мудреном учебнике.

– Это, наверное, выдумал кто-то, кто никогда в жизни не мучился от жажды.

Алекс с трудом поднялся на ноги и надел пробковый шлем, пытаясь найти место у себя под подбородком, где можно было бы безболезненно затянуть завязки.

– Нам, наверное, нужно уже выходить в путь. Я хочу найти какое-нибудь убежище до наступления темноты. Кажется, вон те холмы не так уж далеко от нас. Там наверняка найдется какой-нибудь выступ, под которым можно спрятаться, или даже пещера… И, если я не ошибаюсь, скоро опять начнется буря.

Ехали они медленно и с большим трудом. За два часа они, казалось, ни на пядь не приблизились к холмам, и у них не было никакого ориентира, по которому можно бы понять, какое расстояние преодолели. Непривычному человеку вельд не давал никаких Подсказок.

Буря налетела на них со своей обычной яростью, и снова им пришлось ехать навстречу дождю, который с такой силой хлестал их по лицам, что им приходилось нагибать головы. Стихия все еще свирепствовала, когда стемнело, и так как они все еще не нашли себе убежища, то им ничего не оставалось, кроме как провести эту ночь так же, как и предыдущую. С наступлением темноты резко похолодало.

Дрожа под дождем, несмотря на то, что дневной жар все еще оставался в его теле, испытывая боль в каждой мышце, каждой жилке, Алекс был вынужден признать правоту Гая: если их не поймают буры, то, добравшись до своей армии, они будут не в состоянии воевать. А может быть, они и не доберутся. Ночью ехать они не в состоянии – можно заблудиться, а днем трудно передвигаться из-за жары. Поэтому их путь будет долог, а если они вдобавок будут еще и недоедать, то силы их станут убывать с каждым днем. Из-за того что дождь постоянно хлестал его по лицу, ему пришлось закрыть глаза, и дышал он с трудом. Слепая тьма, затянувшая все вокруг, вызвала холодок страха где-то в животе – как уже было когда-то давным-давно, перед чем-то ужасным.

Это чувство росло, и вместе с ним усиливалось предчувствие несчастья. И тут дорога пошла вверх, и Алекс сквозь нити дождя разглядел мерцание какого-то огонька. Ни минуты не колеблясь, Алекс устремился к нему.

– Боже мой, что за удача! – услышал он голос Гая, пытавшегося перекричать бурю. – По-моему, мы с тобой набрели на ферму! И очень вовремя набрели! Будем надеяться, что это англичане… Или хотя бы нейтральные буры.

– Кто бы они ни были, – мрачным голосом ответил Алекс, я собираюсь забраться в один из их сараев. Если нам повезет, то они и вовсе не заметят, что мы побывали у них в гостях. А мы уйдем оттуда еще до рассвета.

Чтобы добраться до фермы, которая, казалось, была совсем близко, им потребовалось еще полчаса, и когда они наконец забрались в большой каменный сарай, то оба почувствовали облегчение. Пахло сеном, яблоками и кожей.

Алекс сбросил с себя каску, накидку и снял фляжки с водой, а потом устало повалился на огромный стог сена, счастливый, что наконец оказался под крышей. Он смутно слышал, как Гай шлепнулся где-то рядом и что-то проворчал, снимая фляги. Отметив про себя, что надо бы перед уходом с фермы наполнить их водой, Алекс расстегнул воротник, откинулся на спину и закрыл глаза.

– Эх, поесть бы сейчас хорошенького бифштексика… – услышал он из темноты мечтательный голос Гая. – Или филе-миньон…

– Лучше подумай о том, как хорошо было бы поесть яблок, – пробормотал Алекс. – Это все, что ты здесь можешь достать.

– Да куда мне еще на яблони лезть…

– А это и не нужно. Они хранятся где-то здесь – я это по запаху чувствую.

Знакомый запах спелых яблок унес Алекса в годы его отрочества, проведенные в Холлворте. Ему вспомнились полки с полными желто-зеленых яблок подносами в комнатке над каретным сараем. Вместе с кем-то—скорее всего вместе с братом – он набивал карманы яблоками. Оба боялись.

Как ни странно, часто, когда Алекс вспоминал свое детство, Майлз представал перед ним какой-то неясной фигурой. Как он ни старался, у него никак не получалось ясно нарисовать для себя портрет этого мальчика, товарища своих самых ранних детских лет.

В памяти всплыло и другое, связанное с первым воспоминание – о том, как однажды ночью его однополчане – младшие офицеры сбросили его в воду и как тогда дождь, бьющий в лицо, и темнота степи, в свою очередь, едва не напомнили ему о другой ночи. Тогда всюду было темно и пусто. Кто-то звал его по имени– но не из дружеского сострадания, а от испуга. И огромная фигура в черном плаще, стоявшая там, была для него почему-то страшна. При воспоминании о какой-то тележке с сеном, о руках, толкающих его в воду, Алекс сел и сжал голову руками, чувствуя пальцами холодные, мокрые волосы. Наверное, эти призраки прошлого явились к нему оттого, что он устал и голоден.

Очнувшись, он едва не лег опять, как вдруг его воспоминания словно предстали перед ним наяву. На расстоянии нескольких ярдов от Алекса в темноте плясал и раскачивался фонарь. В какое-то мгновение он даже подумал, что вот-вот перед ним появится великан с желтым дьявольским лицом. Наверное, Алекс вскрикнул, так как фонарь остановился, и теперь, в его смутном свете, он смог различить очертания человеческой фигуры в развевающемся плаще.

Его сердце, растревоженное и воспоминаниями, и явью, сильно колотилось. Он поднялся на ноги и пошел к кружку света, весь словно оцепенев. Мягкое, желтоватое сияние как будто слабело по мере того, как Алекс приближался к нему, и он наконец смог разглядеть того, кто держал фонарь.

Она была такой же, какой он увидел ее в первый раз: мягкие темные волосы обвивали голову короной, прелестный рот приоткрыт, а темные, необыкновенной красоты глаза широко раскрыты от испуга. В теплом свете фонаря она сияла из темноты, словно истина во тьме вечных сомнений.

– Господи! – вырвалось у Алекса. – Неужели среди этой огромной степи я опять встретил тебя?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Хетта смотрела на любимое лицо и не могла поверить своим глазам. Когда она оставила его, он был разбит и уничтожен, и память о его страданиях не давала ей с тех пор ни минуты покоя. Как он мог оказаться здесь, в ее собственном сарае, высокий и свободный? В его глазах светилось все то же, о чем он уже говорил ей однажды.

Она задрожала, и луч света заплясал по полу. Алекс придержал ее дрожащую руку своей, но от этого ее дрожь только усилилась. Она смотрела на него – все, о чем она тосковала, предстало перед ней во плоти. Он подошел совсем близко, и тогда она, как во сне, протянула к нему другую свою руку и коснулась его кисти. Он заключил ее в крепкие объятия. В неровном свете его волосы пылали, словно шкура большого золотого оленя, когда тот бежит по вельду освещенный солнцем, а в глазах искрами в янтаре мерцала страсть. Сердце Хетты прыгало в груди. Бесполезно было противиться: этот человек останется в нем навсегда.

– Алекс, кто это? – тихо спросила она; послышался чей-то низкий голос, разрушивший ее радость от встречи. Она застыла: что-то зашевелилось на сене, и на свет фонаря вышел еще один человек.

– Ого-го, да это же та маленькая бурочка-красавица из Ландердорпа! – воскликнул острый на язык Гай. – А ты думаешь, ей можно доверять?

Она попыталась высвободить руки, но Алекс не дал, бросив через плечо:

– Не вмешивайся. Это тебя не касается! – И снова обратился к Хетте: – Они перевели остальных в Преторию. А мы с лейтенантом Катбертсоном смогли сбежать. Сейчас мы на пути к своим.

Постепенно Хетта стала быстро приходить в себя, оправившись от первоначального потрясения от встречи с Алексом: Пит будет рвать и метать, узнав, что этот, именно этот человек сумел убежать от него.

– Если дедушка узнает, что вы здесь, – прошептала она, – он вас тут же застрелит. Да, он убьет любого англичанина, который попадется ему на пути.

Подумав, что сейчас из дома во двор может неожиданно выйти Упа, она отняла руку у своего возлюбленного и спросила:

– Где же ваши лошади? Если их увидели… Он нежно взял ее за плечи и объяснил:

– Тут нет никаких лошадей. У нас есть только велосипеды. Они стоят в углу сарая. Мы убежали вчера и все время с тех пор ехали по вельду.

Он окинул ее внимательным взглядом.

– Если бы я знал, я бы никогда не приехал сюда, – продолжал он. – Ты веришь мне?

Она кивнула. Сердце ее сжалось. Пит говорил: «Ни один из них ни дня не сможет провести в вельде. Они будут погибать от солнца и тонуть в наших реках. Наши холмы будут устланы их костями».

– Но вы же никогда не доберетесь до Ледисмита, – в отчаянии произнесла она. – Это смог бы сделать только какой-нибудь бур, да и то с хорошей лошадью. Вам бы лучше вернуться в Ландердорп.

– Нет, Хетта, ты же знаешь, что я не могу этого сделать, – проговорил он и глубоко вздохнул. – Мы уезжаем прямо сейчас.

Только сейчас она заметила темные пятна на его форме и поняла, как он промок под дождем. Всегда ярко начищенные ботинки Алекса были замызганы грязью. Его черный кожаный ремень был на нем, но ни сабли, ни пистолета у Алекса не было. Сердце Хетты защемило. Она не могла отправить его в ночной вельд безоружного, без лошади. Он был обречен на смерть! Но как Хетта могла вернуться в дом, зная, что Алекс здесь?

Вконец измучившись, она подчинилась естественному для любящей женщины, которую ее страсть заставляет забывать обо всем, порыву.

– Господь тебя направил сюда и я не могу тебя прогнать. Его воля в том, чтобы я приютила тебя, – сказала она и, вспомнив о том, что есть еще и второй англичанин, добавила: – Но он должен уйти. Майбурги не могут оказать гостеприимство врагу.

Воцарилось молчание. Наконец Алекс прервал ее:

– Ведь мы оба – враги.

Ее ранили эти слова, они, словно холодная сталь, убивали в ней едва успевшую воскреснуть любовь.

Ей хотелось крикнуть: «Нет! Не может такого быть…»

Алекс был здесь, где он не мог оказаться никак, и она больше не могла скрывать своих чувств. Однажды утром в степи он своими ласками зажег в ней страсть и оставил ее жаждать соединения. Другая отняла его. Злость и ревность сокрыли под своим черным покровом любовь. Там, в Ландердорпе, любовь, переросшая в страсть, умерла, боль смешалась с ней, и Хетта поспешила скрыться, чтобы не видеть унижения Алекса.

Но теперь все было иначе. Перед ней снова стоял свободный человек, и уснувшие было желания опять проснулись в ней. Его сильное тело изнурила дикая степь, его одежда промокла под африканскими дождями, и грязь прилипла к ней, щетина синеватой тенью появилась у него на подбородке и щеках; и пахло от него степной порослью, свежим воздухом и потом, следствием недавнего напряжения. Здесь, в собственном ее сарае, среди сена и ящиков с яблоками, он был ее мужчиной, вернувшимся на отдых после слишком долгого отсутствия.

Он был ее. Руки, которые раз уже прикоснулись к ней, теперь должны были гордо и властно подчинить себе все ее млеющее от неги тело. Они должны гладить ее кожу пронзительно-ласково, дотрагиваться до ее груди нежно, но настойчиво. Его губы должны слиться с ее губами, прикоснуться к ее шее, к ее телу, словно говоря о том, сколько времени пришлось ему ждать. У нее перехватило дыхание. Она жаждала быть смятой его тяжестью, здесь, на сене, трепетно подчиниться ему. Но она могла лишь стоять перед ним неподвижно, сознавая, как она слаба.

– Ну? – услышала она голос спутника Алекса.

– Оставайтесь до рассвета, – услышала она собственный голос. – Но затем вам придется уйти. – Она отвернулась и добавила: – Я постараюсь принести вам еды.

– Хетта! – сказал Алекс и, крепко сжав ее руки в своих, повернул ее к себе и продолжил на ломаном голландском, отчего она едва не заплакала: – Я не хочу делать ничего, что может тебе причинить вред. Ты – моя жизнь… Моя единственная любовь. Я думаю, что нам надо уехать, уйти отсюда.

Она позволила своей голове на минуту упасть к нему на грудь.

– Я уж думала, что никогда тебя больше не увижу, – медленно, чтобы он мог понять каждое слово, произнесла она. – Видно, такова воля Божья, и тебя привел сюда сам Господь.

Он прижался щекой к ее голове и тихо проговорил:

– Не знаю, Хетта…

– Нет, это именно так, – с уверенностью в голосе сказала она. – Из дикой степи ты пришел прямо к моей двери. В вельде человек должен знать, куда идет, а если он не знает, то его ведет Всевышний. Его любовь – это моя любовь.

Она заставила себя вырваться из его объятий и подошла к двери.

– Ведите себя тихо, – сказала она по-английски. – Я вернусь когда смогу.

И она вышла на улицу, под дождь, забыв взять яблоки, за которыми приходила.

На кухне было тепло и светло. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, стараясь унять сердцебиение.

Упа сидел на стуле и чинил башмаки, прошивая кусочки кожи шилом. Знакомая фигура с трубкой в зубах. Он может и не вспомнить о своем поручении.

«Ты – моя жизнь, моя единственная любовь», – так сказал Алекс, прижимая ее к себе.

Сознание того, что он здесь, рядом, переполняло ее, заставляло трепетать каждый ее нерв. Он принадлежит ей. Почему же он не на этой кухне, почему не сидит у домашнего очага, где она могла бы накормить его и утолить его душевный голод? Ее любовь, не находившая себе выхода, причиняла ей только боль.

– Все еще льет? – спросил ее Упа, не поднимая головы.

– Да, – ответила она. – Льет все так же. Видно, ветер с запада.

– Н-да, – покачал он головой. – Значит, надолго, на несколько дней уж точно. Молись за брата, чтобы Господь ему послал укрытие этой ночью.

Он взглянул на нее и удивился.

– Что это с тобой, тебя, что, оторопь взяла? – спросил Упа.

Он сказал это ласково, но Хетта затряслась от страха. Только сейчас она поняла, как она рискует.

– Да нет, – ответила она. – Просто разморилась на тепле после улицы.

Старик настороженно посмотрел на нее.

– Да, – медленно сказал он, – тяжело стало работать, когда твой брат ушел на войну. Но такое выпало и на долю твоей матери, когда мой сын пошел воевать с англичанами.

Он положил руки на колени, все еще держа в них кожу, и стал задумчиво глядеть на огонь, о чем-то вспоминая.

– Твой братишка еще сосал грудь твоей матери, а ты уже сидела у нее внутри, вот так. И вот тогда-то, когда он был так нужен своей семье, они его и убили. Я сел на коня и отправился мстить его убийцам, но их уже не было в живых.

Она заставила подойти себя к очагу, где длинной чередой над огнем висели котелки. Вчера закололи теленка, и теперь Хетта готовила его мясо, разделанное негритянской прислугой. Жар, исходивший от огня, не только не согрел Хетту – она еще сильнее задрожала.

– Вот говорят, что я слишком старый, – продолжал Упа. – Ты знаешь, что так говорят про меня?

– Да, Упа, – ответила Хетта, предчувствуя что-то неприятное.

– Но если они убьют моего внука, то увидят, как страшна месть Иоханнеса Майбурга! Он пойдет на врага с ружьем и не остановится до тех пор, пока последний англичанин не покинет нашу землю! Они узнают, какой я старый!

Такие разговоры этот патриарх заводил очень часто. Хетта, находившаяся в полном смятении, машинально помешивала еду в котлах.

– Дождь теперь побьет кукурузу. Молодые побеги с южной стороны уже погибли, – произнесла Хетта. Она понимала, каким равнодушным должен казаться ее голос, но все равно продолжила: – Нам предстоит плохой год.

– Бывали и похуже, – безразлично ответил старик. – Человек-то не может прекратить дождь. Бог испытывает наши силы. Слабые в изнеможении падают, а сильные продолжают свой путь под присмотром Его всевидящего ока.

Старик говорил с уверенностью, словно сам испытывал ее, Хетты, силы. Жар от очага обжигал ей лицо и руки, пар и дым клубились вокруг нее, как будто она была в аду. Уставшая от этой пытки, Хетта отошла от очага к буфету и трясущимися руками стала доставать оттуда посуду. Накрывая на стол для ужина, она как будто отвлеклась, но эта работа лишь занимала ее физически, не облегчая ее душевных мук, не избавляя от сомнений, от смятения и чувства вины. Она вздрогнула, когда Упа взял ее за руку, в то время как она проходила мимо него, но он ласково погладил ее кисть и улыбнулся. Глаза его слезились.

– Ты – хорошая женщина, Хетта, да, ты – хорошая, – с этими словами он еще раз погладил ей руку, и, тяжело опустив свою руку на колени, добавил: – Может быть, они и правы, и Иоханнес Майбург действительно слишком стар.

– Нет, Упа, – хрипло ответила Хетта.

– Человек стареет тогда, когда уже не в состоянии жить настоящим. Когда ему начинает казаться, что все лучшее – позади, когда он начинает приписывать отошедшим к Создателю людям добродетели, какими те никогда не обладали…

Хетта остановилась и посмотрела на него. Никогда еще она не видела, чтобы дед был таким… таким смиренным и тихим. На сердце у нее стало еще тяжелее.

– Твой отец родил сына в подобие себе. Сам он был мирным человеком. Я же в память о его жертве говорю о нем как о великом человеке, – сказал Упа, и лоб его перерезали морщины. – Я любил его, как Авраам любил Исаака, но против его воли послал его на войну, так же как и своего внука – ради нашего народа, ибо Господь отдал нам эту землю во владение. Но его сыну я говорил о нем неправду: на самом деле его отец был всего-навсего добродушным мечтателем, который против своего желания уехал на войну, покинув родную ферму и семью, – и Упа тяжело вздохнул. – Все мы рабы Божьи. Кто-то исполняет то, что ему назначено было исполнить, быстро, и тогда Господь забирает их к себе. Другие же трудятся в руце Его многие годы, пока он не позволит им воссоединиться с ним.

Хетта опустилась перед ним на колени. Ее переполняла нежность. Она взглянула ему в лицо и увидела на нем следы долгих, долгих лет, проступившие сейчас яснее, чем когда-либо.

– Зачем ты мне это говоришь? – прошептала она. Он провел рукой по седеющей бороде.

– Приходит срок говорить и об этом, – сказал он. Несколько секунд он вертел в руках кусок кожи, как будто не решаясь произнести какие-то слова.

– Видишь ли, внучка, – наконец сказал он. – Отец всегда более отец для сына, нежели для дочери. Вот я и молюсь, чтобы твой брат вернулся, пока еще не слишком поздно.

– Слишком поздно? – в удивлении переспросила Хетта.

– Кукуруза уже зацвела, и скоро для нее придет пора зрелости, как и для наших юношей. Господь послал дожди, и молодые побеги могут погибнуть, так и не принеся урожая. Так же было и в год Майюбы, но на этот раз все гораздо хуже. Прежде чем кончатся дожди, поля опустеют. Это предзнаменование.

Не находя в себе сил ответить Упе, который предчувствовал такие ужасные события, Хетта просто взяла его за руку. Ею овладели новые тревоги. Упа был стар и мудр; он во многом усматривал предзнаменование и редко ошибался.

– Отложи свою работу, – попросила она. – Ужин почти готов.

Он, вероятно, ее не услышал.

– Сегодня, нет, вчера днем я увидел, как молния ударила в старый баобаб. Когда я приехал сюда, этому дереву было столько же лет, сколько и мне…

Он перевел взгляд на ее лицо и посмотрел печально и проницательно.

– Твоя мать была хорошей женщиной, верной женой моему сыну, я всегда говорил об этом. Без него ей было одиноко. Когда он умер, никто не принуждал ее хранить ему верность, и даже то, что она носила его ребенка, ни к чему не обязывало ее. Она сошла в могилу через год после смерти мужа, причем желая того сама. Сила ее любви заставила ее пожертвовать всем.

Он погладил Хетту по голове.

– Ты обладаешь мягкостью своего отца, девочка, – сказал он. – Но у тебя есть и независимость твоей матери. Такое наследство – тяжкое бремя. Я молюсь о том, чтобы ты несла его во имя Господа и не обратилась к лукавому.

Они долгим взглядом смотрели друг другу в глаза, и Хетта почувствовала, как бремя, о котором говорил Упа, давит ее к земле, становясь все тяжелее.

Когда вдруг открылась дверь, Хетта повернула к ней голову, думая, что вошла прислуга. Она не сразу поняла, кто перед ней, а когда наконец поняла, то побледнела.

– Пит! – в изумлении прошептала она и обмерла, когда увидела, что вслед за ним в комнату входят ее брат и еще с полдюжины солдат из Ландердорпского взвода.

Если до этого у Хетты было тревожно на душе, то теперь ей стало еще хуже. Прибытие к ним в дом восьмерых голодных и усталых людей прибавило ей хлопот, но она чувствовала, что неспособна сейчас на такую работу. Когда она подбрасывала в огонь дров, добавляла в мясное жаркое приправу, накрывала на стол, ее охватывали тошнота и головокружение.

Большой дом ожил с прибытием новых людей. На улице зазвенели ведра – это старый Джонни кормил лошадей вновь прибывших.

На кухне смеялись и за обе щеки уплетали гости; когда тарелки пустели, они протягивали Хетте их за новой порцией. Хетта с ужасом наполняла тарелки жарким, думая о том, когда же это кончится.

Попутно они все одновременно разговаривали, похваляясь своими победами и тем, как они поприжали англичан, и похлопывали друг друга по плечу.

– Да, парень, никогда еще я не видел, чтобы кто-нибудь так быстро сдавал оружие, как эти слизняки-англичане, – смеялся один из них.

– Да, не похожи они на строителей империи, – поддакнул Пит. – Особенно когда они под дождем потопали в Преторию, а, Франц?

– Казалось, что они находятся очень далеко от своей родины, – последовал странный ответ.

Пит отвернулся от него и закричал:

– Хетта!

Она вздрогнула от неожиданности и выронила из рук на стол тарелку, из которой тут же потекло на скатерть и на передник Хетты, оставляя пятна цвета засохшей крови. На столе тарелка не удержалась и вдребезги разбилась об пол. Хетта, отгоняя мрачные мысли, взглянула на Пита. Тот уставился на нее. Она принялась нервными движениями собирать осколки.

– Ты выглядишь обеспокоенной, – сказал Пит, когда она выпрямилась. – Никогда я еще не видел, чтобы ты была такой неловкой.

– Мясо… мясо было такое горячее, – заикаясь, ответила Хетта. – Оно упало мне на руку, я обожглась и выронила тарелку.

– А я думаю, что дело в другом, – сказал Пит, внимательно осматривая ее руку, на которой не было видно никаких следов от ожога.

– Ты ошибаешься, – сказала она и стала пытаться вырваться, но он удержал ее за руку и потянул со словами:

– Я никогда не ошибаюсь.

– Давайте сначала поедим, – пожаловался мальчик лет семнадцати, который на глазах превращался в мужчину-солдата. – У тебя еще будет время для ухаживаний, когда мы все ляжем спать.

Все расхохотались, но Пит резко оборвал мальчика:

– Тебе дадут колыбельку, Бёти. Там ты и будешь спать. Это для тебя самое подходящее место, юный воин!

Последовал громкий хохот, которым было встречено это замечание Пита. Мальчик густо покраснел.

Хетта улучила момент и достала из буфета целую тарелку. Ее охватил еще больший страх. Что имел в виду Пит? Неужели он уже знает о том, что двое пленных сбежали? И может ли он догадаться о том, что они здесь?

Несколько раз она ловила на себе пристальный взгляд Пита. От страха у нее цепенели руки.

Что касается Упы, то, казалось, он и не помнил, о чем они говорили с Хеттой. Он весело включился в общий боевой настрой и активно принимал участие в обсуждении боевых действий с обычным своим задором.

Только Франц тихо сидел и смотрел по сторонам на до боли знакомые предметы. Вот старый гардероб, привезенный из Голландии его прадедом с прабабкой, стул с высокими подлокотниками, которым пользовалась прислуга, набор брошей, которые носила его мать, крокодиловая шкура, содранная с того крокодила, который напал на девушку, которая должна была стать женой юного Иоханнеса Майбурга, и, наконец, Библия – семейная Библия, которая передавалась по наследству из поколения в поколение. Это была Библия его деда, которая должна была потом стать его Библией, а потом, после его смерти, перейти к его сыну.

Хетта встретилась с ним глазами, но не смогла улыбнуться. Вечер становился похожим на кошмарный сон. Даже когда брат встал со своего стула и подошел к ней с каким-то вопросом, она посмотрела на него глазами, полными ужаса.

Франц недоуменно посмотрел на сестру. Ему было непонятно, в чем причина ее тревоги и страха. Он решил, что все дело в хозяйстве на ферме, и тогда он стал расспрашивать ее про домашний скот и посаженные культуры.

Хетта что-то ответила ему, загнанно озираясь по сторонам. Тут ее внимание привлекло слово «Ледисмит», которое употребил в разговоре кто-то из солдат, она прислушалась. Пит сказал, что он с товарищами скоро примет участие в его осаде.

– Ночью мы заночуем в сарае, – объявил он, – а наутро – в путь!

– В сарае? – переспросила Хетта таким напряженным тоном, что все посмотрели на нее. – Нет… Он… Но… ведь есть место в доме… Тут теплее, а там… Нет, нет, только не в сарае…

Франц с удивлением посмотрел на нее.

– Но в сарае тепло и удобно, – возразил он, глядя на нее, – он прекрасно оборудован для этого, да мы там сколько раз ночевали.

Он оглядел всех, находившихся в кухне.

– Нет, надо ночевать в сарае, – сказал он. – В доме ночевать не годится.

– Но почему? – спросила Хетта, глядя на брата расширенными от страха глазами.

– Нам может очень понравиться это, – то ли в шутку, то ли всерьез сказал Франц. – Переночевав разок в этом доме, никто не захочет наутро отправляться под дождь в поход на англичан.

Пит сразу подхватил это замечание.

– Кто это, интересно, захочет остаться в доме, когда нам надо преследовать англичан? – задиристо возразил он. – Если завтра мы не выйдем, то мы опоздаем и не увидим падение Ледисмита своими глазами.

Он взглянул на Упу, желая увидеть, какое впечатление на него произвело это заявление.

– Там, в Ледисмите, – продолжил он, удовлетворенный подчеркнутым вниманием старика к его словам, – там у них двенадцать тысяч солдат, пушек и техники. Когда он падет, все, считайте, конец войне и англичанам.

Он самодовольно осмотрел присутствующих в комнате и продолжил.

– А хваленую поддержку этого Баллера мы сможем отсечь еще на подходе, – громко сказал он. – Мы их там окружим, они там посидят без помощи и провианта и в конце концов сдадутся нам на милость. Вот увидите, к Рождеству мы их всех разобьем.

Упа с минуту подумал.

– Двенадцать тысяч – это очень большая цифра, – медленно произнес он.

– Да, большая, – с нетерпением перебил его Пит. – Но мы же их окружили со всех сторон. Поселок находится под постоянным обстрелом. Мы их обстреливаем каждый день! Они не смогут оттуда вырваться.

Он встал и прошелся по комнате.

– Сдадутся они, никуда не денутся, – энергично произнес он и сел на свое место. – Или им придется там всем передохнуть с голода.

Он ухмыльнулся.

– Судя по тому, как эти англичашки показали себя в Ландердопе, – заметил он, – они должны сдаться очень скоро.

Пока мужчины занимали себя подобными разговорами, Хетта лихорадочно обдумывала, как бы ей вызволить Алекса из сарая до того, как туда попадут эти парни. То, что они его тут же и застрелят, не вызывало у нее никаких сомнений. Они все были разгорячены сражением, в котором только что принимали участие, и не собирались складывать оружие при виде неприятеля.

Но если от остальных можно было ожидать хотя бы капли милосердия, то Пит был не таков. Он никогда не упускал шанса убить человека, если такой шанс ему представлялся.

Способы убийства бывали разные: либо пуля в голову, либо более привычное для Пита оружие—нож в сердце. Главное было в том, что убийство доставляло ему наслаждение.

Тошнота усиливалась, неприятное ощущение в животе мешало ей ходить. От слабости у нее стали подкашиваться ноги, тем не менее она продолжала упорно думать над тем, что она может сделать для Алекса.

В комнате было жарко и душно от трубок, которые курили мужчины. Пахло мужским потом и лошадьми. Хетте становилось дурно, и она решила выйти на улицу. Ей необходимо было побыть одной.

Когда она вышла из дома, то почувствовала сразу такую слабость, что не смогла сдвинуться с места. Ей было нужно несколько секунд постоять на свежем воздухе под дождем, чтобы прийти в себя.

Затем, немного придя в себя, она собралась с силами и побежала через двор к сараю. Она подбежала к нему и открыла дверь. В лицо ударил ветер, который разметал ее волосы и задрал подол платья.

Внутри было темно. Она не взяла с собой фонаря, поэтому ничего не могла разглядеть в темноте. Она вошла внутрь и прислушалась.

– Алекс, – тихо позвала она, Ответом была тишина.

– Алекс! – повторила она чуть громче, но ответа все равно не получила.

Неужели он ушел? Ушел в дождь, как и обещал? Она понюхала сено и взяла его в руки, как будто искала в нем помощи и поддержки.

Ей стало все ясно. Он ушел, так как испугался за нее, он ушел ради нее. Теперь он погибнет. Там, в степи, его наверняка ждала неминуемая смерть.

Напряжение и страх всего дня сказались. Она зарылась лицом в сено и стала всхлипывать. Затем она зарыдала во весь голос, сквозь слезы повторяя:

– Они погибнут, они умрут от голода и жары… Их утопят в реке или они сами утонут…

«Неужели Бог направил его сюда только для того, чтобы перед его смертью доставить мне мучение?»– подумала Хетта. Может быть, Бог действительно испытывает ее силы и терпение, как говорит старый Упа? Если так, то это испытание она не выдержала.

Она почувствовала, как она его любит. Жизнь без Алекса стала казаться ей бессмысленной и пустой. Так же, как и жизнь ее матери после Маджубы.

Внезапно вспыхнул свет. Она оглянулась и увидела Пита. Он стоял рядом с ней, держа в руках небольшой фонарь.

Сначала она инстинктивно испугалась, но потом страх прошел: его уже нечего было бояться, как ей казалось тогда, – Алекса здесь больше нет.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросил он.

– Мне же надо приготовить здесь все для ночлега, – ответила она.

– Без фонаря? – ехидно спросил он и подошел к ней поближе. – Я думаю, что тебе нужно этой ночью кое-что другое, моя девочка.

Он стоял совсем рядом с ней, и она чувствовала его жаркое дыхание.

– Всякий мужчина это скажет, глядя на тебя, моя крошка, – сказал он и жадно осмотрел ее с ног до головы. – Ты так созрела.

Хетте стало нехорошо под его пристальным похотливым взглядом.

– Тебе же хочется быть со мной, – продолжал он, глотая слюни. – Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю? В твоих глазах просто горит огонь желания, но я загашу его сегодня ночью.

Он обхватил рукой ее шею.

– Время пришло, – продолжал он. – Мы должны сейчас стать мужем и женой. Я видел, как ты расцветала. Ты давно готова к этому.

По его лицу пробежала слабая усмешка.

– Сегодня я понял, что ты уже не можешь больше ждать, – усмехаясь произнес он, – как, впрочем, и я.

Он провел рукой по ее телу.

– Я понимаю, почему ты сегодня пришла сюда, – задыхаясь от похоти сказал он, – ты знала, что я сюда приду ночевать, вот и пришла.

Он быстрым движением поставил фонарь на землю и схватил ее за талию.

– Иди же ко мне! – прохрипел он и стал силой тянуть ее к себе.

Она отвернулась от его поцелуя, и его губы коснулись ее шеи, но из его объятий ей выскользнуть не удалось. Это было худшее, что произошло за этот вечер, и Хетта почувствовала, что ее щеки снова мокры от слез. То, что она берегла для Алекса, сейчас похитит другой. Она будет осквернена навеки.

Хетта отчаянно сопротивлялась, но он был сильнее. Она не удержалась на ногах, придавленная тяжестью его тела, и они вдвоем повалились на постланное на пол сено. Она закинула голову и простонала что-то в знак протеста.

Его жаркое прокуренное дыхание било ей в ноздри, она пыталась увернуться от его поцелуев, он захохотал и начал расстегивать пуговицы на ее платье. В этот момент откуда-то сверху, с настила она услышала какой-то слабый звук, возможно шорох.

Она испугалась, но вскоре звук стих. Разгоряченный борьбой Пит не заметил ее страха. Хетта решила, что он ничего не знает и не догадывается о возможном присутствии здесь посторонних.

«В конце концов, – подумала она, – почему он должен обращать внимание на шорох, который могла произвести и крыса». А Алекс видит все оттуда, сверху, где он прячется, и тот, другой, которого Хетта так ненавидит, тоже… Что же ей делать?

– У тебя будет мужчина, которым ты сможешь гордиться, Хетта Майбург, – пыхтя, проговорил он. – Сейчас ты в этом убедишься, моя дорогая. Ты видела того англичанина за решеткой?

– Да, – тихо сказала она.

– Это я, Пит Стеенкамп, собственноручно отобрал у него его оружие, – хвастливо сказал он. – Эти ребята годятся только для танцулек и карт. Больше они ни на что не способны. Они не мужчины.

Он снова стал пытаться раздеть ее, но она отчаянно сопротивлялась всякому его движению.

– Это хорошо, что у тебя есть внутренний огонь, – прохрипел он. – Но я его загашу, моя милая. Как только мы прогоним британцев, мы поженимся. И пусть Франц тогда занимается своими делами.

Снова между ними началась борьба. Чем настойчивее становился Пит, тем упорнее сопротивлялась Хетта.

– Но когда баба выглядит, как ты сегодня, дело откладывать на потом нельзя ни в коем случае, – прошипел он и с удвоенной силой бросился на нее.

Хетта уже не обращала внимания на шорохи. Ее охватывало отчаяние при мысли о том, что Алекс видит ее унижение. Пит был сильнее нее, но борьба, в которой он непременно одержал бы в конце концов победу, доставляла ему удовольствие. Хетта извивалась, металась из стороны в сторону, цепляясь за сено. Поднялась пыль, которая забивалась ей в ноздри. Вся ее кожа была исцарапана о солому. Она задыхалась, катаясь с Питом по стогу. Все неприятное, зловещее, что навалилось на нее за этот вечер, снова вставало перед ее глазами: Алекс, словно призрак, возникал из темноты; кукурузное поле, скошенное дождем, подобно скошенным градом пуль молодым солдатам; ее отец, как две капли воды похожий на Франца, весь в крови лежащий на склоне холма; англичане в форме хаки, маленькие кучки которых мечутся по разбитому Ледисмиту… Она закричала, и вдруг оказалась свободна: на Пита обрушилась гора сена, и он упал на пол. Одним движением она вскочила на ноги и выбежала в дверь, прикрываясь в клочки изодранным бельем.

Она вбежала в дом, поднялась к себе в комнату и придвинула к двери, которая не запиралась на замок, сундук, упала на кровать и заплакала. Эти слезы предвещали тяжелую, бессонную ночь.

Питу не терпелось выступить в поход со своим отрядом. Едва рассвело, он велел взнуздать и оседлать лошадей. Хетта накормила его людей завтраком. Когда они вошли в кухню, с их одежды свисали соломинки – следы ночевки в сарае. Это были крестьяне, и сон приходил к ним легко даже на ложе из сена. Поэтому каждый из них чувствовал себя свежим и обновленным. Кроме беглого приветствия, никто из них ни слова не сказал девушке, которая накрывала для них на стол. Они говорили лишь между собой, о том, как бы не опоздать в Ледисмит.

Когда отряд уезжал, Франц обернулся и долгим взглядом окинул свою землю. На свою семью он оглянулся лишь раз, и Хетта поняла почему: хотя в глазах Упы светилась гордость, в ее взгляде брат мог прочитать лишь сожаление. За последние несколько недель их любовь и понимание как-то ослабли. Их родство как будто оборвала война, и жизнь отдалила их друг от друга.

Пит уезжал и прощался с Хеттой так, как будто между ними ничего не произошло предыдущей ночью. Он был уже захвачен новой страстью – предстоящим сражением с англичанами, и не мог думать ни о чем другом.

Он обещал ей, что вернется, наклонившись с седла, и она с полным равнодушием смотрела на его удаляющуюся фигуру.

Хетта не сводила глаз с тикавших в углу старых часов, а когда Упа неожиданно уехал верхом осматривать причиненный полям ночной бурей убыток, она положила в миску овсянки, завернула хлеб и мясо в салфетку и отправилась в сарай. У дверей его ее на мгновение оставила решимость, но она знала, что должна увидеть Алекса, если он был еще там – а что-то подсказывало ей, что он действительно остался…

Следы ночного нашествия сразу бросались в глаза. Сено, лежавшее прежде аккуратными стожками, теперь устилало пол ровным и толстым слоем. Его нужно было сгрести вилами в большой стог, иначе не останется места для хранения сахарного тростника и свеклы.

Сверху раздался какой-то шум. Она подняла голову. Прямо перед ней, спрыгнув с перекладины, очутился темноволосый британский офицер. Он отряхивался от сена и ухмылялся.

– Я встревожился вчера, когда услышал топот конских ног, – сказал он. – Честно сказать, я подумал, что это ты позвала их.

Он покосился на миску.

– Пахнет вкусно, – отметил он. – Или, может быть, это не мне?

Она не обратила внимания на его последнюю реплику. За ним сверху спрыгнул Алекс. Даже в темном сарае Хетта смогла понять, по его глазам, что он чувствует. Выражение его лица всегда выдавало его—и радость, и горе мгновенно отражались на нем, и сейчас Хетта вновь в этом убеждалась. В его глазах она читала немой вопрос, и упрек, и прощение одновременно. Его встревожило и взволновало то, невольным свидетелем чего он стал прошлой ночью.

– У вас мало времени, – выдавила она. – Ешьте. Я вернусь через десять минут, мне нужно дать указания слугам.

Она повернулась и пошла к двери. Это было бегство, и Хетта сама это понимала. Она знала, что Алекс смотрит ей вслед, в то время как тот, другой, уже уселся перед миской.

Он тут же догнал ее и встал на пути. Алекс знал, что тут они не видны ни со двора, ни из глубины сарая. От его спутника их загораживала большая куча сена, лежавшая на полу.

Он метнул в нее яростный взгляд.

– Что он значит для тебя? – начал он взволнованно. – Он, что, имел право… Чего ты ожидала от меня? – И он, схватив ее за руки, начал трясти. Он был так взбешен, что ей стало страшно.

– Ты представляешь, каково было мне оттуда все это наблюдать? Я ведь не знаю… – он не находил слов, – я ведь не знаю, может быть, он—твой жених? Да? – И он снова дернул ее за руки.

Она молчала. Тогда он отпустил ее. Его руки безвольно упали по бокам.

– Ясно, – протянул он. – Значит, ты приехала в Ландердорп, потому что он тебя послал туда.

Его голос стал чужим и глухим.

– Почему же он тогда не убил меня? – сказал он так же глухо. – Это ведь было так просто, так легко тогда сделать…

Она бросилась ему на грудь и, пригнув его голову к своей, поцелуем в губы заставила его умолкнуть. Она хотела поддаться его силе, подчиниться его гневу, забыть обо всем в его объятьях. Скоро он уедет навсегда, и потому нужно заставить его поверить ей.

Она гладила его по плечам, по густым нестриженным волосам, ждала наказания. Он притянул ее к себе, и она в блаженной истоме выгнулась, чувствуя себя одним целым с ним.

Он подчинился ее порыву, стараясь забыть про свою вчерашнюю беспомощность, а она колотила его по могучей спине кулаками, вымещая все свое бешенство, всю свою обиду.

Вскоре ее внезапный гнев утих. Она поддалась его ласке, опьяненная поцелуями, она сама гибкими пальцами прикасалась к его лицу, телу. Он нежно называл ее по имени, перемежая это с быстрыми поцелуями, которыми он покрывал ее лицо и шею, а потом заключил ее в крепкие объятия.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – С того самого дня, как тебя увидела.

Он прижался лицом к ее плечу, перебирая черные пряди ее волос.

– Прошлой ночью… – прошептал он, – о, я уже хотел спрыгнуть и встать между вами. Но он заговорил о женитьбе, и я остановился.

Он поднял голову, и Хетта увидела в его глазах боль.

– Почему же ты не говорила мне о нем? Теперь, когда все прояснилось, она могла ответить ему спокойно.

– Ты же должен жениться на мисс Берли. Он глубоко вздохнул.

– С этим покончено, – медленно ответил он. – Она вернулась в Англию.

Она была потрясена тем, что услышала. Он это сделал из-за нее – она была уверена в этом.

– А этот человек… – продолжал Алекс. – Он про нас знает?

Она покачала головой.

– Если бы он узнал, – ответила Хетта, – он бы тебя убил тогда.

– А тебе придется выйти за него? – спросил Алекс. Она снова покачала головой.

– Нет… – ответила она. – Он изменился… А я люблю тебя.

Он быстро поцеловал ее, и теперь уже другой гнев, обращенный не на Хетту, зазвучал в его голосе:

– Когда все это закончится, то я приеду и заберу тебя. Верь мне и жди меня.

Хетта вздохнула и посмотрела на него. Восторг оставил ее, и она очнулась. Такой долгий срок отделял ее от будущего…

– Тебе надо идти, – тихо и грустно сказала она. – Опасно здесь оставаться.

Поцеловав ей руку, Алекс сказал:

– Хетта, ты меня вернула к жизни, и теперь я знаю, для чего живу. До того, как появилась ты, я был никем… Я вернусь за тобой, и ты уедешь со мной… как жена…

– Ешь скорей, – сказала она уныло, боясь, что теперь не сможет отпустить его.

– Я сейчас пойду и отошлю куда-нибудь слуг. Когда они уйдут, вы должны будете уехать.

Хетта была бурской женщиной, и те, кто ее воспитывал, приучили ее к мысли, что ее муж или жених будет много дней проводить вдали от дома, но все же, когда Алекс скрылся в степи, где ему предстояло провести много трудных дней, у нее упало сердце. Вернувшись в дом, Хетта остро ощутила, какое тяжелое впечатление произвел на нее отъезд Алекса. Она прислонилась щекой к прохладному дверному косяку и взглянула на две удаляющиеся, исчезающие в колеблющемся мареве точки.

– Никогда, – прошептала она, чувствуя, что больше никогда не увидит Алекса.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Смеркалось. Обстрел прекратился, и на какое-то время жизнь в осажденном городе вернулась в обычное русло. Наступила тишина.

В чистом воздухе были слышны голоса, шорох щебня и разгребаемых кирпичей.

На улицах снова на некоторое время появились смеющиеся играющие дети, и то и дело были слышны срывающиеся от волнения окрики взрослых. Со своих постов возвращались часовые, и топот их ботинок разносился далеко впереди и позади них. Сигналы горнов, однообразные, но успокаивающие, звенели над городом, возвещая, что командиры еще не оставили своих отрядов.

Едва стемнело, как на улицах Ледисмита появились еще отряды. Солдаты шли медленно, неся осторожно свою ношу: тела, завернутые в простые коричневые солдатские одеяла. Они двигались небольшими группами, ружья у всех были опущены дулом вниз. Они прощались с теми, кто когда-то веселился вместе с ними, вместе с ними просыпался ранним утром, полный сил.

Они спускались с холма к кладбищу, лежавшему у его подножия, освещая фонарями свой путь и, возможно, думая о том, что и сами завтра окажутся лицом к лицу со смертью, несущейся им навстречу в маленькой свинцовой пуле.

Для этих несчастных не было даже гробов, обернутых в британский флаг, не было процессий с лошадьми в черных плюмажах, не нашлось даже тряских повозок, на каких обычно перевозят амуницию. Над их могилами не прозвучал даже последний оружейный залп в их память—патроны приходилось беречь. Одеяло вместо гроба, яма и простой деревянный крест – вот и все почести, которых они удостоились.

Ну а те, кто оставался в городе, продолжали еще какое-то время надеяться на помощь Баллера. Сейчас, за два дня до наступления Рождества, эти надежды почти развеялись.

Десять дней назад по гелиографу было получено сообщение, которое подняло дух осажденных. Сообщалось, что Баллер находится всего в пятнадцати милях от Ледисмита и собирается в ближайшее время начать наступление на Коленсо.

Все надеялись, что после сдачи Коленсо британские части наконец смогут прорваться к осажденному городу. Горожане с надеждой стали прислушиваться к каждому звуку, который исходил от крепостных стен.

Пятнадцатого декабря они услышали шум от выстрелов британских пушек и ружей. Эти звуки казались осажденным приятней, чем самая сладкая музыка.

Но после семнадцатого декабря эта музыка стала стихать и вскоре совсем прекратилась. Горожане получили горестное известие о том, что Баллеру не удалось прорвать заслон противника у Коленсо и он с большими потерями вынужден был отступить.

Генерал сэр Джордж Уайт, командир гарнизона Ледисмита, довел сообщение о поражении Баллера до сведения горожан, чем очень расстроил их. Он, однако, ничего не сообщил о приказании, поступившем в гарнизон от генерала Баллера, – приказании отстрелять все патроны, а затем немедленно сдаться бурам. Сэр Джордж был мужественнее, чем тот, кто должен был прийти к нему на помощь, и потому проигнорировал приказ.

Немедленно по его получении сэр Джордж вместе со всем своим штабом продумал, как распределить оставшийся провиант, и обсудил, как провести для двухсот пятидесяти оставшихся в городе детей рождественский праздник. Они позаботились о развлечениях не только для детей, но и для солдат, для которых были спешно организованы спортивные соревнования и скачки на мулах. Вечером все приглашались в офицерский клуб на танцы.

Необходимо было во что бы то ни стало удержать Ледисмит. От этого во многом зависел исход всей англо-бурской войны, и потому английские войска должны были остаться там. Даже в самые тяжелые минуты никто из горожан не хотел и думать о том, чтобы вывесить над городскими воротами белый флаг.

Разве кое-кто из торговцев, несмотря на то, что цены на их товары в осажденном городе поднялись, подняли бы руки, если бы им или их товарам угрожала совершенно неотвратимая опасность. Но остальные, чем дольше продолжалась осада, тем больше укреплялись в своем решении не отдавать бурам Ледисмит.

Джудит стояла невдалеке от городских ворот на возвышении и бесстрастно смотрела вдаль, за стену. Сгущались сумерки. «Долговязый Том», крупнокалиберная пушка, которая наносила такой ущерб городу, уже больше не стреляла. Буры устроили кратковременный перерыв до утра.

Джудит представляла себе то, что происходило там, на холме, на бурских позициях. Буры, одетые в свою коричневую одежду и широкополые шляпы, сейчас, наверное, уже разжигают костры и готовят себе ужин.

Потом они усядутся у костров, раскурят свои трубки и станут смеяться и шутить, как будто вовсе и не убивали людей, и не разрушали домов весь день напролет.

Она тяжело вздохнула. Наверное, убивать людей на расстоянии все же легче, чем вблизи: самой смерти их не видишь.

Как будто в ответ на ее мысли вдалеке появилась похоронная процессия. Она постепенно приближалась к Джудит. У тех, кто нес тела, рубахи цвета хаки потемнели от пота. Зато когда они будут возвращаться ночью назад, они не только застегнут наглухо рубахи, но и поднимут воротники. Летом температура по ночам опускалась очень низко.

Джудит прислонилась лбом к столбу, поддерживавшему навес, и ей вспомнился солнечный день в Ричмонде, окно, из которого она смотрела на зеленый весенний пейзаж.

Да, тогдашняя Джудит Берли была совершенно иной девушкой. Она искала приключений, мечтала о какой-то идеальной любви и хотела уехать из дому. Как раз в этот момент и явился сэр Четсворт Рассел, чтобы предложить ей брак со своим сыном.

Она вздохнула. Как изменилась с тех пор эта самая Джудит Берли! Как много уроков преподнесла ей за это время жизнь! И прошло-то с тех пор не так много времени, а сколько всего она узнала…

Алекс заставил ее понять, что жизнь вовсе не всегда радостна.

Война открыла ей истинную человеческую природу, не спрятанную под шелухой общепринятых условностей. Теперь Джудит было легко представить, какой она казалась Алексу, и понять, что то, чего он искал, он смог найти лишь в этой девушке с бурской фермы.

Мимо нее прошла траурная процессия. Она невольно содрогнулась, глядя на прикрытые байковыми одеялами тела покойников. Слава Богу, Алекс сейчас в безопасности в Претории.

– Джудит! – позвал ее усталый голос из дома.

Она оглянулась и пошла в дом.

Миссис Девенпорт деловито собирала вещи, которые в беспорядке были разбросаны вокруг ее постели. Когда племянница вошла в комнату, она подняла голову и посмотрела на нее.

– По-моему, мне пора отсюда уйти, – устало и печально произнесла она. – Скоро сюда придет мистер Форрестер, и у меня нет ни малейшего желания предстать перед ним беспомощной калекой, которая не может без посторонней помощи даже перебраться с одной кровати на другую.

– Не говори глупости, тетя Пэн, – укоризненно произнесла Джудит. – Нейл знает, что у тебя был удар, благо сам посылал за доктором, разве ты не помнишь? И он вовсе не подумает, что ты – назойливая симулянтка.

– Да, я ведь и забыла, что это он вызвал доктора, – сказала миссис Девенпорт. – Тем не менее я думаю, что бедный мальчик слишком много видит больных и калек, чтобы еще я мозолила ему глаза.

Джудит знала, что с тетей спорить бессмысленно и потому спросила у тети, что ей надо взять с собой в спальню из вещей.

– Ничего, – сказала миссис Девенпорт.

– Ничего?

– Джудит, – проворчала тетя Пэн, – зачем мне писать письма, которые все равно невозможно отправить, и как можно читать, когда по книге и по твоей руке без конца ползают мухи? Стоит ли начинать рукоделье, если знаешь, что тебе не хватит шерсти для того, чтобы его закончить?

На этот вопрос был только один ответ, но Джудит не смела его произнести. Она, сколько могла, пыталась развеять тетино уныние, прибегая для этого даже ко лжи, ломала голову над новыми развлечениями для тети и старалась не выходить из себя. С матерью ей было легче: помассировать лоб, подать флакон нюхательной соли, задернуть окна и посидеть в комнатке больной – вот и все, что требовалось от Джудит. Ее тетушка, напротив, не желала болеть и ни от кого не принимала жалости. Часто тетушкино поведение оказывалось последней каплей в чаше терпения Джудит, и, если бы не Нейл Форрестер, ей приходилось бы находить утешение в слезах.

– Что же ты будешь делать, когда меня тут не будет? – терпеливо сказала Джудит. – Вечер ведь длинный, тебе нужно какое-нибудь занятие.

Она взяла тетю под обе руки и медленно переложила ее на кресло-качалку, а затем повезла в спальню.

– Девочка моя дорогая, – с печальной улыбкой сказала миссис Девенпорт, – я проведу этот час, наслаждаясь благословенной тишиной, как обычно. А затем, после ужина, к нам обещал зайти поболтать полковник Роулингс-Тернер.

– Очень мило с его стороны, – довольно ехидно заметила Джудит. – Учитывая, что ты постоянно с ним ссоришься, можно только поражаться тому, с каким упорством он продолжает приходить для того, чтобы ободрять тебя.

– Ободрять меня?! – воскликнула миссис Девенпорт. – Нет, вы только послушайте, что она говорит!

– Мне теперь ясно, что ты совершенно не понимаешь в чем дело. – Разве ты не понимаешь, что старший офицер, когда ему трудно, должен непременно иметь у себя под рукой послушного мальчика для битья? Знаешь, ведь полковника называют «стариной Болингом-язвой»?

– Да, Нейл говорил мне об этом.

– Мистер Форрестер и остальные подчиненные Тернера получают от него много шпилек – язык у него острый. Но все же он не может переступить через определенные границы. А мне он может говорить что угодно. Все его раздражение, все его дурное расположение духа выливаются в тираду, на которую я, в свою очередь, отвечаю. Он может при мне говорить гадости про кого угодно, обсуждать и ругать приказы своего начальства, чернить чью угодно репутацию, будучи уверен, что я никому это не расскажу, – и у тетушки Пэн загорелись глаза. – Я ведь не могу встать и уйти, так же как и рассказать кому-нибудь в городе о том, что он мне говорил. Да, Джудит, я превосходный мальчик для битья! Бедняга приходит не для того, чтобы подбадривать меня, а для того, чтобы самому воспрянуть духом!

– Понятно, – проговорила Джудит. – Тогда почему же он уходит отсюда всегда с трясущимися усами и красным лицом?

Тетя Пэн улыбнулась:

– Тебе пора уже знать, что мужчины с сильным характером не выдают своего гнева и не дают себя утешать. Они же такие упрямцы! Поэтому, чтобы они могли дать этому гневу выход, нужно обратить его с его настоящей причины на себя самое! Невозможная, вредная, всех поучающая старуха – прекрасная для этого мишень. Нельзя обращаться с мужчиной как с ребенком, кроме как в том случае, когда он в ужасном расположении духа. Утешай его до последнего. Но во всех прочих случаях позволяй ему чувствовать себя неприступной крепостью, всесильным существом.

Нил Форрестер пришел вскоре после того, как миссис Девенпорт устроилась у себя на постели, но Джудит была еще не готова его встретить. Она бросилась к двери.

– Что, уже так поздно? – воскликнула она, поздоровавшись с ним. – Наверное, наши часы отстали.

Он выглядел мрачно, как и все эти дни.

– Да нет, – сказал он. – Просто я пришел пораньше. Нам придется перенести концерт. Сегодня утром снесло снарядом стену зала, где собирались его проводить. Все разочарованы. Да вы и сами понимаете!

Теперь Джудит и еще нескольким сотням уставших от осады людей предстоял еще один скучный вечер.

– Разве нельзя натянуть вместо этой стены брезент?

– Да-а, – протянул задумчиво он. – Конечно, это можно сделать, но пианино разбито. Мне очень жаль, Джудит, но ведь даже такой ангел, как вы, не может устроить фортепьянный концерт без фортепьяно.

– Но я не могу разочаровать всех этих людей… – растерянно проговорила она. – Нужно что-то придумать…

Он устало улыбнулся:

– У меня есть банджо, но я так на нем играю, что, послушав меня, все скорее побегут из города.

У Джудит промелькнула какая-то мысль.

– Подождите, Нейл! – сказала она. – Но ведь пианино есть у миссис Байвотерс. Смогли бы вы устроить так, чтобы его перенесли в зал?

– Джудит, вы не продумали то, что вы предлагаете… Старый Байвотерс совершенно не заинтересован в поддержании духа горожан. Он продает яйца по четырнадцать с половиной за десяток, в то время как другие продают их по тринадцать шиллингов. Ему только бы вытянуть из человека последний пенни – а остальное его не касается. Если он против того, чтобы буры вошли в Ледисмит, так это только потому, что он с этого не получит ни пенса.

Она улыбнулась и взяла его за локоть:

– Но пианино-то принадлежит не ему, а миссис Байвотерс, которая вместе со мной входит в состав школьного комитета. Когда мужа нет рядом, она совершенно другой человек. Стоит только посмотреть, как она ведет себя с детьми! – Она была уже на пути в свою комнату. – Подождите, Нейл, накину шаль, и мы вместе зайдем к ней. Я готова поручиться, что она одолжит нам пианино. Ваше дело – поддерживать беседу с этим скрягой Байвотерсом, пока я буду договариваться с его женой. Если она даст свое согласие, то он не сможет ничего сделать, когда шестеро здоровых солдат придут за пианино. Зато, когда ему придется забирать пианино из клуба самому, это ему будет хороший урок!

– Нет, так поступить мы не можем, – возразил Нейл. – Военные либо платят за то, что берут, либо возвращают хозяевам.

– Вы удивительно милый человек, – сказала она, задержавшись в дверях. – Алекс был совершенно прав в вашем отношении.

Нейл вспыхнул от удовольствия.

– Разве он когда-нибудь ошибался? – с ноткой почтительности в голосе спросил он.

К пятнадцатому января старый мистер Байвотерс взвинтил цены на яйца до тридцати шиллингов за десяток, и число умерших от дизентерии и энтерита заметно увеличилось. В большом госпитале в Интомби, на нейтральной территории, запасы медикаментов и продовольствия стали подходить к концу, а коек не хватало.

Жителей Ледисмита попросили передать все свои лишние ложки на пользование в госпиталь, а буры попросили, чтобы британцы передали им хину.

Рацион гарнизона в Ледисмите был еще уменьшен, и военное командование приняло решение изъять у мирных жителей весь скот и все продукты, чтобы прекратить рост цен и составить тайный продовольственный запас.

Весь скот зарезали, и теперь приходилось питаться либо кониной, либо воловьим мясом.

Тем не менее Рождество прошло настолько весело и празднично, насколько это было возможно в создавшихся условиях. Буры тоже поздравили осажденных: прислали снаряд, начиненный рождественским пудингом. Был даже Санта-Клаус, наряженный, несмотря на пятидесятиградусную жару, в свой обычный костюм, несколько молодых девушек на танцах получили предложения от молодых людей, которые, боясь, что скоро погибнут, поспешили с устройством своей семейной жизни.

Королева Виктория направила в свои войска ободряющее поздравление, и радость по поводу наступления 1900 года позволила продержаться еще несколько дней.

Затем дух войск упал. Будущее представлялось солдатам в самых мрачных тонах. В 1900 году все они окажутся в могилах – ведь впереди их ждали голод и поражение.

Повсюду были болезни, горе и уныние. Матери беспокоились за своих детей, мужья – за жен. Солдаты горевали по своим товарищам, а офицеры хмурились, глядя, как вымирают войска.

Продолжался обстрел города. Обе стороны обрушили друг на друга град снарядов в обычные для этого часы. Только по субботам было тихо – буры свято блюли свой обычай и не стреляли в этот день.

Ледисмит превращался в развалины, и все больше и больше его жителей вынуждены были перебираться на берег реки Клип-Ривер, где они выкапывали себе землянки. Люди мылись в этой реке, женщины, стоя на берегу на коленях, стирали в ее воде одежду, а кое-кто из местных уроженцев превращал реку в отхожее место. Один обветренный старый солдат пустил в обиход такую цинично-мрачную фразу: «Клип-Ривер – вино, которое любого свалит с ног». Это была – горькая правда—на кладбище без конца прибавлялись белые кресты.[1]

Если что-то и осталось в городе по-прежнему, так это бесконечные песчаные бури, приносившие с собой красные тучи… мухи… сотни москитов… Конечно, кто-то еще надеялся на Баллера, но ходили слухи, что он отошел в Дурбан за подкреплением. Солнечных дней не было, и потому целую неделю пришлось обходиться без гелиографической почты. Таким образом, где находится Баллер, узнать было никак нельзя, а так как ружейные залпы со стороны Коленсо стихли, то осажденные предположили, что колонна Баллера ушла. Но, несмотря на это, военные продолжали исполнять свои обычные обязанности. Боеприпасов осталось пугающе малое количество, но стрельбу решено было продолжать, пока есть кому стрелять.

В этот январский день Джудит с корзиной в руках шла с маленького крытого рынка. В корзине был паек. Рынок располагался невдалеке от бунгало Джудит, но жара даже короткую прогулку превращала в пытку. Настроение Джудит совершенно испортилось. Паек уменьшили, и теперь в него входило полфунта мясных консервов, полфунта печенья и четверть унции чая. Корзина Джудит была до смешного велика для такого количества продуктов. А на следующей неделе она, возможно, и вовсе не понадобится ей. И ей, и другим женщинам иногда казалось в такие минуты, что они просто совершают свой ежедневный поход за покупками. Это была одна из тех дурацких иллюзий, что поддерживала их морально.

Еще одно мучило Джудит. У нее не было подходящей одежды. Она научилась заключать сделки на рынке и выбирать самые свежие овощи, несмотря на то, что никогда раньше не делала сама покупок и не рассчитывала семейный бюджет. Но к визиту на рынок, невзирая на то, что на улице стоял палящий зной, с шумом взрывались снаряды, а люди были усталы и измождены, она всегда готовилась тщательно. Ей приходилось труднее, чем другим женщинам: она приехала в Южную Африку зимой и намеревалась остаться там не более чем на два месяца, поэтому взяла с собой платья из плотной ткани, которые должны были согревать ее в холодные африканские июль и август.

К счастью, она уговорила местного портного сшить ей два хлопчатых летних платьица, прежде чем все запасы тканей в городе закончились. Остальные платья были из прекрасного английского сукна, за исключением нескольких вечерних, шелковых.

Сегодня она надела кремовую юбку от светлого костюма и муслиновую белую блузку. Когда она надела блузку, та была свежей и накрахмаленной, но теперь липла к телу, причиняя ужасные неудобства. Джудит хотелось сорвать с себя тесный воротничок, завернуть длинные рукава, снять нижнюю юбку, которая путалась вокруг ног во время ходьбы. Это желание было настолько сильно, что, когда Джудит заставила себя ему воспротивиться, ей стало еще жарче.

Ее охватила тоска по дому, злость на тетю, которая заставила ее остаться, и досада на самое себя за то, что ее собственная жизнь стала совершенно бесцельной. Почему она не может разорвать воротник блузки, завернуть рукава и выйти на улицу без нижней юбки, которая нужна только затем, чтобы верхняя лучше сидела? Кто обратит на это внимание? Кого это может шокировать в этом Богом забытом городишке?

Джудит видела вокруг разрушенные дома и дороги, изможденных женщин, солдат в потрепанной форме, с затуманенным взглядом, над которыми нависла смерть, истощенных лошадей, которые рано или поздно должны были быть съедены, дворняжек, которые могли разделить их участь, и, что причиняло Джудит наибольшие страдания, тощих, молчаливых детей, цеплявшихся за материнские юбки, таких тихих, что можно было подумать, будто они никогда и не смеялись, и не играли…

Какое-то чувство нарастало в Джудит, искало выхода и не находило. Она замедлила шаг и как зачарованная уставилась на свою корзину. Вчера, и позавчера, и позапозавчера все было точно так же. День за днем она ела все то же безвкусное мясо и те же черствые галеты. Дело было не в том, что еды было мало, а в том, какой она была однообразной…

Джудит крепче сжала ручку корзины. Было так жарко, так шумно, и так мало осталось надежды…

– Доброе утро, мисс Берли, – услышала она. – Мы все ждем вечернего концерта.

Это был судья. Он проходил мимо и вежливо поклонился ей.

Она механически ответила на кивок. Ее внимание привлек всадник, который приближался к ней, помахивая рукой. Застыв на месте, она следила за ним отсутствующим взглядом, пока знакомый свист артиллерийского снаряда не вывел ее из оцепенения. Человек проворно спрыгнул с седла. Снаряд промчался в воздухе над его лошадью и упал на дорогу, вызвав фонтан пыли и осколков. Джудит закашлялась, и тут из облака пыли вышел, ведя под уздцы лошадь, Нейл.

– Вам нельзя выходить из дома во время обстрела, – произнес он.

Джудит внимательно посмотрела на него:

– Но вы же вышли.

– Это не довод. Военным следует находиться на улице, – сказал Нейл и попытался улыбнуться. – Кроме того, у меня, как у кошки, девять жизней.

Джудит указала на корзину:

– Мне нужно было забрать паек.

– Это мог сделать для вас я.

– Нет. Другие женщины забирают сами, – сказала Джудит и вытерла испачканный лоб влажной от пота ладонью. – А у вас и так дел хватает.

Нейл взял из ее рук корзину:

– Тем не менее у меня есть время, чтобы проводить вас домой.

Она не стала возражать, и он предложил ей руку. Джудит оперлась на нее, как будто все происходило где-нибудь в Парк-Лейне, а не в захолустном городке в отсталой африканской колонии.

– Вы уже закончили свое дежурство? – спросила она.

Он кивнул:

– Ночь выдалась спокойная. Если бы не снаряды, то я бы даже подумал, что они убрались восвояси.

– Как генерал Баллер?

Он не сразу ответил на ее ехидный вопрос.

– Вы знаете, вам надо бы уехать в Интомби, – сказал Нейл. – Я думаю, что миссис Девенпорт уже достаточно окрепла, чтобы выдержать такое путешествие.

– Она не поедет… – ответила Джудит. – Она говорит, что госпиталь предназначен для раненых солдат, а не для таких, как она, старушек.

Некоторое время они продолжали свой путь в полном молчании. Наконец Джудит заметила:

– Кроме того, я-то здорова. У меня нет никакого права находиться в Интомби. Вы знаете, Нейл, я – трусиха. Ведь они просят помощи в уходе за больными.

Но я не смогу за ними ухаживать. Я не могу смотреть на кровь и мучения людей. – И она грустно улыбнулась.

– Алекс однажды сказал, что я всегда была защищена от всего неприятного и страшного и плохо знаю жизнь. Он был прав. Я действительно очень неопытна.

Нейл рассердился.

– Что за чушь! – воскликнул он. – И как это похоже на Алекса – такое говорить! Госпиталь – не место для леди. Никому и в голову прийти не может, чтобы такое существо, как вы, обрекало себя на ужас работы в госпитале, видеть каждый день то, что там творится. Ваша тетя – обуза, которую выдержит не каждый. На мой взгляд, вы все эти три месяца были с ней ангельски терпеливы и жертвенны…

– Что вы, Нейл. Она ведь все-таки родная мне.

– Миссис Девенпорт, конечно, замечательная женщина, но… Простите, Джудит, что я говорю вам об этом… Она может вывести из себя даже святого. Выдерживать такое изо дня в день может только необыкновенный человек.

Теперь то неприятное чувство, что нарастало в груди Джудит, совсем исчезло. Ее сердце не сжималось больше от боли. Она чувствовала себя обычной английской девушкой, которая идет под руку с галантным молодым человеком.

Они подошли к ее бунгало. Нейл повернулся и посмотрел ей в лицо.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы уехали в Интомби, Джудит, – серьезно сказал он. – Другие смогут присмотреть за вашей тетушкой, а я не буду так беспокоиться за вас. Здесь очень, очень опасно.

Она подняла на него глаза. Признаки лихорадки, которой Нейл проболел три дня кряду, все еще были налицо, хотя Нейл и боролся с болезнью.

– Для вас это, пожалуй, еще опасней, – произнесла Джудит.

– Я солдат. Мне приходится рисковать. Небольшой шрам на шее Нейла задержал на себе взгляд Джудит. Это был шрам от пули, который он получил во время ночной вылазки против буров. Пуля лишь слегка задела его. Небольшая группа британских солдат должна была взорвать бурский оружейный склад, и Нейл очень рисковал, прикрывая своих людей от выстрелов буров. Полковник Роулингс-Тернер рассказывал Джудит и ее тетушке об этой вылазке, но Нейл даже не упомянул о ней ни разу.

– Зайдете к нам на чашку чая? – спросила Джудит.

Нейл заколебался, не зная, что сказать. Джудит улыбнулась, видя его смущение.

– Я всегда накрываю на стол для чаепития в это время, – добавила она. – Для наших друзей у нас всегда найдется лишняя чашка. А кто, как не вы, может называться нашим другом?

– Я был бы счастлив зайти к вам, – заверил ее Нейл, – но в таком виде…

Она взяла его под руку и потащила за собой:

– Зачем же так! Если мы станем на это обращать внимание, то вообще никто ни к кому не сможет сейчас ходить в гости.

Он улыбнулся и пошел за ней, но, зайдя в бунгало, снова завел разговор об Интомби.

– Нейл, не стоит и времени тратить на уговоры, – мягко остановила его Джудит. Тетя Пэн наверняка откажется ехать.

– Тогда позвольте мне подыскать вам более безопасное место где-нибудь у реки, – настаивал Нейл. Как будто вторя ему, где-то раздался взрыв, и зазвенели стекла. – Вы постоянно находитесь в опасности.

– Согласись я, все равно ничего бы не вышло, – ответила Джудит. – Моя тетушка, возможно, была бы в силах добраться до Интомби, но каждое утро и каждый вечер перебираться с места на место… Об этом и речи быть не может.

Нейл взял ее за другую руку и нежно пожал пальцы. Этот его жест растрогал Джудит. Как хорошо ей было, когда он был рядом, такой высокий и мужественный, и она могла на него положиться!

– Джудит, поверьте мне, я очень беспокоюсь за вас, – ласково сказал он, – и не только за вашу безопасность, но и за ваше здоровье. Здесь нельзя не заболеть, особенно когда человек так устает, как вы. Вы ухаживаете за тетушкой, даете детям уроки игры на фортепьяно, ходите на собрания школьного комитета и устраиваете концерты… Особенно концерты для вас утомительны – ведь только вечером вы и можете отдохнуть. Конечно, те, кто вас слушают, отдыхают, но вы-то устаете еще больше! Она улыбнулась:

– Но ведь именно тогда, когда я так устаю, я чувствую себя счастливой.

Раньше моя жизнь была легкой и спокойной. Я не умею быть очаровательной или остроумной, чувство сострадания не так сильно во мне, чтобы я могла преодолеть свой страх и свою робость. Все, чем наделил меня Господь, – это умение играть на фортепьяно. Я не смогу быть ангелом милосердия в госпитале. Но не лишайте меня единственной возможности хоть немного помочь людям…

Глаза Нейла заблестели ярче, и он непроизвольно сделал шаг вперед.

– О, Джудит, вы, вероятно, не знаете, как отзываются о вас в городе! Любой скажет, какой восторг ему внушают ваше мужество, ваша смелость. Ваше спокойствие, ваша чистота служат примером многим женщинам, и они, глядя, как вы проходите по улицам города – настоящая английская леди на прогулке в Гайд-парке, – невольно начинают вам подражать. – Он нежно заключил ее в объятия. – Джудит, мне не хочется больше слышать от вас о милосердии, о госпитале… Вы – самая отважная, самая замечательная девушка из всех, что мне доводилось видеть.

Как хорошо было прижаться к этой широкой, надежной груди, почувствовать каждую пуговицу, каждый ремешок на его форме. Его руки так заботливо обнимали ее… И душа ее, и тело жаждали, чтобы кто-нибудь взял на себя часть того бремени, что ей приходилось так долго нести в одиночку. Любовь и преданность Нейла возвращали Джудит к жизни, и нежность, захлестнувшая ее, стирала из ее памяти воспоминания о минувших тяготах.

Нейл наклонился к ее лицу, но, прежде чем прильнуть губами к ее губам, помедлил, словно ожидая отказа. Отказа не последовало, и Нейл быстро поцеловал Джудит. Затем он повторил поцелуй, уже более уверенно. Джудит глубоко вздохнула. Они так и стояли, держа друг друга в объятиях и наслаждаясь тем, что они рядом, пока не вышла прислуга, неся на подносе чай.

Нейл задержался ненадолго, чтобы попрощаться с миссис Девенпорт, затем вышел вслед за Джудит на веранду и сказал ей о том, что она видела в его взгляде в течение всего визита:

– Я, наверное, самый счастливый человек во всем Ледисмите… Или на всем белом свете… – И Нейл взял руку Джудит и осторожно поцеловал. – Раз уж вы отказываетесь уехать отсюда, то доверьтесь мне и позвольте защищать вас здесь.

– Нет никого, кому бы я доверяла больше, – тихо ответила Джудит.

Когда Нейл сел на коня и уехал, у нее возникло странное болезненное чувство, какая-то тоска, не оставлявшая ее потом весь день.

В начале пятого служанка сообщила о приходе полковника Роулингса-Тернера. Тот вошел совершенно неподобающим для визита к двум дамам образом – влетел пулей.

– Добрый день, мисс Берли, – кивнул он Джудит, а затем направился к миссис Девенпорт, которая чинно восседала на груде подушек.

– Мэм, – сказал полковник решительным тоном. – Я вынужден заявить вам самый решительный протест! На этот раз вы зашли слишком далеко!

Он был настолько рассержен, что, входя в комнату, позабыл отдать служанке свой тропический шлем, и теперь, оглядевшись и не найдя места, где он мог бы его положить, решил держать его в руках за спиной.

– Как это мило с вашей стороны, полковник, что вы решили к нам заглянуть, – с любезной улыбкой произнесла миссис Девенпорт. – Выпьете с нами чаю?

– О нет, мэм, вы не можете разговаривать с таким невинным видом, словно и не подозреваете, чем вызван мой визит. В течение последних двух недель вы буквально постоянно вмешивались в управление вверенным мне полком, миссис Девенпорт!

– В управление вверенным вам полком? Мой дорогой полковник, я никогда в жизни не слыхала ничего более абсурдного.

Полковник взбеленился:

– Неужели! А кто же тогда дал капитану Джонсу мазь, воспользовавшись которой, он целую неделю не мог сесть на лошадь?

Миссис Девенпорт улыбнулась ангельски простодушной улыбкой:

– Кто же мог знать, что у бедняжки оказалась такая чувствительная кожа? Лично я пользуюсь этой мазью годами.

– Кроме того, вы устроили сбор денег в пользу сержанта Гуденафа…

Казалось, что миссис Девенпорт оскорблена в самых лучших чувствах.

– Но, друг мой, – проговорила она. – Этот бедный человек потерял все свои сбережения, когда в его палатку угодил снаряд!

– Нет, мэм. Он проигрался в карты. Он – неисправимый картежник.

Миссис Девенпорт это заявление ничуть не обескуражило.

– В таком случае вы должны принять меры к тому, чтобы он отучился от этой привычки.

Полковник издал какой-то странный звук: не то вздох, не то рычание.

– Мне не верится, мэм, – продолжал он, – что вы не знали о том, что вы должны были испросить моего разрешения, прежде чем посылать четверых моих солдат строить детскую карусель у вас в саду.

– Видели бы вы, с каким наслаждением они сооружали эту карусель! – сказала в ответ миссис Девенпорт. – Они же все семейные люди, отцы, и это задание заставило их забыть на время об ужасах войны. И кроме того, мистер Форрестер дал на то свое согласие.

– Ха! – фыркнул полковник. – Мистер Форрестер очень мягкий человек, и, я думаю, вы часто этим злоупотребляете. Но все же он, будучи благоразумным и предусмотрительным человеком, догадался выяснить у властей, насколько уместна ваша… ваша последняя выходка.

– Что… что же это за «выходка», полковник? – последовал невозмутимый вопрос.

Джудит слушала все это с недоумением. Ее симпатии были всецело на стороне полковника. Сама она была очень занята последнее время и заметила лишь, что с Рождества тетушка стала меньше жаловаться на свою судьбу и повеселела. Но ей и в голову не приходило, что та, такая энергичная и властолюбивая от природы, нашла себе занятие по душе. Бедный Нейл! Из-за тетушкиных затей у него могут быть неприятности. Джудит разозлилась. Ведь он такой воспитанный, такой услужливый, и такие люди, как тетушка, могут вертеть им как хотят! Как это несправедливо!

Полковник достал из кармана исписанный листок бумаги и протянул его больной со словами:

– Мне кажется, что вы – автор листовки, которая ходит сейчас по городу.

– Да, это действительно я. Доктор рассказывал мне, что очень много людей прячут вещи и продукты, которые так необходимы сейчас в полевых госпиталях. Предав это гласности, я хотела пристыдить таких людей и способствовать тому, чтобы они передали свои запасы в госпиталь. – Она показала на бумагу. – Вы же ясно можете видеть, что я не просила у них всех запасов, а только одну единицу продовольствия на одного человека – отклик на мой призыв к милосердию. Я очень довольна тем, что я сделала. Я думаю, что даже самые черствые из горожан откликнутся на мой призыв. Если проводить сбор прямо у дверей домов, то людям будет неудобно отказать, и они будут отдавать свои запасы.

– Миссис Девенпорт, – проговорил полковник, – неужели вы настолько оторваны от действительности, что не понимаете, что вопросами продовольствия в городе занимается армия? Через несколько дней будут приняты меры по изъятию всех имеющихся запасов. За изъятое армия заплатит горожанам по фиксированным ценам, а сбор, который вы хотели организовать, является незаконным, противоречащим нашим порядкам – это дело офицера, заведующего снабжением города.

– Понятно, – ехидно протянула миссис Девенпорт. – Итак, моя акция вынудила власти наконец положить предел безнравственному поведению утаивающих от больных продовольствие граждан.

Полковник Ролингс-Тернер побагровел и отер лоб носовым платком:

– Сбор продовольствия – мероприятие совершенно в порядке вещей. Ваш… ваш поступок ни в коей мере не повлиял на решение провести его. Офицер по снабжению, по правде говоря, вообще об этой листовке не знает.

Полковник развернул бумагу перед самым носом миссис Девенпорт.

– А я, я, к несчастью, знаю и по вашей милости выгляжу совершенным дураком в глазах подчиненных. Я раз и навсегда – навсегда! – категорически воспрещаю вам посылать моих людей собирать продовольствие по домам… или выполнять какую-либо иную работу! С тех пор как мистер Форрестер направил четверых человек на строительство карусели у вас в саду, вы беспрестанно давали им множество других поручений, которые они выполняли беспрекословно, будучи уверенными, что их командир вами предупрежден.

– Но я не просила их делать ничего трудного или утомительного, – возразила миссис Девенпорт. – Наоборот, эта работа лишь доставила им некоторое облегчение.

– Некоторое облегчение! Некоторое облегчение! – в ярости повторил полковник и прошелся по комнате. – Да эти люди—солдаты! У них есть обязанности в гарнизоне, понимаете вы это или нет! Наши ряды редеют с каждым днем, и лишь от того, будет каждый находиться на своем месте или нет, зависит, выживем ли мы! – И он зашагал взад-вперед, не в силах сдерживаться. – Сейчас, мэм, мне следовало бы заниматься инспекцией постов и средств в одном из подразделений. Вместо этого я трачу драгоценное время на обсуждение с вами вашего возмутительного поведения… Я не…

Он не договорил, потому что в комнату вошла служанка и сообщила о приходе какого-то военного, который срочно хочет увидеть полковника и сообщить ему нечто важное.

Полковник резко кивнул, и через секунду, держа под мышкой свой пробковый шлем, в комнату вошел человек, одетый в военную форму. – Прошу прощения, сэр, – начал он, – но штаб вашего подразделения только что был разорван снарядом. Снесло все напрочь, сэр.

– Напрочь?

– Да, сэр. Только груда обломков осталась. Задело немного адъютанта, а с остальными, вроде бы, в порядке.

Полковник, задумавшись ненадолго, сказал:

– Благодарю вас, Лайпер. Я сейчас буду там.

– Есть, сэр.

Солдат отдал честь и вышел из комнаты…

– Боже мой, – раздался подавленный голос. – Я только надеюсь, что капитан Моример ранен не слишком серьезно. Какой ужас!

Джудит и полковник одновременно оглянулись на тетю.

Та побледнела. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса.

– Я подумала о том, как хорошо, что в это время вы, полковник, оказались у нас, – дрожащим голосом пролепетала она. – Ведь если бы вы инспектировали посты, то…

Напускного безразличия и спокойствия как не бывало. Перед полковником была смертельно перепуганная женщина…

– Да, – медленно пробормотал полковник. – Да… В самом деле…

Он с трудом взял себя в руки и поклонился больной со словами:

– Прошу прощения, мэм… Там будут документы… Всякие бумаги… – Он повернулся к Джудит. – Я должен все осмотреть сам.

– Мне очень жаль, – сказала Джудит, все еще не придя в себя от услышанного. – Передайте капитану Моримеру от нас пожелания скорейшего выздоровления. Я надеюсь, что вам удастся сгладить последствия этого ужасного происшествия. Нам очень хотелось бы узнать, что там удастся сделать, полковник. Мы будем очень признательны, если вы зайдете вечером.

– Благодарю вас, – ответил полковник. – Я с удовольствием… Но прошу меня извинить… – И он быстро вышел из гостиной. Только теперь Джудит сообразила, что сегодня вечером должна была давать концерт, и сказала об этом тете.

– Ничего, – тихо ответила та. – Я побуду здесь одна… – Бедняга, – сказала она. – Но как ему повезло, что он пришел к нам…

Джудит не выдержала.

– И ты еще называешь его беднягой, когда сама доводила его в течение всего вечера! – вскипела она. – Я ничего не знала о твоих затеях. С твоей стороны было очень некрасиво пользоваться безотказностью Нейла! Он наверняка получил от полковника взбучку!

– Взбучку? Дорогая, что за словечки ты переняла с тех пор, как мы оказались в осаде? Такое не пристало леди…

– Меня это не беспокоит. Лучше подумай, что будет с бедным Нейлом.

– Я думаю, что мистер Форрестер сумеет пережить любую… взбучку, и это нисколько не повредит его карьере… Я очень хорошо к нему отношусь…

– Тогда зачем же ты стала указывать людям без его ведома? Это на тебя так не похоже!

Миссис Девенпорт указала рукой на стул, который стоял рядом с ней. Джудит села.

– У нас есть одно преимущество перед мужчинами, – медленно начала она. – Когда нам становится плохо, невыносимо плохо, мы можем расплакаться и вызвать сочувствие к себе. Они, бедняжки, этого сделать не могут. Им приходится быть сильными и мужественными, что бы ни происходило вокруг. Этим четверым солдатам нравилось выполнять мое задание: они словно перенеслись в мирное время. Карусель для детей—совсем другое, чем защита осажденного города, и к тому же они в какой-то мере чувствовали себя ближе к своим родным семьям. Я видела это по их лицам. Полковник непохож на них. Ему нужно как-то избавляться от своего напряжения, и он делает это не так, как его солдаты. Полковник – человек одинокий, как многие офицеры. Мои выходки только предоставили ему возможность выплеснуть все, что накопилось у него на душе, успокоиться. Мистера Форрестера поддерживает его любовь к тебе. Ну а я сделала все, что могла, чтобы облегчить жизнь его полковнику. А все мои старания были направлены на то, чтобы помочь людям.

Вечерний фортепьянный концерт утомил Джудит. Зал к тому времени был окончательно разрушен, и концерт пришлось давать в зернохранилище. Может быть, из-за того, что Джудит оказалась в незнакомом месте, а может, из-за всего, что произошло в этот день, пальцы ее стали нечувствительными и неловкими.

Через час после начала концерта у нее затекла спина; свет был так тускл и неровен, что разбирать поты стало под конец невозможно. Недовольная своей игрой, она не обрадовалась аплодисментам. Ей казалось, что все пьесы, которые она выбрала для сегодняшнего концерта, способны только навеять грусть, и когда она по окончании его стала собирать ноты, ее охватило глубокое отчаяние и нежелание что-либо делать.

Зрители быстро разошлись, оставив ее наедине с Нейлом.

Она подняла голову и посмотрела на него. Он стоял в нескольких ярдах от возвышения.

– Я задержусь ненадолго, – сказала она, – только закончу собирать ноты. Их не так много, но некоторые странички такие старые, что я боюсь их порвать: заменить их будет нечем.

Она услышала звук его шагов по цементному полу, а затем слова:

– Джудит, я вам должен кое-что сказать. Странная интонация, с которой он произнес их, заставила Джудит поднять голову.

– Что вы? Вы, кажется… Кажется, чем-то… рассержены? – спросила она.

Он молча стоял, глядя внимательно на Джудит, и ей почему-то вспомнился сегодняшний разговор с тетей. Что-то мучило Нейла. Усталость последних месяцев теперь ясно выказывала себя, лицо его было измождено, а в темных глазах виднелось глубокое отчаяние.

– Нейл, что же вы? – спросила Джудит, холодея.

– Я решил не говорить вам об этом до концерта. Мне казалось, что лучше было бы сделать это теперь. Дело в том, что сегодня вечером мы получили по гелиографу сообщение, что один из британских офицеров, находившийся в плену у буров, сбежал и присоединился к колонне Баллера. Это Алекс. Сейчас он на пути к Ледисмиту.

Это было чересчур. Она так надеялась, что до конца войны Алекс будет в безопасности! Она отвернулась, чтобы скрыть слезы.

– Не плачьте, – сказал Нейл, поворачивая ее лицом к себе. – Пожалуйста, не плачьте.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Алекс трясся в седле за длинной колонной всадников в хаки. Интересно, кто-нибудь, кроме местных жителей, мог бы в полной мере ощутить величие и притягательность вельда? Сам он видел эту степь из окон поезда, из повозки, запряженной волами, ехал по ней медленно, с трудом, вместе с Гаем совсем недавно, но, несмотря на это, испытывал тот же благоговейный трепет, что и раньше. Вельд проверял человека, как ничто другое. Алекс закончил свое странствие по нему в полном изнеможении, но все же в душе его царили мир и спокойствие, каких он давно не ощущал. День за днем он под палящим солнцем пробирался через пустынный вельд, и его не покидало сознание того, что кто-то руководит его судьбой. Ему передавалась уверенность Хетты в том, что его ведет рука Всевышнего.

Он выжил по счастливой случайности, приведшей его к домику англичанина-фермера. Англичанин дал ему и Гаю лошадей и указал дорогу в штаб Баллера. И опять Алекс ощутил волю божественного провидения. Снова его мысли обратились к Майлзу. Он словно отыскивал какую-то причину, по которой взамен и во спасение его собственной жизни в жертву была принесена жизнь его брата. Ему предстояло сражение; тем сильнее тревожили его эти размышления. Колонна остановилась. Ряды сначала сблизились, потом рассыпались, прежде чем застыть искрящейся темной змеей на фоне коричневой равнины. Пустив лошадь шагом, он проехал вдоль рядов остановившихся всадников. Он вдруг понял, что ни крошечный Ландердорп, ни Ледисмит не были на самом деле целью предстоящего похода. В первый раз с тех пор, как его отец послал его в Даунширский полк, Алекс постиг истинный смысл войны.

В поход вместе с ним отправились тридцать две тысячи человек—больше, чем Алексу когда-либо доводилось видеть, – и вся колонна, вместе с грузами и амуницией, растянулась на семнадцать миль по этой проклятой, дождливой, бесприютной равнине.

Дождь шел не переставая четверо суток, и Алекс уже не в силах был себе представить, что может быть сухо, впрочем как и каждый, кто ехал сейчас в колонне.

Теперь, в два часа дня, низкие облака почти не пропускали солнечный свет, но все равно послеполуденная жара была невыносима, тем более в клеенчатых плащах-дождевиках. Пробковые шлемы цвета хаки от воды стали серыми. Шлем защищал лицо от дождя, по козырьку сзади шлема, предназначенного для защиты шеи от солнца, потоком стекала за шиворот вода. Лямки тяжелых вещмешков сильнее натирали мокрые плечи.

Когда небо было пасмурным, все казалось мрачным. Отдаленные холмы едва виднелись в тумане, в траурных покрывалах туч, равнина, расстилавшаяся перед Алексом, становилась едва ли не зловещей. Если долго идти по ней без дороги, то наверняка перешагнешь за край земли и попадешь в преисподнюю. Человеку, наделенному воображением, могло почудиться, что край этот где-то совсем близко и манит к себе.

Даже те, кто ехал по проторенной дороге, испытывали множество трудностей. От бесконечных дождей дорогу развезло, а ботинки пеших солдат, копыта лошадей, колеса повозок превратили и без того вязкую грязь в засасывающее бурое месиво, которое заливалось за края ботинок и облепляло усталые ноги солдат. Грязь с бульканьем уходила из-под копыт лошадей, и седоки подпрыгивали на их спинах. Колеса повозок по самые оси застревали в отвратительной жиже, которая пенилась и пузырилась между спиц.

Очередная телега с амуницией застряла и вызвала остановку. Алекс остановил лошадь, глядя, как телегу пытаются вытащить. Его охватила злоба. То, что он слышал о событиях в Коленсо, навело его на мысль о том, как мешает армии ее собственная неповоротливость и громоздкость. Буру, который прячется в горах и у которого есть лишь ружье, быстроногая лошадь да немного еды, не страшна внезапная атака: появление целой колонны людей в военной форме с обозами боеприпасов и походными кухнями, фуражом, продуктами, воздушными шарами с дозорными, связками понтонов для мостов, шестами и проводами для полевого телефона, ветеринарами и кузнецами для лошадей, чернокожими конюхами и санитарами подразделений морских пехотинцев и стрелков и более чем пятидесяти тысяч быков не могло оказаться неожиданным. С холмов неприятель мог беспрепятственно наблюдать за британской армией, двигавшейся черепашьим шагом, и потому строил укрепления заранее.

Алекс смотрел, как силятся выбраться из грязи несколько волов.

Повозка, в которую они были впряжены, все глубже и глубже увязала по мере того, как они бороздили копытами глину. Алекс огляделся. Солдаты, сгорбленные, с печальными лицами, наблюдали эту уже столько раз виденную ими сцену. Кое-кто из них пытался обойти телегу, впрочем без энтузиазма. Солдаты рады были любому поводу для остановки, даже тогда, когда негде было присесть и невозможно было укрыться от дождя. У двоих или троих из них еще оставались силы, чтобы дать какой-нибудь бесполезный совет погонщикам или рявкнуть на них, но большинство терпеливо и безнадежно стояло в стороне.

Офицеры же то и дело подъезжали к повозке, разбрызгивая грязь, кричали на негров-возниц, убежденные, что достаточно одной сердитой команды – и все встанет на свои места. В конце концов с помощью одной из новых лебедок повозку вытащили, и длинная череда людей и волов снова тронулась в путь, змеей поползла по свободной от буров земле к берегу реки Тугелы. Чтобы попасть в Ледисмит, нужно было ее пересечь.

Так как полк Алекса был заперт в Ледисмите, где солдаты когда-то остановились на отдых, то его самого каждый раз, как случалась нужда в офицере, посылали на подмогу. Алексу это было неприятно, так как обыкновенно ему поручались задания, которые другие не соглашались выполнять. Но была еще одна причина, гораздо более серьезная, по которой ему хотелось получить постоянную должность при каком-нибудь подразделении.

В первых же боях погибло очень много офицеров, легко отличимых от рядовых солдат по своей форме и особенным офицерским саблям. Чтобы противостоять тактике буров, стрелявших прежде всего в офицеров и оставлявших целые подразделения без командиров в первые же минуты сражения, командование отдало приказ всем без исключения чинам одеваться одинаково, а сабли заменить ружьями со штыками.

Без сабель и прочих знаков отличия офицеров могли узнавать лишь в лицо – а Алекса в лицо почти никто не знал, как же он сможет повести за собой солдат?

Колонна неотвратимо продвигалась вперед, словно огромный змей, и тысячи глаз следили за ней с холмов на дальнем берегу Тугелы. К тому времени как англичане приблизились настолько, что могли уже и сами в полевые бинокли различать врага, стало ясно, что тот успел заранее укрепить свои позиции, и генерал Баллер, чтобы повергнуть буров в недоумение, отдал своим войскам приказ разбиться на более мелкие группы.

К вечеру пятого дня ливень прекратился, но Тугела уже вышла из берегов, превратившись в коварный глубокий поток, кипящий мутными водоворотами. Африканские дожди могли за одну ночь на дюжину футов повысить уровень воды в реке, и даже местные уроженцы не осмеливались перебраться на другой берег без тщательной разведки. Там, где прежде переходили реку вброд, после наводнения можно было утонуть, и потому решено было перекинуть понтонные мосты.

Гай Катбертсон, которого с радостью приняли в инженерную часть, сказал как-то Алексу, стоя среди гигантского бурлящего военного лагеря:

– Бог знает, когда нам только удастся промерить реку во всю ее ширину. Неужели он хочет, чтобы мы опять тащили по этим холмам на своем горбу всю эту чертову уйму припасов и оружия? В Ледисмите все это так и не пригодилось.

– Традиции, друг мой, традиции, – ответил Алекс. – Так делал Веллингтон, а мы должны за ним повторять.

Гай поднял брови:

– Неужто у тебя хватило времени еще и на то, чтобы изучить военное дело?

– Я не очень хорошо его знаю. Но когда я увидел, что творилось здесь в последние шесть дней, я понял, что не много потерял. Глупо из перехода устраивать пышную процессию на манер индийского махараджи, окружающего себя свитой. Ты же видел тогда на ферме этих буров. Все, что у них есть, – это лошадь, ружье, вяленое мясо и удобная одежда. И вот они-то и оставляют нас с носом на протяжении всей войны.

Вспомни только Ландердорп, Гай! Они же появились неизвестно откуда, бесшумно, и накрыли нас, пока мы только глазами хлопали. А наши войска идут тяжелой поступью, трубят в горны, громыхают всем навешанным на них металлом. Это же смешно! Гай усмехнулся:

– Но так делали и при Веллингтоне.

– Веллингтон дрался с врагом, который вел себя так же, как и он сам. Они обменивались любезностями за завтраком, прежде чем разнести друг друга в клочья. Мы до крайности хорошо воспитаны, но буры-то – нет! Они воюют только затем, чтобы победить.

– Ну, это уж слишком, Алекс. Я слышал, что в Коленсо наши ребята дрались отчаянно.

– Я знаю. Но зачем же бросаться на амбразуру, когда все это все равно не поможет?

– А они и не бросались. Их туда послали. Алекс окинул взглядом простиравшееся перед ним поле предстоящей битвы. За извилистой Тугелой лежала зеленая, открытая долина, окруженная очень высокими холмами, закрывавшими друг друга так, что невозможно было определить, как далеко они отстоят друг от друга. Могло оказаться, что это был целый хребет, могло – что несколько стоящих поодаль друг от друга на равнине холмов. Но одно было очевидно: чтобы добраться до Ледисмита, нужно было преодолеть подъем на один из двух самых высоких холмов, расположенных по краям долины.

Буры полностью заняли холмы и без труда могли расстрелять оттуда солдат во время переправы через Тугелу и на другом берегу. Идти в атаку было бы самоубийством.

Алекс обернулся к Гаю со словами:

– Наша единственная надежда – перейти реку под покровом ночи и атаковать как раз тогда, когда буры менее всего ожидают нашей атаки. – И, указав на сдвоенный понтонный мост, прибавил: – Но мы не сможем этого сделать, если переправляться будет вся колонна длиной в семнадцать миль.

– Но ведь нужно в любом случае перевезти на ту сторону пушки… Это займет столько же времени…

– Надеюсь, что не больше, – мрачно заметил Алекс.

* * *

Утром семнадцатого января основные силы под командованием сэра Чарльза Уоррена начали форсирование реки Тугелы по понтонному мосту. Солнце стояло уже высоко. По мосту ехали повозки и пушки, шла пехота, гнали стада предназначенных на убой быков. Не считая нескольких беспорядочных выстрелов, буры ничем не препятствовали англичанам. Зачем? Они ждали, когда вся колонна благополучно перейдет реку и начнет подниматься на холм, и только тогда собирались открыть огонь по англичанам, которые стали бы для них прекрасной мишенью. Те, кто остался бы после этого в живых, отступили бы в панике, оттеснены были бы к Тугеле, которая лежала на их пути к отступлению. Все снова было бы как в Коленсо.

Алекс все утро без устали следил за переправой, за вереницами людей и повозок, тянущимися через мост, открытыми для неприятеля, сторожащего их на холмах. Впервые он почувствовал, что близится битва, и ждал, что вот-вот загремят орудия и мост вместе со всеми, кто идет и едет по нему, взлетит на воздух. Ему было непонятно, на что рассчитывает Баллер. Те, кто был при Коленсо, понимали повадки буров и знали, что те обычно стреляют в самый последний момент. Алексу же казалось необъяснимым, как буры могут упустить такой случай и позволить такой уйме вражеских войск, находящихся всецело в их власти, перейти через мост целыми и невредимыми. Всего несколько снарядов могли бы вызвать хаос и отступление.

Его волнение усилилось, когда он получил приказ помочь при переправе кавалерии по мосту милей ниже по течению. Он с радостью приказал седлать свою лошадь и присоединился к нескольким другим всадникам. Нужно же было, в конце концов, чем-то заняться.

Никто не спешил. Кавалеристы шутили, обсуждали игру в поло, говорили о том, как лучше вбивать колышки для палаток и о скачках с препятствиями.

Алекс восхищался самообладанием этих людей. Никто из них даже и не упоминал о нависшей над всеми опасности. Он понял, что многие британские полки, в гербах которых есть цвета, символизирующие мужество и отвагу, имеют полное право на такую честь.

Еще ему сейчас вспомнились слова Нейла Форрестера, пробудившие его как-то ночью от кошмара. «Видишь ли, – сказал он тогда, – мы не любим держать у себя нытиков…»

Забавно, что эта фраза всплыла в его памяти именно тогда, когда он со своими новыми товарищами ехал вдоль реки. Он так занят был мыслями о своих товарищах, что водоворот по правую руку от него почти не привлек его внимания. Теперь же знакомая дрожь пробежала по его шее, и руки, державшие уздечку, вспотели. Он был бы счастлив, если бы переправа скорей окончилась.

Усилием воли он заставил себя отвернуться, взглянуть на ярко-зеленую траву, с которой поднимался пар. Это зрелище было почти нереальным, внушая ощущение, которое пережил бы, наверное, человек, глядящий сквозь затянутое паутиной, забытое старинное окно в райский сад. Маленькие переливчато-зеленые птички, порхавшие тут и там, привлекли внимание Алекса, он как будто заснул среди бела дня и видел чудный сон. Такой мирный, солнечный пейзаж располагал к тихому размышлению, и Алекс, раскачиваясь в седле, забыл и о себе, и о других, наблюдая текущую рядом с ним прекрасную жизнь.

Трава дрожала, когда из-под копыт лошадей быстро вспархивали бабочки; над рекой, то подлетая совсем близко к воде, то взмывая вверх, носился зимородок. Это спокойствие так зачаровывало Алекса, что для него оказалась неожиданной сделанная всадниками остановка. Остановились первыми всадники в головной части колонны, и Алекс подъехал туда, чтобы узнать, в чем дело.

Командовал колонной гусарский капитан, совсем почти мальчишка, который, по-видимому, недавно оказался в Южной Африке и не успел даже загореть. Он изучал какой-то клочок бумаги.

– Согласно этой карте, – начал он, – брод здесь. – И он самодовольно улыбнулся. – Впрочем, если я ошибаюсь, это скоро выяснится.

Он направил лошадь прямо в бурный поток.

Алекс внутренне содрогнулся. Никто раньше ему не говорил, что надо будет вброд переходить реку – он полагал, что в месте переправы их будет ждать еще один понтонный мост. Если бы он знал, он бы отказался выполнять этот приказ… выдумал бы что-нибудь… Сердце сжалось. Гладкие, маслянистые водовороты, то и дело возникавшие в поле его зрения, повергали его в ужас, какого он не испытывал и в бою. До боли в груди перехватило дыхание. Алекс чувствовал, как по лицу его струился пот, от шума воды в ушах раскалывалась голова.

Молодой кавалерийский капитан, между тем, был уже в воде. Он изо всех сил старался держаться прямо в седле и продвигаться вперед, но ему это плохо удавалось. Его конь от страха высоко поднял голову. Капитан, кинув на берег быстрый взгляд через плечо, помахал рукой.

– Заходите, – крикнул он. – Как зайдешь, так и вылезать не захочется!

Ехавший за Алексом проворчал:

– Наверное, это шутка – иначе я не могу это расценить.

Тем не менее он поехал вперед. У Алекса началось головокружение, и он вздохнул полной грудью, чтобы побороть его. Боль в груди усилилась, река, всадники, въезжающие в нее, их лошади – все расплывалось перед глазами.

– Нет! – громко вскрикнул он, пришпоривая лошадь и пытаясь заставить ее повернуть назад, не дать зайти в желтовато-бурую воду. Он потерял всякую способность мыслить здраво и готов был сейчас драться со всяким, кто попытался бы завести его в воду, чувствуя, что поднималось из-под нее на поверхность. Его охватила паника. Он вцепился в уздечку мертвой хваткой, пытаясь повернуть голову своего коня. Но сзади Алекса теснил к реке целый кавалерийский отряд. Он не мог развернуть своего коня, для этого было слишком мало места. Лошадь же предпочитала двигаться сообразно общему движению, а не проталкиваться назад сквозь строй.

Лавируя из стороны в сторону, Алекс наконец был вынужден подъехать к самой кромке воды. Он слышал только шум потока, ни о чем не мог рассуждать здраво и потому почти не обратил внимания на чей-то сердитый окрик. Секундой позже раздалось щелканье кнута, и его лошадь, фыркая и выпучив глаза от ужаса, бросилась в реку.

Ледяная вода по колено промочила его брюки насквозь, лизала ноги, вселяя в него чувство ужаса. Вокруг Алекса лошади без седоков боролись с мощным потоком, который пенился и кипел вокруг них. Коней, зашедших в воду раньше лошади Алекса, уже увлекало течение, и они ржали от ужаса, чувствуя, как дно уходит от них из-под копыт. Люди что-то кричали друг другу, но все звуки перекрывал рев мчавшейся с огромной скоростью воды.

Одна нога Алекса застряла между крупом его коня и какой-то другой лошади. Он вдруг услышал: «Алекс, Алекс! Мои ноги в чем-то запутались! Вытащи меня, Алекс!» Все это уже было когда-то.

Он изо всех сил ударил чужую лошадь кулаком по морде, ничуть не жалея ее и не заботясь о том, что может нанести ей вред, помня лишь, что тому, что скрывалось под водой, нельзя позволить схватить его. Вода уже достигала ему до пояса, а течение было столь сильно, что едва не выбивало его из седла. Он вцепился в луку седла, стараясь удержать равновесие. Мимо проплыла ветка, похожая на скрюченную руку. «Служанка утонула сто лет назад…» Боже мой, неужели ему на этот раз не спастись от них?..

Что-то толкнуло его лошадь в бок, и ее вместе со всадником неожиданно стало относить в сторону от других коней, жмущихся друг к другу и лоснящихся от воды.

Алекса все дальше уносило от берега. Лошадь билась и барахталась, и наконец Алекс почувствовал, как что-то выбросило его из седла.

Волна накрыла его с головой. Под водой было тихо, какие-то предметы, несомые течением, задевали Алекса. Он вынырнул, и его барабанные перепонки едва не лопнули от наплыва звуков.

Бесполезно было противиться… Он наконец оказался в их власти. Вот почему ему так часто в последнее время вспоминался брат… Он звал его. Теперь Алекс ясно различал голос Майлза: «Понимаешь, ее обесчестили. Она тянется из-под воды, чтобы схватиться за что-нибудь…»

Алекс опять ушел под воду, но голос не стихал.

«Может быть, мы увидим, как ее рука появляется из-под воды… тело… запуталось в водорослях… оно пролежало там сто лет…»

Служанка ждала его. Он выплыл на поверхность, увидел серое небо. Ее рука схватила его – костлявая рука скелета, она вцепилась ему в горло и тянула на дно. Его охватил ужас, он боролся изо всех сил.

– Помогите! Вытащите меня!

Нет, это была не горничная. Голос походил на голос Майлза – низкий, испуганный… Майлз обнял его за шею, тянул, не желая отпустить.

– Помоги же! Спаси меня!

Вода, пузырясь, подступала к самым ноздрям Алекса, потом спадала. Он кашлял и захлебывался, отчаянно вырываясь. Во что бы то ни стало добраться до лодки… Нужно подогнать лодку поближе. Майлз больше и сильней. Только так его можно спасти. Шест упал в воду, когда свалился за борт Майлз, и потому Алексу придется грести руками. Но ведь он – такой маленький мальчик, а лодка такая широкая. Он сможет грести только с одной стороны – только с одной… Лодка крутится, но никуда не плывет. «Алекс, помоги мне! Я не могу двигаться. Мои ноги запутались. Помоги мне! Вытащи меня! Вытащи!»

Он рыдал от отчаяния, молился: «Господи, помоги мне, пожалуйста!» Руки ныли, все мышцы болели, но лодка все крутилась и крутилась на месте. Он поднял глаза, но Майлза уже не было. Ему хотелось закричать, но он не мог. Служанка утащила его брата в воду. Он заболел, но никто не пришел его навестить и утешить. Он был один в темноте, как будто его наказали за то, что он не хотел просить прощения за какую-то шалость. Он так хотел сказать им о том, что сделал все, чтобы спасти брата, но язык отказал ему, и он не мог, не мог сказать им об этом. А он ведь действительно изо всех сил, изо всех сил пытался спасти Майлза…

«Если Господу угодно было взять одного из них, почему он выбрал Майлза?» Так сказал его отец и зашагал прочь. На следующий день он велел завести его в озеро, к Майлзу и служанке. Его насильно держали в воде, чтобы он пропал. Ему было страшно. Под водой водились страшные существа. Он дрался и вырывался, но и на следующий день его повели на озеро.

Он должен был остаться с Майлзом. Он больше не был им нужен… Но он-то нуждался в них. Он бился и вырывался, чтобы выбраться из озера. Он бился…

– Ну, ну, – сказал кто-то ласково. – Держись, старина.

Кто-то крепко взял его за руку и стал тащить на берег. Его звали обратно, в мир живых, помогали ему выбраться из воды. Он еще держал Майлза за рубашку, крепко держал, и им пришлось разжимать Алексу пальцы, чтобы унести его брата. Им были довольны. С ним разговаривали ласково, дружелюбно.

Шатаясь и опираясь на чьи-то плечи, он выбрался на берег. До него снова стали доноситься ржание лошадей, шум воды. Его положили на теплую траву и стали отхаживать другого.

– Кардью, оказывается, не умеет плавать. Кто-нибудь мог нас об этом предупредить до того, как мы зашли в реку! Если бы не этот парень из стрелкового полка, он бы погиб. А Перкинс, наверное, утонул. Вот чертова страна! Никаких карт, реки разливаются в три раза! Если бы меня кто-нибудь спрашивал, я бы отдал ее бурам без разговоров…

Рядом с Алексом раздался шорох, и чья-то рука опустилась ему на плечо:

– Как ты, старина?

– Все в порядке… Все хорошо… – пробормотал он, и призраки служанки и маленького мальчика, которого он когда-то пытался спасти, оставили его навсегда.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Там, где любой другой противник немедленно бы бросился с гор и вступил в бой с наступающими британцами, буры предпочли не вылезать из укрытия. Не то, чтобы они были трусами и боялись потерь. Они были достаточно отважны, но предпочитали не рисковать понапрасну своей жизнью, сохраняя свои силы для следующих боев.

В данной ситуации бурское командование сочло возможным подпустить англичан поближе и стрелять в них из безопасного укрытия, не подвергая риску жизни своих солдат. Многие из буров готовы были умереть за свою страну, но только в том случае, если не было иного выхода.

Голландцы искренне восхищались смелостью и мужеством англичан, которые, рискуя собой, бросались вперед навстречу смерти. Но в то же время они поражались их безрассудству, считая это глупостью.

Буры имели численное превосходство, и если бы они вступили в открытый бой, то и тут преимущество было бы на их стороне. Но они не хотели спешить. Они, притаившись на высоте, спокойно покуривали свои трубки, ожидая приближения противника.

Они прекрасно понимали, что каждый день, каждый час такого ожидания только изматывает и без того изможденный гарнизон Ледисмита. Вначале они предприняли две попытки взять город штурмом. Эти попытки не увенчались успехом: город отчаянно сопротивлялся.

Голландцы удивились такому мужеству. Они рассчитывали на относительно легкий успех. Буры полагали, что город готов сдаться добровольно. Но когда и вторая попытка взять город штурмом провалилась, буры решили прибегнуть к иной тактике.

Не пытаясь ворваться в осажденный город, они с тех пор стали ежедневно подвергать его разрушительному обстрелу. Буры выжидали, понимая, что силы осажденных истощаются и время на их стороне.

Они с любопытством взирали с высоты на медленно разворачивающих свои фланги англичан. Многие из голландских офицеров считали, что своей медлительностью и нерасторопностью англичане сами же губят своих соотечественников в Ледисмите.

В то же время британское командование провело предварительную рекогносцировку местности, на что ушло два дня. Изучив доставленные ему сведения, генерал Уоррен пришел к выводу, что буры заблокировали основную дорогу к Ледисмиту.

Значит, надо было ехать в обход, то есть, заняв плоскогорье, пересечь равнину у подножия горного хребта Спайонкоп. Но повозкам там было не проехать, поэтому их решили перевезти через Тугелу, в то время как солдаты с четырехдневным запасом провизии в вещмешках должны были идти через плоскогорье. Но как? Никто не знал.

В течение нескольких следующих дней было сделано несколько удачных вылазок и незначительных боевых операций. Кавалерия даже чуть было не взяла под контроль основную дорогу на Ледисмит.

Но Баллер, недолюбливавший кавалерийского генерала, приказал кавалерии вернуться на исходные позиции и заняться охраной скота. Шанс был упущен.

Это было накануне двадцать третьего января. Они сидели на берегу реки и ожидали чего-то, как будто дело происходило не во время войны, а во время какого-то пикника.

Им всем нужна была победа. Они желали этой победы ради тех, кто остался дома и следил с тревогой и замиранием сердца за тем, что происходит в далекой Африке. Им было стыдно проиграть в этой войне с фермерами.

Положение усугублялось тем, что силы, брошенные на освобождение двух других осажденных городов, Кимберли и Мейфикинга, были наголову разбиты и потери перевалили за тысячи.

Британскую общественность нужно было подбодрить, восстановить веру Британии в ее сыновей и мужей, исполнявших свой воинский долг. Никогда еще армия и народ так не жаждали блестящей победы.

Тем временем генерал Баллер и генерал Уоррен, которые друг друга терпеть не могли, сошлись на военный совет, состоявшийся двадцать третьего января, и приняли решение, которого ни один из них не хотел и не предполагал принять, и все потому, что они потеряли способность рассуждать здраво из-за взаимной неприязни.

Баллер стал обвинять Уоррена в непозволительном бездействии, а подчиненный ему Уоррен для того, чтобы оправдаться в его глазах, тут же предложил вышестоящему генералу наспех сработанный и плохо продуманный план, суть которого состояла в том, чтобы отправить на перевал одних солдат, без лошадей.

Баллер запальчиво указал Уоррену на то, что с огромной высоты Спайонкопа буры могли с легкостью наблюдать за передвижением английских войск по предложенному Уорреном маршруту, и поинтересовался, собирается ли Уоррен прежде занять Спайонкоп. Уоррен сказал, как отрезал, что, разумеется, это входит в его планы. И роковое решение было принято. Баллер уехал, приказав атаковать Спайонкоп этой ночью или отступать через реку. Итак, войска получили приказ штурмовать совершенно незнакомую гору, обладание которой вряд ли давало армии большое преимущество, – объект, которого не было в плане операции до этого утра. Тем не менее офицеры полка, считая, что лучше атаковать хоть что-то, чем сидеть в бездействии, спокойно приняли этот приказ, несмотря на то, что у них не было ни карт, ни планов, равно как и проводника из местных, который мог бы показать им проход в этих скалах. Роты, намеченные к участию в штурме, получили приказ готовиться к бою, и дух солдат начал подниматься.

«Ледисмит! Мы идем на помощь!» – дружно кричали они.

Прислонясь к дереву, Алекс вглядывался в кромешную тьму. Нет ничего более черного, чем африканская ночь, когда луна и звезды скрыты за облаками. Единственное, что указывало на то, что рядом есть люди, около двух тысяч людей, – это шуршание травы и потрескивание случайно сломанной ветки, когда кто-нибудь из них, не в силах сдержать волнение, делал неосторожное движение.

Алекс сделал несколько шагов в звенящую темноту. Если бы не эти звуки, подсказывавшие, что в лагере находятся вооруженные люди, то можно было бы подумать, что кругом никого нет. Но здесь раздавалось то бряцанье оружия о каменистую землю, то скрип сапог, то сдержанное покашливание.

Здесь также стоял густой запах кожи, людского пота, солдатского сукна и дым от сигарет. Если принюхаться, то можно также было поймать запах дорогого мыла и масла Макассар для волос. Офицеры приводили себя в порядок перед боем.

Алекс удивлялся: зачем эти люди одеваются и причесываются перед битвой, как перед балом? Но он сам побрился час назад в лощине у подножия Спайонкопа так тщательно, как будто собирался на парад. «Как это смешно», – подумал он, и почему-то ему вспомнился Нейл Форрестер. Уж не становится ли и он таким же занудным «сыном полка»?

Чья-то рука тронула его за плечо.

– Вы кто? – услышал он чей-то шепот.

– Рассел, – таким же шепотом ответил он, – я временно командую третьей ротой.

– Выходим, Рассел. Не отставайте, а то собьетесь с пути. Сохраняйте молчание и не попадите в засаду к бурам. Итак, до встречи на вершине.

– Есть, – ответил Алекс, не зная, с кем говорит. Он коснулся стоявшего рядом с ним.

– Сержант Катлер? – спросил Алекс.

– Да, сэр, – последовал утвердительный ответ.

– Хорошо. Передайте дальше. Мы выступаем.

– Есть, сэр. Выступаем.

Тишину внезапно нарушил топот мерно шагавших по росистой траве ног.

Алекс сразу почувствовал, насколько эта трава мокрая. Солдатские ботинки сразу промокли, бриджи прилипли к ногам.

К тому же стал моросить дождик. Но никто не осмеливался замедлить шаг из страха отстать от идущих впереди.

По равнине идти было сравнительно легко. Но через час начался подъем, который становился все круче. К счастью, дождь прекратился, но вокруг по-прежнему царила непроглядная тьма.

Алекс почувствовал, как пот выступает у него на лбу. Эта нелепая игра в молчаливые жмурки на склоне горы была чертовски мучительна. Каждый следующий шаг мог привести его к краю пропасти. Он мог ориентироваться только по неясным следам идущего впереди… и так—каждый из них. Но еще страшнее была мысль о том, что тот, кто ведет их, сам не знает маршрута. И тем не менее шаг за шагом, минута за минутой, час за часом они приближались к тому, что ожидало их на вершине.

Неожиданно он натолкнулся на кого-то, шедшего впереди него.

– Эй ты, смотри, что ты делаешь! – последовал тихий возглас. – Нам дали приказ остановиться, и все.

Алекс не ответил. Он передал это сообщение дальше и со вздохом опустился на траву.

Все, кто получил распоряжение остановиться, также ворчали или стонали в ответ. Никому не хотелось оставаться здесь под открытым ночным небом, вблизи позиций буров, ощущая себя мишенью для их ружей. Единственное, что утешало их, так это то, что буры также не могли видеть в темноте.

Алекс встал с травы и оперся о выступ скалы. Его охватили дурные предчувствия. Нельзя было ни при каких обстоятельствах назначать его, совершенно неизвестного людям офицера, во главе роты в такой ответственный момент. То, что офицер, который обычно командовал этим подразделением, свалился в горячке, никоим образом не оправдывало это непродуманное, с его точки зрения, решение. Как он сможет повести солдат в атаку, если его никто до этого толком не видел? А во тьме не различишь, кто ты – офицер, солдат или вообще бур-лазутчик.

Как он сможет удержать в повиновении солдат своей роты во время боя? Как смогут солдаты беспрекословно повиноваться его приказам, даже не зная его голоса?

Грубый, хотя и тихий голос, прервал его размышления. Был отдан приказ снова встать и продолжить восхождение в гору. Но движение было медленным, и Алекс снова погрузился в раздумья.

У него были свои сомнения, а точнее, страхи. То, что они испытали в Ландердорпе, могло показаться пустяком по сравнению с тем, что им предстояло сейчас, он был теперь в этом уверен. У Алекса пересохло горло.

Его руки, вообще привычные к стрелковому оружию, в первый раз возьмут винтовку для того, чтобы стрелять в живых людей. Он волновался, как и каждый, кто шел вместе с ним.

В то же время он испытывал некоторое облегчение при мысли о том, что ему предстоит. Да, он может бояться того, что произойдет, он, возможно, пополнит сегодня ряды тех, кто ушел навсегда из этого мира. Но зато он больше не будет подвергать сам себя непрестанному унижению, он больше не будет думать о своем погибшем брате, его больше не будут мучить неразрешимые проблемы. Он обретет свободу при любом исходе битвы.

Он ощущал свободу уже сейчас. Призраки прошлого и чувство вины исчезли во время перехода через Тугелу, а вместе с ними ушла и боязнь воды. Теперь ему не казалось, что из глубины воды поднимается что-то злое. Он был свободен как никогда. Он никому ничего не был должен, разве что своим товарищам. И все, что с ним случится, будет лишь на его совести. Он не должен ни на кого оглядываться.

Дорога сужалась и становилась все более каменистой. Трава становилась жесткой и редкой. Ботинки стали скользить по камням. Какой-то странный грохот и шорох нарушили тишину.

Вокруг Алекса сгрудились тяжело дышавшие, пахнувшие потом солдаты. Раздался громкий стук, а за ним кто-то вскрикнул:

– О Господи!

Камнепад устремился в бездну, и кто-то злобно прошептал:

– Молчать!

У Алекса вспотели подмышки, ноги болели. Следующая остановка была долгой, даже чересчур долгой, как показалось Алексу. Он чертовски устал.

Вдруг ему в голову пришла мысль: а что, если тот, кто шел во главе отряда, вдруг сбился с пути и сейчас, петляя, ведет их в прямо противоположном направлении, к подножию?

Алекс встряхнул головой и отбросил от себя эту нелепую мысль. Они карабкались целую вечность, и непрошеные мысли так и лезли в голову. Ах, если бы только было чуть посветлее и можно было хоть что-нибудь разглядеть кругом!

Прошел еще один час. Они продолжали медленно взбираться наверх, карабкаясь по каменистой тропинке. Еще три остановки и три марш-броска. Скоро они должны добраться до вершины. Вот будет смеху, если окажется, что их вожатый упал в пропасть и их ведет какой-нибудь бур прямо в руки своих соратников!

Все бы отдал за глоток спиртного!

Неожиданно тропы не стало. Теперь пришлось карабкаться, цепляясь руками и ногами за острые выступы скалы. Две тысячи мужчин, уподобившиеся обезьянам, в кромешной тьме карабкались вверх в полной амуниции, в ботинках, подбитых гвоздями, с тяжелыми вещмешками и ружьями. Это было похоже на безумие.

Вдруг стало холодно. Подул пронзительный ветер, и Алекс содрогнулся. Ни кустика, ни травинки – кругом были одни голые скалы.

Едва он успел догадаться, что восхождение закончено и они достигли вершины, как последовало переданное по цепи сообщение: «Впереди – позиции буров!»—и вслед за ним команда: «В штыки!»

Штык был оружием, которое повергало в дрожь любого бура. Они предпочли бы смерть от пули или снаряда.

Алекс взял длинный и острый металлический штык и прикрутил его к винтовке.

«Неужели я смогу стать таким бесчеловечным, чтобы осмелиться пропороть этим штыком плоть живого человека?»– спрашивал он себя. Сердце его содрогнулось при этой мысли, а тихий лязг, с которым штык встал на место, прозвучал в его ушах как гром самого большого барабана в полковом оркестре.

«Вперед, только тихо!»– передали шепотом команду по цепи. Он повернулся и передал ее тому человеку, который шел за ним.

Крепко держа винтовку со штыком, он направился вперед, в неизвестность, надеясь, что сзади кто-нибудь по ошибке не пропорет его своим штыком. Ветер свистел у него в ушах, усиливая ощущение незащищенности.

– Стой! Ложись! – пришла команда.

Послышалось клацанье затворов и шуршание одежды. Вот оно: начинается. Буры, оказывается, были совсем рядом! Можно было даже расслышать в темноте ночи их голоса.

Теперь они медленно ползли, крепко держа в руках винтовки, не зная наверняка, где располагаются позиции буров. Вокруг царила полная тьма. Эта неуверенность сбивала с толку, нервы людей были напряжены до предела, как вдруг они услышали звон лопат о землю. То, что последовало за этим, решило все за несколько мгновений!

«Кто это?» – послышался громкий возглас на голландском языке, а вслед за ним раздались залпы и вспышки выстрелов. На Алекса и его товарищей дождем полетели пули. Алекс понял все моментально. Он лег на землю плашмя, и его товарищи последовали его примеру. И следующий залп разорвал воздух.

Спереди раздалась громкая команда на английском: «В ружье! Вперед, ребята! Вспомним Маджубу!»

Воздух внезапно наполнился возбужденными выкриками – звуками боя, заставлявшего голоса людей звучать чуть ли не истерично. Тьма ночи озарилась багрово-желтыми вспышками. Началась стрельба. Отдаленные выстрелы звучали, как удары первых тяжелых капель дождя о широкие листья деревьев. Люди устремились вперед. Звуки команд звучали на двух языках. Предсмертный стон – затем тишина.

Эта битва закончилась. Все забыли о предосторожности и с облегчением рассмеялись. Они все наперебой говорили друг другу, какие они молодцы. Страх, напряжение боя были забыты.

Они были уверены теперь в своей победе. Они ведь смогли проползти незамеченными и разбить буров здесь, на высоте. Значит, окончательная победа уже близко теперь, когда Спайонкоп взят.

А раз он был взят, то, значит, открыта прямая дорога на Ледисмит.

Алекс не принял участия во всеобщем ликовании. Когда солдаты и офицеры, стоя на верху горы, три раза крикнули: «Ура», салютуя и показывая своим товарищам внизу, что цель взята, он не присоединился к ним.

Он еще не мог отойти от всего этого. Все, что он сделал, – это взобрался впотьмах на вершину этой горы, где оказался свидетелем молниеносного сражения. Он не чувствовал себя победителем. Он также не ощущал себя вправе ликовать по этому поводу.

Кроме того, у него было неясное предчувствие, что так просто и быстро все не кончится. Что-то говорило ему, что это была ненужная победа. Если гора охранялась всего горсткой буров, стоило ли драться за нее?

Вскоре забрезжил рассвет. С рассветом пришел и густой туман, как обычно бывало в это время года. Инженерная рота принялась за строительство фортификаций на горе. Теперь, после того как британская армия взяла гору, необходимо было во что бы то ни стало удержать ее.

На верху горы был сплошной камень, поэтому англичане спустились немного ниже и стали копать рвы по обеим сторонам склона.

Это было непростой работой. Прокопав восемнадцать дюймов в глубину, строители наткнулись на твердую породу. Дальше рыть было невозможно. Окопы такой глубины не годились ни для одного солдата.

Единственный выход состоял в том, чтобы нанести камней с вершины и выложить поверх неглубоких окопов большие каменные заслоны, которые охраняли бы солдат от пуль противника. Так и было решено сделать. Часть солдат соорудили деревянные носилки и принялись носить сверху камни, укрепляя окопы.

Пока инженерная рота трудилась над рытьем и укреплением фортификационных сооружений, остальная часть штурмовавших высоту воспользовалась создавшейся передышкой для того, чтобы подкрепиться, набрать воды во фляги и немного поспать.

Алекс, увидев, что его люди собирались вместе, подошел к ним, чтобы удостовериться, что теперь они его знают в лицо, и отошел в сторону.

Он лег на траву и закрыл глаза. События минувшей ночи стояли у него перед глазами. Он видел, как они с трудом восходили на вершину, видел, как бросились в атаку и как быстро она закончилась.

В течение семи часов две тысячи человек взбирались на гору только для того, чтобы встретить там несколько десятков буров и с легкостью разбить их!

«Ну и победа», – подумал Алекс и открыл глаза.

Ему вдруг страшно захотелось спать. Он снова закрыл глаза и мгновенно уснул. Последней мыслью, промелькнувшей в его голове, была мысль о том, что такая победа все равно не является достаточной наградой за тяжелое и мучительное восхождение на вершину.

Он проснулся от страшного грохота. То, что он увидел, вскочив на ноги, поразило его. Это был какой-то кошмар. Туман рассеялся, и теперь все можно было хорошо разглядеть на несколько десятков ярдов.

Он прищурился, стараясь среди шума и грохота понять, что происходит. Казалось, сам воздух дрожал от ярости. Шум стоял кругом такой, что даже земля тряслась от напряжения и боли.

Земля и пыль взлетали в воздух наподобие гигантских грибов-дождевиков после дождя. Почва, которая простиралась перед ним, вся была изрыта и дрожала, как будто несколько миллионов дождевых червей одновременно копошились в ней, проделывая свои ходы.

По обеим сторонам от него люди просыпались и вскакивали со своих мест, судорожно хватаясь за ружья, еще не до конца понимая, что происходит. Наконец страшная правда того, что он только что увидел, дошла до вскочившего на ноги Алекса.

Теперь он понял, что британцы ошиблись и приняли желаемое за действительное. Они штурмовали вовсе не вершину Спайонкоп, как они полагали, и находились сейчас не на ней. Над той скалой, которую они отвоевали у горстки буров, в недосягаемой вышине со всех сторон возвышались горные пики. И с их высоты буры обрушили на них снаряды и пули, летевшие прямым попаданием в цель.

Он и его солдаты, деревенские парни, попали в ловушку, а те, что копали бесполезные окопы, в одну минуту превратились в сплошное кровавое месиво.

«Боже, Боже мой!» – одними губами прошептал он и почувствовал, как внутри него поднимается гнев.

Он посмотрел в сторону окопов и увидел, как солдаты и офицеры падают один за другим, издавая последние предсмертные хрипы. Это было ужасное зрелище.

В ярости он схватился за винтовку, пытаясь найти цель, но врага было трудно обнаружить, – все, что выдавало его присутствие, – это только моментальный отблеск солнца на стальном штыке или же небольшое облачко дыма.

– Они идут! – услышал Алекс отчаянный крик и посмотрел вперед.

Сверху, с горы, вниз бегом и вприпрыжку спускались буры. Каждый бежал по своему направлению и одновременно стрелял.

Алекс, тяжело дыша, оглядывался в поисках майора, старшего офицера, которому подчинялся. Он хотел получить команду, что ему делать в сложившейся ситуации. Он поискал глазами кого-нибудь из старших офицеров, но никого найти не смог.

В такой суматохе, вызванной внезапной атакой буров, этого, видимо, сделать было невозможно. Все с перекошенными лицами бежали куда глаза глядят, выполняя те команды, которые слышали, Или просто стреляя куда попало, не получая на это никакой команды.

Алекс посмотрел в сторону буров и увидел, что они группируются вокруг склона.

– В окопы! – мгновенно скомандовал он своим солдатам. – Выбросите мертвых и стреляйте одиночными.

Он побежал первым к откопанному пространству земли, инстинктивно пригибаясь к траве. В землю, как черви, ввинчивались пули.

За ним раздался истошный вопль, Алекс обернулся и увидел, как с перекошенным от боли лицом на землю оседает сержант Катлер. Он был убит пролетевшей бурской пулей и теперь корчился в агонии.

В воздухе стоял запах стали и пороха. Вокруг него как подкошенные падали солдаты. Он не мог приказать им уйти в укрытие, потому что укрытия нигде не было. А заставить их лечь плашмя – значило подставить их спины под пули.

Необходимо было спешить в окопы, представлявшие собой весьма ненадежное укрытие.

Сделав еще два шага, Алекс упал ничком, отброшенный взрывной волной, и покатился прямо на солдата, который в этот момент собирался открыть огонь.

Солдат сердито обернулся, но тут же выражение его лица изменилось: теперь на нем была написана мольба о помощи. На его затылке Алекс увидел ровное красное отверстие, и рука Алекса, протянутая для помощи, застыла в воздухе.

Алекс отодвинул тело умершего от каменного бруствера окопа и занял его место.

– Смотри, возвращаются, – пробормотал кто-то рядом.

Алекс увидел, как на склоне холма откуда-то поднялся неровный редкий ряд людей и снова исчез в более близком к англичанам укрытии. За долю секунды он успел приметить чье-то бородатое лицо и выстрелил. Но прежде чем он смог проверить, попал ли он в цель, кто-то схватил его сзади за руку, и он обернулся.

– Попал, приятель, – с нервным смешком заметил его сосед по окопу и наклонился к нему: – Похоже, ты его… – Но эту фразу он так и не закончил: его лицо превратилось в кровавое месиво, капли которого брызнули Алексу в глаза.

Когда Алекс вытер кровь, солдат уже лежал неподвижно, а у самого Алекса струилась кровь из предплечья.

Через несколько секунд еще двое справа от него упали мертвыми. Еще один солдат тоже выронил винтовку и забился в предсмертной агонии.

Хватаясь трясущимися руками за винтовку, Алекс повернулся и выстрелил наугад по холму, зная, что нужно непременно ответить на огонь буров. Он ни в кого не попал. У буров были прекрасные позиции, с которых они могли очень метко стрелять по одетым в хаки фигуркам. Окопы оказались для британцев смертельными ловушками.

Неожиданно слева от него во весь рост поднялся кто-то и взмахнул ружьем словно шашкой.

– Вперед, ребята! В атаку! – прокричал он на бегу к скалам, где скрывался враг.

Этот молодой офицер сразу же был убит, как и все, кто последовал за ним. Они падали один за другим, корчась под градом пуль. Вдруг поднялся еще один офицер, а когда он упал, поднялся третий. Всех этих молодых, храбрых и умных людей постигла одна и та же участь.

Земля была устлана телами, и, может быть, это заставило буров замешкаться. Но нет. Просто они вкатывали на одну из своих позиций на вершине горы тяжелую пушку, и теперь оказавшиеся в ловушке британцы подверглись обстрелу из тяжелого орудия. Снаряды разрывали людей в клочья и уничтожали сложенные в кучи боеприпасы.

Прошел час, и взошло солнце, возвестив приход нового летнего дня. Алекс лежал, потный и усталый. Раненая рука ныла, солнце палило спину. Он лег на живот и стрелял по каждой движущейся фигуре. Стрелять становилось все тяжелей из-за ноющей раны.

Ему казалось, что он сумел подбить нескольких буров за это время. Одного он точно положил насмерть и ранил двух других. Но в окопе уже стало тесно от трупов. Живые выбрасывали тела из окопов, но вскоре погибали сами.

Приказа отступать не было, поэтому солдаты, добравшиеся до окопов, оставались там до тех пор, пока либо офицер, либо ангел смерти не освобождал их.

Большая пушка буров продолжала стрелять, осыпая их градом шрапнели.

Алекс вытер гарь с лица, прокашлялся и посмотрел вокруг. Ему страшно хотелось пить, он поискал глазами, нет ли где воды.

– Воды? – переспросил старый солдат, который спрыгнул на землю рядом с ним. – Тебе повезет, сынок, если ты ее достанешь вон там…

Он показал рукой вниз, к подножию холма.

– Там все осталось, сынок, – устало сказал он. – И вода, и гелиограф, и провиант, и лошади, и полевой телефон, и пушки, чтоб им…

Как только он закончил говорить, что-то тяжелое ударилось о каску Алекса.

– Хорошо хоть у нас есть эти шляпки, – старик показал рукой на каску. – И то дело немаленькое, сынок. А так что бы ты сейчас делал, а?

К одиннадцати часам утра горло Алекса пересохло от нестерпимой жажды. Солнце стояло высоко, и от скалы, раскаленной под его лучами, на людей, ставших пленниками Спайонкопа, дышало нестерпимым жаром. Под непрерывным огнем противника они вдобавок мучились от жары и жажды. Запах смерти становился все явственнее. Вокруг разорванной, растерзанной человеческой плоти с жужжанием кружились мухи.

Откуда-то из-за гор налетела огромная стая стервятников, они кружили над полем сражения, затмевая солнце.

Вокруг раздавались мольбы о воде. Но где было взять ее, если доктор распорядился тот небольшой запас, что еще оставался, отдать в полевой госпиталь, приютившийся под редкими мимозами?

Внизу началось какое-то передвижение. Буры перестраивались, намереваясь снова захватить плато. Они наступали ярд за ярдом, несмотря на ожесточенный огонь англичан.

Алекс понял, что если не сделать что-то, чтобы помешать им, буры захватят их окоп. Если пули не остановят их, придется идти в штыки.

Необходимо сделать еще одну попытку остановить их. Он быстро передал команду по цепи своих солдат и приготовился встать, держа наготове штык. Когда он встал на ноги, его солдаты тоже поднялись и стали перебежками перебираться через открытый обстреливаемый участок.

Через несколько шагов он почувствовал, что в его раненую руку попала еще одна пуля, чуть пониже первой. Но он бежал и бежал вперед, под градом пуль, не чувствуя под собой ног, почти не помня себя, и тут увидел, как по склону холма рассыпались неизвестно откуда взявшиеся люди. Он поднял ружье, но не успел нажать на курок.

Земля перед ним вспучилась, разлетелась на сотни осколков за тучей пыли, и страшный толчок в живот повалил его на спину.

Как странно тихо стало вдруг. Алекс открыл глаза: ничто не изменилось в окружавшем его аду, но стояла такая же тишина, как ночью, когда войска поднимались на вершину. Раненые валились наземь, беззвучно раскрывая рты, и в абсолютной тишине взметались вверх камни и земля от взрывов.

Пока это продолжалось, Алекс не шевелился. Но через некоторое время, сначала как будто издалека, а потом в полную силу до него стали доноситься звуки. Он перевернулся на живот, и тут же что-то врезалось в землю в футе от него. Какой-то стрелок приметил его. Алекс снова попытался отползти, но его как будто раскаленным ножом полоснуло по ноге, и что-то липкое и мокрое заструилось по ней. Он попытался отползти в третий раз, но еще одна пуля попала в землю прямо между его вытянутых рук.

Он в отчаянии окинул взглядом поле боя и заметил слева от себя окоп. Помедлив немного, он решился, вскочил и побежал, петляя, к этому окопу, и все силы ада устремились на него.

С его головы слетела каска, пуля распорола левый рукав, и еще одна попала в цель – он понял это по мучительной режущей боли в бедре. Эта пуля засела глубоко. Но он уже добежал до окопа и, скатившись в него, зажал рану рукой.

Некоторое время он лежал и стонал, пытаясь справиться с пульсирующей болью, которая пронзала все его тело с ног до головы. Потом он приподнялся и взглянул на рану. Все стало понятно с первого взгляда. Кровь струилась с пугающей быстротой, ее нужно было срочно остановить. Он быстро сорвал портянки с лежавшего рядом убитого солдата и крепко обмотал грубой тканью свою ногу. Это отняло у него много сил, и он внезапно почувствовал головокружение. Некоторое время он лежал в полузабытьи, пока не ощутил, как солнце жжет его обнаженную, ничем не прикрытую голову. Он вспомнил, как их предупреждали об опасности солнечного удара, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Две открытые раны в обеих руках были загрязнены и болели так, как будто сверлили ножом, его мучила нестерпимая жажда. Если бы только ему удалось доползти до… Нет, они тут же подстрелят его. Никому не удастся вырваться отсюда живым.

Солнце поднялось в зенит, и ему стало совсем плохо. Пот заливал глаза, скапливался над верхней губой. Слизнув его языком, он почувствовал его солоноватый привкус. Желание пить превратилось в навязчивую идею. Он просил пить, но из горла вырывался только хрип. Адский грохот боя все громче и громче звучал в его голове, и он зажал уши руками. Но шум в голове не утих. Со стоном он попытался лечь на бок, но лежать на раненой руке не смог, и ему пришлось снова лечь на спину, лицом к палящему солнцу.

И вдруг какие-то люди, показавшиеся ему великанами, стали пробегать над его окопом, вырастая длинными коричневыми тенями на фоне ослепительного, блестящего как медь неба. Они перепрыгивали через его окоп, не замечая, что он лежит на его дне. Они кричали, как безумные. Вдруг один из них очутился на земле всего в нескольких футах от Алекса, он уставился прямо на Алекса, в то время как кровь хлестала из дыры возле его правого глаза. Тут Алекс понял, что эта дыра когда-то была другим глазом этого человека. Человек протянул руку, но в тот же миг она превратилась в груду костей и бесформенное месиво.

– Ради Бога! Помогите! – прозвучала отчаянная мольба.

Солнце палило нещадно, лоб покрылся испариной, но тут же Алекс позабыл обо всем на свете, потому что сверху на него свалилось тело какого-то грузного человека, так больно ударив его по ногам, что Алекс закричал.

Через несколько секунд Алекс узнал того, кто упал на него. Это было тело майора, того самого, которого он еще пару часов назад искал, чтобы получить от него указания.

Теперь этот человек был мертв. Его голова была неестественно повернута набок, яркие голубые глаза уставились неподвижным взглядом на прекрасные горы Южной Африки, не видя ни их, ни мимоз, ни колючих алоэ, растущих на их склонах.

Когда через некоторое время на грудь Алекса упал еще один труп, он понял, что может умереть еще до конца боя. Он не мог пошевелиться. Он боялся, что сойдет с ума от палящего солнца или погибнет от жажды. Если его люди не возьмут Спайонкоп, он не выживет. Отчаяние заставило его искать кого-нибудь живого возле себя, он протянул руку в сторону человека, просившего его о помощи. Но было уже поздно.

Битва продолжалась. Солнце прошло зенит и стало клониться к закату. Каска мертвого майора немного защитила Алекса от ослепительных солнечных лучей, но все равно ему стало казаться, что он сходит с ума. Временами он забывался и погружался в забытье. То, что он видел, когда сознание возвращалось к нему, напоминало ему его рывок навстречу бурам всего несколько часов назад, когда он кинулся в бой, чтобы отбить их атаку. Плато вскоре было сплошь усеяно мертвыми телами, одетыми в хаки. Те, кого не прикончили пули буров, мучились от жары, жажды и боли от ран. Казалось, что бой идет совершенно стихийно, без всякого плана… Каждый сражался сам за себя, на своей собственной войне. Некоторые, подражая бурам, берегли свои жизни для грядущего боя; другие—их было слишком много – бросались вперед, чтобы заколоть штыками как можно больше врагов, прежде чем умереть самим. Некоторые офицеры отдавали губительные приказы, в то время как некоторые из их подчиненных пытались уклониться от выполнения их команд. В какой-то момент кто-то из англичан и кто-то из буров замахал белым носовым платком, не понимая, кто кого окружил.

Перед тем как он снова погрузился в забытье, Алекс успел подумать и подивиться упорству своих товарищей по оружию. В этом кипящем котле, окруженном неприступными скалами, они продолжали сражаться с врагом. Они гибли сотнями, но буры были так же далеки от победы, как и в начале боя.

К вечеру он начал бредить и кричать, чтобы ему дали воды. Ноги его пронзала острая боль, как будто изрезали ножами, в бреду ему казалось, что хирург уже ампутирует их. Он пытался протестовать, но язык распух и не поворачивался во рту, а глотка горела так же, как и раненые ноги.

И в то же время он был уверен, что битва за вершину все еще продолжается. Это казалось невероятным, но и после семи часов этой бойни англичане не сдавались. Но к грохоту от взрывов снарядов, к треску ружейной стрельбы, к сигналам горнов все явственнее примешивался трагический хор несчастья, состоящий из стонов и криков раненых, просящих пить. Их агония была еще страшнее и мучительнее от палящего солнца, нагревшего воздух до температуры свыше ста градусов по Фаренгейту.

Снова над его головой пронеслись великаны в огромных сапогах. Алекс от страха зажмурился. Он не знал, что еще ему предстояло сейчас вынести и сможет ли он вынести это. Что-то тяжелое свалилось на него, обливая его кровью и придавливая к земле. У него не было сил крикнуть, и позвать на помощь.

Но вот где-то рядом послышались чьи-то шаги.

«Сейчас с меня снимут эти мертвые тела, сейчас мне перевяжут раны, сейчас мне в рот вольют прохладной воды», – с надеждой подумал он. Но ничего подобного не произошло – несмотря на его стоны и крики о помощи, люди прошли мимо.

А может быть, это вообще просто представилось ему в его полузабытьи, потому что сразу после того, как солдаты прошли мимо, перед его взором встал заброшенный сарай на чьей-то ферме. Рядом с этим сараем стояла почему-то Хетта. Те же самые солдаты, которые не услышали призывов Алекса о помощи, быстро направились к Хетте и потащили ее к сараю, срывая с нее одежду жадными руками.

Он пытался догнать их, но они связали ему руки и ноги и бросили в тележку для сена, которая использовалась еще во времена его детства у отца на ферме.

Они положили его на тележку и доставили к отцу. Отец смотрел на него суровым немигающим взглядом, но Алексу не было страшно.

Он посмотрел в глаза отцу и начал ему рассказывать все – всю правду, и тогда высокая фигура отца развалилась прямо на глазах, и упала. На месте одного глаза зияла дыра. Алексу стало страшно, он потянулся за утешением к Хетте, но на ее месте теперь стояла высокая бледная девушка, ее кожа была холодна, как мрамор, когда он прикоснулся к ней.

Он повернулся, чтобы уйти, но кто-то преградил ему путь. Это был пожилой солдат, а позади него стояла местная девушка.

«Ну, мы еще посмотрим, кто победит, мистер Рассел, еще посмотрим… У вас не может быть ничего общего с голландской девушкой. Она – враг!»

Он попытался драться, чтобы добраться до Хетты. Она ждала, чтобы он пришел за ней. Он должен подойти к ней, пока они не убили ее в сарае.

Этот кошмар продолжался еще долгое время, он пробирался к ней долгими лабиринтами своей воспаленной фантазии.

И вдруг призраки исчезли, и Алекс ощутил на лице прохладу ночного ветра. Было темно, и шум боя затих.

Прямо над ним мерцали мириады звезд, щедро разбросанные по небу рукой Божественного Сеятеля. Он не мог понять, где он, пока странные звуки вокруг него не стали слышны все громче и громче, сливаясь в жуткий хор. Может быть, он уже в аду вместе с другими проклятыми грешниками?

Он долгое время лежал в окопе, веря в это до тех пор, пока не смог различить отдельные слова, долетавшие до его слуха.

«Воды… Помогите… Помогите мне, ради всего святого… Дайте же, дайте мне что-нибудь, ради Бога… Помогите мне, помогите… Воды… Воды… Это ты, Джек? Доктора!.. Доктора, скорее, я погибаю… Воды, пожалуйста, дайте мне воды… Не волнуйся, Мэри… Не могу больше, нет сил терпеть эту боль… Воды… Ну дайте же хоть что-нибудь, не могу больше терпеть…»

И тут все внезапно вспомнилось ему – и ночное восхождение, и пули, и стоны, и крики наступавших, и раны, и жара, и нестерпимая боль. Он вспомнил злосчастную вершину Спайонкоп и своих товарищей, которые сотнями погибли тут в этот день.

Ему казалось, что его душа отстранилась от тела, и он лежал, глядя на ночное небо и яркие звезды, которые блистали высоко над ним, чувствуя себя тем восьмилетним мальчиком, каким он был когда-то давным-давно в ту далекую ночь.

Теперь он был один, совершенно один. Армия ушла. На Спайонкопе остались лишь мертвые и умирающие.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В течение целой недели две англичанки, которые жили на окраине Ледисмита в маленьком белом бунгало, убеждали друг друга, что ничего на свете не сможет заставить их есть конину. К концу недели обе сдались. Странно, что ежедневно перенося муки голода, видя смерть и болезни, терпя жару и разруху, Джудит не пролила ни слезинки до того самого дня, когда ей все-таки пришлось попробовать конину. Она заперлась в своей комнате и дала волю безудержным рыданиям. Ей казалось верхом падения то, что она вынуждена питаться мясом этих прекрасных созданий, которых отстреливали теперь каждый день. Но перед лицом голода выбора не было.

Самых крепких кавалерийских лошадей берегли до последнего, но в гарнизоне совсем не было для них корма, и лошадей ждала та же участь, что и людей, – смерть от истощения. Тем не менее какая-то трава все же оставалась на пригородных пастбищах, и лошадки свободно паслись на этой жалкой траве, подъедая все, что могли найти.

Бедные животные понуро стояли группами, не понимая, почему с ними стали так плохо обращаться. Они неприкаянно бродили по окрестностям и после того, как местные жители прогоняли их от своих ворот, возвращались в сумерках к запертым воротам родного стойла в поисках привычного корма и ласки, которую привыкли получать от заботливых конюхов. Кавалеристы, высокие и сильные мужчины, часто не могли сдержать слез, когда им приходилось отмахиваться от печально ржущей лошадиной морды. Но они не могли ничего объяснить этим своим старым и преданным друзьям. А лошади, которые служили человеку всю жизнь, на этот раз спасали множество человеческих жизней в Ледисмите. Один молодой и изобретательный лейтенант сконструировал в железнодорожном депо аппарат, который молол лошадиное мясо, превращая его во вкусный и питательный экстракт, немедленно получивший название «Кервель». И только этот продукт был единственным спасением весь тот жуткий февраль, когда казалось, что уже не осталось никакой надежды.

Восьмого февраля на солнце блеснул сигнал гелиографа, несущий весть об освобождении Мейфикинга, а через восемь дней поступило ликующее сообщение о том, что прорвана осада Кимберли. Вся Британия ликовала, но для жителей осажденного Ледисмита это было последним доказательством того, что о них забыли. О подкреплении Баллера старались не упоминать, эта тема была под запретом, так же как и разговоры о любой еде, кроме конины. Если кто-нибудь из военных заговаривал о разнообразных блюдах или о какой-либо выпивке, кроме воды из реки Клип-Ривер, его немедленно выбрасывали из палатки, заставив перед этим заплатить штраф в общую копилку. Впрочем, в палатках было не лучше, чем снаружи, из-за жары, которая была еще более мучительной и душной под парусиной палатки, а мухи кишели всюду. Но чувство вины было мучительнее жары и заставляло провинившегося сожалеть о своем проступке. Упоминание о бутерброде с мясом и о стакане холодного пива среди голодающих мужчин было равносильно предательству.

Все больше в мыслях осажденных зрела перспектива сдачи города. Лошади будут съедены, кончатся и боеприпасы, износится амуниция. Мулы и быки, на которых возили поклажу, падали замертво прямо посреди улицы от голода и изнеможения.

Солдаты ходили в рваной униформе и дырявых сапогах, которые падали с ног. Запасов медикаментов хватило бы еще только на две недели. Город приходил в запустение и упадок, его обитатели были похожи на привидения – отощавшие, с ввалившимися глазами. У всех было такое ощущение, что их предали.

Через некоторое время прошел слух, что Баллер переменил свои планы и повернул к Блумфонштейну, сочтя, что их город не стоит того, чтобы рисковать жизнью солдат.

Еще через некоторое время до горожан дошла весть о страшной битве при Спайонкопе, унесшей более тысячи жизней соотечественников. Но эта битва не дала англичанам никакого преимущества, и вся оставшаяся колонна отступила назад, за Тугелу.

Пятого февраля британская армия овладела соседней со Спайонкопом горой – Ваан Кранц. Но три дня спустя Баллеру снова пришлось отступить и опять переправлять своих людей назад, за Тугелу. И больше о них ничего не было слышно.

Джудит посмотрела на календарь. Все дни 1900 года были для нее похожи один на другой, но все же она считала их. Сегодня был сотый день осады. Сто дней прошло с тех пор, как последний поезд ушел на Дурбан и все контакты с остальным миром были прерваны. Но маленький мирок Ледисмита научил ее гораздо большему, чем весь остальной большой мир за всю ее предыдущую жизнь.

Иногда она выходила на улицу и стояла, смотря на высокие горы, которыми был со всех сторон окружен город. Она думала о том, как она будет жить, когда снова сможет перейти по ту сторону.

Все последние недели она только иногда вспоминала о матери. Если только… когда… она вернется в Англию, она вряд ли сможет жить под одной крышей с такой эгоистичной, пустой женщиной, какой была ее мать… Но что ей остается делать?

Незамужняя женщина не могла существовать самостоятельно, не боясь прослыть женщиной легкого поведения. Профессия сестры милосердия с недавних пор стала пользоваться уважением в обществе, но она считала себя непригодной для этого занятия.

Конечно, еще оставались уроки музыки. Она вполне могла бы зарабатывать ими на жизнь. Но ей не хотелось зависеть от жен влиятельных бизнесменов, которые приводили бы к ней своих тупых детей, требуя, чтобы она сделала из них гениев.

Кроме того, уроки музыки не давали ей того удовлетворения в жизни, какого она хотела. Они не могли помочь ей избавиться от тягостных мыслей о том, что она сама отказалась от самого дорогого, что было в ее жизни.

Она откинулась назад в кресле и закрыла глаза. Перед ее взором встала та сцена в библиотеке Холлворта. Алекс наклонился над ее рукой и посмотрел на нее таким взглядом, который она, по своей невинности, не смогла тогда понять.

Если бы он теперь снова посмотрел на нее так, о, она бы смогла понять, что означает этот взгляд!

Медленно протянув руку к кожаной шкатулке, которая стояла на столе, она открыла ее и взяла в руки лежавший на бархатной подушечке солитер. Ей нравилась его чистая красота, нравилась так же сильно, как и тогда, когда она выбирала это кольцо. Но это было всего-навсего кольцо – бездушный символ богатства.

Как могла она оказаться настолько бесчувственной, чтобы не понять, что у нее нет никаких прав на этого человека, – на человека, который находился под постоянным бременем своего происхождения, чести и долга? Как могла она быть такой себялюбивой и инфантильной?

Когда сэр Четсворт пришел тогда к ней, предлагая в мужья своего сына, как она не могла понять и распознать унижения, которое содержалось в этом предложении?

Сейчас ей казалось, что она знает гораздо больше о человеческой гордости, страсти и страдании. Она стала понимать, что наделала тогда своим согласием.

Все эти дни она постоянно мучила себя бесконечными воспоминаниями. Она жила в страхе перед мыслью о том, что все может оказаться слишком поздно.

С тех пор, когда тем вечером Нейл сказал ей, что Алекс бежал из плена и присоединился к армии Баллера, она жила в страхе за него, понимая, что он в любую минуту может быть убит. С тех пор, как узнала об этом, Джудит с особенным вниманием прислушивалась к каждому сообщению о происходящих сражениях.

За это время произошло несколько страшных, кровавых боев и в любом из этих сражений Алекс мог найти свою смерть. Эта мысль была ужасна, невыносима для Джудит.

Она узнала, что недавно произошла страшная битва при Спайонкопе. Это было до того, как Баллер с армией вынужден был отступить назад за Тугелу. Неужели Алекс попал в число погибших?

Но узнать об этом здесь не было никакой возможности. Список погибших отсылался в Англию, он не попадал в осажденные города. Он мог быть убит уже несколько недель назад, его могла убить пуля или разорвать на куски снаряд, в то время как она играла на фортепьяно какую-нибудь сонату… И одиночество, наверное, поселилось в нем навечно. На какое-то время он нашел утешение у маленькой девушки с темными косами, но превратности войны положили конец их любви. Она уронила кольцо на стол и вышла на веранду. Она стала вглядываться в холмы, занятые бурами, ожидая увидеть какие-либо признаки движения. Так много раз за день делали все горожане. Потому что освобождение, если оно придет, должно было прийти с этих холмов.

Сегодня не было заметно ничего необычного. По-прежнему время от времени появлялись дымки от выстрелов, но уже не такие частые, как раньше, – буры были уверены, что гарнизон англичан и так погибнет от голода, – и иногда бунгало зловеще сотрясалось от падения случайного снаряда.

Она отогнала рукой надоедливых мух и отвернулась. Если бы Богу было угодно, чтобы она сейчас снова встретилась с Алексом, то она бы повела себя совсем по-другому. Где бы она ни встретила его, и что бы ни произошло, она молила только об одном – чтобы Господь послал ей случай протянуть Алексу руку помощи.

Конечно, надежда на то, что он примет эту помощь, была безнадежно мала, но тогда она хотя бы смогла сказать ему «прощай» и тем самым облегчить свою совесть. Но если он никогда не вернется, если то их прощание было последним, как сможет она жить в мире с самой собой?

В течение последующих трех дней Джудит обнаружила какое-то оживление на холмах, хотя никто в Ледисмите не смел поверить своим глазам и ушам. С аванпостов докладывали о движении в лагерях буров и о концентрации войск на холмах у Тугелы. Может быть, Баллер со своей колонной пытается прорваться снова! Да, похоже, Баллер снова форсировал реку. Об этом свидетельствовали и треск ружейной стрельбы, и клубы дыма над холмами.

Атмосфера в самом городе в этот день была накаленной. Оптимизм стал гораздо сдержаннее, хотя все взоры по-прежнему были прикованы к долине, где должны были вот-вот появиться освободительные войска. Люди боялись сказать что-нибудь лишнее из страха прогневать провидение неосторожно брошенным словом.

Никто не заикался даже о том, что в этот день на Ледисмит не обрушилось ни одного снаряда. Уж не летели ли эти снаряды в британских солдат по ту сторону гор?

Об этом думали все, но никто вслух не задавал этого вопроса. Но подспудно зрело убеждение, что, если освобождение не придет сейчас, оно не наступит никогда. Все в Ледисмите втайне лелеяли надежду, которая так часто разбивалась прежде. Если Баллер не придет, или если он придет сюда, но его войска будут разгромлены снова, или если буры предпримут попытку занять город до его прихода – всему конец. Не будем говорить об этом, не будем искать взглядом марширующие войска освободителей, не позволим себе расслабиться ни на одну минуту! Нужно лишь молиться, чтобы этого не произошло.

Джудит сидела на веранде в тщетной надежде дождаться хоть какого-либо ветерка со стороны гор, когда кто-то высокий вошел в калитку и направился по тропинке к дому. Она обернулась и невольно удивилась, увидев рядом с собой полковника Роулингса-Тернера. Она все никак не могла привыкнуть к тому, что теперь он не ездит на лошади, а ходит пешком.

Он выглядел похудевшим и измученным, как большинство осажденных. Но по-прежнему был подтянут, не теряя своей военной выправки, которая делала его таким заметным среди гражданских обитателей Ледисмита.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, мисс Берли, – сказал он, заметив, что она встает ему навстречу. – Я просто проходил мимо и решил осведомиться, как себя чувствует ваша тетушка.

– Спасибо, полковник, – ответила Джудит. – Это очень любезно с вашей стороны.

Она все же встала и машинально поправила прядь волос, как всегда это делала во время разговора.

– Идти куда-то в такую жару – это уже подвиг, – сказала она, улыбнувшись. – Тете Пэн будет очень приятна ваша забота и внимание.

Он снял тропический шлем и бережно зажал его под мышкой. Джудит заметила капли пота, стекавшие у него по лбу, перерезанному покрасневшей от плотного шлема морщиной. Это придавало ему неожиданно беззащитный вид, и Джудит тепло улыбнулась.

– Вы так были заботливы к нам все то время, что мы находимся в Южной Африке. Я никогда не смогу вас отблагодарить за вашу заботу, – сказала она.

Он пригладил усы двумя быстрыми движениями пальцев. Эту привычку она и раньше замечала у него.

– Моя дорогая леди, любой бы на моем месте поступил точно так же. И вы это прекрасно знаете. Я ничего такого особенного для вас не сделал. – Он прокашлялся и продолжил: – Мне представляется, что, напротив, мы все должны благодарить именно вас за то, что вы в такое трудное время поддерживали наш дух. Я уверен, что ваш талант пианистки оказался как нельзя более кстати.

Он слегка замялся.

– Единственно, чего я боюсь, – продолжил он спустя несколько секунд, – так это того, что это подорвало ваши силы. Вы выглядите совсем неважно, дорогая моя. Наверно, вам надо бы отдохнуть…

Она покачала головой.

– Да нет, не сейчас, – ответила она. – В моей комнате слишком жарко. А здесь, может быть, я дождусь какого-нибудь ветерка.

Он кивнул.

– Так как же миссис Девенпорт? – после паузы повторил свой вопрос полковник.

– Ей значительно лучше, – с готовностью ответила Джудит. – Странная штука – жизнь, правда? Отсутствие пищи, которое всех нас так ослабляет, пошло ей на пользу.

– Каким же образом? – удивился полковник.

– А она стала больше отдыхать, – пояснила Джудит. – Поскольку сил для передвижений у нее нет, еды мало, ей приходится больше лежать. И в результате ей стало значительно лучше. Сегодня она смогла пройти из одного угла комнаты в другой без моей помощи.

– Поразительно! – воскликнул полковник и закрутил оба уса.

– Да, – улыбнулась Джудит. Какое-то время они молчали, а потом Джудит решилась задать ему главный вопрос:

– Есть ли какая-либо вероятность того, что осада будет прорвана? Боюсь, что это улучшение в ее здоровье ненадолго, она может очень ослабеть.

Неожиданно он отечески погладил ее по плечу.

– Так вот, – улыбаясь, сказал он. – Главная причина моего визита как раз в этом и состоит. Мы получили хорошие вести по гелиографу. Очень хорошие вести. Завтра здесь будет армия Баллера.

– Когда? – не веря своим ушам, переспросила Джудит. – Повторите, пожалуйста.

– Завтра вечером.

От волнения у нее перехватило дыхание. Завтра вечером! Ее руки нервно теребили ткань юбки.

Что, если завтра, когда колонна Баллера войдет в город, Алекса не будет вместе с ними? Как она сможет пережить эту потерю, это состояние постоянной пустоты вокруг себя?

Мечты о свободе, которую сулит прорыв блокады, и о всех тех прекрасных вещах, которые придут вместе с ней: о хорошей еде и питье, о свежей одежде и ароматном мыле—померкли при мысли о том, что Алекс, может быть, лежит в земле где-то далеко в горах…

К горлу подступил комок.

– А это… точно? – спросила она. – Ведь столько раз уже говорили…

– Они находятся менее чем в десяти милях отсюда, – ответил полковник. – Они наконец взяли под контроль горы за Тугелой. На этот раз сомнений быть не может – завтра они будут здесь.

Когда он зашел внутрь для того, чтобы сообщить новости миссис Девенпорт, Джудит не пошла за ним в бунгало. Она осталась сидеть на веранде. Ей необходимо было некоторое время побыть одной, чтобы собраться с мыслями. Завтра вечером! Уже завтра вечером! Казалось, что ждать этого момента придется еще целую вечность!

Она подошла к краю веранды, чтобы взглянуть на главную улицу. Она ехала на лошади рядом с ним по этой улице, и тогда она была его невестой. Сейчас она не имела никаких прав на него. Что же такое произошло с ней за это время? Почему она так изменилась? Любая другая молодая женщина была бы счастлива иметь такого преданного друга, как Нейл Форрестер, а она… А она не могла забыть тот вечер в розовом саду в Холлворте; и его каштановые волосы в лучах солнца; и то, как он преследовал ее на лестнице; и его поцелуи, больше похожие на месть, чем на ласку…

Уму непостижимо, почему в то время, как один предлагает ей свою заботу и нежную улыбку, от которой может взволнованно забиться не одно девичье сердце, ее неудержимо тянет к другому, и она не может забыть эти зеленые глаза, глядящие на нее с таким презрением, и рот, который никогда не улыбнется ей, и силу, направленную лишь на то, чтобы побольнее ударить ее? Почему даже после того, как он ясно дал ей понять, какого он мнения о ней, она не может выбросить его из своего сердца?

Она закрыла глаза, чтобы сдержать непрошеные слезы, и тут снова услышала голос полковника: «Они находятся менее чем в десяти милях отсюда».

Было бесполезно отрицать это: когда колонна войдет в город, она будет искать в ее рядах только одно лицо. И если не найдет его, то для нее эта осада будет продолжаться вечно.

Немного успокоившись, Джудит направилась в гостиную. Дверь была приоткрыта. То, что она увидела, заставило ее замереть в удивлении на пороге: полковник Роулингс-Тернер стоял рядом с креслом тети Пэн и поглаживал ее руку. В его глазах было нечто большее, чем просто забота джентльмена о немолодой леди.

– Успокойтесь же, успокойтесь, моя дорогая леди, – огорченным тоном говорил полковник. – Если бы я знал, что вас это известие так расстроит, то, поверьте, я бы никогда вам его не сообщил. Но все равно оно быстро облетит город, поэтому я и решил вам сообщить…

Миссис Девенпорт подняла глаза, полные слез, и посмотрела на него.

– Простите меня, – сказала она. – Я не настолько глупа. Я просто не смогла поверить, что завтра этот кошмар кончится. Так много людей погибло, столько несчастных солдат и офицеров…

Она замолчала, вытирая платком лицо.

– Вы все – такие… такие герои, – сдерживая рыдание, произнесла она. – Я даже не понимаю, как вам удавалось поддерживать наш дух в течение этих долгих ужасных недель. Не представляю…

Полковник издал горловой звук, нечто среднее между кашлем и смехом.

– Да нет же, – сказал он. – Совсем нет, что вы такое говорите… Я боюсь, что бывал с вами резок… Я бывал иногда несдержан. С моей стороны это просто непростительно. Да, просто непростительно!

Миссис Девенпорт улыбнулась сквозь слезы.

– Ерунда! – сказала она. – Я прекрасно понимаю ваши трудности и рада, что могла хоть немного облегчить вашу жизнь, помогая разрешить какие-то проблемы. Мы же все должны помогать друг другу. Она вытерла слезы и, спрятав носовой платок в рукав, продолжила: – А я не знаю, что бы я делала без ваших визитов. Тому, кто привык все делать сам, очень трудно отвыкать от этой привычки и полагаться на помощь других.

Прежде чем изумленная Джудит смогла прийти в себя, бравый полковник горячо схватил тетю за руку и нежно положил ее руку в свою ладонь. Затем он осторожно опустился в кресло рядом с ней.

– Простите мне, что я говорю это, – прерывающимся от волнения голосом начал он. – Но мне часто казалось, что вам не следует все делать самой. Любой женщине нужен кто-то, на кого она может положиться, на чьи плечи она может возложить заботу о себе, кто-то, кто может защитить ее. Миссис Девенпорт… Пэнси… Вы были одинокой слишком долго.

– Да, – ответила она тихо. – Да, это так. Полковник легко обнял ее за плечи, и она положила голову ему на плечо.

– Дорогая моя, – тихо продолжал полковник. – Мы оба пережили своих спутников жизни. А наши дети уже давно вылетели из гнезда. Мы остались одни.

Он вздохнул.

– Моя дорогая бедная жена так часто на долгое время оставалась одна, пока я служил в разных отдаленных гарнизонах, – продолжал он. – Я ее очень любил, и с тех пор, как она покинула этот мир, мне очень одиноко. Я думаю, что после того, как эта заваруха кончится, мне перед отставкой предоставят какую-нибудь спокойную бумажную работу, а потом я уйду в отставку. – Он внимательно посмотрел на миссис Девенпорт и проникновенно произнес:

– Я вам обещаю, у нас не будет долгих разлук. А мой дом в Котсуолде удивительно удобен, поверьте, Пэнси… Я всегда мечтал заняться там разведением овец. – Он снова погладил ее по руке и спросил: – Как вы на это смотрите?

Миссис Девенпорт слегка прищурилась.

– Реджинальд, вы что, просите меня, чтобы я взяла свои деньги, которые я вложила в золотые прииски на Трансваале и вложила их в ваших овец? – улыбаясь, спросила она.

Он откашлялся.

– Нет, это все ерунда, – взволнованно сказал он. – Нет, я вас прошу выйти за меня замуж.

И в этот момент Джудит заметила, как в голубых глазах тети блеснул тот прежний озорной огонек, какой часто вспыхивал в них до ее болезни.

– Если так, – бодро ответила она, – мой ответ – «да».

Удивленная и обрадованная, Джудит вернулась к себе в комнату.

«Я сейчас уже не нужна тетушке, – подумала Джудит. – Да и вряд ли понадоблюсь ей в будущем. Значит, когда вернусь в Ричмонд, мне придется жить вдвоем с матерью».

Но двадцать второго февраля армия Баллера, как планировалось, не вошла в осажденный город. Британские войска отчаянно пробирались по горам, окружавшим город, отстреливаясь от засевших там буров.

Это была все та же старая история – тысячи военных и вооруженных британцев были дезорганизованы горсткой фермеров, засевшей в горах. Англичане не знали эту страну, у них не было ни карт, ни малейшего представления о рельефе этой местности. Единственное, что они могли делать, – это брать приступом каждую гору, каждый холм, который вставал на их пути – изматывающее, кровопролитное занятие для усталых и деморализованных мужчин.

Прошло не менее шести дней, прежде чем буры, засевшие в горах и вокруг Ледисмита, поняли, что на этот раз они проиграли и им придется снять осаду и отступить. С самого раннего утра вокруг Ледисмита слышался скрип повозок и шум голосов. Голландцы двинулись на север, как когда-то уходили от англичан и их предки.

Но разочарование, постигшее жителей города на этой неделе, вымотало их нервы до предела. Люди уже не знали, что и подумать. А офицер, отвечавший за снабжение, уже стал рассчитывать паек на март, еще более скудный, чем в предыдущем месяце. Под этим он подвел черту в своем графике. В начале апреля, если не придет освобождение, они должны будут сдаться.

Передовой отряд кавалерии, появившийся в Ледисмите, был остановлен часовыми на окраине города:

– Стой, кто идет?

– Колонна генерала Баллера, – последовал ответ.

– Добро пожаловать, – с облегчением ответил часовой. – Мы никогда в жизни еще не были так чертовски обрадованы!

Кавалеристы генерала Баллера были поражены тем, что открылось их взору: притихшие, молчаливые, изможденные люди в изодранной одежде; опустевший город с заросшими бурьяном улицами, полуразрушенный и грязный; животные, скорее похожие на скелеты, обтянутые кожей, чем на живых существ…

Им пришлось отвечать отказом на просьбы о еде, обещая, что помощь уже в пути, тем не менее те небольшие запасы шоколада, бисквитов и табака, что были у них в походных сумках, они сразу же раздали немногим счастливчикам, попавшимся на пути.

Но большинство обитателей Ледисмита не скрывали своего разочарования в связи с прибытием этого крошечного передового отряда.

Горожане с интересом смотрели на новенькие военные формы передовых офицеров и на статных кавалерийских коней. Один, диковатого вида человек, жадными глазами посмотрел на коня, который шел во главе колонны, и громко сказал:

– На прошлой неделе такой был бы кстати!

Эти слова отражали общее настроение. Вновь прибывшие казались жителям города всего-навсего лишними ртами. Они не привезли с собой ничего, что могло бы утолить голод или успокоить боль, и кто мог поручиться, что Баллер действительно идет следом? Уже столько раз их надежды были разбиты, столько раз они напрасно ждали прихода освободителей, одетых в хаки, они столько всего пережили, что не могли радоваться из страха, что освободительная армия не придет вслед за передовым отрядом.

Но она пришла. Через пару дней в город стали поступать запасы продовольствия и медикаментов. Баллер не обманул их ожиданий. И когда на третий день он пышно въехал в город, Ледисмит уже нельзя было узнать, настолько он изменился за эти дни.

Генерал Баллер въехал в город последним, и весь город высыпал на улицы, чтобы приветствовать своего благородного освободителя. Тут-то и началось настоящее ликование. Казалось, люди забыли, что освобождение города заняло более трех месяцев и унесло с собой тысячи человеческих жизней.

Местный гарнизон в полном составе выстроился на главной улице, по которой должна была пройти армия Баллера. И хотя униформы солдат и офицеров были порваны, а у некоторых на ногах даже не было ботинок и лица были желтыми от недавно перенесенной лихорадки, они стояли, вытянувшись по струнке, как гвардейцы на традиционном параде в день рождения королевы.

Солнце сверкало на шлемах солдат, выстроившихся по обеим сторонам дороги. Оркестр был наготове: инструменты сверкали на солнце, готовые играть изо всех своих сил в честь товарищей по оружию, которые прорвались сквозь осаду врага, чтобы спасти город от гибели.

Горожане, которые все еще никак не могли привыкнуть к жизни в настоящих домах после того, как им приходилось прятаться от обстрелов в норах на берегу реки, собрались поглазеть на процессию, поднимая детей на плечи со словами: «Смотрите, это дядя Баллер, который привез нам столько вкусных вещей». У многих детей из-за непривычного обилия продуктов уже начались проблемы с пищеварением.

Женщины плакали, не скрывая слез радости, мужчины прятали слезы радости, как бы ненароком утираясь платками, а военные ледисмитского гарнизона не отрывали глаз от кавалеристов, втайне завидуя их бравому виду.

Несмотря на протесты тети Пэн, Джудит все же пошла посмотреть на парад. Она ждала этого момента так долго! И даже приступ лихорадки, который свалил ее на несколько дней в постель, не смог удержать ее дома.

Нейл тоже принимал участие в параде, но он нашел для нее место под навесом в тени, прежде чем парад начался, и, устроив ее поудобнее, пошел к своим товарищам по гарнизону. Он также был против ее присутствия здесь, но она догадывалась, что он понимал, почему она ни за что не хочет остаться дома в этот день.

Послышалась дробь большого барабана, протрубили горны, и по пыльной мостовой зашагали первые ряды освободителей, встреченные рукоплесканиями и радостными возгласами толпы.

Вслед за ними потянулись другие отряды: они шли и шли – бесконечные ряды молодцеватых, в аккуратной форме мужчин, мерно печатающих шаг, с едва заметным выражением превосходства на лицах. Ружья болтались у них за плечами. Они шли – полк за полком – и все они были овеяны прежней славой, воспоминания о которой вставали в памяти, когда люди узнавали название очередного полка. И ледисмитский гарнизон салютовал каждому из них. Пыль поднялась столбом, и в этой пыли их появление казалось миражом, столько раз обманывавшим их в прошлом. Но Джудит, прижав носовой платок к губам, стояла неподвижно, высматривая кавалериста со значком Даунширского полка на шлеме.

Несмотря на то что она пришла сюда по личным соображениям, пока она стояла, всматриваясь в проходящие мимо нее части, ее сердце наполнялось гордостью за свою страну, за ее славную армию, за благородных офицеров Ее Величества. Они казались ей воплощением силы и непоколебимой солидарности, и слезы гордости за них застилали ей глаза.

Вот колонна и вошла на площадь. Одним из последних на площадь въехал сам генерал Баллер, который должен был принимать смотр вверенных ему частей. Он подъехал к генералу Уайту, восседавшему на коне в ожидании генерала-освободителя. Оба генерала съехались поближе и пожали друг другу руки. Штабной офицер скомандовал троекратное «ура» в честь сэра Рэдверса Баллера. В воздух взлетели подброшенные вверх шлемы: Ура! Ура! Ура! Ледисмит официально объявлен освобожденным.

Толпа стала понемногу рассеиваться, но Джудит оставалась на своем месте. Она все еще надеялась увидеть его. Она уговаривала себя, что за поднявшейся пылью могла и не заметить, не разглядеть его лица, тем более что приветственно машущая руками толпа иногда совершенно закрывала от нее движущуюся колонну. И все-таки она еще надеялась.

Ведь парад еще не закончился: марширующие колонны все тянулись одна за другой, проходя мимо того места, где она сидела.

Как только основная часть парада закончилась, Нейл распустил свою роту и подошел к тому месту, где он оставил Джудит. Он предложил ей опереться на его руку. Она взяла его под руку, и они пошли по улице, которая только несколько минут назад была заполнена воинами-освободителями.

Она внезапно почувствовала слабость в ногах, и день для нее неожиданно померк, как будто она очутилась зимой в Англии.

Вокруг толпились люди, старающиеся увидеть каждое мгновение этого знаменательного дня. Джудит пересекла запруженную народом улицу, Нейл вышагивал рядом с ней. И вдруг она краем уха услышала, как какой-то солдат негромко произнес:

– Ба! Уж не старина ли Рассел въезжает со своими фургонами? Ничего себе, парни, – да у него, видно, десять жизней, не меньше!

Сердце замерло в груди у Джудит, но она никак не могла заставить себя повернуться и посмотреть в ту сторону, куда указывал солдат. Нейл сделал это за нее.

– Да, они правы, – выдохнул он, спустя мгновение. – Это он.

Крепко сжав его руку, Джудит обернулась и посмотрела в ту сторону, куда только что показывал старый солдат. И она увидела его.

Алекс помахал рукой тем, кто оставался в повозке, и направился, ведя свою лошадь на поводу, к своей роте. Он с улыбкой выслушивал их приветствия, шутливо предупреждая, что теперь с его возвращением им придется подтянуться, потому что он не позволит распускаться. И тут, обернувшись, он заметил Нейла.

С появлением Алекса Джудит почувствовала, как многомесячная усталость и тревога уходят от нее. Она забыла про все на свете – про свое старое изношенное платье, про бледное лицо со впалыми щеками, про исхудавшие руки. Она забыла про волосы, которые потускнели и спутались, про плечи, которые были опущены, как у старухи, про бескровные запекшиеся губы.

Ей показалось, что она в Холлворте, где когда-то он с вызовом смотрел на нее из-под своих густых ресниц тем взглядом, которому она не могла противиться.

Алекс с трудом слез с коня – было заметно, что одна нога у него не сгибается, и тепло пожал руку Нейла со словами о том, что рад вернуться в свой родной полк.

Джудит не отрываясь смотрела на него. Сердце ее билось так сильно, что его стук отдавался в ушах.

Его потемневшее от загара лицо приняло какое-то незнакомое для Джудит выражение, которого она никогда не видела у него прежде. Его зеленые глаза глубоко запали, и хотя они и светились сейчас радостью, казалось, что им была открыта какая-то ужасная тайна.

Его голос стал мягче. Джудит обратила внимание на то, что в нем сейчас не было и тени той насмешливости, с которой он раньше держался.

Она так долго жила в разлуке с ним, они так много наговорили раньше друг другу в порыве гнева! Но она снова поняла, что в ее жизни никогда не было и не будет мужчины, который бы значил для нее так много, как этот человек, стоящий перед ней.

Он закончил начатую фразу и слегка повернулся в ту сторону, где стояла она. Его взгляд упал на нее, и он вежливо поклонился.

– Привет, Алекс, – тихо произнесла она.

Он, казалось, удивился, потом его взгляд стал пристальнее.

– Мисс Берли была больна, – неуклюже пояснил Нейл.

Изумление, смешанное с ужасом, отразилось на лице Алекса.

– Джудит! Это ты?! – воскликнул он, поднося руки к лицу. – Боже мой! Неужели же ты прошла через все это? А я-то думал, что ты – в Англии…

– А я думала, что ты…

Улица, люди на ней, лошади – все поплыло у нее перед глазами, а затем наступила темнота. Алекс успел подхватить Джудит перед тем, как она стала валиться на мостовую.

В тот день на всем, что окружало ферму Майбургов, лежал отблеск величественной красоты осени. Хетта остановилась, зачарованная видом полей, на которых уже созрел урожай.

Далеко вокруг простиралась их земля – дышащая миром и изобилием. Несмотря на дожди, повредившие молодые побеги, урожай был неплохим. Бог посылал им солнце вместе с бурями, – сочетание, делавшее Африку такой ужасной и в то же время такой привлекательной.

Она потянулась, выгнувшись дугой, закинув руки за спину – тоненькая фигурка на фоне широкого кукурузного поля. Этот мир принадлежал ей. Вокруг нее были лишь синее небо да золотящиеся под солнцем поля, пустынные до самого горизонта, лишь их дом и хозяйственные постройки – вот и все жилье на много миль вокруг, да лениво пасущийся скот…

В такие ясные дни, как этот, можно было увидеть фиолетовый дым над Ландердорпом, и она сейчас смотрела в ту сторону, отводя рукой со лба пряди волос, которые трепал ветер.

Он обещал прийти за ней, когда закончится война. Как ей теперь жить? Прошел почти год с того дня, когда она, сидя в своем фургоне, впервые увидела это сильное, чистое лицо и поймала выражение восхищения перед ней в его печальных глазах. Другая женщина была бы рада любому мужчине, лишь бы он оказался крепким хозяином, способным обеспечить свою жену, дать ей хороший дом и возможность воспитывать детей, цепляющихся за ее юбку. А она была похожа на свою мать. И только один человек на свете был ей нужен, а без него ее существование в этом мире было лишено всякого смысла.

В том году она поняла, что Алекс становится счастливее и сильнее рядом с ней. Она увидела, на что был похож тот мир, из которого он пришел, когда появилась та английская барышня, чтобы отнять его у нее.

Ее послали разведать, что с ним сделали ее соплеменники… Но больше всего ее мучило то, что она не могла пустить его в свой дом и вынуждена была позволить ему уйти в дикую безлюдную степь без всего того, что жизненно необходимо человеку в вельде. Она не могла забыть всего того, что происходило между ними.

Алекс был молодым и очень сильным, он был нежен с ней, и он любил ее страну, Южную Африку. Он был добрым, богобоязненным человеком, он любил и уважал ее. Такой человек мог бы стать ей прекрасным мужем и отцом ее детей. Упа и Франц были бы горды тем, что такой человек вошел в их семью; соседи уважали бы его и удивлялись: как этой маленькой Хетте Майбург удалось отхватить такого видного молодого человека…

Но он был чужим в ее мире, он был чужаком, и все остальное—не в счет. Достаточно было им просто взглянуть на его форму, услышать звук его голоса, и они убили бы его – застрелили бы у нее на глазах, даже если бы она закричала, что любит его. И это несмотря на то, что у него была такая же прекрасная душа, как и у многих из них. Почему ненависть так слепа?

Там, вдали, среди холмов, подернутых голубой дымкой, виднелся Чертов Прыжок. Она вспомнила, как однажды он поскакал на лошади ей навстречу, радостно улыбаясь. Потом она видела его там же грустным и подавленным. Что произошло между этими двумя встречами?

Хетта посмотрела на спелую кукурузу, которую она срезала. Стебли поднялись, плоды пожелтели и созрели, все в природе свидетельствовало о том, что время идет своим чередом.

В ее доме и на ее земле все было по-прежнему. Тишину нарушали лишь привычные сельскому жителю звуки: мычанье коровы, звяканье ведра, ритмический звук, похожий на свист, при косьбе, да шумная болтовня чернокожих.

Небо было таким чистым, грозы такими редкими, звезды так ярко сияли на призрачном ночном небе над вельдом, что, казалось, такого прекрасного времени еще не было.

Все, что она знала о событиях на войне, сводилось к внезапному прибытию команды из Ландердорпа и столь же внезапному ее отъезду. Они рассказывали о том, что люди погибают сотнями, о том, что женщины с детьми голодают в Ледисмите. Они говорили о пушках и снарядах, но главным образом о противнике. Они весело смеялись над англичанами и уверяли сами себя, что скоро избавятся от завоевателей.

Она медленно обернулась и окинула взглядом горизонт. С тех пор как ей исполнилось десять лет, она постоянно жила в этом доме с Упой.

Дом мало изменился с тех пор. Они возделывали землю и разводили скот. Они жили по законам Святого Писания так, как веками жили их предки. Разве они не были свободны? Разве кто-нибудь мог запретить им делать то, что они делали всю свою жизнь?

Она подумала о неграх. Им пришлось испытать неволю, у них отняли свободу. Затем она вспомнила скотный двор в Ландердорпе и людей в загонах для скота—белых людей. Что же это за война… и зачем она? Никто не мог ответить ей на этот вопрос, никто – даже Алекс.

Прошло уже четыре месяца с того дня, как она вошла в свой сарай и там обнаружила его.

Она ясно помнила, как в отсвете фонаря увидела его высокую фигуру, потемневшую от дождя гимнастерку, небритый подбородок, который придавал ему сходство с бурами. Боль от воспоминаний внезапно пронзила все ее существо, пронзила так, что она ощутила слабость во всем теле. Ее взгляд упал на стерню у ног. Срезанные стебли показались ей живыми существами, подрезанными в самом расцвете своей красоты. Символом. Внезапно она поняла, как она одинока. Одна на всем белом свете. Отчаяние, охватившее ее, было так ужасно, что она упала на колени, чувствуя, как покрывается холодной и липкой испариной.

– Алекс! – тихо позвала она его, прикрывая рот ладонью—Алекс!

Стерня больно резала колени, но она не замечала этого, целиком поглощенная своим чувством. Она протянула руки и, обхватив целую охапку высоких несрезанных стеблей кукурузы, прижала их к своей груди, так что их кивающие головы ласково коснулись ее лица и волос. Это напомнило ей нежное прикосновение его рук. Она вздохнула при этом воспоминании и медленно протянула руки, чтобы захватить еще больше стеблей. Такая охапка уже не была столь податливой. Хетта нетерпеливо притянула ее к себе.

Так она обняла его, когда он в припадке ревности гневно обрушил на нее свои упреки после того, как увидел ее с Питом. И она вспомнила сейчас радость, которая охватила ее тогда. Она запрокинула голову и шея ее затрепетала при воспоминании о его поцелуях. Не в силах вынести чувств, которые захлестнули ее, она выпустила стебли кукурузы из рук и опустилась на землю, опрокинувшись на спину с мучительным вздохом от мысли, что ничего этого больше не будет никогда.

Да, Пит был прав; огонь, горевший в ней, пожирал ее изнутри и что-то нашептывал ей о чистом и всепоглощающем восторге. Но это Алекс зажег его.

С тихим стоном Хетта заметалась из стороны в сторону, ища руками что-то у себя над головой, пока с цепкостью безумной не ухватилась за стебли кукурузы.

Солнце палило нещадно, осушая слезы, текшие по ее вискам, а огонь, бушевавший у нее в груди, жег немилосердно.

Но ее мольба была обращена не к Богу, а к человеку, который покорил ее сердце, но никогда не обладал ею.

Она долго лежала так, мучаясь от охватившего ее всю, как тисками, желания, так знакомого всем тем, кто любил и терял любимого. Постепенно, по мере того как солнце опускалось все ниже, она становилась спокойнее.

Сумерки наступали рано и теперь они принесли с собой осенний холодок, но она чувствовала такую опустошенность и слабость, что не могла заняться работой в поле, чтобы согреться.

Солнце уже опустилось за горизонт, и в прозрачном свете сумерек очертания предметов приобрели отчетливость, позволяющую видеть далеко-далеко, до самого горизонта. И тут она заметила всадника, приближавшегося к ней по дороге, ведущей с юга… с юга, где был расположен Ледисмит.

Он приближался медленно, устало, как-то неуверенно, и ее охватила дрожь.

«Я вернусь за тобой», – вспомнила она его слова.

Неужели он выжил там, после всего что случилось… что он спасся на том велосипеде и с тем ничтожным запасом мяса, которое она дала ему, завернув в тряпицу? Неужели Бог помог ему, в то время как ему грозила неминуемая гибель? Неужели Бог вернул его ей?

Она бросилась бежать через поле, раздвигая высокую кукурузу на своем пути.

– Алекс! – шептала она, не сводя глаз с далекой фигуры, все убыстряя и убыстряя свой бег.

Все быстрее и быстрее несли ее ноги, она бежала широкими прыжками через море кукурузы. Желание вновь вспыхнуло в ней, когда она бежала к дому, высоко подобрав юбку, задыхаясь от рыданий и радостного смеха. Свежий ветер бил ей в лицо, спутывал волосы. Она откинула голову назад, упиваясь этим ветром.

Мимо дома, по вымощенному булыжником двору несли ее ноги – куры с кудахтаньем бросились врассыпную, когда она как ветер влетела во двор, – но она уже выбежала со двора на дорогу, неровную и затвердевшую под лучами солнца. Перепрыгивая через колдобины и неровности почвы, она неслась навстречу ему, пока с небольшого пригорка не увидела яснее того, кто ехал навстречу.

Ее бег перешел в шаг, а затем она совсем остановилась на травянистом пригорке, обхватив себя руками, содрогаясь от холода надвигающейся ночи, в ожидании, когда ее брат подъедет ближе. Они не обменялись ни единым словом, но в его глазах она прочла такое же разочарование и безнадежность, какое испытывала и она. Они отдалились друг от друга: она – из-за того, что должна была скрывать свою любовь к Алексу, а он, стыдясь того, чем его заставили заниматься.

Она пошла рядом с его лошадью, слишком опустошенная и разочарованная, чтобы спрашивать, почему он приехал один, или чтобы заметить его руки, сжимающие повод, дрожа от усталости.

Они вошли во двор, где старый Джонни уже засеменил навстречу, чтобы отвести лошадь молодого хозяина в стойло, и с улыбкой приветствовал его, говоря, что рад его возвращению в родное гнездо.

Франц молча положил руку на плечо чернокожего слуги и направился в кухню, где положил свое ружье на стол. Хетти последовала за ним, машинально направившись к очагу, чтобы разжечь огонь. Обернувшись, она увидела, что он растянулся в кресле, глядя на нее воспаленными глазами.

– Все кончено, сестра. Мы потеряли его. Она силилась понять, о чем он говорит.

– Что мы потеряли? – переспросила она.

– Ледисмит, – объяснил он устало. – Ледисмит освобожден, – продолжал он. – Они прорвались и идут на Трансвааль. Это конец. Эта война проиграна нами.

– Они заберут нашу ферму? – спросила она со страхом.

Он взглянул на нее, нахмурясь, пытаясь понять, что она имеет в виду:

– Нашу ферму?

– Отнимут они… англичане… у нас нашу ферму теперь?

– С чего это ты взяла? – удивился ее брат. – Да нет конечно. Мы все вернемся к своей работе, все будет по-старому. Земля и так пострадала достаточно от этой войны, теперь надо заняться делом. Вся эта война была безумной затеей таких людей, как Пит.

– А где Пит? – спросила Хетта.

– А кто его знает? – отозвался Франц, – он совершенно обезумел. Мне кажется, это уже не исправишь. Мы все вернулись на наши фермы, к нашим семьям. Но среди нас еще остались люди, которые не могут теперь жить без войны. Они твердят о Давиде и Голиафе, но на самом деле существует только одно чудовище, которое невозможно победить. А они не хотят понять этого.

Она смотрела на брата и понимала, что он видел такие вещи, стал участником таких событий, совершал такие поступки, которые она не сможет понять. Он говорил о чудовищах и безумии, он говорил о том, что им не грозит потеря фермы… Упа был на охоте. И сейчас наступил именно такой момент, когда она могла задать те вопросы, которые потом никогда не сможет задать. Если ей суждено повзрослеть, если ей суждено жить и в будущем, она должна узнать то, что узнал Франц… то, что знал и Алекс.

– Разве мы больше не будем свободны? – спросила она.

И когда брат удивленно взглянул на нее, она продолжила:

– Почему ты поднял оружие на белых людей? Ведь у тебя, как и у меня, были друзья в Ледисмите?

Он выглядел усталым и подавленным.

– Я не хотел воевать, ты же знаешь. Я фермер, и привык стрелять только в животных ради пропитания или для защиты своей жизни – вот и все, – ответил он с тяжелым вздохом. – Упа старик. Я обязан ему всем на свете. Его гордость была бы задета, если бы я отказался идти на эту войну. Для него это был бы конец. И это был мой долг – отомстить за смерть нашего отца. – Он опустил голову на руки, и добавил – Ну а теперь в Англии появятся сыновья, которые должны будут мстить за своих отцов. И этому не будет конца, скажу я тебе.

На какое-то мгновение вспыхнули забытые чувства. Наедине друг с другом в этой кухне брат и сестра ощутили прежнюю близость, как будто старые узы, связывающие их с детства, напомнили им о себе.

Хетта подошла и, опустившись возле него на колени, нежно накрыла его руку своей ладонью.

– Скажи, ты убивал англичан? – тихо спросила она.

Когда он поднял голову, она увидела перед собой не лицо, а мертвенную маску, которая потрясла и испугала ее. Но ее вопрос вызвал у него желание облегчить свою совесть. Он заговорил так, как будто был на исповеди, как будто его отделяла от нее занавеска, как в исповедальне в церкви:

– Взошло солнце, и мы увидали их внизу, под нами, на плато. Не знаю, сколько их там было, но было их очень много. Они не знали, что мы на горах над ними. Один за другим они падали на землю, но на их место вставали другие, и они падали вслед за теми, пока на земле не остались лежать штабеля тел, одетых в хаки. У них не было тени, чтобы укрыться от солнца, не было никакого прикрытия, не было больших орудий. Они попались в ловушку, как леопард попадает в вырытую охотником яму, в то время как охотник стреляет в него с утеса. Солнце жгло их, когда они лежали на голых скалах; они сходили с ума от жажды. Врачи не могли добраться до раненых, у водоносов опустели фляжки. Они кричали от боли, молили о капле воды, корчась под беспощадным солнцем… но они не уходили.

В глазах Франца появилось выражение ужаса, руки дрожали.

– Трупы громоздились один на другом, и раненые были погребены под мертвыми телами. Но они не уходили! Они терпели эти муки час за часом, и все новые приходили им на смену, чтобы погибнуть так же, как их товарищи. Это было безумие! Это было бесчеловечно!

Он смотрел на нее невидящим взглядом, голос его звучал все громче и громче:

– Это было все равно, что расстреливать из сотни ружей одну антилопу. Они падали один за другим, корчась в предсмертных муках. Но это были не антилопы, а люди. Я пытался остановить эту бойню, заставить их отступить. Если бы они отступили, мне бы не пришлось заниматься этим. Мне казалось, что они должны были понять, как все безнадежно. – Его рука медленно поднялась, как будто он держал в ней ружье. – Я выбираю цель, нажимаю на спусковой крючок, и человек мертв. Я думал, они обратятся в бегство, но, казалось, они сами ищут своей смерти. Это разозлило меня. Они ведь знали, что я должен нажимать на спусковой крючок. Да, они знали, что я вынужден был делать это, – с горячностью повторил он.

Хетта застыла рядом с братом. Его слова открыли перед ней бездну невероятной глубины. Ей было страшно заглянуть в нее.

Франц сжал ее запястье с необыкновенной силой и встряхнул ее руку.

– Что заставляет человека с такой легкостью отдавать свою жизнь, а? – сказал он, продолжая одной рукой сжимать ее запястье. Он поднял другую руку, указывая на Хетту дрожащим пальцем: – Ты ведь не знаешь ответа, да? Может быть, ты скажешь, что это глупо. Ты, может быть, скажешь, что они не знали, что делают. Ну да, и я говорил то же самое, я думал так же… они все говорили то же самое. – Он покачал головой.

– Мы все не правы. Для того чтобы человек делал то, что делали они, нужно, чтобы у него в душе было что-то такое, чего мы не можем понять. Те, кто слеп, видят в них только глупцов. Я не могу пока понять этого, но мне кажется, что это что-то такое огромное, что, может быть, станет доступно нашему пониманию только по прошествии времени.

Хетта не могла ничем помочь ему. Она только сжимала его руки в своих и слушала, надеясь найти что-то светлое в его рассказе, а он продолжал вспоминать:

– Весь день они стояли на том проклятом плато, что бы мы с ними ни делали. И наконец мы поняли, что ничего не можем с ними поделать. С наступлением темноты мы сошли с горы и отошли в долину, оставив тот холм противнику. – Он нахмурился и провел рукой по глазам, как бы отгоняя видение, все еще стоявшее перед его мысленным взором. – Некоторые из нас на рассвете вышли с белым флагом, чтобы подобрать наших раненых. Там… там не было никого. – Только мертвые и умирающие…

Хетте было страшно слушать дальше, но ему нужно было высказать все, что таилось в самой глубине его души, что рвалось наружу.

– Наверное, Бог Всемогущий плакал в тот день, как и многие из нас. Англичане пришли с белым флагом почти сразу же вслед за нами. И тут мы узнали правду. Оказалось, что пока мы отступали по одному склону горы, они отступали по другому склону. В тот момент, когда гора досталась им, они ушли, не зная, что одержали победу.

И все эти люди, которые полегли там, погибли ни за что, страдали целый день понапрасну. Их армия отступала через реку, оставив только санитарную команду, чтобы она подобрала оставшихся в живых там, наверху.

Он сжал ее пальцы.

– Итак, – продолжил он, – мы стали хоронить своих погибших, а англичане—своих. Они просто засыпали землей свои окопы. А потом они ушли за Тугелу, оставив Спайонкоп в наших руках. Этот день, всего один день кровавой бойни и всеобщего безумия останется со мной на всю жизнь. Отныне я никогда не смогу забыть, к чему может привести мщение. – Как бы очнувшись от глубокой задумчивости, он потерянно взглянул на нее: – Вернул ли этот день нам отца, которого мы никогда не знали? Добавил ли этот день чести Упе? Стал ли я более мужественным, чем был до него? Скажу тебе, что я гораздо более горд, более мужествен и гораздо ближе к Богу, когда я жну урожай, взращенный вот этими руками. Пусть Господь поразит меня, если я еще когда-нибудь подниму оружие против себе подобного. Я и так накликал на свою голову месть слишком многих чужих сыновей.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Урожай был собран. Народились три бычка. Жизнь на ферме вошла в привычное русло. Семья воссоединилась, и хотя у каждого из ее членов осталось на душе что-то невысказанное, это только сближало их в поисках утешения. Франц работал без устали, и его худое лицо светилось вновь обретенным чувством удовлетворения, но иногда он не решался взять в руки ружье, а временами застывал за работой, в задумчивости отстранившись от окружающего мира.

Упа все так же бранил своего внука, разыгрывая роль патриарха, но уже не так сердито – скорее устало. Не раз Хетта и Франц ловили на себе его взгляд. Каждый вечер старик мучил их чтением отрывков из Библии. Он часто говорил о знамениях свыше и видел Божью волю даже в мелких событиях повседневной жизни. И ни разу не вспоминал об англичанах.

Вся семья Хетты снова собралась вместе. Теперь, с возвращением Франца, ей стало легче справляться с работой. На смену осени идет зима, и Хетта станет на год старше. В двадцать лет нужно серьезно готовиться к замужеству. В один прекрасный день приедет Пит и объявит Упе, что хочет жениться на ней. Ему наверняка не терпится это сделать, а родные Хетты выполнят его требования. При одной мысли об этом она приходила в смятение. Как часто смотрела она на дорогу, идущую из Ледисмита!

Франц сказал, что война закончилась. Англичане обосновались в Ледисмите, а буры разъехались по домам. Если Алекс жив, он приедет за ней. Если же никто не придет по этой дороге, она поймет, что он пропал. Но сколько придется ей ждать, прежде чем исчезнет последняя надежда?

Дни складывались в недели, и она все сильнее тосковала по нему и говорила себе, что только воинский долг мог помешать ему сделать то, чего он хотел больше всего. Все что угодно могло задержать его, все что угодно, только не самое страшное – ей даже думать об этом не хотелось. Франц говорил, что в этих людях есть что-то, чего он и сам не понимает. Было ли это в Алексе? Она не могла забыть тот полдень на кукурузном поле: с того дня ее тело наполнилось особым знанием. Он придет… и потребует то, что принадлежит ему.

Каждая частица ее маленького мирка была ей бесконечно знакома. Ей нравилось проводить ласковой рукой по атласной поверхности полированного дерева, нравилось прижиматься щекой к теплым бокам коров во время дойки. Повязывая фартук, она старалась потуже затянуть тесемки. Чувственное восприятие материального мира приносило ей облегчение.

По ночам тоска по Алексу становилась просто нестерпимой. Когда она распускала волосы, то делала это для него. Она представляла, как его руки блуждают среди темных прядей. Расстегнув платье и уронив на пол нижние юбки, она переступала через них навстречу призрачным объятиям. Потом ложилась в постель, молча говоря ему, что будет ждать его, будет ждать. А тело ее тем временем томилось в плену.

Когда же на южной дороге и в самом деле появился всадник, то это оказался не Алекс, а Пит Стеенкамп. Хетта заметила его из коровника и спряталась там, в то время как он спешился и направился к кузнице, где Упа подковывал лошадь. Было самое начало мая, и зимняя прохлада уже давала о себе знать по ночам и по утрам, но, несмотря на это, Хетте вдруг показалось, что в коровнике очень душно.

Что ей делать? У Упы с Питом был уговор: как только ферма будет достроена, Хетта станет женой Пита. Они надеялись, что и Франц к этому времени женится на хорошей женщине, но умному и тонкому Францу трудно было найти себе подходящую пару. Пит не станет ждать, она знала это по своему горькому опыту, и он с полным правом мог повести ее к алтарю.

Упа дал свое согласие еще два года назад, и она тогда не возражала. Стеенкампы были хорошими фермерами, у них было больше земли, чем у Майбургов, а Пит слыл сильным и решительным молодым человеком. Он стал еще более решительным, ей казалось, что даже чересчур, так что было боязно даже взглянуть на него. А потом она встретила Алекса. Но она не могла этим объяснить им свой отказ… Да они и не будут слушать никаких возражений от женщины, уже обещанной дедом кому-то в жены. Она долго стояла, прислонясь к перегородке, зная, что должна пойти и приготовить мужчинам поесть, но была не в силах двинуться с места.

Они вошли в дом в тот момент, когда она доставала из печи хлеб. И тут же стало совершенно ясно, что Пит приехал совсем по другому поводу, а не ради того, что так ее страшило. Он бросил на нее быстрый взгляд и коротко поздоровался. Все трое мужчин были чем-то взволнованы, особенно Франц, который, судя по всему, только что вернулся. Он ездил проверить скот.

– Я очень занят, – только и сказал он, входя следом за двумя другими. – Нам нужно наверстывать упущенное. Хозяйствам многих ферм нанесен урон. До зимы предстоит сделать очень многое. Да, я видел, как ты подъехал. Если у тебя ко мне действительно важное дело, так и нашел бы меня сам. – Он протянул Хетте ногу, чтобы она сняла сапог. – В такое время года нечего ждать, что мужчина оставит работу до заката.

– Ты бросил свою настоящую работу два месяца назад, – резко сказал Пит. Франц повернулся, держа вторую ногу на весу, а Пит продолжал: – Ты не единственный такой. Одно небольшое поражение – и вы все разбежались, словно газели при виде льва.

Хетта с такой силой стянула с брата второй сапог, что Франц чуть не упал.

– А не вы ли это были впереди, когда мы бежали? – Иногда бывает необходимо и отступить, но мудрый человек всегда знает, когда нужно остановиться. – Пит обошел вокруг стола и встал перед Францем. – Ты дезертировал из отряда.

– От отряда ничего не осталось. Все кончено, Пит. Мы вернулись туда, где больше всего нужны.

Кулак Пита обрушился на стол.

– Ты как никогда нужен отряду.

– Все кончено.

Франц выглядел измученным и несчастным.

– Еще ничего не кончено. Громче всего лев рычит, когда он ранен. Сам посуди: они удерживают Ледисмит, но сколько для этого нужно людей? Тысяча на каждую сотню наших. Они хоронят своих десятками. Их госпитали переполнены. А в Претории полным-полно их пленных.

Упа тяжело опустился на стул и, хмурясь, переводил взгляд с одного молодого человека на другого.

– Это так, Франц? Брат Хетты повернулся:

– Так было… но из Англии, из Индии, со всей империи прибывают все новые тысячи. И что значит одна тысяча, когда их пятьдесят… сто тысяч? – Он в отчаянии запустил руку в волосы: – Все кончено. Они накатились на нас как огромная волна. Она дошла сейчас до Претории, и их пленные освобождены. – Он взглянул на Пита. – Вчера я повстречал в Ландердорпе Коби Принслу. Даже он согласился, что теперь мы уже не можем остановить их. Для раненого льва они двигаются очень неплохо, не так ли?

– Красные мундиры в Претории? – переспросил Упа, будто не веря.

Франц пододвинул к себе стул и почти упал на него.

– Они больше не носят красные мундиры, – еще раз объяснил он, раздражаясь на старика, живущего в прошлом, – но сейчас их на полмиллиона больше, чем раньше. Война была ошибкой. Она забрала наших мужчин и ничего не дала взамен.

– Он говорит правду? – спросил у Пита Упа.

– Она дала нам возможность заявить о себе всему миру, показать, какими угнетателями являются англичане. И могу сказать, что мы никогда не были так сильны, как сейчас. Мы выставили их дураками. Могучий лев против хрупких газелей… но они увидят, какими мужественными могут быть газели. Девет и Деларет не успокоятся, пока на нашей земле не останется ни одного англичанина. Война окончилась только для слабаков. И Франц Майбург окажется среди них?

Франц покраснел от гнева:

– Слабак, говоришь? По-твоему, так можно назвать человека, оборонявшего Спайонкоп?

Пит подошел к нему и взял за плечи:

– Тогда ты был великолепен. И ты снова проявишь себя во всем блеске.

Хетта смотрела и слушала с таким вниманием, что забыла о сапогах Упы. Нетерпеливое похлопывание по голенищу заставило ее поспешить. Она опустилась на колени и взялась за его ногу. Все ее страхи насчет того, что Пит потребует ее руки, были забыты. Другой, более ужасный страх вытеснил их. Выходит, война не закончилась. Они снова хотят сражаться с англичанами и хотят забрать ее брата. Эта мысль причинила ей такую боль, что она не смогла промолчать.

– Франц выполнил свой долг. Он отомстил за нашего отца. Он нужен здесь, на ферме.

Ее мольба была обращена к деду, но тот по-прежнему хмуро смотрел на Франца.

– Три дня назад я вышел с ружьем пострелять зайцев и увидел льва. Большого льва. Его грива отливала красным в лучах вечернего солнца. Это был старый лев, его изгнали из прайда, и зайцы без всякого страха прыгали вокруг него. – Дед поднял голову и поглядел на Пита. – Из пасти у него текла слюна, он явно был голоден, но не смог бы поймать ни одного зайца. Я думаю, что это был тот красный лев, о котором ты говоришь, Пит Стеенкамп.

– Они больше не носят красные мундиры! – воскликнула Хетта, которой не понравились слова деда.

– Ты пристрелил его, чтобы он не мучился? Упа взглянул на Франца:

– Не мне решать за Господа.

Молодой человек вскочил со стула и в одних толстых носках прошелся по комнате.

– По воле Господа мы вернулись на нашу землю. И продолжать воевать – значит идти против Его воли. – Он протянул руку к Питу: – Что нам делать? Неужели ты не видишь того, что вижу я? Эти люди – они никогда не уйдут.

– Они никогда не уйдут, если мы будем сидеть сложа руки, – бросил Пит.

Франц взорвался:

– Что мы можем сделать? Даже если мы уничтожим их всех, на их место придет столько же других.

Пит подошел к Францу вплотную и посмотрел ему прямо в глаза:

– Даже у англичан силы не бесконечны. Ты сказал, что Господь велел тебе вернуться на ферму? А Деларею и Девету. Он сказал совсем другое. Он сказал, что англичане нуждаются в еде и отдыхе. Он сказал, что им необходимы боеприпасы и медикаменты. А кроме того, Он сказал, что англичане не выдерживают нашего солнца, замертво падают в вельде и им приходится всюду ходить большими отрядами. И эти слова подсказали им, что мы должны теперь делать.

Франц стоял молча, зная, что Пит не кончит, пока не выскажет все. Упа слушал со вниманием, забыв о все еще не снятом сапоге, положив ногу на колени Хетты. А она сидела, ощущая, как одна за другой рушатся ее мечты и надежды. В течение трех месяцев она все ждала, что ненависть утихнет и Алекс вернется.

– Что мы должны делать? – услышала она свой голос.

Все головы повернулись к ней.

Пит подошел и протянул ей руку, помогая подняться. Затем он медленно подвел ее к Францу и отчетливо и страстно заговорил, стоя очень близко от нее:

– Мы должны взрывать их поезда со снаряжением. Мы должны нападать на них по ночам, чтобы они боялись спать. Мы должны перебираться с места на место подобно газелям, чтобы они блуждали по вельду, пытаясь отыскать нас, и падали там в изнеможении. – Он дотронулся до Франца и посмотрел на него. – Вот что сказал им Господь… и мне Он сказал то же самое.

– Нет! – Франц казался решительным и разгневанным. – Ты услышал не тот голос. Сказано, что мы должны обосноваться и процветать на этой, данной нам земле. Мы не сможем достичь этого, если последуем за такими, как ты. Газель может сколько угодно скакать перед старым львом, но молодой лев поймает ее в мгновение ока.

Внезапным резким движением Пит отстранил Хетту и сказал:

– Ты позволишь англичанам уничтожить нас?

– Они нас не уничтожат, мы сами уничтожим себя. – Это была отчаянная попытка заставить слышать человека, ослепленного безумием. – Разве вы сможете взорвать все до единого боеприпасы и провизию? Разве вы сможете нападать каждую ночь и при этом сохранять бодрость? Разве Вы сможете бесконечно скитаться по вельду? Они не сдадутся, и мы пострадаем больше, чем они. Говорю тебе, все кончено.

Они были похожи на двух молодых оленей, готовящихся к смертельной схватке, когда они стоят, выставив рога и роя копытом землю.

– Я корнет ландердорпского отряда. Мы продолжаем борьбу, – бросил вызов Пит.

– Я больше не состою в отряде.

– Ты единственный. – Рога сцепились. – Все покинули свои дома в ответ на мой призыв.

– А я не покину. – Они взглянули друг другу в глаза. – Я не заставлю старика и девушку выполнять свою работу.

– Он стар, но опытен. Девушка полна сил. Они справятся.

– Эта усадьба моя по праву наследования. Рога сцепились снова.

– Они убили твоего отца за то, что он защищал ее. Пытаясь обороняться, Франц сказал:

– У него был сын. А у меня еще нет. Нападавший отступил, но тут же предпринял новую атаку:

– И хорошо. Он не смог бы гордиться своим отцом.

– Я сделал все, что должен был сделать.

– Ты должен сделать больше.

– Это бесполезно. Мы не можем победить.

– Они не должны победить. Ты хочешь, чтобы это было на твоей совести?

Последний отчаянный удар рогов.

– А ты возьмешь на свою совесть новые смерти?

– Лучше это, чем гибель целого народа. – Они схватились намертво, и более сильный тащил проигравшего, бока побежденного вздымались. – Мы выезжаем сегодня вечером с фермы Гробелаара. Садись, поедим и отправимся в путь.

Пит указал на стул, на который присаживался до этого Франц. Тот невидящим взглядом уставился на стул, потом сел. Хетта увидела его лицо и разрыдалась.

– Нет… нет! – Она повернулась, подошла к деду и схватила его за руки: – Возвращение туда убьет его.

Взгляд старика остекленел.

– Господь говорил с ним. Вот что это значит. Спор закончился. Хетта переживала поражение так же молча, как и ее брат. Он съел все, что она подала, потом собрал вещи. Когда он уже уходил, на один короткий миг их глаза встретились, и он сказал ей одну очень странную вещь, но так, чтобы не слышали другие. Упа благословил его и ободряюще улыбнулся, но глаза его были влажны, когда, постояв на пороге, он вернулся в дом.

Еще долгое время, после того как всадники скрылись из виду, Хетта стояла в дверях. Пит сказал ей, что скоро появится здесь, чтобы укрыться и передохнуть, но не эти слова, а фраза брата наполнила ее сердце такой печалью. «Если у тебя когда-нибудь будут сыновья, помяни им меня добрым словом».

Ледисмит оправился от разрушений невероятно быстро. За считанные дни дома и магазины приняли свой прежний облик, сады были очищены, а потери в них восполнены новыми растениями. Ограды были заново выкрашены белой краской, причем расходовали ее в огромных количествах, ямы на дорогах засыпаны, в школах возобновились занятия, а на рынке не было недостатка в товарах. Мужское население города с надеждой на лучшее возвращалось к своим занятиям, женщины заполонили улицы, щеголяя новыми платьями и шалями, слухи и сплетни распространялись как и прежде. Поскольку численность гарнизона увеличилась на несколько тысяч военных, множились увлечения, романы и разбитые сердца. В глазах женщин Ледисмита эти мужчины были настоящими героями.

Сэр Рэдверс Баллер оставался на своем посту в продолжение двух месяцев, в то время как генерал Робертс, прибыв из Англии во главе крупных сил, совершал переход прямо на Блумфонштейн, тесня буров на север. Но уже сейчас было совершенно ясно, что небольшие отряды их солдат остались в Натале и были полны решимости досаждать врагу при каждом удобном случае. Понимая, какое огромное количество солдат зависит от складов с боеприпасами и продовольствием, которое к тому же нужно было доставлять по всей стране по железной дороге из Дурбана и Кейптауна, летучие диверсионные отряды сосредоточили свое внимание на железной дороге. Только таким образом они могли нанести англичанам наибольший урон.

Именно о железной дороге думала Джудит, идя по городу майским утром. Но не войска и снаряжение занимали ее мысли. Она получила письмо от своей матери, в котором та умоляла ее как можно скорее вернуться в Англию. Она сделалась совершенно больной, беспокоясь из-за осады. Кроме того, она пространно писала о тетке Джудит, вверившей себя заботам одного «лица», с которым так опрометчиво заключила союз, и о дочернем долге Джудит как о первейшем в ее жизни. Еще следовало мелодраматическое упоминание о разорванной помолвке, завершающееся советом поскорее уехать, пока ее репутации не нанесен непоправимый ущерб. Правда, не говорилось, каким образом этот ущерб мог быть нанесен.

Если бы она действительно считала, что миссис Берли срочно нуждается в ее присутствии, Джудит немедленно села бы на один из регулярно курсирующих пароходов. Но письмо лишь утвердило ее во мнении, что пожилая дама переживает один из приступов жалости к самой себе. И потом, Джудит вовсе не хотела уезжать. А решение ее тети остаться с полковником и пойти с ним под венец, как только позволит ее здоровье, делало присутствие Джудит в Ледисмите оправданным. Воображая, как армейский капеллан будет совершать церемонию, Джудит не могла не помечтать и о своем соединении с Алексом.

Она так глубоко задумалась, что чуть не столкнулась с каким-то человеком, только что вышедшим из магазина. Только его движение помогло избежать этого. Джудит отступила назад, пораженная, и почувствовала слабость, когда он взял ее за руки, чтобы поддержать.

– Алекс! Я думала о… – она смутилась. – Трудно привыкнуть к такому оживленному движению. Город так долго был тихим.

– Да, – согласился он, потом спросил: – Как ты, Джудит?

– Прекрасно.

– А тетя Пэн?

– Поправляется с каждым днем. Хотя ее левая нога, к сожалению, так никогда и не окрепнет.

– Как печально слышать это. Мне уже давно следовало навестить ее… но ведь ты знаешь, как это бывает.

Она внимательно посмотрела на него.

– Ты был очень занят. Тебе по-прежнему поручают все мыслимые и немыслимые задачи?

Он усмехнулся:

– Уже нет. У меня есть серьезная отговорка.

– Да уж конечно. Как твоя нога?

– Напряжение мышц спадает. Последние дни хожу с большей легкостью.

– Я рада.

Внезапно оказалось, что говорить больше не о чем. Но посланная свыше встреча не должна вот так пропасть. Ей представилась великолепная возможность самой, без участия тети и ее друзей-офицеров восстановить их отношения.

– Наш разговор напоминает медицинский бюллетень, – быстро произнесла она, – а мне хочется узнать и о многом другом. У тебя есть время?

– Ну… я…

– Я уверена, что ты можешь уделить мне пятнадцать минут. Нейлу это всегда удается, да и полковник серьезно занят. Когда я уходила, они с тетей Пэн пили чай. Просто удивительно, как часто теперь его обязанности приводят его к нашей двери.

Он улыбнулся ее словам, и словно солнце прорвалось сквозь зимние тучи. «Я так люблю его! Как он может не видеть этого?» С момента его появления в Ледисмите она виделась с ним довольно часто, но никогда вот так, наедине. Он больше не был таким агрессивным, на смену этому пришла осторожность. Но она знала: одно неверное слово – и он снова бросится в атаку.

– В лице тети Пэн наш доблестный полковник встретил себе достойную пару – решительную и живую леди, если не сказать больше, – заметил Алекс с улыбкой. – Офицеры подтрунивают над стариной полковником, – сказал он, – но, к его чести, он сносит все как мужчина.

– Как это жестоко с их стороны, – посетовала Джудит. Она была согласна обсуждать все что угодно, лишь бы удержать его. – Но так приятно сознавать, что они оба воспряли духом. И выглядят они гораздо лучше.

Его брови взметнулись.

– Опять медицинский бюллетень?

Она засмеялась, и тут же у нее перехватило дыхание.

– Прости. Обещаю больше не говорить ничего подобного.

Он окинул улицу равнодушным взглядом:

– И далеко ты идешь?

– В школу, – быстро солгала она, потому что сейчас это было самое удаленное от них место. И, не давая ему возможности передумать, она двинулась мимо магазинов по настилу улицы. – Она снова открыта, и я пообещала как-нибудь утром заглянуть туда.

Он не сделал попытки предложить ей руку, и они так и шли порознь – он лишь брал ее за локоть, помогая преодолеть ступеньки, потом отпускал руку.

– Где твоя лошадь? – спросила она.

– В конюшне. Мне предписано как можно больше ходить пешком. Сейчас, когда похолодало, это доставляет определенное удовольствие.

– Значит, велосипед все-таки не пришелся тебе по вкусу?

Это было сказано лукаво и с долей дерзости, но он бросил на нее такой взгляд, что она задохнулась.

– А что ты об этом знаешь?

– Только то, что и все, – последовал краткий ответ. – Подобные случаи неизбежно привлекают внимание, а ты прекрасно знаешь и сам, как быстро в этом городе рождаются слухи.

– Да, – он глубоко вздохнул. – Думаю, что мое мнение о велосипедах не изменится в лучшую сторону. Преодолеваешь небольшое расстояние за длительное время и затрачиваешь при этом максимум усилий.

– И максимум решительности, по моему мнению. Все были поражены, получив сообщение, что ты присоединился к прорывающему осаду отряду. Говорили, что почти невероятно, чтобы два человека смогли покрыть такое расстояние на велосипедах.

– Так и есть, – коротко сказал он. – Нам помогли. Они свернули за угол и остановились, чтобы пропустить проезжавшую повозку.

– Нейл что-то говорил о фермере-англичанине, который одолжил вам лошадей, дал еды и оружие. Какое счастье, что вы его встретили.

– Совершенно верно.

Он не отрывал взгляда от дороги перед ним.

Джудит говорила быстро, боясь, что любая пауза в разговоре послужит для него предлогом откланяться, сославшись на какое-нибудь поручение.

– Почему ты пошел на это, Алекс? Ведь ты всегда ненавидел армию… ремесло солдата?

Он по-прежнему глядел вдаль.

– Еще больше я ненавидел положение пленника.

– Тетя Пэн тоже так сказала.

– Да? Как хорошо она все понимает. Почувствовав прилив смелости, она продолжала:

– Нейл сказал, что ты принял участие в страшном сражении, где и получил эти ранения, из-за которых тебя хотели отправить домой. Ты ведешь себя не так, как человек, не желающий иметь ничего общего с армией, и не очень-то торопишься расстаться с ней.

Он ничего не сказал в ответ, только прищурился на солнце, словно и сам хотел найти разгадку. Внезапно она почувствовала, что он отдалился от нее. Она сделала еще одну попытку:

– Это действительно было так страшно, как рассказывает Нейл?

– Спайонкоп? Да.

Не сговариваясь, они остановились и на миг позабыли о полных суеты пыльных улицах. Джудит смотрела на его лицо и читала по нему все то, что он скрывал с того времени, как очнулся на горе в ту звездную ночь.

– Я никогда не смогу забыть этого. До того дня я не понимал внезапности смерти. Она врывается в разговор, который никогда не будет закончен, на одних лицах она оставляет улыбки, на других – недоумение. Взрыв снаряда в одно мгновение уносил жизни шести или семи человек—секунду назад они были полны жизни, секунду спустя они превращались в бесформенные куски мяса.

Он говорил с такой силой, что она почти ощущала его потрясение. Черты лица Алекса стали еще резче, с тех пор как она увидела его въезжающим в город с отрядом, снявшим осаду. Этот человек вырвался из своей внутренней тюрьмы, и Джудит страстно хотела разделить с ним его свободу.

– Но я не подозревал и о медлительности смерти, – продолжил он. Казалось, он забыл, кто она такая. – Некоторые лежали там весь день и всю ночь, пока она, смилостивившись наконец, не отпускала их. – Он все больше погружался в свои мысли. – Жизнь становится немыслимо дорогой, когда ее вот-вот должны у тебя забрать… фальшь исчезает, остается истина. Мне посчастливилось – другие поняли это слишком поздно. – В этот момент он вернулся с далекой горы и снова стал тем человеком, что стоял перед Джудит. Он нахмурился сильнее: – После Спайонкопа никто не сможет, вернувшись в Англию, зажить прежней жизнью. Он никогда не освободится от этих воспоминаний.

Зачарованная человеком, раскрывшимся перед ней, Джудит и сама потеряла ощущение времени, пока мимо не проехала группа всадников, взметнув пыль, от которой запершило в горле. Она закашлялась, и Алекс, увидев неподалеку под деревьями скамейку, отвел ее туда – в тень, на чистый воздух.

– Прошу прощения, – сказала она, поднимая глаза с выступившими от кашля слезами, – мне следовало бы привыкнуть к подобному после всех событий.

Он казался озабоченным.

– Я совершенно бездумно разговорился о таких вещах в неподходящем месте. Извини меня, Джудит.

– Не нужно извиняться, – мягко сказала она. – Я сама попросила, если ты помнишь.

– Да, конечно. – Он поставил на сиденье обутую в ботинок ногу, оперся на нее, снял каску и отер лоб тыльной стороной руки. – Я сказал, что похолодало? В Англии мы назвали бы это чертовски жарким днем. – Он задумчиво посмотрел на Джудит. – Дома сейчас весна.

– И в Ричмонде по берегам реки сирень стоит вся в цвету. Кажется, что прошло так много времени, с тех пор как я видела их.

– Времени прошло много, – он снова нахмурился. – Тебе следует вернуться, Джудит. За тетей Пэн присмотрит полковник. Теперь тебя здесь больше ничего не держит.

Как давят тяжелые башмаки первые застенчивые подснежники, так его слова смяли нежный цвет ее надежд, начавший пробиваться во время их разговора этим утром. А ведь она жила верой…

– Женщину нельзя подвергать испытаниям, через которые прошла ты, – продолжал он. – Особенно такую, как ты.

– Тетя Пэн выдержала еще и серьезную болезнь, – произнесла она непослушными губами.

– Тетя Пэн другая. – Он сосредоточенно рассматривал подкладку каски. – Я не ожидал тогда встретить тебя. Когда я уезжал, ты заказала билет до Англии. Я не знал, что ты осталась.

– Почему тебя это так удивляет? Я поняла, где ты, потому что остаток твоего полка был здесь.

Она слышала холодок в своем голосе, но была бессильна что-либо сделать.

– Я и представить себе не мог, что человек может измениться до неузнаваемости за такое короткое время. Я испытал потрясение, когда понял, кто ты.

– Прости. С моей стороны было глупо падать в обморок тебе на руки. Ты мог подумать, что я слаба духом.

Он быстро поднял голову.

– Нет… вовсе нет. Я просто разозлился. Осада – это не прогулка. Женщины не должны воевать.

Преодолевая горечь, она постаралась улыбнуться:

– Ты говоришь как Нейл.

Он улыбнулся ей странной печальной улыбкой.

– Боже сохрани! – Выпрямившись, он снял ногу с сиденья и надел каску. – Он оказал тебе огромную поддержку в самое тяжелое время. Если ты помнишь, я всегда говорил о нем как об исключительно надежном человеке.

– Да, говорил, – слабо отозвалась она.

Он протянул руку, и ей ничего не оставалось, как взяться за нее. Они находились все еще в полумиле от школы, и она пожалела, что не выбрала место поближе. Теперь каждая минута, проведенная с ним, казалась насмешкой над ее надеждами и мечтами. Он только что с беспощадной ясностью дал понять, что ей нет места в его жизни… и ни малейшей надежды. Ей остается лишь сохранить достоинство и не показать, какой удар он нанес ей. После всего, что он перенес, цепляющаяся за него женщина—последнее, чего он заслуживает.

– Наверное, я скоро закажу билет, – сказала она насколько могла спокойно. – Поскольку война, очевидно, закончилась, скоро на пароходах не будет свободного места – войска начнут возвращаться домой. Ты сможешь вернуться в Англию через несколько месяцев после меня.

– Я не собираюсь возвращаться, – сказал он. – После подписания мирного соглашения я собираюсь уволиться из полка и обосноваться в Южной Африке.

– Обосноваться? – как громом пораженная повторила она.

– Мы с Хеттой поженимся, и я найду работу на железной дороге. Эта профессия всегда привлекала меня… да и здесь мне нравится. А в Англии меня ничего не ждет.

Джудит продолжала идти только потому, что ее ноги двигались в заданном ритме и он поддерживал ее за локоть. Нет, он не разрушил ее надежды, он просто втоптал ее в землю, откуда ей никогда не подняться.

Тем не менее, когда они подошли к школе, она высоко держала голову, попрощалась с ним и произнесла приличествующую случаю фразу, пригласив навестить ее, когда ему будет угодно.

– Спасибо, – сказал он, – но это может быть не скоро. Завтра мы ведем в Гленко состав с оружием. Буры нападают на поезда со снаряжением и боеприпасами. Мы должны выяснить, можно ли положить этому конец.

Он откланялся и пошел прочь, слегка прихрамывая. Она отвернулась, глядя на горы и чувствуя, что никакое, даже самое далекое путешествие не поможет ей забыть эту минуту.

Состав с оружием готовился к отправке, и на железнодорожной станции царила суета. К прибывшим из Дурбана вагонам цепляли дополнительные, и мужчины, срывая голоса, кричали, стараясь перекрыть шипение пара и лязг металла. Рядом с поездом солдаты из роты легкой пехоты и «Даунширских стрелков» получали последние приказы, прежде чем забраться в бронированные вагоны. Это были два обычных вагона, обшитые котельным железом, с прорезями для винтовок.

Алекс посмотрел на своих людей. На их лицах не было видно радости, и он посочувствовал им. Платформы были далеко не идеальны. Возможности для стрельбы из узких прорезей были ограничены, особенно против всадников, перемещающихся быстро и свободно, а отсутствие крыши отдавало их во власть солнца и дождей… и стрелков-буров, которые могли затаиться на склонах гор.

Когда поезд двинулся, все они чуть не попадали с ног.

Алекс удержался и, прислонясь к стенке в углу вагона, глядел сквозь небольшую щель, а мысли его были далеко. Близость потных мужчин в военной форме, скученных на маленьком пространстве, пробудила образы и звуки, которые всегда будут с ним. Ему не нужно было закрывать глаза, чтобы оказаться в их власти. Они без предупреждения охватывали его и отказывались покинуть, пока что-либо не нарушало поток воспоминаний. Поначалу он боролся с ними, но по мере выздоровления увидел всю бесчеловечность Спайонкопа другими глазами. Воспоминания о пережитых страданиях сделали его более терпимым, легкость, с которой прерывалась жизнь, научила его ценить ее и не тратить бездумно.

В тот день он увидел человеческую жизнь во всех ее проявлениях—героизм и трусость, порыв и страх, инстинкт самосохранения и самопожертвование. Там, на плато, он узнал, что он, Алекс Рассел, за человек. Он беспокойно поежился от поднявшейся изнутри злости—злости на впустую прожитые годы: отец подверг его наказанию, которого он не заслуживал. Дни, когда старик лишил его всех прав, заставили его испытать жесточайшую нужду. Он знал, что никогда не сможет ни простить, ни забыть.

Все права вернулись к нему, а Спайонкоп дал больше, чем иные получают за всю жизнь. Отчаянная необходимость начать все заново поддержала его в тот страшный час, когда он почувствовал на себе дыхание вечности, лежа под звездами в окружении мертвецов. Та ночь настолько укрепила его дух, что он смог бороться за свою жизнь. Когда наутро пришли санитары с носилками, их встретил заново рожденный Алекс Рассел, нашедший в себе силы двинуть рукой, чтобы привлечь их внимание. И они поняли, что он остался жив под грудой тел.

Когда он оказался на носилках и мрак небытия остался позади, напряжение немного спало, но даже сквозь лихорадку и боль бессознательная воля к жизни помогла ему выкарабкаться. Крепкий организм победил лихорадку, чистый воздух вельда и искусство врачей исцелили раны. Но потребовалось время и вся сила духа, чтобы поправиться окончательно. Ему советовали вернуться в Англию, но он умолял оставить его в Африке, да и нехватка бойцов говорила в его пользу.

Покачиваясь в такт движениям бронированного вагона, он вспомнил о встрече с Джудит накануне и о ее вопросах насчет его желания остаться. Он не мог признаться ей, что удерживает его не только Хетта, но и удивительное чувство родства с его товарищами, не позволявшее ему уехать до окончания войны.

В аду Спайонкопа он успел разглядеть и оценить то, что раньше презирал: силу традиций, корпоративный дух и товарищество. Люди вручили ему свои жизни, они доверяли ему. Это наполнило его гордостью, о которой он раньше не подозревал, и смутило, не давая облечь чувства в слова. И если кого-то Спайонкоп и сломил, то его силы он укрепил.

Наконец, он ощутил себя мужчиной, а не тенью Майлза. Он был сильным в пекле битвы. Люди слышали его голос и следовали за ним. Он был таким же славным сыном полка, как и все остальные. Оглядев находившихся рядом с ним в вагоне мужчин, Алекс почувствовал острую сладкую боль ответственности, снова поднявшуюся в нем, и понял, что не предаст их.

Призраки Спайонкопа улетучились, едва он глянул в узкую щель. Поезд приближался к Ландердорпу, и его охватил трепет. Сладкое воспоминание о Хетте все плотнее обволакивало его по мере приближения к этому месту. Вот уже линия пурпурных холмов перегородила небо. Но он знал, что за этими горами с плоскими вершинами откроется новая плоская равнина, покрытая желто-коричневой травой.

Война окончится через несколько недель, и тогда он пересечет эту равнину, как обещал. С того самого момента, как Хетта стояла у коровника, он всем сердцем желал изгнать эту картину из ее памяти, он собирался сделать это, заявив свои права на ее тело, подтвердив этим чувство собственного достоинства и мужскую силу и подарив ей чувства, не сравнимые ни с чем. Тем не менее на ее ферме он был узником, загнанным в ее коровник из-за своей военной формы, но скоро он придет за ней как свободный человек.

Они проехали Ландердорп и направлялись в сторону гор. Алекс вздрогнул, поняв, что в этот момент усадьба Майбургов находится совсем недалеко от него. Что-то сейчас делает Хетта? Чувствует ли она его близость, – внезапное ощущение, от которого захватывает дух, непонятное и потому удивительное? Он сосредоточился, наивно надеясь, что она получит его своеобразное послание, и тут земля начала подниматься, закрывая ему обзор. Он выпрямился, когда раздался оглушительный скрежет металла, вагоны начали сталкиваться со звуком, напоминающим разрывы снарядов, трещало дерево, и высвобождающийся пар свистел с такой силой, что ранил слух.

Мужчины в бронированном вагоне все были отброшены к одной стене. Алекс ударился о металлическую обшивку. Он почувствовал жалящую боль в скуле, соскользнув между двумя рядовыми, и на секунду потерял сознание. Но прорвался новый звук – он сразу узнал его, – объяснивший ему все происходящее. Они попали в засаду, и впереди буры завязали перестрелку с солдатами, находящимися на первой платформе.

Перекрывая шум, он крикнул своим людям, чтобы они заняли свои места, и с трудом поднялся на ноги. Щель была загорожена, и ему ничего не удалось увидеть. Уперевшись в металлические заклепки, он подтянулся и выглянул поверх края платформы в сторону головы состава.

Это не помогло. Их платформа накренилась, а паровоз и головной вагон скрывались за вздымающимся поворотом насыпи. Приказав своему сержанту принять на время командование, Алекс перелез через край платформы и спрыгнул на землю. Позади него по бесконечному мирному вельду убегала вдаль нитка железной дороги, а впереди, за изгибом дороги, ведшей через горы, шел бой.

Перебегая от вагона к вагону, он достиг поворота. Паровоз сошел с рельсов и перевернулся, тендер проехал вперед и тоже опрокинулся, кругом был рассыпан уголь. Бронированный вагон и два следующих тоже сошли с рельсов и представляли собой ужасающее нагромождение искореженного металла, легких полевых орудий и исковерканных ящиков. Люди из роты легкой пехоты оказались в ловушке и пытались сдержать большую группу буров, которые не подошли бы так близко, если бы знали, что с составом едут люди.

Было совершенно ясно, что они намеревались захватить поезд, чтобы получить винтовки и боеприпасы. Также было ясно, что в первом вагоне должны быть убитые и раненые и что находящиеся там не в состоянии будут долго отражать атаки диверсантов. Вагон перевернулся, и люди были слишком слабо защищены от нападавших с насыпи.

Вооруженное сопровождение явилось для буров полной неожиданностью. Алекс предположил, что им не придет в голову, что и в последних вагонах, не видных им, есть вооруженные люди. Он вернулся к подчиненным, разъяснил необходимость неожиданного нападения и повел их вдоль состава, держась к нему вплотную и указывая на все места, годные для прикрытия.

Медленно и осторожно он расположил своих людей так, чтобы они не выказали своего присутствия. Приказ открыть огонь застал буров врасплох. Двое или трое упали сразу же – одного из них убрал Алекс, – а несколько других были, очевидно, ранены, потому что отступили к деревьям. В течение получаса или более того стороны обменивались яростным ружейным огнем, пока часть бородатых всадников не ускакала галопом прочь.

Поблизости были горы – их буры любили больше всего и, без сомнения, ретировались именно туда. Алекс использовал передышку, чтобы выяснить потери, понесенные ротой легкой пехоты. Они оказались серьезными. Семеро погибли во время крушения, а двоих насмерть задавило грудой винтовок, вывалившейся из следующего вагона. Несколько человек были при смерти от огнестрельных ран, а четырнадцать получили ранения более легкие, но тоже нуждались в помощи.

Одним из них был офицер, на которого было возложено все командование, – капитан, раненный в левую руку. Он сообщил Алексу, что одному из солдат упавшими винтовками придавило ноги и он не в состоянии выбраться сам. Сообща его вызволили, но обе ноги были сломаны, он погибал на глазах. Два офицера посовещались и пришли к одному и тому же выводу.

До тех пор пока они будут находиться под прикрытием состава, они будут в безопасности, но стоит им сдвинуться оттуда, как они станут мишенью для бьющих без промаха буров. У них не было лошадей, так что отправить донесение с просьбой о подкреплении было невозможно, даже если бы гонец и пробрался незамеченным. Два человека попытались взобраться на телеграфный столб, но поспешили вниз под градом пуль. Один из них погиб в десяти футах от укрытия. Алекс заметил, что буры почти наверняка перерезали провода.

Они оценили свое положение. У них есть почти неисчерпаемый запас оружия, а вагоны служат надежным прикрытием. Из своего опыта они знали, что буры не станут торопить события. Они будут вести свою игру, оставаясь в горах. Но у английских солдат был лишь однодневный запас пищи и но одной бутылке воды.

– Нам остается только сидеть здесь, как курам в курятнике, – мрачно заключил капитан. – Когда поезд не придет, они пошлют другой паровоз, поняв, что случилось… но для многих из этих парней будет уже слишком поздно. Если они срочно не получат помощи, некоторые из них умрут.

– А как вы? – спросил Алекс, кивая на пропитавшийся кровью рукав. – Повязки, которую я наложил, надолго не хватит.

– Не о чем беспокоиться. Рад заметить, что пуля прошла навылет, – он указал на лежавших в тени платформы тяжелораненых: – Вот их мне жаль. Бедняги настрадаются перед смертью.

– Да. – Алекс снова ощутил пытку болью и жаждой и тяжесть придавивших его мертвых тел. – Мы должны постараться не допустить новых жертв. Я уверен, что им нужен только груз. Для такого отряда пленники будут лишь обузой, лишними ртами. Им нужны боеприпасы, винтовки, провиант – все, на что они могут наложить лапу. Их цель—поубивать или ранить нас. Если мы будем осторожны, они не смогут этого сделать и до снаряжения им не добраться. Думаю, что они оставят нас.

Капитан был настроен скептически:

– Им и не нужно будет тратить на нас пули. Им стоит только чуть подождать, и мы все умрем от жажды.

Алекс покачал головой:

– От этого умирают очень долго, дольше, чем вы думаете, поверьте мне. Буры не захотят новых потерь. Подойдет другой поезд. Если у нас больше никто не погибнет, то на каждого убитого нашего будет два убитых бура.

Капитан уловил уверенность в голосе Алекса и кивнул:

– Хорошо. Мы подождем, пока не подойдет новый паровоз или не уйдут буры. Будем надеяться, что то или другое не заставит себя долго ждать.

С полудня до четырех часов вечера они укрывались за составом. Тишину нарушали лишь удары о металл случайных пуль и стоны раненых. Бутылки с водой пустели с тревожащей быстротой, некоторые из бойцов требовали атаковать противника.

Наконец в пять часов вечера, перед самым наступлением сумерек, Алекс снял каску, надел ее на конец винтовки и поднял вверх. Тишина. Он приказал нескольким солдатам сделать то же самое в разных местах по всей длине поезда. Снова тишина.

– Они ушли, – объявил он.

– То, что они не стреляют по этим дурацким каскам, не означает, что их здесь нет, – возразил капитан, морщась от боли в руке.

Алекс указал назад, где садилось огромное слепящее красное солнце.

– Им пришлось бы смотреть против солнца, если бы они все еще были на холмах. Вряд ли они остались там, где ничего не смогут увидеть. Если бы я считал, что они там, я бы сразу же предпринял наступление. И потом, уже целый час мы не слышим ни одного выстрела. Ставлю все свои деньги на то, что они ушли.

Мужчины начали потихоньку разминать затекшие конечности и двигаться. Оба офицера поднялись на насыпь и при свете умирающего дня обозрели окрестности через полевой бинокль. Через минуту капитан тронул Алекса за плечо:

– Похоже, старина, вон там какое-то хозяйство.

Алекс повернул голову вправо и через двойные стекла увидел коровник, в котором прятались они с Гаем Катбертсоном.

– Да… правда, – деревянным голосом сказал он, опуская бинокль, словно от этого усадьба могла исчезнуть.

– Какая удача для нас, – продолжал капитан. – Мы возьмем лошадей и пошлем пару человек назад в Ландердорп. Вместе с паровозом прибудут рабочие и разберут завал.

Алекс похолодел, внутри у него все застыло.

– Думаю, нам не стоит…

– Благодарение Богу, мы окажем помощь раненым. Годфри и Дэвис бредят, остальным нужна вода и перевязка.

Он стал спускаться, и Алекс пошел за ним, видя, как сквозь рукав офицера проступает свежая кровь. Он почти съехал по крутой насыпи, в голове гудело. Как он может позволить им прийти в дом Хетты и под дулом ружья потребовать лошадей да еще еды для пятидесяти человек в военной форме? Он поймал капитана за рукав, и тот обернулся.

– Послушайте, я… мне на самом деле знакомо это место. Когда я бежал из Ландердорпа, мы с одним парнем укрывались там. Я… я знаю этих людей.

– Отлично. Они англичане?

– Нет.

Собеседник внимательно посмотрел на Алекса:

– Кто же они?

– Майбурги… молодая девушка и ее дед.

– Настроены дружески? Ну, поскольку они вас укрывали…

Алекс начал злиться.

– Мисс Майбург сделала это из гуманных соображений. Старик убил бы нас, если бы узнал об этом.

– Хм… В таком случае, придется его изолировать. Алекс снова остановил капитана, когда тот двинулся вперед.

– Я думаю, нам не следует идти туда.

– У нас нет выбора, вы что, не видите? Тогда ему пришлось сказать и это:

– Усадьба используется бурами как база. Мы можем на них нарваться.

– Понятно. Мы вышлем вперед разведчиков и пойдем туда с предосторожностями. – Он снова смерил Алекса долгим внимательным взглядом. – До этого момента вы принимали абсолютно верные решения. Некоторым из наших людей нужна срочная помощь. Если у вас есть личные причины держаться подальше от усадьбы, забудьте о них. Старший здесь я, и это мое решение. Подготовьте своих людей к переходу.

Из поломанных ящиков соорудили импровизированные носилки и отправились через вельд, молчаливый и настороженный. Утомительный путь Алекс совершал в унынии. Что, если он вел перестрелку с ее братом, а вдруг именно его он уложил той пулей? Вполне возможно, что всадники, убившие одних и обрекшие на мучения других его людей, будут сидеть за ее столом, когда они придут туда. Почему, Боже милосердный, почему взрыв произошел именно здесь? По мере приближения к дому он все сильнее хотел бы оказаться как можно дальше от этого места. Он пообещал ей вернуться, но не так… не как враг.

Солдаты рассыпались и окружили усадьбу, подобрались поближе. Никаких признаков жизни не наблюдалось, пока из хижины не вышли два чернокожих работника. Они весело смеялись. Смех замер, когда они увидели вооруженных людей в военной форме. Под дулами винтовок они вернулись в хижину. Трое солдат подбежали и встали у двери на страже. Несколько других обыскали коровники и сараи, но ничего не обнаружили и вернулись на свои места вокруг дома, держа винтовки наготове.

Капитан вытащил револьвер и дал знак Алексу сделать то же самое. Затем, под прикрытием десятка даунширцев, они приблизились к двери. Изнутри не доносилось ни звука, но старший офицер не мог рисковать. Дотянувшись, он со всей осторожностью поднял задвижку, кивнул сопровождению и ударом ноги открыл дверь. Она с треском распахнулась, и под прицелом всего оружия оказались молодая девушка с чайником в руке и старик, читавший за столом Библию.

Капитан шагнул внутрь, Алекс остался стоять в дверном проеме, как в раме. В руке он держал револьвер. Старик уставился на капитана так, будто ему явился дьявол во плоти. Алекс беспомощно продолжал стоять на пороге, его взгляд встретился с ее взглядом, и он понял, что война пришла и к Хетте Майбург.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Ей показалось, что мир внезапно полетел в бездну. Она застыла в шоке, забыв о чайнике в руке и булькающих над огнем кастрюлях, о хлебе, поднимающемся в печи. Она забыла про Упу и про сохнущее на улице белье. Она не видела людей, толпившихся на кухне. Мужчина в дверях стал средоточием всей ее жизни, ее чувств. Он был высок и силен, в военной форме цвета хаки, черные ремни и ботинки, каска с зелено-желто-черной эмблемой сбоку. В руках у него было оружие, направленное на нее. Он был враг.

Все, что казалось таким сладостным и прекрасным, лежало растоптанным у него под ногами. Потускнела роса, что бриллиантовыми каплями дрожала ранним летним утром, и цветы, после весенних ливней усеивающие разноцветными пятнами вельд, не возродятся к жизни. Изысканная газель будет двигаться с уродливой неуклюжестью. Ростки кукурузы, маленькие львята, требовательное мычание новорожденного теленка, радующий глаз простор вельда – ничего этого уже не будет. Медленно, агонизируя, умирал смысл ее жизни, а вместе с ним доверие и надежда, сдавалась душа.

Его глаза расширились и потемнели от боли, но она не могла сравниться с остротой ее боли. На лице, всегда казавшемся ей таким открытым, отразились тайны опыта и страдания, которых она в нем и не подозревала. Но кто знает, сколько может вынести человек? Он смотрел на нее, словно не видел ничего вокруг, будто жизнь остановилась, с тех пор как пять месяцев назад он оставил это место. И тем не менее в его поднятой руке был револьвер, и он был наставлен на нее.

– Вы одни?

Слова взорвали тишину. Какой-то мужчина подошел к ней. На рукаве у него была кровь, тень усталости лежала на молодом лице. Она глядела на него, ничего не сознавая, не зная и не желая знать, кто он, отметив только, что он разорвал протянувшуюся между ней и Алексом ниточку.

– Здесь есть люди из диверсионного отряда? Она продолжала все так же смотреть на него, пока движение у нее за спиной не привлекло ее внимания. Она увидела, что Упа поднялся, схватил стул и замахнулся им на солдата. Она вскрикнула, но солдат увернулся и перехватил стул.

– Посмотри сюда, дедуля, винтовка, знаешь ли, заряжена.

Иоханнес Майбург метнулся к другому солдату, тот, защищаясь, вскинул винтовку.

– Умерь свой пыл, – прикрикнул капитан. – Мы не убиваем гражданское население. Ради Бога, поставьте его у той стены, пока он не пострадал.

Двое схватили старика за руки и силой подвели его к стене, где он и стоял, тяжело дыша и угрожающе сверкая темными глазами. С видимым усилием преодолевая боль, капитан подошел к нему и постучал по его широкой груди рукояткой револьвера:

– Мы не собираемся причинять никому зла, но ты, по всей видимости, так же туп и упрям, как и весь твой народ. – Он повернулся к капралу: – Найдите какое-нибудь подходящее помещение и заприте его там.

– Есть, сэр. Пошли, дедуля. Остынь.

Они потащили его к двери, но он вывернул голову и плюнул капитану в лицо. Молодой английский офицер окаменел, но ничего не сказал, а только достал носовой платок и вытер щеку. Но солдаты отреагировали на это тем, что прикладами вытолкали Упу на улицу.

Хетта смотрела на все это, онемев – сказывалось последствие шока. Происходящее казалось ей нереальным. То, что ее дедушку, такого гордого и мудрого, вытаскивают из собственного дома, то, что англичане забирают у него его хозяйство, казалось выше ее понимания.

Офицер снова подошел к ней, но на этот раз он с трудом сдерживал эмоции и голос его прозвучал резко.

– Поскольку в доме нет вооруженных мужчин, мы не собираемся ни на кого нападать, поэтому нет смысла вести себя грубо. Наша неприятная задача станет от этого только труднее.

Она не могла отвести взгляда от щеки, куда плевком попал Упа, и капитан, вздохнув, устало провел рукой по лицу.

– О Боже, кто-нибудь говорит на их ужасном языке?

Внезапно Алекс очутился рядом с ним, опустил оружие. Все та же тьма застилала его взор. Он заговорил с ней по-голландски, но его трудно было понять, потому что его голос звучал неуверенно и он никак не мог сосредоточиться.

– Рядом на железной дороге произошла стычка. Несколько наших людей тяжело ранены. Некоторые при смерти. Нам нужна только вода, может быть, немного бульона и бинты. Ты поможешь нам?

Она была женщиной. Сострадание было частью ее. С окаменевшим лицом она тихо кивнула.

– Но прежде всего я должен спросить, не ждете ли вы… кого-нибудь… сегодня вечером?

А если и ждет? Она отрицательно покачала головой.

Алекс повернулся ко второму офицеру и сказал ему по-английски:

– Все в порядке. Если мы перенесем раненых в коровник, мисс Майбург окажет нам посильную помощь.

Тень улыбки скользнула по губам капитана.

– Ах да, я и забыл, у вас были… э… некоторые отношения с этой семьей. Правда, вы и наполовину не очаровали старика так, как его внучку. – Он отвернулся и бросил через плечо: – Скажите ей, что мы возьмем пару лошадей. Обычные слова о том, что военные власти выплатят компенсацию. Оставляю вас старшим офицером над мисс Майбург. Вы, без сомнения, будете этому рады.

В течение следующих двух часов Хетта как автомат делала все, что требовалось. Ощущение, что кошмар длится, не покидало ее. Она, как во сне, чайник за чайником кипятила воду, обмывала раны, рвала на бинты куски ткани, даже помогла закрепить сломанные кости ног и наложить шины. Она с ложки поила раненых водой и бульоном, прикладывала смоченные в ледяной воде тряпки к пылающим лбам и удалила две застрявшие пули. Она умела врачевать огнестрельные ранения и повреждения, нанесенные дикими зверями, не испытывая дурноты.

И только когда все раненые были обихожены, а капитан сидел на кухне, сняв мундир и она обрабатывала его руку, чувства вернулись к ней. Ей захотелось остаться немой навсегда. Алексу она отвечала лишь кивками и при необходимости одним-двумя словами. Он говорил по-голландски, запинаясь, она отвечала ему на том же языке. И ни разу не взглянула на него.

Сейчас он сидел у стола, держа миску с водой. В этом не было необходимости, она справилась бы и без него, и его присутствие злило ее. Тут она и осознала, что к ней возвращаются чувства: боль и отчаяние.

– Нужно отдать должное знаниям этих людей, – утомленно произнес капитан. – Лечебные снадобья и таинственные приемы врачевания! В нашей деревне жила старуха, которая могла вылечить почти любую хворь. Бог знает, что она прикладывала к ранам, но это помогало. Кое-кто называл ее ведьмой.

– Я бы посидел спокойно, – резко сказал Алекс. – Вы плохо выглядите.

– Ну, эту-то нельзя назвать ведьмой. Она вполне по-земному привлекательна для тех, кто любит дикарок.

– Держите свои замечания при себе. Они очень бестактны.

Светлые брови капитана удивленно поползли вверх:

– Так-так! До меня сразу не дошло, что в тот раз вы нашли здесь не только укрытие.

Алекс вскочил на ноги, расплескав по столу воду, и со стуком поставил миску.

– Хватит, черт возьми! Мисс Майбург очень хорошо понимает английский язык.

Капитан посмотрел на нее, и в его светлых глазах мелькнул злой огонек.

– Понятно. Тогда почему же вы не отвечали мне, когда я говорил с вами? – спросил он.

Ее начала бить дрожь. Он напомнил ей того темноволосого человека, который был вместе с Алексом в тот раз. То же высокомерие, та же насмешливая улыбка, мягкий голос. Высоко подняв голову, она сказала по-английски:

– Если бы я с оружием ворвалась в ваш дом и кричала на вас по-голландски, вряд ли вы ответили бы мне.

Мужчина долго смотрел на нее, потом чуть кивнул:

– Вы правы, прошу прощения. Вы были очень добры, и я гость в вашем доме, естественно нежеланный, но все же гость. – Он встал, осторожно накинул на плечи мундир. – Не найдется ли у вас комнаты, где мы с лейтенантом Расселом могли бы немного поспать?

Она была так возмущена, так кипела негодованием на его слова, была так потрясена тем, как Алекс защитил ее, что не могла говорить. Взяв миску с водой и окровавленные бинты, она рукой указала на комнату Франца и пошла к двери, ведущей во двор. Не успела она ступить наружу, как из темноты перед ней выросли два человека с винтовками. Увидев, кто это, они улыбнулись и опустили оружие.

– Извините, мисс, бдительность не бывает лишней.

Свернув за угол дома, она вылила воду и бросила грязные тряпки на кучу всякого хлама, и тут она увидела солдат у своего коровника, желтый свет, льющийся из двери, ярко освещал их. Они были повсюду. Слава Богу, Франц и Пит уехали только вчера. Они не вернутся так быстро.

Она немного постояла в темноте. Темнота этой ночи казалась ей схожей с ее собственной слепотой, из-за которой она поверила его словам. Темнота этой ночи была такой же глубокой, как пропасть, в которую она упала как только распахнулась дверь в ее жилище. Отсюда начиналось кукурузное поле, где она была обманута своими собственными представлениями о человеке, который теперь появился на ее пороге с револьвером.

Она не сразу вернулась в дом, а сначала долго молилась. Ей казалось немыслимым произнести слова молитвы в своей комнате, зная, что под этой крышей находятся те, кто вломился силой и запер ее деда – старика – в сарае.

Когда она вошла на кухню, там было пусто. Она прибрала помещение, подбросила в огонь несколько поленьев и села в кресло-качалку. О том, чтобы пойти лечь, не могло быть и речи, поэтому она распустила волосы, взяла толстую шаль и укуталась ею. Потом прикрутила огонь в лампе и стала тихонько покачиваться в кресле, которое Упа сделал для ее бабушки. Ее мысли были безумны и печальны, разрывали ее на части… но не покидали ее.

Она сидела так очень долго, пока не уловила какое-то легкое движение у себя за спиной. Она замерла, зная, что это он пришел из комнаты Франца и встал у стола. Она сжала руки на коленях так, что заломило пальцы. Движения качалки замедлились, потом и вовсе прекратились. Но она не отрывала взгляда от огня.

– Я ждал, пока он заснет, и вот я здесь, но у меня нет нужных слов.

Сердце пульсировало у нее в горле. Отблески пламени дрожали на ресницах. В комнате стояла тишина, какая бывает в сумерках на холмах. Но уже собиралась буря, и ее предвестником было биение сердца Хетты.

Раздался скрип кожи – он встал рядом с ней. Она могла видеть сияющие ботинки, бриджи цвета хаки, медные пуговицы мундира… но вверх не взглянула. Буря приближалась, и темные тучи застилали ей взор.

– С того самого дня, как я уехал, я не думал ни о чем, кроме возвращения. Откуда… откуда я мог знать, что все произойдет именно так?

Теперь она подняла взгляд, но видела Алекса только глазами, а не сердцем. Вот он стоит в ее кухне, свет пламени выхватывает четкую линию подбородка, выдающего наследственную гордость. Стоит прямо, на нем военная форма великой империи: Он – один из ненавистных англичан… враг. Кресло бешено закачалось, когда она вскочила и встала перед ним.

– Я принадлежу к бурам, – крикнула она. – Говори по-голландски.

Он резко вздохнул:

– Если ты этого хочешь.

– Чего я хочу, так это чтобы ты ушел… ушел!

Она попятилась, когда он двинулся к ней.

– Хетта… пожалуйста… у нас не было выбора. Люди умирали. Ты видела их… ты знаешь, что это правда.

– Нет. От тебя я правды не слышала. Все, что ты говорил, было ложью.

Он быстро шагнул вперед и схватил ее за руку, но она вырвалась, оставив у него в руках шаль. Быстрым движением отшвырнув ее, он пошел за Хеттой, пока между ними не оказался стол.

– Я никогда не лгал тебе.

Она заметила, как часто поднималась и опускалась его грудь, и поняла, что он разгневан. Это разожгло ее собственную ярость.

– Нет… лгал. Ты сказал, что англичане не отберут наше хозяйство, но они пришли. Они пришли сегодня.

– Мы не отобрали у вас хозяйство.

– Они стоят там, на улице, с оружием… они повсюду, – она метнула на него взгляд. – Они забрали лошадей, взломали бочки с яблоками. Они следят за каждым моим движением.

Он сбился на английский:

– Сегодня днем на нас напали. Нам приходится быть настороже.

– Говори по-голландски! – приказала она, пряча слезы. – В моем доме ты будешь говорить по-голландски.

– Я буду говорить на любом языке, лишь бы ты выслушала меня!

Он снова попытался подойти к ней, но она зашла за кресло-качалку, используя его как преграду. Буря нарастала в ней.

– Я больше не буду тебя слушать.

Он вырвал у нее кресло и отбросил его в сторону.

– Ты выслушаешь.

Оставшись без защиты, она начала отступать, пока не уперлась в буфет. Алекс встал перед ней. От его близости внутри нее засверкали молнии и ударил гром.

– Ты думаешь, мне было легко прийти сюда, зная, какую рану это нанесет тебе? – мрачно спросил он. – Я бы все отдал… все… но у меня не было выбора.

Борясь против собственной беспомощности, она пошла в атаку:

– Упа – глава моей семьи, а вы заперли его в сарае, как скотину. Он старик и очень гордый. Ты такой же, как другие.

Он порывисто схватил ее за руки своими дрожащими руками.

– Ты видела, что мы были вынуждены так поступить. Для его же блага. – Буря, сотрясавшая Алекса, была такой же сильной, как и ее. Он встряхнул Хетту. – Чего ты хочешь? Я тоже был заперт, как скотина. Ты думаешь, у меня нет гордости? Когда я прятался в коровнике, ты думаешь, я не чувствовал себя животным, загнанным охотниками? Я всю жизнь живу с чувством вины. Ты хочешь наказать меня еще сильнее… ты этого хочешь?

Да, именно этого. С ним она связывала свои надежды и будущее, и сегодня он все это разрушил. Он лишил ее душу, каждую клеточку ее тела той любви, которую она считала вечной. Он разбил ее в одно мгновение. Он и его солдаты, его империя. Ей нужно наказать его ради остального человечества. Изо всех сил пытаясь преодолеть его неистовую хватку, она боролась, чтобы не потерять над собой контроль и не поддаться подступающим рыданиям.

– Ты лгал… ты все время лгал. Больше не будет войны… это ты сказал. Они не отберут наше хозяйство, и вот они здесь. – Он сжал ее крепче, она удвоила свои усилия, стараясь высвободиться. – А она… твоя англичанка, которой стоит только посмотреть на тебя, и ты идешь за ней… ты сказал, что она вернулась в Англию. Еще одна ложь? – Она запрокинула голову и в мерцающем свете увидела его лицо. – Ты сказал мне, что вернешься, но ты вернулся с оружием. Ты – враг!

– Нет, – простонал он, прижимая ее к себе. Она до боли выгнулась назад, но он закрыл ее рот поцелуем, чтобы прервать поток ее слов. – Враг делает так… а так… а так?

Под его натиском ее страсть преобразилась с быстротой вспышки молнии. Хетта потеряла способность двигаться, он сломил ее исступление своими поцелуями, более необузданными, чем ее слова. Все равно она хотела наказать его и поэтому отворачивалась и била кулаками по его плечам, но не могла противостоять его силе и жадности его губ, которые снова взяли ее в плен.

– Боже, если бы ты знала, какое место ты занимаешь в моей жизни, ты бы так не говорила, – произнес он, тяжело дыша и встряхивая ее в порыве страсти. – Ты в моих мыслях и днем и ночью. Все, что я делаю, я делаю для тебя. Нет такой минуты, чтобы я не желал тебя. Твоя любовь вернула мне надежду на будущее и потерянную честь.

В эту минуту она снова видела в нем только мужчину и любила его… любила его. Ее надежды и мечты в муках начали возрождаться. Она не могла этого вынести.

– Нет… нет! – она вырвалась и бросилась к двери, но он поймал ее и повернул к себе лицом, не поняв ее слов.

– Ты говоришь, что я не должен был делать этого? – резко спросил он. – Тогда лжешь ты. Ты можешь сказать, что никогда не любила меня… что кроме этой любви что-то еще имеет значение? Ты можешь это сказать?

По тому, как он сжал губы, она поняла, что к нему возвращаются прежние призраки, что его гордость ущемлена, а в его глазах она увидела боль отверженности.

– Нет, – прошептала она с мукой. – Нет. Пожалуйста, не смотри на меня так, Алекс. Мне больно.

Изменившийся блеск глаз и глубокий вздох подтвердили то, что она подсознательно чувствовала с той минуты, как он подошел к ее креслу-качалке. Неуверенным движением он дотронулся до ее волос.

– Как они прекрасны – мягкие, струящиеся. – Его пальцы несколько раз коснулись темного водопада, потом спустились по ее гладкой шее. – Я в первый раз вижу тебя с распущенными волосами. Они волнуют меня.

Его прикосновения отозвались в ней смутным предостережением. Не вполне сознавая, что делает, она подняла руку, чтобы остановить его ласки, но он перехватил ее и нежно отвел в сторону.

– Алекс…

Его губы положили конец ее протестам, потом двинулись по щеке, к уху, вниз к шее и остановились на ключичной впадинке.

Воспоминание о кукурузном поле наполнило ее истомой. Это было то, чего она хотела, о чем тосковала, но она отпрянула, повинуясь неясному желанию противоречить ему.

– Нет, Алекс.

Он был так близко, прижимал ее к себе. Его дыхание обжигало ей шею, когда он, торопясь высказаться, быстро шептал:

– Ты знаешь, что я испытал, когда увидел тебя с ним в коровнике… знаешь?

– Это ничего не значило, – растерянно сказала она.

– А если бы ты увидела меня?

Она замерла. Горячность его объятия заставила ее задохнуться. Она взглянула ему в лицо и почувствовала, как ее охватывает желание. В неярком свете его волосы блестели живым огнем, в глазах горели золотые искры желания. Он был полон сил и жизни. Она закрыла глаза, чтобы не видеть перед мысленным взором бледное существо с разметавшимися светлыми волосами под его ищущими руками.

Сейчас к нему прижималась она, она запускала пальцы в его густые волосы и наклоняла его голову, пока его губы не коснулись выпуклости ее груди. Она больше не сопротивлялась. Взяв Хетту на руки, он отнес ее в ее комнату, а она изгоняла мысли о прекрасной англичанке, одну за другой расстегивая пуговицы его мундира, пока ее темные волосы не упали ему на грудь. Она казалась бледной по сравнению с загорелой шеей.

– Так ты не был с ней? – уже лежа на подушке, потребовала она ответа.

– Нет.

Лиф платья раскрывался под его пальцами.

– Поклянись! – воскликнула она, в ее голосе смешались боль и экстаз.

Он поднял голову, и в его глазах она прочитала отречение от всего мира ради этой минуты.

– Я клянусь. Я клянусь!

Он отдал ее во власть трепетной радости, и все слова были забыты. Она лишь вновь и вновь со стоном произносила его имя и судорожно сжимала его плечи. На ресницах у нее застыли слезы, но она не смогла бы сказать, чем они вызваны. Пламя одновременно поднялось внутри них, а когда его языки угасли, она прижалась мокрой щекой к его груди, а он говорил о том дивном подарке, который получил от нее.

Когда он снова взял ее, его движения были мягкими и исполненными нежности. Потом они уснули.

В тот рассветный час, когда младенец появляется на свет, умирающий всегда закрывает глаза, а живой, проснувшись, чувствует себя затерянным и одиноким на этом пути между рождением и смертью, солдаты, охранявшие усадьбу Майбургов, не заметили, как старый Джонни выскользнул из хижины для прислуги и пробрался к сараю, где был заперт его хозяин. Ключ был у мужчины в хаки, но Джонни не составило большого труда поднять оконный засов и открыть ставень.

Пленник бодрствовал и, несмотря на свои годы, с помощью слуги вылез через окно наружу. А тот желал только одного—вернуть хозяина на подобающее ему место.

Узник всю ночь просидел на соломе, переполняемый скопившейся за долгие годы ненавистью. Это была не только его ненависть, но и ненависть его предков, его современников и его потомков. Гнев, который он чувствовал, он делил с Богом. Несчастный случай на охоте помешал ему поехать с сыном в Маджубу, годы не позволили уехать с внуком. Но Господь послал англичан сюда. Он открыл Иоханнесу Майбургу способ отомстить за всю несправедливость, совершенную против его народа.

В кузнице было старое ружье. Не такое хорошее, как то, которое осталось в доме, но прицел у него был на месте. Он шел медленно, тело ломило после ночи, проведенной в неудобстве, но он думал о многочисленных знаках, посылаемых ему Господом. Старый больной лев, которого он встретил. Пит Стеенкамп говорил о льве и газелях. И теперь он знал, что должен сделать с людьми, которые больше не носят красных мундиров. Он много лет не видел англичан, но они нисколько не изменились – надменные, с мальчишескими лицами и всегда приходят с оружием.

В бледном свете зари он прокрался вдоль коровника и обогнул дальний угол дома, где не было выставлено охраны. Посередине стены было окно комнаты Франца. Слабо горевшая лампа высвечивала светловолосого офицера, спавшего на постели внука. Рука спавшего была перевязана белой тканью. Иоханнес Майбург с презрением плюнул на землю и двинулся дальше, ругаясь про себя.

Он заглянул в следующее окно. В комнате Хетты лампа горела ярко. То, что он увидел в ее свете, сокрушило его гордость, веру, разбило сердце. Мужчина с каштановыми волосами натягивал ботинки, сидя на кровати Хетты. Это был крупный мужчина, его обнаженный торс выглядел мускулистым и сильным. Ярость охватила Иоханнеса Майбурга при мысли, что его внучка вынуждена была уступить под давлением силы. Но его ярость уступила место горечи, когда обнаженная девушка встала из-под одеяла, подошла, улыбаясь, к соблазнителю, и принялась ласкать его.

Какое-то время старик стоял, привалившись к стене, чувствуя себя совершенно разбитым, потом он поплелся в кузницу и долго сидел там и плакал, призывая Бога обрушить на голову девушки кару за грехи, совершенные ею против ее народа. Посреди рыданий он услышал голос Всемогущего, как это бывало и раньше. Он встал на колени и погрузился в молитвы.

Как все любящие, они не могли расстаться, но заря разгоралась, и они оба понимали, что должны на какое-то время разъединиться. Хетта быстро оделась и настояла на том, чтобы застегнуть Алексу мундир. Это заняло много времени, потому что он без конца целовал ее пальцы. Когда она стала причесываться, он взял один из гребней и неумело попытался воспроизвести то, что она делала с такой быстротой. Они посмеялись над его усилиями и поцеловались с медлительным восторгом. Наконец он твердой рукой отстранил ее и сказал, что должен пойти и посмотреть, все ли в порядке на улице.

После того как он ушел, она еще немного побыла в своей комнате, понимая, что у нее не будет другого такого сладостного мгновения, потом вышла на улицу накачать воды. Ее увидел солдат и подошел, чтобы помочь ей донести ведро. Он выразил ей свою благодарность за все, что она сделала для его товарищей накануне. Она кивнула и поблагодарила его за помощь, а он вернулся к стене коровника, где в бездействии прохлаждались солдаты.

Это утро не было похоже ни на какое другое. Она была уверена в себе как никогда, и слезы радости то и дело подступали к глазам. Каждое сказанное им слово повторялось в ее душе снова и снова, каждое прикосновение, каждое ощущение жгло словно наяву. То вздыхая, то улыбаясь, она поставила чайник на огонь и достала хлеб, чтобы нарезать. Тень заслонила дверной проем, и Хетта радостно подняла глаза. Сияние ее лица померкло и сменилось беспокойством.

– Упа! Нет, не делай этого! – воскликнула она, увидев в его руках старое ружье.

Она рванулась вперед, чтобы отобрать его.

– Назад, шлюха! – гневно крикнул он. – Ты согрешила против Господа, против своего народа и против Иоханнеса Майбурга, главы твоего дома. Ты вкусила плоды сладострастия. Ты обесчестила свое имя. Ты покрыла позором ту, что родила тебя. Ты предала свой род.

Комната закружилась перед глазами Хетты, кровь застыла в жилах. Старик, казалось, заполнил собой все пространство. Его голос гудел со всех сторон, когда он обличал ее, перечисляя ее прегрешения, словно Господь во плоти. Это было ужасно. Она зажала руками уши, но это не помогло.

– Ты пустила англичанина в свою постель. Он пришел, и ты как шлюха отдала свое похотливое тело врагу твоего народа. Ты предательница. Ты заслужила гнев Господень. Он говорил со мной. Он есть мщение, и я – Его орудие.

Раздался треск, и одна из ее лучших тарелок упала с полки и разбилась. И тогда Хетта поняла, что выстрел предназначался ей.

Потрясенная, она лишь шевельнула губами:

– Упа!

Раздался резкий треск, и старик качнулся вперед, потом упал на пол, ружье проехалось по полу к ногам девушки. На спине старика расплывалось красное пятно.

Во дворе стоял солдат, тот, что помог ей донести ведро. Он опустил винтовку.

– Боже, мисс! Он хотел вас убить. Свою плоть и кровь!

Хетта пристально смотрела на мужчину. Он был большой, с румяным лицом, одет в хаки. Таких, как он, сотни… тысячи. «Они никогда не уйдут… они отнимут наши усадьбы… на место сотен тысяч встанут новые сотни тысяч… они убили твоего отца… все они враги». Она глядела на лежавшего у ее ног Упу, и голоса Франца и Пита сплетались в ее голове. Он был рядом с ней всю ее жизнь, и вот его не стало. Не стало в одну секунду.

Солдат шел к ней, опустив винтовку, а она видела кровь, брызнувшую на одежду старика. Ружье было у ее ног. Она подняла его и прицелилась. Солдат упал с выражением удивления на лице. И это осталось с ней, это и вид крови на спине ее любимого старика.

Чьи-то руки схватили ее сзади и вырвали у нее оружие. Светловолосый мужчина изрыгал проклятия в ее адрес, но это не имело никакого значения. Во дворе склонились над убитым солдатом. Один из них кричал в ответ офицеру:

– Ты видел, что произошло?

– Она застрелила его… хладнокровно.

– Было три выстрела.

– Я видел, как она застрелила Кларка. Он просто шел к ней.

– Кто еще стрелял?

– Не знаю, сэр. Она – убийца.

– Один из выстрелов убил старика. Ты видел это?

– Нет, но она убила Кларка. Это я видел… и мистер Рассел тоже.

– Проклятые буры!

Ее вывели во двор, где лежало тело. У второго мужчины, склонившегося над телом, были каштановые волосы. Его щеки были мокрыми.

Судя по выкрикам и аплодисментам, матч поло удался. Но Джудит мыслями была далеко. Она пришла, чтобы сделать приятное Нейлу, который был в числе игроков, но все равно это напомнило ей, как она так же следила за Алексом в Англии, когда они были помолвлены. Последние несколько месяцев она была так решительно настроена, она надеялась, что получила еще одну возможность завоевать его любовь, но четыре дня назад во время короткой прогулки по Ледисмиту он все разрушил. Как можно завоевать мужчину, который настолько поглощен другой женщиной?

Скоро она должна будет решить, остаться ей здесь или возвратиться в Англию. Она знала, что может выйти замуж за Нейла Форрестера. Но он слишком нравился ей, чтобы обречь его на жизнь с женщиной, которая его не любит. Он обретет счастье с какой-нибудь другой женщиной. С какой-нибудь другой, которая никогда не знала агрессивного, обидчивого, но способного полностью поработить офицера. Она сможет выйти замуж за неверного обольстителя, светского человека, который не будет мешать ей жить собственной жизнью – в одиночестве.

К концу матча она так и не пришла ни к какому решению, но практически полностью смирилась с неизбежностью. Оставаясь рядом с Алексом, она лишь усугубит свою боль и вызовет дальнейшие насмешки. Нейл проводил ее домой и с сожалением отказался остаться на обед из-за праздника в полку в честь последней победы. По той же причине миссис Девенпорт была обречена провести вечер без своего полковника.

Джудит вошла в дом, поцеловала тетку, стараясь казаться веселой. Она живо и забавно описала матч, которого в сущности и не видела, беззаботно поболтала о команде и ее планах на следующий месяц, высказала свое мнение насчет молодого лейтенанта Лэнсера, который был уволен за то, что запускал руку в армейскую кассу, и объявила о своем решении заказать розового муслина на платье для визитов.

Миссис Девенпорт внимательно слушала и вставляла требуемые замечания, но когда ее племянница начала без умолку болтать о собаке, которую в качестве талисмана завели даунширцы, она подняла изящную руку и сказала:

– Хватит! Моя дорогая девочка, ты с порога говоришь не переставая.

Джудит остановилась:

– Извините. Вы устали?

– Вовсе нет, но я очень хорошо знаю тебя. Что такое происходит с тобой, если ты вынуждена прикрываться пустой болтовней?

Джудит, глубоко вздохнув, улыбнулась с покорным видом:

– Пришло время мне вернуться в Англию. Старшая женщина не торопилась с ответом, но медленно кивнула:

– Да, возможно, что и так, дорогая. В Южной Африке ты была не особенно счастлива, не так ли?

– Конечно, несчастлива… но я никогда не забуду ее. Многое из того, что я здесь узнала о жизни и о людях, осталось бы для меня тайной, живи я и по сей день в Ричмонде. Я надеюсь, что она научила меня мудрости, которой мне недоставало два года назад, когда я считала нормальным, что человек может быть отдан родным отцом в качестве подарка, упакованный и наряженный в соответствии со вкусами получателя. – Она поднялась и подошла к окну, чтобы скрыть глупую влагу, мешавшую ей видеть. – Ничего удивительного, что Алекс ненавидел меня.

После этих слов в комнате повисла многозначительная тишина. Почувствовав неладное. Джудит повернулась и посмотрела на тетку.

– Моя дорогая, если я не скажу тебе то, что услышала сегодня днем от Реджинальда, ты все равно случайно узнаешь от кого-нибудь. А мне бы этого не хотелось.

Джудит окаменела.

– Что-то с Алексом?

– Да. Боюсь, что он оказался замешанным в весьма скандальную историю, слух о которой докатится и до Лондона. Эта маленькая голландка из Ландердорпа застрелила одного из наших солдат. Александр видел, как она это сделала, и его вынудили доставить ее в Ледисмит, где она предстанет перед судом за убийство.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Она сидела абсолютно неподвижно и глядела на что-то, видное только ей. Солнце переместилось, и его свет проник сквозь зарешеченное окно, образовал узор на досках пола и окрасил ее коричневые туфли в желтоватый цвет. Шаль на ней была та самая, которую три ночи назад на кухне сдернул с нее Алекс, и то же платье – она с такой радостью надевала его после ночи, скрепившей их союз.

Обстановку комнаты составляли топчан, умывальник, стул и коврик. Если она и не была тюремной камерой, то только внешне. Правда, она не слишком отличалась от комнаты, в которой Хетта прожила всю жизнь: простая, со всем необходимым, и не более того. Единственным отличием была запертая дверь.

Алекс провел с Хеттой десять минут и едва вынес это. За всю жизнь он не испытал ничего ужаснее, даже ночь на Спайонкопе не могла сравниться с этой трагедией. Свою боль он мог пережить, ее боль разрывала его на части. Сидя на кровати, он осторожно заговорил с ней, но девушка на стуле даже не двинулась. Он умолял, требовал, угрожал. Он говорил по-английски и по-голландски и ясно обрисовал ей ее будущее, но его голос отскакивал от нее, он слышал только себя.

Она не знала, что он был там, был там с того самого момента, когда услышал выстрелы и выбежал из коровника. Она застыла, жизнь почти покинула ее. Она умерла в промежутке между той минутой, когда он вышел от нее, таявшей от его поцелуев, и той минутой, когда он обогнул угол и увидел ее с ружьем. В эти несколько минут она ушла от него, и он не мог докричаться и вернуть ее.

Он смотрел на лицо, в котором раньше было столько жизни, и видел только маску: сверкающие страстью глаза были неподвижны словно два коричневых камня. Трепещущее от радости тело казалось лишь оболочкой. Под тяжестью ее преображения он склонил голову.

– Почему, Хетта… почему? – снова и снова спрашивал он, зная, что не услышит ответа.

Когда он поднялся на ноги и позвал охранника, чтобы тот открыл дверь, Хетта оставалась на том же месте, где была, когда он вошел. Казалось, что она уже не принадлежит к миру живых. Он вернулся в казарму, терзая себя по-прежнему. Три человека знали, что произошло утром, и двое из них были мертвы. Хетта могла открыть правду, но никакие его слова или действия не могли заставить ее отвечать. Она замкнулась в себе вместе со своей тайной.

Два часа спустя Алекс получил вызов от полковника Роулингса-Тернера. Адъютант проводил его к нему. Полковник стоял у окна, глубоко задумавшись.

– Вы хотели видеть меня, сэр?

Старший офицер повернулся и медленно пошел навстречу Алексу.

– Да. Вероятно, вы догадываетесь почему. Алекс догадывался, но промолчал.

– Никому не позволено посещать мисс Майбург, кроме туземной женщины-служанки и офицера, назначенного ее защитником. Вы использовали свое звание, чтобы навестить ее. Я надеюсь, мне не придется предпринять неприятный для меня шаг и издать приказ, запрещающий пускать вас туда. Алекс застыл.

– Нет, сэр.

– Нельзя было выбрать более неподходящее время для этого катастрофического события. Снятие осады лишило джентльменов из газет источника новостей. Теперь они бросятся на нас и создадут из происшедшего настоящую драму. Авторитет нашей нации никогда не падал так низко в глазах мира, как сейчас, и тот факт, что мы будем судить женщину, принадлежащую к бурам, за убийство, снова вернет в обиход слова «варвары» и «бесчеловечность». Он остановился в двух футах от Алекса и пристально посмотрел на него: – Ваше имя, без сомнения, свяжут с ней – британский офицер и женщина из стана врага! Дело нужно вести осторожно и здраво, иначе разразится огромный скандал, который отразится на вашем отце, как члене правительства, раздувавшего эту войну. Вы попали в дьявольски трудную ситуацию. Я со своей стороны приложу все усилия, чтобы вызволить вас, в основном потому, что вы – офицер моего полка, но я также не могу видеть, как стоящий человек губит свою жизнь.

Короткая пауза, и полковник заговорил другим тоном:

– Александр, вы не первый мужчина, оказавшийся опрометчиво и безнадежно связанным с женщиной, и вы, конечно, будете не последним. Вы должны все забыть и начать спасать то, что осталось, – ради себя, так же как и ради нее. Эта война усилила ненависть буров к нам, и если ее связь с вами станет достоянием гласности, ее люди будут смотреть на нее как на предательницу. Вы должны полностью разорвать с ней все отношения и воздержаться от упоминания о них в своих свидетельских показаниях.

Алекс похолодел:

– Вы предлагаете мне роль Иуды. Я единственный человек в Ледисмите, кому она может доверять… единственный, кто может убедить ее рассказать правду о том утре. Если она этого не сделает, как сможет трибунал рассматривать ее дело?

– Используя лучшую в мире судебную систему. Личные чувства не имеют к делу никакого отношения.

– Ее осудят, потому что она принадлежит к бурам.

– Ее осудят, потому что она виновна. Три человека видели, как она сделала это… включая вас. Она застрелила британского солдата… одного из ваших людей. В Англии у него остались жена и дети. Происшедшее совершенно очевидно.

– Я знаю, что случилось. Наверное, я никогда этого не забуду, – хрипло сказал Алекс. – Что бы с ней сейчас ни делали, это не вернет Кларка или старого Майбурга. Я хочу знать, почему это случилось. На мне, как на одном из бывших там офицеров, тоже лежит ответственность. Минуту назад ситуация была под контролем, и вдруг с быстротой молнии—два человека оказались неожиданно убиты. Мисс Майбург – единственный оставшийся в живых участник, который может раскрыть причины кровопролития. – Внезапно ему пришлось высказать то, что накопилось. – Этого не должно было случиться, но как я мог предположить, что она когда-нибудь… она была полна мягкости и сострадания. Чем была вызвана такая внезапная перемена в ней?

Полковник поджал губы.

– Во всяком случае, можно попытаться избежать неминуемого, обычно это получается. – К удивлению Алекса, полковник положил руку ему на плечо. – Человек, спасшийся в диком вельде и переживший ужасы Спайонкопа, способен возродиться и после подобного.

– А как же она? – с трудом выговорил Алекс. Лицо его командира посуровело:

– Она сама определила свое будущее, когда нажала на курок. Вы должны смириться с этим.

Вернувшись в казарму, Алекс стоял у окна и смотрел на горы, которые укрывали буров, осаждавших город. Анализировать свои чувства было бессмысленно. Все, что заставляло его надеяться и жить, было связано с Хеттой, и вот все пошло прахом. Он был необходим ей, и это было его силой и свободой. Ее вера поддерживала его собственную. Если она погибнет, вместе с ней погибнет и он!

Какое-то время спустя он понял, что в дверь осторожно стучат. Равнодушное приглашение войти сменилось удивлением, когда он увидел посетителя.

– Джудит!

Стремительно войдя в комнату, Джудит закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. Руки выдавали ее нервозное состояние. Она теребила юбку цвета морской волны.

– Я знаю, что мне не следует приходить к тебе в казарму… женщинам вход сюда не разрешен… но это единственная возможность встретиться с тобой наедине.

– Понимаю, – с трудом выдавил из себя Алекс. Ее присутствие в казарме, строго запрещенное для любой особы женского пола, и его собственное состояние замедлили его способность сосредоточиться.

– Алекс, я… я знаю, что ты чувствуешь. Я хотела сказать, что мне очень жаль, и предложить свою помощь.

– Помощь, – эхом отозвался он. – Почему? Слабая краска покрыла ее обычно бледные щеки.

– Мы давно знаем друг друга. В такое время старые друзья и должны подставить плечо. – Она привычным жестом поправила блестящие волосы. – Нет… я говорю все не то. Я предлагаю помощь, потому что очень хочу этого.

Он пришел в полное замешательство. Эта девушка, по сути дела, уже стала ему чужой. А теперь, колеблющаяся и неуверенная, почти растерянная, она заставила его смутиться.

– Я не совсем понимаю…

Она выступила на середину комнаты, в поисках опоры ухватившись за спинку стула.

– У нас… у нас в прошлом были разногласия, некоторые из которых касались… мисс Майбург. Я узнала, как глубоко твое… уважение к ней, и могу представить, как сильно ты сейчас озабочен. – Она зарумянилась сильнее. – Мне подумалось, что тебе может понадобиться друг… кто-то сочувствующий и не связанный с военными.

Он устало провел рукой по волосам, желая только одного – заснуть и проснуться в другом месте, в другое время.

– Ты очень добра, но…

– Алекс, я с большим трудом набралась смелости прийти сюда. Пожалуйста, не обращайся со мной как с незваной гостьей и не указывай мне на дверь с вежливым сожалением. – Костяшки пальцев, сжимавшие спинку стула, побелели. – Ледисмит – рассадник сплетен. Даже самые охраняемые секреты становятся всеобщим достоянием в течение десяти минут. Я слышала, что говорят, и… я не слышала ничего хорошего.

– Да… ничего другого я и не ждал.

Она подошла к нему и дотронулась до его руки:

– Пожалуйста, позволь мне помочь.

Он взглянул в светло-голубые глаза и увидел глубину, которой раньше в них не замечал. Ее лицо все еще несло на себе отпечаток пережитого во время осады, и это придавало ему живое выражение, которого ему раньше недоставало. Она казалась искренней в эту минуту… даже мягкой… и его смятенный дух поддался раньше, чем он успел это осознать.

– Да… спасибо… только я не могу представить, чем ты можешь помочь.

– Я могла бы передать… ей записку. Я знаю, что посещения запрещены, но, может быть, другая женщина…

Он сделал первый шаг в пустоту:

– Конечно. Сейчас мне больше нечего ей сказать. – Она молчала и ждала продолжения. – В любом случае она не станет ни встречаться с тобой, ни слушать тебя. Она такая с той минуты, как это случилось.

– Ты хочешь рассказать мне об этом?

Он покачал головой.

– Нет.

– Тебе нужно с кем-нибудь поделиться. Ты выглядишь больным.

Он вяло махнул рукой.

– Ты очень скоро все услышишь в городе.

– Мне бы хотелось услышать правду от тебя.

– А что есть правда? Ее знает только она.

Он отвернулся и снова уставился в окно. Вся картина снова встала перед ним, каждым своим возвращением потрясая его до глубины души. Он видел Хетту, стоящую напротив двери, – маленькая фигурка в коричневом платье, ружье у плеча. Очертание чего-то у ее ног. Он помнил, как Кларк шел к дому, как дернулось от ружейной отдачи ее стройное тело, затем солдат упал на колени и ткнулся в землю. Звук выстрела, вероятно, был поглощен глубиной его шока. Но он прекрасно видел, что цель она выбрала сознательно. Она хотела убить.

Он почувствовал, что Джудит подошла и встала рядом с ним.

– Тебе нельзя здесь оставаться. Если тебя увидят, сплетен будет еще больше.

Ее взгляд изменился и застыл, но он был слишком измучен, чтобы заметить это.

– Во времена осады мы делали многое, что не соответствовало общепринятым понятиям. Она многому меня научила. Я сбросила оболочку мертвой морали, приверженность которой ты ставил мне в вину, и поняла, что жизнь—не дар, а вызов. Я действительно знаю, через что ты прошел, Алекс, поверь мне.

Ему захотелось, чтобы она ушла. У него начала кружиться голова, и ее лицо стало превращаться в лицо Хетты… но не в то, прежнее, а в теперешнюю маску. Заставив себя сфокусировать взгляд на Джудит, он пробормотал:

– Да… спасибо.

– С тобой все в порядке?

Он кивнул, но она сказала:

– Думаю, тебе следует лечь и попытаться заснуть. – Ее рука снова коснулась его рукава. – Пришло время испытания, и тебе понадобится кто-то, кто… понимает. В любое время, когда ты почувствуешь это, обещай, что придешь или пошлешь за мной.

– Обязательно, – механически сказал он в надежде, что она уйдет, и она ушла.

Как и предсказывал полковник Роулингс-Тернер, процесс над Хеттой Майбург разворошил осиное гнездо газетчиков. Военный трибунал, прекрасно сознавая, что дело приобретает нежелательный оборот, был настроен действовать скрупулезно, но быстро. Все в Ледисмите знали, что у лейтенанта Рассела из Даунширского полка было нечто вроде романа с этой девушкой. Гай Катбертсон успел за это время не за одним обеденным столом поведать красочную историю о побеге из Ландердорпа, но члены трибунала поняли, что лучше опустить этот факт ради офицера и девушки, особенно в свете того, что Александр Рассел был одним из свидетелей обвинения.

Заседания суда велись на английском и голландском языках. Переводили все, чтобы бурская девушка до конца понимала, что говорится в зале суда, но она сидела неподвижно и молча.

Офицер, представлявший защиту, будучи не в состоянии добиться ни малейшего внимания со стороны обвиняемой, строил свою линию на временном помешательстве и представил доказательство того, что девушка никогда раньше не выказывала ненависти к англичанам. Это потребовало вызова Гая Катбертсона, чтобы он рассказал о том, как она накормила его и Алекса и укрыла их, зная, что они беглые военнопленные.

Во время допроса этого свидетеля журналисты почуяли верные признаки скандала. Гай между прочим сказал, что девушка была к нему враждебна и только благодаря дружеским отношениям с его товарищем позволила ему остаться. Далее он высказал свое личное мнение, что девушка выдала бы его отряду буров, явившемуся в ту ночь в усадьбу, если бы это не означало и выдачи лейтенанта Рассела.

Застигнутый врасплох защитник прекратил задавать вопросы, но обвинение было обязано проработать предположение о ее враждебности, и Гай с готовностью откликнулся. Он считает, что бур есть бур, и ненавидит их всех. Эта вот застрелила одного из его соотечественников и должна получить по заслугам.

Алекс слушал все это с глубоким разочарованием. Гай в безопасности спал в коровнике Хетты и ел ее хлеб на следующий день, хотя одного ее слова было достаточно, чтобы его пристрелили. Он что, не понимал, на какой риск она шла, укрывая их от своих людей? Он был высокомерен в своем предубеждении, презирал ее простоту и был неспособен к состраданию.

Его собственное свидетельство прозвучало высокопарно. Трудно было оставаться объективным при воспоминании о девушке, сопротивляющейся на сеновале рукам соблазнителя. Он рассказал о ее согласии оставить их до рассвета, потому что ревела буря и природная доброта мисс Майбург не позволила ей выгнать людей в вельд. Он подтвердил свою убежденность, что она сделала бы это для любого человека, потому что она по-женски сострадательна. Когда его спросили об их дружеских отношениях, он признал, что познакомился с ней еще до начала войны, когда служил в Ландердорпе.

– Лейтенант Катбертсон утверждает, что по отношению к нему она вела себя враждебно… приказала ему уйти.

– Если бы два сбежавших от буров оборванных пленника появились из темноты в уединенной усадьбе, любая англичанка инстинктивно повела бы себя так же. Когда она узнала меня, ее страх немного отступил. Вот что случилось на самом деле.

– Значит, вы признаете, что только ваше знакомство с мисс Майбург обеспечило вам ее помощь?

– Нет. Я полагаю, что это естественное поведение женщины, выросшей в суровой стране, оказывать гостеприимство всем нуждающимся в нем.

Таким образом, его отношения с Хеттой были приоткрыты настолько, насколько это было нужно трибуналу, но газетчиков это не удовлетворило. После окончания заседаний этого дня они окружили Алекса, когда он покидал здание, и только растравили его невидимые раны. Он с трудом сдержался, когда один из этих людей предположил, что он сознательно искал укрытия в ее усадьбе, потому что знал, что она с радостью приютит его… что он и раньше бывал там у нее. Другие репортеры, иностранцы, пытались объяснить это тем, что на самом деле Алекс симпатизировал бурам и те позволили ему бежать, с тем чтобы он продолжал работать на них. Материал об английском офицере-предателе, выступающем на суде над молодой бурской девушкой, которую обвиняют в убийстве солдата, застрелившего ее деда, явился бы сенсационным сообщением для французских и немецких читателей.

Британские же газетчики, чьи работодатели выступали против нынешнего правительства, усматривали во всем этом неисчерпаемые возможности для антивоенных статей. Беззащитная сельская девушка, схваченная военными, строители империи, давящие все, что попадает им под ноги, английские офицеры, которые совращают простых девушек и принуждают их выдавать своих. Они отмели предположение о предательстве Алекса – они были слишком англичанами, чтобы ухватиться за такую мысль, – но они никогда не упускали случая уколоть военную аристократию, а эти господа лишили девственности слишком многих юных крестьянок и вышли сухими из воды. Более того, этот человек был сыном одного из тех самых политиков, против кого они боролись!

Алекс стоял у ворот здания суда, окруженный мужчинами с блокнотами и карандашами. Было жарко. Сегодня он прошел через подобие ада, наблюдая за Хеттой, сидевшей неподвижно и молчаливо, в то время как переводчик понапрасну тратил свои силы. И похоже, что кошмар не кончился еще и наполовину. Ему еще предстояло дать показания, обличающие ее.

Крики журналистов, их предположения, оскорбления, завуалированные вопросами, обволакивали его. Но перед глазами стояла только Хетта.

– Прошу вас, джентльмены, мне нечего сказать, – отчаявшись, повторял он. – Позвольте мне пройти.

Протолкнувшись вперед, он обнаружил, что все они последовали за ним беспокойной, жужжащей массой, жаля его своими словами. Он начал терять самообладание, но внезапно они покинули его. Их внимание привлекла улыбающаяся девушка, грациозно идущая к нему.

Блестящие пепельные волосы спускались локонами, розовый зонтик защищал от солнца ее красоту. Изысканная блузка из белого органди, украшенная рюшами, и розовая, сшитая у портного юбка подчеркивали тонкую талию, стянутую широким поясом. Девушка приковала к себе все взгляды. Те из журналистов, что были в осажденном городе, тепло и с уважением приветствовали ее, а те, кто впервые оказался в Ледисмите, были потрясены видом истинно английской леди.

Она подошла к нему и взяла его под руку:

– Мой дорогой Алекс, ты опоздаешь. Тетя Пэн пьет чай всегда в четыре и очень огорчится, если ты не придешь. Ты знаешь, как она тебя обожает. – Милая улыбка в сторону репортеров: – Вы должны извинить лейтенанта Рассела, джентльмены. Он не может нарушить обещание, данное почтенной даме, инвалиду, пострадавшей во время осады.

Алекс как во сне прошел вместе с ней по образовавшемуся проходу, а затем по дороге, ведущей к ее дому.

– Три месяца – и город выглядит так же, как год назад, когда мы приехали сюда, – небрежно сказала Джудит. – Поражает, как быстро все восстановили.

Он с трудом приходил в себя, и единственное, что он смог сказать, было:

– Тебе следует держаться подальше от этого. Сейчас я не самый лучший кандидат для прогулок по городу. Эти люди истолкуют увиденное как им заблагорассудится.

– Чепуха! Как можно истолковать приглашение на чай, исходящее от уважаемой дамы-родственницы, которая к тому же помолвлена с твоим полковником? Ничего более пристойного и придумать нельзя.

Он остановился и повернулся к ней:

– Ты знаешь, что я говорю не об этом.

– Алекс, они могут все еще смотреть на нас.

– Неужели ты не понимаешь, что, подходя ко мне с таким видом…

Она снова взяла его под руку и повела вперед.

– Эти люди тебя одолели. Я утихомирила их наиболее простым способом. Некоторые из них – мои друзья со времен осады, ты же знаешь.

– Ты поставила свою репутацию под удар.

– Меня это больше не беспокоит.

– Это обеспокоит Нейла Форрестера.

Она сделала несколько шагов вперед в одиночестве.

– Нейл все понимает.

– Все равно…

– Алекс, на прошлой неделе ты дал мне обещание… и тетя Пэн в самом деле ждет тебя на чай.

Спорить дальше было выше его сил. Против ожиданий он почувствовал себя умиротворенно и спокойно в компании двух женщин. Как будто ничего не изменилось. Миссис Девенпорт непринужденно говорила о Холлворте, Ричмонд-парке и о доме, который будет у нее в Котсуолде, когда окончится война. Джудит держалась с холодной сдержанностью, разливая чай, потом сыграла на фортепьяно несколько приятных пьес. Все очень по-английски и крайне цивилизованно. Когда он уходил, буря в его душе немного утихла.

Джудит часто вызволяла его и в следующие несколько дней, и он привык проводить время в ее компании, когда чувствовал себя особенно одиноким. Гуляние вдоль реки, прогулки верхом, посиделки на ступенях ее дома, ее понимающее присутствие на короткое время укрощали змею отчаяния, которая отступала в течение дневного кошмара и пытала его по ночам. Если они разговаривали, то беседу вела она, направляя ее в безопасное русло. Если они молчали, ее тихое присутствие и сладкий аромат ее духов сдерживали приступы его отчаяния.

Суд продолжался. Защита вызвала свидетелей, показавших, что Хетта Майбург оказала помощь раненым и накормила и напоила военных, попавших в засаду, и даже вытащила две пули, попавшие в английских солдат. Обвинение представило своих свидетелей, которые сказали, что она была настроена враждебно и сделала все это только потому, что у нее не было другого выхода. Они рассказали, как старый Иоханнес Майбург бросился со стулом на солдата и плюнул в лицо офицеру.

Светловолосый капитан признал, что мисс Майбург не горела желанием помочь раненым, но могла и не накладывать мазь и не извлекать пули, чем обычно занимаются хирурги. Однако он должен сказать, что ее поведение было явно недружелюбным и она сделала вид, что не понимает по-английски, когда он заговорил с ней.

Всплыл тот факт, что Алекс говорил с ней по-голландски, но капитан высказал мнение, что мисс Майбург была расположена к лейтенанту Расселу не более, чем ко всем остальным. Старик вел себя явно угрожающе и был заперт для его же собственного блага, но девушка при этом сдержалась. Он закончил сообщением, что лейтенант Рассел пытался отговорить его идти в усадьбу, предупредив, что буры используют ее в качестве базы, но у него не было выбора.

Наконец заседания подошли к кульминационной точке—рассмотрению убийства Иоханнеса Майбурга и стрелка Кларка. Капитан сказал, что он спал в доме, когда его разбудил звук выстрела, за ним почти сразу последовал второй. Он выбежал на кухню как раз в тот момент, когда мисс Майбург выстрелила в Кларка, который шел в ее сторону со двора. Ружье у солдата было опущено, он ни в коей мере не угрожал девушке. Он помнит, что солдат был бледен и поднимал руку, словно хотел защититься. Капитан вырвал ружье из рук девушки, но она была уже в том состоянии, в каком пребывает до сих пор. Она не сопротивлялась и больше ни к кому не проявляла агрессивности.

Капрал Марчент показал, что он разговаривал с лейтенантом Расселом, когда они услышали выстрел. Они не успели двинуться, как раздался второй. Вдвоем они побежали к конюшне и обогнули ее в тот момент, когда обвиняемая выстрелила в Кларка. Нет, он не угрожал ей, его винтовка волочилась по земле. Они не могли видеть выражения его лица, потому что он был к ним спиной, но, судя по его походке, он явно не ожидал нападения. Они подбежали к Кларку и обнаружили, что он мертв – пуля попала прямо в сердце. Обвиняемая «стала какая-то странная» и была в этом состоянии всю дорогу до Ледисмита.

Когда Алекс вышел давать показания, он боялся, что язык не будет ему повиноваться. Ухватившись за стол, чтобы собраться, он был в состоянии отвечать на вопросы только путем большого физического усилия. Он подтвердил показания капрала Марчента и согласился, что стрелок Кларк не угрожал мисс Майбург.

На лбу у него выступил пот. Зал суда был переполнен, но он не мог отвести глаз от девушки, сидящей в одиночестве и молчании на стуле с прямой спинкой. Он смотрел на ее косы, уложенные вокруг головы, и вспоминал ощущение ее волос под своими пальцами. Он видел ее гладкую шею над вырезом коричневого платья и испытывал мучение при воспоминании о ее мягкости, когда он касался ее губами. Ее уязвимость наполняла его чувством вины, а ее отстраненность разрывала ему сердце.

– Значит, по вашему мнению, это не было актом самозащиты?

Вопрос повис в воздухе.

– Я думаю, она защищала своего деда, который был убит.

– Я спрашиваю вас не об этом. По залу прокатился гул.

– Нет… не самозащиты.

– Было ли это предумышленным нападением… ее намерением действительно убить стрелка Кларка?

Ответ был, но не было сил произнести его. Ее лицо поплыло перед ним. Ему стало нехорошо.

– Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

– Да.

– Благодарю вас, мистер Рассел. Полагаю, что этого вполне достаточно.

Вызывали обвиняемую, но она осталась на месте. Гражданский врач, говоривший по-голландски, дал заключение, что мисс Майбург больше не страдает временным помешательством, но повторное приглашение ответить на выдвинутые против нее обвинения натолкнулось на упорное молчание.

Наконец было представлено резюме и странное заключение, завершившие неудобное дело: поскольку двое свидетелей данных событий были мертвы, а третий отказывался пролить свет на то, что произошло, суд был вынужден гипотетически воспроизвести все происшедшее. Вот как это выглядело.

Иоханнес Майбург был освобожден внучкой, пока один из офицеров спал, а второй пошел проведать раненых. Старик достал из тайника ружье и направился в дом, собираясь убить спавшего капитана. Он уже проявил свою ненависть, плюнув ему в лицо и напав на солдата. Когда он шел по двору, стрелок Кларк заметил его, разгадал намерение старика и застрелил его. Когда он пошел, чтобы осмотреть тело, девушка взяла ружье и убила его. Оказалось невозможным определить, кто сделал третий выстрел и почему.

Тем не менее суд должен решить, виновна ли Хетта Майбург в убийстве стрелка Кларка и в отсутствие каких-либо показаний девушки вынести свой вердикт, исходя из имеющихся данных.

Ее признали виновной и приговорили к смертной казни.

Алекс не слышал стука в дверь. Он понял, что в комнате есть кто-то еще, когда до его плеча дотронулась рука. Но кто его посетитель, он определить не мог. Он едва сознавал себя. Кто-то взял стул и сел напротив него. Сам он сидел на кровати, обхватив руками голову. Все, что он различал сквозь туман дурноты, – синие туфли и ниспадающий на них темный атлас. Он долго смотрел на них, пытаясь понять, что это значит. Способность мыслить покинула его. Ему хотелось заснуть, но он не мог.

Вечер шел своим чередом. Сияние заходящего солнца уже больше не окрашивало комнату в красный цвет, и только свет, проникающий из коридора через веерообразное окно над дверью, позволял различать мебель. Стало холодно, как часто бывает июньскими вечерами, и Алекс поежился. В следующую минуту вспыхнула спичка и огоньки пламени заплясали в камине. Яркий свет заставил его поднять голову. Ее длинная бархатная накидка казалась янтарной в отблесках огня, лицо было туманно, неразличимо. Он подумал о кухне в усадьбе, о коричневом платье в свете лампы, о темной шали, окутывающей ее.

– Я погубил ее… я погубил нас обоих, – сказал он. Голос прозвучал откуда-то издалека.

– Нет, Алекс, ты никогда бы этого не сделал.

– Меня обвиняли в этом всю мою жизнь, но только теперь я действительно виноват. – Он поглядел на огонь, вспышкой промелькнуло воспоминание о том, как он лежит в лодке и смотрит на солнце. – Она протянула мне любящую руку, когда я больше всего нуждался в ней. Я впервые стал Алексом… самим собой. Я принял ее руку без колебаний, не задумываясь о том, что я от нее требую. Встреча с Хеттой дала свободу мне, но забрала ее у нее.

Все перемешалось – обвинение и чувство вины. Слова эти предназначались Хетте, которая никогда уже их не услышит.

– Я думал, что наша любовь будет сильнее любых испытаний. Я думал, что она возвысится над предрассудками и ненавистью вокруг нас. Я думал, что ничто не затронет нас. Боже мой, каким слепцом я был… каким эгоистом!

Раздалось шуршание бархата. Она опустилась на колени перед ним и взяла его руки в свои. Он глядел в лицо, на котором играли серебристые отблески.

– В ответ на свою любовь я потребовал все, и этого оказалось слишком много… больше, чем она могла дать. Она права. Я был врагом.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Материалы заседаний военного трибунала по делу Хетты Майбург были направлены командиру ледисмитского гарнизона, который поддержал вердикт, но отложил исполнение приговора.

Вердикт сопровождался настоятельным прошением о помиловании ввиду того, что Иоханнес Майбург погиб от руки убитого солдата и девушка впала в состояние временного помешательства. Но помимо этого следовало учесть все политические последствия приведения смертного приговора в исполнение. Любыми средствами надо было избежать излишнего шума, потому что газетные статьи, касающиеся отношений между подсудимой и английским офицером, сыном члена британского правительства, опасно балансировали на грани скандала. В результате все формальности были улажены непривычно быстро, и уже в конце июня узница вышла на свободу. Ее препроводили поездом до Ландердорпа, вернули двух лошадей, позаимствованных военными, и предоставили самой добираться до усадьбы.

Был пронизывающе холодный дождливый день, затянувший ущелье Чертов Прыжок завесой, за которой таилась опасность. Хетта ехала под дождем по краю ущелья. Она содрогнулась и ощутила, как призраки умерших дотрагиваются до нее своими костлявыми пальцами. После длительного пребывания в замкнутом пространстве вельд, казалось, потерял для нее свою прелесть естественной свободы. Путь казался бесконечным, а лошади – единственными живыми существами в ее мире.

Когда она въехала во двор, вышел Джонни. Он, не стыдясь, плакал от радости, что снова видит ее, но она соскользнула с седла и вошла в дом, словно рядом никого не было.

Все пропиталось холодом. Маленькие окошки пропускали в комнату совсем немного серого дневного света, но она не стала зажигать лампу. Она была приучена к бережливости с детства. Придерживая на плечах шаль, чтобы согреться, она, не теряя времени, прибралась и разожгла огонь. Хлеб должен быть испечен—тот, что на столе, заплесневел, – и нужно заняться висящей у двери маленькой заячьей тушкой, пока разложение не коснулось и ее. Каша в котелке, свисавшем с крюка над огнем, засохла, ее нужно было отодрать от стенок. Все это требовало времени.

Только когда огонь разгорелся как следует, тесто начало подниматься, а кролик был выпотрошен, она зажгла лампу и пошла задернуть занавески. Ее нога на что-то наткнулась, и девушка посмотрела вниз. Это была разбитая тарелка из буфета.

Занавески остались незадернутыми. Поскрипывая, мерно покачивалось кресло-качалка. Затрещал огонь и озарил оранжевым светом холмик теста, но весь остальной дом был погружен в молчание. Пламя начало затухать. Нужно ставить хлеб в печь. На столе лежал ободранный заяц, застывший и лоснящийся – его подстрелили так давно. В открытую дверь видна постель Франца, отброшенные в спешке одеяла. И ее собственная, неубранная. На полу валяются несколько шпилек.

На полке рядом с плитой лежит трубка и нож для разделки мяса. У двери висит старое пальто с въевшимся стойким запахом табака. Под ним стоит пара сапог, новых, сшитых непослушными пальцами. Их никогда не наденут. Огонь окончательно угас вскоре после полуночи. Тесто перестояло. Лампа помигала и потухла, а кресло-качалка все скрипело и скрипело. Библия, заботливо хранимая, осталась на столе нераскрытой, ее умиротворяющие слова остались внутри сомкнутых страниц.

Неделю спустя, когда она на ледяном утреннем ветру выкапывала овощи, на горизонте появился всадник. Он приближался очень быстро. Она выпустила из рук лопату и пошла в дом. Она знала, зачем он едет. В помещении будет лучше.

Когда дверь отворилась, Хетта стояла у стола. Он подошел к ней близко, на расстояние двух футов.

– Я все знаю. Наши люди в Ледисмите регулярно передают сведения. – Он положил на стол свою винтовку. – Ты собираешься вечно скрывать свои грехи?

Хлыст, который он держал в правой руке, со свистом рассек воздух и оставил на ее щеке кровоточащий ручеек.

– Я как-то сказал тебе, что считаю глупостью со стороны Бога наделять женщину таким лицом и телом. Теперь я знаю, что ты – исчадие ада. Предательница… Иезавель!

Хлыст взвился снова и опустился на ее плечи.

Она приняла удары и беззвучно призывала на себя еще большие наказания. Их никогда не будет достаточно.

– Ты продала душу англичанину. На глазах главы вашей семьи, твоего брата и нареченного ты вступила в сговор с врагами своего народа. И ты отрицаешь это… здесь, в этой комнате, перед Библией ты отрицаешь это. Ты лжешь перед Богом… отступница.

Его бледно-зеленые глаза сверкали от переполнявших его чувств. Она ощущала запах ярости, исходивший от его тела.

– Ты спрятала от меня своего порочного любовника, зная, что он был моим пленником. Ты прятала его здесь, в доме твоего убитого отца, даже тогда, когда я искал полагающееся мне по праву. – Он схватил ее за руку и приблизил к ней свое лицо так близко, что красные, влажные губы двигались всего в нескольких дюймах от ее губ. – Ты созрела, это правда, но для некоего английского джентльмена, которому захотелось поразвлечься. Он получил, что хотел, и предал тебя. Неужели англичанам мало уже совершенных против нас грехов, что они удовлетворили свою похоть и выставили тебя на позор, унизив в глазах твоего народа?

Он так толкнул ее, что она упала на стол.

– Он пришел сюда не один и убил отца твоего отца, и все равно женщина из рода Майбургов отдает этому человеку свое тело. Я отомщу ему, но сначала я имею полное право наказать тебя за распутство и предательство. И я не возьму в жены женщину, использованную англичанами.

Стол под щекой был жестким и не за что было ухватиться, пока он бил ее. Когда он остановился, она долго лежала так, желая никогда не подниматься.

– Мне следовало убить тебя, но это в руках Всемогущего Бога.

Он ушел в комнату Франца, выспался там, а потом уехал, набив седельные сумки хлебом, вяленым мясом, сыром и яблоками из бочонков. Хетта вернулась к выкапыванию овощей. Она не смотрела ему вслед и не обращала внимания на боль, возникающую при каждом движении. С бесстрастным лицом она вонзала лопату в легко поддающуюся жирную землю.

Решение возвратиться в Англию откладывалось на неопределенный срок, потому что Джудит не могла заставить себя покинуть Ледисмит именно сейчас.

В моменты просветления она уныло говорила себе, что ни одна другая девушка не захотела бы продолжать отношения, несущие сладостную боль, которая нарастала с каждым днем, но принять решение и вырвать из своей жизни человека, который в ней не нуждался, было выше ее сил. В минуты же слепой страсти ей казалось, что еще может отыскаться основа для их совместного будущего. В течение двух месяцев, с тех пор как против Хетты Майбург возбудили дело, рядом с ней находился ранимый, уязвимый человек. Джудит была не настолько глупа, чтобы не понимать, что его нынешняя зависимость от нее не означает вечной привязанности. Но пока она длилась, она не могла не тешить себя иллюзиями.

Он потерял опору в перевернувшемся с ног на голову мире, в котором чем-то единственно надежным была она. Это и близко не походило на то, чего она так желала, но и этого было достаточно, чтобы откладывать покупку билета на океанский пароход.

С момента освобождения бурской девушки Алекс находился в подавленном состоянии. Тот единственный вечер, когда он обнажил свою душу в почти бессознательной исповеди, больше не повторился, а поскольку приведение приговора в исполнение было отложено, Джудит почувствовала в нем покорность судьбе, скрывшую все, кроме той части его существа, которую он не мог спрятать от окружающих.

Он пережил нависший над ним скандал и замаскированную враждебность тех, кто с легкостью забыл его побег из Ландердорпа и героизм, проявленный в битве при Спайонкопе, и подверг сомнению его лояльность. Любой, встретившийся с ним впервые, увидел бы перед собой сдержанного и серьезного молодого человека, спокойного и приятного, но Джудит знала его напористым, агрессивным или до безумия счастливым. Перемена в нем заставляла ее хотеть, чтобы он вернулся к тому или другому состоянию – к чему угодно, лишь бы пробудить в нем искру жизни.

Как-то днем, одеваясь на прогулку верхом, она думала об Алексе, хотя сопровождать ее должен был Нейл Форрестер. Застегивая жакет своего темно-зеленого костюма для верховой езды, она раздумывала, изменится ли что-нибудь, если она скажет ему всю правду о Нейле. То, что Нейл станет ей хорошим мужем, представлялось Алексу решенным делом. Но ее отношения с Алексом были так хрупки, что даже попытка заговорить на столь деликатную тему могла разрушить их. Кроме того, она слишком часто замечала в его глазах затаенную боль, чтобы поверить, что бурская девушка уже не занимает в его сердце прежнего места.

Натягивая перчатки, она повернулась к двери. Она постоянно говорила себе, что должна вести себя очень осторожно, если не хочет снова потерять его. Но она так глубоко любила Алекса, что соблюдать это ей было нелегко. Когда она проходила через гостиную, у нее вырвался вздох и она постаралась сосредоточиться на человеке, ожидавшем ее. Бедный Нейл… страдает ли он так же, как она? Как жестока любовь!

Они сели на лошадей и неторопливо поехали по главной улице, направляясь к горам. Был ясный день, первый после недели мчащихся по небу низких туч и дождей, превративших улицы в болота. В июле погода в Натале раскрывается во всех своих крайностях, но ее лучшие дни—все вот такие, как этот. Небо кажется высоким, бездонным и прозрачным, воздух – свежий и бодрящий, чистый воздух вельда, наполняющий человека здоровьем и жизнью.

Они ехали вдвоем в прекрасном настроении. В такие приветливые дни, как этот, молодые сердца бьются сильнее и токи жизни и любви пробегают по всему телу. Джудит хотела, чтобы это Алекс ехал сейчас рядом с ней. В такой прекрасный день его сердце наверняка оживилось бы!

– Это слишком прекрасно, – произнес Нейл, возвращая Джудит к действительности. – Мне нужно было выбрать дождливый день, соответствующий меланхолическому настроению.

– Меланхолическому… почему? Быстрая улыбка скользнула по его губам:

– Я пригласил тебя сегодня, чтобы попрощаться. Мне казалось, что, может быть, это хоть немного опечалит тебя.

У нее перехватило дыхание.

– Полк уезжает?

– Нет, – мягко сказал он, – не полк. Только я. Меня вызвали в штаб-квартиру, чтобы заменить одного парня, заболевшего брюшным тифом. Хотя это не продвижение по службе, но для карьеры неплохо, поэтому я должен быть доволен.

Джудит натянула поводья и сказала:

– Нейл… я буду грустить. И скучать по тебе.

– Правда?

– Ты достаточно хорошо знаешь меня, чтобы сомневаться.

Он спешился и подошел к ней, протягивая руки, чтобы помочь ей спуститься на землю. Они пошли по упругой почве, и Нейл чересчур оживленно продолжил рассказ о новом назначении.

– Ты знаешь, что такой вызов очень много значит для военного. Конечно, это может быть и из-за моего отца, но если я справлюсь, он убедится, что я не так уж плох и сам по себе. Хотя могу тебе сказать: некоторые так скривились. В штаб-квартире идеальный порядок… никаких походных лагерей и говядины для офицерского состава, – он принужденно усмехнулся. – Роскошная жизнь, а?

– Я не думаю, что это из-за твоего отца, Нейл. Полковник очень высокого мнения о тебе… он много раз хвалил тебя. Я уверена, что это он рекомендовал тебя на это место.

– Спасибо, надеюсь, что ты права.

Он остановился на краю выступа, с которого открывался дивный вид на Ледисмит. Джудит стояла рядом и думала, что ему все-таки удалось привнести в этот день меланхолическое настроение.

Он показал рукой на скопление внизу белых зданий:

– Взгляд глазами буров, так сказать. Легко понять, как им удалось осаждать город так долго. Здесь у них была отличная позиция. А позади труднопроходимая местность, которую надо было пересечь Баллеру… и опять же все время на их глазах.

Она смотрела на маленькие фигурки, двигающиеся по улицам… на миниатюрных лошадок и игрушечные повозки… и чувствовала, как ее пробирает дрожь. Они, должно быть, сидели здесь и смотрели, как после разрывов их снарядов движущиеся предметы исчезают в клубах пыли. Взгляд на город с этой господствующей высоты делал войну еще более ужасной, более хладнокровной, чем это виделось там, внизу, в городе.

– Теперь кажется, что это было так давно, – тихо сказала она, уйдя в воспоминания.

Они постояли какое-то время. Потом, не отводя глаз от города, Нейл сказал:

– Возможно, и с моим отъездом все станет только воспоминанием.

Джудит поняла, о чем он говорит, и тщательно обдумала ответ.

– Я ценю твою дружбу, Нейл. Я уверена, что без тебя я тысячу раз погибла бы за эти ужасные месяцы. Ты прекрасный человек. Алекс как-то сказал, что такие, как ты, – опора Англии. Как он прав.

Взгляд карих глаз обратился к ней.

– Что бы ни происходило, всегда возвращаемся к Алексу, не так ли?

Она медленно кивнула.

– Прости.

– Нет, это я должен просить прощения. Было совершенно очевидно, что он по-прежнему небезразличен тебе, после того как ты вернула ему кольцо. И я считаю, что это вполне естественно. Во время осады я начал надеяться, что вовсе не случай прибил нас друг к другу, но когда он вместе с Баллером вступил в Ледисмит, я понял, что мое положение безнадежно. Он просто дурак, – с горечью закончил он.

– Нет, Нейл, с самого начала вина была на мне.

– Трудновато в это поверить… зная вас обоих. Она слегка покачала головой:

– Я думаю, что никто по-настоящему не знает Алекса. Только человек, которому он сам захочет раскрыть свою душу, сможет понять его.

Нейл, нежно коснувшись ее подбородка, приподнял ее лицо и коснулся ее губ поцелуем.

– Это – мое неофициальное прощание. Несмотря на все, что говорит Алекс, я достаточно неотесан, чтобы пожелать ему отправиться к дьяволу. Думаю, там он найдет подходящую компанию.

– Я полагаю, он уже побывал там, – пробормотала она, – и благополучно вернулся.

Они начали молча спускаться, каждый в плену своей печали. Джудит повернулась было к нему, чтобы спросить про обнажившиеся скальные породы, когда ее внимание привлекло едва заметное движение среди деревьев. Думая, что это зверь, она собралась сказать Нейлу, что ему стоило захватить свой револьвер, но тут ветви поднялись и перед ними появился человек.

Он встал у них на дороге. На нем были бриджи и куртка мышиного цвета. У Джудит перехватило дыхание. У мужчины была темная борода, а на голове шляпа с широкими опущенными полями, какие носят буры.

– Стоять! – с сильным акцентом приказал он.

Для здравых мыслей времени не было. Все произошло так быстро, что ее разум застыл в ужасе. Винтовка в руках мужчины поднялась словно сама собой. Словно в скверной пантомиме твидовая куртка Нейла взорвалась на груди фонтаном алых брызг. Он, даже не вскрикнув, согнулся пополам и медленно скатился со спины высокой черной лошади. Джудит видела, как он ударился о землю и остался лежать без движения. Она слышала свой крик на высоких нотах, но он звучал только в ее голове. Ни звука не вырвалось из ее горла.

Мужчина сделал шаг вперед и кивком приказал ей спуститься с лошади. Пребывая в состоянии шока, она только смотрела на него. Нейл умер! Это невозможно: он получил новое назначение. Рука схватила ее за ногу, дернула, и она с глухим звуком упала на землю. Нога пихнула ее под ребра, и мужчина кончиком винтовки приказал ей двигаться в сторону леска. Но трава была такой мягкой и успокаивающе знакомой, ей вовсе не хотелось покидать ее ради неизвестных ужасов, царящих среди деревьев. Поэтому она вцепилась в него. Он схватил ее за руку, рывком поставил на ноги и толкнул вперед.

Деревья показались ей более высокими, чем обычно, и стояли они так близко друг к другу, что под их кронами было темно, как ночью. Внезапно стало очень холодно. Самым трагичным событием ее жизни ей показалось то, что она попрощалась с Нейлом, а не с Алексом. Он потерян для нее навсегда и никогда не узнает, что она любила его так же сильно, как Хетта Майбург.

Деревья стали смыкаться вокруг нее, ноги ослабли настолько, что идти она уже почти не могла. «Есть ли жизнь после смерти? – подумала она. – Или просто все станет черным и так навсегда и останется?» При этой мысли ее охватил глубокий ужас. Она не хотела умирать в этом темном лесу. Она попыталась освободиться, чтобы вернуться под голубое небо. Ей обязательно нужно добраться до Нейла, прежде чем ее застрелят. Умереть в одиночестве – значит остаться одной в вечности.

Ее усилия остановили мужчину, но не освободили ее. Хватка у него была железная. Светло-зеленые глаза горели диким огнем, граничащим с ненавистью, словно к тому, что он собирался сделать, примешивалось личное отношение. Бросив винтовку, он схватил ее за другую руку, чтобы она не могла двинуться. И только тогда Джудит поняла, что он желает совсем не ее смерти.

– Нет! – с мольбой закричала она.

Расстаться с Алексом, не попрощавшись, казалось теперь пустяком. Такая, она никогда не покажется ему на глаза.

Солнце заходило за вершину горы, когда Джудит, спотыкаясь и дрожа, вышла из леска. Ее блуждающий взгляд упал на лошадей, мирно пасущихся рядом. Она подошла к кобыле и прижала конвульсивно дергающиеся ладони к теплому боку. Собственное тело казалось ей поломанным. Его пронизывала ледяная дрожь. Она крепче прижалась к животному. Вспышкой безумия ее разум отключился в ответ на желание вытеснить кошмар, навалившийся на нее некоторое время назад. Невнятные слова и стоны слетали с ее неподвижных губ. Она заклеймена навсегда, и смерть была бы милостью.

Свежесть воздуха сменилась прохладой, предшествующей морозу. Солнце опустилось еще ниже, оставив только розовое сияние, окрасившее небо, насколько видел глаз. Через час наступит темнота. Она была необходима прижавшейся к кобыле девушке со смертельно бледным лицом. Ночь спрячет ее… теперь она все время должна скрываться.

Внезапно послышавшийся слабый звук заставил ее стремительно повернуться в ужасе. Она подумала, что бородатый мужчина опять здесь. Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что звук исходит из лежащего на траве тела. Еще безумия добавлено к ее кошмару. Она крепче вцепилась в щиплющее траву животное и уставилась на человека, словно это был вурдалак.

Новый тихий стон – и его рука двинулась по траве. Трясясь всем телом, она подошла медленными, пугливыми шагами, не веря своим глазам. Лицо Нейла было искажено мукой, бледно, на нем выступил пот, но—невероятно! – глаза у него открылись, когда она встала около него на колени и отбросила свои растрепанные волосы с лица—они прилипли к мокрым дорожкам на щеках.

– Боже всемогущий, ты жив! – выдохнула она. Его губы двигались с видимым усилием. Наконец она разобрала слова:

– Прости… меня… прости…

Кровь побежала у него изо рта и помешала закончить. Она бежала, и алые пузыри выступили у губ.

Джудит затошнило, и она не смогла справиться с собой. Поднявшись на ноги, она побежала к кобыле и ухватилась за седло, будто в нем заключалось спасение. «Боже, помоги мне», – молила она, потому что Он взвалил на нее непосильную ношу. Проходили минуты. Мысли метались в голове. «Я ничего не могу для него сделать». – «Ты можешь отвезти его в Ледисмит». – «Он умирает, надежды нет». – «Надежда всегда есть». – «Переезд, возможно, убьет его». – «Ночь в горах уж точно убьет его». – «У меня не хватит смелости». – «Найди ее!»

Стало еще холоднее. Одиночество, неясные тени в лесу, стоны – все навалилось неподъемным грузом на ее хрупкие плечи. Однажды она сказала Нейлу, какая она никчемная: не выносит вида чужих страданий, крови, увечий, не возьмет ответственности за чью-то жизнь в минуту опасности. Но как она может погубить его, когда рядом больше никого нет?

Глубоко вздохнув, Джудит повернулась спиной к лошади и встала лицом к тому, что должна была сделать. В течение нескольких мгновений она стояла неподвижно, пока не увидела, что Нейл пытается подняться. Этого было достаточно, чтобы она бросилась вперед с криком протеста и опустилась около него на колени. Он снова упал на спину, и его глаза остановились на ней, отчаянно моля о помощи. Двумя пальцами она отвернула полу его твидовой куртки. Поверх разорванной выстрелом плоти малиновым желе застыла кровь, с ней смешались кусочки шелковой рубахи и твидовой куртки. К горлу подступила тошнота, но она быстрым движением прижала к губам кулак и переборола себя.

С колотящимся сердцем она осторожно встала, подняла юбку и отвязала разорванную нижнюю юбку. Когда та соскользнула на землю, девушку задрожала при воспоминании о руках, совсем недавно рвавших ее с ее тела, но заставила мозг вернуться к предстоящей задаче. Она лихорадочно разорвала юбку на длинные полосы, а остаток свернула и положила на рану. Ее манипуляции направлялись скорее не медицинскими познаниями, а желанием спрятать от глаз то, что она видела перед собой. И когда она закончила бинтовать и закрепила повязку часами, которые были приколоты к ее жакету, биение ее сердца немного замедлилось.

Нейл снова провалился в забытье. Она поняла, что его лошадь слишком высокая, и подвела к тому месту, где лежал раненый, свою кобылу. Как ни велика была ее решимость, как ни необходимо было срочно добраться до врача, Джудит понимала, что сможет сделать это только с помощью Нейла. И поэтому она принялась за нелегкое дело – заставить его захотеть собрать все силы.

Уговаривая, приподнимая, отметая собственное отчаяние, она вывела его из полубессознательного состояния и помогла встать на ноги около кобылы. Довольно долго он стоял, повиснув на луке седла, при малейшем движении шатаясь от боли и едва сознавая присутствие девушки. Видя, что солнце опускается все ниже, но зная, что Нейлу нужно собрать все мужество и силы, Джудит попыталась одолеть подступающую панику. Как только наступит темнота, они погибнут!

Ей показалось почти что чудом, что он смог сесть в седло, но, наблюдая, как он борется за жизнь на грани человеческих возможностей, она почувствовала прилив новых сил. Погубленная, без будущего, она вдруг увидела что-то, что должно быть спасено после ужаса этого дня. Спасая его, помогая ему остаться в живых, она могла бросить вызов уничтожившему ее человеку. Внутри нее разгорелся огонь, насущная необходимость, причина существования. Она должна доставить его в Ледисмит живым, иначе жизнь для нее кончится.

Оказавшись в седле, Нейл ослабел и стал падать на шею лошади. Все усилия Джудит добиться от него хоть какого-то ответа провалились. Не имея намерения отступать, она оторвала от юбки кайму, пропустила ее через его ремень и как могла крепко привязала его к луке седла. Потом она обхватила шею кобылы его руками и связала запястья, чтобы быть уверенной в его безопасности. Но этого оказалось недостаточно: Нейл был тяжелый, и ей хватило одного взгляда, чтобы убедиться – ей придется всю дорогу идти рядом с лошадью, чтобы он не соскользнул с седла.

Привязав другую лошадь к кобыле, Джудит двинулась в долгое путешествие вниз, к городу. Они с Нейлом глядели на него всего несколько часов назад, когда их печалью была единственно необходимость сказать друг другу «прощай». С того момента никто из них уже не будет прежним.

Скоро солнце зашло совсем, оставив на западе слабый серебристый свет. Дорожка была только одна, каменистая и неровная. Джудит шла вслепую. С приближением ночи она вспомнила о темном леске, и из горла у нее снова чуть не вырвался крик. По спине поползли мурашки при возвратившемся ощущении колющего спину папоротника, когда он повалил ее на землю. Ее в беспорядке свисавшие волосы пахли сырой землей, а ноздри были забиты исходившим от него неприятным запахом. Глубоко внутри нее сидела боль, при каждом движении дававшая о себе знать. Ей казалось, что эта боль никогда не пройдет… боль, которая унижала ее в глазах всего мира.

Каждый шаг, который она делала в сторону Ледисмита, наносил ей удар. Подавляя крик, вот-вот готовый вырваться из ее груди, заставляя свой разум отделиться от тела, она ритмично шагала, подгоняемая ненавистью к бородатому буру. Она не отдаст ему жизнь человека, у которого даже не было в руках оружия, – человека, в которого стреляли только потому, что он оказался на пути.

Двигаясь теперь уже в непроглядной темноте, скрывающей все, даже призраки, подступающие с обеих сторон к дорожке, Джудит могла полагаться только на чутье лошадей, постукивавших подковами по идущей под уклон дороге. Спотыкаясь, ударяясь о корни и камни, она тем не менее не выпускала край куртки Нейла. Рука болела от напряжения, но она старалась не обращать внимания на звуки ночи. Когда в Африке наступает ночь, вельд и горы заполняются совсем другими обитателями животного мира, а дневные существа осторожно трусят в свои укрытия.

Время растянулось до бесконечности, и Джудит превратилась в ночного бродягу: глаза расширены, смотрят подозрительно, тело напряжено, чувства обострены до предела. Когда дорога выровнялась и холодный ветер налетел на нее словно ниоткуда, она оскалилась навстречу ему, а светлые пряди ее волос отлетели назад, развеваясь над головой.

Вскоре после этого впереди показались огни Ледисмита. Они прыгали у нее перед глазами. Чем быстрее старалась она идти, тем больше они отдалялись. Ноги у нее подкашивались, ей становилось все хуже, но она отчаянно брела вперед, почти повиснув на кобыле. Она не сдастся.

Ее выдохи смешивались с рыданиями, но она тащилась вперед, к человеческому свету. С каждым шагом она крепче стискивала пальцы на краю твидовой куртки Нейла.

– Не умирай! – приказывала она человеку, оседавшему на лошади. – Пожалуйста, Боже, не умирай!

Внезапно из темноты раздался мужской голос:

– Стой!

В ее голове все перемешалось. Он мог принадлежать тому бородатому, снова решившему броситься на нее. И когда из темноты возникла и стала приближаться к ней неясная фигура, она вскрикнула и отступила назад.

– Это женщина, – сказал голос.

– Женщина… какая женщина?

Слепящий свет поднятого фонаря осветил ее лицо.

– Похоже… Боже милостивый, это же мисс Берли. Она в ужасном состоянии. Идите сюда, дайте мне руку.

По пыльной дороге зашаркали ботинки, а она стояла, дико уставившись на фонарь. Голоса говорили по-английски, но высокие мужские фигуры пугали ее. У них были винтовки.

– Джордж, глянь-ка сюда. У нее тут мужчина привязан к лошади.

– Это мистер Форрестер. Он мертв. Иисусе, что случилось? Подожди минутку… у него бьется сердце. Быстро носилки сюда… нет, двое. Мисс Берли, похоже, сейчас скончается.

Голоса отдалились. Нейл жив, он в Ледисмите. Теперь она может уйти в темноту, где отныне должна прятаться.

К утру драматическая история уже облетела Ледисмит, и все гадали, что же стоит за этим событием. Лейтенант Форрестер находится в коме, его жизнь висит на волоске, а Джудит Берли ни с кем не вступает в контакт. Алекса в городе не было – он сопровождал очередной поезд с вооружением и не знал о происшедшем до следующего дня, когда он, вернувшись в казарму, случайно столкнулся со знакомым офицером. Не теряя времени, он поскакал на лошади к дому на окраине Ледисмита.

Миссис Девенпорт приняла его в гостиной. Она поднялась ему навстречу.

– Александр, какое счастье, что ты вернулся! – с таким чувством произнесла она, что он удивился.

– Я только сейчас узнал… но никаких подробностей.

– Это все, что известно и всем остальным. Бедный мальчик умирает, а Джудит заперлась в своей комнате. Я пыталась поговорить с ней… Реджинальд хотел добиться от нее подробностей. Я совершенно не представляю, что делать, Она говорит, что хочет, чтобы ее оставили в покое, но она выглядела такой больной, когда… О, Александр, должно быть, произошло что-то ужасное. Я никогда не видела ее в подобном состоянии, даже в те страшные дни в конце осады.

Он был потрясен. Джудит, спокойная, сдержанная, уверенная в себе, запирается в комнате, как нервная служанка после ссоры с товарками? Непонятно, даже допуская глубину ее чувств в отношении Нейла.

– Что вы знаете о том, что случилось? – спросил он. – Она должна была вам хоть что-нибудь сказать.

– Она… просто появилась на крыльце, когда я уже начала серьезно беспокоиться, и разрыдалась, увидев меня. Но я не добилась от нее никакого толку. – Миссис Девенпорт ходила взад и вперед, ее шелковое платье шуршало. – Если бы ты ее видел! Волосы выбились из прически, одежда разорвана и в грязи, вся юбка в крови! Я была поражена и преисполнилась самых мрачных предчувствий. Я уложила ее в постель и сразу же послала за доктором, но она отказалась впустить его.

– Отказалась? – Алекс не мог поверить своим ушам – ведь он знал эту девушку.

– Отказалась, – подтвердила миссис Девенпорт. – Она, похоже, боялась этого человека. – Она приложила ладони к щекам, цвет которых уже принял опасный, слишком яркий оттенок. – Он оказался понимающим человеком и тут же ушел, оставив для нее снотворное. Не успела я приготовить его, прибыл Реджинальд в надежде, что она может пролить некоторый свет на факт ранения бедного мистера Форрестера. – Она в растерянности посмотрела на Алекса: – Я впервые не понимаю, что произошло.

С каждой минутой Алекс чувствовал себя все более неуверенно, а нервозное состояние миссис Девенпорт только усилило его озабоченность. Ей нужна поддержка, в этом нет никакого сомнения, но он не знает в чем дело. Взяв миссис Девенпорт под руку, он подвел ее к софе и усадил.

– А что вам сказал полковник, тетя Пэн? – мягко спросил он. – Просто расскажите мне, а я постараюсь что-нибудь из этого извлечь.

Тетка Джудит, слегка успокоившись, поведала, как прошлой ночью девушка появилась на окраине города, ведя кобылу, к которой был привязан раненый. Его рана была перевязана разорванной нижней юбкой, и он был привязан к лошади тесьмой от юбки Джудит. Сама она была измученная, грязная и испугалась, когда часовые приблизились к ней. Пока они подняли тревогу и послали за носилками, она незамеченной ушла в темноту. У Нейла Форрестера обнаружили серьезную рану в области живота, и он был без сознания. И сейчас он еще не пришел в сознание.

– Естественно, Реджинальд больше других хочет знать, каким образом ранили одного из его офицеров, но все, что она мне сказала, что это дело рук бура и что она привезла Нейла к врачу.

– Когда она вам это сказала? – спросил Алекс. – Прошлой ночью, когда я принесла ей снотворное. – Она прикусила губу. – Сегодня утром я обнаружила, что она заперлась. Она не открывала весь день. Врач зашел вскоре после завтрака… но он даже не смог войти к ней в комнату. – Она помедлила, поднялась и тронула его за рукав: – Поговори с ней. Убеди ее выйти.

Он увидел страдание на ее лице и нахмурился.

– Я попытаюсь, но не уверен, что преуспею там, где не смогли вы.

– Смелее, – подбодрила его миссис Девенпорт. – Если и есть человек, которого она захотела бы сейчас увидеть, так это ты.

Он удивился:

– Но я не могу сказать ей ничего утешительного о нем, вы знаете.

Она странно посмотрела на него.

– Александр, я не верю, что ты понимаешь Джудит лучше, чем она тебя. Иди и поговори с ней… пожалуйста.

Он старался, но ответа на свой стук в дверь не получил… из комнаты вообще не доносилось ни звука, словно она была необитаема. Начав с мягких увещеваний, он перешел на более резкий тон:

– Ты никому не помогаешь, Джудит, меньше всего себе, – сказал он. – Ты пережила шок, и мы все беспокоимся о твоем состоянии. – По-прежнему молчание. – Нейл все еще очень плох, но ты сможешь помочь ему гораздо больше, если будешь рядом с ним, а не здесь, переживая в одиночестве.

Он посмотрел на дверь, оставшуюся запертой, и предпринял последнюю попытку:

– Подумай о тете Пэн. Она совсем недавно поправилась. Любые переживания могут обострить ее болезнь, а она очень волнуется из-за тебя.

Он вернулся в гостиную, сбитый с толку и рассерженный, и доложил о своем провале. Он разозлился еще больше при виде неподдельного горя пожилой дамы. Спустя четверть часа он ушел.

И только когда он вернулся в казарму и, налив себе выпить, стоял у окна, он осознал, что его злость связана со странным чувством ответственности за девушку, ставшую ему близким другом за последние два месяца. Он размышлял над сообщенными ему фактами и все больше и больше впадал в задумчивость. Значит, бур выстрелил у нее на глазах в Нейла, хотя тот не был в военной форме. Едва ли это было типичным поведением для врага: стрелять в случайного гражданского, безоружного и сопровождающего женщину.

Но самым удивительным было то, что, став свидетелем такой трагедии, Джудит перевязала ужасающую рану, посадила Нейла в седло и в одиночку доставила его в город.

Джудит всегда озадачивала его, но никогда так, как в этот раз. С того дня, когда она согласилась на их женитьбу, он считал ее необъяснимо алчной, чопорной и холодной. Когда она внезапно разорвала их помолвку, которую до этого всеми силами старалась сохранить, он подумал, что она преследует какие-то свои, далеко идущие цели.

Он надолго выбросил ее из головы и был потрясен, когда узнал, что всю осаду она находилась в Ледисмите. Он припомнил, что испытал чувство, похожее на ярость, когда увидел ее в день снятия осады. Другие женщины выглядели немногим лучше, но она казалась более пострадавшей, и неприятное чувство ответственности кольнуло его.

Потом он узнал о ее мужестве и терпении, когда она ухаживала за больной теткой. Ему рассказали о том, сколько концертов она дала, как успешно учила детей в то время, когда эти вещи казались немыслимыми. И все это обрисовало ему личность, совершенно не похожую на ту, что он знал.

Она снова поразила его, предложив ему дружбу в такой ситуации, когда ее репутация могла серьезно пострадать. Для девушки, когда-то столь чувствительной ко всяким условностям, она проявила редкостное безразличие к мнению света. За последние несколько недель они сблизились, и он находил ее компанию приятной. Ее спокойное отношение стало мирным островом в океане его переживаний. Ее незаметное присутствие было желанным отдохновением от бури, бушевавшей в нем с того утра в усадьбе.

И вот теперь, когда он мог поклясться, что начал узнавать ее, еще одно превращение. Нейл был ранен у нее на глазах, это несомненно, но в Ледисмите было достаточно ужасов, чтобы сломить любую женщину. Почему же она не выдержала сейчас? Если она так его любит, она должна была бы быть у его постели, а не скорбеть в одиночестве.

Она оставалась там и следующий день. Во второй половине дня Алексу принесли записку, что лейтенант Форрестер пришел в себя и просит его срочно прийти. Алекс вихрем прискакал к больнице и у палаты, где лежал Нейл, обнаружил полковника Роулингса-Тернера. Алекс остановился.

– Добрый день, сэр. Я… мне сказали, что Нейл хочет меня видеть.

– Совершенно верно, – последовал сердитый ответ. – Никого не хочет видеть, пока не поговорит с вами. Врач уверил меня, что шанс выжить у него есть, но только если ему будет обеспечен покой. Тем не менее вы должны выяснить у него, что случилось, мой мальчик. Если в окрестностях города засел отряд буров, мы должны разыскать их. Не мог же стрелять кто-то другой.

– Да, – согласился Алекс. – Я сделаю все, что смогу, сэр.

Когда он вошел, сестра посмотрела на него и улыбнулась.

– Я даю вам пять минут, – сказала она и вышла. Положив каску на стол в изножье кровати, Алекс обошел вокруг, чтобы посмотреть на Нейла. Оказалось, что тот спит. Внезапно его охватил гнев из-за того, что мужчина, с молоком матери впитавший военные традиции, был застигнут вражеской пулей во время прогулки верхом со своей милой, безоружным, в гражданской одежде. Если в результате этого он умрет, какая это будет жестокая гримаса судьбы.

– Нейл… это Алекс, – тихо позвал он. – Я понял, что ты хотел меня видеть.

Медленно открылись карие глаза. Прошло время, прежде чем в них появилась искорка узнавания. Алекс улыбнулся и присел на край кровати.

– Мы рассчитываем, что ты выкарабкаешься, старик. Нельзя, чтобы в полку было слишком много таких шалопаев, как я.

Нейл возбужденно схватил его за рукав.

– Джудит… Джудит…

– С ней все в порядке, – успокоил его Алекс, – но она ужасно переживает из-за тебя.

Темная голова мотнулась на подушке.

– О Боже, ты должен помочь ей. Алекс поднял бровь:

– Каким образом?

Лежавший в постели дышал с трудом, и Алекс наклонился ближе, чтобы слышать его. В нем начало зарождаться нехорошее предчувствие.

– Сейчас ей больше никто не может помочь, – донесся прерывистый шепот.

– Я… не понимаю, – медленно сказал Алекс. – Что ты хочешь этим сказать?

– Для нее всегда был только ты. Если ты не поможешь ей сейчас… – он крепче сжал рукав Алекса. – Он… выстрелил, прежде чем я успел как-то защитить ее. Я пытался… перед Богом клянусь, я пытался подняться… но не мог двинуться. Он увел ее под дулом винтовки… в… в лесок. Он увел ее под дулом винтовки. Боже, я никогда не забуду, в каком она была виде…

Он замолчал и отвернулся к стене, но Алекс уже не видел его. Едва сознавая, что полковник поднялся ему навстречу, ожидая объяснений, а сестра улыбкой прощается с ним, он вышел по коридору на улицу, на свет умирающего дня.

Зарево заката било ему в глаза, пока он галопом скакал от военного городка к Ледисмиту. Он вспоминал о своей первой встрече с ней в розовом саду в Холлворте. Она была такой чистой и ослепительно красивой в белом с серебром. Потом тот новогодний бал, когда он сказал ей, что их полк отбывает. Нежно-абрикосовый цвет ее платья бросал отблески ей на щеки, но она проплыла мимо него с высоко поднятой головой. Гораздо позднее она прошла через толпу газетчиков и заставила их замолчать одной улыбкой. Образованная, целомудренная – и мужественная. Она была леди во всех смыслах этого слова.

Мысль о негодяе, обесчестившем ее в лесу, на чужбине, заставляла его кровь кипеть в жилах от ярости. Ее светлые, сияющие волосы, перепачканные землей, грубые, грязные руки на этой гладкой коже. Ее гордость, уничтоженная под грубым натиском животной похоти. В его груди поднималась жажда мести. Он представлял себе ее борьбу, крики, мольбы и хлестал плетью по крупу коня, заставляя его мчаться еще быстрее. Если бы он узнал об этом раньше!

Он подскакал к дому и перемахнул через низкий заборчик, огораживающий сад. Соскочив с седла, он бросился к дверям и ворвался в гостиную.

Миссис Девенпорт вздрогнула при его напористом появлении в ее комнате, но успела только открыть рот, когда он потребовал сказать ему, находится ли еще Джудит в своей комнате.

– Да… но, Александр, что значит это… это…

Он уже шел по комнате к двери, ведущей в коридор.

– Оставайтесь на месте, тетя Пэн, ради вашего спокойствия.

Подойдя к двери Джудит, он остановился, чтобы перевести дыхание, потом сказал:

– Джудит, это Алекс. Сейчас же открой дверь! Дав ей достаточно времени, чтобы сделать это, он повторил требование так громко, что мог, наверное, снести крышу, и добавил:

– Если не откроешь, я расстреляю замок. Клянусь, это не пустая угроза. Я сделаю это.

Не совсем еще твердой рукой он достал револьвер, взвел курок и направил оружие на замок. Он уже был готов выстрелить, когда услышал тихий звук поворачиваемого в замке ключа. Он немедленно убрал револьвер и взялся за ручку.

Она стояла у дальней стены и смотрела на него. Глаза у нее опухли и покраснели. Лицо и шея были багровыми от синяков. Стройное тело, которое она обычно несла с такой грацией, словно надломилось и было кое-как прикрыто шелковым халатом. Светлые волосы свисали как монашеское покрывало.

Боже Милосердный! Его губы пошевелились, но с них не слетело ни слова, потому что горло у него сжалось от охвативших его чувств. Ее глаза с легкостью увидели унижение и отчаяние, которые она угадала в его взгляде, и он понял, что ее будущее зависит от того, что он сейчас сделает.

Осторожно приближаясь к ней, он тихо сказал:

– Ты думала, что я не пойму? О, моя дорогая, если кто и знает, что значит возвращаться к жизни, то это я. Мы сделаем это вместе.

Она долго-долго глядела на него. Потом молча, отрешенно бросилась в его объятия, и он держал ее так, пока к ней не вернулась жизнь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Октябрь 1900 года. Еще одна весна покрыла вельд ковром цветов, выстрелила из жирной земли ростками кукурузы и затолкала воинственный клич буров обратно им в глотки. Появились новые вожди и заменили первоначальных, объединив побежденных и напуганных жителей.

Умер Жубер, слишком долго осаждавший Ледисмит и слишком надеявшийся на помощь Всевышнего. Два других генерала были схвачены, и Пауль Крюгер, посрамленный и с разбитым сердцем, бежал в Голландию. Англичане получили Йоханнесбург и Преторию, полный контроль над сетью железных дорог и перевес над бурами десять к одному.

Мировое общественное мнение все еще было на стороне буров, но все призывы к нему оказать военную помощь встречали растерянные отказы. Военно-морская мощь Британии была хорошо известна, а инвестиции в южноафриканское золото делали продолжение войны рискованным предприятием. Для всех, кроме буров, война в Южной Африке стала очень неудобным фактом, о котором все хотели бы забыть.

Новые вожди пытались подвигнуть свой народ на абсолютно безнадежный крестовый поход. Даже когда их надежды на то, что общественное мнение в Англии приведет к власти антивоенное правительство, провалились, их пыл не угас.

Поэтому, когда Британия, а с нею и весь мир, поверили, что война фактически окончена, партизанская война разгорелась с новой силой. Небольшие группы буров без какого-то определенного плана перемещались по стране, взрывая мосты и участки железной дороги, нападая на обозы с боеприпасами и продовольствием и небольшие посты. У них были быстрые лошади, они укрывались на отдаленных фермах и наносили удары там, где этого меньше всего ожидали, – и снова исчезали в вельде.

Они не делали попыток взять под контроль всю территорию – они не смогли бы ее удержать, – но они весьма успешно вредили завоевателям и не давали начать мирные переговоры. Великая Британская империя по-прежнему находилась в состоянии войны с маленьким народом фермеров. Находя укрытие и пищу у своих женщин на фермах, разбросанных по всему вельду, они имели огромное преимущество. А поскольку они продолжали нападать на составы, решено было ответить им тем же.

Английским солдатам был отдан приказ сжигать дотла ферму, если становилось известно, что ее хозяин связан с диверсионными отрядами. Вся живность забивалась или реквизировалась для нужд армии, женщин и детей отправляли в специальные лагеря в целях безопасности. Приказ этот был встречен без всякого энтузиазма. Англичане обычно вели себя на удивление сдержанно там, где другие армии грабили, насиловали и убивали, и поэтому им было совсем не по душе поджигать дома, построенные их владельцами. Когда же дети и женщины начали умирать от болезней и нехватки продовольствия, большую часть которого уничтожали именно буры, выполнение приказа осложнилось еще больше.

Настрой изменился, когда стало известно, что буры действуют против всяких военных правил: переодеваются в форму противника. Пленные им были не нужны—для них не было еды, их негде было содержать, поэтому их раздевали и отправляли обратно. Затем буры, переодетые англичанами, пробирались к лагерям и убивали солдат, которые принимали их за своих и дорого платили за это. Теперь горящие фермы казались лишь справедливым возмездием. Джентльменская война стала грязной.

Кукурузные ростки на поле Майбургов боролись за существование изо всех сил: скот был тощий и искал чем поживиться. Хетта видела это, но ничего не предпринимала. Урожай на корню затопчут копыта армейских лошадей, скот забьют. Она слышала, что английские солдаты сжигают усадьбы, предварительно со смехом свалив в кучу бесценные картины и покрывала ручной вязки. Они камнями забивали цыплят и с пиками наперерез пускались на домашний скот верхом на своих чистокровных лошадях. Они называли это «загонять свиней» и при этом, как мальчишки, издавали безумные крики, впав в возбуждение от разрушения. Так сказал Пит, и она верила ему.

Они скоро приедут по дороге из Ледисмита и сожгут ее дом. Пит был прав с самого начала: англичане отбирали их усадьбы и брали в плен их обитателей. Они были такими, какими он их описал. Они прошли по всей Африке, отнимая свободу. Они убили ее отца, ее деда и ее брата. Хотя Франц не был застрелен, причиной его смерти от лихорадки в холодном зимнем вельде явилась необходимость сражаться с врагом. Здесь, в усадьбе, она выходила бы его, но там, где холод и усталость доводили людей до крайности, у него не было и надежды выжить. Она не скорбела о нем, она приняла эту потерю как дань Богу.

Большую часть времени она просиживала в кресле-качалке и через открытую дверь смотрела на горы. Скоро не станет кур, а с ними кончатся и яйца. Торговцы в Ландердорпе ничего ей не продадут и ничего у нее не купят. Мясо уцелевшего скота будет плохим, а сорняки заглушили посаженные ею овощи. Большинство черных слуг разбежалось, остался только Джонни.

День за днем Хетта сидела в доме и неотрывно смотрела на горы, никогда не зная, вернутся ли ландердорпские отряды в поисках еды и отдыха. Их всегда приводил Пит. Они брали что хотели, ходили где хотели, и снимались с места когда были готовы. Никто не обращал на нее внимания – она и не ждала ничего другого. Их предводителем был Пит, и они делали то, что делал он. Хетта Майбург была отверженной.

Отряд прибыл как-то днем в конце октября, когда стояла сильная жара. Мужчины сразу же направились к насосу и долго и жадно пили, потом смыли пыль со своих тел. Они свернули головы нескольким курам, принесли их на кухню и бросили на стол, чтобы она приготовила им тушеное мясо.

Она начала ощипывать их, сидя на табуретке у двери и поставив между ног таз, куда бросала перья. Пальцы проворно делали привычную работу, а мужчины ходили мимо нее, перенося из седельных сумок груды одежды – военную форму цвета хаки. Они открыто появятся в ней в английских лагерях. Враг и не узнает, что это не его братья по оружию, пока не будет слишком поздно. Они казались возбужденными, и их голоса доносились до нее.

– Какие хорошие теплые вещи. Неудивительно, что англичане валятся от жары.

– Да, хорошо бы и нам заиметь такие же для зимы.

– Широченные-то!

– Чтобы налезали на их жирные животы. Они столько ходят, а все равно толстые.

Потом раздался смех. В кухню ввалился Ян Кронье, на нем были бриджи и мундир на три размера больше.

– Есть, сэр! – передразнил он.

Ему было всего пятнадцать, он выглядел совсем ребенком, каска почти полностью накрывала его голову, касаясь плеч.

– Прошлой ночью Господь улыбнулся нам, а? – радостно сказал Пит, наблюдая за мальчуганом. – Они попали прямо нам в руки.

Смех медленно замер и сменился неловким молчанием. Наконец высокий Коби ван Хеерден сказал:

– Мы не должны были убивать их. Нам не следовало этого делать. Они не могли защищаться – их винтовки были у нас.

– Да, – негромко поддержали его несколько человек.

Через секунду Пит уже бил кулаком по столу и кричал дрожащим от ненависти голосом:

– Вы все что, бабы?

– Мы мужчины, – спокойно сказал Коби, – но мы не звери. Убивать безоружных пленников бесчеловечно, в этом не было нужды.

Мягкое возражение вызвало поток несдержанных слов, эхом отдававшихся под потолком кухни. Хотя Хетта и не видела его, она слишком хорошо знала, как он выглядит: глаза пылают гневом, изо рта брызжет слюна, он размахивает руками. Его слова пронизывали ее насквозь:

– А разве есть необходимость сжигать дома, построенные честным трудом? Разве есть необходимость резать овец или брать в плен женщин и детей, чтобы они умирали от голода и болезней? Разве человечно подавлять целый народ ради собственного величия?

После львиного рыка – мягкое щебетание. Впервые заговорил мужчина лет тридцати хрупкого телосложения. В руках у него была английская военная форма, но он не надел ее.

– У нас могли бы остаться наши фермы, наши женщины и дети. Мог бы наступить мир. – Он встряхнул форму цвета хаки. – Это разрушает нас. Мы никогда не победим, они не позволят себе проиграть. Продолжать– значит идти против воли Всевышнего. Он сказал нам, что мы должны ждать. Еще не время нам управлять страной. Он ясно дал это понять Правда и честь нашего дела сошли на нет. Мы делаем вещи, которые не должны бы делать. Как Можем мы осуждать безбожных англичан, когда сами поступаем бесчеловечно? Мы должны стоять перед Господом на коленях и не осквернять Его имя своими поступками.

Пит подошел и встал перед говорившим.

– Ты не на коленях должен стоять, Коос, а лежать на брюхе. Ты – змея, обвивающая дерево в поисках опоры.

Ответный недрогнувший взгляд темных глаз.

– Нет, Пит, я сражался наравне со всеми в отряде. Я люблю свою землю и свою семью, но чем дольше мы будем воевать с англичанами, тем больше ферм и усадеб они сожгут, тем больше погибнет невинных людей. Ненависть не облегчит пути к миру. Если нашу землю разоряют, берут в плен наших женщин и детей, то в этом наша вина. То, что начиналось как крестовый поход, превратилось в безумие. После того, что я видел этой ночью, я не хочу больше оставаться в отряде. – Он протянул форму. – Отдай это кому-нибудь из дьявольского отродья. Я это не надену.

Пит ударил мужчину по лицу.

– Значит, у нас есть еще один предатель, – человек, который пойдет на поклон к англичанам. Предатели просто плодятся на этой земле. Убирайся к себе домой, если он все еще цел, к своей жене, если только она не в постели с англичанином.

Мужчина сохранял спокойствие. Он скорее опечалился, чем разозлился.

– Ты уже и сам подтверждаешь мои слова, Пит Стеенкамп. Полгода назад ты не позволил бы себе сказать такие слова соседу. Ты не патриот, ты сумасшедший. Кто другой разденет людей донага, а потом пристрелит на месте?

Он бросил форму на пол и прошел мимо Хетты, чьи руки замерли на середине работы.

Пит развернулся и саданул кулаком по столу:

– Раз уж начали, закончим с предателями. Кто еще идет с ним? Мне не нужны слюнтяи.

Мальчишка Ян Кронье в болтающейся на нем форме встал в позу и на великолепном английском передразнил:

– Я спрашиваю, кто тут слюнтяй?

Одним движением руки Пит сбил мальчика с ног тычком в голову:

– Заткнись. Ты еще ничего не понимаешь.

Остальные молчали, глубоко потрясенные, и смотрели, как мальчик поднимается на ноги. Никто не сказал ни слова, пока Пит не начал смеяться.

– Я пристрелил их нагишом, чтобы на одежде не осталось следов пуль. А вы и не догадались.

Хетта слушала его смех и различала в нем странную нотку, которая уже давно все больше и больше пугала ее каждый раз, как он смеялся. Она догадывалась, что это же напугало и его людей, потому что они начали присоединяться к нему, смеясь так же вымученно и неприятно, как он.

Они разошлись по разным углам поспать, пока Хетта готовила. Потом сели вокруг деревянного стола, чтобы поесть. Она поставила перед ними тарелки, но они не только не благодарили ее, но даже не замечали ее присутствия. Они, не таясь, обсуждали план налета на Ландердорп этой ночью, чтобы взорвать поезд с оружием и боеприпасами, стоящий на запасном пути. В форме английских солдат они с легкостью подберутся к небольшой станции и проникнут на пути. Местность они знают хорошо, а оксфордский английский Яна Кронье поможет им при встрече с патрулем.

Когда Пит пошел проверить лошадей, а Хетта убирала со стола, мужчины продолжали говорить между собой о готовящейся диверсии. Они впервые должны были переодеться английскими солдатами, и им это не очень нравилось. Они слышали, что лорд Китченер отдал приказ убивать всякого бура, пойманного в форме цвета хаки.

– Они не будут убивать пленных, – сказал один.

– А мы как раз именно это и сделали.

– Нет, это Пит. Мы в этом не участвовали. Этого не следовало делать.

– Иногда мне кажется, что он слишком уж необуздан.

– А зачем ты пошел с ним? – воскликнул обожающий героя Ян, но на него не обратили внимания.

– Это из-за английского офицера. Он хочет этого, потому что на прошлой неделе встретил его в Ландердорпе. Тот увел у него женщину. Теперь он хочет убить его.

– Это его право.

– Да, это его право.

– Когда он отомстит за Иоханнеса Майбурга, его дикость пройдет.

– Возможно. Но я думаю, тут нечто большее.

– Он не может убить всех англичан.

– Он попробует.

Они засмеялись, обстановка разрядилась, и к ним вернулась их бравада. Они вскочили и начали переодеваться в хаки. Вернулся Пит, одобрил их внешний вид и сказал, что пора отправляться. Им нужно затаиться в горах, пока в два часа ночи не сменится охрана. Они с бахвальством собрали седельные сумки, набитые взрывчаткой, и вышли, даже не взглянув на девушку, которая тихо стояла в углу.

Хетта едва ли заметила их отъезд. После пяти месяцев абсолютной пустоты глубоко внутри нее шевельнулась боль. Английский офицер. Алекс снова в Ландердорпе! Когда отряд скрылся из виду, она подошла к двери и застыла, глядя на конюшню, где стояла, высунув наружу голову, ее лошадь. Наконец она повернулась и пошла, села в кресло-качалку, приведя его в движение, оттолкнувшись непослушными ногами.

Ночные дежурства всегда изнурительны. Человек должен быть особенно бдительным, в то время как сил у него меньше всего. Атака ранним утром обостряет силы нападающих, но не тех, кто охраняет, в течение долгих часов всматриваясь в темноту. Бороться со сном трудно.

У Алекса же появлялось много времени на размышления. Ландердорп пробуждал у него мучительные воспоминания. Он знал, что полковник Роулингз-Тернер отослал его сюда по двум причинам: показать, что он доверяет подчиненному, о котором говорили, что он был любовником бурской девушки из этого района, и заставить Алекса уничтожить мучающие его призраки, встретив их лицом к лицу.

Первые несколько дней он не мог совладать с собой и постоянно смотрел в сторону ущелья Чертов Прыжок, и вид каждой женщины, идущей по улице или едущей в фургоне, запряженном волами, заставлял его пульс учащаться. Он ничего бы не сделал, если бы она появилась, но все равно надеялся хотя бы увидеть ее, надеялся, что выглядеть она будет, как до всей этой трагедии. Он знал, что все кончено, что им нечего сказать друг другу. В этом смысле он одолел этот призрак.

Но полковник не взял в расчет глубину любви, связавшей его и Хетту. Из-за этой-то любви он никогда не забудет ее. Из-за нее он не мог понять, почему она освободила деда. Она должна была знать, что скорее всего предпримет старик. Из-за нее он не мог поверить, что она хотела, чтобы погиб капитан, спящий в ее доме. Желание узнать, что же на самом деле произошло тем утром, после того как она покинула его объятия, никогда не пройдет. Здесь, в Ландердорпе, он еще чаще задавался этим вопросом, зная, что ответ лежит в вельде за ущельем Чертов Прыжок, в четырех часах езды, и зная, что никогда не сможет туда поехать.

Не находя покоя, он встал и подошел к окну комнаты над станционной конторой. Отсюда было хорошо видно все охраняемое пространство и освещаемые фонарями запасные пути. Он обратился мыслями к своим прямым обязанностям.

Через некоторое время его взгляд уловил движение справа. Из тени около станционных ворот появились с полдюжины солдат. Он нахмурился, пытаясь сообразить, кто бы это мог быть, затем позвал через открытое окно:

– Что вы тут делаете? Высокий чистый голос ответил:

– Охрана возвращается с поста, сэр.

Алекс вынул часы. Он удивился, увидев, что еще только половина третьего. Эта ночь кажется длинной. Он смотрел, как солдаты скрываются за паровозным депо. Они выглядели очень неопрятно: форма измята и сидит плохо, и шагали, как новобранцы. Он сделал несколько шагов и сверился с расписанием дежурств, потом, снова нахмурясь, уставился в стену. Все они испытанные солдаты, чтобы позволить себе выглядеть, будто спали прямо в одежде… и кто это говорил с ним таким юношеским голосом с великолепным оксфордским выговором?

С нарастающим чувством беспокойства он сбежал вниз, где дежурили капрал и три стрелка. Они только что заступили и еще не вышли на территорию. Что-то не понравилось ему в тех людях, но он не мог понять, что именно, пока не начал задавать вопросы капралу.

– Разве в расписании дежурств произошли изменения, о которых мне не сообщили? Вы проходили мимо наружной охраны, когда… Понял! – воскликнул он. – У них каски не даунширцев! Боже, куда они пошли?

В два прыжка он был у двери, и здесь его опасения стали реальностью. Он лишь мельком увидел выскользнувшего из тени мужчину, но сразу узнал его. У «английского солдата» была густая черная борода и лицо, которое он уже видел сквозь рейки стойла и с сеновала в коровнике Хетты.

Повернувшись, он закричал:

– Капрал, сигнал тревоги! Буры в английской форме на станции! Примкнуть штыки и постараться их использовать. Ради Бога, стреляйте, только если уверены, что это не наши люди. – Он кивнул двум другим: – Вы идете со мной. Они направились к запасным путям. Капрал, как только придет подкрепление, пошлите его туда.

И с этими словами он бросился вперед, на ходу вынимая револьвер. Едва прозвучал сигнал тревоги, раздались выстрелы. В одну секунду пули буров разнесли лампы, и территория станции погрузилась в непроглядную тьму. Алекс не остановился, его мысль работала четко.

Снова увидев это лицо, вспомнив короткую и грубую сцену в сенном сарае, он внезапно понял, кто надругался над Джудит… и почему. Но хотя гнев захлестывал разум, он приказал себе пока забыть о личной мести.

На запасном пути стоял состав с самыми различными грузами, сформированный для Северного Наталя и задержавшийся из-за поврежденного дальше по ветке пути. Он представлял собой заманчивую добычу для скитающегося отряда буров, а охрана, которую мог обеспечить столь немногочисленный гарнизон, была далеко не достаточна. Нападающие в форме цвета хаки легко справятся с ней.

Его глаза постепенно привыкали к темноте. Он дал знак двум стрелкам замедлить движение и проявлять больше осторожности. Позади них и справа раздавались взрывы и треск перестрелки. Алекс предположил, что буры нарочно затеяли стычки по всему Ландердорпу, чтобы не дать гарнизону сконцентрировать свои силы в одном месте. Прыгающий желтый свет от горящего склада вырвал из темноты перед ними очертания состава.

В нем было восемнадцать вагонов, все загружены: мешки с письмами и посылки, большие партии обуви, одеял и медикаментов, а также палатки, фураж, легкие полевые орудия и всевозможные боеприпасы. Починки путей ждали и лошади – пополнение для кавалерии. Потеря поезда обойдется слишком дорого.

Они пошли шагом, и Алекс поставил двух своих людей за деревьями, а сам собирался оценить ситуацию. Как он и подозревал, охранявшие сам поезд были схвачены и убиты… одурачены формой английских солдат. Их тела лежали рядом с путями. В слабом неверном свете, идущем от горящих строений, было видно, что между вагонами снуют люди и закладывают в каждый из них брикеты взрывчатки. Шнуры вот-вот будут зажжены, и если подкрепление не появится немедленно, будет поздно… а Алекс знал, что все его подчиненные заняты перестрелками в других местах.

Быстро приняв решение, Алекс приказал одному из стрелков забраться на дерево. Это был отличный снайпер, способный уложить любого, кто появится поблизости. Велев другому взять на себя левый край состава, он повернул направо и стал пробираться к последнему вагону.

Ему были видны движущиеся огоньки, и он понимал, что все зависит от времени. Шнуры загорались один за другим, и взрывы последуют в том же порядке вдоль всего ряда вагонов, с обоих концов.

Понимая, что одинаково важно не дать им поджечь все шнуры и самому погасить уже горевшие, он начал стрелять на бегу. Он поразил одного из них в тот момент, когда тот закладывал взрывчатку, и увидел, что он упал. Другого он ранил в ногу, и он покатился с насыпи.

Бросок через открытое место, земля, вскипевшая от пуль, вонзившихся вокруг него, – и он у первого шнура, который сгорел уже до половины. Он выхватил из-за раздвижных дверей брусок взрывчатки, легко затоптал огонь и побежал от вагона к вагону, сознавая бег времени и усилившийся ружейный огонь.

Буры не были дураками и скоро поняли, что происходит. Отставив все другие приказы, они направили оружие на оба конца состава. Стрелка убили сразу—в него попали четыре пули, еще одна ударилась о каску Алекса, и тут же он почувствовал, как другая пуля обожгла шею и по спине потекла кровь. Еще один бур был снят стрелком на дереве. Алекс остался один. Из-за необходимости держаться укрытия он больше не мог двигаться быстро, а шнуры горели с убийственной скоростью.

В этот момент он увидел своего личного противника ярдах в двадцати впереди. Он закладывал взрывчатку в вагон, где, Алекс знал, находятся снаряды для дальнобойных орудий. Если они взорвутся, вместе с ними взлетит на воздух и вся станция. Решать надо было быстро. Показаться – значило быть убитым, поэтому он решил сыграть по их правилам.

Он негромко позвал по-голландски:

– Пит, меня придавило. Помоги мне!

Мужчина поджег шнур, оставил свое занятие и посмотрел вдоль состава в сторону Алекса. Оставаясь в тени, чтобы видна была только форма хаки, он снова позвал:

– Я здесь. Помоги мне!

Сработало. Пит Стеенкамп побежал на звук голоса. Алекс поднял револьвер. Долгое мгновение они смотрели друг на друга как мужчины и как враги. Алекс все прочел в этом лице: решимость, страдание, непреклонность. Но он увидел и безумную ненависть, фанатизм и презрение. Потом светлые глаза застыли в шоке, начал кривиться рот, палец потянулся к курку. Но Пит встретился с человеком, умеющим обращаться с оружием не хуже его самого. Он осел на землю, не выпустив из своей винтовки ни пули.

Алекс смотрел на него – бесформенную кучу в свете выстрелов, гремевших вокруг. Он сделал это не из-за Джудит, понял он, не из-за Хетты… даже не из-за Спайонкопа. Он сделал это из-за формы английского солдата, которая была на нем.

Но времени на такую роскошь, как раздумья, не было. Один лишь взгляд напомнил ему, что шнур на вагоне со снарядами горит очень быстро. Маленький пляшущий огонек неуклонно подбирался к аккуратным цилиндрикам. Покинув укрытие, он бросился туда, но не пробежал и десяти ярдов, как в спину ему ударила пуля, бросив его на землю и причинив боль, какой он не испытал и при Спайонкопе. Не в состоянии остановиться, он катался по земле, надеясь унять жгучую боль в груди.

Движения только причиняли вред. Он лег на бок и сделал вдох, чтобы побороть желание закричать. Зарево на небе напомнило ему о безжалостном солнце, сжигавшем его, когда он лежал на плато восемь месяцев назад. Все повторяется снова, как осязаемый кошмар.

Он почти полностью поверил, что вернулось прошлое, услышав рядом с собой стоны, как и тогда. Слегка повернув голову, он увидел рядом с поездом лежавшего лицом вниз солдата – одного из охраны, которую захватили врасплох и застрелили. Он не был мертв, как думал Алекс, хотя под ним натекла целая лужа крови. Он не был мертв—рука конвульсивно двигалась по земле. Может быть, и остальные живы!

В отчаянии он поднял голову и посмотрел на вагон со снарядами. От шнура осталось несколько дюймов, все пропало. Медленно, усилием воли, которой он в себе и не подозревал, Алекс заставил себя встать на колени, потом сесть на корточки и, содрогаясь от боли, подняться.

Покачиваясь, он двинулся вперед, пот заливал глаза. Шнуру осталось догореть два дюйма. Спотыкаясь и шатаясь, он думал только о том, что должен успеть. Перед глазами у него все плясало и расплывалось. Дважды он падал, но муки тела уже перешли в муки разума, потому что он думал о том, что произойдет, если он не загасит вовремя шнур. Такой маленький огонек… он не может позволить ему превратиться в ревущее пламя катастрофы.

Последний дюйм до связки динамита, он не успеет развязать ее. Повалившись на стену вагона со вздохом, похожим на всхлип, он зажал огонек между ладонями и плотно сжал их. Дикая боль прострелила руку, но он стиснул зубы и держался до тех пор, пока не уверился, что огонь погас.

Он не почувствовал радости или облегчения, только смертельную усталость, которая грозила новым падением на землю. Чтобы предотвратить это, он потянулся обожженной рукой к ручке вагонной двери. В этот момент у соседнего вагона раздался грохот, поднялась волна слепящего света, и взрывной волной его бросило на спину. Чернота, полная и беспредельная, поглотила его.

Солнце зашло уже давно, огонь в кухонном очаге почти догорел. Час перед полночью. В кресле-качалке сидела только оболочка девушки, ее дух вернулся в летний день, когда она услышала веселый голос и подняла глаза на мужчину, который был потрясен, благоговел, но обратился к ней. Этот призыв и покорил ее с самого начала.

Невидящим взглядом смотря на угли, она вспомнила, как солнце освещало его волосы, когда он скакал, чтобы встретиться с ней на их обычном месте рядом с ущельем Чертов Прыжок. Она снова видела выражение радости на его лице. Он уважал ограничения, которые она наложила на их встречи и их отношения, пока она сама не приехала к нему однажды утром, поняв, что хочет большего.

И снова она видела, как он идет с женщиной, которая не имеет на него никаких прав, и она знала, какую боль он испытывает, уходя… и ее собственная боль при виде того, как он уходит.

Потом воспоминания понеслись бурной чередой – все оттенки страсти и боли. Она слышала его голос, с запинкой произносящий голландские слова, видела его потрясенный взгляд. Опять перед ней встал коровник и его руки, схватившиеся за планки перегородки, потом появилась его фигура в свете лампы, которую она держала. Он был промокший и измученный… мужчина из вельда… и она знала, что он навсегда ее мужчина.

Возродившаяся внутри нее прошедшая жизнь отозвалась во всем ее теле любовью к Алексу. В воспоминании она увидела его стоящим у нее на кухне.

«Я ждал, пока он заснет. И вот я здесь, но у меня нет нужных слов».

«Ты – враг!»

«Враг делает так… а так… а так?»

– Алекс!

С протяжным мучительным криком она вскочила с кресла, выбежала из дома, оставив дверь открытой, и вывела свою лошадь из конюшни. Нет времени седлать… времени нет ни на что. До Ландердорпа скакать долго, очень долго, а нападение начнется в два часа.

Лошадь вихрем мчалась по вельду, но все равно недостаточно быстро для девушки у нее на спине и для мужчины в Ландердорпе, который так много раз спрашивал себя: «почему?».

Она знала, что уже слишком поздно, когда выезжала из усадьбы, но красное сияние в небе не заставило ее повернуть назад. Она продолжала скачку, ее душа разрывалась от слов… ее слов… «Поклянись, что ты не был с ней». И его хриплый голос – «Клянусь… клянусь!»

Ночной холод пронизывал ее насквозь, но она не сознавала этого. Она мчалась словно движимая неподвластным ей порывом. Со всех сторон неслись звуки вельда, но ее уши были глухи к ним. Она горела всем тем, что когда-либо было между ними, она слышала только его слова, все слова, сказанные с их первой встречи. Алекс, о Алекс!

У входа в ущелье Хетта соскользнула с лошади и, подобрав юбку, начала карабкаться на скалу, возвышающуюся над Чертовым Прыжком. Из-под ног у нее летели камни и разбивались внизу, руки горели от царапин. Дыхание рвалось из горла, как рыдания, но глаза ее были сухи.

Все выше и выше забиралась она, не чувствуя ни усталости, ни страха, пока не достигла самой высокой точки над ущельем. Она встала, уронив руки и выпустив юбку, которая надулась от ветра. Она смотрела на Ландердорп, такой близкий отсюда. Она стояла неподвижно, будто мертвая, почти не дыша.

Дым немного рассеялся, и она увидела маленькую железнодорожную станцию, освещаемую всполохами ружейного огня. Она различила треск перестрелки. Потом, вслед за вспышкой, которая осветила вагоны на запасных путях, до нее донесся глухой удар. Она схватилась руками за горло и закрыла глаза.

– Прости меня, – прошептала она, не вполне понимая, кому это говорит.

Она повернулась, зная, что должна сделать. Ветер вельда задул сильнее. Ей показалось, что она находится в преддверии ада. Во мраке ночи не было видно края скалы, ничего, что могло бы подсказать, когда очередной шаг приведет в пустоту. Вокруг только чернота и шепот тех, кто также стоял здесь до нее. Она стояла и слушала, чувствуя свое родство с проклятыми.

Она вспомнила свои же слова: «Чернокожие верили, что это место заколдовано. Если человеком овладевали злые духи, они заставляли его творить зло. Притаившиеся в засаде убивали его копьями. Если он был невиновен, боги помогали ему благополучно приземлиться, когда он прыгал в ущелье».

Она одержима злыми духами, в этом нет сомнения. Ее собственный народ отвернулся от нее, души Упы и Франца отреклись от нее. Пит назвал ее шлюхой, предательницей. Ей ничего не остается, как карабкаться задом наперед и встретиться с поджидающими ее копьями.

Она стояла неподвижно и слышала отзвук его голоса из давнего-давнего дня.

«Это не выбор, это—гибель. Если человек ступил в ущелье Чертов Прыжок, он погиб, что бы ни случилось».

«Как печально это звучит».

«Так и есть».

Она повернулась и начала восхождение.

ЭПИЛОГ

Молодой лейтенант, который привел свою группу к усадьбе Майбургов, прибыл из Англии недавно, но он читал о событиях, разыгравшихся здесь ранее в этом году. Конечно, он не одобрял гибели английского солдата, но сжигать жилые дома, по его мнению, – это варварство. Старший офицер, пославший его сюда, сделал это, чтобы познакомить новичка с реалиями на редкость жестокой войны.

Солдаты, составлявшие группу, которая должна была сжечь дом, воевали уже давно. Закаленные в боях, они считали, что бурская девушка—владелица усадьбы—получит по заслугам, отправившись в лагерь к другим женщинам. Женские языки способны нанести гораздо более серьезные раны, чем любое оружие.

Был день в начале декабря, и жара стояла ощутимая. Мужчины ехали вяло и кляли солнце, так часто бывшее их врагом при самых разных обстоятельствах. Они хотели бы вернуться домой, на милый остров, где их ждали пышущие здоровьем жены и розовощекие детишки. Они начинали с чувства терпимости по отношению к врагу, но теперь буры были мертвы и уже не могли оказать никакого сопротивления.

Если бы полгода назад они признали поражение, каждый их этих людей был бы счастлив пожать им руки. А теперь, хоть и не одобряя этого, они вели ту же грязную игру в этой нелепой войне. Эти придурки, потрясающие Библией, верят в закон «око за око», так пусть и получают.

До усадьбы было далеко, а когда солдаты подъехали ближе, лейтенант приказал им двигаться с осторожностью. Все казалось тихим, но они могли легко попасть в засаду, подготовленную отрядом, обычно использовавшим эту усадьбу. Они увидели крепкий дом, выстроенный на манер голландских, с особым вниманием к деталям. Хозяйственные постройки тоже были каменные и вместе с домом составляли приятную картину, не в пример ветхим строениям, которые они видели в вельде.

Все было неподвижно, только слегка волновалось кукурузное поле да проскакивали какие-то маленькие зверьки. Люди не могли не отметить, что эта страна, которую они так часто ругали, была исполнена дикой, живой красоты, а усадьба, подобная этой, могла бы стать раем на земле, не будь она так удалена от цивилизации.

Предосторожности не понадобилось. Они въехали во двор и поняли, что место брошено. И только старый туземец копал какую-то грядку. Он сказал, что должен оставаться рядом с хозяином, и указал на могилу в тени деревьев. Остальные ушли.

Они стали над ним подшучивать, как делали со всякими, кого не понимали, но он продолжал копать и не обратил внимания на то, что они вошли в дом.

Теперь, когда они добрались до места, момент начала поджога оказался трудным. Все помещения были убраны и сверкали чистотой, топчаны-кровати были застелены. Занавески, казалось, только что были выстираны, у очага лежали дрова. На крючке висело пальто, под ним стояли новые сапоги. Из кармана пальто торчала трубка.

Хетта Майбург ушла, как сказал туземец. Они ничего не понимали. Какой смысл вложила женщина в свои действия, когда вымыла все от пола до потолка, зная, что его сожгут? Они почувствовали себя неловко: их предстоящее дело предстало перед ними в еще более неприглядном свете, чем раньше.

Внезапно решение принял капрал. Он повернулся к офицеру и спросил, можно ли начинать. Юноша выглядел бледным, но рассеянно кивнул.

Мебель занялась быстро, и вид огня придал людям решимости, которой им недоставало. Чувство, что отсутствующая девушка долго обдумывала свой последний удар, когда, готовя дом к сожжению, мыла и чистила его, было подавлено ощущением творимого возмездия. Скоро они уже обрывали занавески, выбивали прикладами стекла, срывали со стен полки. Некоторые безуспешно пытались разломать кресло-качалку, но оно было сделано настолько прочно, что они бросили его в огонь целиком и издали победный клич, когда языки пламени начали лизать его. Все, что можно было донести, летело в потрескивающую груду—оказалось, что Хетта Майбург ничего не взяла с собой.

Скоро солдатам пришлось оставить дом. Некоторое время они стояли, созерцая почерневшие от дыма каменные стены. Потом кто-то побежал с горящим куском дерева к коровнику и ткнул в сложенное сено. Громко треща, пламя побежало по сухой траве, поднялось выше, стало лизать потолок, а затем принялось за бочки с яблоками. Крыша провалилась, выбросив сноп искр, которые опустились на крыши хижин для работников, и скоро они уже яростно полыхали.

Их и в самом деле охватило безумие. Несколько человек вскочили на лошадей и принялись убивать скот, закалывая несчастных животных штыками. Лейтенант приказывал им остановиться, но они даже не слышали его. Кукурузное поле было вытоптано. Пламя не смогло одолеть зеленеющие посевы и превратилось в густой вонючий дым, повисший над полями. С оставшимися курами было быстро покончено, и теперь они свисали с седел и ждали возвращения солдат к себе.

Очень быстро невероятно широкое небо оказалось затянутым дымом. От дома, выстроенного с таким трудом и старанием, остались почерневшие руины, окруженные грудами темной золы. Красота, завораживающая людей, превратилась в обвиняющую пустыню.

Они пришли в себя быстро. Оргия разрушения еще одним грузом легла им на душу. Не сговариваясь, солдаты сели на лошадей и приготовились ехать. Они говорили себе, что виновата жара и эта страна, которая так влияет на людей, что заставляет их делать то, что они делают. Они проехали мимо старого слуги, который так и копал что-то рядом с могилой Иоханнеса Майбурга.

Декабрь этого года разительно отличался от прошлогоднего. Жара, дожди, мухи, пыль – все было то же в Ледисмите, но по улицам можно было ходить, не опасаясь, что начнут падать снаряды, было вдоволь пищи и воды. Никто не напрягал глаза, чтобы различить вспышку гелиографа, и не прислушивался к шуму боя с прорывающимися к городу освободителями.

В госпитале было много больных и раненых, но он не был переполнен и не было нужды в медикаментах. В нем царила атмосфера чистоты и порядка, а стерильная чистота коридора вызывала у Джудит желание идти по нему на цыпочках.

Медсестра улыбнулась ей, когда она подошла к двери Алекса.

– Пациент будет счастлив. Он спрашивал о вас весь этот час.

Джудит улыбнулась в ответ:

– Он знает, что я каждый день прихожу в одно и то же время.

– Нетерпеливому человеку кажется, что два часа никогда не наступят. Вот увидите—лейтенант Рассел ждет вас у окна.

– Как он? – быстро спросила Джудит. Сестра развела руками:

– Он сильный человек. Раны затягиваются быстро, насколько это возможно. Что до остального – кто знает? По-разному бывает. Зависит от силы характера человека… и от тех, кто рядом.

– Я понимаю, – тихо сказала Джудит.

Она вошла в палату и молча закрыла за собой дверь. Его кресло действительно стояло у окна, где хоть чуть-чуть ощущалось движение ветерка. Какое-то время она не двигалась. Просто стояла и смотрела на него, собираясь с духом. Когда она почувствовала себя готовой, она нарочно громко переступила, и он быстро повернулся.

– Привет, Алекс. Рада, что ты встаешь. Как ужасно жарко сегодня в помещении, – начала она.

Его лицо осветилось.

– Джудит! Спасибо, что пришла.

– Не за что, – ответила она, рассмеявшись. – Могу сказать, что и сама рада иногда вырваться на волю. С тех поп как тетя Пэн стала миссис Роулингс-Тернер, она говорит только про «полк Реджинальда». Можешь себе представить, как жестоко они спорят.

Он слабо улыбнулся.

– Идеальная пара.

– Думаю, да. Они выглядят очень счастливыми.

– Я рад. Она слишком долго оставалась вдовой. Джудит, глубоко вздохнув, сказала:

– Жизнь забавна, не правда ли? Она приехала в Южную Африку, чтобы выдать замуж меня.

– И попала в свою же западню, – закончил он за нее. – Она всегда слишком вмешивалась в твою жизнь. С полковником это у нее не получилось. – Он беспокойно поерзал на стуле. – Какие последние слухи в городе?

Разочарованная его ответом, она резко сказала:

– Я не собираю сплетни. – Затем немного успокоилась и продолжила: – Тем не менее я расскажу о трех событиях, которые будут тебе интересны. Сегодня утром Нейл отправился в Дурбан. Он отплывает на плавучем госпитале в пятницу. Тебе от него письмо. Он сказал… – она чуть запнулась, – он сказал, что, в конце концов, полк не пострадал от присутствия шалопаев.

Алекс расплылся в широкой улыбке:

– Он далеко пойдет, этот мальчик. Что еще?

Неуверенная в его реакции она подошла к теме осторожно:

– Мы – очень отдаленные родственники, так, Алекс? Я имею в виду наши семьи…

– Ну да, – пробормотал он. – И что?

– Я… я подумала, что сэру Четсворту следовало бы узнать новости откуда-то еще, кроме официальных сообщений, поэтому я написала ему. Оказалось, что он был очень благодарен мне за заботу, судя по его ответу. Там есть письмо и для тебя.

Она смотрела, как меняется выражение его лица, думала о своей любви и хотела только одного: подобрать ключ к замкнутой душе Алекса.

– Ты хочешь узнать, о чем он пишет?

– Нет, – последовал твердый ответ. – Слишком поздно. Меня с ним связывало только чувство вины, и я наконец от него избавился. У него были причины поступить так, как он поступил, но я никогда не прощу его за то, что он сделал меня таким глубоко несчастным. Оставим его с его мечтами о Майлзе.

Джудит была потрясена. Он никогда прежде не говорил так открыто о своем отце, и она почувствовала, что он искренен. Она убрала в сумочку нераспечатанное письмо, поняв, что ей еще предстоит услышать всю историю целиком и понять ее.

– А третье? – спросил он, вторгаясь в ее мысли. – Ты сказала, что у тебя три сообщения.

– Да.

В самый решительный момент она вдруг растерялась. До сегодняшнего дня Алекс казался покорившимся, но сейчас она снова почувствовала в его тоне ожесточенность, напомнившую ей о днях их помолвки.

– Итак?

– В усадьбу Майбургов посылали солдат, и они сожгли ее… уничтожили все.

Он был сражен, она поняла это по тому, как он вцепился в подлокотники, по стиснутым челюстям.

– Когда они прибыли, усадьба была брошена. Она… она, должно быть, догадалась, что им придется это сделать. Я подумала, что ты захочешь знать. – Он кивнул, но ничего не сказал, и она продолжала: – Это лучше, чем попасть в лагерь, Алекс.

– Да, – тихо сказал он. – Думаю, это убило бы ее. – И после долгой паузы: – Спасибо, Джудит. Ты очень хороший друг.

Именно такого поворота она и хотела, но все равно ей пришлось собрать всю свою волю.

– Я хочу быть тебе больше чем другом, Алекс. Мы… мы понимаем друг друга, мы привыкли к обществу друг друга. Все последние недели мы разговариваем о вещах, о которых никто другой и слышать не сможет. И теперь как никогда раньше мы должны объединить наши силы. – Она нервно сглотнула. – Твое кольцо все еще у меня.

– Я уже говорил тебе, чтобы ты вернула его моему отцу, – напряженно сказал он.

– Я… я бы лучше надела его на палец.

Он неожиданно резко, с гневом в голосе ответил:

– О нет, Джудит, мне не нужно благородных самопожертвований.

– Это не будет жертвой, Алекс.

– Разумеется, будет, – отрезал он. – Ты свяжешь себя со слепым человеком. Уверяю тебя, в этом нет необходимости. Я очень быстро осваиваю шрифт Брайля, а когда мне позволят вставать с этого проклятого кресла, я буду очень неплохо ходить. Двери в Холлворте широкие, лестницы пологие, удобные, благодарение Богу. Я найму человека, чтобы он мне помогал, возможно солдата, демобилизовавшегося из полка по состоянию здоровья. Я принял это решение как раз сегодня утром и все распланировал. Я вложу деньги в железную дорогу, стану членом совета директоров одной из компаний. Мне всегда этого хотелось. Очень жаль, что приходится оставить полк… но в глубине души я никогда не был солдатом.

Она закрыла глаза от приступа острой печали. Она думала о том, что он получит крест ордена Виктории за свой подвиг в Ландердорпе, спасший жизни многим людям и лишивший его зрения. Когда она открыла глаза, он все еще рассказывал о своих планах на будущее, с ожесточением обрушивая на нее поток слов.

Перебивая его, она воскликнула:

– Если уж говорить о жертвах, то и ты принесешь свою, Алекс. У меня нет возможности выйти замуж. Кто захочет жениться на женщине, которую…

– Хватит, – резко оборвал он. – Я, кажется, ясно дал тебе понять, что прошлое должно быть забыто. Надеюсь, ты не думаешь, что я отказываюсь от своих слов, что в моих планах нет для тебя места. Я не оставлю тебя, пока ты будешь во мне нуждаться. Но наступит время, и ты почувствуешь себя увереннее, забудешь все, что здесь с тобой случилось. В Англии у тебя появятся новые друзья, твоя жизнь будет свободна от страха. Ты встретишь кого-то, кому, так же как и мне, будет безразлична твоя прежняя жизнь. В Англии…

Слегка выгоревшие на солнце и прикрывающие шею волосы, густые ресницы полуприкрыты, крепкие плечи сердито распрямлены – он снова был похож на того мужчину в розовом саду дивным июньским вечером, какие бывают в Англии. С тех пор прошла целая вечность. Возмущенный и сопротивляющийся жених!

Тогда она нашла убежище в своей гордости. Ради них обоих она не должна повторить этой ошибки.

Встав рядом с креслом на колени, она дотронулась до его руки, и он замолчал на полуслове, удивленный ее близостью.

– Не надо бороться со мной Алекс. Ты достаточно долго это делал.

Он насторожился, словно почувствовал охватившую ее решимость.

– Иногда это единственный способ выжить.

– Нет, есть другой путь, – мягко сказала она. – С того момента, как мы с тобой снова встретились в Холлворте, я хотела быть твоей женой. Я по-прежнему хотела этого, когда ты с легким сердцем отплыл на два года, я и за тобой последовала именно поэтому. Когда я вернула тебе кольцо, для меня это было равносильно потере самой дорогой в мире вещи. Все эти месяцы я говорила себе, что, если ты выживешь, я скажу те слова, которые моя гордость и твоя злость не позволили мне сказать. Я люблю тебя, мой ненаглядный. И всегда любила… так сильно, что если я потеряю тебя и в этот раз, то не смогу жить дальше.

Он сидел совершенно неподвижно и глядел на нее глазами, способными различать только образ, запечатленный в памяти. Потом он протянул руку и нашел ее лицо. Пальцы нежно коснулись ресниц.

– Не надо, – пробормотал он. – Давным-давно была одна девушка, которая плакала из-за любви ко мне… и Хетта тоже. В этот раз слез быть не должно.

– В этот раз? – прошептала она. Ее голос звучал отстраненно.

– Всю жизнь я, по-видимому, шел не в том направлении. Дважды мне казалось, что любовь преодолеет все препятствия на своем пути. Сейчас я верю, что смирился наконец со своей судьбой, но я напрасно пытаюсь построить свое будущее без тебя. Мы действительно одолели все препятствия… но достаточно ли сильна твоя любовь, чтобы дождаться, пока моя сравняется с твоей?

Она накрыла его руку, лежащую на ее щеке, своей.

– До сих пор она не подводила, я уверена, этого никогда не случится.

Его поцелуй был сладостным и полным обещаний, которые, она знала, он хочет сдержать. Им обоим пришлось что-то потерять на этой дикой земле, но они забудут об этом и постараются вместе создать для себя новую жизнь, пока их любовь так же сильна, и свободна, и вечна, как вельд.

Далеко на просторах вельда маленькая темноволосая девушка, правившая запряженным волами фургоном, догнала таких же, как она, переселенцев. Как и их предки, они направлялись на север, подальше от англичан.

Примечания

1

В оригинале: «Klip River wine – the drink with body in it.» – Каламбур основывается на многозначности слова «body» – оно может означать и «тело», и «крепость вина».

Content

Эмма Драммонд
Прозрение

ПРОЛОГ

Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Часть вторая

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания