Джулия Куин

Где властвует любовь

Пролог

Шестого апреля 1812 года, ровно за два дня до своего шестнадцатилетия, Пенелопа Федерингтон влюбилась.

Это был незабываемый момент, восхитительный и волнующий. Земля содрогнулась у нее под ногами. Сердце екнуло в груди. Дыхание перехватило. Что, впрочем, не помешало ей не без удовлетворения отметить, что виновник всего этого – некий Колин Бриджертон – испытал точно такие те же ощущения.

Не в смысле влюбленности. Нет, он не влюбился в нее в 1812 году (и не в 1813-м, и не в последующие годы с 1814 по 1822-й, и не в 1823 году, когда его просто не было в стране). Но земля под ним содрогнулась, сердце екнуло, и Пенелопа ни на мгновение не усомнилась, что дыхание у него перехватило. Секунд на десять, не меньше.

Еще бы! Падение с лошади и не такое способно сотворить с человеком.

А случилось вот что.

Она прогуливалась по Гайд-парку со своей матерью и двумя старшими сестрами, когда ощутила сотрясение почвы под ногами (смотри выше: земля содрогнулась!). Воспользовавшись тем, что мать, по обыкновению, не обращает на нее внимания, Пенелопа ускользнула на секунду, чтобы выяснить, в чем дело. Остальные члены ее семейства, занятые разговором с виконтессой Бриджертон и ее дочерью Дафной, которая начала свой второй сезон в Лондоне, сделали вид, что ничего не замечают. Бриджертоны занимали слишком высокое положение в обществе, чтобы семейство Федерингтон могло пренебречь разговором со столь важными, как они, особами.

Обогнув дерево-с толстым стволом, Пенелопа увидела двух всадников, мчавшихся сломя голову в ее сторону, – или, как принято говорить, болванов в седле, которым наплевать на свою жизнь и здоровье. Сердце Пенелопы учащенно забилось (трудно сохранять, безмятежность при виде столь волнующего зрелища), что потом дало ей полное право утверждать, что ее сердце екнуло…

И тут, по какому-то необъяснимому капризу судьбы, порыв ветра сорвал с ее головы шляпку, которую Пенелопа, к неудовольствию ее матери, плохо завязала под подбородком, поскольку лента натирала ей шею, поднял ее в воздух и швырнул прямо в лицо одному из всадников.

Пенелопа ахнула: мужчина вылетел из седла и весьма неэлегантно приземлился в ближайшую лужу.

Без тени раздумья Пенелопа бросилась к нему, выкрикивая что-то, что должно было выражать ее беспокойство по поводу его самочувствия, но, как она подозревала, скорее напоминало полузадушенный вопль. Можно себе представить, как он разозлился! Он не только свалился с лошади, но и вывалялся в грязи – а это может привести любого мужчину в самое скверное расположение духа. Но когда бедняга наконец поднялся на ноги, отряхивая, насколько это было возможно, грязь с одежды, он не был обескуражен падением, не выказал недовольства и даже не выругался.

Он рассмеялся! Невероятно.

Пенелопа не часто наблюдала мужской смех, а тот, чей ей приходилось слышать, нельзя было назвать добрым. Но глаза этого мужчины – кстати, глаза были зеленого цвета – искрились весельем. Он стер пятно грязи со щеки и иронически произнес:

– Не слишком ловко с моей стороны, не так ли?

Он поднял и вежливо протянул ей шляпку.

И в этот момент Пенелопа влюбилась.

Обретя наконец голос, что, к сожалению, произошло на три секунды позже, чем потребовалось бы для ответа любой разумной особе, она торопливо заговорила:

– О, благодарю вас! Моя шляпка слетела и… – Пенелопа осеклась и замолчала.

Он улыбнулся:

– Все в порядке. Я… О, добрый день, Дафна. Не знал, что ты в парке.

Круто, развернувшись, Пенелопа обнаружила у себя за спиной Дафну Бриджертон и свою мать, которая тут же прошипела:

– Как, ты выглядишь, Пенелопа Федерингтон? Поправь прическу!

Судя по выражению лица матери, Пенелопа не слишком красиво выглядела перед джентльменом, который считался весьма завидным женихом.

Не-то чтобы ее мать полагала, будто у Пенелопы есть шанс увлечь такого мужчину. Собственно, Пенелопа еще не выезжала в свет; Но миссис Федерингтон не могла не питать матримониальных надежд относительно своих старших дочерей.

Впрочем, при всем желании она не стала отчитывать Пенелопу, поскольку ей пришлось бы отвлечь свое внимание от влиятельного семейства Бриджертонов, включавшего, как сообразила Пенелопа, и вымазанного в грязи молодого джентльмена.

– Надеюсь, ваш сын не пострадал? – обратилась миссис Федерингтон к леди Бриджертон.

– Ничуть, – вмешался Колин, умело пресекая поток материнского сочувствия, готовый обрушиться на его голову.

Последовали взаимные представления, но дальнейший разговор оказался краток. Колин безошибочно распознал в миссис Федерингтон мамашу, мечтающую пристроить своих дочерей, и Пенелопа ничуть не удивилась, когда он поспешил откланяться.

Но непоправимое уже свершилось: Пенелопа обрела объект девичьих грез.

Позже вечером, когда она в сотый раз воспроизвела в уме эту встречу, ей пришло в голову, что было бы лучше, если бы она влюбилась, когда он, пригласив ее танцевать, поцеловал бы ей руку, глядя на нее своими зелеными глазами и сжимая ее пальцы чуть крепче, чем того требовали приличия. Или когда он скакал бы галопом через луг, стремительный, как ветер, с единственной целью оказаться рядом с ней, Пенелопой.

Но нет, ее угораздило влюбиться в Колина Бриджертона, когда он свалился с лошади и плюхнулся в грязь! Трудно представить себе что-либо менее романтичное, но в этом; есть некая высшая справедливость, рассудила Пенелопа, поскольку это все равно ничем не завершится.

Тогда, в возрасте шестнадцати лет без двух дней, Пенелопа Федерингтон не могла представить Колина Бриджертона в качестве будущего мужа.

Она понимала, что она не из тех девушек, кто способен увлечь мужчину, подобного Колину, и, похоже, никогда такой не станет.

Десятого апреля 1813 года – ровно через два дня после ее семнадцатого дня рождения – Пенелопа Федерингтон дебютировала в лондонском свете. Ей этого совсем не хотелось, и она умоляла мать подождать еще хотя бы год. Мало того, что Пенелопа была на десяток килограммов тяжелее, чем следовало, ее лицо имело тенденцию покрываться красными пятнами, стоило ей понервничать, – а ничто на свете не пугало ее до такой степени, как лондонские балы.

Она пыталась напомнить себе, что красота не главное, но это было слабым утешением, особенно когда она вспоминала о своей природной застенчивости. Что может быть более удручающим, чем некрасивая девица, лишенная всякой индивидуальности? В первый год ее появления на ярмарке невест эта сентенция служила точной характеристикой Пенелопы. Ну, может, не совсем точной… Скажем так, некрасивая девица с некоторым намеком на индивидуальность.

Однако в ее душе жила убежденность, что она умна и добра. Правда, этим незаурядным качествам Пенелопа не могла найти достойного применения и с недоумением обнаруживала, что говорит либо не то, что хотела, либо вообще молчит, что случалось гораздо чаще.

Положение усугублялось еще и тем, что мать не позволяла Пенелопе самой выбирать одежду. Ока была или в белом, обязательном для юных дебютанток (отнюдь не красившем ее), или в желтом, красном, или оранжевом, что сказывалось на ее внешности самым плачевным образом. Единственный раз, когда Пенелопа попыталась примерить зеленое, миссис Федерингтон уперлась ладонями в свои мощные бока и заявила, что зеленый цвет навевает уныние.

– А вот желтый, – изрекла она, – цвет счастья. Счастливая девушка скорее поймает мужа.

После этого Пенелопа окончательно решила, что лучше даже не пытаться понять ход мыслей ее матери.

В результате все туалеты Пенелопы были желтыми, оранжевыми, а порой и красными, что делало ее совершенно несчастной и чудовищно смотрелось с ее карими глазами и рыжеватыми волосами. Но поскольку от нее ничего не зависело, Пенелопа решила улыбаться и терпеть: если она не сможет выдавить улыбку, то по крайней мере не станет плакать на глазах у публики.

Чего, с гордостью отмечала Пенелопа, она никогда и не делала.

И как будто этого было недостаточно, именно в 1813 году в «Светских новостях» начали печататься еженедельные обзоры, принадлежавшие перу некоей таинственной особы, именовавшей себя леди Уистлдаун. Одностраничная газетка стала сенсацией. Никто не знал, кто такая леди Уистлдаун на самом деле, но у каждого, казалось, были свои соображения на этот счет. Неделями – нет, месяцами – Лондон только об этом и говорил. Первые две недели газета доставлялась бесплатно – достаточно, чтобы заинтриговать высший свет, – после чего доставка внезапно прекратилась, зато на улицах появились мальчишки-разносчики, запрашивающие просто возмутительную цену в пять пенни за газетный листок.

Но к этому моменту никто и помыслить не мог, чтобы обойтись без ежедневной дозы последних сплетен, и все безропотно расставались со своими монетами.

В результате некая женщина (или, как полагали некоторые, мужчина) становилась богатой.

От своих предшественников леди Уистлдаун отличало то, что она не скрывала имен персонажей своих заметок. В газетке не было намеков на леди Р. или миссис В. Если леди Уистлдаун писала о ком-то, она указывала его полное имя.

И когда леди Уистлдаун хотелось написать о Пенелопе Федерингтон, она так и поступала. Первое появление Пенелопы в «Светских новостях» выглядело следующим образом:

«Из-за неудачного выбора платья мисс Пенелопа Федерингтон выглядела как перезревший плод цитрусовых».

Довольно болезненный укол, признаться, хотя и чистая правда.

Второе появление Пенелопы в газете леди Уистлдаун выглядело не лучше:

«За весь вечер мисс Пенелопа; Федерингтон не произнесла ни слова, и неудивительно! Бедняжка просто утонула в оборках своего платья».

В общем, Пенелопа не без оснований опасалась, что подобные отзывы не прибавят ей популярности.

И все же сезон нельзя было назвать полной катастрофой. Нашлись люди, с которыми она подружилась. Леди Бриджертон, как ни странно, прониклась к ней симпатией, и Пенелопа обнаружила, что может говорить с обаятельной виконтессой на темы, которые она никогда не стала бы обсуждать со своей матерью. Именно виконтесса познакомила ее с Элоизой Бриджертон, младшей сестрой красавца Колина. Элоизе тоже только что исполнилось семнадцать, но у ее матери хватило мудрости отложить ее дебют в свете на год, хотя Элоиза в избытке обладала привлекательностью и обаянием Бриджертонов.

Проводя первую половину дня в кремово-зеленой гостиной Бриджертон-Хауса (а чаще в спальне Элоизы, где они могли сколько угодно смеяться и обсуждать все на свете), Пенелопа время от времени сталкивалась с Колином, который – в свои двадцать два года – еще не сменил родительский дом на холостяцкое жилье.

Хотя Пенелопа и раньше полагала, что влюблена в Колина, ее детская влюбленность не шла ни в какое сравнение с тем, что она почувствовала, узнав его лучше. Колин Бриджертон оказался чертовски остроумным, веселым и бесшабашным, что делало его неотразимым в глазах женщин, но главное…

Колин Бриджертон был милым.

Какое глупое словечко! Однако при всей своей банальности оно идеально подходило к Колину. У него всегда находилось несколько добрых слов для Пенелопы, а когда она наконец набралась смелости сказать что-нибудь в ответ, помимо обычных приветствий и прощаний, Колин выслушал ее с явным интересом, что весьма облегчило их последующее общение.

К концу сезона Пенелопа пришла к выводу, что Колин Бриджертон единственный мужчина, с которым она способна поддерживать разговор.

О, это была любовь. Любовь, любовь, любовь! Пенелопа исписывала, целые страницы, чередуя это волшебное слово с именем Колина и такими волнующими словосочетаниями, как «Миссис Колин Бриджертон» или «Пенелопа Бриджертон». Разумеется, все это летело в камин, стоило ей заслышать шаги в коридоре.

Как-чудесно любить – пусть даже без надежды на взаимность – такого милого человека! Помимо прочего, это давало Пенелопе ощущение собственного благополучия.

Разумеется, этому ничуть не мешал тот факт, что Колин, как и все мужчины из рода Бриджертонов, был исключительно хорош собой. Унаследовав от предков знаменитые каштановые волосы, выразительный улыбчивый рот, широкие плечи и шесть футов роста, он обладал самыми потрясающими зелеными глазами, когда-либо украшавшими мужское лицо.

Такие глаза являются юным девушкам в мечтах.

И.Пенелопа не могла не мечтать.

Апрель 1814 года застал Пенелопу в Лондоне, где она проводила свой второй сезон, и, хотя она привлекла не больше поклонников, что и годом раньше (то есть ни одного!), честно говоря, этот сезон был не так уж плох. Пенелопа потеряла почти десять килограммов лишнего веса и могла теперь называть себя «приятно округлой», а не «чудовищно толстой». Конечно, ее фигуре еще недоставало стройности, соответствовавшей модному идеалу, но по крайней мере она изменилась достаточно, чтобы полностью обновить свой гардероб.

К сожалению, ее мать опять настояла на желтом и оранжевом с вкраплениями красного. На этот раз леди Уистлдаун написала:

«Мисс Пенелопа Федерингтон (наименее пустоголовая из сестер Федерингтон) была в лимонно-желтом платье, оставлявшем во рту кислый привкус».

Вряд ли подобную оценку можно было счесть лестной, но по крайней мере из нее следовало, что Пенелопа – самая умная в своем семействе.

Впрочем, Пенелопа была не единственной, кому досталось от язвительной журналистки. Кейт Шеффилд, появившаяся в желтом платье, удостоилась сравнения с нарциссом, и это при том, что Кейт собиралась выйти замуж за Энтони Бриджертона, старшего брата Колина и будущего виконта!

Так что Пенелопа не теряла надежды.

Разумеется, она знала, что Колин не женится на ней. Но по крайней мере он танцевал с ней на каждом балу, заставлял ее смеяться, да и сам смеялся ее шуткам, и этого было достаточно.

Жизнь между тем продолжалась. Лондонские сезоны проходили один за другим. Старшие сестры Пенелопы – Пруденс и Филиппа – нашли наконец мужей и покинули отчий дом. Миссис Федерингтон не оставляла надежды, что и Пенелопа сделает приличную партию, поскольку Пруденс и Филиппе понадобилось для этого пять сезонов, но Пенелопа знала, что ей суждено остаться старой девой. Несправедливо выйти замуж за другого мужчину, если она по-прежнему, отчаянно влюблена в Колина. А может, в уголке ее сознания – в самом дальнем уголке, запрятанном за спряжениями французских глаголов, которыми она так и не овладела, и математикой, которая ей так и не понадобилась, – все еще теплился крохотный огонек надежды.

До того дня.

Даже потом, годы спустя, Пенелопа называла это событие «тем днем».

Она явилась к Бриджертонам, как это часто бывало, чтобы выпить чаю с Элоизой, ее матерью и сестрами.

После чаепития Пенелопа направилась домой. Постукивая каблучками по мраморным плитам пола, она миновала парадный холл и вышла на улицу, Помедлила, поправляя накидку, и направилась пешком к своему дому, находившемуся недалеко, И тут увидел братьев Бриджертонов, очевидно, возвращавшихся с прогулки.

Три старших брата – Энтони, Бенедикт и Колин – вели обычный разговор, добродушно подшучивая друг над другом. Пенелопе всегда нравилось наблюдать, как Бриджертоны общаются между собой. В этом было что-то удивительно семейное.

Она вдруг услышала – в подтверждение ее способности появляться в самый неподходящий момент – слова Колина:

– …и уж точно я не собираюсь жениться на Пенелопе Федерингтон!

– О! – сорвалось с ее губ, прежде чем она успела спохватиться.

Все три Бриджертона повернулись к ней с одинаковым выражением ужаса на лицах, и казалось, прошла целая вечность, прежде чем Пенелопа взглянула Колину прямо в глаза и с достоинством, которого она в себе не подозревала, произнесла:

– Я никогда не напрашивалась вам в жены.

Колин побагровел. Он открыл рот, но не произнес ни звука. Это был, как с мрачным удовлетворением отметила Пенелопа, возможно, единственный пока случай в его жизни, когда он не нашел слов.

– И никогда… – она судорожно сглотнула, – никогда не говорила, что хочу этого.

– Пенелопа, – выдавил наконец Колин, – извините.

– Вам не за что извиняться.

– Нет, – настаивал он, – есть за что. Я задел ваши чувства и…

– Вы же не знали, что я здесь…

– Тем не менее…

– А то, что вы не собираетесь жениться на мне… – глухо произнесла она, не узнавая собственного голоса, – в этом нет ничего особенного. Я ведь не собираюсь выходить замуж за вашего брата Бенедикта.

Бенедикт, старательно избегавший ее взгляда, изумленно воззрился на нее.

Пенелопа стиснула кулаки.

– Однако не думаю, что я задела его чувства, объявив об этом. – Она повернулась к Бенедикту: – Ведь так, мистер Бриджертон?

– Конечно, – быстро отозвался тот.

– Что и требовалось доказать, – произнесла она натянутым тоном, поражаясь той легкости, с какой она находит нужные слова. – Значит, ничьи чувства не задеты. А теперь, если вы извините меня, джентльмены, я пойду домой.

Все трое поспешно посторонились, пропуская ее, и Пенелопа могла, бы гордо удалиться, если бы Колин вдруг не поинтересовался:

– Разве у вас нет горничной?

Пенелопа покачала головой.

– Я живу недалеко, за углом.

– Знаю, но…

– Я провожу вас, – галантно предложил Энтони.

– В этом нет никакой необходимости, милорд.

– Доставьте мне удовольствие, – возразил он не терпящим возражений тоном, и Пенелопа поняла, что у нее нет выбора.

Она кивнула, и они двинулись по улице.

– Он не знал, что вы рядом, – заметил Энтони, когда они завернули за угол.

– Понимаю, – отозвалась Пенелопа со смиренным вздохом. – Колин не из тех, кто способен на сознательную жестокость. Видимо, ваша матушка слишком настаивает на его женитьбе.

Энтони кивнул. Желание леди Бриджертон видеть каждого из своих сыновей счастливо женатым было известно всем.

– Она симпатизирует мне, – сказала Пенелопа. – И боюсь, не видит никого вокруг. Но, в сущности, не так уж важно, как ваша матушка будет относиться к избраннице Колина.

– Ну, я бы этого не сказал, – возразил Энтони тоном скорее почтительного сына, чем виконта, которого все уважали и даже побаивались. – Лично я не хотел бы быть женатым на женщине, которая не нравится моей матери. – Он покачал горловой с выражением благоговейного ужаса. – У нее слишком сильный характер.

– У вашей матушки или жены?

Энтони на секунду задумался.

– У обеих.

Они прошли несколько шагов в молчании, нарушенном Пенелопой.

– Колину нужно уехать.

Энтони бросил на нее любопытнейший взгляд.

– Простите?

– Ему нужно уехать. Отправиться путешествовать. Он не готов к браку, а ваша матушка не может удержаться от того, чтобы не давить на него. Она хочет как лучше. – Пенелопа в ужасе прикусила губу, надеясь, что виконт не подумает, будто она критикует леди Бриджертон. Тем более что, с точки зрения Пенелопы, она была достойнейшей дамой.

– Моя мать всегда хочет как лучше. – Энтони снисходительно улыбнулся. – Поможет, вы правы. Возможно, ему действительно следует уехать. Колин любит путешествовать. Хотя он только что вернулся, из Уэльса.

– Вот как? – вежливо отозвалась Пенелопа, хотя прекрасно знала, что Колин был в Уэльсе.

– Кажется, мы пришли, – сказал Энтони, кивнув вместо ответа. – Ведь это ваш дом, не так ли?

– Да. Спасибо, что проводили.

– Всегда к вашим услугам.

Пенелопа проводила его взглядом, затем вошла внутрь и расплакалась.

На следующий день в «Светских новостях» появилась заметка, принадлежавшая перу леди Уистлдаун.

«Что за волнующая сценка разыгралась вчера возле резиденции леди Бриджертон на Брутон-стрит!

Во-первых, Пенелопу Федерингтон видели в обществе не одного, не двух, а сразу трех братьев Бриджертонов – невероятная удача для бедной девушки, не пользующейся особым успехом в свете. Печально, но вполне предсказуемо, что мисс Федерингтон отбыла, опираясь на руку виконта, единственного женатого мужчины во всей компании.

Если мисс Федерингтон все же удастся довести до алтаря одного из братьев Бриджертонов, это наверняка будет означать конец того мира, в котором мы живем, и автору этих строк придется немедленно оставить свое ремесло или расписаться в своем полнейшем невежестве».

Похоже, даже леди Уистлдаун осознавала всю тщетность надежд Пенелопы, связанных с Колином.

Годы шли, и как-то незаметно Пенелопа перестала быть дебютанткой. В один прекрасный день она обнаружила, что сидит среди компаньонок, наблюдая за своей младшей сестрой Фелисити – единственной из своих сестер, одаренной от природы красотой и обаянием, – наслаждающейся первым лондонским сезоном.

Колин пристрастился к путешествиям и проводил все больше времени вне Лондона. Не проходило и пары месяцев, чтобы он не отбыл в том или ином направлении. По приезде в Лондон, что случалось не часто, он всегда находил для Пенелопы доброе слово и улыбку, приглашал на танец, а она притворялась, будто ничего не случилось, будто он никогда не произносил слов, разбивших вдребезги ее мечты.

Между ними установились если не дружеские, то непринужденные отношения. Да и на что еще могла рассчитывать двадцативосьмилетняя старая дева?

Безответная любовь – нелегкое бремя, но Пенелопа Федерингтон привыкла к нему.

Глава 1

Матери, мечтающие пристроить своих любимых дочерей, ликуйте: Колин Бриджертон вернулся из Греции!

Для тех читателей, кто прибыл в Лондон лишь в этом году, сообщаем, что мистер Бриджертон – третий из восьми знаменитых отпрысков Бриджертонов.

Хотя мистер Бриджертон не имеет титула и вряд ли обзаведется им когда-либо (он седьмой в списке претендентов на титул виконта Бриджертона, следуя за двумя сыновьями нынешнего, виконта, старшим братом Бенедиктом и его тремя сыновьями), он тем не менее считается завидной партией, благодаря своему состоянию, внешности, атлетической фигуре и, более всего, редкому обаянию. Сложно, однако, предсказать, обретет ли он супружеское блаженство в нынешнем сезоне. Хотя в свои тридцать три года мистер Бриджертон вполне достиг брачного возраста, он никогда не выказывал интереса ни к одной девице надлежащего происхождения и, что еще более усложняет дело, имеет чудовищную привычку внезапно покидать Лондон, отправляясь в экзотические страны.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 2 апреля 1824 года

– Ты только послушай! – взвизгнула миссис Порция Федерингтон. – Колин Бриджертон вернулся!

Пенелопа подняла глаза от вышивания. Ее мать сидела в кресле, вцепившись в «Светские новости» так, как сама Пенелопа могла бы вцепиться, скажем, в веревку, свисая с обрыва.

– Знаю, – отозвалась она.

Порция нахмурилась. Она терпеть, не могла, когда кто-нибудь узнавал последние новости раньше ее.

– Откуда? Я велела Брайерли откладывать газету для меня и не позволять никому…

– Я не читала газету, – перебила ее Пенелопа, не дожидаясь, пока мать набросится на несчастного дворецкого. – Мне сказала Фелисити. Еще вчера. А ей сказала Гиацинта.

– Твоя сестра проводит слишком много времени у Бриджертонов, – произнесла Порция многозначительным тоном.

– Как и я, – заметила Пенелопа, гадая, что та имеет в виду.

Порция задумчиво постучала пальцами но подбородку.

– Колин Бриджертон в том возрасте, когда пора подумать, о браке.

Пенелопа с недоумением посмотрела на мать:

– Колин Бриджертон никогда не женится на Фелисити!

Порция пожала плечами:

– И более невероятные вещи случались.

– Что-то я не замечала, – пробормотала Пенелопа.

– Женился же Энтони Бриджертон на Кейт Шеффилд, а ведь она была еще менее популярна, чем ты, – проговорила Порция Федерингтон, видимо, полагая, что польстила своей дочери, сказав, что та была не самой непопулярной девушкой сезона.

Пенелопа поджала губы. Комплименты ее матери имели обыкновение жалить, как осы.

– Не подумай, что я тебя в чем-то упрекаю, – продолжила Порция, изобразив сочувствие. – Честно говоря, я даже рада, что ты осталась старой девой. У меня никого нет в целом мире, кроме дочерей, и утешительно сознавать, что одна из них будет заботиться обо мне в преклонном возрасте.

Представив себе будущее, нарисованное матерью, Пенелопа ощутила непреодолимый порыв сбежать из дому и выйти замуж за трубочиста. Хотя Пенелопа давно смирилась с участью старой девы, почему-то она всегда полагала, что будет жить в своем собственном уютном коттедже, возможно, у моря.

Но в последнее время Порция стала поговаривать о своей старости и о том, как удачно вышло, что Пенелопа сможет позаботиться о ней. Не важно, что Пруденс и Филиппа вышли замуж за состоятельных мужчин и имели достаточно, средств, чтобы обеспечить своей матери, всяческий комфорт. Не говоря уже о том, что Порция обладала собственным, хоть и скромным, состоянием. Когда она выходила замуж, четверть суммы, полученной ею в качестве приданого, была положена на ее личный счет.

Нет, когда Порция говорила о «заботе», она имела в виду не деньги. Ей нужна была рабыня.

Пенелопа вздохнула. Пожалуй, она слишком сурова к своей матери, даже если только в мыслях. Увы, это происходит слишком часто. А ведь мать любит ее. И она платит ей тем же.

Честно говоря, ее мать способна вывести, из себя даже самую кроткую, из дочерей, а она, Пенелопа, что уж тут греха таить, бывает склонна к сарказму.

– Почему ты считаешь, что Колин не женится на Фелисити? – поинтересовалась. Порция.

Пенелопа вскинула на нее удивленный взгляд. Напрасно она полагала, что эта тема исчерпана. Ей следовало бы лучше знать свою мать. Та обладала поистине мертвой хваткой.

– Ну, – медленно произнесла Пенелопа, – начать с того, что она на двенадцать лет моложе.

– Фи! – Порция небрежно махнула рукой. – Это не имеет, значения, и тебе это отлично известно.

Пенелопа нахмурилась и тут же вскрикнула, уколовшись иголкой.

– К тому же, – продолжила Порция в блаженном неведении о чувствах дочери, – ему, – она помедлила, пробежавшись взглядом по заметке в газете, – тридцать три. Как же тут избежать разницы в возрасте? Ты же не думаешь, что он женится на ком-то твоих лет.

Пенелопа пососала уколотый палец – не слишком изящный жест, но ей просто необходимо было чем-то занять свой рот, чтобы не брякнуть что-нибудь злобное и непростительное.

В сущности, ее мать права. В высшем обществе многие мужчины, если не большинство, предпочитали жениться на девушках моложе их лет на десять, а то и больше… Но почему-то разница в возрасте между Колином и Фелисити казалась ей чрезмерной, почти неприличной…

Пенелопа не смогла скрыть раздражения:

– Она ему как сестра. Младшая сестра.

– Ради Бога, Пенелопа. Едва ли…

– Это почти что кровосмешение, – пробормотала Пенелопа.

– Что ты сказала?

Пенелопа снова схватилась за шитье.

– Ничего.

– Я уверена, ты что-то сказала.

Пенелопа покачала головой.

– Тебе показалось, я всего лишь прочистила горло.

– Ты что-то сказала. Я уверена в этом!

Пенелопа мысленно застонала, представив свою будущую жизнь, долгую и нудную.

– Ты, наверное, забыла, – сказала она с терпением если не святой, то весьма набожной особы, – что Фелисити почти обручена с мистером Олбансдейлом.

Порция хитро прищурилась.

– Зачем ей обручаться е ним, если она может поймать Колина Бриджертона.

– Фелисити скорее умрет, чем станет бегать за Колином.

– Глупости! Фелисити умная девушка и понимает, что Колин Бриджертон гораздо лучший улов.

– Но Фелисити любит мистера Олбансдейла!

Порция удрученно поникла в своем кресле, обитом тисненым бархатом.

– Пожалуй.

– И потом, – с чувством добавила Пенелопа, – мистер Олбансдейл владеет весьма значительным состоянием.

Порция задумчиво постучала указательным пальцем по щеке.

– Да, – кивнула она. – Не таким значительным, конечно, как у Бриджертона, но, боюсь, тут уж ничего не поделаешь.

Пенелопа, хоть и понимала, что пора закрыть тему, не смогла удержаться от последней реплики:

– Я думаю, мама, это замечательная партия для Фелисити. Мы должны радоваться за нее.

– Знаю, знаю, – ворчливо отозвалась Порция. – Просто мне всегда хотелось, чтобы одна из моих дочерей вышла замуж за Бриджертона. Какая блестящая партия! Весь Лондон говорил бы обо мне неделями. А может, годами.

Пенелопа с ожесточением воткнула иголку в подушечку. Довольно глупый способ дать выход гневу, но это лучше, чем вскочить на ноги и заорать: «А я?» Похоже, ее мать уверена, что когда Фелисити выйдет замуж, придется распрощаться с надеждами на союз с Бриджертонами. Но ведь она, Пенелопа, до сих пор не замужем – или это не считается?

Неужели это слишком много – желать, чтобы ее мать гордилась ею так же, как тремя другими дочерьми? Конечно, Колин никогда не возьмет ее в жены, но разве мать не должна быть чуточку слепой к недостаткам своих детей? Очевидно, что ни Пруденс, ни Филиппа, ни даже Фелисити не имеют шансов породниться с Бриджертонами. Но почему ее мать считает, что они привлекательнее Пенелопы?

Даже если признать, что Фелисити пользовалась успехом, превышавшим достижения ее старших сестер, Пруденс и Филиппа никогда не были королевами бала и нередко подпирали стены также, как и Пенелопа.

Теперь они замужем. Хотя Пенелопа не согласилась бы связать свою судьбу ни с одним из их мужей.

К счастью, мысли Порции уже переключились на более приятные темы.

– Я должна навестить Вайолет, – заявила она. – Представляю, как она счастлива, что Колин вернулся.

– Уверена, леди Бриджертон будет рада видеть тебя.

– Бедняжка. – Порция драматически вздохнула. – Знаешь, она так переживает за него…

– Знаю.

– Право, это больше, чем может вынести материнское сердце. Колину пора остепениться. Один Бог знает, с чем можно столкнуться в этих языческих странах…

– Насколько я знаю, греки – христиане, – вставила Пенелопа, не поднимая глаз от вышивания.

– Не смей дерзить, Пенелопа Анна Федерингтон! Я знаю, что говорю. Они католики!

– И вовсе они не католики, – возразила Пенелопа, отложив в сторону вышивание. – Они православные.

– В любом случае они не принадлежат к англиканской церкви, – пренебрежительно отозвалась Порция.

– Учитывая, что они греки, вряд ли их удручает этот факт.

Глаза Порции неодобрительно сузились.

– А откуда тебе известно, какая религия у греков? Впрочем, можешь не говорить, – заявила она с драматическим жестом. – Наверняка где-нибудь прочитала.

Пенелопа вздохнула, не сразу найдя подходящий ответ.

– Лучше бы ты поменьше читала, – сказала Порция. – Возможно, я давно выдала бы тебя замуж, если бы ты уделяла больше внимания своим светским обязанностям, чем…

Она замолчала, и Пенелопе пришлось спросить:

– Чему?

– Не знаю. Тому, что заставляет тебя сидеть, уставившись в пространство и грезя наяву.

– Я всего лишь размышляю, – сказала Пенелопа. – Иногда мне нужно остановиться и подумать.

– О чем? – пожелала знать Порция.

Пенелопа не могла не улыбнуться. В этом вопросе заключалось все, что отличало ее от матери.

– Ни о чем, – сказала она. – Правда.

У Порции был такой вид, словно она хотела что-то добавить, но передумала. А может, ей просто захотелось есть. Она взяла печенье с чайного подноса и сунула его в рот.

Пенелопа протянула руку за последним печеньем, но затем решила оставить его матери. Совсем неплохо, если рот Порции будет занят. Главное, что ей сейчас нужно, – это оказаться втянутой в очередные разговоры о Колиме Бриджертоне.

– Колин вернулся!

Подняв глаза от «Краткой истории Греции», Пенелопа увидела Элоизу Бриджертон, ворвавшуюся в ее комнату. Как обычно, Элоиза обошлась без объявления о своем приходе. Дворецкий Федерингтонов настолько привык видеть ее в доме, что относился к ней как к члену семьи.

– Неужели? – поинтересовалась Пенелопа, изобразив (довольно правдоподобно, с ее точки зрения) равнодушие и сунув «Краткую историю Греции» под «Матильду» Фиддинга, пользовавшуюся большим успехом в прошлом году. Томик «Матильды» украшал книжные полки в каждом доме. И был достаточно толстым, чтобы прикрыть «Краткую историю Греции».

– Представь себе, – сказала Элоиза, усевшись за письменный стол Пенелопы. – Он ужасно загорел. Наверное, все время торчал на солнце.

– Кажется, он был в Греции?

Элоиза покачала головой.

– Он сказал, что военные действия активизировались и стало слишком опасно: Поэтому он поехал на Кипр.

– Ну и ну, – протянула с улыбкой Пенелопа. – Похоже, леди Уистлдаун что-то перепутала.

Элоиза сверкнула ответной бриджертоновской улыбкой, и Пенелопа в очередной раз подумала, как ей повезло, что Элоиза стала ее лучшей подругой. Они были неразлучны с семнадцати лет. Вместе проводили лондонские сезоны, вместе взрослели и, к величайшему неудовольствию своих матерей, вместе превратились в старых дев.

Элоиза заявляла, что не встретила подходящего человека. Пенелопу, понятное дело, никто не спрашивал.

– Ну и как? Ему понравилось на Кипре? – поинтересовалась Пенелопа.

Элоиза вздохнула.

– Он в восторге. Как бы мне хотелось путешествовать! Такое ощущение, что все, кроме меня, где-то побывали.

– И меня, – напомнила Пенелопа.

– И тебя, – согласилась Элоиза. – Не представляю, что бы я без тебя делала:

– Элоиза! – воскликнула Пенелопа, запустив в нее диванной подушкой. Но она и сама не переставала благодарить судьбу, пославшую ей Элоизу. Многие женщины прожили всю жизнь, не имея близкой подруги, а у нее есть кто-то, кому она может доверить все свои секреты. Ну, почти все. Она никогда не рассказывала Элоизе о своих чувствах к Колину, но подозревала, что та догадывается. Элоиза была слишком тактична, чтобы говорить на эту щекотливую тему, что только подтверждало уверенность Пенелопы, что Колин никогда ее не полюбит. Если бы Элоиза хоть на секунду допустила, что у Пенелопы есть шанс заполучить Колина в мужья, она занялась бы устройством, этого брака с напором, достойным армейского генерала.

Когда нужно было чего-то добиться, Элоиза проявляла редкую изобретательность.

– …а море было таким бурным, что содержимое его желудка оказалось за бортом… – Элоиза нахмурилась. – Да ты меня совсем не слушаешь.

– Не совсем, – возразила Пенелопа, – отчасти. Не могу поверить, что Колин рассказал тебе, что его стошнило.

– А что такого? Я же его сестра.

– Он придет в ярость, если узнает, что ты поделилась со мной.

Элоиза небрежно отмахнулась.

– Вряд ли. Ты для него как сестра.

Пенелопа улыбнулась, подавив вздох.

– Мама, естественно, попыталась выяснить, собирается ли он остаться на сезон, – продолжила Элоиза, – но он был чертовски уклончив. Так что я решила расспросить его сама…

– Очень умно с твоей стороны, – вставила Пенелопа. Элоиза бросила в нее подушкой.

– В общем, я заставила его признаться., что он намерен провести в Лондоне по крайней мере два месяца. Правда, мне пришлось пообещать, что я ничего не скажу маме.

– А вот это, – Пенелопа лукаво улыбнулась, – очень глупо с его стороны. Если твоя матушка решит, что он не задержится здесь надолго, она удвоит свои усилия окрутить его. Мне казалось, именно этого он и пытается избежать.

– Похоже, это цель его жизни, – согласилась Элоиза.

– Если бы он внушил ей мысль, что торопиться некуда, может, она не стала бы так давить на него.

– Интересная мысль, – заметила Элоиза, – но, боюсь, она верна скорее в теории, чем на практике. Наша матушка так жаждет видеть его женатым, что удвоение усилий ничего не изменит. Ее обычных усилий вполне достаточно, чтобы свести его с ума.

– Интересно, а можно быть сумасшедшим вдвойне? – задумчиво произнесла Пенелопа.

Элоиза склонила голову набок.

– Не знаю, – сказала ока. – И не хочу знать.

Они помолчали, что случалось с ними крайне редко, затем Элоиза вскочила на ноги.

– Мне пора.

Пенелопа улыбнулась. Люди, плохо знавшие Эяоизу, могли бы подумать, что она склонна часто и внезапно менять тему разговора, но Пенелопа знала, что все как раз наоборот. Когда Элоизе что-то втемяшивалось в голову, она была совершенно не способна думать ни о чем другом. Из чего следовало, что если Элоизе понадобилось срочно уйти, скорее всего это связано с тем, что они только. что обсуждали.

– Колин обещал прийти к чаю, – объяснила Элоиза.

Пенелопа улыбнулась. Приятно сознавать, что она оказалась права.

– Ты тоже приходи, – сказала Элоиза.

Пенелопа покачала головой.

– Он захочет побыть с семьей.

– Пожалуй, – кивнула Элоиза. – Ладно, я пошла. Ужасно жаль, что приходится так быстро уходить, но я хотела убедиться, что ты знаешь, что Колин дома.

– Леди Уистлдаун позаботилась, – напомнила ей Пенелопа.

– Ах да. Где эта женщина добывает информацию? – Элоиза в изумлении покачала головой. – Иногда она проявляет такую осведомленность о нашей семье, что становится страшно.

– Это не может продолжаться вечно, – заметила Пенелопа, вставая, чтобы проводить подругу. – В конечном счете, кто-нибудь должен догадаться, кто скрывается под этим именем, как ты считаешь?

– Не знаю. – Элоиза взялась за дверную ручку. – Мне тоже так казалось. Но прошло уже более десяти лет. Даже больше. Если бы ее могли разоблачить, думаю, это бы уже случилось.

Они двинулись вниз по лестнице.

– Когда-нибудь она совершит ошибку. В конце концов, она всего лишь человек.

Элоиза засмеялась:

– Я начинаю сомневаться в этом.

Пенелопа обнаружила, что улыбается.

Элоиза вдруг остановилась и так резко повернулась, что Пенелопа налетела на нее, и обе чуть не свалились с последних ступенек.

– Знаешь что? – требовательно спросила Элоиза.

– Не имею представления.

Элоиза пропустила ее реплику мимо ушей.

– Я готова биться об заклад, что она допускала ошибки, – заявила она.

– Ошибки?

– Ну да. Она – или он, что вполне возможно, – издает свой листок более десяти лет. Никто не может протянуть так долго без единой ошибки. Знаешь, что я думаю?

Пенелопа только развела руками в нетерпеливом жесте.

– Проблема в том, что мы все слишком тупые, чтобы заметить ее ошибки.

С минуту Пенелопа молча смотрела на нее, затем расхохоталась.

– Элоиза, – сказала она, утирая слезы. – Я тебя обожаю.

Элоиза усмехнулась:

– Должен же кто-то любить такую старую деву, как я. Видимо, после тридцати нам придется поселиться вместе и коротать свой век в компании друг друга.

Пенелопа ухватилась за идею, как утопающий за соломинку.

– По-твоему, это возможно? – воскликнула она. Затем, понизив голос и оглядевшись по сторонам, добавила: – Моя мать начала говорить о своей старости с пугающей частотой.

– Что в этом пугающего?

– То, что во всех ее видениях присутствую я в качестве компаньонки и прислуги.

– О Господи!

– Я бы употребила более сильное выражение.

– Пенелопа! – одернула ее Элоиза, улыбаясь.

– Я люблю свою мать.

– Знаю, – примирительно сказала Элоиза.

– Но я действительно люблю ее.

Уголок рта Элоизы лукаво приподнялся. – Я в этом не сомневаюсь.

– Просто…

Элоиза подняла руку.

– Не оправдывайся. Я тебя прекраснавонимаю… О! Добрый день, миссис Федерингтон!

– Элоиза! – воскликнула Порция, появившись в холле. – Я не знала, что ты здесь.

– Проскользнула, как всегда, – отозвалась Элоиза. – Со свойственным мне нахальством.

Порция одарила ее снисходительной улыбкой.

– Я слышала, твой брат вернулся.

– Да, мы все ужасно рады.

– Особенно твоя матушка, надо полагать.

– О да. Она вне: себя от счастья. Думаю, она уже занялась составлением списка.

Порция обратилась в слух, уловив намек на нечто, о чем можно будет всласть посплетничать.

– Какой список?

– О, такой же, как те, что она составляла для всех своих детей, достигших брачного возраста. Список будущих супругов и тому подобного.

– Хотела бы я знать, – сухо заметила Порция, – что означает «тому подобного».

– Иногда она включает в список парочку-другую лиц, совершенно неподходящих, чтобы подчеркнуть на их фоне достоинства реальных претендентов.

Порция рассмеялась:

– Возможно, она включит в список тебя, Пенелопа.

Ни Пенелопа, ни Элоиза не разделили ее веселья, но такие мелочи никогда не интересовали миссис Федерингтон.

– Пожалуй, я пойду, – сказала Элоиза, кашлянув, чтобы сгладить неловкость. – Колин обещал прийти к чаю. Мама хочет, чтобы присутствовала вся семья.

– И вы все уместитесь? – поинтересовалась Пенелопа. Дом леди Бриджертон имел солидные размеры, но ее семейство, с детьми, их супругами и внуками, насчитывало более двадцати человек. Внушительный выводок, что ни говори.

– Мы соберемся в Бриджертон-Хаусе, – объяснила Элоиза.

Ее мать переехала из лондонской резиденции Бриджертонов после женитьбы старшего сына. Энтони, ставший виконтом в восемнадцать лет, уверял ее, что в этом нет никакой необходимости, но она настояла на том, что его жена должна чувствовать себя хозяйкой в собственном доме. В результате Энтони и Кейт с тремя детьми остались в Бриджертон-Хаусе, а сама леди Бриджертон: Вайолет, с тремя ее младшими детьми, еще не вступившими в брак (не считая Колина, который имел собственные апартаменты), поселилась неподалеку от них, на Брутон-стрит.

– Желаю вам хорошо провести время, – сказала Порция. – Пойду поищу Фелисити. Мы опаздываем к модистке.

Элоиза проводила глазами миссис Федерингтон, скрывшуюся на лестнице.

– Похоже, твоя сестра проводит много времени у модистки.

Пенелопа пожала плечами.

– Фелисити бесят эти бесконечные примерки, но мама не перестает надеяться, что она сделает блестящую партию. Боюсь, она убеждена, что Фелисити выскочит за герцога, если одеть ее надлежащим образом.

– Разве она практически не обручена с мистером Олбансдейлом?

– Думаю, он сделает предложение на следующей неделе. Но пока этого не произошло, мама готова рассматривать другие варианты. – Пенелопа закатила глаза. – Тебе лучше предупредить брата, чтобы держался подальше.

– Грегори? – недоверчиво спросила Элоиза. – Да он еще не вышел из студенческого возраста.

– Колина.

– Колина? – Элоиза расхохоталась. – Невероятно.

– Именно это я ей и сказала, но ты же знаешь, какой она бывает, если вобьет, себе что-нибудь в голову.

Элоиза хмыкнула:

– Такой же, как я, полагаю.

– У нее хватка, как у бульдога.

– Очень полезное качество, – заметила Элоиза, – в некоторых ситуациях.

– Вот именно, – согласилась Пенелопа с иронической улыбкой, – а в некоторых – сущий кошмар.

Элоиза рассмеялась:

– Приободрись, подружка. По крайней мере, она позволила тебе избавиться от всех этих желтых платьев.

Пенелопа взглянула на свое утреннее платье голубого цвета.

– Она перестала выбирать мне одежду, когда окончательно поняла, что я, по общему убеждению, перешла в категорию старых дев. С ее точки зрения, девушка, не имеющая брачных перспектив, не стоит того, чтобы тратить на нее время и усилия. Уже целый год, как она не сопровождает меня к модистке. Какое блаженство!

Элоиза улыбнулась, глядя на подругу, чей цвет лица приобретал прелестный сливочно-персиковый оттенок, когда она надевала одежду холодных тонов.

– Все сразу поняли, что тебе позволили одеваться, самой. Даже леди Уистлдаун отметила этот факт.

– Я спрятала ту заметку от мамы, – призналась Пенелопа. – Не хотела ранить ее чувства.

– Очень великодушно с твоей стороны, Пенелопа.

– Я вообще очень великодушная.

– Мне всегда казалось, – фыркнула Элоиза, – что великодушные люди не хвастаются своим великодушием.

Пенелопа притворно нахмурилась и подтолкнула Элоизу к двери.

– Разве тебе не пора домой?

– Уже ухожу! Пока! – Она махнула рукой и выскользнула наружу.

А все-таки приятно, решил Колин Бриджертон, сделав глоток отличного виски, вернуться в Англию. Он сидел развалившись на диване возле окна.

Странно, но возвращение домой всегда доставляло ему ничуть не меньшее удовольствие, чем отъезд. Через несколько месяцев – максимум шесть – его опять потянет в дорогу, но пока апрель в Англии обещал быть великолепным.

– Неплохо, да?

Колин поднял глаза. Его брат Энтони, расположившийся напротив в массивном кресле красного дерева, качнул своим бокалом с виски.

Колин кивнул.

– Я даже не понимал, как мне его не хватает, пока не вернулся. Узо[1] имеет свои достоинства, но это, – он приподнял свой бокал, – божественный напиток.

Энтони иронически улыбнулся:

– И долго ты намерен пробыть дома на этот раз?

Колин встал и подошел к окну, сделав вид, что смотрит наружу. Его старший брат не скрывал своего недовольства страстью Колина к странствиям. По правде говоря, Колин его отлично понимал. Порой он не имел возможности отправить письма домой, и его родным приходилось месяцами ждать от него весточки. Но хотя он не желал бы оказаться на их месте – они месяцами не знали, жив он или мертв, постоянно ожидая стука почтальона в дверь, – этого было недостаточно, чтобы удержать его в Англии.

Время от времени ему было просто необходимо уехать. Никакого другого объяснения своей склонности к бродяжничеству Колин не мог придумать.

Уехать от высшего света, для которого он был не более чем очаровательным повесой, из Англии, где младшим сыновьям полагалось идти в армию или принимать сан, что не соответствовало его темпераменту, даже от родных, которые искренне любили его, но не имели понятия, что в глубине души ему хочется заняться чем-нибудь полезным.

Его брат Энтони был виконтом, что накладывало на него множество обязанностей. Он управлял поместьем, вел семейные, финансовые дела, заботился о благополучии многочисленных арендаторов и слуг. Бенедикт, который был старше Колина на четыре года, приобрел известность как художник. Начав как рисовальщик, он, поощряемый своей женой, перешел на масляную живопись. Один из его, пейзажей висел теперь в Национальной галерее.

Энтони навсегда останется на семейном генеалогическом древе, как седьмой виконт Бриджертон. Бенедикт обеспечит себе если не бессмертие, то долгую память своими картинами.

А он, Колин? Что он может предъявить, ломимо управления небольшим поместьем, выделенным ему семьей и посещения, светских балов? Ему не слишком нравилась такая жизнь, хотелось чего-то большего.

Хотелось иметь какую-то серьезную цель в жизни. Что-то вроде миссии…

Хотелось, покинув этот мир, оставить какой-нибудь иной след, кроме как быть упомянутым в «Светских новостях от леди Уистлдаун».

Колин вздохнул. Неудивительно, что он проводит большую часть времени в путешествиях.

– Колин? – окликнул его брат.

Колин обернулся. Занятый своими мыслями, он совершенно забыл о вопросе, заданном ему Энтони.

– Ах да. Сколько я здесь пробуду? – Колин немного поразмышлял. – До конца сезона как минимум.

Энтони ничего не сказал, но нельзя было не заметать удовлетворения, отразившегося на его лице.

– Должен же кто-то, – добавил Колин со своей известной усмешкой, – баловать твоих детей. Мне кажется, у Шарлотты маловато кукол.

– Всего полсотни, – невозмутимо согласился. Энтони. – Бедным ребенком чудовищно пренебрегают.

– Ее день рождения, в конце месяца, не так ли? Думаю, я успею восполнить этот пробел.

– Кстати, о днях рождения, – сказал Энтони. – Надеюсь, ты не забыл, что до маминого осталось чуть больше недели.

– А почему, по-твоему, я так поспешил вернуться?

Энтони вопросительно взглянул на него, и у Колина возникло ощущение, что тот пытается решить, действительно ли это было причиной его возвращения, или же случилось удачное совпадение.

– Мы устраиваем прием в ее честь, – сказал Энтони.

– И она не возражает? – Колин по опыту знал, что после определенного возраста женщины не любят отмечать свои дни рождения. И хотя его мать была по-прежнему весьма привлекательна, она, вне всякого сомнения, достигла этого возраста.

– Пришлось прибегнуть к шантажу, – признался Энтони. – Либо она соглашается на прием, либо мы сообщаем всем ее истинный возраст.

Колин поперхнулся виски.

– Хотел бы я посмотреть на это.

Энтони улыбнулся с нескрываемым удовлетворением.

– Это был блестящий ход с моей стороны.

Колин допил виски.

– Как ты думаешь, есть надежда, что она не попытается воспользоваться этим приемом, чтобы найти мне жену?

– Очень слабая.

– Так я и думал.

Энтони откинулся назад в кресле.

– Тебе уже тридцать три, Колин…

Колин недоверчиво уставился на него.

– Ради Бога, Энтони, хоть ты не начинай.

– У меня и в мыслях нет давить на тебя. Я всего лишь предлагаю тебе смотреть жизни в глаза. Никто не требует, чтобы ты непременно женился, но ничего страшного не случится, если ты хотя бы рассмотришь подобную возможность.

Колин бросил взгляд на дверь, подумывая об уходе.

– Уверяю тебя, я не испытываю отвращения к браку.

– Я этого и не думаю, – сказал Энтони.

– Но не вижу особых причин спешить.

– Ну, спешить никогда не следует, – заметил Энтони, – за редким исключением. Просто порадуй маму, хорошо?

Колин не отдавал себе отчета, что все еще держит пустой бокал, пока тот не выскользнул у него из пальцев, глухо стукнувшись о ковер.

– Милостивый Боже, – прошептал он, – она больна?

– Нет! – воскликнул Энтони, невольно повысив голос. – Уверен, она еще переживет нас всех.

– Тогда к чему весь этот разговор?

Энтони вздохнул.

– Я всего лишь хочу видеть тебя счастливым.

– Я счастлив, – заявил Колин.

– Правда?

– Проклятие, я счастливейший человек в Лондоне. Если не веришь, почитай леди Уистлдаун. Уж она-то знает.

Колин взглянул на газету, лежавшую на письменном столе.

– Ну, может, не в этом номере, но в прошлом году меня чаще называли «обаятельным», чем леди Данбери «бесцеремонной», а это что-то значит.

– «Обаятельный» не значит «счастливый», – мягко возразил Энтони.

– Неужели нам больше нечего обсудить? – проворчал Колин, подходя к двери.

– Будь ты и вправду счастлив, – настаивал Энтони, – не уезжал бы так часто.

Колин медлил, взявшись за дверную ручку.

– Энтони, мне нравится путешествовать.

– Постоянно?

– Иначе я бы этого не делал.

– Это самый уклончивый ответ из всех, что мне приходилось слышать.

– А это, – Колин одарил брата коварной улыбкой, – самый уклончивый поступок.

– Колин!

Но тот уже вышел из комнаты.

Глава 2

В свете всегда было модно жаловаться на скуку, но в этом году завсегдатаи вечеринок довели это искусство до совершенства. В наши дни невозможно сделать и шага на очередном светском приеме, чтобы не услышать фразы типа «ужасная тоска» или «безумная скука». Как стало известно автору этих строк, Крессида Тумбли недавно заявила, что она может скончаться от скуки, если ей придется посетить еще один музыкальный вечер.

(В этом автор готов согласиться с леди Тумбли: хотя нынешние дебютантки довольно милы, ни одна из них не блещет талантами.)

Если от этой эпидемии и есть лекарство, то это, несомненно, торжество, которое состоится в воскресенье в Бриджертон-Хаусе. Помимо членов семьи, приглашены сотни их близких друзей и знакомых, чтобы отметить день рождения виконтессы.

Поскольку упоминать возраст леди – дурной тон, автор не станет сообщать, сколько лет исполнится имениннице.

Но будьте уверены, автору это известно!

«Светские новости от леди Уистлдаун», 9 апреля 1824 года

Хотя ярлык «старая дева» носит пренебрежительный оттенок, Пенелопа довольно быстро поняла, что статуе незамужней имеет свои преимущества.

Во-первых, никто всерьез не ожидает, что старая дева станет танцевать на балах, а это значило, что Пенелопе больше не придется топтаться на краю бального зала, оглядываясь по сторонам с таким видом, словно ей вовсе не хочется танцевать. Теперь она могла сидеть в сторонке с другими старыми девами и компаньонками. Конечно, ей по-прежнему хотелось танцевать – вообще-то она любила танцевать и делала это совсем неплохо, хотя никто не удосужился этого заметить, – но было намного легче изображать равнодушие, находясь вдали от танцующих пар.

Во-вторых, резко сократилось время, которое приходилось тратить на скучные разговоры. Миссис Федерингтон, окончательно отказавшись от надежды выдать Пенелопу замуж, перестала подсовывать ее в качестве собеседницы каждому третьесортному холостяку. Порция никогда по-настоящему не рассчитывала, что Пенелопа способна привлечь холостяка первого или второго сорта – что, возможно, соответствовало истине, – но большинство третьесортных холостяков считались таковыми не без причины, и причина эта, увы, заключалась в их личных качествах или в отсутствии таковых. Что в сочетании с робостью Пенелопы не способствовало увлекательным беседам.

И наконец, она снова могла есть то, что любила. Считалось, что девицы, занятые охотой на мужей, должны играть, роль утонченных созданий и есть мало, как птички. Учитывая качество еды, подаваемой на светских приемах, это было для Пенелопы настоящим мучением. «Вот оно, – злорадно думала она, вонзая зубы в восхитительный эклер, – главное преимущество старой девы».

– Святые небеса! – простонала Пенелопа, радуясь, что она за столиком одна и ее никто не видит. Если бы грех мог принять конкретную форму, это наверняка было бы пирожное.

– Вкусно?

Пенелопа подавилась эклером и закашлялась.

– Колин, – выдохнула она.

– Пенелопа, – тепло улыбнулся он. – Приятно видеть тебя снова.

– Взаимно.

Колин пару раз качнулся на каблуках, глядя на нее.

– Хорошо выглядишь.

– Ты тоже, – отозвалась Пенелопа, пытаясь сообразить, куда бы сунуть недоеденный эклер, но не нашла подходящего места и опустила руку с эклером вниз.

– Симпатичное платье, – сказал Колин, указав на ее платье из зеленого шелка.

Пенелопа смущенно улыбнулась:

– По крайней мере, не желтое.

– Точно. – Он ухмыльнулся, и лед был сломан. Все-таки странно. Казалось бы, она должна чувствовать себя скованно в присутствии любимого мужчины, но в Колине было нечто такое, что настраивало всех на непринужденный лад.

Впрочем, Пенелопе не раз приходило в голову, что она полюбила Колина еще и потому, что рядом с ним она чувствовала себя в ладу с собой.

– Элоиза сказала, что ты прекрасно провел время на Кипре.

Колин усмехнулся:

– Я не мог устоять от соблазна посетить место рождения Афродиты.

Пенелопа невольно улыбнулась, заразившись его хорошим настроением, хотя ей меньше всего хотелось говорить о богине любви.

– Там действительно так солнечно, как говорят? – поинтересовалась она. – Впрочем, можешь не отвечать. Я вижу это по твоему лицу.

– Похоже, я немного загорел, – кивнул он. – Матушка чуть не упала в обморок при виде меня.

– Наверное, от восторга, – произнесла Пенелопа с нажимом. – Она ужасно скучала, когда ты уехал.

Колин склонился ближе.

– Послушай, Пенелопа, ты же не собираешься пилить меня? Мне вполне достаточно упреков мамы, Энтони, Элоизы и Дафны, чтобы безвременно скончаться под грузом вины.

– А что же Бенедикт? – не удержалась Пенелопа.

Он метнул в нее хитрый взгляд.

– Его нет в городе.

– Что ж, это объясняет его молчание.

Колин скрестил руки на груди и уставился на нее сузившимися глазами.

– Ты всегда была такой дерзкой?

– Я это тщательно скрывала, – скромно отозвалась Пенелопа.

– Теперь понятно, – сухо заметил он, – почему ты так сдружилась с моей сестрой.

– Это следует понимать как комплимент?

– Я бы не посмел сказать что-нибудь другое, не рискуя своим здоровьем.

Пенелопа лихорадочно размышляла, пытаясь придумать остроумный ответ, когда услышала какой-то звук, похожий на шлепок. Опустив глаза, она увидела на чистейшем деревянном полу желтоватый сгусток крема, вывалившийся из ее недоеденного эклера. Вскинув взгляд, она встретилась с зелеными глазами Колина. В них плясали смешинки, хотя он пытался сохранить серьезное выражение.

– Какой позор! – сказала Пенелопа, решив, что единственный способ не умереть от стыда – это признать очевидное.

– Думаю, – сказал Колин, выгнув бровь с самым бесшабашным видом, – нам лучше сбежать отсюда, пока никто ничего не заметил.

Пенелопа бросила растерянный взгляд на выпотрошенный эклер, который она все еще держала в руке. Колин разрешил ее сомнения, кивнув в сторону растения в горшке, стоявшего неподалеку.

– О нет! – выдохнула она, округлив глаза.

Колин склонился к ее уху:

– Смелее.

Взгляд Пенелопы метнулся от эклера к растению, прежде чем вернуться к лицу Колина.

– Я не могу, – прошептала она.

– Из всех шалостей это самая невинная, – заметил он.

В его глазах светился вызов, и хотя Пенелопа не имела склонности к детским выходкам такого сорта, трудно было устоять перед полуулыбкой Колина.

– Ладно, – сказала она, шагнув вперед, и опустила эклер в горшок с растением. Затем, воровато оглядевшись, чтобы убедиться, что никто за ней не наблюдает, повернула горшок так, чтобы листья прикрыли свидетельство ее преступления.

– Не думал, что ты решишься, – усмехнулся Колин.

– Ты же сам сказал, что это невинная шалость.

– Да, но это любимая пальма моей матери.

– Колин! – Пенелопа потянулась к горшку с явным намерением извлечь злосчастный эклер. – Как ты мог позволить мне… Хотя постой. – Она выпрямилась, прищурив глаза. – Это же не пальма.

– Разве? – поинтересовался он с самым невинным видом.

– Это апельсиновое дерево.

Колин вскинул брови:

– Неужели?

Пенелопа сердито нахмурилась. По крайней мере, попыталась. На Колина Бриджертона было трудно сердиться. Даже его мать однажды посетовала, что сделать ему выговор практически невозможно.

Он покаянно улыбался, говорил что-нибудь забавное, и вся злость пропадала.

– Ты пытаешься внушить мне чувство вины, – сказала Пенелопа.

– Каждый может спутать пальму с апельсиновым деревом.

Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Нуда, если не обращать внимания на апельсины.

Он задумчиво пожевал нижнюю губу.

– Хм, апельсины на пальме – это, пожалуй, чересчур.

– Тебе не говорили, что ты ужасный лжец?

Колин выпрямился, одернул жилет и вскинул подбородок.

– Вообще-то я отличный лжец. Но в чем мне действительно нет равных, так это в умении принимать покаянный вид, будучи пойманным.

Ну что можно сказать в ответ на подобное признание? Тем более что никто не мог выглядеть более милым, чем Колин Бриджертон, стоявший перед ней со сцепленными за спиной руками, уставившись в потолок и сложив губы в трубочку в невинном посвистывании.

– Тебя в детстве когда-нибудь наказывали? – поинтересовалась Пенелопа, резко сменив тему.

Колин выпрямился, изобразив подчеркнутое внимание.

– Прошу прощения?

– Тебя наказывали, когда ты был маленьким? – повторила она. – Тебя вообще когда-нибудь наказывали?

С минуту Колин молча смотрел на нее, гадая, понимает ли она, о чем спрашивает. Наверное, нет.

– Э-э… – сказал он, не зная, что еще сказать.

Пенелопа испустила снисходительный вздох.

– Видимо, нет.

Будь он менее терпимым или будь рядом с ним кто-нибудь другой, а не Пенелопа Федерингтон – в которой, как он знал, не было ни крупицы злобы, – Колин мог бы обидеться. Но, будучи на редкость покладистым парнем и учитывая, что Пенелопа Федерингтон была верной подругой его сестры бог знает сколько лет, Колин, вместо того чтобы осадить ее ледяным взглядом (который, впрочем, ему никогда не удавался), улыбнулся и спросил:

– И что с того?

– Не подумай, что я критикую твоих родителей, – сказала она с выражением, одновременно простодушным и лукавым. – Или хочу сказать, что тебя избаловали в детстве.

Он учтиво поклонился.

– Просто, – она подалась к нему, словно собиралась открыть большой секрет, – я думаю, что при желании ты мог бы выйти сухим из воды, даже совершив убийство.

Колин закашлялся – не потому что запершило в горле, скорее от изумления. Пенелопа не переставала поражать его. Она была такой забавной. Нет… удивительной. Так будет вернее. Немногие знали ее по-настоящему. Слишком застенчивая, чтобы поддерживать светскую беседу, она могла провести целый вечер на публике, отделываясь односложными репликами.

Но, находясь в обществе людей, с которыми она чувствовала себя непринужденно – а Колин полагал, что принадлежит к их числу, – она демонстрировала тонкий юмор, доброжелательное лукавство и проницательный ум.

Его не удивляло, что Пенелопа не привлекала серьезных искателей руки. Она не была красавицей, хотя при ближайшем рассмотрении оказалась более привлекательной, чем виделось ему прежде. В сиянии свечей ее темно-русые волосы отсвечивали красноватыми бликами. У нее были безупречная кожа и великолепный цвет лица – «персик со сливками», для достижения чего дамы щедро мазали свои лица кремами с содержанием мышьяка.

Однако привлекательность Пенелопы была не из тех, что бросаются в глаза. Да и застенчивость, делавшая ее порой косноязычной, не способствовала успеху в обществе.

О чем оставалось только сожалеть. Пенелопа могла бы стать для кого-нибудь хорошей женой.

– Так ты считаешь, – протянул Колин после небольшой паузы, – что мне следовало бы податься в преступники?

– Вовсе нет, – отозвалась она с лукавой улыбкой. – Просто ты способен убедить кого угодно в чем угодно. – И, внезапно посерьезнев, добавила: – Я завидую этому.

Колин удивил самого себя, протянув ей руку и предложив:

– Пенелопа Федерингтон, почему бы тебе не потанцевать со мной?

Впрочем, Пенелопа тоже удивила его, рассмеявшись в ответ:

– Очень мило с твоей стороны пригласить меня, но ты больше не обязан танцевать со мной.

Почему-то Колин почувствовал себя задетым.

– Что, к дьяволу, это значит?

Она пожала плечами.

– Я теперь официально причислена к старым девам. Так что больше незачем танцевать со мной только для того, чтобы я, не чувствовала себя покинутой.

– Я вовсе не потому танцевал с тобой, – запротестовал Колин, хотя знал, что она точно угадала причину. Собственно, в половине случаев он вспоминал о том, что нужно пригласить Пенелопу, только получив от матери толчок в спину.

Она одарила его жалостливым взглядом, вызвав у него вспышку раздражения. Он никак не ожидал, что его станет жалеть Пенелопа Федерингтон.

– Если ты думаешь, – произнес он, горделиво выпрямившись, – что я позволю тебе уклониться от танца со мной, ты жестоко заблуждаешься.

– Ты не обязан танцевать со мной только для того, чтобы доказать, будто тебе этого хочется, – сказала она.

– Но мне этого действительно хочется, – чуть ли не прорычал Колин.

– Ну хорошо, – сказала она после до смешного длинной паузы. – Боюсь, с моей стороны было бы неучтиво отказаться.

– Неучтиво сомневаться в моих намерениях, – сказал он, взяв ее за руку, – но я готов простить тебя, если ты простишь саму себя.

Пенелопа споткнулась, вызвав у него улыбку.

– Постараюсь, – процедила она.

– Отлично. – Колин вкрадчиво улыбнулся. – Мне было бы невыносимо думать, что ты терзаешься чувством вины.

Зазвучала музыка, Пенелопа взяла его руку и присела, выполняя первую фигуру менуэта. Разговаривать во время танца было затруднительно, что дало ей возможность перевести дыхание и собраться с мыслями.

Пожалуй, она была слишком резка с Колином. Не стоило препираться, когда он пригласил ее танцевать, ведь, сказать по правде, все танцы с Колином принадлежат к числу ее самых дорогих воспоминаний. Разве так уж важно, чем он руководствовался, приглашая ее – чувством долга или жалостью? Было бы гораздо хуже, если бы он не делал этого вообще.

Пенелопа скорчила гримасу. Наверное, ей следует извиниться.

– Что-нибудь не так с тем эклером? – поинтересовался Колин, когда они в очередной раз сошлись в танце.

Прошло не менее десяти секунд, прежде чем они снова сблизились и Пенелопа смогла спросить:

– В каком смысле?

– У тебя такой вид, словно ты проглотила что-то несвежее, – громко сообщил Колин, которому явно надоело ждать, когда танец позволит им перекинуться словами.

Несколько человек оглянулись и украдкой отступили в сторону, словно опасались, что Пенелопу стошнит прямо на пол бального зала.

– Неужели так необходимо вопить об этом на весь свет? – прошептала Пенелопа.

– Знаешь, – задумчиво сказал Колин, согнувшись в изысканном поклоне, когда музыка отзвучала, – это самый громкий шепот, который мне приходилось слышать.

Он был невыносим, но Пенелопа не стала говорить этого вслух, не желая походить на персонажа из плохого романа. Не далее как позавчера она читала книгу, где героиня произносила эту фразу на каждой странице.

– Спасибо за танец, – сказала Пенелопа, когда они выбрались из толпы. Ей хотелось добавить: «Можешь сказать своей матери, что ты выполнил свои обязательства», но она вовремя спохватилась. Колин не заслужил подобного обращения. Не его вина, что мужчины танцуют с ней только под нажимом своих матерей. Колин по крайней мере всегда смеялся и шутил, выполняя свой долг, чего нельзя было сказать об остальных представителях сильного пола.

Колин учтиво кивнул и поблагодарил ее в свою очередь. Однако прежде чем успели расстаться, они услышали оглушительный женский голос:

– Мистер Бриджертон!

Они оба замерли, узнав голос. Этот голос узнал бы каждый.

– Боже спаси и сохрани, – простонал Колин. Оглянувшись через плечо, Пенелопа увидела леди Данбери, которая проталкивалась сквозь толпу людей, пришедших на этот прием по случаю дня рождения миссис Бриджертон. При этом леди Данбери недовольно морщилась, когда ее неизменная трость опускалась на ногу какой-нибудь юной особы, имевшей несчастье оказаться у нее на пути.

– Может, она имеет в виду другого мистера Бриджертона? – предположила Пенелопа. – В конце концов, вас столько, что не трудно и ошибиться…

– Даю тебе десять фунтов, только не оставляй меня одного, – выпалил Колин.

Пенелопа возмущенно ахнула:

– Что за глупости…

– Двадцать.

– По рукам! – с улыбкой согласилась Пенелопа не потому, что нуждалась в деньгах, просто было удивительно приятно получить их от Колина. – Леди Данбери! – воскликнула она, поспешив навстречу пожилой даме. – Как я рада вас видеть!

– Никто не рад меня видеть, – отрезала та, – кроме, может быть, моего племянника, да и то я часто сомневаюсь в этом. Но все равно спасибо.

Колин не произнес ни слова, однако леди Данбери повернулась к нему, задев его ногу своей тростью.

– Я одобряю ваш выбор партнерши для танцев, – заявила она. – Мне эта малышка всегда нравилась. У нее больше мозгов, чем у всей ее семейки, вместе взятой.

Пенелопа открыла рот, чтобы защитить хотя бы свою младшую сестру, но леди Данбери опередила ее, гаркнув:

– Ха! – И после секундной паузы добавила: – Как я погляжу, вам нечего возразить.

– Всегда рад видеть вас, леди Данбери, – сказал Колин, одарив ее улыбкой, которую он обычно адресовал оперным певичкам.

– Бойкий парнишка, – заметила леди Данбери, обращаясь к Пенелопе. – Вам следует присматривать за ним.

– Вряд ли мне представится такая возможность, – сказала Пенелопа, – потому что его почти не бывает в стране.

– Видите! – гаркнула леди Данбери. – Я же говорила, что она смышленая девчушка.

– И опять, – галантно отозвался Колин, – мне нечего возразить.

Старая дама одобрительно улыбнулась:

– Похоже, что и вы с годами поумнели, Бриджертон.

– Существует мнение, что я обладал проблесками ума и в юности.

– Хм. Проблесками? Возможно.

Колин бросил ироничный взгляд на Пенелопу, которая с трудом сдерживала смех.

– Мы, женщины, должны поддерживать друг друга, – изрекла леди Данбери, ни к кому конкретно не обращаясь, – потому что ни от кого другого этого не дождешься.

Колин решил, что с него достаточно.

– Кажется, я вижу мою матушку.

– Не пытайтесь сбежать, – заявила леди Данбери, – все равно не получится. К тому же я точно знаю, что вы не можете видеть свою мать. Она занимается какой-то безголовой девицей, умудрившейся оторвать подол платья. – Леди Данбери повернулась к Пенелопе, у которой от усилий сдержать смех на глазах выступили слезы: – Сколько он вам заплатил, чтобы вы не оставляли его наедине со мной?

Пенелопа прыснула.

– Прошу прощения, – ахнула она, в ужасе зажав рот ладонью.

– Ничего, ничего, не стесняйся, – буркнул Колин. – Ты мне очень помогла.

– Можешь не давать мне двадцать фунтов, – сказала она.

– Я и не собирался.

– Только двадцать? – осведомилась леди Данбери. – Хм. Я полагала, что стою не меньше двадцати пяти.

Колин пожал плечами.

– Я всего лишь третий сын. И постоянно нуждаюсь в деньгах.

– Ха! У вас в карманах больше звонкой монеты, чем у нескольких графов, вместе взятых, – заявила леди Данбери. – Ну, может, не графов, – добавила она после некоторого раздумья, – но нескольких виконтов или баронов – это уж точно.

Колин вкрадчиво улыбнулся:

– Я всегда полагал, что считать деньги в чужом кармане – дурной тон.

Леди Данбери пренебрежительно хмыкнула:

– Возможно, но в моем возрасте человек может делать почти все, что пожелает.

– Интересно, – задумчиво произнесла Пенелопа, – а чего нельзя делать в вашем возрасте?

Леди Данбери повернулась к ней:

– Прошу прощения?

– Вы сказали, что можете делать почти все, что пожелаете.

Леди Данбери недоверчиво уставилась на нее, затем ее губы дрогнули в улыбке. Колин обнаружил, что тоже улыбается.

– Определенно она мне нравится, – сказала леди Данбери, ткнув пальцем в Пенелопу, словно та была статуэткой, выставленной на продажу. – Я вам говорила, что она мне нравится?

– Неоднократно, – отозвался Колин.

Леди Данбери повернулась к Пенелопе и заявила с самым серьезным видом:

– Думаю, мне не сошло бы с рук убийство, но это, пожалуй, все.

Пенелопа и Колин дружно расхохотались.

– Эй, – сказала леди Данбери, – что это вас так развеселило?

– Ничего, – выдохнула сквозь смех Пенелопа.

Колин был не способен даже на это.

– Что значит – ничего? – упорствовала леди Данбери. – Я не отстану от вас, пока вы не объясните мне, в чем дело. Все равно выйдет по-моему, можете мне поверить.

Пенелопа утерла слезы, выступившие на глазах.

– Я только что сказала ему, – она качнула головой в сторону Колина, – что он способен выйти сухим из воды, даже совершив убийство.

– Вот как? – задумчиво протянула леди Данбери, постукивая тростью по полу, как кто-нибудь другой почесывал бы подбородок, размышляя над сложной проблемой. – А знаете, возможно, вы правы. В Лондоне еще не было более обаятельного мужчины.

Колин выгнул бровь.

– Почему-то я не уверен, что мне сделали комплимент, леди Данбери.

– Конечно, комплимент, дурья вы башка.

Колин подмигнул Пенелопе.

– А вот это точно комплимент.

Леди Данбери широко улыбнулась.

– Я ответственно заявляю, – провозгласила она, – что мне еще ни разу не было так весело в этом сезоне.

– Рад услужить, – сказал Колин с галантным поклоном.

– Это был на редкость скучный год, вы не находите? – обратилась леди Данбери к Пенелопе.

Та кивнула.

– В прошлом году тоже было скучновато.

– Но не так, как в этом, – настаивала леди Данбери.

– Только не спрашивайте меня, – поспешно сказал Колин. – Меня не было в стране.

– Хм. Уж не хотите ли вы сказать, что ваше отсутствие явилось причиной нашей скуки?

– Я даже не мог бы мечтать об этом, – заверил ее Колин с обезоруживающей улыбкой. – Но если подобная мысль пришла вам в голову, очевидно, в ней есть некоторый смысл.

– Хм. Какова бы ни была причина, я умирала со скуки. Колин взглянул на Пенелопу, которая подозрительно притихла, видимо, сдерживая смех.

– Хейвуд! – воскликнула вдруг леди Данбери, поманив к себе проходившего мимо джентльмена средних лет. – Вы согласны со мной?

На лице лорда Хейвуда мелькнуло паническое выражение, но, сообразив, что сбежать не удастся, он подошел ближе.

– Я взял себе за правило всегда соглашаться с вами.

Леди Данбери повернулась к Пенелопе и поинтересовалась:

– Это плод моего воображения, или мужчины действительно поумнели?

В ответ Пенелопа только уклончиво пожала плечами, и Колин решил, что она и в самом деле мудрая девушка.

Хейвуд, часто моргая голубыми глазками, утопавшими в мясистых щеках, спросил:

– А с чем, собственно, я согласился на этот раз?

– С тем, что этот сезон ужасно скучный, – любезно подсказала Пенелопа.

– О, мисс Федерингтон, – оживился Хейвуд, – извините, я вас не заметил.

Украдкой взглянув на Пенелопу, Колин увидел, что по ее губам скользнула удрученная улыбка.

– Странно, учитывая, что я совсем рядом, – пробормотала она.

– Действительно, – радостно согласился Хейвуд. – А что касается сезона, то вы совершенно правы. Чудовищно скучный сезон.

– Кажется, кто-то сказал, что сезон скучный?

Взглянув вправо, Колин увидел джентльмена и двух дам, которые присоединились к ним, живо выражая свое согласие.

– Такая скука, – заявила одна из дам. – Просто ужасающая.

– Мне еще не приходилось бывать на более нудных вечеринках, – драматически вздохнула другая.

– Я сообщу об этом матушке, – произнес Колин натянутым тоном. Он славился своим покладистым характером, но бывают оскорбления, которые нельзя спускать.

– О, не этот прием, – поспешила добавить женщина. – Этот бал – единственное светлое пятно в череде унылых сборищ. Я как раз хотела сказать…

– Лучше помолчите, – оборвала ее леди Данбери, – пока опять что-нибудь не ляпнули.

Женщина тут же замолчала.

– Все-таки странно, – задумчиво произнесла Пенелопа.

– О, мисс Федерингтон! – воскликнула дама, которая только что говорила об унылых сборищах. – Я вас не заметила.

– Что странно? – поинтересовался Колин, не дожидаясь, пока каждый сообщит Пенелопе, что не заметил ее скромного присутствия.

Она наградила его быстрой благодарной улыбкой.

– Странно, что высший свет не находит других развлечений, кроме как сетовать на отсутствие развлечений, – сказала Пенелопа.

– Прошу прощения? – озадаченно нахмурился Хейвуд. Пенелопа пожала плечами.

– Просто мне кажется, что многие из вас неплохо проводят время, разглагольствуя о том, как им скучно.

Ее реплика была встречена молчанием. Лорд Хейвуд продолжал в замешательстве взирать на нее, а одной из дам, видимо, попала соринка в глаз, потому что она странно таращила глаза.

Колин не мог не улыбнуться. Кто бы мог подумать, что утверждение Пенелопы окажется таким сложным для понимания.

– Единственное, что заслуживает интереса, – это заметки леди Уистлдаун, – изрекла вторая дама, очевидно, решив пропустить мимо ушей вмешательство Пенелопы.

Джентльмен, стоявший рядом с ней, поспешил выразить согласие.

И тут леди Данбери начала улыбаться.

Колин встревожился, перехватив ее взгляд. В нем было нечто пугающее.

– У меня есть идея, – сказала она.

Кто-то ахнул, кто-то – более слабонервный – застонал.

– Великолепная идея.

– Как и все ваши идеи, – галантно заметил Колин.

Леди Данбери небрежно отмахнулась от него.

– Сколько, по-вашему, бывает в жизни великих тайн?

Никто не ответил, и Колин предположил:

– Сорок две?

Леди Данбери даже не удостоила его взглядом.

– Так вот. Говорю вам здесь и сейчас…

Все подались ближе, заинтригованные столь драматическим вступлением. Даже Колин.

– Вы все будете моими свидетелями…

Колину показалось, что он услышал, как Пенелопа пробормотала: «Ну давайте, не тяните».

– Тысячу фунтов, – сказала леди Данбери.

Толпа вокруг них разрасталась.

– Тысячу фунтов, – повторила леди Данбери, повысив голос. Воистину с таким талантом ей следовало бы пойти на сцену. – Тысячу фунтов тому…

Казалось, весь бальный зал притих, напрягая слух.

– …кто сорвет маску с леди Уистлдаун!

Глава 3

Автор пренебрег бы своим долгом, если бы не упомянул, что наиболее обсуждаемым событием на вчерашнем балу в Бриджертон-Хаусе оказалось не чествование именинницы (разумеется, без ссылок на возраст), а довольно дерзкое заявление леди Данбери, предложившей тысячу фунтов тому, кто разоблачит… меня.

Желаю успеха, дамы и джентльмены. Но эта загадка вам не по зубам.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 12 апреля 1824 года

Понадобилось ровно три минуты, чтобы весть об экстравагантном предложении леди Данбери распространилась по всему залу. Пенелопа знала это совершенно точно, поскольку она стояла лицом к огромным (и если верить Кейт Бриджертон, чрезвычайно точным) дедушкиным часам, когда леди Данбери сделала свое объявление. При словах «Тысячу фунтов тому, кто сорвет маску с леди Уистлдаун» часы показывали сорок четыре минуты одиннадцатого. Длинная стрелка продвинулась не дальше отметки сорок семь, когда Найджел Бербрук, нетвердо ступая, вклинился в быстро растущую толпу вокруг леди Данбери и громогласно назвал ее последнюю затею «шикарной».

А если что-то дошло до Найджела, значит, это дошло до каждого, поскольку зять Пенелопы не отличался ни сообразительностью, ни вниманием, ни способностью слушать, что ему говорят.

«Ни словарным запасом, – насмешливо подумала Пенелопа. – «Шикарная», это надо же!»

– И кто, по-вашему, леди Уистлдаун? – спросила леди Данбери у Найджела.

– Понятия не имею, – признался тот. – Знаю только, что это не я!

– Думаю, мы все это знаем, – заметила леди Данбери.

– У тебя есть какие-нибудь идеи? – спросила Пенелопа у Колина.

Он повел плечом.

– Я слишком редко бываю в Англии, чтобы размышлять на эту тему.

– Чепуха, – возразила Пенелопа. – Ты посетил достаточно вечеринок и приемов в Лондоне, чтобы составить мнение о леди Уистлдаун.

Но Колин только покачал головой:

– Я правда не знаю.

Пенелопа вглядывалась в него чуточку дольше, чем было необходимо и чем позволяли приличия. В глазах Колина мелькнуло нечто странное, что-то неуловимое и уклончивое. В свете он считался бесшабашным повесой, но был гораздо умнее, чем могло показаться, и Пенелопа готова была поклясться, что у него есть определенные мысли на этот счет.

Но по какой-то причине он не хотел делиться с ней своими подозрениями.

– А по-твоему, кто это может быть? – поинтересовался Колин, задавая ей встречный вопрос. – Ты вращалась в обществе почти столько же, сколько леди Уистлдаун пишет свои заметки. Наверняка у тебя есть какие-нибудь мысли.

Взгляд Пенелопы прошелся по бальному залу, останавливаясь то на одном, то на другом из присутствующих, пока не вернулся к небольшой толпе, собравшейся вокруг них.

– По-моему, это вполне может быть леди Данбери, – сказала она. – Неплохая получилась бы шутка над всеми нами.

Колин посмотрел на старую даму, которая явно наслаждалась происходящим, обсуждая свою последнюю идею. Она ударяла палкой об пол, оживленно болтала и улыбалась, как кошка, отведавшая сливок, рыбы и жареной индейки.

Уголки губ Пенелопы приподнялись.

– Она вполне способна на такое. – Взглянув на Колина, наблюдавшего за леди Данбери, она добавила: – Но ты так не думаешь.

Он медленно повернул к ней голову, приподняв бровь в безмолвном вопросе.

– Я определила это по твоему лицу, – объяснила Пенелопа.

Колин изобразил беспечную усмешку, которую часто использовал на публике.

– А я-то думал, что у меня непроницаемое лицо.

– Боюсь, что нет, – сказала она. – Не для меня, во всяком случае.

Колин вздохнул:

– Видимо, мне не суждено стать мрачным страдающим героем.

– Еще не все потеряно, – утешила его Пенелопа. – Ты вполне можешь стать чьим-нибудь героем. Но мрачным и страдающим? – Она улыбнулась. – Едва ли.

– Тем хуже для меня, – отозвался Колин, одарив ее еще одной из своих замечательных улыбок. – Женщины обожают мрачных страдальцев.

Пенелопа деликатно кашлянула, немного удивленная, что Колин Бриджертон счел возможным обсуждать с ней подобные вещи, не говоря уже о том факте, что у него никогда не было проблем с женщинами. Пока она смотрела на его улыбающееся лицо, пытаясь решить, изобразить ли ей праведное негодование или рассмеяться, появилась Элоиза, чуть не налетевшая на них.

– Вы слышали новости? – спросила она, запыхавшись.

– Ты что, бежала? – поинтересовалась Пенелопа вместо ответа. Воистину удивительное достижение в такой толчее.

– Леди Данбери предложила тысячу фунтов за разоблачение леди Уистлдаун!

– Мы знаем, – сообщил Колин с ноткой превосходства в голосе, характерной для его старших братьев.

Элоиза испустила разочарованный вздох.

– Откуда?

Колин указал на леди Данбери, стоявшую в нескольких шагах от них.

– Мы присутствовали при этом знаменательном событии.

Элоиза выглядела чрезвычайно недовольной, и Пенелопа в точности знала, о чем та думает (и что скорее всего выложит ей завтра утром). Одно дело пропустить важный момент. И совсем другое – обнаружить, что твой брат видел все собственными глазами.

– Все только об этом и говорят, – сказала Элоиза. – Я уже несколько лет не наблюдала подобного волнения.

Колин склонился к Пенелопе и шепнул:

– Вот почему я предпочитаю проводить время за границей.

Пенелопа подавила улыбку.

– Я знаю, что вы говорите обо мне, но мне наплевать, – продолжила Элоиза, помедлив только для того, чтобы перевести дыхание. – Говорю вам, свет сошел с ума. Все до единого строят догадки насчет личности леди Уистлдаун, правда, самые хитрые держат свои мысли при себе. Видимо, опасаются, как бы кто не присвоил их выигрыш.

– Лично я, – заявил Колин, – не настолько нуждаюсь в тысяче фунтов, чтобы беспокоиться об этом.

– Это большие деньги, – задумчиво произнесла Пенелопа. Он недоверчиво повернулся к ней.

– Только не говори, что ты намерена включиться в эту нелепую игру.

Пенелопа склонила голову набок, приподняв подбородок с загадочным, как она надеялась, видом.

– Я не настолько богата, чтобы пренебречь тысячью фунтов, – заявила она.

– Может, если мы займемся этим вместе… – предложила Элоиза.

– Упаси Боже, – пробормотал Колин.

– Мы могли бы поделить деньги, – продолжила Элоиза, проигнорировав его реплику.

Пенелопа открыла рот, собираясь ответить, но внезапно перед ними появилась леди Данбери, энергично размахивая тростью. Колин поспешно сделал шаг в сторону, опасаясь за сохранность собственного уха.

– Мисс Федерингтон! – прогремела леди Данбери. – Вы так и не сказали мне, кого вы подозреваете.

– В самом деле, Пенелопа, – поддержал ее Колин с хитрой усмешкой на губах, – почему бы тебе не сказать, кого ты подозреваешь?

Первым побуждением Пенелопы было пробормотать себе под нос что-нибудь нечленораздельное и надеяться, что леди Данбери отнесет это на счет своего преклонного возраста и старческой глухоты. Но, даже не глядя на Колина, она ощущала его присутствие и язвительную ухмылку, которая, казалось, бросала ей вызов, и внезапно обнаружила, что спина ее распрямилась, а подбородок поднялся чуть выше, чем обычно.

Он заставил ее чувствовать себя более уверенной, более решительной. Он заставил ее стать… собой. По крайней мере, такой, какой она хотела бы быть.

– Вообще-то, – сказала Пенелопа, глядя на леди Данбери в упор, – я думала, что это вы.

Окружающие дружно ахнули.

Впервые в своей жизни Пенелопа Федерингтон оказалась в центре внимания.

Леди Данбери молчала, не сводя с нее пронзительного взгляда голубых глаз. Затем произошла невероятная вещь. Уголки ее губ начали подрагивать, затем раздвинулись, и Пенелопа поняла, что старая леди не просто улыбается, а ухмыляется во весь рот.

– Вы мне нравитесь, Пенелопа Федерингтон, – провозгласила леди Данбери, стукнув тростью об пол. – Готова поспорить, что половина бального зала думает так же, но ни у кого не хватило смелости сказать мне об этом.

– У меня бы тоже не хватило, – призналась Пенелопа, потихоньку охнув, когда Колин ткнул ее локтем в бок.

– Но ведь хватило, – возразила леди Данбери со странным блеском в глазах.

Не зная, что сказать, Пенелопа взглянула на Колина, который поощрительно улыбался, затем снова на леди Данбери, взиравшую на нее почти… по-матерински.

Что было самым странным из всего случившегося. Пенелопа сомневалась, что леди Данбери одаривала материнскими взглядами даже собственных детей.

– Ну разве не приятно, – сказала старая дама, склонившись ближе, так что только Пенелопа могла слышать ее слова, – обнаружить, что мы не совсем то, чем кажемся?

И двинулась прочь, оставив Пенелопу гадать, не она ли оказалась приятным сюрпризом для леди Данбери.

Возможно, и она, Пенелопа, представляет собой нечто большее, чем кажется.

На следующий день Пенелопа собиралась, как всегда, на чаепитие у леди Бриджертон на Брутон-стрит. Она не помнила, когда именно это вошло у нее в привычку, но так продолжалось уже десяток лет, и Пенелопа подозревала, что если она не появится на чаепитии у леди Бриджертон, та пришлет за ней.

Ей нравился этот обычай, принятый далеко не у всех. Собственно, Пенелопа не знала никого, кто устраивал бы ежедневные чаепития. Но леди Бриджертон утверждала, что она просто не в состоянии дотерпеть до обеда, особенно когда они живут в городе и едят поздно вечером. В результате каждый день в четыре часа пополудни хозяйка дома и ее дети (а часто и пара-другая друзей) собирались в семейной гостиной, чтобы выпить чаю и перекусить.

Хотя день выдался теплый, моросил дождь, и Пенелопа захватила зонтик, чтобы не промокнуть по дороге к дому леди Бриджертон. Она проходила этот путь сотни раз: несколько шагов по Маунт-стрит до перекрестка, а затем по периметру Беркли-сквер до поворота на Брутон-стрит. Но в этот день она пребывала в необычном настроении, немного легкомысленном и даже чуточку ребяческом, и потому решила пересечь Беркли-сквер с единственной целью – пройтись по зеленой лужайке в центре площади.

Всему причиной леди Данбери, решила Пенелопа. Она до сих пор испытывала пьянящую легкость, вызванную их вчерашней встречей.

– Я не та, кем была, – пропела она себе под нос, ступая по влажной земле.

Добравшись до особенно мокрого участка лужайки, она принялась скользить по траве, как по льду, продолжая напевать – вполголоса, разумеется: она не настолько изменилась за одну ночь, чтобы горланить во все горло, рискуя быть услышанной:

– Я стала иной, совсем другой, совсем на себя непохожей.

И тут, в подтверждение ее злосчастной способности выбирать самый неудачный момент из всех возможных, она услышала мужской голос, окликавший ее по имени.

Пенелопа резко притормозила, благодаря судьбу, что ей удалось в последний момент сохранить равновесие и не плюхнуться в мокрую траву.

Конечно же, это был он.

– Колин! – смущенно воскликнула она, ожидая, пока он поравняется с ней. – Вот так сюрприз.

У Колина был такой вид, словно он сдерживает улыбку.

– Ты танцевала?

– Танцевала? – переспросила Пенелопа.

– Это было похоже на танец.

– О нет. – Она виновато сглотнула. – Конечно, нет.

Он весело сощурился.

– Жаль, мне хотелось бы присоединиться к тебе, я никогда не танцевал на Беркли-сквер.

Если бы он сказал ей то же самое дня два назад, она бы рассмеялась и позволила ему и дальше демонстрировать свое обаяние и остроумие. Но должно быть, в уголке ее сознания снова прозвучал голос леди Данбери, потому что она вдруг решила, что больше не хочет быть скучной Пенелопой Федерингтон.

Нет, она присоединится к забаве.

Пенелопа улыбнулась. Она даже не подозревала, что способна улыбаться загадочно и лукаво, но, судя по глазам Колина, которые заметно округлились, ей это явно удалось.

– Какое упущение. Это было бы довольно приятно.

– Пенелопа Федерингтон, – протянул он, – ты вроде бы сказала, что не танцевала.

Она пожала плечами.

– Я солгала.

– В таком случае, – сказал он, – я приглашаю тебя на танец.

Пенелопа ощутила странный трепет внутри. Пожалуй, ей не следовало идти на поводу у голоса леди Данбери, поселившегося у нее в голове. Может, ей и удалось блеснуть дерзостью на короткое мгновение, но что делать дальше, она не представляла.

В отличие от Колина, который, дьявольски усмехаясь, встал в позицию вальса.

– Колин, – ахнула она, – мы же на Беркли-сквер!

– Знаю. Я же только что сказал тебе, что никогда не танцевал здесь.

– Но…

Колин скрестил руки на груди и осуждающе зацокал языком.

– Нельзя бросать вызов, а потом идти на попятную. К тому же каждый человек просто обязан хотя бы раз в жизни потанцевать на Беркли-сквер, ты не согласна?

– Нас могут увидеть, – отчаянно прошептала Пенелопа.

Колин пожал плечами, пытаясь скрыть, что его забавляет ее реакция.

– Мне все равно. А тебе?

Щеки Пенелопы порозовели, затем покраснели. Ей потребовалось сделать над собой усилие, чтобы произнести:

– Люди могут подумать, что ты ухаживаешь за мной.

Колин бросил на нее пристальный взгляд, не понимая, что ее беспокоит. Какая разница, что подумают люди? Даже если кто-нибудь решит, что он ухаживает за Пенелопой, все скоро поймут, что это чепуха, и они вместе посмеются над светскими кумушками. Он чуть было не сказал «Ну и пусть», но вовремя спохватился. В глубине карих глаз Пенелопы притаилось какое-то чувство, которого он не понимал.

Чувство, которого, как Колин подозревал, он никогда не испытывал.

Он вдруг понял, что меньше всего хочет обидеть Пенелопу Федерингтон. Она была лучшей подругой его сестры, более того, она была очень милой девушкой, простой и сердечной.

Колин нахмурился. Пожалуй, не следует называть ее девушкой. В свои двадцать восемь она не более девушка, чем он юноша в свои тридцать три.

– А что, – осторожно поинтересовался он, – есть причины опасаться, что кто-нибудь подумает, будто я ухаживаю за тобой?

Пенелопа на мгновение прикрыла глаза. Когда она открыла их снова, в ее взгляде светилась легкая горечь.

– Это было бы очень забавно, – сказала она. – Поначалу.

Колин молчал, ожидая продолжения.

– Но в конечном итоге станет ясно, что между нами ничего нет… – Она замолчала, нервно сглотнув, и Колин понял, что Пенелопа совсем не так спокойна, как хочет казаться. – И все решат, – закончила она, – что это ты порвал со мной.

Колин не стал спорить. Он знал, что это правда. Пенелопа испустила печальный вздох.

– Мне бы не хотелось подвергать себя подобному испытанию. Даже леди Уистлдаун, полагаю, сочтет нужным высказаться по этому поводу. Да и как иначе? Это будет слишком аппетитная сплетня, чтобы устоять перед ней.

– Мне очень жаль, Пенелопа, – сказал Колин. Он не знал, за что извиняется, но испытывал потребность сказать что-нибудь в этом роде.

Пенелопа едва заметно кивнула.

– Я понимаю, что не следует обращать внимание на досужие разговоры, но это проще сказать, чем сделать.

Колин отвернулся, размышляя над ее словами. Или над тоном, каким они были произнесены. А может, над тем и другим.

Он всегда считал себя выше условностей. Не совсем, разумеется, поскольку он вращался в том обществе, к которому принадлежал. Но он всегда считал, что его счастье не зависит от мнения окружающих.

Но возможно, он заблуждался. Легко думать, что тебя не интересует чужое мнение, если это мнение лестное. Но разве стал бы он пренебрегать им, если бы общество относилось к нему так же равнодушно, как к Пенелопе?

Ее никогда не подвергали остракизму, она не была замешана в скандалах. Но она была… непопулярна.

О, все были вежливы, а Бриджертоны даже подружились с ней, но в большинстве своих воспоминаний Колин видел Пенелопу стоящей на краю бального зала. Стараясь не смотреть на танцующие пары, она усиленно делала вид, что ей вовсе не хочется танцевать. Как раз в такие минуты он обычно подходил к ней и приглашал на танец. Она всегда выглядела благодарной и немного смущенной, потому что они оба понимали, что он делает это по доброте душевной.

Колин попытался поставить себя на ее место. Это оказалось не просто. Он всегда пользовался успехом в своей среде. В школьные годы друзья смотрели ему в рот, а когда он появился в обществе, женщины роились вокруг него. Сколько бы он ни говорил, что ему все равно, что о нем думают, на самом деле…

Ему нравилось, что его любят.

Колин вдруг понял, что не знает, что сказать. Это было странно, учитывая, что он никогда не лез за словом в карман. Собственно, он был известен своим красноречием. Возможно, подумал он, это одна из причин его популярности.

К тому же он был уверен, что Пенелопе небезразлично, что он скажет. Почему-то в последние несколько дней ее чувства стали очень важными для него.

– Ты права, – сказал он наконец, полагая, что никогда не вредно сказать кому-то, что тот прав. – Я вел себя как бесчувственный чурбан. Может, начнем сначала?

В ее глазах застыло изумление.

– Сначала?

Колин сделал неопределенный жест, словно это все объясняло.

– Да, с чистого листа.

Пенелопа выглядела восхитительно смущенной – наблюдение, смутившее самого Колина, поскольку он никогда не находил в ней ничего восхитительного.

– Но мы знакомы уже целых двенадцать лет, – возразила она.

– Неужели так долго? – Он порылся в памяти, но даже ценой собственной жизни не смог бы вспомнить их первую встречу. – Впрочем, не важно. Я имел в виду сегодняшнее утро, глупышка.

Пенелопа невольно улыбнулась, и Колин понял, что сделал то, что нужно, назвав ее глупышкой, хотя, положа руку на сердце, не представлял почему.

– Итак, – медленно произнес он, сопроводив свои слова широким жестом. – Ты идешь через Беркли-сквер, а я окликаю тебя по имени. Ты останавливаешься и отвечаешь…

Пенелопа прикусила нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку. Под какой волшебной звездой родился Колин, чтобы всегда знать, что сказать? Он был как сказочный флейтист, оставляющий на своем пути счастливые сердца и улыбающиеся лица. Пенелопа готова была поставить на кон все свои деньги – гораздо больше, чем тысяча фунтов, предложенная леди Данбери, – что она не единственная женщина в Лондоне, безнадежно влюбленная в Колина Бриджертона.

Колин склонил голову набок и призывно уставился на нее, ожидая продолжения.

– Я отвечаю… – медленно произнесла Пенелопа, – я отвечаю…

Колин подождал пару секунд, затем не выдержал:

– Ради Бога, Пенелопа, скажи что-нибудь.

Пенелопа, собиравшаяся изобразить лучезарную улыбку, обнаружила, что улыбается совершенно искренне.

– Колин! – воскликнула она удивленным тоном, словно только что заметила его появление. – Что ты здесь делаешь?

– Отличный ответ, – одобрил он.

Пенелопа укоризненно покачала головой:

– Ты нарушаешь правила.

– Ах да, прости, пожалуйста. – Он выдержал паузу и произнес: – Полагаю, то же, что и ты. Направляюсь на Брутон-стрит на чаепитие.

Пенелопа обнаружила, что получает удовольствие от разговора.

– Можно подумать, что ты идешь в гости. Разве ты не живешь там?

Колин скорчил гримасу.

– Надеюсь, это продлится не больше недели. В крайнем случае двух. Когда я уехал на Кипр, мне пришлось отказаться от прежних апартаментов, и пока еще я не нашел подходящей замены. У меня были кое-какие дела на Пиккадилли, и я решил пройтись пешком.

– Под дождем?

Он пожал плечами.

– Утром, когда я вышел из дома, дождя не было. Да и сейчас всего лишь моросит.

Всего лишь моросит! От дождя его возмутительно длинные ресницы слиплись, а глаза казались такими зелеными, что могли вдохновить не одну юную барышню на сочинение стихов. Даже Пенелопа, при всем ее здравомыслии, провела ночь без сна, уставившись в потолок и не видя ничего, кроме этих глаз.

– Пенелопа? – окликнул ее Колин, заставив очнуться.

– Ах да. Я тоже иду на чай к твоей матери. Вообще-то я это делаю постоянно, – призналась она, – когда у меня нет никаких дел дома.

– Не стоит говорить таким извиняющимся тоном. Моя матушка – очаровательная женщина. Если она хочет, чтобы ты приходила к чаю, лучше так и поступать.

Пенелопа в силу дурной привычки искать в чужих словах скрытый смысл уловила в замечании Колина намек, что он не винит ее за желание сбегать время от времени от собственной матери.

Почему-то это ее опечалило.

Колин помолчал, покачиваясь на каблуках, затем сказал:

– Пожалуй, мне не следует держать тебя под дождем.

Пенелопа улыбнулась. Они простояли здесь по меньшей мере пятнадцать минут. Но если он хочет продолжить игру, она с удовольствием подыграет.

– Ничего, у меня зонт, – сказала она.

Его губы слегка изогнулись.

– Да, но я не был бы джентльменом, если бы не пытался увести тебя в более уютное местечко. Кстати, к вопросу… – Он нахмурился и огляделся по сторонам.

– О чем?

– О джентльменах. Предполагается, что мы должны заботиться о благополучии дам.

– Ну и что?

Он скрестил руки на груди.

– Разве тебя не должна сопровождать горничная?

– Я живу недалеко отсюда, – сказала Пенелопа, несколько задетая тем, что он не помнит, где она живет. В конце концов, они с сестрой – лучшие подруги его сестер. Пару раз он даже проводил ее домой. – На Маунт-стрит, – добавила она.

Колин слегка прищурился, устремив взгляд в сторону Маунт-стрит, хотя что он там надеялся увидеть, она не представляла.

– О, ради Бога, Колин. Здесь пять минут ходьбы. Даже четыре, если идти быстро.

– Я всего лишь хотел убедиться, что там нет темных закоулков, – он повернулся к ней, – где могли бы притаиться злоумышленники.

– В Мейфэре?[2]

– Да, в Мейфэре, – мрачно подтвердил Колин. – Я считаю, что ты должна брать с собой горничную, когда расхаживаешь по улице. Я не желаю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Пенелопа была тронута его заботой, хоть и понимала, что он проявил бы такое же внимание к любой знакомой женщине. Просто это было в его характере.

– Уверяю тебя, я соблюдаю все правила приличия, когда отправляюсь на более длинные расстояния, – сказала она. – Но, право, это так близко. Всего лишь несколько кварталов. Даже моя мама не возражает.

Челюсть Колина напряглась.

– Не говоря уже о том, – добавила Пенелопа, – что мне уже двадцать восемь лет.

– При чем здесь твой возраст? Мне, если хочешь знать, уже тридцать три.

Еще бы ей не знать! Она знала о нем практически все.

– Колин, – сказала она, недовольная жалобными нотками, прозвучавшими в ее голосе.

– Пенелопа, – отозвался он точно таким же тоном.

Она испустила долгий вздох.

– Колин, я старая дева. Мне больше не нужно беспокоиться о соблюдении правил, предписанных семнадцатилетним девушкам.

– Ни за что не поверю…

Пенелопа уперлась рукой в бок.

– Спроси у своей сестры, если не веришь.

Внезапно его лицо приняло серьезное выражение.

– Я не стал бы полагаться на свою сестру в вопросах здравого смысла.

– Колин! – воскликнула Пенелопа. – Что за ужасные вещи ты говоришь.

– Я не сказал, что не люблю ее. Я даже не сказал, что не одобряю ее. Я обожаю Элоизу, как тебе прекрасно известно. Однако…

– Все, что обычно следует за «однако», не сулит ничего хорошего.

– Элоизе, – сказал Колин с несвойственным ему высокомерием, – давно пора выйти замуж.

А вот это, пожалуй, чересчур, особенно произнесенное таким тоном.

– Между прочим, – парировала Пенелопа, вздернув подбородок, – тебе тоже давно пора жениться.

– Ну…

– Тебе уже тридцать три, как ты только что гордо сообщил.

Хотя Колин продолжал делать вид, что все происходящее его немного забавляет, раздражение, мелькнувшее в его глазах, подсказало Пенелопе, что ей пора остановиться.

– Пенелопа…

– Это еще не старость, но вполне солидный возраст, – невозмутимо продолжила она.

Колин выругался себе под нос, удивив Пенелопу, никогда не слышавшую, чтобы он поминал дьявола в присутствии дам. Возможно, ей следовало отнестись к этому как к предостережению, но он задел ее за живое. К тому же она с утра пребывала в легкомысленном настроении, близком к безрассудству.

– Разве твои братья не женились до тридцати? – осведомилась она, приподняв брови.

К ее удивлению, Колин вдруг улыбнулся и скрестил руки на груди, прислонившись к дереву, под которым они стояли.

– Я не во всем похож на братьев.

Это было весьма красноречивое заявление. Многие в свете, включая леди Уистлдаун, считали, что братья Бриджертоны поразительно похожи. Некоторые заходили еще дальше, утверждая, что их невозможно различить. Пенелопе и в голову не приходило, что это может вызывать досаду у кого-нибудь из них. Собственно, она была уверена, что им льстит это сходство, поскольку они прекрасно ладили друг с другом. Но возможно, она ошибалась.

А может, просто не задумывалась об этом.

Что было странно, учитывая, что она провела половину жизни, размышляя о Колине Бриджертоне.

Впрочем, если Колин и обладал темпераментом, он никогда не демонстрировал его при ней. Так что у нее есть все основания гордиться собой. Похоже, ее маленькая колкость насчет того, что его братья женились до тридцати, вывела Колина из равновесия.

Его обычным оружием была ленивая усмешка и тонко рассчитанная шутка. Если бы Колин вышел из себя…

Пенелопа покачала головой, не в состоянии представить себе Колина в ярости. Он никогда не выходил из себя. Во всяком случае, при ней. Он бы по-настоящему – нет, до глубины души – расстроился, случись с ним такое. Да и чтобы привести человека в ярость, нужен кто-то, к кому он испытывает настоящие, глубокие чувства.

Конечно, Колин неплохо относится к ней – может, далее лучше, чем большинство людей, но вряд ли его чувства можно назвать глубокими.

– Пожалуй, нам следует признать, что у нас разные мнения по этому вопросу, – сказала она наконец.

– По какому?

– Э-э… – она с трудом вспомнила, – ну, насчет того, что можно и чего нельзя делать старой деве.

Его, казалось, позабавила ее заминка.

– Для этого, видимо, потребуется, чтобы я считался с мнением моей младшей сестры, что, как ты понимаешь, крайне тяжело для меня.

– Но ты готов считаться с моим мнением?

Колин вкрадчиво улыбнулся:

– Да, если ты пообещаешь, что никто об этом не узнает.

Разумеется, он не имел в виду ничего подобного. Но такова была его натура. Шутка и улыбка проторят дорожку к любому сердцу. И, как всегда, это сработало. Пенелопа услышала собственный вздох и обнаружила, что улыбается.

– Ладно! А теперь пошли к твоей матушке.

Колин усмехнулся:

– Как по-твоему, там будет печенье?

Пенелопа закатила глаза.

– А как же иначе?

– Отлично, – сказал Колин, сорвавшись с места и увлекая ее за собой. – Я обожаю свою семью, но еще больше люблю вкусно поесть.

Глава 4

Трудно вообразить, что можно что-нибудь добавить к новостям с бала у Бриджертонов, помимо решимости леди Данбери выяснить имя автора этих строк, но следующие эпизоды также заслуживают внимания:

Мистер Джеффри Олбансдейл был замечен танцующим с мисс Фелисити Федерингтон.

Мисс Фелисити Федерингтон была также замечена танцующей с мистером Лукасом Хотчкиссом.

Мистер Лукас Хотчкисс был также замечен танцующим с мисс Гиацинтой Бриджертон.

Мисс Гиацинта Бриджертон была также замечена танцующей с виконтом Барвиком.

Виконт Барвик был также замечен танцующим с мисс Джейн Хотчкисс.

Мисс Джейн Хотчкисс была также замечена танцующей с мистером Колином Бриджертоном.

Мистер Колин Бриджертон был также замечен танцующим с мисс Пенелопой Федерингтон.

И чтобы замкнуть этот интригующий хоровод, добавим, что мисс Пенелопа Федерингтон была замечена беседующей с мистером Джеффри Олбансдейлом (было бы идеально, если бы она танцевала с ним, но ничто в этом мире не совершенно).

«Светские новости от леди Уистлдаун», 12 апреля 1824 года

Когда Пенелопа и Колин вошли в гостиную, Элоиза и Гиацинта уже пили чай вместе с обеими леди Бриджертон. Вайолет, вдовствующая виконтесса, сидела перед чайным подносом, а. Кейт, ее невестка, нынешняя виконтесса, пыталась, Правда, без особого успеха, уследить за своей двухлетней дочерью Шарлоттой.

– Посмотрите, с кем я столкнулся на Беркли-сквер, – сказал Колин.

– Пенелопа, – тепло улыбнулась леди Бриджертон, – садись. Чай крепкий и горячий, а кухарка испекла свое знаменитое сливочное печенье.

Колин набросился на еду, помедлив только затем, чтобы поздороваться с сестрами.

Пенелопа села, повинуясь жесту леди Бриджертон, указавшей на ближайшее кресло.

– Ешь, – сказала Гиацинта, толкая ей блюдо с печеньем.

– Гиацинта, – заметила леди Бриджертон с легким неодобрением, – ты не могла бы вести себя более вежливо?

Гиацинта удивленно взглянула на мать.

– А что такого я сказала? – Она на секунду задумалась, склонив голову набок. – По-моему, все правильно.

– Гиацинта. – Леди Бриджертон попыталась проявить строгость, но без особого успеха.

– И главное, коротко, – вставил Колин, стряхивая крошки с ухмыляющегося рта.

– Да уж, короче некуда, – хмыкнула Кейт, протягивая руку к печенью. – Ужасно вкусно, – сказала она Пенелопе с покаянной улыбкой на лице. – Это уже четвертое.

– Я тебя обожаю, Колин, – сказала Гиацинта, устремив на брата проникновенный взгляд.

– Кто бы сомневался, – пробормотал он.

– Лично я, – сообщила Элоиза, – придаю большое значение стилю, особенно когда пишу.

Гиацинта фыркнула.

– И что же ты пишешь? – поинтересовалась она.

– Я веду обширную переписку, – отозвалась Элоиза с высокомерным видом. – И дневник. Отличная привычка, уверяю тебя.

– И очень полезная, – вставила Пенелопа, взяв чашку с блюдцем из рук леди Бриджертон.

– Ты тоже ведешь дневник? – спросила Кейт, вскочив с кресла, чтобы схватить свою двухлетнюю дочь, пытавшуюся забраться на стол.

– К сожалению, нет, – ответила Пенелопа, покачав головой. – Я недостаточно дисциплинированна для этого.

– Не думаю, что нужно усложнять фразы без особой нужды, – настаивала Гиацинта, совершенно неспособная уступать в споре.

К несчастью для собравшихся, Элоиза была не менее упряма.

– В общем-то это не обязательно, – сказала она, поджав губы, – но если ты хочешь, чтобы тебя понимали…

Пенелопе показалось, что леди Бриджертон потихоньку застонала.

– …фраза должна содержать что-нибудь более конкретное, – закончила Элоиза, – чем междометия.

Гиацинта повернулась к Пенелопе.

– По-моему, это последнее предложение не блещет стилем.

Пенелопа потянулась за очередным печеньем.

– Я отказываюсь принимать участие в этом споре.

– Трусиха, – пробормотал Колин.

– Нет, просто проголодалась. – Пенелопа повернулась к Кейт: – Действительно очень вкусно.

Кейт согласно кивнула.

– До меня дошли слухи, – сказала она, – что твоя сестра собирается обручиться.

Пенелопа удивилась. Она не ожидала, что симпатия Фелисити к мистеру Олбансдейлу стала известна такому широкому кругу людей.

– Э-э… откуда ты знаешь?

– От Элоизы, конечно, – деловито сообщила Кейт. – Она всегда все знает.

– А чего не знаю я, – добавила Элоиза с легкой усмешкой, – обычно знает Гиацинта. Это очень удобно.

– Вы уверены, что ни одна из вас не является леди Уистлдаун? – пошутил Колин.

– Колин! – воскликнула леди Бриджертон. – Как ты мог подумать такое?

Он пожал плечами.

– Они обе достаточно умны, чтобы водить всех за нос.

Элоиза и Гиацинта просияли.

Даже леди Бриджертон не смогла отмахнуться от такого комплимента.

– Что ж, пожалуй, – снизошла она. – Но Гиацинта слишком молода, а Элоиза… – она посмотрела на дочь с явным сомнением, – не леди Уистлдаун, это однозначно.

Элоиза взглянула на Колина:

– Конечно, нет.

– Тем хуже для тебя, – отозвался он. – Ты была бы уже богата к нынешнему моменту.

– Кстати, – задумчиво произнесла Пенелопа, – это неплохой способ выяснить ее личность.

Пять пар глаз обратились на нее.

– По идее, это должен быть кто-то, у кого больше денег, чем должно быть, – объяснила Пенелопа.

– В этом есть смысл, – заметила Гиацинта, – правда, я не представляю, сколько денег должно быть у людей.

– Я тоже, – сказала Пенелопа. – Но суть не в том. Все относительно. – В ответ на недоуменный взгляд Гиацинты она добавила: – Например, если я вдруг куплю себе бриллиантовое ожерелье, это будет выглядеть очень подозрительно.

Кейт подтолкнула Пенелопу локтем.

– А ты, случайно, не покупала себе бриллиантовое ожерелье недавно? Мне бы не помешала тысяча фунтов.

Пенелопа на секунду закатила глаза, прежде чем ответить. Кейт, виконтесса Бриджертон, определенно не нуждалась в тысяче фунтов.

– Уверяю тебя, – сказала она, – у меня нет ни одного бриллианта. Даже кольца.

Кейт изобразила разочарование.

– В таком случае это не ты.

– Дело не столько в деньгах, – заявила Гиацинта, – сколько в славе.

Леди Бриджертон поперхнулась чаем.

– Извини, Гиацинта, что ты сейчас сказала?

– Только представьте, какие дифирамбы будут петь тому, кто поймает леди Уистлдаун, – мечтательно произнесла Гиацинта. – Ах, это было бы восхитительно.

– Ты хочешь сказать, – поинтересовался Колин с притворным простодушием, – что тебя не интересуют деньги?

– Я этого не говорила, – возразила Гиацинта с нахальной ухмылкой.

Пенелопе вдруг пришло в голову, что из всех Бриджертонов Гиацинта и Колин обладают наибольшим сходством. Пожалуй, хорошо, что Колин так часто уезжает из страны. Если бы эта парочка объединила усилия, весь мир лежал бы у их ног.

– Гиацинта, – твердо сказала леди Бриджертон, – я не допущу, чтобы ты направила все свои усилия на поиски леди Уистлдаун.

– Но…

– Я не говорю, что ты не можешь размышлять на эту тему и задавать вопросы, – поспешила добавить леди Бриджертон, выставив перед собой руку, чтобы предотвратить дальнейшие протесты. – Слава Богу, за сорок лет материнства я поняла, что лучше не пытаться остановить кого-нибудь из вас, если кому-то что-то взбредет в голову, какой бы чушью это ни было.

Пенелопа поднесла к губам чашку, чтобы скрыть улыбку.

– Просто иногда ты бываешь, – леди Бриджертон деликатно кашлянула, – слишком целеустремленной…

– Мама!

Леди Бриджертон невозмутимо продолжила:

– …и я не хочу, чтобы ты забывала о своей главной цели – выйти замуж.

Гиацинта снова воскликнула «Мама!», но на сей раз это был скорее стон, чем протест.

Пенелопа бросила взгляд на Элоизу, которая сидела, уставившись в потолок и изо всех сил сдерживая улыбку. Она достаточно настрадалась от неутомимых усилий матери устроить ее судьбу и теперь нисколько не возражала, что та махнула на нее рукой и переключилась на Гиацинту.

По правде говоря, Пенелопу удивило, что леди Бриджертон смирилась с незамужним статусом Элоизы. Она никогда не скрывала того факта, что главная цель ее жизни увидеть, что все ее восемь детей состоят в счастливом браке. И с четырьмя ей это удалось. Вначале Дафна вышла замуж за Саймона и стала герцогиней Гастингс. Через год Энтони женился на Кейт. После этого была небольшая пауза, но затем в течение одного года сочетались браком Бенедикт и Франческа: Бенедикт с Софией, а Франческа с шотландским графом Килмартином.

К несчастью, через два года после свадьбы Франческа овдовела и с тех пор делила свое время между родней своего покойного мужа в Шотландии и собственной семьей в Лондоне. Правда, находясь в городе, она предпочитала жить в Килмартин-Хаусе, а не в Бриджертон-Хаусе или на Брутон-стрит. Пенелопа понимала ее. Будь она вдовой, она тоже наслаждалась бы своей независимостью.

Гиацинта относилась к матримониальным устремлениям своей матери вполне добродушно. Как она сказала Пенелопе, она не собирается оставаться незамужней. Почему бы не позволить леди Бриджертон сделать всю предварительную работу так, чтобы Гиацинта могла потом выбрать себе мужа из отобранных матерью кандидатов.

С тем же добродушием она встала, чмокнула мать в щеку и пообещала, что будет думать только о замужестве. Все это Гиацинта проделала, украдкой поглядывая на брата и сестру с хитрой улыбочкой. Едва вернувшись на свое место, она обратилась ко всем присутствующим:

– Итак, вы считаете, что ее поймают?

– Мы все еще обсуждаем эту особу? – простонала леди Бриджертон.

– Вы слышали теорию Элоизы? – поинтересовалась Пенелопа.

– Мою теорию? – изумилась та.

– Кажется, это было на прошлой неделе, – напомнила Пенелопа. – Мы обсуждали леди Уистлдаун, и я предположила, что это не может продолжаться вечно – рано или поздно она совершит ошибку. На что Элоиза ответила, что если она не попалась за десять лет, то, возможно, никогда не попадется. Тогда я сказала, что она всего лишь человек и в конце концов допустит оплошность…

– О, я вспомнила! – перебила ее Элоиза. – Мы были у тебя дома, в твоей комнате. Мне пришла в голову блестящая идея! Я сказала Пенелопе, что готова поспорить, что леди Уистлдаун уже совершала ошибки, просто у нас не хватило ума заметить их.

– Не слишком лестно для нас, – вставил Колин.

– Ну, когда я говорю о нас, то имею в виду все общество, а не только Бриджертонов, – уточнила Элоиза.

– Значит, – задумчиво сказала Гиацинта, – все, что нам требуется, чтобы поймать леди Уистлдаун, – это просмотреть все ее заметки.

В глазах леди Бриджертон мелькнула паника.

– Гиацинта Бриджертон, мне не нравится выражение твоего лица.

Гиацинта улыбнулась и пожала плечами.

– Я могла бы найти применение тысяче фунтов.

– Господи, помоги нам, грешным, – ответствовала ее мать.

– Пенелопа, – вдруг сказал Колин, – ты так и не закончила насчет Фелисити. Правда, что она собирается обручиться?

Пенелопа судорожно проглотила чай, который только что отхлебнула из чашки. Колин умел смотреть на собеседника с таким пристальным вниманием, что казалось, будто во всей вселенной остались лишь они вдвоем. К несчастью для Пенелопы, этот взгляд имел также способность превращать ее в заикающуюся идиотку. Случись это во время разговора, она сумела бы собраться с мыслями, но, застигнутая врасплох – когда она убедила себя, что полностью слилась с обоями, – Пенелопа растерялась.

– Э-э… да, вполне возможно, – сказала она. – Мистер Олбансдейл дал понять, что у него серьезные намерения. Но если он решит сделать предложение, полагаю, ему придется отправиться в восточную Англию, чтобы попросить руки Фелисити у нашего дяди.

– Вашего дяди? – переспросила Кейт.

– Да, у нашего дяди Джеффри. Он живет недалеко от Нориджа. Он наш ближайший родственник-мужчина, хотя, по правде сказать, мы не часто видимся. Но мистер Олбансдейл привержен традициям. Думаю, ему будет неловко просить руки Фелисити у моей матери.

– Надеюсь, он сделает предложение и самой Фелисити, – заметила Элоиза. – Как это глупо, что мужчина просит согласия у мужчин – отца или дяди женщины, – прежде чем обратиться к ней самой.

– Что ж, подобные взгляды, – сказал Колин, пряча улыбку за чашкой чаю, – объясняют, почему ты до сих пор не замужем.

Леди Бриджертон одарила сына суровым взглядом и произнесла его имя неодобрительным тоном.

– О, ради Бога, мама, – сказала Элоиза. – Пусть говорит. Меня вполне устраивает участь старой девы. – Она взглянула па Колина с превосходством. – Я предпочитаю оставаться старой девой, чем быть замужем за занудой. Как, – добавила она с широким жестом, – и Пенелопа.

Пенелопа ощутила легкое смущение, сознавая, что она не настолько тверда в своих убеждениях, как ее подруга. В отличие от Элоизы она не отвергла шесть предложений руки и сердца. Собственно, она не отвергла ни одного, поскольку ни одного не получила.

Пенелопа уверяла себя, что это не важно. Все равно она не может принять ничье предложение, поскольку ее сердце принадлежит Колину. Но так ли это на самом деле или она просто пытается утешить себя за полный провал на ярмарке невест?

Если бы ей сделали предложение завтра – кто-нибудь порядочный и достойный, кого она никогда не полюбит, но будет испытывать к нему привязанность и симпатию – сказала бы она «да»?

Возможно.

Эта мысль настроила Пенелопу на грустный лад. Подобное признание означало, что она окончательно распростилась с надеждой завоевать Колина. Выходит, она не настолько предана своим принципам, как полагала, и готова смириться со сколько-нибудь приемлемым мужем, чтобы иметь собственный дом и семью.

В этом не было ничего такого, чего бы не делали сотни девушек каждый год, но почему-то она была уверена, что никогда так не поступит.

– Что-то ты вдруг посерьезнела, – заметил Колин.

Пенелопа вздрогнула, очнувшись от раздумий.

– Я? О нет, нисколько. Просто задумалась.

Колин коротко кивнул, принимая ее объяснение, и потянулся за очередным печеньем.

– А нет ли чего-нибудь более существенного? – поинтересовался он, сморщив нос.

– Если бы я знала, что ты придешь, – сухо отозвалась его мать, – я бы распорядилась подать больше закусок.

Колин поднялся и подошел к сонетке.

– Это не поздно исправить. – Он дернул за шнур колокольчика. – Вы слышали о предположении Пенелопы относительно личности леди Уистлдаун?

– Нет, – ответила леди Бриджертон.

– Очень неглупо, между прочим, – заметил Колин, прервавшись, чтобы попросить горничную принести сандвичи. – Она думает, что это леди Данбери.

– О-о, – протянула Гиацинта явно под впечатлением. – Ужасно умно с твоей стороны, Пенелопа.

Пенелопа склонила голову в знак признательности.

– Такие фокусы как раз в духе леди Данбери, – добавила Гиацинта.

– Заметки в газете или пари? – поинтересовалась Кейт, удерживая Шарлотту за пояс платья, чтобы малышка не забралась куда не следует.

– И то и другое, – сказала Гиацинта.

– Между прочим, – вставила Элоиза, – Пенелопа так ей и сказала. Прямо в лицо.

Гиацинта разинула рот, и Пенелопа поняла, что ее репутация только что сильно выросла в глазах младшей из сестер Бриджертон.

– Хотела бы я это видеть! – воскликнула леди Бриджертон с гордой улыбкой. – Честно говоря, я удивлена, что это не появилось в сегодняшней газете.

– Вряд ли леди Уистлдаун станет комментировать чьи-либо догадки по поводу ее личности, – сказала Пенелопа:

– А почему бы и нет? – возразила Гиацинта. – Это был бы отличный способ направить любопытствующих по ложному следу. Я бы скорее подумала, что это Элоиза. – Она вытянула руку, указывая на сестру драматическим жестом.

– Какая чушь! – возмутилась леди Бриджертон.

– Клянусь, это не я, – усмехнулась Элоиза.

– Но что, если бы я так думала? – настаивала Гиацинта. – И заявила об этом во всеуслышание?

Чего ты никогда не сделаешь, – отрезала ее мать.

– Конечно, – согласилась Гиацинта. – Но чисто теоретически давайте предположим, будто я сказала, что леди Уистлдаун – это Элоиза. Кем она, конечно, не является, – поспешно добавила она, не дожидаясь вмешательства матери.

Леди Бриджертон вскинула руки, безмолвно признавая поражение.

– Разве можно придумать лучший способ заморочить всем головы, – продолжила Гиацинта, – чем высмеять меня в очередной заметке?

– Ну, если бы леди Уистлдаун действительно была Элоизой… – задумчиво произнесла Пенелопа.

– Это не она! – взвилась леди Бриджертон.

Пенелопа не могла не рассмеяться.

– Но если бы это была она…

– Знаете, – сказала Элоиза, – я уже начинаю сожалеть, что это не так.

– Это была бы замечательная шутка над всеми нами, – продолжила Пенелопа. – Правда, в среду тебе не; удалось бы посмеяться над теорией Гиацинты, потому что тогда мы бы все поняли, что это действительно ты.

– Если только это не ты, – хмыкнула Кейт, глядя на Пенелопу. – Вот это был бы дьявольский ход.

– Посмотрим, правильно ли я поняла, – подхватила Элоиза, смеясь. – Итак, если предположить, что Пенелопа – это леди Уистлдаун, то в «Светских новостях» запросто может появиться заметка, где высмеивается теория Гиацинты, будто леди Уистлдаун – это я, потому что, с точки зрения Гиацинты, это была бы исключительно хитрая выдумка.

– Я уже ничего не соображаю, – произнес Колин, ни к кому не обращаясь.

– А что, если леди Уистлдаун – это Колин? – предположила Гиацинта с коварным блеском в глазах.

– Все! Хватит! – воскликнула леди Бриджертон. – Умоляю вас.

К этому моменту все уже так хохотали, что были не в силах продолжить.

– Варианты бесконечны, – выдавила Гиацинта сквозь слезы.

– А может, нам всем следует посмотреть влево, – предложил Колин, вернувшись в свое кресло. – Кто знает, может, это и есть наша таинственная леди Уистлдаун.

Все посмотрели влево, кроме Элоизы, которая смотрела вправо… на Колина.

– Ты пытался мне что-то сказать, – поинтересовалась она с иронической улыбкой, – когда уселся справа от меня?

– Отнюдь, – отозвался он, не глядя на нее, и потянулся к тарелке с печеньем, забыв, что она пустая.

Если кто-нибудь, помимо Пенелопы, и заметил его уклончивость, им не удалось подвергнуть Колина допросу, так как в этот момент прибыли сандвичи, после чего он оказался совершенно недоступен для разговора.

Глава 5

Как стало известно, леди Блэквуд растянула лодыжку, преследуя мальчишку-разносчика сего скромного издания.

Тысяча фунтов, конечно, неплохие деньги, но леди Блэквуд едва ли нуждается в средствах, более того, ситуация становится абсурдной. Наверняка у лондонцев есть более интересные занятия, чем погоня за беззащитными детьми в бесплодных попытках установить личность автора этих строк.

Хотя как сказать.

За десять лет, которые автор посвятил летописанию высшего света, он не заметил никаких признаков того, что его представителям есть чем занять свое время.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 14 апреля 1824 года

Спустя два дня Пенелопа обнаружила, что она снова пересекает Беркли-сквер, направляясь на Брутон-стрит, чтобы повидать Элоизу. На этот раз, однако, светило яркое солнце и она не встретила Колина.

Может, оно и к лучшему.

Они с Элоизой еще на прошлой неделе договорились пойти за покупками, но решили встретиться на Брутон-стрит, чтобы отправиться вместе и не брать с собой горничных. Погода выдалась прекрасная, скорее июньская, чем апрельская, и Пенелопе не терпелось пройтись по Оксфорд-стрит.

Но когда она прибыла к Элоизе домой, ее встретил озадаченный дворецкий.

– Мисс Федерингтон, – сказал он, разводя руками, – насколько мне известно, мисс Элоиза отсутствует.

Губы Пенелопы удивленно приоткрылись.

– Куда она могла пойти? Мы еще на прошлой неделе договорились встретиться.

Уикем покачал головой:

– Не знаю. Но она отбыла со своей матерью и мисс Гиацинтой два часа назад.

– Понятно. – Пенелопа задумалась, пытаясь решить, что делать. – В таком случае можно мне подождать? Может, она просто задерживается. Не похоже на Элоизу, чтобы она забыла о встрече.

Дворецкий любезно кивнул и проводил ее наверх в семейную гостиную, пообещав принести закуски и последний номер «Светских новостей», чтобы она коротала время за чтением.

Разумеется, Пенелопа уже прочитала его. Газету доставляли рано утром, и она взяла за правило просматривать ее за завтраком. Не зная, чем заняться, она подошла к окну. Ничего нового: все те же здания, которые она видела сотни раз, даже люди, шагавшие по улицам, казались теми же самыми.

Размышляя над однообразием собственной жизни, она заметила новый предмет, появившийся в комнате: журнал, лежавший раскрытым на столе. Даже на расстоянии было видно, что страницы заполнены не печатным текстом, а строчками, написанными от руки.

Пенелопа придвинулась ближе и заглянула в журнал, не притрагиваясь к страницам. Судя по всему, это был дневник. В середине правой страницы выделялся заголовок, отделенный от остального текста пустыми строками:

22 февраля 1824 года

Тродос, Кипр

Рука Пенелопы взметнулась к губам. Записки Колина! Ведь он только что вернулся с Кипра. Она и подумать не могла, что он ведет дневник.

Пенелопа подняла ногу, чтобы отступить назад, но ее тело отказалось повиноваться. Этого нельзя читать, сказала она себе. Это личный дневник Колина. Она просто обязана отойти.

– Назад, – пробормотала она, взглянув на свою непокорную ногу. – Назад.

Нога не двинулась с места.

Так ли уж страшно, если она заглянет в дневник Колина, не переворачивая страниц? Вряд ли это можно считать вторжением в его личную жизнь. В конце концов, Колин сам оставил его открытым.

Правда, он имел все основания полагать, что никто не наткнется на его дневник, если он отлучится ненадолго. Наверняка он знал, что его сестер и матери нет дома. А гостей обычно провожают в парадную гостиную на первом этаже. Насколько Пенелопа знала, они с Фелиеити были единственными, кого проводили прямо в семейную гостиную. А поскольку Колин не ожидал ее появления (или, что более вероятно, вообще не вспоминал о ней), вряд ли он думал, что подвергает свой дневник опасности, оставив его без присмотра на несколько минут.

И он оставил дневник открытым.

Будь там какие-нибудь секреты, наверняка он проявил бы большую осмотрительность, покидая комнату.

Пенелопа вытянула шею, пытаясь заглянуть в дневник.

Вот досада! Так она ничего не разглядит, кроме заголовка, да и то только потому, что он окружен пустыми строчками. Зато остальное написано так убористо, что практически ничего не видно.

Странно, но Пенелопа не чувствовала бы себя такой виноватой, если бы не этот последний шаг, остававшийся до заветной цели. И не важно, что ей пришлось пересечь полкомнаты, чтобы оказаться там, где она сейчас находилась.

Интересная мысль! Пенелопа задумчиво постучала пальцем по подбородку. Она уже пересекла комнату, а значит, достаточно согрешила на сегодняшний день. Один крохотный шажок – ничто по сравнению с остальным расстоянием.

Она немного продвинулась вперед, решив, что это сойдет за полшага, затем еще чуть-чуть и опустила взгляд, начав читать прямо с середины предложения.

«…в Англии. Песок здесь ослепительно белый и настолько мелкий, что скользит между пальцами босых ног, словно шелк. Вода немыслимо голубая: то аквамариновая с золотистыми бликами солнца, то кобальтовая, когда небо затянуто облаками. И удивительно теплая – как в ванной, подогретой полчаса назад. Волны с тихим шелестом набегают на берег, лаская ступни и взбаламучивая песок, пока не нахлынет следующая волна и не унесет его вместе с пеной.

Нетрудно понять, почему этот берег считается местом рождения Афродиты. Я не мог избавиться от ощущения, что вот-вот увижу ее, поднимающуюся со дна морского на гигантской раковине, как изобразил ее Боттичелли, с длинными волнистыми волосами, струящимися по плечам.

Если на свете рождалась совершенная женщина, то, несомненно, здесь. Я чувствую себя как в раю. И все же…

И все же каждое дуновение теплого ветерка и безоблачное небо напоминают мне, что это не мой дом, что я был рожден; чтобы жить в других краях. Это не умаляет желания – нет, потребности! – путешествовать, видеть, узнавать. Но это же питает неизбывную тоску по росистой лужайке, влажной прохладе тумана и радости от первого погожего денька после недельного ненастья.

Здешнему народу неведома эта радость. Их дни всегда совершенны. Можно ли оценить совершенство, если наблюдаешь его постоянно?

22 февраля 1824 года

Горы Тродос, Кипр

Удивительно, но я замерз. Сейчас февраль, и, как англичанин, я привык к февральским холодам (как, впрочем, и в другие месяцы с буквой «р» в названии), но сейчас я не в Англии. Я на Кипре, в самом сердце Средиземноморья, и всего лишь два дня назад побывал в Пафосе, на юго-западной оконечности острова, где жарко светит солнце, а океан дышит теплом.

Оттуда открывается вид на гору Олимп, покрытую белоснежной шапкой, ослепительно сверкающей в лучах солнца.

Подъем на вершину оказался чреват бесчисленными опасностями, поджидавшими за каждым поворотом. По пути наверх мы встретили…»

Пенелопа издала тихий возглас разочарования, поняв, что страница закончилась на середине предложения. Кого они встретили? Что случилось? И о каких опасностях он пишет?

Она уставилась на дневник, умирая от желания перевернуть страницу и прочитать дальше. Но, начиная читать, она оправдывала себя тем, что не вторгается в личную жизнь Колина. В конце концов, она заглянула только в те страницы, которые он оставил открытыми.

Перевернуть страницу значило бы зайти гораздо дальше.

Пенелопа отдернула руку, потянувшуюся к дневнику. Нет, нельзя. Она не вправе читать его записи. Во всяком случае, помимо того, что уже прочитала.

С другой стороны, эти строки заслуживают того, чтобы их прочитали. Просто преступление, что Колин держит их при себе, и никто не может разделить его впечатления. Они должны быть…

– О Господи, – пробормотала Пенелопа себе под нос и ухватилась за край страницы.

– Что ты делаешь?

Пенелопа круто обернулась.

– Колин!

– А кого ты ожидала? – резко бросил он.

Пенелопа отпрянула. Она никогда не слышала, чтобы он разговаривал таким тоном. Она даже не думала, что он способен на это.

Колин пересек комнату, схватил дневник и захлопнул его.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросил он.

– Жду Элоизу, – выдавила она, ощутив внезапную сухость во рту.

– В семейной гостиной?

– Уикем всегда проводит меня сюда. Ваша матушка велела ему относиться ко мне как к члену семьи. Я… э-э… он… – Пенелопа сообразила, что заламывает руки, и постаралась овладеть собой. – Это касается и моей сестры, Фелисити. Они с Гиацинтой близкие подруги. Я думала, ты в курсе. Мне очень жаль.

Колин небрежно швырнул переплетенный в кожу дневник в стоившее поблизости кресло и скрестил руки на груди.

– И часто ты читаешь чужую корреспонденцию?

– Конечно, нет. Просто дневник лежал открытым, и… – Пенелопа нервно сглотнула, осознав, сколь ужасно звучит подобное оправдание, как только оно слетело с ее губ. – Это общая комната, – промямлила она, не придумав ничего лучше в свою защиту. – Тебе следовало взять его с собой.

– Туда, где я был, – огрызнулся Колин, все еще продолжая злиться, – не ходят с записными книжками.

Щеки Пенелопы загорелись.

– Я лучше пойду, – сказала она. – Передай, пожалуйста, Элоизе…

– Нет, это я пойду, – рявкнул Колин. – В любом случае я собирался сегодня переезжать. Почему бы мне не сделать это сейчас, раз уж ты обосновалась здесь как дома.

Пенелопа никогда не думала, что слова могут причинять физическую боль, но сейчас она готова была поклясться, что в ее сердце вонзился нож. До сего момента она не понимала, как много для нее значит, что леди Бриджертон открыла для нее свой дом.

И как больно сознавать, что Колину неприятно ее присутствие здесь.

– Почему ты должен все усложнять? Я же извинилась! – взорвалась она, следуя за ним по пятам, когда он пересек комнату, чтобы забрать свои вещи.

– А почему, скажи на милость, я должен все облегчать? – парировал Колин, даже не обернувшись и не замедлив шага.

– Хотя бы потому, что этого требуют элементарные приличия.

Это явно задело его за живое. Он резко обернулся, сверкнув глазами так яростно, что Пенелопа растерянно попятилась. Колин всегда был таким милым, таким добродушным. И никогда не выходил из себя.

До сего момента.

– Элементарные приличия? – загремел он. – Это о них ты думала, когда читала мой дневник? По-твоему, это прилично – читать чужие бумаги?

– Колин, я…

– Лучше помолчи, – бросил он.

– Колин! Ты…

Он принялся собирать свои вещи, повернувшись к ней спиной.

– Твоему поведению нет никаких оправданий.

– Конечно, но…

– Ой! – завопил он вдруг явно от боли.

Пенелопа побледнела и, вымолвив испуганным шепотом его имя, кинулась к Колину.

– Что с тобой? О Боже!

Из раны на его ладони струилась кровь.

Не теряя времени на разговоры, Пенелопа крикнула:

– Осторожно, ковер! – Она схватила со стола лист бумаги и подсунула его под руку Колина, чтобы кровь не капала на бесценный ковер.

– Какая трогательная забота, – вымолвил Колин нетвердым голосом.

– Ну, ты же не собираешься умирать, – резонно заметила Пенелопа, – а ковер…

– Все в порядке, – заверил он ее. – Я пытался пошутить.

Пенелопа взглянула ему в лицо. Вокруг его губ пролегли резкие складки.

– Пожалуй, тебе лучше сесть, – сказала она.

Колин мрачно кивнул и сел в кресло. Пенелопа не выносила вида крови.

– Пожалуй, я тоже сяду, – пробормотала она, опустившись на низенький столик напротив него.

– С тобой все нормально? – спросил он. Она кивнула, поборов легкую дурноту.

– Нужно чем-нибудь перевязать рану, – сказала она, поморщившись при взгляде на бумагу, в которую была завернута рука Колина.

– У меня в кармане платок, – сказал он.

Пенелопа полезла в его нагрудный карман за платком, ощущая тепло его груди и биение его сердца у нее под пальцами, пока вытаскивала белоснежный клочок ткани.

– Больно? – спросила она, перевязывая его ладонь. – Нет, можешь не отвечать. Конечно, больно.

Он ободряюще улыбнулся:

– Не очень. Не волнуйся.

– Думаю, можно будет обойтись без шва, – сказала Пенелопа.

– Ты разбираешься в ранах?

Она покачала головой:

– Нет. Просто не такая уж она ужасная. Не считая, конечно, крови.

– Зато ощущения ужасные, – пошутил Колин.

– Мне очень жаль, – сказала Пенелопа, туго замотав рану, чтобы остановить кровотечение. – Это я во всем виновата.

– В том, что я располосовал себе ладонь?

– Если бы ты не разозлился на меня…

Колин покачал головой и ненадолго прикрыл глаза.

– Не говори чепухи. Если бы я не разозлился на тебя, то мог бы разозлиться на кого-нибудь другого.

– Но при этом у тебя под рукой не оказался бы нож для вскрытия почты, – закончила Пенелопа, глядя на него из-под полуопущенных ресниц.

Колин улыбнулся. В его глазах мелькнула ирония с легкой примесью восхищения. И что-то еще, чего она никак не ожидала увидеть: неуверенность, даже беззащитность. Он не имеет понятия, вдруг осознала Пенелопа, насколько хорошо пишет. И потому смутился, когда обнаружил, что она прочитала его записки.

– Колин, – сказала она, подавшись к нему. – Ты должен знать…

Она осеклась, услышав звуки шагов в коридоре.

– Должно быть, это Уикем, – сказала она, бросив взгляд на дверь. – Он, видимо, принес закуски. Ты можешь придержать руку?

Колин кивнул.

– Я не хочу, чтобы он знал, что я поранился. Он расскажет маме, и она замучит меня своими заботами.

– Ладно. – Пенелопа встала и протянула ему его дневник. – Возьми это и сделай вид, что читаешь.

Едва Колин успел открыть дневник, спрятав под ним раненую руку, как дверь отворилась и появился дворецкий с большим подносом в руках.

– Уикем! – воскликнула Пенелопа, вскочив на ноги и повернувшись к нему с таким видом, словно не догадывалась о его приближении. – Вы, как всегда, принесли намного больше, чем я способна съесть. К счастью, мистер Бриджертон может составить мне компанию. Уверена, с его помощью я смогу отдать должное вашему угощению.

Уикем кивнул и снял крышки с блюд, представив их взору холодные закуски: нарезанное мясо, сыр, фрукты – и большой графин с лимонадом.

Пенелопа иронически улыбнулась.

– Надеюсь, вы не думали, что я в состоянии все это съесть.

– Скоро подойдут леди Бриджертон с дочерьми. Я осмелился предположить, что они тоже проголодались.

– Вряд ли им что-нибудь достанется после того, как я удовлетворю свой аппетит, – радостно сообщил Колин.

Уикем слегка наклонился в его сторону:

– Прикажете наполнить вашу тарелку?

– Нет, нет. – Колин сделал отрицательный жест здоровой рукой. – Я займусь этим сам… э-э… как только дочитаю главу.

– Дайте мне знать, если вам понадобится что-нибудь еще, – сказал дворецкий и удалился.

– Проклятие, – простонал Колин, как только шаги Уикема затихли в коридоре. – Я хотел сказать – больно.

Пенелопа взяла салфетку с подноса.

– Давай заменим твой платок. – Она размотала его руку, стараясь смотреть на ткань, а не на рану, хотя по какой-то причине вид крови уже не так беспокоил ее. – Боюсь, твой платок безнадежно испорчен.

Колин только закрыл глаза и покачал головой. Видимо, у Пенелопы хватило ума понять, что это означает: «Мне все равно». И она оказалась достаточно деликатна, чтобы не развивать эту тему. Нет ничего хуже женщины, способной до бесконечности болтать об одном и том же.

Ему всегда нравилась Пенелопа, но как получилось, что до недавнего времени он не замечал, насколько она умна? Конечно, спроси его кто-нибудь, он наверняка бы ответил, что она неглупая девушка, но у него никогда не было времени задуматься об этом.

Зато теперь ему стало совершенно очевидно, что она на редкость умна. И, как однажды сказала его сестра, на редкость начитанна.

И возможно, весьма разборчива в своих литературных пристрастиях.

– Кажется, кровотечение уменьшилось, – заметила Пенелопа, перевязав его руку свежей салфеткой. – Собственно, я уверена в этом, так как меня больше не мутит при взгляде на рану.

Жаль, что она прочитала его дневник, но раз уж так случилось…

– Э-э, Пенелопа, – начал Колин, поражаясь своему неуверенному тону.

Она посмотрела вопрошающе:

– Я слишком туго затянула повязку?

В глазах Колина засветилось удивление. Странно, как он мог не замечать, какие огромные у нее глаза. Конечно, он знал, что они карие… Хотя если быть до конца честным, еще сегодня утром он затруднился бы ответить, какого цвета глаза у Пенелопы Федерингтон.

Но почему-то теперь он был уверен, что больше никогда этого не забудет.

Она ослабила повязку.

– Так лучше?

Колин кивнул:

– Спасибо. Не хотелось бы обременять тебя, но, учитывая, что пострадала моя правая рука…

– Это самое меньшее, что я могу сделать, после того как… – Она отвела взгляд, и он понял, что она собирается в очередной раз извиниться…

– Пенелопа, – снова начал он.

– Нет, подожди! – воскликнула Пенелопа. В ее темных глазах сверкнула… неужели страсть? Если да, то определенно не того сорта, к которому он привык. Существуют и другие страсти. К образованию, например, к литературе…

– Выслушай меня, – настойчиво произнесла она. – Я понимаю, что поступила непростительно, заглянув в твой дневник. Просто мне было скучно… я не знала, чем себя занять, и когда увидела твой дневник, меня охватило любопытство.

Колин открыл рот, намереваясь прервать ее: мол, что сделано, то сделано, но слова так и сыпались у нее изо рта, и он невольно заинтересовался.

– Мне надо было отойти, как только я сообразила, что это твой дневник, – продолжила Пенелопа, – но, прочитав первую фразу, я не могла оторваться! Колин, это замечательно! У меня такое чувство, словно я побывала там сама, прошлась по теплому песку и окунула ноги в прибой. Ты так образно все описал. Каждый знает, какой бывает вода в ванной через полчаса, после того как ее наполнили.

В течение нескольких секунд Колин просто смотрел на нее. Он никогда не видел Пенелопу такой оживленной, это было непривычно и вместе с тем… очень приятно. В особенности все это волнение по поводу его дневника…

– Так тебе… понравилось? – спросил он наконец.

– Понравилось? Да я в восторге! Я…

– Ох!

Волнуясь, она слишком сильно сжала его раненую руку.

– Ой, прости, – поспешно сказала Пенелопа, ослабив хватку. – Колин, мне просто необходимо знать, что произошло дальше. Я не вынесу, если ты оставишь меня в неведении.

– Да ничего особенного, – скромно отозвался он. – Отрывок, который ты прочитала, не слишком волнующий.

– Да, скорее он носит описательный характер, – согласилась Пенелопа, – но это очень яркое и увлекательное описание. Я словно увидела все собственными глазами. Правда, там не было… о Господи, как же это объяснить?

Колин обнаружил, что с нетерпением ждет, когда же она сформулирует свои мысли.

– Довольно часто, – продолжила она наконец, – когда читаешь описания других мест, они кажутся какими-то далекими… даже нереальными. Тебе же удалось вдохнуть в свой рассказ жизнь. Каждый может написать, что вода теплая, но чтобы читатель ощутил ее тепло и шелковистость? Я как будто прошла по берегу вместе с тобой, утопая ступнями в песке.

Колин улыбнулся, до смешного довольный ее похвалой.

– Да, и пока я не забыла… Есть еще одна гениальная вещь, о которой я хотела бы упомянуть.

Теперь он уже ухмылялся как идиот. Гениальная! Отличное слово.

Пенелопа подалась ближе.

– Ты показал читателю свое отношение к тому, о чем пишешь. Это уже нечто большее, чем путевые заметки, потому что они окрашены личными переживаниями.

Колин понимал, что напрашивается на комплимент, но не удержался и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, если вспомнить… можно, я возьму твой дневник, чтобы освежить память?

– Конечно, – отозвался он. – Позволь мне открыть тебе нужную страницу.

Пенелопа пробежалась глазами по строчкам и нашла отрывок, который искала.

– Вот. Здесь ты пишешь о том, что Англия – твоя родина.

– Даже забавно, что путешествия творят с человеком.

– Что именно? – заинтересованно спросила она.

– Заставляют ценить свой дом, – тихо отозвался он.

Пенелопа устремила на него серьезный взгляд:

– И тем не менее ты постоянно уезжаешь. Колин кивнул:

– Ничего не могу с собой поделать. Это как болезнь.

Пенелопа рассмеялась, и это прозвучало неожиданно мелодично.

– Не смеши меня, – сказала она. – Болезни наносят вред здоровью, а путешествия оказывают на тебя благотворное воздействие. – Она опустила глаза и размотала салфетку, чтобы взглянуть на рану. – Кровотечение почти прекратилось.

– Почти, – согласился Колин, хоть и подозревал, что оно прекратилось полностью. Но как только Пенелопа решит, что он больше не; нуждается в ее заботах, она тут же уйдет.

Вряд ли ей хочется уходить, но таковы ее понятия о приличиях. К тому же она, вероятно, думает, что таково его желание.

Ничто, вдруг с изумлением понял Колин, не могло быть дальше от истины.

И ничто не могло удивить его больше.

Глава 6

У каждого есть свои секреты. В особенности у меня.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 14 апреля 1824 года

– Жаль, что я не знала, что ты ведешь дневник, – заметила Пенелопа, снова затягивая салфетку на его руке.

– Почему?

– Ну, не знаю. – Она пожала плечами. – Разве не интересно обнаружить, что человек представляет собой нечто большее, чем кажется на первый взгляд?

Колин помолчал, затем неожиданно для себя спросил:

– Тебе действительно понравилось?

Пенелопа улыбнулась. Колин пришел в ужас. Невероятно! Чтобы он, один из самых популярных и утонченных представителей высшего света, опустился до уровня застенчивого школяра, готового ловить каждое слово похвалы.

И от кого? От Пенелопы Федерингтон, Бог ты мой!

Не то чтобы с Пенелопой было что-нибудь не так, поспешил напомнить он себе. Просто Пенелопа… – это Пенелопа.

– Конечно, понравилось, – отозвалась она с мягкой улыбкой. – Я же тебе сказала.

– А что тебя больше всего поразило? – спросил он, решив, что уже достаточно наговорил глупостей, чтобы останавливаться сейчас.

Она лукаво улыбнулась:

– Вообще-то твой почерк. Он оказался куда более аккуратным, чем можно было вообразить.

Колин нахмурился:

– И как это следует понимать?

– Мне трудно представить тебя склонившимся над столом и усердно выводящим буквы, – ответила она, сжав губы, чтобы подавить улыбку.

Если Колин и нуждался в поводе для праведного негодования, то получил его.

– Да будет тебе известно, что я провел долгие часы в классной комнате, склонившись над столом, как ты изволила выразиться, и практикуясь в каллиграфии.

– Неужели? – сочувственно вымолвила она.

– Угу, – отозвался он.

Пенелопа опустила глаза, явно стараясь скрыть улыбку.

– Так что у меня прекрасный почерк, – добавил он тоном капризного мальчишки.

– О да, – согласилась она. – Особенно мне понравились завитушки. Очень изящно исполнено. У тебя талант.

– Ты уверена? – поинтересовался он с самым серьезным видом.

– Абсолютно, – заявила она, подражая его тону.

Колин улыбнулся, затем отвел глаза, ощутив вдруг необъяснимую робость.

– Я рад, что тебе понравился мой дневник, – сказал он.

– Очень, – задумчиво отозвалась она. – Все так увлекательно и живо написано, и потом… – Она отвернулась, покраснев. – Ты подумаешь, что я ужасно глупа.

– Никогда, – пообещал он.

– Видишь ли, у меня возникло ощущение, что ты получал удовольствие, когда писал эти строки.

Колин ненадолго задумался. Ему не приходило в голову, что он получал удовольствие, делая заметки в дневнике.

Просто он не мог иначе. Как можно путешествовать по дальним странам и не записывать, что ты видел, что испытал и, самое главное, что чувствовал?

Но, оглядываясь назад, он осознал, что каждый раз, когда ему удавалось сочинить удачную фразу, точно выражавшую его мысль, его охватывало странное удовлетворение. Колин отлично помнил, как он писал тот отрывок, который прочитала Пенелопа. Он сидел на берегу, закатное солнце согревало его плечи, влажный песок щекотал босые ступни. Это был божественный миг, полный неги, которую можно ощутить только в разгар лета (или на средиземноморском побережье), и пытался придумать, как описать воду.

Он сидел там целую вечность – во всяком случае, не меньше получаса – с пером в руке, склонившись над дневником в ожидании вдохновения. И когда вдруг понял, что теплую морскую воду можно сравнить с температурой воды в слегка остывшей ванне, лицо его осветилось широкой восторженной улыбкой.

Да, ему нравится писать. Забавно, что он не сознавал этого раньше.

– Хорошо иметь что-нибудь в жизни, – тихо сказала Пенелопа, – что доставляет тебе удовольствие, придает смысл твоему существованию и заполняет время полезной деятельностью. – Она сцепила пальцы на коленях и уставилась на них, словно завороженная. – Я никогда не понимала радостей праздной жизни.

Колин ощутил порыв приподнять ее подбородок, чтобы видеть ее глаза и спросить: «А чем ты заполняешь свое время?» Но он сдержался. Это было бы непростительной вольностью, не говоря уж о том, что он не хотел признаваться себе, насколько важен для него ответ.

Поэтому он задал свой вопрос, не давая воли рукам.

– Да ничем особенным, – ответила Пенелопа, все еще изучая собственные ногти. Затем, после недолгой паузы, вскинула глаза и вздернула подбородок так быстро, что он ощутил легкое головокружение. – Я довольно много читаю. Иногда вышиваю, хоть и не очень хорошо. Конечно, хотелось бы чего-то еще, но…

– Чего же? – поинтересовался Колин.

Пенелопа покачала головой.

– Да так, пустяки. Ты должен радоваться, что имеешь возможность путешествовать. Признаться, я тебе завидую.

Последовало молчание, и хотя оно не было неловким, Колин прервал его.

– Этого недостаточно, – резко произнес он.

Это настолько, не вязалось с тоном предыдущего разговора, что Пенелопа несколько секунд изумленно взирала на него.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она наконец.

Колин беспечно пожал плечами.

– Нельзя путешествовать вечно. Когда все время находишься в пути, это перестает казаться забавным.

Пенелопа рассмеялась, прежде чем поняла, что он не шутит.

– Извини, – сказала она. – Я не хотела быть нетактичной.

– Я не обиделся, – отозвался Колин, глотнув лимонада. Раненая рука плохо слушалась, и он расплескал бокал, когда ставил его на стол. – Самое лучшее в любом путешествии, не считая отъезда, – это возвращение домой. К тому же я слишком скучаю по своей семье, чтобы болтаться по свету всю оставшуюся жизнь.

Пенелопа никак не отреагировала на это заявление, не желая повторять банальности, которые обычно говорят в подобных случаях, и молча ждала продолжения.

С минуту Колин ничего не говорил, затем усмехнулся и решительно захлопнул дневник.

– Эти заметки не в счет. Я писал их для себя.

– Это не делает их менее интересными, – тихо возразила она. Если Колин и слышал, то не подал виду.

– Наверное, естественно записывать свои впечатления во время путешествия, – продолжил он, – но теперь, когда я дома, мне нечем заняться.

– Мне трудно в это поверить.

Колин только хмыкнул, потянувшись за кусочком сыра, лежавшим на подносе. Пенелопа молча наблюдала, как он прожевал его и запил глотком лимонада. Его поведение изменилось, он казался более настороженным и напряженным.

– Ты читала последний опус леди Уистлдаун?

Пенелопа удивленно взглянула на него, озадаченная внезапной сменой темы разговора.

– Конечно. С чего еще, по-твоему, начинается утро представителей высшего света?

Он отмахнулся от вопроса.

– Ты обратила внимание, как она описывает меня?

– Э-э… как всегда, очень лестно, не правда ли?

Колин снова отмахнулся – довольно невежливо, с ее точки зрения.

– Да, да, но не в этом суть, – рассеянно произнес он.

– Ты бы так не рассуждал, – натянуто отозвалась Пенелопа, – если бы тебя сравнили с перезревшим плодом цитрусовых.

Колин вздрогнул и дважды открывал рот, прежде чем заговорить:

– Если тебе от этого легче, я даже не знал, что ты удостоилась подобного сравнения. – Он задумался на секунду и добавил: – Собственно, я и сейчас не хочу этого знать.

– Да ладно, – сказала Пенелопа, изобразив равнодушие. – Меня это никогда не задевало. Тем более что я питаю слабость к апельсинам и лимонам.

Колин хотел что-то сказать, но помедлил, глядя на нее в упор.

– Надеюсь, то, что я собираюсь сказать, не прозвучит как возмутительная неблагодарность, ведь, строго говоря, мне не на что жаловаться.

Беда в том, подумала Пенелопа, что о ней этого не скажешь.

– Но почему-то мне кажется, – продолжил Колин, глядя на нее ясным сосредоточенным взглядом, – что ты меня поймешь.

Это был комплимент. Странный, необычный, но тем не менее комплимент. Пенелопе ничего так не хотелось, как коснуться его руки, но она только кивнула.

– Ты можешь сказать мне все, Колин.

– Мои братья, – начал он. – Они… – Он замолк, уставившись невидящим взглядом в окно, затем снова взглянул на нее. – Они очень самостоятельные. Энтони – виконт. Видит Бог, я не хотел бы подобной ответственности, но у него есть цель. От него зависит сохранение нашего наследства.

– И не только, – тихо заметила Пенелопа.

Он бросил на нее вопросительный взгляд.

– Думаю, твой брат считает себя в ответе за всю семью, – сказала она. – Это тяжкое бремя.

Колин попытался сохранить бесстрастный вид, но он никогда не был искусным актером. Выражение его лица заставило Пенелопу выпрямиться в кресле.

– Я вовсе не хочу сказать, что он имеет что-нибудь против! – поспешно добавила она. – Это часть его натуры.

– Вот именно! – воскликнул Колин, словно только что обнаружил нечто действительно важное. – В противоположность этим… моим легковесным рассуждениям о жизни. Ему грех жаловаться. Он всегда это понимал. А Бенедикт… Ты знаешь, что Бенедикт рисует?

– Конечно, – ответила Пенелопа. – Это всем известно. Одна из его картин висит в Национальной галерее. И кажется, они собираются приобрести еще одну. Пейзаж.

– Неужели?

Она кивнула.

– Мне сказала Элоиза.

Плечи Колина поникли.

– Должно быть, это правда. Странно, что никто не удосужился сообщить об этом мне.

– Ты был за границей, – напомнила Пенелопа.

– В общем, я пытаюсь сказать, что они оба имеют цель в жизни. В отличие от меня.

– Ты не прав, – возразила она.

– Мне лучше знать, прав я или не прав.

Пенелопа откинулась назад, пораженная резкостью его тона.

– Я знаю, что люди думают обо мне, – начал он, и хотя Пенелопа решила, что будет молчать, чтобы дать ему высказаться, она не могла не вмешаться.

– Ты душа общества, – сказала она. – Все просто обожают тебя.

– Знаю, – простонал Колин, смущенный и раздраженный одновременно. – Но… – Он запустил пальцы в волосы. – Господи, как сказать это и не выглядеть полным ослом?

Глаза Пенелопы расширились.

– Мне осточертело, что все считают меня пустоголовым симпатягой, – высказал он наконец.

– Что за чепуха, – возразила Пенелопа, пожалуй, чересчур поспешно.

– Пенелопа…

– Никто так не думает, – настаивала она.

– Как ты можешь утверждать…

– Я проторчала в Лондоне на несколько лет дольше, чем принято, – сердито сказала она. – Может, я не самая популярная женщина в городе, но за десять лет я слышала более чем достаточно слухов, сплетен и дурацких суждений. Но я никогда – ни разу – не слышала, чтобы кто-нибудь называл тебя недалеким.

С минуту Колин молча смотрел на нее, пораженный пылом, с каким она бросилась его защищать.

– Наверное, я не совсем точно выразился, – сказал он, как он надеялся, смиренным тоном. – Не «пустоголовым», а «пустым», так будет вернее. А что касается «симпатяги», то даже леди Уистлдаун называет меня обаятельным.

– И что в этом плохого?

– Ничего, – натянуто отозвался он, – если бы она не делала этого через день.

– Но газета выходит через день.

– Вот именно, – парировал он. – Если бы она видела во мне что-нибудь, помимо моего знаменитого обаяния, неужели ты думаешь, что она упустила бы возможность сообщить об этом всему свету?

Пенелопа выдержала долгую паузу.

– Неужели так важно, что думает леди Уистлдаун?

Колин подался вперед, хлопнув ладонями по коленям, и охнул, с опозданием вспомнив о раненой руке.

– Ты не понимаешь, – сказал он, морщась от боли. – Мне нет дела до леди Уистлдаун. Но нравится нам это или нет, она являет собой частицу нашего общества, отражая его в своих заметках.

– Думаю, найдется немало людей, которые не согласятся с этим утверждением.

Он выгнул бровь.

– Включая тебя?

– Вообще-то я считаю леди Уистлдаун довольно проницательной, – сообщила Пенелопа, чопорно сложив руки на коленях.

– Кого? Женщину, сравнившую тебя с перезрелой дыней?

На щеках Пенелопы вспыхнули два красных пятна.

– С перезрелым цитрусом, – процедила она. – Уверяю тебя, это разные вещи.

Колин окончательно убедился, что женский ум – это нечто загадочное и непредсказуемое, чего мужчине никогда не понять. На свете нет женщины, способной добраться из пункта А в пункт Б, не остановившись по пути в пунктах С, Д и X.

– Пенелопа, – сказал он, недоверчиво уставившись на нее, – эта женщина оскорбила тебя. Как ты можешь оправдываешь ее?

– Все, что она пишет, не более чем правда, – ответила она, скрестив руки на груди. – И признаться, она была довольно добра ко мне, с тех пор как мне позволили самой выбирать себе одежду.

Колин застонал.

– Мне казалось, мы обсуждали нечто более важное, чем тонкости дамского гардероба.

Глаза Пенелопы сузились.

– Еще бы. Мы обсуждали неудовлетворенность жизнью самого популярного мужчины в Лондоне.

Последние четыре слова она произнесла с нажимом, и Колин понял, что его пытаются поставить на место. Что ему чрезвычайно не понравилось.

– Не знаю, с чего я взял, что ты поймешь, – буркнул он, злясь на себя за ребяческие нотки, прозвучавшие в его голосе.

– Извини, – сказала она, – но мне нелегко сидеть и слушать, как ты жалуешься, что твоя жизнь не удалась.

– Я этого не говорил.

– Говорил!

– Я сказал, что моя жизнь пуста, – поправил он, сознавая, кик глупо это звучит.

– У тебя более интересная жизнь, чем у кого-либо из моих знакомых, – заявила Пенелопа. – И если ты этого не понимаешь, тогда, возможно, ты прав – твоя жизнь пуста.

–. Все это слишком сложно, чтобы объяснить в двух слоних, – пробормотал он, все еще сердясь на себя.

– Если тебе нужна цель в жизни, – сказала она, – так, ради Бога, выбери ее и постарайся достигнуть. Перед тобой лежит весь мир, Колин. Ты молод, богат, и ты мужчина, – с горечью закончила она. – Ты можешь добиться всего, чего пожелаешь.

Колин скорчил недовольную гримасу, что было неудивительно. Когда человек убежден, что у него есть проблемы, не слишком приятно слышать, что они не стоят выеденного яйца.

– Все не так просто, – проворчал он.

Пенелопа устремила на него долгий взгляд, впервые в жизни усомнившись, что она знает Колина.

Она думала, что знает о нем все, но не подозревала, что он ведет дневник. Что у него вспыльчивый характер. Что он не удовлетворен своей жизнью.

И что он настолько избалован, чтобы хандрить, не имея на то особых оснований. Какое он имеет право сетовать на свою жизнь? Как смеет жаловаться, особенно ей?

Она встала с кресла и расправила юбки неловким, вызывающим жестом.

– В следующий раз, когда тебе захочется пожаловаться на мучения, причиняемые тебе всеобщим обожанием, попытайся хотя бы на один день влезть в шкуру старой девы, списанной со счетов. А потом приходи и жалуйся сколько угодно.

Пенелопа круто повернулась и, оставив Колина сидеть в кресле с приоткрытым ртом, взирающим на нее как на фантастическое создание с тремя головами и хвостом, быстро вышла из комнаты.

Что ж, отметила она, спускаясь по ступенькам, выходившим на Брутон-стрит, это был самый эффектный уход в ее жизни.

Жаль только, что мужчина, которого она покинула, был единственным человеком, с которым она хотела бы остаться навеки.

Колин промучился весь день.

Рука немилосердно ныла, несмотря на бренди, которым он щедро заливал рану и собственные внутренности. Агент по недвижимости, которому он поручил снять для него уютный особнячок в Блумсбери, уведомил его, что у прежнего жильца возникли проблемы и Колин не сможет переехать сегодня, как собирался.

В довершение ко всему он подозревал, что нанес непоправимый урон своим отношениям с Пенелопой.

И это было самое скверное, поскольку он дорожил их дружбой, хотя до сегодняшнего дня не сознавал этого. Почему-то это открытие вызывало у Колина легкую панику.

Пенелопа была чем-то постоянным в его жизни: подруга его сестры, неизменная, но незаметная участница светских вечеринок, смиренно ожидавшая кавалеров, не слишком баловавших ее своим вниманием.

Но похоже, в этом мире нет ничего постоянного. Пенелопа, во всяком случае, изменилась. Или это он сам изменился? А может, изменился его взгляд на Пенелопу?

Иначе с чего бы его так огорчила их размолвка?

Все-таки странно было после тех десяти лет, в течение которых он воспринимал Пенелопу как некое приложение к его жизни, вдруг осознать, как много она для него значит.

Жаль, что они расстались, разговаривая на повышенных тонах. Колин не помнил случая, чтобы он чувствовал себя неловко с Пенелопой. Разве что однажды… Господи, когда ж это было? Шесть или семь лет назад? Его мать настаивала, чтобы он женился. В этом не было ничего нового, не считая того, что она предложила Пенелопу в качестве невесты. Это настолько поразило Колина, что у него едва хватило терпения остудить матримониальный пыл матери в своей обычной шутливой манере.

Однако она не успокоилась. Леди Бриджертон твердила о Пенелопе днем и ночью, так что Колин в конце концов просто сбежал. Не очень далеко – всего лишь в Уэльс. Но право, как что мать могла додуматься до такого?

Когда он вернулся, она, конечно же, пожелала поговорить с ним – правда, на сей раз о его сестре Дафне, которая снова ждала ребенка, и леди Бриджертон хотела объявить об этом на семейном собрании. Но откуда же он мог знать, о чем пойдет речь? Уверенный, что его ждут новые уговоры и прозрачные намеки на его холостяцкий статус, Колин крайне неохотно отправился с визитом к матери и на пороге дома столкнулся с братьями. Те принялись подначивать его по тому же поводу, как это умеют делать только братья, и неожиданно для себя Колин заявил, да еще во весь голос, что не собирается жениться на Пенелопе Федерингтон!

И тут он увидел Пенелопу. Она стояла в дверях, зажав рот ладонью; в ее расширившихся зрачках отражались обида, стыд и дюжина других эмоций, слишком неприятных, чтобы размышлять о них.

Это был один из самых ужасных моментов в его жизни. Собственно, Колин постарался забыть о нем. Вряд ли Пенелопа питала к нему теплые чувства – во всяком случае, не более чем многие другие женщины, – но он унизил ее. Выделить ее из всех остальных таким вот заявлением…

Это было непростительно.

Он, разумеется, извинился, и Пенелопа приняла его извинения, но Колин так и не простил себя.

И вот теперь он снова оскорбил ее. Не напрямую, разумеется, но ему следовало бы хорошенько подумать, прежде чем жаловаться ей на свою жизнь.

Проклятие, это звучит глупо даже с его личной точки зрения! На что ему жаловаться?

Не на что.

И все же Колин не мог отделаться от ощущения пустоты. Его грызла тоска по чему-то, чего он не понимал. Боже, он докатился до того, что завидует собственным братьям лишь потому, что они нашли свое призвание!

Похоже, единственный след, который он оставит в мире, это бесчисленные упоминания его персоны на страницах «Светских новостей».

Какая ирония!

Но ведь все относительно, не так ли? И в сравнении с Пенелопой ему не на что жаловаться.

А значит, ему следовало держать свои мысли при себе. Колину не хотелось думать, что у Пенелопы нет шансов устроить свое будущее, но, видимо, она права, называя себя старой девой. Кстати, довольно унизительное положение в британском обществе.

Собственно, если у кого и есть основания жаловаться, так это у Пенелопы.

Но она всегда стоически смирялась, со своей участью, хоть и была недовольна ею.

Хотя кто знает? Может, Пенелопа мечтает о другой жизни, которая не вписывается в рамки скромного существования вместе с матерью и сестрой в их доме на Маунт-стрит. Может, у нее есть тайные надежды и планы, которые она скрывает под маской достоинства и добродушия.

Может, в ней есть нечто большее, чем кажется.

Колин вздохнул. Пожалуй, он должен извиниться перед ней. Хотя в чем именно, он не представлял, да и не был уверен, что Пенелопа нуждается в его извинениях.

Но нужно же как-то исправлять ситуацию.

О черт! Придется, видимо, посетить музыкальный вечер у Смайт-Смитов, Это ежегодное событие служило дьявольским испытанием для каждого, кто обладал хоть каким-то слухом. Но как только возникала уверенность, что все девицы Смайт-Смит выросли и выпорхнули из родительского гнезда, на их месте появлялась очередная кузина, еще более бесталанная, чем предыдущие.

Но раз Пенелопа намерена появиться там этим вечером, значит… значит, и ему, Колину, придется направить туда свои стопы.

Глава 7

В среду на музыкальном вечере у Смайт-Смитов Колин Бриджертон собрал вокруг себя целый букет юных особ, причитавших над его раненой рукой.

Что касается происхождения раны, то мистер Бриджертон проявил удручающую скрытность в этом вопросе. Зато автор этих строк с уверенностью может сказать, что мистера Бриджертона утомили обрушившиеся на него знаки внимания. Как он признался своему брату Энтони, он сожалеет, что не оставил эту (непечатное слово) повязку дома.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 16 апреля 1824 года

Ну зачем, зачем она мучает себя?

Каждый год курьер приносил приглашение, и каждый год Пенелопа давала себе клятву, что больше никогда, Бог свидетель, она не появится на музыкальном вечере у Смайт-Смитов.

И тем не менее каждый год она сидела в музыкальной гостиной Смайт-Смитов, отчаянно стараясь не корчиться (хотя бы видимо), когда очередное поколение девиц Смайт-Смит калечило бедного Моцарта в его музыкальном воплощении.

Это было мучительно. Ужасно, невыносимо, чудовищно. Она не могла подобрать подходящего слова, чтобы выразить свои ощущения.

Положение усугублялось еще и тем, что Пенелопа всегда оказывалась в первых рядах, что было настоящей пыткой. И не только для ее ушей. Каждые несколько лет среди девиц Смайт-Смит появлялась одна, казалось, понимавшая, что участвует в действе, которое нельзя назвать иначе, чем преступлением по отношению к слушателям. И пока остальные девушки самозабвенно терзали свои скрипки и фортепьяно, эта бедняжка исполняла свой номер со страдальческим видом – столь знакомым Пенелопе.

Так выглядел бы человек, желающий оказаться где угодно, но только не там, где он находится в данный момент. И как бы он ни старался скрыть свои чувства, они проступали в уголках плотно сжатых губ и, конечно же, во взгляде, скользившем поверх чужих голов.

Видит Бог, лицо Пенелопы часто приобретало подобное выражение.

Возможно, по этой причине ей никогда не удавалось остаться дома, когда Смайт-Смиты устраивали свои вечера. Должен же кто-то ободряюще улыбаться и делать вид, что наслаждается музыкой.

К тому же это случалось не чаще чем раз в год.

И все же, сидя в гостиной Смайт-Смитов, трудно было избавиться от мысли, что здесь можно сделать целое состояние на незаметных ушных затычках.

Квартет девиц разминался, производя какофонию звуков из несогласованных аккордов и гамм, которая обещала стать только хуже, когда они начнут играть по-настоящему. Пенелопа расположилась в середине второго ряда, к величайшему неудовольствию ее сестры Фелисити.

– В заднем ряду два свободных места, – прошептала та ей в ухо.

– Слишком поздно, – отозвалась Пенелопа, откинувшись на мягкую спинку стула.

– Помоги мне, Боже, – простонала Фелисити.

Пенелопа взяла программку и начала листать.

– Если мы не займем эти места, их займет кто-нибудь другой, – сказала она.

– Именно этого я и хотела!

Пенелопа склонилась ближе, чтобы никто, кроме сестры, не мог слышать ее шепота:

– Мы хотя бы способны вежливо улыбаться. Вообрази, что будет, если здесь усядется кто-нибудь вроде Крессиды Тумбли и будет презрительно фыркать весь вечер.

Фелисити огляделась по сторонам.

– Крессиду Тумбли сюда калачом не заманишь.

Пенелопа предпочла пропустить эту реплику мимо ушей.

– Не дай Бог, если в первом ряду окажется публика, склонная к язвительным замечаниям. Эти бедняжки умрут от унижения.

– Им этого в любом случае не избежать, – проворчала Фелисити.

– Вот уж нет, – возразила Пенелопа. – Во всяком случае, не эта и не та. Или вон та, – добавила она, указав на двух девушек со скрипками и одну, расположившуюся за фортепьяно. Но вот эта, – она сделала едва заметный жест в сторону девушки с виолончелью, – уже чувствует себя несчастной. Самое меньшее, что мы можем сделать, – это не дать занять эти места любителям позлословить.

– Все равно леди Уистлдаун разделает их под орех в ближайшем выпуске своей газеты, – заметила Фелисити.

Пенелопа открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент на свободное место по другую сторону от нее опустилась Элоиза.

– Элоиза! – воскликнула Пенелопа с нескрываемым восторгом. – Мне казалось, что ты собиралась остаться дома.

Элоиза скорчила гримаску.

– Не знаю, как это объяснить, но я просто не могла пропустить сие событие. Это как дорожное происшествие. Не хочешь смотреть, но смотришь.

– Или слушаешь, – вставила Фелисити, – как в данном случае.

Пенелопа не смогла сдержать улыбку.

– Я не ослышалась, вы, кажется, говорили о леди Уистлдаун, когда я подошла? – поинтересовалась Элоиза.

– Я сказала Пенелопе, – Фелисити довольно неэлегантно перегнулась через сестру, чтобы видеть Элоизу, – что леди Уистлдаун не оставит от них и мокрого места в своей газете.

– Как сказать, – задумчиво отозвалась та. – Она не каждый год набрасывается на девиц Смайт-Смит. Не знаю почему.

– Я знаю, – фыркнул кто-то справа.

Элоиза, Пенелопа и Фелисити дружно повернулись на своих сиденьях и тут же отпрянули назад, оказавшись в опасной близости от трости леди Данбери.

– Леди Данбери, – ахнула Пенелопа, не устояв перед желанием потрогать собственный нос, чтобы убедиться, что он еще на месте.

– Кажется, я поняла, что за штучка эта леди Уистлдаун, – заявила леди Данбери.

– Неужели? – поразилась Фелисити.

– У нее мягкое сердце, – продолжила старая дама. – Видите вон ту девчушку? – Она ткнула тростью в виолончелистку, задев при этом ухо Элоизы.

– Вижу, – сказала Элоиза, потирая ухо, – только, боюсь, уже ничего не услышу.

– Считайте, что вам повезло, – обронила леди Данбери, прежде чем вернуться к теме разговора. – Вы еще поблагодарите меня за это.

– Вы имеете в виду виолончелистку? – поспешно вмешалась Пенелопа, опасаясь, как бы Элоиза не ляпнула что-нибудь совершенно неприемлемое.

– Да, конечно. Взгляните на нее, – сказала леди Данбери. – Она выглядит несчастной, что в общем-то вполне понятно. Она единственная из них, кто понимает, насколько чудовищно их исполнение. Остальные три не имеют ни малейшего слуха.

Пенелопа бросила на младшую сестру самолюбивый взгляд, гордясь собственной проницательностью.

– Попомните мои слова, – сказала леди Данбери. – Леди Уистлдаун не напишет ни слова о сегодняшнем музыкальном вечере. Не в ее правилах ранить чьи-либо чувства. Что же касается остальных…

Фелисити, Пенелопа и Элоиза пригнули голову, когда трость описала дугу над их головами.

– До остальных ей просто нет дела.

– Интересная теория, – заметила Пенелопа.

Леди Данбери с видимым удовлетворением откинулась на спинку стула.

– Вы так считаете?

Пенелопа кивнула:

– Думаю, вы правы.

– Хм. Как обычно.

Все еще повернувшись к леди Данбери, Пенелопа взглянула вначале на Фелисити, затем на Элоизу.

– Вот почему я прихожу на эти дьявольские музыкальные вечера каждый год, – заявила она.

– Из-за леди Данбери? – изумилась Элоиза.

– Нет. Из-за таких вот девушек. – Пенелопа указала на виолончелистку. – Я очень хорошо представляю, что она чувствует.

– Не говори глупостей, Пенелопа, – сказала Фелисити. – Ты никогда не играла на фортепьяно на публике, а если бы даже играла, то у тебя это неплохо получается.

Пенелопа повернулась к сестре:

– Дело не в музыке, Фелисити.

И тут с леди Данбери случилась престранная вещь. Ее лицо изменилось самым невероятным образом. Глаза приобрели мечтательное выражение, рот, обычно искривленный иронической усмешкой, смягчился.

– Я сама была такой девушкой, мисс Федерингтон, – сказала она так тихо, что Элоиза и Фелисити подались в ее сторону. Элоиза с учтивым «Прошу прощения?», Фелисити с куда менее вежливым «Что?».

Но леди Данбери смотрела только на Пенелопу.

– Вот почему я прихожу сюда каждый год, – закончила она. – Как и вы.

На мгновение Пенелопа ощутила странную связь со старой дамой. Что было чистым безумием, поскольку их не объединяло ничего, кроме пола, – ни возраст, ни общественное положение. И все же леди Данбери как будто выбрала ее – почему и чачем, Пенелопа не. представляла. Но похоже, графиня твердо вознамерилась разжечь огонь под ее упорядоченной и довольно скучной жизнью.

И Пенелопа не могла отделаться от ощущения, что ей это удастся.

«Разве не приятно обнаружить, что мы не совсем то, чем кажемся?» Слова, сказанные леди Данбери накануне вечером, все еще звучали в ее ушах. Почти как заклинание.

Или вызов.

– Знаете, что я думаю, мисс Федерингтон? – осведомилась леди Данбери с обманчивым добродушием.

– Не имею ни малейшего представления, – честно призналась Пенелопа.

– Я думаю, что вы вполне можете быть леди Уистлдаун.

Фелисити и Элоиза ахнули.

Губы Пенелопы удивленно приоткрылись. Никогда прежде ее не подозревали ни в чем подобном. Это было невероятно… немыслимо…

И, признаться, довольно лестно.

Губы Пенелопы сложились в плутоватую улыбку, словно она собиралась сообщить что-то чрезвычайно важное.

Фелисити. и Элоиза придвинулись ближе.

– А знаете, что думаю я, леди Данбери? – осведомилась Пенелопа приятным тоном.

– Хм, – отозвалась та с коварным блеском в глазах. – Я могла бы сказать, что мне не терпится это услышать, но вы уже однажды сказали мне, что, с вашей точки зрения, леди Уистлдаун – это я.

– А это так?

Леди Данбери надменно улыбнулась:

– Возможно.

Фелисити и Элоиза снова ахнули, на этот раз громче.

Желудок Пенелопы совершил пируэт.

– Так вы признаете это? – прошептала Элоиза.

– Разумеется, я ничего не признаю. – Леди Данбери выпрямила спину и стукнула тростью по полу с такой силой, что все четыре музыкантши прекратили свои упражнения. – Даже будь это правдой – а я не говорю, что это правда, – по-вашему, я настолько глупа, чтобы признаться?

– Тогда почему вы сказали…

– Да потому, глупышка, что я пытаюсь довести до вашего сведения одну вещь.

Графиня надолго замолчала, так что Пенелопе пришлось спросить:

– Какую?

Леди Данбери окинула их всех разочарованным взглядом.

– Леди Уистлдаун может быть кем угодно, – воскликнула она, стукнув тростью по полу с удвоенной силой. – Любой из нас.

– Кроме меня, – возразила Фелисити. – Я совершенно уверена, что это не я.

Леди Данбери даже не удостоила ее взглядом.

– Если позволите, я вам кое-что расскажу, – сказала она.

– Как будто вас можно остановить, – произнесла Пенелопа таким любезным тоном, что это могло сойти за комплимент. Собственно, так оно и было. Она восхищалась леди Данбери, как восхищалась бы каждым, кто имел смелость говорить то, что думает, на публике.

Леди Данбери хмыкнула.

– Вы совсем не такая тихоня, какой кажетесь на первый взгляд, Пенелопа Федерингтон.

– Еще бы, – ухмыльнулась Фелисити. – Вы не поверите, на какие жестокие шутки она способна. Когда мы были маленькими…

Пенелопа ткнула ее локтем в бок.

– Видите? – возмутилась Фелисити.

– Так вот, я хотела сказать, – продолжила леди Данбери, – что свет делает все неправильно, пытаясь ответить на мой вызов.

– В таком случае что вы предлагаете? – поинтересовалась Элоиза.

Леди Данбери небрежно махнула рукой.

– Вначале я должна объяснить, что делается неправильно, – заявила она. – Все ищут леди Уистлдаун среди наиболее подходящих персон. Таких, например, как ваша мать, Порция Федерингтон.

– Наша мать? – дружно ахнули Пенелопа и Фелисити.

– О, ради Бога, – фыркнула леди Данбери. – Свет не видывал большей сплетницы, чем ваша матушка. Она одна из тех, на кого подумают в первую очередь.

Пенелопа молчала, не представляя, что ответить на подобное утверждение. Ее мать обожала сплетни, но вообразить ее в роли леди Уистлдаун было слишком сложно.

– Вот почему, – продолжила леди Данбери с глубокомысленным видом, – мы должны исключить ее из числа подозреваемых.

– И также потому, – заметила Пенелопа не без сарказма, – что мы с Фелисити можем поручиться, что это не она.

– Фи! Будь ваша мать леди Уистлдаун, она сумела бы скрыть этот факт от вас.

– Наша мать? – усомнилась Фелисити. – Вряд ли.

– Я пытаюсь сказать, – проскрежетала леди Данбери, – несмотря на то, что меня постоянно перебивают…

Пенелопе показалось, что она услышала, как Элоиза фыркнула.

– …что, будь леди Уистлдаун кем-то, кого легко заподозрить, ее давно бы вывели на чистую воду, не так ли?

Последовало сосредоточенное молчание, затем все трое, осознав, что от них ждут ответа, энергично кивнули.

– А значит, это кто-то, кого никто не подозревает, – подытожила леди Данбери. – Иначе быть не может.

Пенелопа обнаружила, что снова кивает. В словах леди Данбери присутствовала логика, хотя и довольно своеобразная.

– Вот почему, – торжествующе заявила старая дама, – я не являюсь подходящей кандидатурой на эту роль!

Пенелопа моргнула, ошарашенная таким выводом.

– Прошу прощения?

– О, ради Бога. – Леди Данбери устремила на Пенелопу вызывающий взгляд. – Вы действительно полагаете, что вы единственная, кто заподозрил меня?

Пенелопа только покачала головой.

– Но я по-прежнему так считаю.

В глазах леди Данбери мелькнуло уважение. Она одобрительно кивнула.

– Пожалуй, вы нахальнее, чем кажетесь.

Фелисити подалась вперед и сообщила заговорщическим шепотом:

– Вы даже не представляете насколько.

Пенелопа шлепнула сестру по руке.

– Фелисити!

– Похоже, начинается концерт, – заметила Элоиза.

– Помоги нам, Боже, – провозгласила леди Данбери. – И зачем только я… О, мистер Бриджертон!

Пенелопа, повернувшаяся лицом к импровизированной сцене, резко обернулась и увидела Колина, который пробирался вдоль ряда к пустому месту возле леди Данбери, учтиво извиняясь при столкновении с чужими коленями.

Извинения сопровождались одной из его неотразимых улыбок, и несколько дам чуть не растаяли на своих сиденьях.

Пенелопа нахмурилась. Отвратительно!

– Пенелопа, – прошептала Фелисити. – Ты, кажется, только что зарычала?

– Колин! – окликнула его Элоиза. – Ты же не собирался приходить.

Колин пожал плечами и криво усмехнулся.

– Передумал в последний момент. В конце концов, я большой поклонник музыки.

– О, это объясняет твое присутствие здесь, – сухо заметила Элоиза.

Колин только выгнул бровь в ответ, прежде чем повернуться к Пенелопе.

– Добрый вечер, мисс Федерингтон, – сказал он, затем кивнул Фелисити: – Мисс Федерингтон.

Пенелопе понадобилось некоторое время, чтобы обрести голос. Учитывая, что накануне они расстались не лучшим образом, она никак не ожидала увидеть на лице Колина дружескую улыбку.

– Добрый вечер, мистер Бриджертон, – выдавила она наконец.

– Кто-нибудь в курсе, что сегодня в программе? – спросил он с чрезвычайно заинтересованным видом.

Пенелопа искренне восхитилась. Колин умел так смотреть на собеседника, что казалось, будто на свете нет ничего интереснее его следующей фразы. Это был настоящий талант. Особенно в таких ситуациях, как эта, когда они оба знали, что ему совершенно все равно, что девицы Смайт-Смит исполнят нынче вечером.

– Наверное, Моцарт, – сказала Фелисити. – Они почти всегда играют Моцарта.

– Чудесно, – отозвался Колин, откинувшись на своем стуле с таким видом, словно он только что отлично отобедал. – Я большой поклонник Моцарта.

– В таком случае, – хмыкнула леди Данбери, – вам лучше сбежать отсюда, пока еще есть такая возможность.

– Чепуха, – заявил Колин. – Уверен, девушки сделают все, что в их силах.

– О, в этом никто не сомневается, – зловеще изрекла Элоиза.

– Тише, – шикнула на них Пенелопа. – Кажется, сейчас начнут.

Не то чтобы ей не терпелось послушать Моцарта в исполнении девиц Смайт-Смит, просто Пенелопа чувствовала себя ужасно неловко в присутствии Колина. Она не знала, что говорить. Собственно, то, что она могла сказать Колину, нельзя было произносить при Элоизе, Фелисити и тем более леди Данбери.

По комнате прошел дворецкий и задул несколько свечей, что послужило сигналом для начала концерта. Пенелопа собралась с духом, набрала в легкие воздуху в надежде заблокировать слух (что, к сожалению, не сработало), и пытка началась.

Пенелопа не знала, что было мучительнее – плохое исполнение или сознание того, что Колин сидит у нее за спиной. Затылок у нее покалывало, она ерзала на месте, непрерывно теребя пальцами темно-синий бархат юбки.

Когда квартет закончил наконец выступление и раздались вежливые аплодисменты, три девушки присели, сияя улыбками, а четвертая, виолончелистка, выглядела так, словно ей хочется забиться в ближайшую щель.

Пенелопа вздохнула. По крайней мере, ее за все годы, проведенные в свете, никогда не заставляли демонстрировать себя публично, как этих девушек. Ей всегда позволяли держаться в тени, тихо перемещаясь по периметру бальных залов, наблюдая, как другие девушки кружатся в танце. О, мать таскала ее за собой, пытаясь навязать то одному, то другому подходящему холостяку, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что приходилось выносить девицам Смайт-Смит.

Впрочем, справедливости ради следовало отметить, что трое из них пребывали в блаженном неведении относительно своих музыкальных способностей. Пенелопа улыбнулась и присоединилась к аплодисментам. Что ж, она не собирается выводить их из этого заблуждения.

И если теория леди Данбери верна, леди Уистлдаун не напишет ни слова о сегодняшнем концерте.

Аплодисменты вскоре затихли, и гости смешались с толпой, вежливо беседуя со знакомыми и поглядывая на скудно сервированный стол для закусок в задней части комнаты.

– Лимонад, – пробормотала Пенелопа себе под нос. Здесь чудовищно жарко – о чем она только думала, вырядившись в бархат в такой теплый вечер? Прохладный напиток – как раз то, что нужно, чтобы почувствовать себя лучше. К тому же Колин увяз в разговоре с леди Данбери. Вряд ли ей подвернется более удачный момент, чтобы сбежать.

Но не успела она поднести стакан к губам, как позади нее раздался знакомый голос, окликавший ее по имени. Пенелопа обернулась и выпалила:

– Извини, я была не права.

– Ты?

– Да, – заверила его она. – По крайней мере, мне так кажется.

Глаза Колина весело прищурились.

– Разговор становится все более интригующим с каждой секундой.

– Колин…

Он подставил ей локоть.

– Как насчет того, чтобы пройтись со мной немного?

– Не стоит…

Колин придвинул свой локоть чуть ближе – всего на дюйм, но с вполне ясными намерениями.

– Пожалуйста.

Пенелопа кивнула и поставила стакан с лимонадом.

– Ладно.

С минуту они молча двигались по залу, затем Колин сказал:

– Я хотел бы извиниться перед тобой.

– Но ведь это я устроила сцену и выскочила из комнаты, – возразила Пенелопа.

Он слегка откинул голову и снисходительно улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

– Я бы не назвал это сценой.

Пенелопа нахмурилась. Возможно, ей не следовало выходить из себя до такой степени, но теперь, оглядываясь назад, она испытывала чувство, похожее на гордость. Не каждый день женщина обставляет свой уход с таким драматическим эффектом.

– Пожалуй, мне не следовало быть такой грубой, – не слишком искренне сказала она.

Колин иронически выгнул бровь, но не стал спорить.

– Я хотел бы извиниться перед тобой, – повторил он, – за то, что выставил себя таким жалким нытиком.

Пенелопа споткнулась и устояла на ногах лишь благодаря ловкости Колина.

– Я понимаю, что в моей жизни есть великое множество вещей, за которые я должен благодарить судьбу. И я действительно благодарен, – поправился он, скорчив покаянную гримасу. – С моей стороны было непростительной бестактностью жаловаться тебе.

– Не думаю, – возразила Пенелопа. – Я вчера весь вечер размышляла над твоими словами и пришла к выводу… – Она облизнула внезапно пересохшие губы. Весь день она пыталась придумать нужные слова и полагала, что нашла их, но сейчас, стоя рядом с Колином, не могла вспомнить ни одного.

– Может, ты все-таки выпьешь лимонада? – вежливо осведомился он.

Пенелопа покачала головой.

– У тебя есть все основания испытывать неудовлетворенность жизнью, – выпалила она. – Возможно, на твоем месте я чувствовала бы себя иначе, однако это не значит, что ты не прав. Но… – Она замолчала.

Колин вдруг понял, что ему совершенно необходимо знать, что же она собиралась сказать.

– Что «но»? – не выдержал он.

– Не важно.

– Для меня важно. – Он слегка сжал ее локоть, давая понять, что это не просто слова.

Пауза затянулась, и Колин уже потерял надежду услышать ответ, но тут, когда, казалось, его лицо вот-вот лопнет от улыбки, которую он старательно изображал – в конце концов, они находятся на публике, – Пенелопа вздохнула.

Это был приятный звук, удивительно умиротворяющий и спокойный. Колин взглянул на нее более пристально, сожалея, что не может проникнуть в ее мысли, уловить ритмы ее души.

– Колин, – сказала Пенелопа, подняв на него глаза, – если ты разочарован существующим положением вещей, тебе следует изменить его. Нет ничего проще.

– Что я и делаю, – беспечно отозвался он, пожав плеча ми. – Мама обвиняет меня, что я вдруг срываюсь и уезжаю за границу, но правда в том…

– Что ты делаешь это, чтобы убежать от тоски и скуки, – закончила за него Пенелопа.

Колин кивнул, Она поняла его! Он не представлял, как это случилось, но Пенелопа Федерингтон каким-то непостижимым образом поняла, что творится у него в душе.

– Мне кажется, ты должен опубликовать свои записки.

– Это исключено.

– Почему?

Колин резко остановился, отпустив ее руку. В сущности, у него не было ответа, не считая гулких ударов сердца.

– Кто, по-твоему, станет их читать? – спросил он наконец.

– Я, – не задумываясь ответила Пенелопа. – Элоиза, Фелисити… – продолжила она, загибая пальцы. – Твоя мать и, уверена, леди Уистлдаун. – Она лукаво улыбнулась. – Она любит писать о тебе.

Ее веселье было таким заразительным, что Колин не смог сдержать улыбку.

– Пенелопа, никто не издает книги в расчете только на знакомых.

– Почему? – Ее улыбка стала шире. – У тебя полно знакомых. Если пересчитать одних только Бриджертонов…

Колин схватил ее за руку. Он не знал, зачем это сделал, просто взял и схватил, повинуясь какому-то импульсу.

– Пенелопа, перестань…

Но она только рассмеялась.

– Элоиза рассказывала, что у вас целая пропасть кузенов и…

– Хватит, – произнес Колин предостерегающим тоном, но глаза его смеялись.

Пенелопа взглянула на свою руку, зажатую в его ладони.

– Очень многие захотят прочитать о твоих путешествиях хотя бы потому, что ты известная фигура в Лондоне. И не потребуется много времени, чтобы все поняли, как хорошо ты пишешь. И тогда все захотят продолжения.

– Я не хочу быть обязан успехом имени Бриджертонов, – сказал Колин.

Пенелопа высвободила свою руку и подбоченилась.

– Ты хоть слушал, что я говорила? Я же только что сказала…

– Что это вы обсуждаете?

Обернувшись, они увидели рядом Элоизу, не сводившую с них любопытного взгляда.

– Ничего, – ответили они хором.

Элоиза пренебрежительно хмыкнула.

– Меня не проведешь. У Пенелопы такой вид, словно она сейчас начнет изрыгать огонь.

– Просто твой брат непроходимо туп, – заявила Пенелопа.

– Подумаешь, новость, – фыркнула Элоиза.

– Эй, послушайте! – возмутился Колин.

– Но в чем именно, – поинтересовалась Элоиза, полностью игнорируя брата, – проявилась его тупость на этот раз?

– Это личное дело, – процедил Колин.

– Чем дальше, тем интереснее, – заметила Элоиза, выжидающе глядя на Пенелопу.

– Извини, – сказала та, – но я действительно не могу сказать.

– Я не верю своим ушам! – воскликнула Элоиза. – У вас от меня секреты!

– Только не у меня, – возразила Пенелопа, испытывая непривычное довольство собой.

– Нет, я не могу этому поверить, – повторила Элоиза, повернувшись к брату.

Его губы раздвинулись в слабом подобии улыбки.

– Придется поверить.

– Значит, ты признаешь, что что-то скрываешь от меня?

Колин приподнял брови.

– Неужели ты думала, что я рассказываю тебе все?

– Конечно, нет. – Элоиза мрачно нахмурилась. – Но я думала, что Пенелопа рассказывает.

– Если бы это был мой секрет, я бы рассказала, – заверила ее Пенелопа. – Но это секрет Колина.

– Наверное, земной шар сдвинулся со своей оси, – проворчала Элоиза. – Или Англия врезалась во Францию. Единственное, в чем я уверена, – это не тот мир, в котором я проснулась нынче утром.

Пенелопа не выдержала и хихикнула.

– Ах, ты еще и смеешься надо мной! – обиделась Элоиза.

– Нет, – возразила Пенелопа, рассмеявшись. – Честное слово, нет.

– Знаешь, чего тебе не хватает? – осведомился Колин.

– Мне? – опешила Элоиза.

Он кивнул.

– Мужа.

– Ты ничуть не лучше мамы!

– Я могу быть намного хуже, если постараюсь.

– О, в этом я никогда не сомневалась, – парировала Элоиза.

– Хватит, перестаньте! – воскликнула Пенелопа, расхохотавшись от души.

Брат и сестра молча уставились на нее, словно вопрошая: «Ну и что здесь смешного?»

– Как я рада, что пришла сюда сегодня, – вымолвила наконец Пенелопа, чувствуя себя свободной и беспечной, как никогда. – Не припомню более приятного вечера. Честное слово.

Несколько часов спустя, когда Колин лежал в постели, уставившись в потолок спальни в своей новой квартире в Блумсбери, ему пришло в голову, что он чувствовал то же самое.

Глава 8

Колин Бриджертон и Пенелопа Федерингтон были замечены за разговором на музыкальном вечере у Смайт-Смитов, хотя, похоже, никто не знает, о чем именно шла речь. Позволю себе предположить, что разговор касался личности автора этих строк, поскольку все только и говорили об этом до, после и (что, согласитесь, довольно невежливо) во время концерта.

Что касается других новостей, следует отметить, что пострадала скрипка Онории Смайт-Смит, которую леди Данбери случайно смахнула со стола своей тростью.

Леди Данбери настояла на том, чтобы заменить инструмент. Но поскольку, как она далее заявила, в ее правилах приобретать только самое лучшее, Онория получит скрипку из самой Кремоны, что в Италии.

Учитывая время, необходимое на изготовление и доставку инструмента, потребуется не менее шести месяцев, чтобы скрипка из Кремоны достигла наших берегов.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 16 апреля 1824 года

В жизни женщины бывают моменты, когда сердце екает в груди, окружающий мир вдруг начинает казаться необычайно прекрасным и даже в звоне дверного колокольчика слышится музыка.

Нечто подобное произошло с Пенелопой Федерингтон через два дня после концерта у Смайт-Смитов.

И причиной всего этого явился стук в дверь ее спальни и голос дворецкого, объявивший:

– К вам мистер Колин Бриджертон, мисс, с визитом.

Пенелопа вскочила с постели.

Брайерли, не слыша ответа, невозмутимо произнес:

– Прикажете передать, что вас нет дома?

– Нет! – вскрикнула Пенелопа. – Я хочу сказать, что я дома, – добавила она более спокойно. – Но мне понадобится десять минут, чтобы привести себя в порядок. – Она бросила взгляд в зеркало и поморщилась. – Пятнадцать.

– Как пожелаете, мисс Пенелопа.

– О, проводи мистера Бриджертона в гостиную и приготовь, пожалуйста, поднос с закусками. Мистер Бриджертон наверняка голоден.

Дворецкий молча кивнул, не выказав удивления.

Пенелопа, не в силах сдержать эмоции, принялась пританцовывать, издавая восторженные восклицания, никогда прежде – она была в этом совершенно уверена – не слетавшие с ее губ.

Но с другой стороны, ей никогда прежде не наносили визитов. Пенелопа не могла припомнить случая, чтобы к ней явился джентльмен, а тем более тот, в кого она была влюблена всю свою сознательную жизнь.

– Успокойся, – приказала она себе, пытаясь унять волнение. – Нужно сохранять спокойствие. Спокойно, – повторила она как заклинание. – Спокойно.

Но душа ее пела, а сердце ликовало.

Сделав несколько глубоких вдохов, Пенелопа подошла к туалетному столику и взяла щетку для волос. Вряд ли Колин сбежит, если она заставит его ждать. Должен же он понимать, что ей нужно время, чтобы привести себя в порядок.

Тем не менее она причесала волосы в рекордные сроки, и не прошло и пяти минут, как она переступила порог гостиной.

– Вот это скорость, – заметил Колин с легкой усмешкой, повернувшись от окна, где он стоял, глядя на Маунт-стрит.

– Неужели? – отозвалась Пенелопа, надеясь, что ее горящие щеки не полыхают румянцем. Считается, что поклонника нужно заставить ждать, правда, не слишком долго. Но какой смысл придерживаться подобных глупостей с Колином? И потом, он никогда не был ее поклонником. Они друзья.

Друзья. Пожалуй, это точно определяет отношения, сложившиеся между ними в последнее время. Они всегда относились друг к другу по-приятельски, но после возвращения Конина с Кипра стали настоящими друзьями.

Разве это не чудо?

Даже если он никогда не полюбит ее – в чем Пенелопа практически не сомневалась, – это значительно лучше того, что было раньше.

– Чему я обязана удовольствием видеть тебя? – поинтересовалась она, усаживаясь на софу, обитую слегка поблекшим желтым дамастом.

Колин расположился напротив на довольно неудобном стуле с прямой спинкой. Он подался вперед, положив ладони на колени. Это была не самая подходящая поза для джентльмена, явившегося с визитом, и Пенелопа сразу поняла, что что-то не так. Он выглядел напряженным, даже расстроенным.

– Боюсь, дело серьезное, – сообщил Колин с мрачным видом.

Пенелопа едва удержалась, чтобы не вскочить на ноги.

– Что-нибудь случилось? Кто-нибудь заболел?

– Нет-нет, ничего такого. – Он испустил протяжный вздох и прошелся пятерней по своей уже порядком взлохмаченной шевелюре. – Это касается Элоизы.

– Что с ней?

– Не знаю, как сказать. Я… У тебя не найдется чего-нибудь перекусить?

Пенелопа была на грани того, чтобы свернуть ему шею.

– Ради Бога, Колин!

– Извини, – пробормотал он. – Я не ел весь день.

– Я уже велела Брайерли принести закуски, – нетерпеливо отозвалась она. – А теперь, может, расскажешь, что случилось, или будешь и дальше испытывать мое терпение?

– Думаю, она и есть леди Уистлдаун, – выпалил Колин.

Пенелопа ошарашенно уставилась на него. Она ожидала услышать что угодно, только не это.

– Пенелопа, ты слышишь меня?

– Элоиза? – переспросила она, хотя прекрасно слышала, что он сказал.

Он кивнул.

– Это невозможно.

Колин поднялся и принялся расхаживать по комнате, слишком возбужденный, чтобы усидеть на месте.

– Почему?

– Потому что… потому что… – Действительно, почему? – Потому что она не могла бы заниматься этим десять лет без моего ведома.

Тревога на лице Колина сменилась выражением превосходства.

– Едва ли ты в курсе всего, что делает Элоиза.

– Конечно, нет, – раздраженно бросила Пенелопа. – Но могу сказать тебе совершенно точно, что ей не удалось бы хранить от меня такой секрет в течение десяти лет. Она просто не способна на это.

– Пенелопа, да она самая любопытная и пронырливая особа из всех, кого я знаю.

– Пожалуй, – согласилась Пенелопа. – Не считая моей матери, конечно. Но этого недостаточно, чтобы обвинять ее во всех смертных грехах.

Колин перестал метаться по комнате и остановился перед ней, уперев руки в бока.

– И она всегда все записывает.

– С чего ты взял?

Он протянул руку и потер кончики пальцев друг о друга.

– У нее вечно пальцы в чернилах.

– Как и у всех других, кто пользуется пером. – Пенелопа сделала широкий жест рукой. – Ты, например, ведешь дневник, и пальцы у тебя наверняка бывают в чернилах.

– Да, но я не прячусь, когда пишу свои записки.

Пульс Пенелопы участился.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, слегка задохнувшись.

– То, что она запирается в своей комнате на несколько часов подряд, а когда выходит оттуда, ее пальцы заляпаны чернилами.

Пенелопа молчала долгую минуту. Доказательства Колина были достаточно убедительны, особенно в сочетании с общеизвестной страстью его сестры совать нос в чужие дела.

Но чтобы Элоиза играла роль леди Уистлдаун? Чепуха! Пенелопа готова была поклясться в этом собственной жизнью.

Она скрестила руки на груди и заявила тоном, более уместным в устах чрезвычайно упрямого шестилетнего ребенка:

– Это не она. И все!

Колин снова сел, на этот раз в кресло.

– Хотелось бы мне разделять твою уверенность.

– Колин, можешь мне поверить…

– Где же еда? – проворчал он.

Столь явное пренебрежение хорошими манерами позабавило Пенелопу.

– Уверена, Брайерли уже на подходе.

Колин вытянул ноги и откинулся на спинку кресла.

– Я ужасно проголодался.

Уголки губ Пенелопы дрогнули в улыбке.

– Я так и поняла.

Колин устало вздохнул.

– Если Элоиза – леди Уистлдаун, это катастрофа. Ужасная и непоправимая.

– Едва ли, – осторожно заметила Пенелопа. – Не то чтобы я думала, будто она леди Уистлдаун, потому что это полная чепуха! Но даже если допустить, что это так, что в этом ужасного? Мне лично леди Уистлдаун даже нравится.

– Ты и представить себе не можешь, Пенелопа, – резко произнес Колин, – насколько это ужасно. Ее репутация будет погублена.

– С какой стати…

– Да с такой! Ты хоть представляешь себе, сколько народу эта особа оскорбила за долгие годы?

– Я никогда не думала, что ты настолько ненавидишь леди Уистлдаун, – сказала Пенелопа.

– Нет у меня к ней никакой ненависти, – нетерпеливо отозвался Колин. – И вообще, какая разница, как я к ней отношусь? Достаточно того, что ее ненавидят все остальные.

– Ты преувеличиваешь. Ее газета пользуется большим успехом.

– Еще бы ей не пользоваться! Все покупают эту дьявольскую газету.

– Колин!

– Извини, – буркнул он тоном, заставившим усомниться в его искренности.

Пенелопа с достоинством кивнула, принимая извинение.

– Кем бы ни была эта леди Уистлдаун, – сказал Колин, погрозив в воздухе пальцем с таким ожесточением, что Пенелопа отпрянула назад, – когда ее разоблачат, она не сможет показать и носа в Лондоне.

Пенелопа деликатно кашлянула.

– Я не подозревала, что тебя так волнует мнение общества.

– Волнует, – заявил он, – хоть и не слишком. А те, кто утверждает, что им наплевать, либо лжецы, либо лицемеры.

Пенелопа и сама так думала, но ее удивило признание Колина. Обычно мужчины предпочитали делать вид, что они не подвластны правилам и условностям, принятым в свете.

Колин подался вперед, вперив в нее горящий взгляд.

– Речь не обо мне, Пенелопа, речь об Элоизе. Если общество отвергнет ее, она не переживет этого. – Он откинулся назад, но все его тело прямо-таки излучало напряжение. – Не говоря уже о нашей матери.

Пенелопа протяжно выдохнула.

– Мне все же кажется, что ты напрасно переполошился, – сказала она.

– Надеюсь, ты права, – ответил Колин, прикрыв глаза. Он не знал, когда начал подозревать свою сестру в том, что она леди Уистлдаун. Возможно, после того, как леди Данбери сделала свое, ставшее знаменитым, заявление. В отличие от большинства представителей высшего света, Колин никогда особо не интересовался, кто скрывается под псевдонимом леди Уистлдаун. Разумеется, он читал ее заметки, но для него леди Уистлдаун была всего лишь… автором заметок в газете и не более того.

Однако вызов, брошенный леди Данбери, заставил его задуматься, и, как истинный Бриджертон, Колин не мог отмахнуться от идеи, пришедшей ему в голову. Он вдруг подумал, что Элоиза обладает подходящим характером и способностями, чтобы писать эти заметки в газете. А затем, прежде чем он успел убедить себя, что это самая безумная мысль из всех возможных, он заметил чернильные пятна у нее на пальцах. Колин потерял душевное равновесие, терзаясь подозрениями, что Элоиза ведет двойную жизнь.

Он не знал, что его бесит больше: то, что Элоиза может оказаться леди Уистлдаун, или то, что ей удавалось скрывать этот факт от него на протяжении десятка лет.

Как досадно быть одураченным собственной сестрой! Признаться, он считал себя умнее.

Ладно, нужно сосредоточиться на настоящем. Ибо если его подозрения верны, как, скажите на милость, избежать скандала, который разразится, если ее разоблачат?

А в том, что ее разоблачат, можно не сомневаться. Учитывая, что весь Лондон жаждет получить награду в тысячу фунтов, у леди Уистлдаун нет ни единого шанса.

– Колин! Колин!

Колин открыл глаза, гадая, давно ли Пенелопа окликает его по имени.

– Право, тебе не следует тревожиться из-за Элоизы, – сказала она. – В Лондоне полно народу. Леди Уистлдаун может быть кем угодно. Господи, да с твоей наблюдательностью… – она пошевелила пальцами, напоминая ему о заляпанных чернилами пальцах Элоизы, – ты сам мог бы оказаться леди Уистлдаун.

Колин удостоил ее снисходительным взглядом.

– Не считая того, что половину времени я провожу за границей.

Пенелопа проигнорировала его сарказм.

– Зато ты отлично пишешь.

Колин усмехнулся, собираясь отразить ее довольно слабые доводы язвительной репликой, но утверждение, что он «отлично пишет», вызвало в его душе такой восторженный отклик, что он так и остался сидеть с дурацкой ухмылкой на лице.

– Колин, с тобой все в порядке? – встревожилась Пенелопа.

– Конечно, – поспешно отозвался он, постаравшись при дать своему лицу более осмысленное выражение. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому что у тебя какой-то странный вид. Очумелый, я бы сказала.

– Со мной все в порядке, – заверил он ее чуть громче, чем было необходимо. – Просто я размышлял о скандале.

Пенелопа испустила раздосадованный вздох, вызвавший у Колина раздражение. Интересно, чем это он ей так досадил?

– Какой скандал? – осведомилась она.

– Который разразится, когда Элоизу разоблачат, – проскрежетал он.

– Она не имеет никакого отношения к леди Уистлдаун! – упорствовала Пенелопа.

Колин внезапно выпрямился в кресле, осененный новой идеей.

– А знаешь, – произнес он напряженным тоном, – в сущности, это не важно.

Пенелопа тупо смотрела на него добрых три секунды, затем обвела взглядом комнату.

– Где еда? – пробормотала она. – Должно быть, у меня головокружение от голода. Разве ты не сходил с ума последние десять минут от одной только мысли, что это может быть Элоиза?

Как будто это послужило условным сигналом, на пороге появился Брайерли с тяжело нагруженным подносом. Пенелопа и Колин молча ждали, пока дворецкий накрывал на стол.

– Прикажете наполнить ваши тарелки? – осведомился он.

– Нет, спасибо, – поспешно ответила Пенелопа. – Мы справимся сами.

Брайерли кивнул и, наполнив два стакана лимонадом, вышел из комнаты.

– Слушай. – Колин вскочил на ноги и притворил дверь, оставив лишь узкую щелочку, чтобы соблюсти приличия.

– Может, что-нибудь съешь сначала? – предложила Пенелопа, держа на весу тарелку, которую она наполнила разными закусками.

Колин взял кусок сыра и проглотил его в два укуса.

– Так вот, – продолжил он. – Даже если Элоиза не леди Уистлдаун (в чем я сомневаюсь), это не важно. Потому что, если подобные подозрения возникли у меня, они могли возникнуть у кого угодно.

– Ну и что?

Колин сдержал порыв схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Как ты не понимаешь? Если кто-нибудь ткнет в нее пальцем, она погибла.

– С какой стати, – сказала Пенелопа, с трудом расцепив зубы, – если она не леди Уистлдаун!

– А как она это докажет? – парировал Колин, вскочив на ноги. – Достаточно кому-нибудь пустить слух. Сплетни, как ты знаешь, имеют обыкновение жить собственной жизнью.

– Колин, то, что ты говоришь, лишено всякого смысла.

– Нет, если ты пошевелишь мозгами. – Он повернулся к ней лицом, охваченный эмоциями такой силы, что не смог бы отвести от нее взгляда, даже если бы крыша рухнула им на голову. – Представь, если бы я рассказал всем, что соблазнил тебя.

Пенелопа молча ждала, застыв в неподвижности.

– Твоя репутация была бы погублена навеки, – продолжил Колин, опустившись на корточки перед софой, где она сидела, так что их глаза оказались на одном уровне. – И не важно, что мы даже никогда не целовались. Такова сила слова, моя дорогая Пенелопа.

Ее лицо словно застыло. И одновременно разрумянилось.

– Я… я не знаю, что сказать, – сбивчиво произнесла она.

А затем произошла совершенно невероятная вещь. Колин понял, что он тоже не знает, что сказать. Потому что забыл о сплетнях и слухах, о силе слова и прочей чепухе. Единственное, о чем он мог думать, так это о поцелуях…

И о том, что ему хочется поцеловать Пенелопу Федерингтон.

Пенелопу Федерингтон!

Милостивый Боже, это все равно что поцеловать собственную сестру.

Не считая того, что она ему не сестра.

Он украдкой взглянул на Пенелопу; она выглядела необычайно соблазнительно, и он удивился, что не заметил этого сразу, как только вошел.

Нет, определенно он не может относиться к ней как к сестре.

– Колин? – Ее голос был не громче шепота, а в затуманившихся глазах странное выражение. Как это он не замечал раньше, какого они необычного оттенка? Карие с золотистыми ободками вокруг зрачка. Он никогда не встречал ничего подобного, а ведь он видел Пенелопу сотни раз.

Колин резко выпрямился. Наверное, все дело в том, что он привык смотреть на нее сверху вниз. Вот и не разглядел ее глаза. Пенелопа тоже встала. Проклятие!

– Колин, – еле слышно повторила она, – могу я попросить тебя об одолжении?

Была ли то мужская интуиция или разновидность безрассудства, но настойчивый внутренний голос говорил ему, что, чего бы она сейчас ни захотела, это безумная идея.

Однако Колин повел себя как последний идиот: губы его раздвинулись, и он услышал, как голос, чертовски похожий на его собственный, произнес:

– Конечно.

Пенелопа подняла к нему лицо, и на мгновение ему показалось, что она собирается поцеловать его, но затем он понял, что она просто подбирает слова.

– Ты не мог бы… – Она запнулась.

Ну конечно. С чего бы ей целоваться с ним?

– Ты не мог бы… поцеловать меня?

Глава 9

Похоже, каждую неделю в городе происходит событие, которое затмевает все остальные. На этой неделе графиня Маклсфилд устраивает в понедельник грандиозный бал. Хотя леди Маклсфилд не частая гостья в Лондоне, она весьма популярна, как и ее муж, и можно ожидать, что в числе приглашенных будет немало завидных женихов, включая мистера Колина Бриджертона (если, конечно, он не свалится от усталости после четырех дней, проведенных в обществе десяти внуков леди Бриджертон), виконта Барвика и мистера Майкла Анстрадер-Уэдерби.

Автор этих строк осмеливается предположить, что после данной публикации число юных незамужних особ, желающих попасть на бал, значительно возрастет.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 16 апреля 1824 года

– Что? – спросил Колин, опешив.

Румянец Пенелопы стал гуще, чем представлялось возможным.

– Ничего, – пробормотала она, отвернувшись. – Забудь, что я сказала.

«Отличная идея», – подумал Колин.

Но едва он решил, что его мир может вернуться в привычное русло, как Пенелопа стремительно обернулась. В ее глазах сверкал такой огонь, что Колин поразился.

– Нет, я не желаю ничего забывать! – выкрикнула она. – Всю жизнь я только и делала, что старалась забыть то одно, то другое, и никогда не говорила, чего я действительно хочу.

Колин попытался что-то сказать, но его горло перехватило.

– Это ничего не будет значить, – продолжила она. – Обещаю тебе, что я никогда не напомню тебе об этом, но я могу умереть завтра…

– И что?

Она не сводила с него огромных умоляющих глаз… Колин почувствовал, что его решимость тает.

– Мне двадцать восемь, – печально сказала Пенелопа. – Я старая дева, и меня никогда не целовали.

Колин тщетно открывал рот. Еще несколько минут назад он прекрасно артикулировал слова, но сейчас не мог произнести ни звука.

А Пенелопа продолжала говорить, ее щеки восхитительно пламенели, губы двигались так быстро, что Колин не мог не задаваться вопросом, каково это – почувствовать их на своей коже. На шее, плечах и… в других местах:

– Я останусь старой девой и в двадцать девять, – сказала она, – и в тридцать. Я могу завтра умереть и…

– Едва ли, – выговорил он наконец.

– Но я могу! И это убьет меня, потому что…

– Ты уже будешь мертва, – возразил он, отметив, что его голос звучит как-то странно и придушенно.

– Я не хочу умирать, не узнав, что такое поцелуй, – закончила она.

Колин мог назвать сотню причин, почему целовать Пенелопу Федерингтон – безумная идея, и первая из них заключалась в том, что ему этого очень хотелось.

Он открыл рот в надежде, что сможет произнести разумную речь, но ничего, кроме вздоха, не слетело с его губ.

И тут Пенелопа сделала единственное, что могло поколебать его решимость. Она заглянула ему в глаза и произнесла одно простое слово:

– Пожалуйста.

Колин дрогнул. Было что-то необыкновенно трогательное о том, как она смотрела на него, словно и вправду могла умереть, если он не поцелует ее. Не от разбитого сердца, не от смущения – она нуждалась в нем как в глотке воздуха, чтобы дать пищу душе, чтобы заполнить сердце.

Колин не мог припомнить случая, чтобы кто-нибудь нуждался в нем до такой степени.

Это вызвало в нем отклик такой силы, что ослабели колени. Он смотрел на нее и не узнавал в ней девушку, которую знал много лет. Ее лицо сияло. Она превратилась в сирену, в богиню, и Колин поразился, как вышло, что он не замечал этого раньше.

– Колин! – прошептала она.

Он сделал шаг вперед – один короткий шаг, но этого оказалось достаточно, чтобы, когда он приподнял пальцами ее подбородок, ее губы оказались в нескольких дюймах от его рта.

Их дыхание смешалось, воздух стал плотным и горячим. Пенелопа дрожала – Колин чувствовал эту дрожь пальцами, но не был уверен, что не дрожит сам.

Наверное, он должен что-то сказать, что-то беспечное и ироничное, в свойственной ему манере. Что-то вроде «Твое желание для меня закон» или «Каждая женщина заслуживает хотя бы одного поцелуя». Но, глядя в ее глаза, Колин понял, что нет слов выразить эмоции, которые он испытывал в этот момент.

Смесь опьяняющей страсти, жгучей потребности и чистого восторга.

Вот так в самый обычный полдень, в тихой гостиной на Маунт-стрит Колин Бриджертон поцеловал Пенелопу Федерингтон.

И это было восхитительно.

Вначале он лишь слегка коснулся ее губ – не потому, что старался быть нежным, хотя будь Колин в состоянии думать о таких вещах, то постарался бы учесть, что первый поцелуй должен быть трепетным и благоговейным, как представляется девушкам в мечтах, когда они лежат без сна в своих постелях.

Но, по правде говоря, ни о чем таком Колин не думал. Собственно, он вообще ни о чем не думал. Его поцелуй был трепетным и нежным только потому, что он еще не опомнился от изумления. Он знал Пенелопу целую вечность, но никогда даже не думал о том, чтобы коснуться ее губ. А теперь не выпустил бы ее из объятий, даже если бы его пятки поджаривал адский огонь. Невероятно, что это происходит на самом деле – и что ему дьявольски этого хочется!

Это не был поцелуй, порожденный неодолимой страстью или другими столь же сильными эмоциями. Это было медленное соприкосновение губ, осторожное и испытующее, явившееся откровением не только для Пенелопы, но и для Колина.

Он понял, что ничего не знал о поцелуях. По сравнению с тем, что происходило сейчас, все остальное было не более чем движениями губ и языка в сочетании с ничего не значащими словами.

Было что-то необычайно волнующее в том, что он мог одновременно слышать и ощущать ее дыхание, не считая гулких ударов сердца, заставлявших трепетать ее грудь.

Это было нечто большее чем поцелуй.

Его руки, скользившие по спине Пенелопы, напряглись, прижимая ее теснее. Сквозь тонкий муслин платья он чувствовал тепло ее тела и едва уловимую дрожь.

Колин притянул ее ближе, так что их тела соприкоснулись. Он ощущал все изгибы ее стройной фигуры, и это зажгло огонь в его чреслах. Он хотел ее, Господи, как же он хотел ее.

Его губы стали более настойчивыми, а язык усилил натиск, понуждая ее губы раздвинуться. Пенелопа уступила со слабым стоном, и он устремился вперед. Сладковатый вкус лимонада, который она пила, ударил ему в голову, как крепкий бренди, и Колин усомнился, что устоит на ногах.

Медленно, чтобы не спугнуть ее, он прошелся руками по ее телу. Она была мягкой, с роскошными изгибами, как раз такой, какой должна быть в его представлении женщина. Ее бедра были округлыми, талия тонкой, а грудь высокой и упругой. Ему не терпелось ощутить ее тяжесть в своих ладонях, но он заставил свои руки оставаться там, где они находились (на ее аккуратной попке, так что это была не такая уж большая жертва). Помимо того факта, что было бы дурным тоном обнимать девушку благородного происхождения в ее собственной гостиной, Колин опасался, что если он коснется ее груди, то не сможет остановиться.

– Пенелопа, – вымолвил он, наслаждаясь звуком ее имени. Он был пьян от страсти и отчаянно хотел, чтобы она разделяла его чувства. Она не противилась его объятиям, но до сих пор никак не реагировала на происходящее. О, она льнула к нему и открыла рот, приветствуя его вторжение, но ничего не сказала и не проявила никакой инициативы.

И все же учащенное дыхание и гулкое биение сердца говорили о том, что она возбуждена.

Колин отстранился ровно настолько, чтобы приподнять ее подбородок и заглянуть ей в лицо. Веки Пенелопы трепетали, прикрывая затуманенные страстью глаза, полуоткрытые губы припухли от поцелуев.

Она была прекрасна. Так прекрасна, что у Колина захватывало дух. Как он мог не замечать этого раньше?

Неужели мир населен слепцами? Или все они непроходимо тупы?

– Ты тоже можешь поцеловать меня, – прошептал он, прислонившись лбом к ее лбу.

Пенелопа застыла в неподвижности.

– Поцелуй, – вымолвил Колин, легко коснувшись ее губ, – дело обоюдное.

Ее рука шевельнулась у него на спине.

– Что я должна сделать? – прошептала она.

– Что пожелаешь.

Медленно подняв руку к его лицу, она очертила кончиками Пальцев контуры его щеки и подбородка.

– Спасибо, – шепнула она.

Спасибо?

Колин замер.

Он не хотел, чтобы его благодарили за поцелуй. Это порождало в нем чувство вины.

И превращало то, что произошло между ними, в заурядное событие.

Словно это было нечто сделанное из жалости. И хуже всего то, что, случись это несколько месяцев назад, так бы оно и было.

Что он за человек после этого?

– Не стоит благодарности, – ворчливо отозвался Колин, отступив назад.

– Но…

– Я же сказал, не стоит, – резко повторил он, отвернувшись от нее, словно не мог выносить ее вида, хотя правда состояла в том, что он был невыносим самому себе.

И будь он проклят, если понимает почему! Что его гложет? Вина? Из-за того, что он поцеловал Пенелопу? Или из-за того, что ему это так понравилось?

– Колин, – сказала она, – не злись на себя.

– Я не злюсь, – огрызнулся он.

– Я сама попросила тебя. Практически заставила…

Ничего не скажешь, отличный способ польстить мужскому самолюбию!

– Никто меня не заставлял, – отрезал он.

– Нет, конечно, но…

– Ради Бога, Пенелопа, хватит!

Она отпрянула, глядя на него расширившимися глазами.

– Извини, – прошептала она.

Колин бросил взгляд на свои руки. Они дрожали. Он в отчаянии закрыл глаза. Ну почему, почему он был таким ослом?

– Пенелопа… – начал он.

– Все в порядке, – быстро сказала она. – Ты не должен ничего говорить.

– Нет, должен.

– Я предпочла бы, чтобы ты этого не делал.

Теперь Пенелопа являла собой образец достоинства, сцепив перед собой руки и потупив взор. Она явно избегала смотреть на него, что только ухудшило состояние Колина.

Боже, она решила, что он поцеловал ее из жалости!

Впрочем, какая-то частичка его души трусливо хотела, чтобы она так и думала. Может, тогда ему удастся убедить себя, что им и вправду двигало только сострадание и ничто другое.

– Мне пора, – тихо произнес он, но его голос прозвучал неожиданно громко.

Пенелопа молчала, не пытаясь задержать его. Колин повернулся в сторону двери.

– Мне пора, – повторил он, хотя его ноги отказывались сдвинуться с места.

Она кивнула.

– Я… – начал он, а затем, ужаснувшись от слов, чуть не сорвавшихся с его языка, шагнул к двери.

Но Пенелопа окликнула его:

– Что?

Колин растерянно молчал. Не признаваться же в самом деле, что он поцеловал ее не из жалости! Если он скажет это Пенелопе, если поверит в это сам, это будет означать… будет означать…

– Я должен идти, – проговорил он в отчаянии, словно бегство было единственным способом не дать его мыслям устремиться по опасной дорожке. Он быстро преодолел оставшееся расстояние до двери, ежесекундно ожидая, что Пенелопа что-нибудь скажет или окликнет его по имени.

Но она не окликнула.

И Колин ушел.

Никогда еще он не ненавидел себя до такой степени.

Колин пребывал в чрезвычайно скверном настроении еще до того, как на пороге его дома появится лакей с сообщением, что его хочет видеть мать. После этого он совсем пал духом.

Пропади все пропадом! Вызовы к матери всегда сводились к разговорам о женитьбе. А он совершенно не настроен обсуждать это сейчас.

Но Колин любил свою мать и не мог пренебречь ее желаниями. И потому, ворча и проклиная все на свете, он облачился в сюртук и натянул сапоги.

Он жил в Блумсбери, не самом фешенебельном районе Лондона, однако Бедфорд-сквер, где он снял квартиру в небольшом, но элегантном особняке, считался вполне приличным адресом.

Колину нравилось жить здесь, по соседству с врачами, адвокатами и другими людьми, которые занимались более полезными делами, чем посещение вечеринок. Разумеется, он никогда бы не променял свое аристократическое происхождение на профессию – в конце концов, не каждому повезло уродиться Бриджертоном! – но было что-то бодрящее в деловой походке адвокатов, направляющихся на судебное заседание, или докторов, спешащих к своим пациентам.

Можно было бы заложить коляску, которую он всего лишь час назад поставил в конюшню, вернувшись от Федерингтонов. Но Колину хотелось пройтись пешком, не говоря уж о том, что он не спешил предстать перед материнским оком.

Если его мать намерена прочитать ему очередную лекцию о преимуществах брака, сопровождая ее пространными описаниями достоинств всех девиц брачного возраста, имеющихся в Лондоне, ей придется подождать. К дьяволу все это!

Колин закрыл глаза и застонал. Должно быть, его настроение намного хуже, чем ему казалось, если он докатился до проклятий, думая о собственной матери, к которой он питал (как и все Бриджертоны) глубочайшее уважение и привязанность.

И во всем этом виновата Пенелопа.

Нет, Элоиза, поправился он, скрипнув зубами. Если уж кого винить, так это его непредсказуемую сестрицу.

Хотя нет. Колин снова застонал, рухнув в кресло у письменного стола. Вся вина лежит на нем. Если ему сейчас так тошно, что он готов свернуть кому-нибудь шею голыми руками, это его вина и ничья больше.

Ему не следовало целовать Пенелопу. И не важно, что ему хотелось поцеловать ее, пусть даже он не подозревал об этом, пока она не обратилась к нему с просьбой. Все равно ему не следовало этого делать.

Хотя, если подумать, почему, собственно, ему нельзя было целовать Пенелопу?

Колин поднялся из-за письменного стола, подошел к окну и уставился наружу, прислонившись лбом к стеклу. На улице было пустынно, не считая редких прохожих. Судя по их виду, это были рабочие, занятые на строительстве нового музея, сооружавшегося неподалеку. Стройка была шумной, и Колин приложил все усилия, чтобы снять дом подальше от этого места, на Бедфорд-сквер.

Его взгляд обратился на север, где высился памятник Чарлзу Джеймсу Фоксу. Вот образец целеустремленности! Годами он стоял во главе вигов и, если верить некоторым представителям старшего поколения, не всегда пользовался любовью окружающих. Но так ли уж важно быть всеобщим любимцем? Колин начинал серьезно сомневаться в этом. Видит Бог, в свете едва ли найдется более популярная личность, чем он сам, а посмотрите на него сейчас! Раздраженный, недовольный, готовый броситься на каждого, кто пересечет его путь.

Колин вздохнул и выпрямился, оттолкнувшись ладонью от оконного переплета. Ладно, пора идти, особенно если он намерен добираться до Брутон-стрит пешком. Хотя это не так уж и далеко. Не более получаса быстрой ходьбы, даже меньше, если улицы не запружены народом. Конечно, это дольше, чем представители его сословия привыкли проводить на улицах Лондона – не считая походов по магазинам или модного моциона в парке, – но ему необходимо проветрить мозги. И хотя лондонский воздух не назовешь особенно свежим, это лучше, чем ничего.

Но – таково уж было его везение в этот день – когда Колин добрался до пересечения Оксфорд-стрит и Риджент-стрит, по мостовой застучали первые капли дождя. А к тому времени, когда он свернул-с Ганновер-сквер на Сент-Джордж-стрит, дождь припустил не на шутку. Колин находился в двух шагах от Брутон-стрит, и казалось нелепым нанимать экипаж, чтобы проделать в нем остаток пути.

Так что он продолжал шагать вперед.

Однако после первых неприятных минут он начал чувствовать себя на удивление хорошо. Было достаточно тепло, чтобы не промерзнуть до костей, и мощные струи дождя, хлеставшие ему в лицо, воспринимались почти как искупление.

Пожалуй, это как раз то, чего он заслуживает.

Дверь дома распахнулась раньше, чем Колин поднялся по ступенькам. Должно быть, Уикем поджидал его у входа.

– Не желаете вытереть лицо, сэр? – предложил дворецкий, вручив Колину большое льняное полотенце.

Колин взял его, поражаясь, когда Уикем успел запастись полотенцем. Вряд ли он мог знать, что у Колина хватит глупости разгуливать под дождем.

Не в первый раз Колину пришло в голову, что дворецкие, должно быть, обладают сверхъестественными способностями. Наверное, это одно из требований, предъявляемых к их профессии.

Он наспех вытер лицо и волосы полотенцем, к величайшему неодобрению Уикема, который, очевидно, полагал, что Колин удалится в туалетную комнату по меньшей мере на полчаса и, чтобы привести себя в порядок.

– Где мама? – спросил Колин.

Поджав губы, Уикем демонстративно уставился на ноги Колина, вокруг которых образовались две небольшие лужицы.

– В своем кабинете, – отозвался он, – но она беседует с вашей сестрой.

– С которой? – поинтересовался Колин, просияв улыбкой назло Уикему, который явно пытался досадить ему, не упомянув имени сестры.

Как будто достаточно сказать Бриджертону «ваша сестра», чтобы тот понял, о ком идет речь!

– С Франческой.

– Ах да. Кажется, она скоро возвращается в Шотландию?

– Завтра.

Колин вернул полотенце Уикему, который воззрился на него как на большое мохнатое насекомое.

– В таком случае я не стану беспокоить ее. Дайте мне знать, когда она освободится.

Уикем кивнул.

– Вы не хотели бы переодеться, мистер Бриджертон? Полагаю, наверху, в спальне вашего брата Грегори, найдется что-нибудь подходящее.

Колин обнаружил, что улыбается. Грегори заканчивал Кембридж. Он был на одиннадцать лет младше Колина, и не верилось, что они могут носить одежду одного размера. Но видимо, пришло время признать, что его младший брат вырос.

– Отличная идея, – сказал Колин, бросив удрученный взгляд на свой промокший рукав. – Я оставлю свою одежду здесь, чтобы ее высушили и почистили, и заберу в другой раз.

Уикем снова кивнул:

– Как пожелаете. – И исчез в таинственных глубинах коридора.

Перескакивая через две ступеньки, Колин поднялся на второй этаж и зашагал по коридору, оставляя мокрые следы.

Услышав стук открывшейся двери, он обернулся и увидел Элоизу.

Вот уж кого он меньше всего хотел видеть! Элоиза вернула его мысли к утренним событиям, к Пенелопе, к их разговору. И поцелую.

В особенности к поцелую.

Хуже того, к чувству вины, которое он испытал после этого. И которое до сих пор испытывал.

– Колин, – радостно сказала Элоиза, – я и не знала, что ты здесь… Ты что, шел пешком?

Он пожал плечами.

– Я люблю дождь.

Она с любопытством уставилась на него, склонив голову набок, как всегда делала, когда была чем-то озадачена.

– У тебя сегодня какое-то странное настроение.

– Ты что, не видишь, что я насквозь промок?

– Нечего бросаться на меня, – заявила Элоиза, скорчив высокомерную гримаску. – Я не заставляла тебя слоняться по городу под дождем.

– Когда я вышел из дома, никакого дождя не было, – сказал Колин, оправдываясь. В его сестрице было нечто, заставлявшее его чувствовать себя восьмилетним сорванцом.

– Но небо-то наверняка хмурилось, – сказала она. Похоже, в ней самой осталось что-то от восьмилетней девчонки.

– Может, продолжим эту дискуссию, когда я немного обсохну? – осведомился он нарочито терпеливым тоном.

– Конечно, конечно, – отозвалась она с преувеличенной любезностью. – Я подожду тебя здесь.

Колин неспешно переоделся в одежду Грегори, уделив больше внимания своему галстуку, чем когда-либо за последние годы. Наконец, уверенный, что Элоиза уже скрежещет зубами, вернулся в коридор.

– Говорят, ты сегодня виделся с Пенелопой, – сообщила она, не тратя времени на вступление.

Виделся! Если бы только это.

– И кто же это говорит? – осторожно поинтересовался Колин. Он знал, что его сестра дружна с Пенелопой, но вряд ли Пенелопа стала бы откровенничать о том, что произошло между ними.

– Фелисити сказала Гиацинте.

– А Гиацинта рассказала тебе.

– Конечно.

– Нужно что-то делать, – пробормотал Колин, – со всеми этими сплетнями, которые носятся по городу.

– При чем здесь сплетни, Колин? – возразила Элоиза. – Никто не думает, что тебя интересует Пенелопа.

Если бы она говорила о какой-нибудь другой женщине, то сопроводила бы свои слова хитрым взглядом, подразумевавшим: «Или я ошибаюсь?»

Но это была Пенелопа, и даже Элоиза, ее лучшая подруга и защитница, не могла вообразить, что мужчина с репутацией и популярностью Колина может заинтересоваться женщиной с репутацией и популярностью (точнее, отсутствием таковой) Пенелопы.

Настроение Колина из плохого сделалось отвратительным.

– Как бы там ни было, – продолжила Элоиза, совершенно не догадываясь о грозе, назревавшей в ее обычно жизнерадостном брате, – Фелисити сказала Гиацинте, будто Брайерли говорил, что ты приходил к ним с визитом. Интересно, что ты там делал?

– Не твое дело, – отрезал Колин, надеясь, что она удовлетворится таким ответом, но не слишком на это рассчитывая. Однако, будучи оптимистом по натуре, сделал шаг к лестнице.

– Это насчет моего дня рождения, да? – попыталась угадать Элоиза, заступив ему дорогу с такой неожиданной прытью, что его нога уперлась в ее туфельку. Она поморщилась от боли, но Колин не проявил особого сочувствия.

– При чем здесь твой день рождения? – огрызнулся он. – До него еще… – Он осекся. Вот черт! – Одна неделя, – буркнул он.

Элоиза торжествующе улыбнулась. Затем, сообразив, что разговор устремился не в то русло, вернулась к интересующей ее теме.

– Итак, – сказала она, слегка передвинувшись в сторону, чтобы еще больше загородить ему путь, – если вы говорили не о моем дне рождения – а теперь ничто не убедит меня, что вы говорили о нем, – зачем тебе понадобилась Пенелопа?

– Неужели в этом мире нет ничего личного?

– Только не в этой семье.

Колин решил, что самый лучший выход из положения – это принять обычный беспечный вид, даже если он ни в малейшей степени к этому не расположен. Изобразив самую лучезарную из своих улыбок, он склонил голову набок и поинтересовался:

– Слышишь? Кажется, меня зовет мама?

– Никто тебя не зовет, – заявила Элоиза. – И вообще, что с тобой? Ты выглядишь очень странно.

– Со мной все в порядке.

– Ничего подобного. У тебя такой вид, словно ты побывал у дантиста.

Голос Колина понизился до невнятного бормотания:

– Всегда приятно услышать комплимент от члена семьи.

– Где же нам ждать честного беспристрастного мнения, – парировала Элоиза, – как не в собственной семье?

Колин прислонился к стене и сложил руки на груди.

– Я предпочитаю лесть честности.

– Не выдумывай.

Господи, как же у него чешутся руки! В последний раз он отшлепал Элоизу, когда ему было двенадцать. Его выпороли тогда розгами. Это был единственный случай, когда отец поднял на него руку.

– Ладно, – заявил Колин, – мне надоел этот разговор.

– Тебе надоели, – ядовито заметила Элоиза, – мои вопросы о том, зачем тебе понадобилась Пенелопа, но мы оба знаем, что я от тебя не отстану.

И тут Колин понял. Всем своим существом, от макушки до пяток, что его сестра и есть леди Уистлдаун. Все элементы головоломки совпали. В природе не было никого более настырного и упрямого, кто не жалел времени и усилий, чтобы докопаться до сути любой сплетни или намека.

Когда Элоиза чего-то хотела, она не успокаивалась, пока не получала желаемое. Ее не волновали деньги, вещи или другие материальные ценности. Предметом ее вожделения была информация. Ей нравилось все знать, и она не слезала со своей жертвы, пока не выпытывала из нее все, что хотела услышать.

Просто чудо, что ее до сих пор не разоблачили.

– Мне надо поговорить с тобой, – внезапно сказал Колин и, схватив сестру за руку, втащил в ближайшую комнату, которая оказалась ее спальней.

– Колин! – взвизгнула она, безуспешно пытаясь вырваться. – Что ты себе позволяешь?

Колин захлопнул дверь, отпустил руку Элоизы и устремил на нее грозный взгляд, скрестив руки на груди.

– Колин? – повторила она, озадаченно глядя на него.

– Я знаю про твои делишки. – Мои делишки?

И тут, дьявол ее побери, она начала смеяться.

– Элоиза! – загремел Колин. – Я, кажется, с тобой разговариваю!

– С кем же еще, – выдавила она, сгибаясь от хохота.

Колин стиснул зубы, яростно сверкая глазами.

Элоиза попыталась что-то сказать, но не выдержала и снова залилась смехом. Еще немного, мрачно подумал Колин, и ее хватит удар.

– Что, к дьяволу, с тобой происходит? – рявкнул он. Что привело ее в чувство – его тон или богохульство, – Колин не знал, но она мгновенно посерьезнела.

– Господи, – тихо произнесла она, – неужели ты это серьезно?

– А что, разве похоже, что я шучу?

– Нет, – сказала Элоиза. – Хотя вначале мне так показалось. Извини, Колин, но орать и сверкать глазами – совсем не в твоем духе. Ты выглядел почти как Энтони.

Колин никогда еще не был так близок к тому, чтобы убить свою сестру. В ее собственной комнате, в доме их матери.

– Колин? – неуверенно сказала Элоиза, начиная догадываться, что он не просто рассержен, а пребывает в бешенстве.

– Сядь. – Он указал подбородком на стул. – С тобой все в порядке?

– Сядь! – гаркнул Колин.

Элоиза с большой готовностью села.

– Не припомню, когда ты в последний раз повышал голос, – прошептала она.

– А я не могу припомнить, когда у меня были для этого столь веские основания.

– Что случилось?

Она еще спрашивает! Что ж, придется ей убедиться на собственной шкуре, что нет ничего тайного, что не стало бы явным.

– Колин?

– Я знаю, что ты леди Уистддаун.

– Что?

– Бесполезно отрицать. Я видел собственными глазами…

Внезапно вся его злость прошла. Он почувствовал себя старым и усталым.

– Элоиза, у меня есть доказательства.

– Какие? – недоверчиво спросила она. – Какие могут быть доказательства, если это неправда?

Он схватил ее за руку.

– Посмотри на свои пальцы.

Она посмотрела.

– Ну и что?

– Чернила.

Элоиза опешила.

– И поэтому ты решил, что я леди Уистлдаун?

– А что я должен был подумать?

– Что я писала пером.

– Элоиза… – произнес Колин предостерегающим тоном.

– Я не обязана рассказывать тебе, почему у меня пальцы в чернилах.

Колин продолжал сверлить ее глазами.

– Ладно. Хорошо. – Она мятежно скрестила руки на груди. – Я пишу письма.

Он одарил ее полным скептицизма взглядом.

– Но я действительно пишу письма! – воскликнула Элоиза. – Каждый день. Иногда по два письма в день, когда Франческа в Шотландии. Я надежный корреспондент. Тебе следовало бы это знать. Я написала немало писем, адресованных тебе, хотя сомневаюсь, что ты получил хотя бы половину.

– Письма? – произнес он тоном, полным сомнения и… насмешки. – Неужели ты действительно думаешь, что я удовлетворюсь подобным объяснением? Кому, к дьяволу, можно писать столько писем?

Элоиза залилась румянцем.

– Это тебя не касается.

Подобная реакция могла бы заинтриговать Колина, не будь он уверен, что она лжет.

– Ради Бога, Элоиза, – бросил он, – кто поверит, что ты пишешь письма каждый день? Уж точно не я.

Элоиза яростно сверкнула глазами.

– Мне плевать, что ты думаешь, – произнесла она натянутым тоном. – Нет, не плевать. Меня бесит, что ты не веришь мне.

– Ты пока еще ничего не сделала, чтобы я поверил тебе, – устало заметил Колин.

Элоиза встала, подошла к нему и ткнула пальцем ему в грудь.

– Ты мой брат, – свирепо сказала она. – Ты должен верить мне. Безоговорочно. Ты должен любить меня. Без всяких условий. Вот что значит быть одной семьей.

– Элоиза, – произнес Колин не громче вздоха.

– И не пытайся оправдываться.

– Не буду.

– Это еще хуже! – Она шагнула к двери. – Ты должен на коленях молить меня о прощении.

Колин не ожидал, что способен улыбаться, и тем не менее улыбнулся:

– Ну, это уж совсем не в моем духе, ты не находишь?

Элоиза открыла рот, но из ее горла не вырвалось ничего, кроме междометий, произнесенных чрезвычайно раздраженным тоном, после чего она выскочила из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Колин опустился в кресло, гадая, когда же она сообразит, что оставила его в своей собственной спальне.

Пожалуй, ирония – его единственная отдушина в такой вот несчастливый день.

Глава 10

Дорогой читатель!

Я пишу эти слова с печалью на сердце. После одиннадцати лет, посвященных жизнеописанию высшего света, автор этих строк откладывает свое перо.

Хотя вызов леди Данбери, вне всякого сомнения, способствовал моему уходу со сцены, было бы неправильно возлагать всю вину на плечи графини. В последнее время журналистская деятельность перестала приносить мне прежнее удовлетворение, и мои заметки, возможно, стали менее занимательными для читателя.

Что ж, мы все нуждаемся в переменах. Одиннадцать лет – долгий срок.

К тому же автору внушает тревогу вспышка нездорового интереса к его личности, подогретая леди Данбери. Друзья подозревают друг друга, братья сестер, и все это в тщетной надежде разгадать неразрешимую загадку. Более того, увлечение высшего света слежкой становится опасным… На прошлой неделе, как известно, леди Блэквуд повредила лодыжку, а на этой пострадала Гиацинта Бриджертон, получившая травму на субботней вечеринке в лондонском, доме Ривердейлов. (Заметим, кстати, что лорд Ривердейл – племянник леди Данбери.) Мисс Гиацинта, должно быть, заподозрила кого-то из присутствующих и буквально ввалилась в библиотеку, когда дверь, к которой она прижималась ухом, открылась.

Подслушивание под дверями, преследование мальчишек-разносчиков – все это лишь мелочи, достигшие ушей автора! До чего еще способно докатиться лондонское общество! Уверяю вас, дорогой читатель, за одиннадцать лет своей карьеры я никогда не подслушивала и не занималась слежкой. Все сведения, печатавшиеся в этой газете, получены честно, без использования каких-либо средств или уловок, помимо острого зрения и слуха.

Прощай, Лондон! Мне было приятно служить тебе.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 19 апреля 1824 года

Как и следовало ожидать, это известие стало главной темой разговоров на балу у Маклсфилдов.

– Леди Уистлдаун прекращает свою деятельность!

– Я не могу в это поверить!

– Что же я буду читать за завтраком?

– Как же я узнаю, что произошло, если пропущу вечеринку?

– Теперь мы никогда не узнаем, кто она!

– Невероятно!

Одной даме сделалось дурно, и она весьма неизящно рухнула на пол, чуть не разбив себе голову о боковой столик. Очевидно, она не удосужилась прочитать газету утром и услышала шокирующие новости, только явившись на бал. Приведенная в чувство нюхательными солями, она тут же отключилась снова.

– По-моему, она притворяется, – пробормотала Гиацинта Бриджертон, обращаясь к Фелисити Федерингтон. Они стояли в сторонке вместе с Пенелопой и леди Бриджертон, наблюдая за происходящим. Пенелопа явилась на бал в качестве компаньонки Фелисити, поскольку их мать решила остаться дома по причине нездоровья.

– Первый обморок был настоящим, – пояснила Гиацинта. – Это видно хотя бы по тому, как неуклюже она грохнулась. Но это… – Она презрительно поморщилась, сделав жест в сторону распростертой на полу дамы. – Никто не падает в обморок, как в балете. Даже балерины.

Пенелопа, стоявшая рядом с Гиацинтой, поинтересовалась:

– Ты когда-нибудь падала в обморок?

Тем временем злополучная дама, к носу которой снова поднесли нюхательные соли, очнулась, изящно трепеща ресницами.

– Конечно, нет! – гордо отозвалась Гиацинта. – Обмороки – это для сентиментальных дурочек, – добавила она. – И уверяю вас, если бы леди Уистлдаун продолжила свою деятельность, она написала бы то же самое в своей газете.

– Увы, теперь мы этого никогда не проверим, – вздохнула Фелисити.

Леди Бриджертон согласно кивнула.

– Это конец целой эпохи, – сказала она. – Я чувствую себя осиротевшей.

– Ну, пока еще ничего не случилось, – сочла нужным сказать Пенелопа. – В конце концов, мы получили сегодняшнюю газету. Так что нет оснований чувствовать себя осиротевшими.

– Дело в принципе, – возразила леди Бриджертон со вздохом. – Будь это обычный понедельник, я бы знала, что получу очередной номер в среду. А теперь…

Фелисити шмыгнула носом.

– А теперь нам нечего ждать.

Пенелопа недоверчиво взглянула на сестру.

– По-моему, ты несколько драматизируешь ситуацию.

Фелисити возмущенно выпрямилась.

– Я? Драматизирую? – вопросила она тоном, достойным сцены.

Гиацинта сочувственно похлопала подругу по спине.

– Конечно, нет, Фелисити. Я чувствую то же самое.

– Господи, это всего лишь колонка светских сплетен. – Пенелопа обвела взглядом лица своих спутниц, надеясь увидеть на них разумное выражение. Должны же они понимать, что решение леди Уистлдаун завершить свою карьеру – еще не конец света.

– Ты, разумеется, права, – сказала леди Бриджертон, выставив вперед подбородок и поджав губы, что, видимо, должно было демонстрировать здравый смысл. – Спасибо, что напомнила нам об истинной ценности вещей. – Но затем она несколько поникла и добавила: – Хотя, должна признаться, я привыкла к леди Уистлдаун. Кем бы она ни была.

Пенелопа решила, что пора сменить тему.

– А где Элоиза?

– У нее болит голова, – сообщила леди Бриджертон с тревожными морщинками на гладком лбу. – Собственно, она неважно себя чувствует всю последнюю неделю. Я начинаю беспокоиться о ней.

При этих словах Пенелопа, бездумно взиравшая на светильник на дальней стене, переключила все внимание на леди Бриджертон.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Пустяки, – ответила Гиацинта, прежде чем ее мать успела открыть рот. – Элоиза никогда не болеет.

– Именно поэтому я и беспокоюсь, – заметила леди Бриджертон. – И она плохо ест.

– А вот это неправда, – заявила Гиацинта. – Только сегодня днем Уикем отнес ей очень тяжелый поднос. Тосты, яйца и, думаю, я уловила запах свиной отбивной. – Она взглянула с видом превосходства. – А когда Элоиза выставила поднос в коридор, он был совершенно пуст.

Гиацинта Бриджертон, отметила про себя Пенелопа, на редкость наблюдательная девушка.

– Просто она дуется, – продолжила Гиацинта, – после ссоры с Колином.

– Элоиза поссорилась с Колином? – переспросила Пенелопа с недоверием в голосе. – Когда?

– На прошлой неделе, – ответила Гиацинта.

«Когда именно?» – чуть не выкрикнула Пенелопа, но сдержалась. Вряд ли ее поймут, если она начнет настаивать на точной дате. И все же… неужели это случилось в пятницу?

Она никогда не забудет, что удостоилась своего первого – и скорее всего последнего – поцелуя именно в пятницу.

Странно, но Пенелопа всегда запоминала дни недели.

Они встретились с Колином в понедельник.

А поцеловались в пятницу.

Через двенадцать лет.

Пенелопа вздохнула. Право, это кажется таким трогательным.

– Что-нибудь случилось, Пенелопа? – участливо спросила леди Бриджертон, склонив голову набок.

Пенелопа заглянула в ее добрые голубые глаза, и ей вдруг захотелось плакать.

Определенно она стала слишком эмоциональной в последнее время. Готова расплакаться из-за участливого взгляда!

– Нет, – отозвалась она, надеясь, что ее улыбка выглядит искренне. – Просто я беспокоюсь за Элоизу.

Гиацинта пренебрежительно фыркнула.

Пенелопа решила, что с нее достаточно. Все эти Бриджертоны – во всяком случае, двое из них – заставляют ее думать о Колине.

Впрочем, за минувшие три дня не было минуты, чтобы она не думала о нем. Однако наедине с собой она по крайней мере, может вздыхать, стонать и сетовать, сколько ее душе угодно.

Невеселые мысли Пенелопы прервал голос леди Данбери, окликавшей ее по имени.

Куда катится этот мир, если она считает везением то, что она удостоилась внимания самой язвительной особы в Лондоне!

Но благодаря леди Данбери она сможет хоть ненадолго ускользнуть от своих спутниц. К тому же Пенелопа с некоторых пор обнаружила, что испытывает симпатию к старой графине.

– Мисс Федерингтон! Мисс Федерингтон!

Фелисити поспешно спряталась за сестру.

– По-моему, это тебя, – в панике шепнула она.

– Конечно, меня, – отозвалась Пенелопа с некоторым превосходством. – Я считаю леди Данбери своим добрым другом.

Фелисити вытаращила глаза.

– Правда?

– Мисс Федерингтон! – Леди Данбери, добравшись до Пенелопы, стукнула тростью в дюйме от ее ноги. – Успокойтесь, милочка, я имела в виду не вас, – заявила она Фелисити, хотя та никак не отреагировала на ее появление, не считая вежливой улыбки. – А вас, Пенелопа! – Она повернулась к ней.

– Э-э… добрый вечер, леди Данбери! – отозвалась та, не зная, что сказать.

– Я весь вечер вас ищу, – сообщила графиня.

– Неужели? – удивилась Пенелопа.

– Да. Я хотела обсудить с вами последнюю заметку леди Уистлдаун.

– Со мной?

– Да, – буркнула леди Данбери. – Я была бы счастлива обсудить это с кем-нибудь еще, но вряд ли здесь найдется еще хоть один человек с мозгами в голове.

Подавив смешок, Пенелопа указала на своих спутниц.

– Уверяю вас, леди Бриджертон…

Леди Бриджертон яростно затрясла головой.

– Она слишком занята, пытаясь устроить судьбу своих многочисленных отпрысков, – заявила леди Данбери. – Вряд ли это способствует умению вести приличную беседу.

Пенелопа бросила отчаянный взгляд на леди Бриджертон, опасаясь, что та расстроена подобной характеристикой – в конце концов, она действительно приложила немало усилий, пристраивая своих детей. Но леди Бриджертон не только не выглядела расстроенной, она с трудом сдерживала смех.

И потихоньку пятилась, увлекая за собой Гиацинту и Фелисити.

Предательницы!

Впрочем, грех жаловаться. Разве она не хотела отдохнуть от Бриджертонов? Так что все складывается наилучшим образом, хотя ей не доставила особого удовольствия уверенность Фелисити с Гиацинтой, что им удалось перехитрить ее.

– Сбежали, – хмыкнула леди Данбери, – и слава Богу. У этих девчонок ветер в голове.

– Вы ошибаетесь, – сочла своим долгом возразить Пенелопа. – Фелисити и Гиацинта – совсем неглупые девушки.

– Я и не говорила, что они дурочки, – язвительно отозвалась леди Данбери. – Просто с ними не о чем говорить. Ну-ну, не стоит расстраиваться, – добавила она, успокаивающе похлопав Пенелопу по плечу. – Со временем это пройдет. Люди как вино. Хорошее вино с годами становится только лучше.

Пенелопа, разглядывавшая через плечо леди Данбери мужчину, которого она ошибочно приняла за Колина, перевела заинтересованный взгляд на графиню.

– Хорошее вино? – переспросила она.

– Хм. Признаться, я думала, что вы меня не слушаете.

– Разумеется, слушаю, – возразила Пенелопа, подавив улыбку. – Просто я… отвлеклась.

– На поиски этого красавца Бриджертона, полагаю.

Пенелопа ахнула.

– О, не надо так переживать. Это написано у вас на лице. Просто удивительно, как он этого до сих пор не заметил.

– Боюсь, что заметил, – промямлила Пенелопа.

– И ничего не предпринял? Хм. – Леди Данбери нахмурилась, плотно сжав губы. – Что ж, это говорит не в его пользу.

Сердце Пенелопы дрогнуло. Было что-то необычайно милое в уверенности старой дамы, что мужчина, подобный Колину, способен влюбиться в женщину, подобную ей, Пенелопе. А ведь ей, прости Господи, пришлось умолять его о поцелуе! И чем это кончилось? Он ушел разозленный, и они не перемолвились и словом за последующие три дня.

– Плюньте на него, – неожиданно предложила леди Данбери. – Мы найдем вам кого-нибудь другого.

Пенелопа деликатно кашлянула.

– Леди Данбери, вы решили заняться моей судьбой?

Леди просияла, покрывшись лучиками морщинок.

– Разумеется! Удивительно, что вам понадобилось столько времени, чтобы догадаться.

– Но почему? – спросила Пенелопа, искренне озадаченная.

Леди Данбери вздохнула. Вздох не был печальным, скорее мечтательным.

– Вы не возражаете, если мы ненадолго присядем? Мои старые кости уже не те, что раньше.

– Конечно, – поспешно сказала Пенелопа, ужаснувшись, что она даже не подумала о преклонном возрасте леди Данбери, пока они стояли посреди душного бального зала. Но графиня казалась такой энергичной, что невозможно было вообразить ее больной или немощной.

– Сюда, пожалуйста, – сказала она, взяв леди Данбери под руку и направившись к ближайшим стульям. Когда старая леди села, Пенелопа опустилась на соседний стул. – Надеюсь, вам удобно? Может, вы хотите что-нибудь выпить?

Леди Данбери благодарно кивнула. Она казалась такой бледной, что Пенелопа не решилась оставить ее одну, и подозвала лакея, распорядившись принести им два стакана лимонада.

– Я уже не так молода, как когда-то, – заметила леди Данбери, когда лакей устремился к столу с закусками.

– Как и все мы, – отозвалась Пенелопа с добродушной иронией.

Леди Данбери хмыкнула и одарила Пенелопу одобрительным взглядом.

– Чем старше я становлюсь, – сказала она, – тем больше убеждаюсь, что этот мир населен глупцами.

– Вы только сейчас это поняли? – поинтересовалась Пенелопа. Учитывая характер леди Данбери, трудно было представить, что она не пришла к этому выводу много лет назад.

Леди Данбери рассмеялась.

– Порой мне кажется, что я понимала это еще до рождения. Просто теперь я осознала, что пора с этим что-то делать.

– Что вы имеете в виду?

– Я не стала бы беспокоиться по поводу обилия глупцов в этом мире, если бы не такие создания, как вы… – Леди Данбери замолчала и за неимением носового платка промокнула глаза кончиками пальцев. – В общем, мне хотелось бы видеть, что ваша жизнь устроена.

В течение нескольких секунд Пенелопа ошарашенно молчала, уставившись на графиню.

– Леди Данбери, – осторожно сказала она, – я очень ценю ваш порыв… ваше расположение… но вы должны знать, что не несете за меня никакой ответственности.

– Разумеется! – фыркнула леди Данбери. – Не бойтесь, мной движет отнюдь не чувство долга. В противном случае это и вполовину не было бы так забавно.

Пенелопа чувствовала себя настолько глупо, что не придумала ничего лучше, чем признаться:

– Я ничего не понимаю…

Леди Данбери подождала, пока лакей вернется с лимонадом, и заговорила, только сделав несколько глотков.

– Вы мне нравитесь, мисс Федерингтон. Что не так уж часто бывает. Все очень просто. Я хочу, чтобы вы были счастливы.

– Но я счастлива, – возразила Пенелопа скорее машинально, чем по какой-либо иной причине.

Леди Данбери высокомерно выгнула бровь – выражение, которое она довела до совершенства.

– Вы уверены? – осведомилась она.

Пенелопа задумалась. В чем она уверена, так это в том, что не чувствует себя несчастной. У нее замечательные друзья, младшая сестра, с которой они очень близки, и, хотя у нее нет такого взаимопонимания с матерью и старшими сестрами, она их любит. И они платят ей тем же.

Не такая уж плохая участь. Возможно, ей не хватает драматизма и волнений, но она довольна своей жизнью.

Но довольство и счастье – совсем не одно и то же. Пенелопа ощутила острый укол в сердце. Пожалуй, она не может утвердительно ответить на вопрос леди Данбери.

– У меня четверо детей, – сказала та. – Все они давно выросли и обзавелись семьями. Я даже женила своего племянника, которого, кстати сказать, – она склонилась ближе и закончила шепотом, словно сообщала большой секрет, – любила больше собственных детей.

У леди Данбери был такой лукавый вид, что Пенелопа не могла не улыбнуться.

– Вы удивитесь, – продолжила старая графиня, – но я обожаю совать нос в чужие дела.

Пенелопа постаралась не рассмеяться при этом заявлении.

–. И поскольку я оказалась нынче не у дел, – леди Данбери развела руками, – мне хотелось бы устроить счастье еще одно го человека, прежде чем я покину этот мир.

– Не говорите так, леди Данбери. – Пенелопа порывисто сжала ее руку. – Вы еще переживете нас всех.

– Глупости, – проворчала та, но не сделала попытки отмять свою руку. – Я не собираюсь убиваться по этому поводу, – добавила она. – Но я реалистка. И, прожив на этом свете семьдесят с хвостиком лет, понимаю, что у меня осталось не так уж много времени.

Пенелопа надеялась, что сможет встретить собственную старость с таким же достоинством и самообладанием.

– Вы похожи на меня, мисс Федерингтон. Не боитесь говорить то, что думаете.

Пенелопа изумленно уставилась на графиню. За последние одиннадцать лет она ни разу не высказала собственного мнения. Конечно, в кругу близких людей она чувствовала себя достаточно свободно, чтобы болтать, о чем вздумается, но стоило ей оказаться в светском окружении, как ее язык словно прилипал к гортани.

Пенелопа вспомнила бал-маскарад, где она однажды побывала. Вообще-то она посетила много маскарадов, но этот был особенным. Она выбрала себе костюм – платье, стилизованное под семнадцатый век, – в котором чувствовала себя совершенно неузнаваемой. Возможно, благодаря маске, полностью скрывавшей лицо.

Избавившись от бремени быть Пенелопой Федерингтон, она неожиданно почувствовала себя другим человеком. Причем ей не приходилось притворяться, скорее ее истинная сущность, скрытая от малознакомых людей, наконец-то вырвалась на волю.

Пенелопа смеялась, шутила, даже кокетничала.

И дала себе клятву, что останется самой собой, когда появится на следующем балу в обычном вечернем наряде без маски.

Но этого не случилось. Прибыв на бал, Пенелопа снова обнаружила, что стоит на периферии зала, кивая и вежливо улыбаясь, всеми забытая и никому не нужная.

Казалось, сам факт, что она была Пенелопой Федерингтон, обрекал ее на подобную участь. Ее образ сложился много лет назад, во время ужасного первого сезона, на котором настояла ее мать, несмотря на мольбы Пенелопы отложить ее дебют в свете. Толстая, неуклюжая, безвкусно одетая. И не важно, что она похудела, научилась грациозно двигаться и перестала одеваться в желтое и оранжевое. В глазах лондонского высшего света она навсегда осталась все той же прежней Пенелопой Федерингтон.

Впрочем, ее собственное поведение только способствовало этому. Воистину образовался порочный круг. Каждый раз, когда Пенелопа появлялась в бальном зале, заполненном давно знакомыми людьми, она замыкалась, превращаясь в робкую, неуклюжую девушку давно минувших лет, а не в уверенную в себе молодую женщину, которой она стала.

– Мисс Федерингтон? – окликнула ее леди Данбери на удивление мягким тоном. – Что-нибудь случилось?

Пенелопе понадобилось несколько секунд, чтобы обрести голос.

– Не думаю, что я умею высказывать собственные мысли, – сказала она наконец, подняв глаза на леди Данбери. – В сущности, я даже не знаю, о чем разговаривать с людьми.

– Предположим, со мной вы никогда не лезли в карман за словом.

– Вы не такая, как другие.

Леди Данбери откинула назад голову и расхохоталась.

– Ну, это еще мягко сказано… Ах, Пенелопа – надеюсь, вы не возражаете, что я зову вас по имени, – если вы можете свободно разговаривать со мной, значит, можете с каждым. Да половина взрослых мужчин в этом зале разбежится и попрячется по углам при одном только моем приближении.

– Просто они не знают вас, – возразила Пенелопа.

– И вас тоже, – с нажимом произнесла леди Данбери.

– Пожалуй, – согласилась Пенелопа с безнадежными нотками в голосе.

– Я могла бы сказать: тем хуже для них, – заметила леди Данбери, – но это не более чем красивая фраза. Ибо, сколько бы я ни называла наших общих знакомых болванами и олухами – а это случается довольно часто, – среди них есть вполне приличные люди, и просто преступление, что никто из них не удосужился узнать вас по-настоящему. Я… хм… Интересно, что происходит?

Пенелопа выпрямилась и огляделась.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, хотя было ясно, что вокруг что-то затевается. Люди перешептывались, указывая на небольшой помост, где сидели музыканты.

– Эй, вы! – Леди Данбери ткнула тростью в бедро джентльмена, имевшего несчастье оказаться поблизости. – Что происходит?

– Крессида Тумбли хочет сделать заявление, – отозвался тот и поспешно отступил в сторону, видимо, чтобы избежать дальнейшего соприкосновения с тростью леди Данбери.

– Терпеть не могу Крессиду Тумбли, – пробормотала Пенелопа.

Леди Данбери подавила смешок.

– Ну вот, а еще утверждали, что никогда не говорите, что у вас на уме. Но вы меня заинтриговали. Чем она вам так досадила?

Пенелопа пожала плечами.

– Своим отношением ко мне.

Леди Данбери понимающе кивнула:

– У каждого тирана имеется своя излюбленная жертва.

– Сейчас уже лучше, – сказала Пенелопа. – Но когда мы обе… когда она была еще Крессидой Купер, она не упускала случая помучить меня. А люди… – Она покачала головой. – В общем, не важно.

– Ну нет, – возразила леди Данбери. – Продолжайте, раз уж начали.

Пенелопа вздохнула.

– Да ничего особенного. Просто я заметила, что люди не склонны, бросаться на выручку. Крессида была довольно популярна – по крайней мере, в определенном кругу – и, можно сказать, держала в страхе остальных девушек нашего возраста. Никто не осмеливался дать ей отпор. Почти никто.

Это уточнение не прошло не замеченным для леди Данбери. Она улыбнулась.

– И кто же был вашим защитником?

– Их было несколько, – сказала Пенелопа. – Бриджертоны всегда приходили мне на помощь. Энтони Бриджертон однажды даже одернул Крессиду при всех и повел меня к столу. – Голос Пенелопы зазвенел от волнения. – Но лучше бы он этого не делал. Обед был официальный, и предполагалось, что он будет сопровождать какую-то маркизу. – Она вздохнула, заново переживая драгоценные мгновения. – Это было чудесно.

– Похоже, он хороший человек, этот Энтони Бриджертон.

Пенелопа кивнула.

– Его жена призналась мне, что именно тогда она влюбилась в него. Когда увидела его в роли моего спасителя.

Леди Данбери улыбнулась.

– А другой мистер Бриджертон когда-нибудь бросался к вам на помощь?

– Вы имеете в виду Колина? – уточнила Пенелопа и, не дожидаясь кивка леди Данбери, продолжила: – Конечно, хотя без такого драматического эффекта. Но должна признаться, как ни приятно пользоваться поддержкой Бриджертонов…

– Что? – спросила леди Данбери.

Пенелопа снова вздохнула.

– Я предпочла бы, чтобы им не приходилось защищать меня так часто. Нужно защищаться самой. Или хотя бы вести себя таким образом, чтобы не нуждаться в защите.

Леди Данбери похлопала ее по руке.

– Думаю, вы способны на большее, чем вам кажется. А что касается КрессидыТумбли… – Леди Данбери поморщилась. – Она получила то, что заслуживает, если вас интересует мое мнение. Хотя, – резко добавила она, – люди интересуются моим мнением гораздо реже, чем следует.

Пенелопа не смогла сдержать смешок.

– Взгляните на нее, – продолжила леди Данбери. – Вдова, у которой нет денег даже на то, чтобы скрасить свое существование. Этот старый распутник Хорас Тумбли, за которого она выскочила замуж, одурачил всех, изображая из себя богача. И теперь у нее не осталось ничего, кроме поблекшей красоты.

Честность заставила Пенелопу сказать:

– Она все еще довольно привлекательна.

– Хм. Если вам нравятся развязные женщины. – Глаза леди Данбери сузились. – Эта особа просто обожает быть на виду.

Пенелопа взглянула в сторону помоста, где стояла Крессида, терпеливо дожидаясь, пока наступит тишина.

– Интересно, что она собирается сказать?

– Ничего такого, что могло бы заинтересовать меня, – отрезала леди Данбери. – Я… О! – Она осеклась, изогнув губы в престранной усмешке – лукавой и вместе с тем сердитой.

– В чем дело? – спросила Пенелопа. Изогнув шею, она попыталась проследить за взглядом леди Данбери, но джентльмен с довольно плотной фигурой закрыл ей обзор.

– Сюда направляется ваш мистер Бриджертон, – сообщила леди Данбери. – С очень решительным видом.

Пенелопа стремительно обернулась назад.

– Ради Бога, дорогая, не оборачивайтесь! – воскликнула леди Данбери, ткнув ее локтем. – Он сразу поймет, что вы к нему неравнодушны.

– Вряд ли он в этом сомневается, – промямлила Пенелопа.

Колин остановился перед ними, стройный и красивый, словно божество, решившее осчастливить своим присутствием землю.

– Леди Данбери, – учтиво произнес он, отвесив изысканный поклон. – Мисс Федерингтон.

– Мистер Бриджертон, – отозвалась леди Данбери, – приятно вас видеть.

Колин перевел взгляд на Пенелопу.

– Мистер Бриджертон, – вымолвила она, не зная, что еще сказать. Что вообще можно сказать мужчине, с которым ты недавно целовалась? У нее нет опыта в этой области. Не говоря уж о том, как они расстались.

– Я надеялся… – начал Колин, затем помедлил, бросив взгляд на помост. – На что это вы все смотрите?

– Крессида Тумбли собирается сделать какое-то заявление, – сообщила леди Данбери.

На лице Колина отразилось раздражение.

– Сомневаюсь, что она способна сказать хоть что-нибудь, что я хотел бы услышать, – пробормотал он.

Пенелопа не могла не улыбнуться. Крессида Тумбли считалась заметной фигурой в обществе, по крайней мере, в те годы, когда она была юной и незамужней, но Бриджертоны никогда не жаловали ее, и этот факт неизменно поднимал Пенелопе настроение.

В этот момент раздался звук трубы. Все притихли и повернулись к графу Маклсфилду, который появился на помосте рядом с Крессидой и казался несколько смущенным от всеобщего внимания.

Пенелопа улыбнулась. Поговаривали, будто граф был ужасным волокитой, но теперь заделался ученым, обожавшим свой дом и семью. Впрочем, он все еще оставался достаточно привлекательным, чтобы нравиться женщинам, почти как Колин.

Но только почти. Возможно, ее мнение предвзято, но трудно представить себе мужчину, который обладал бы таким же неотразимым магнетизмом, как Колин, особенно когда он улыбался.

– Добрый вечер, – громко произнес граф.

– И вам добрый вечер! – откликнулся нетрезвый голос из толпы.

Граф добродушно кивнул и улыбнулся.

– Моя уважаемая гостья, – он сделал жест в сторону Крессиды, – хотела бы сделать объявление. Так что, если позволите, я предоставлю слово леди Тумбли.

Крессида шагнула вперед и, удостоив толпу поистине королевским кивком, подождала, пока смолк ропот, пронесшийся по залу.

– Леди и джентльмены, – произнесла она в полной тишине, – благодарю вас за то, что прервали празднество, чтобы уделить мне внимание.

– Хватить тянуть! – крикнул кто-то, возможно, тот же подгулявший гость, который приветствовал графа.

Крессида пропустила эту реплику мимо ушей.

– Я пришла к заключению, что не моху больше продолжать обман, который руководил моей жизнью последние одиннадцать лет.

Зал взорвался гулом голосов и снова затих. Каждый догадывался, что она собирается сказать, и вместе с тем не мог поверить, что это правда.

– Поэтому, – продолжила Крессида, повысив голос, – я решила открыть свой секрет… Я леди Уистлдаун.

Глава 11

Колин не мог припомнить случая, чтобы он входил в бальный зал с такой опаской.

Последние несколько дней были не самыми лучшими в его жизни. Он пребывал в плохом настроении, которое усугублялось тем фактом, что он был известен своим добродушием, а значит, каждый считал своим долгом отметить его мрачность.

Нет ничего хуже, чем, будучи в скверном настроении, постоянно слышать вопросы вроде: «Что это ты такой мрачный?»

Домашние отстали от него только после того, как он чуть ли не зарычал на Гиацинту, когда та попросила его сопроводить ее в театр на следующей неделе.

Колин даже не подозревал, что способен на такое.

Теперь придется извиниться перед Гиацинтой, что само по себе испытание, поскольку Гиацинта просто не способна вежливо принять извинения – по крайней мере, от своих братьев.

Впрочем, это наименьшая из его проблем. Колин застонал. Его сестра не единственная, перед кем он должен извиниться.

Вот почему сердце его билось так часто и неровно, когда он вошел в бальный зал Маклсфилдов. Пенелопа должна быть здесь. Она всегда посещала подобные приемы, хотя теперь ей часто приходилось выступать в роли компаньонки собственной сестры.

Было что-то унизительное в том, чтобы нервничать перед встречей с Пенелопой. Это же… Пенелопа. Казалось, она всегда была где-то рядом, вежливо улыбаясь на краю бального зала. Он привык воспринимать ее как должное. Некоторые вещи не меняются, и Пенелопа – одна из них.

Не считая того, что она изменилась.

Колин не знал, когда это случилось и заметил ли кто-нибудь, кроме него, эту метаморфозу, но Пенелопа Федерингтон больше не была той женщиной, которую он знал.

А может, это он изменился.

Что еще хуже, поскольку в этом случае Пенелопа всегда была интересной, очаровательной и желанной, а он был слишком незрелым, чтобы это заметить.

Нет уж, лучше считать, что это Пенелопа изменилась. Колин никогда не был поклонником самобичевания.

В любом случае ему необходимо извиниться и нужно сделать это не откладывая. Он должен извиниться за поцелуй, поскольку она леди, а он все-таки джентльмен. И за его безобразное поведение потом – хотя бы потому, что так принято.

…Стоя рядом с Пенелопой и размышляя о своем отношении к ней, Колин вдруг перестал видеть и слышать все вокруг. Он словно грезил наяву и очнулся только тогда, когда услышал громкие, произнесенные Крессидой слова: «…леди Уистлдаун», и затем дружный изумленный вздох собравшихся.

Он увидел, как все принялись возбужденно перешептываться, словно застигли кого-то в весьма неприличном и компрометирующем положении.

– В чем дело? – спросил Колин, повернувшись к Пенелопе, побледневшей как полотно. – Что она сказала?

Но Пенелопа потрясенно молчала.

Колин взглянул на леди Данбери, однако не дождался ответа. Старая леди сидела, прижав ладонь к губам с таким видом, словно сейчас упадет в обморок.

Что само по себе было тревожным сигналом. Колин готов был поспорить на крупную сумму, что леди Данбери ни разу не падала в обморок за все свои семьдесят два года.

– В чем дело? – требовательно спросил он, надеясь, что хоть одна из дам выйдет из столбняка.

– Не может быть, – прошептала наконец графиня непослушными губами. – Я не могу в это поверить.

– Во что?

Леди Данбери ткнула дрожащим пальцем в Крессиду.

– Эта особа не может быть леди Уистлдаун.

Колин повернулся к Крессиде, затем взглянул на леди Данбери, затем снова на Крессиду, после чего повернулся к Пенелопе.

– Она леди Уистлдаун? – изумленно произнес он.

– Так она, во всяком случае, утверждает, – отозвалась леди Данбери с явным сомнением на лице.

Колин склонялся к тому, чтобы согласиться с графиней. Крессида Тумбли была последним человеком, кого он мог представить в роли леди Уистлдаун. Он не собирался отрицать, что она довольно умна и изобретательна, но ей не хватало интеллекта, а все ее остроумие сводилось к каверзным шуткам над теми, кто не мог постоять за себя. Леди Уистлдаун обладала разящим чувством юмора, но, за исключением язвительных замечаний по поводу манеры одеваться той или иной особы, она никогда не выбирала предметом своих нападок наименее удачливых членов общества.

Оглядываясь назад, Колин не мог не признать, что леди Уистлдаун неплохо разбиралась в людях и воздавала им по заслугам.

– Я не верю в это, – повторила леди Данбери, презрительно фыркнув. – Если бы я могла вообразить такой финал, то никогда бы не затеяла эту дьявольскую игру.

– Ужасно, – прошептала Пенелопа.

Ее дрожащий голос обеспокоил Колина.

– Ты в порядке? – спросил он.

Пенелопа покачала головой:

– Я бы не сказала. Признаться, я чувствую себя больной.

– Хочешь уйти?

Она снова покачала головой.

– Нет, просто посижу здесь, если ты не возражаешь.

– Конечно, – кивнул Колин, не сводя с Пенелопы обеспокоенного взгляда. Она была очень бледной.

– Чтоб ей пусто было! – выругалась леди Данбери, застав Колина врасплох, но когда она и в самом деле вспомнила дьявола, он всерьез обеспокоился, что земная ось изменила свое, положение.

– Леди Данбери? – ахнул он.

– Она идет сюда, – пробормотала графиня, дернув подбородком вправо. – Похоже, я попалась.

Колин взглянул в указанном направлении. Крессида протискивалась через толпу с явным намерением, предстать перед леди Данбери и потребовать свою награду, игнорируя все попытки окружающих засыпать ее вопросами. Она явно наслаждалась достигнутым эффектом, что было неудивительно – Крессида всегда расцветала от внимания. Однако это не умаляло ее решимости добраться до леди Данбери.

– Боюсь, вам теперь не отвертеться, – сказал Колин графине.

– Знаю, – буркнула она. – Я годами старалась избегать ее, но мне этого никогда не удавалось. Кажется, я переоценила свои умственные способности. – Она покачала головой с гримасой отвращения. – Мне казалось, будет ужасно забавно попытаться выследить леди Уистлдаун.

– Вообще-то это было забавно, – возразил Колин не слишком искренне.

Леди Данбери ткнула тростью ему в ногу.

– Не вижу ничего забавного, глупый вы мальчишка. Посмотрите, чем все кончилось. – Она махнула тростью в сторону Крессиды, которая неотвратимо приближалась. – Я и подумать не могла, что мне придется иметь дело с подобной особой.

– Леди Данбери, – сказала Крессида, остановившись перед ними. – Как я рада вас видеть.

Леди Данбери никогда не отличалась любезными манерами, но она превзошла себя, опустив всякое подобие на приветствие.

– Полагаю, – отрывисто произнесла она, – вы явились за деньгами.

Крессида кокетливо склонила голову набок.

– Вы обещали вручить тысячу фунтов тому, кто снимет маску с леди Уистлдаун. – Она пожала плечами, подняв руки с притворным смирением. – Но вы не говорили, что леди Уистлдаун не вправе снять маску сама.

Леди Данбери поднялась на ноги, презрительно сузив глаза.

– Я вам не верю.

Колину нравилось думать, что он никогда не теряет присутствия духа, но даже он не сдержал потрясенного возгласа.

В голубых глазах Крессиды сверкнула ярость, но она быстро овладела собой.

– Я бы удивилась, если бы вы не проявили определенного скептицизма, леди Данбери. В конце концов, вы никогда не отличались доверчивостью и мягким нравом.

Леди Данбери улыбнулась – во всяком случае, ее губы слегка изогнулись.

– Я готова считать это комплиментом, – сказала она, – если вы не станете утверждать обратное.

Колин наблюдал за этим поединком с интересом и нарастающей тревогой. Внезапно леди Данбери повернулась к Пенелопе, которая поднялась на ноги вслед за ней.

– Что скажете, мисс Федерингтон? – осведомилась леди Данбери.

Пенелопа вздрогнула, словно очнувшись.

– Что… прошу прощения? – сбивчиво произнесла она.

– Как вы считаете? – настаивала леди Данбери. – Леди Тумбли – действительно леди Уистлдаун?

– Я… не уверена, что могу судить…

– Да полно вам, мисс Федерингтон, – нетерпеливо сказала леди Данбери, глядя на Пенелопу с выражением, граничащим с отчаянием. – Наверняка у вас есть мнение по этому поводу.

Колин невольно шагнул вперед. Леди Данбери не имеет права разговаривать с Пенелопой таким тоном. Более того, ему не понравилось выражение лица Пенелопы, затравленное, как у лисы, преследуемой охотниками. В ее глазах застыло паническое выражение, которого он никогда прежде не видел.

Ему приходилось видеть Пенелопу смущенной, обиженной, но никогда в состоянии паники. Она подшучивала над своей непопулярностью и, возможно, желала бы чуть больше внимания со стороны общества. Но подобное внимание, когда все глазели на нее и ловили каждое слово, привело ее в ужас.

– Мисс Федерингтон, – галантно сказал Колин, подойдя к ней, – вы неважно выглядите. Может, вы хотели бы уйти?

– О да, – вымолвила она, вскинув на него глаза.

И тут произошло нечто странное: Пенелопа внезапно преобразилась.

Колин не знал, как описать то, что произошло, но прямо у него на глазах, стоя в бальном зале Маклсфилдов, Пенелопа Федерингтон вдруг превратилась в какую-то другую женщину.

Спина ее выпрямилась, и он мог поклясться, что ощутил жар, исходивший от ее тела.

– Хотя нет. Мне нужно кое-что сказать.

Леди Данбери улыбнулась.

Пенелопа посмотрела на старую графиню и сказала:

– Я не думаю, что она леди Уистлдаун. По-моему, она лжет.

Колин инстинктивно притянул Пенелопу чуть ближе к себе.

– Мне всегда нравилась леди Уистлдаун, – произнесла Пенелопа, вздернув подбородок и глядя на Крессиду в упор. – И мое сердце разобьется, если она окажется кем-то вроде леди Тумбли.

Колин взял ее руку и слегка сжал. Он просто не мог удержаться.

– Отлично сказано, мисс Федерингтон! – восхищенно воскликнула леди Данбери, захлопав в ладоши. – В точности мои мысли, но я не смогла найти нужных слов. – Она улыбнулась, повернувшись к Колину: – На редкость умная девушка, если вас интересует мое мнение.

– Знаю, – отозвался Колин, ощущая странную гордость.

– В отличие от большинства присутствующих, – заметила графиня, понизив голос, так что ее мог слышать только Колин.

– Знаю, – повторил он, улыбнувшись. Его забавляло поведение леди Данбери, которая явно пыталась вывести из себя Крессиду, не выносившую, когда на нее не обращают внимания.

– Я не потерплю оскорблений от… этого ничтожества! – взорвалась Крессида, одарив Пенелопу испепеляющим взглядом, и прошипела: – Я требую, чтобы вы извинились.

Пенелопа медленно кивнула.

– Это ваше право, – с достоинством отозвалась она, но более ничего не добавила.

Крессида явно хотела продолжить дискуссию (и возможно, с применением насилия), но сдержалась, видимо, сообразив, что Пенелопа находится среди друзей. Она всегда славилась своим самообладанием, и Колин не удивился, когда она взяла себя в руки и повернулась к леди Данбери.

– Так как же насчет тысячи фунтов?

Леди Данбери смерила ее долгим взглядом, затем повернулась к Колину и поинтересовалась:

– А как по-вашему, мистер Бриджертон? Леди Тумбли говорит правду?

Колин иронически улыбнулся. Последнее, что ему нужно, так это оказаться втянутым в этот скандал.

– Вы вряд ли всерьез полагаете, что я стану вмешиваться.

– Вы мудрый человек, мистер Бриджертон, – одобрительно заметила леди Данбери.

Колин скромно кивнул и тут же дерзко добавил:

– И горжусь этим. В конце концов, не каждый день человек удостаивается похвалы леди Данбери!

Большинство оценок старой графини носило исключительно отрицательный характер.

Крессида даже не пыталась взывать к его сочувствию. Она была не глупа и за долгие годы, проведенные в свете, усвоила, что Колин недолюбливает ее и вряд ли падет жертвой ее чар. Вместо этого она устремила взгляд на леди Данбери и осведомилась спокойным тоном:

– Что же нам теперь делать, миледи?

Леди Данбери поджала губы, так что они почти исчезли.

– Мне требуются доказательства.

Крессида искусно разыграла недоумение:

– Простите, не понимаю?

– Доказательства! – Трость графини стукнулась об пол с внушительной силой. – Что здесь непонятного? Я не собираюсь вручать вам такую сумму без всяких доказательств.

– Тысяча фунтов не такая уж большая сумма, – заметила Крессида раздраженным тоном.

Глаза леди Данбери сузились.

– Почему же в таком случае вам так хочется получить ее?

Крессида промолчала, но, казалось, все в ней напряглось до предела. Все знали, что муж оставил ее в тяжелом финансовом положении, но впервые ей намекнули об этом в лицо.

– Представьте мне доказательства, – сказала леди Данбери, – и вы получите деньги.

– Вы хотите сказать, – произнесла Крессида ровным тоном, – что мое слово ничего не значит?

Несмотря на неприязнь, Колин не мог не восхититься ее умением владеть собой.

– Именно это я и сказала, – отрезала леди Данбери. – Боже правый, вряд ли можно дожить до моих лет, не получив права высказывать каждому то, что пожелаешь.

Колину показалось, что Пенелопа ахнула, но, бросив на нее взгляд, он обнаружил, что она жадно наблюдает за перепилкой. Ее карие глаза сияли, а на лицо вернулись краски, исчезнувшие, когда Крессида сделала свое заявление. Судя по ее виду, она была крайне заинтригована происходящим.

– Отлично, – уронила Крессида с каменным лицом. – Через две недели я представлю вам доказательства.

– Какие именно? – вырвалось у Колина, прежде чем он успел спохватиться. Дьявол бы побрал его длинный язык! Ему вряд ли нужно было ввязываться в эту историю.

Крессида повернулась к нему. Ее лицо было на удивление безмятежным, учитывая оскорбление, только что нанесенное ей леди Данбери в присутствии множества свидетелей.

– Узнаете в свое время, – высокомерно отозвалась она и протянула руку, ожидая, что один из ее поклонников примет ее.

Поразительно, но рядом с ней тут же оказался молодой человек (влюбленный олух, судя по его виду), как будто она создала его из воздуха мановением руки. Спустя мгновение парочка исчезла.

– Н-да, – сказала леди Данбери, нарушив затянувшееся молчание. – Это было не слишком приятно.

– Мне она никогда не нравилась, – заметил Колин, ни к кому не обращаясь. Вокруг них собралась небольшая толпа, и его слова могли слышать не только Пенелопа с леди Данбери, но ему было наплевать.

– Колин!

Обернувшись, он увидел Гиацинту, которая прорвалась сквозь толпу, таща за собой Фелисити.

– Что она сказала? – спросила Гиацинта, запыхавшись. – Тут такая давка, что мы все пропустили.

– Она сказала именно то, что и следовало ожидать, – ответил Колин.

Гиацинта скорчила гримасу.

– От мужчин никогда не услышишь толковых ответов. Я хочу знать все дословно.

– Все-таки странно, – задумчиво произнесла Пенелопа.

Что-то в ее тоне привлекло внимание собравшихся, и все притихли, устремив на нее вопросительные взгляды.

– Продолжайте, – велела леди Данбери. – Мы вас слушаем.

Колин полагал, что подобное требование приведет Пенелопу в смущение, но спокойная уверенность в себе, которую она недавно продемонстрировала, все еще была при ней, о чем свидетельствовала ее горделивая осанка.

– Зачем кому-то признаваться в том, что она леди Уистлдаун? – осведомилась она, обведя всех взглядом.

– Из-за денег, конечно, – сказала Гиацинта.

Пенелопа покачала головой.

– Да, но леди Уистлдаун должна быть довольно состоятельной особой. Мы все годами платили ей деньги.

– Клянусь Богом, она права! – воскликнула леди Данбери.

– Возможно, Крессиде просто не хватает внимания, – предположил Колин. Не такая уж невероятная гипотеза. Большую часть своей взрослой жизни Крессида делала все возможное, чтобы оказаться в центре внимания.

– Я думала об этом, – призналась Пенелопа, – но разве такого внимания она жаждет? Леди Уистлдаун оскорбила немало людей за все эти годы.

– Ну, это еще как посмотреть, – пошутил Колин. Затем, когда стало очевидно, что его реплика нуждается в пояснении, добавил: – Полагаю, вы все заметили, что леди Уистлдаун не оскорбила никого, кто того не заслуживал?

Пенелопа деликатно кашлянула.

– Меня она неоднократно сравнивала с перезрелым плодом цитрусовых.

Колин небрежно отмахнулся!

– О, я не имел в виду ее пассажи по поводу одежды.

Пенелопа не стала спорить и, смерив Колина ироническим взглядом, повернулась к леди Данбери.

– У леди Уистлдаун нет причин признаваться. А у Крессиды, очевидно, есть.

Леди Данбери просияла, однако в следующее мгновение ее лицо приняло озабоченное выражение.

– Полагаю, мне придется предоставить ей две недели на поиски «доказательств». Честная игра, ну и все такое.

– Лично мне было бы очень интересно взглянуть, с чем она явится, – вставила Гиацинта и добавила, обращаясь к Пенелопе: – А знаешь, ты ужасно умная.

Пенелопа скромно потупилась, залившись румянцем.

– Нам пора домой, Фелисити, – сказала она, повернувшись к сестре.

– Так рано? – жалобно протянула та, и Колин с ужасом обнаружил, что его губы произнесли те же слова.

– Мама хотела, чтобы мы вернулись пораньше, – сказала Пенелопа.

Фелисити искренне, изумилась:

– Правда?

– Да, – решительно произнесла Пенелопа. – И потом, я неважно себя чувствую.

Фелисити мрачно кивнула:

– Ладно, я скажу лакею, чтобы он распорядился подать нашу карету.

– Нет, ты останешься здесь, – возразила Пенелопа. – Я сама позабочусь о карете.

– Я займусь этим, – объявил Колин. – Право, зачем нужны джентльмены, если дамы все будут делать сами?

А затем, прежде чем он сообразил, что облегчает отъезд Пенелопы, она отбыла со сцены, лишив его возможности извиниться.

Одного этого было достаточно, чтобы считать вечер неудачным, но, положа руку на сердце, Колин так не думал.

В конце концов, он целых пять минут держал ее за руку.

Глава 12

Только проснувшись на следующее утро, Колин осознал, что так и не извинился перед Пенелопой. Строго говоря, в этом уже не было необходимости. Хотя они практически не разговаривали на балу у Маклсфилдов, между ними, казалось, возникло молчаливое взаимопонимание. И все же Колин знал, что будет чувствовать себя не в своей тарелке, пока не произнесет слова извинения.

Этого требуют приличия.

Он же джентльмен, в конце концов.

И потом, это неплохой повод навестить сегодня Пенелопу.

Позавтракав с семьей на Брутон-стрит, Колин забрался и свою карету, собираясь по пути домой заехать к Федерингтонам на Маунт-стрит, благо их дом находился недалеко от особняка его матери.

Откинувшись на подушки, он рассеянно смотрел в окошко кареты. Это был один из тех редких дней, когда все радует глаз. Ярко светило солнце, Колин только что отлично позавтракал и ощущал прилив бодрости…

Воистину жизнь прекрасна.

И скоро он увидит Пенелопу.

Почему эта мысль доставляет ему такое удовольствие, Колин предпочитал не задумываться. Он просто наслаждался погожим деньком, солнцем, воздухом и даже видом аккуратных домов на Маунт-стрит, мимо которых проезжал. В них не было ничего особенного, но в такое великолепное утро даже узкие, прижатые друг к другу здания из серого камня выглядели необычайно мило.

Колин остановил экипаж и уже собрался подняться с сиденья, когда его внимание привлекло какое-то движение.

Пенелопа!

Она стояла на углу Маунт-стрит – достаточно далеко от собственного дома – и собиралась сесть в наемную карету.

Интересно.

Колин нахмурился, мысленно хлопнув себя по лбу. О чем он только думает? Это было бы интересно, будь она, скажем, мужчиной. Или если бы экипаж, в который она только что забралась, был каретой Федерингтонов, а не какой-то облезлой колымагой.

Но это Пенелопа, которая определенно не является мужчиной, и тем не менее она села в наемный экипаж, направляясь, по всей вероятности, в совершенно неподходящее место, ибо в противном случае она поехала бы в карете Федерингтонов. Либо в сопровождении сестры, горничной, да кого угодно, но только, дьявол побери, не сама по себе.

Нет, это совсем неинтересно. Это идиотизм!

– Дурочка, – пробормотал Колин, выпрыгнув из своей кареты с намерением ринуться к наемному экипажу, распахнуть дверцу и вытащить ее наружу. Но как только его ноги ступили на мостовую, его поразило все то же безумие, которое вставляло его бродить по свету.

Любопытство.

Колин выругался себе под нос, проклиная собственную глупость. Все это так не похоже на Пенелопу… Зачем ей понадобилось удирать из дома? Он просто обязан выяснить, куда она направляется.

В результате, вместо того чтобы вбить немного здравого смысла в ее голову, Колин велел своему кучеру следовать за наемным экипажем, и они покатили на север по направлению к оживленной Оксфорд-стрит, где Пенелопа, решил Колин, наверняка займется покупками. Мало ли почему она не воспользовалась каретой Федерингтонов. Возможно, та сломалась или захромала лошадь. А может, Пенелопа решила купить кому-нибудь из домочадцев подарок и хочет, чтобы это был сюрприз.

Хотя нет. Пенелопа никогда бы не отправилась за покупками одна. Она взяла бы с собой горничную либо кого-нибудь из своих сестер. Или его сестер. Прогуливаться в одиночестве по Оксфорд-стрит значило бы напрашиваться на сплетни. Леди Уистлдаун не преминула бы высказаться по этому поводу и очередной заметке.

Колин вздохнул. Трудно представить себе жизнь без «Светских новостей». Он даже не понимал, насколько привык просматривать газету за завтраком, когда бывал в Лондоне.

Кстати, к вопросу о леди Уистлдаун… Теперь он более чем когда-либо уверен, что это Элоиза. В сущности, он отправился завтракать на Брутон-стрит с твердым намерением расспросить свою сестрицу, но ему сообщили, что она все еще чувствует себя слишком плохо, чтобы завтракать с семьей.

От внимания Колина, однако, не ускользнул увесистый поднос с едой, который отнесли наверх, в комнату Элоизы. Чем бы ни болела его сестра, это не отражалось на ее аппетите.

Колин не стал говорить о своих подозрениях за завтраком. Зачем? Он не видел причин огорчать свою мать, которая наверняка придет в ужас от подобной идеи. И все же трудно поварить, что Элоиза, чья страсть ко всяческим тайнам могла соперничать только с ее восторгом от их раскрытия, упустила возможность посплетничать о заявлении Крессиды Тумбли, сделанном накануне.

Если только она не леди Уистлдаун. И как таковая сидит в своей комнате, обдумывая следующий шаг.

Все сходится. Это было бы печально, если бы Колин не испытывал некую смесь торжества и возбуждения, выведя ее на чистую воду.

Проехав немного, Колин высунул голову наружу, чтобы убедиться, что его кучер не потерял Пенелопу из виду. Большинство наемных экипажей выглядело одинаково, и ему оставалось только надеяться, что он следует за тем из них, который наняла Пенелопа. Приглядевшись, он вдруг понял, что они проехали гораздо больше, чем ему казалось. Собственно, в данный момент они проезжали Сохо, приближаясь к Тоттнем-Корт-роуд, что означало…

Боже милостивый, неужели Пенелопа направляется к нему домой? Отсюда до Бедфорд-сквер рукой подать.

Колин ощутил восторженный трепет, ибо не мог вообразить, зачем еще она явилась в эту часть города, как не для того, чтобы повидаться с ним. Что еще может делать женщина, подобная Пенелопе, в Блумсбери? Вряд ли ее мать позволила бы ей общаться с людьми, зарабатывающими себе на жизнь. А соседи Колина, хоть и вполне респектабельные, не принадлежали к аристократии или даже к дворянству. Все они каждый день отправлялись на работу, чтобы заняться медицинской или адвокатской практикой…

Колин нахмурился, заметив, что они миновали Тоттнем-Корт-роуд. Куда, к дьяволу, ее понесло? Может, кучер плохо знает город и решил воспользоваться Блумсбери-стрит, чтобы попасть на Бедфорд-сквер, хотя это совсем не в той стороне…

Он услышал очень странный звук и понял, что это скрежет его собственных зубов. Они благополучно миновали Блумсбери-стрит и теперь направлялись в Хай-Холборн.

Вот дьявол, они уже почти добрались до Сити. Что, ради всего святого, могло понадобиться Пенелопе в Сити? Это не место для женщины. Проклятие, он и сам здесь практически не бывает. Мир высшего света лежит к западу отсюда, в Мейфэре, с его роскошными особняками. А не здесь, в Сити, среди извилистых средневековых улочек, в опасной близости от обитателей Ист-Энда.

Удивление Колина возрастало все больше по мере того, как они продвигались все дальше и дальше, пока он не сообразил, что они свернули на Шу-лейн. Колин высунулся в окно. Он был здесь однажды в возрасте девяти лет, когда учитель потащил его с Бенедиктом на экскурсию, чтобы показать место, где начался Великий лондонский пожар в 1666 году. Колин помнил смутное разочарование, которое он ощутил, узнав, что виновником оказался булочник, не загасивший угли. Пожар подобного масштаба должен был начаться с поджога или чего-нибудь не менее интригующего.

Впрочем, тот пожар не шел ни в какое сравнение с чувствами, клокотавшими в его груди. Пенелопе придется придумать дьявольски вескую причину для посещения этого места без сопровождающих! Собственно, ей вообще не следует разгуливать по городу в одиночестве, не говоря уже о Сити.

И тут, когда Колин окончательно убедился, что она собирается ехать без остановки до самого Дувра, экипажи пересекли Флит-стрит и остановились. Колин замер, наблюдая за Пенелопой, хотя каждая клеточка его тела буквально требовала, чтобы он выскочил из кареты и связал ее по рукам и ногам прямо здесь, не сходя с места.

Назовите это интуицией или безумием, но Колин точно знал, что если он обнаружит перед ней свое присутствие сей час, он никогда не узнает истинную причину, которая привела Пенелопу сюда, на Флит-стрит.

Когда она удалилась достаточно далеко, чтобы он мог вы браться из кареты незамеченным, Колин спрыгнул на землю и последовал за ней по направлению к церкви, напоминавшей ему свадебный торт.

– Дьявол, – пробормотал он, ничуть не смущенный близостью святого места, – неужели она не могла выбрать другое время, чтобы помолиться?

Пенелопа исчезла в церкви, и он быстро зашагал следом, помедлив только у церковного порога. Как бы не спугнуть се раньше времени! Вначале он должен выяснить, что именно она здесь делает. Несмотря на ироничную реплику, брошенную им ранее, Колин ни секунды не верил, что у Пенелопы вдруг по явилась потребность посещать церковь посреди недели.

Он осторожно проскользнул внутрь, стараясь ступать как можно тише. Пенелопа шла по центральному проходу, посту кивая рукой по спинкам скамей, словно…

Считала ряды?

Колин нахмурился, не отводя от нее взгляда. Добравшись до нужной скамьи, Пенелопа проследовала до середины ряда и села. Некоторое время она не шевелилась, затем извлекла из своей сумочки конверт. Голова ее повернулась влево, затем вправо, и Колин живо представил себе ее лицо с карими глазами, стрельнувшими в обе стороны, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Колин, притаившийся в полумраке у задней стены, был недосягаем для ее взгляда. Она явно старалась вести себя как можно тише и незаметнее и не решилась обернуться, чтобы посмотреть, нет ли кого сзади.

Позади скамей имелись небольшие карманы, предназначенные для библий и молитвенников, и Колин имел возможность пронаблюдать, как Пенелопа украдкой сунула свой конверт в один из них. Затем встала и двинулась к центральному проходу.

И тут Колин сделал свой ход.

Выступив из тени, он целеустремленно зашагал ей навстречу, испытывая мрачное удовлетворение от выражения ужаса, появившегося на лице Пенелопы при виде его.

– Кол… Кол… – выдохнула она.

– Колин, – подсказал он, схватив ее за локоть. Его хватка была достаточно свободной, чтобы Пенелопа не испытывала неудобств, но вместе с тем твердой, чтобы исключить всякую мысль о побеге.

У Пенелопы хватило ума даже не пытаться вырваться. Но, как умная девушка, она попробовала изобразить невинность.

– Колин! – наконец выдавила она. – Какая… какая…

– Неожиданность?

Она судорожно сглотнула.

– Да.

– Могу себе представить.

Ее взгляд метнулся к двери, к нефу– куда угодно, только не в сторону скамьи, где она спрятала конверт.

– Я ни разу не видела тебя здесь раньше.

– Я никогда здесь не был.

Губы Пенелопы шевельнулись несколько раз, прежде чем она снова заговорила:

– Вообще-то ты оказался здесь очень кстати, потому что… э-э… Тебе известна история прихода церкви Святой Бригитты?

Колин приподнял бровь.

– Полагаю, так называется это место?

Пенелопа явно попыталась улыбнуться, но это больше походило на идиотскую гримасу с растянутыми губами. В обычной ситуации это позабавило бы Колина, но он слишком злился на нее за наплевательское отношение к собственной безопасности.

Но более всего его бесило, что она что-то скрывает.

Конечно, у всех есть свои секреты. И нельзя винить человека в том, что он пытается их сохранить. Но вопреки всякой логике Колину была невыносима мысль, что у Пенелопы есть какая-то тайная жизнь. В его представлении она всегда была открытой книгой.

И вот оказывается, что он ее не знал.

– Да, – наконец ответила она забавно высоким голосом. – Это одна из церквей, построенных Реном[3] после лондонского пожара. Они разбросаны по всему Сити, но это моя любимая. Мне очень нравится колокольня. Тебе не кажется, что она напоминает свадебный торт?

Пенелопа так и сыпала словами – верный признак того, что человек что-то скрывает. Это было очевидно с самого начала, но несвойственная ей болтливость наводила на мысль, что она скрывает нечто весьма серьезное.

Колин выдержал долгую паузу только для того, чтобы помучить Пенелопу.

– И поэтому ты считаешь, – поинтересовался он вместо ответа, – что я оказался здесь очень кстати?

Она растерянно молчала.

– Из-за свадебного торта? – подсказал он.

– О! – Пенелопа залилась виноватым румянцем. – Нет! Вовсе нет! Просто… Я хотела сказать, что это церковь для писателей. И издателей. Хотя насчет издателей я не уверена.

Она явно пыталась выкрутиться. Колин видел это по ее глазам, по лицу, потому, как она нервно теребила пальцы. Она так старалась, что он не стал перебивать ее и ограничился скептическим взглядом.

– Зато насчет писателей это точно, – закончила Пенелопа. И затем ликующим тоном добавила: – То есть для тебя. Ты же писатель!

– Ты хочешь сказать, что это моя церковь?

– Э-э… – Она отвела взгляд. – Да.

– Отлично.

Пенелопа удивленно уставилась на него.

– Правда?

– О да, – вкрадчиво произнес он.

Взгляд Пенелопы метнулся к скамье, где она спрятала конверт. До сих пор она отлично держалась, отвлекая его внимание от свидетельства ее преступления. Колин даже испытал нечто вроде гордости, наблюдая за ней.

– Моя церковь, – повторил он. – Замечательная идея.

Глаза Пенелопы испуганно округлились.

– Боюсь, я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

Колин постучал пальцем по подбородку, изобразив задумчивость.

– Кажется, у меня возникло желание помолиться.

– Помолиться? – слабо переспросила она.

– Ты против?

– Нет… но…

– Что? – осведомился Колин, начиная получать от происходящего какое-то извращенное удовольствие. Он никогда не был злобным, мрачным типом. Видимо, потому, что не знал, как много теряет. Было довольно приятно наблюдать, как она ежится под его взглядом. – Пенелопа? – окликнул он. – Ты хотела что-то сказать?

Она нервно сглотнула.

– Нет.

– Прекрасно. – Колин вкрадчиво улыбнулся. – В таком случае мне потребуется несколько мгновений.

– Зачем?

Он шагнул вправо, пытаясь обойти ее.

– Хочу воспользоваться моментом.

Она шагнула влево, загораживая ему путь.

– В каком смысле?

Колин склонил голову набок в притворном недоумении.

– Я в церкви и хотел бы помолиться. Вполне понятное желание.

Пенелопа потерянно улыбнулась, но ее челюсти так напряглись, что Колин готов был поспорить, что ее зубы сотрутся в порошок, если она продолжит в том же духе еще несколько минут.

– Я не подозревала, что ты такой набожный, – сказала она.

– Я вовсе не набожный. – Он дождался, пока до нее дойдет смысл его слов, и добавил: – Я хочу помолиться за тебя.

– За меня? – изумилась Пенелопа. – Почему?

– Потому, – провозгласил Колин, невольно повысив голос, – что к тому времени, когда я закончу, только молитва сможет спасти тебя!

С этими словами он отодвинул ее в сторону и решительно направился к скамье, где она спрятала конверт.

– Колин! – крикнула Пенелопа, ринувшись за ним. – Постой!

Колин извлек конверт, вложенный в молитвенник, но даже не взглянул на него.

– Может, объяснишь, что это такое? – требовательно произнес он. – Пока я не посмотрел сам?

– Нет. – Голос Пенелопы дрогнул. Выражение ее глаз разрывало ему сердце.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Пожалуйста, отдай его мне. – А затем, не дождавшись от Колина ничего, кроме сердитого взгляда, прошептала: – Это секрет.

– Секрет, стоящий твоего благополучия? – грозно осведомился он. – Твоей жизни?

– О чем ты говоришь?

– Ты хоть представляешь, насколько опасно женщине разгуливать здесь одной?

Вместо ответа Пенелопа протянула руку к конверту.

– Колин, пожалуйста.

Внезапно Колина охватила такая безумная ярость, что он не узнал самого себя. Он никогда не думал, что способен на подобные эмоции.

Но самое невероятное, что в такое состояние его привела Пенелопа. Что такого она сделала? Проехалась по Лондону без сопровождения? Возмутительное безрассудство! Но его раздражение по этому поводу не шло ни в какое сравнение с гневом, который он ощутил, когда узнал, что у нее есть секреты.

Его поведение совершенно неоправданно. Он не вправе ожидать, что Пенелопа станет делиться с ним своими секретами. Они не имеют обязательств друг перед другом, их ничто не связывает, кроме приятельских отношений и одного, хоть и весьма волнующего, поцелуя. Определенно, он не стал бы показывать ей свои путевые заметки, если бы она не наткнулась на них сама.

– Колин, – прошептала Пенелопа. – Пожалуйста… не делай этого.

Она читала его личный дневник. Почему он не должен читать ее письмо? Может, у нее есть любовник? И вся эта чушь относительно того, что ее никогда не целовали, – действительно чушь?

Боже правый, неужели этот огонь, сжигающий его внутренности… ревность?

– Колин, – снова сказала Пенелопа и накрыла ладонью его руку, пытаясь остановить его. Не силой, разумеется, она никогда бы не справилась с ним, а самим жестом.

Но Колин не мог остановиться. Он чувствовал, что скорее умрет, чем отдаст ей это письмо нераспечатанным.

Он надорвал конверт и вытащил свернутый листок.

Пенелопа издала приглушенный возглас и выбежала из церкви.

Колин пробежал глазами текст.

И рухнул на скамью, бледный и потрясенный.

– О Боже! – прошептал он. – Боже.

К тому времени, когда Пенелопа добралась до наружных ступеней церкви Святой Бригитты, она была в истерике. Во всяком случае, в состоянии, очень близком к истерике. Горло ее горело, дыхание прерывалось, глаза обжигали слезы, а сердце…

Сердце, казалось, готово было выскочить из груди, если такое вообще возможно.

Как он мог так поступить? Едва ли он оказался здесь случайно. Наверняка следил за ней. Но зачем? Чего он надеялся этим добиться? С какой стати…

Пенелопа вдруг выпрямилась и лихорадочно огляделась.

– О Господи! – громко простонала она, не заботясь, что ее могут услышать. Наемный экипаж исчез, хотя она велела кучеру подождать, предупредив, что вернется через минуту.

И виноват в этом не кто иной, как Колин. Если бы он не задержал её, экипаж бы не уехал и она не застряла бы на крыльце церкви Святой Бригитты посередине лондонского Сити – так далеко от ее дома в Мейфэре, что с таким же успехом она могла бы находиться во Франции. Прохожие глазели на нее, и в любую минуту она могла подвергнуться нападению. Чего еще ожидать благородной девице, оказавшейся одной в Сити, не говоря уж о том, что она явно пребывает на грани нервного срыва?

Ну почему, почему она была настолько глупа, чтобы считать его совершенством? Она провела полжизни, обожая человека, которого даже не было в природе. Потому что Колин, которого она знала – вернее, полагала, что знает, – никогда не существовал. И она совсем не уверена, что ей нравится тот, кем он оказался на самом деле. Мужчина, которого она так преданно любила все эти годы, никогда бы не поступил подобным образом. Он не стал бы выслеживать ее… Ну, может, и стал бы, но лишь для того, чтобы убедиться в ее безопасности. Однако он никогда бы не набросился на нее с такой злобой и уж точно не стал бы читать чужую корреспонденцию.

Правда, она прочитала две странички из его дневника, но они же не были в запечатанном конверте!

Пенелопа опустилась на ступеньки церкви, ощущая прохладный камень сквозь ткань платья. Пожалуй, ей ничего не остается, кроме как сидеть здесь, дожидаясь Колина. Надо быть полной дурой, чтобы добираться до дома пешком, да еще в одиночестве. Конечно, можно попытаться нанять экипаж на Флит-стрит, но что, если они все заняты? И потом, какой смысл убегать от Колина? Он знает, где она живет, и ей не удастся избежать встречи с ним, если только она не сбежит на Оркнейские острова.

Она вздохнула. Пожалуй, Колин отыщет ее и там, учитывая, что он бывалый путешественник. К тому же ей вовсе не хочется на эти самые острова.

Пенелопа всхлипнула. Похоже, ей начинает отказывать здравый смысл. Иначе откуда эти навязчивые мысли об Оркнейских островах?

Ее печальные размышления прервал голос Колина, резкий и холодный.

– Вставай, – уронил он.

Пенелопа подчинилась. Не потому, что это прозвучало как приказ, и не потому, что она боялась Колина (так она себе, во всяком случае, сказала). Просто она не могла до бесконечности сидеть на ступенях церкви Святой Бригитты, и, хотя она предпочла бы не видеть Колина ближайшие шесть месяцев, у нее не было другого безопасного способа попасть домой.

Колин дернул головой в сторону своей кареты.

– Садись.

Пенелопа забралась внутрь и услышала, как Колин назвал кучеру ее адрес и велел ехать «окружным путем».

О Боже!

Они проехали в молчании добрых тридцать секунд, прежде чем он сунул ей листок бумаги, который был вложен в конверт, оставленный ею в церкви.

– Полагаю, это твое, – сказал он.

Пенелопа судорожно сглотнула, уставившись на строчки, которые помнила наизусть. Она столько раз писала и переписывала их прошлой ночью, что сомневалась, что они когда-нибудь сотрутся из ее памяти.

Нет ничего, что я презирала бы больше, чем привычку джентльменов снисходительно похлопывать дам по руке, приговаривая: «Женщина всегда вправе передумать». И поскольку я убеждена, что слова не должны расходиться с делом, я всегда старалась быть последовательной и честной в своих решениях и поступках.

Вот почему, любезный читатель, я нисколько не лукавила, когда писала о завершении своей деятельности 19 апреля. Однако в силу событий, от меня не зависящих (и вопреки моему желанию), я вынуждена взяться за перо еще один, последний раз.

Леди и джентльмены, позвольте заверить вас, что автор этих строк не леди Крессида Тумбли, Она не более чем ловкая самозванка, и мое сердце разобьется, если подобная особа присвоит себе мои многолетние труды.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 21 апреля 1824 года

Пенелопа медленно сложила листок, пытаясь овладеть собой и собраться с мыслями. Что, скажите на милость, полагается говорить в подобных ситуациях? Она попыталась улыбнуться и, стараясь не встречаться с ним взглядом, произнесла неуверенным голосом:

– Ты догадывался?

Колин молчал, и Пенелопе пришлось взглянуть на него, о чем она тут же пожалела. Он был совершенно не похож на себя. Беззаботная улыбка, неизменно игравшая на губах Колина, веселые искорки, всегда мерцавшие в его зеленых глазах, – все это исчезло.

Мужчина, которого она знала, которого так долго любила, превратился в незнакомца.

– Видимо, это надо понимать как «нет», – тихо произнесла она.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю? – поинтересовался Колин. Его голос прозвучал неожиданно громко на фоне ритмичного постукивания лошадиных копыт.

Пенелопа открыла рот, чтобы сказать «нет», но одного взгляда на его лицо хватило, чтобы понять, что от нее не ждут ответа.

– Пытаюсь решить, что именно меня больше всего бесит в тебе, – продолжил он. – Поскольку таких вещей много – я бы даже сказал, очень много, – мне чрезвычайно трудно сосредоточиться на одной.

Пенелопа чуть было не предложила начать с главного – с ее обмана, но по здравом размышлении решила, что сейчас как раз тот случай, когда лучше попридержать язык.

– Прежде всего, – сказал Колин, неправдоподобно ровным тоном, наводившим на мысль, что он прилагает титанические усилия, чтобы сдержать гнев (что само по себе внушало тревогу, поскольку Пенелопа никогда не думала, что он обладает таким темпераментом), – я не могу поверить, что ты настолько глупа, чтобы отправиться в Сити в одиночку. Да еще в наемном экипаже!

– Ну, едва ли я могла отправиться куда-либо в одиночку в собственной карете, – заметила Пенелопа, прежде чем вспомнила о своем решении хранить молчание.

Колин слегка повернул голову. Пенелопа не представляла, что это значит, но вряд ли что-нибудь хорошее, особенно если учесть, как напряглась его шея.

– Прошу прощения? – произнес он голосом, в котором пугающим образом сочетались шелк и сталь.

Ну теперь-то она должна ответить, не так ли?

– Э-э… ничего, – промямлила она, надеясь, что некоторая неопределенность сгладит впечатление от ее ответа. – Просто мне не позволяют ездить по городу без сопровождения.

– Мне это отлично известно, – отрезал Колин. – И для этого есть весьма веские причины.

– Поэтому, – продолжила Пенелопа, решив не обращать внимания на его последнюю реплику, – я не могла воспользоваться нашей каретой, чтобы отправиться по своим делам. Ни один из наших кучеров не согласился бы отвезти меня.

– Что говорит об их исключительной мудрости и здравом смысле, – резко бросил он.

Пенелопа промолчала.

– Ты хоть представляешь, что могло случиться с тобой? – мрачно осведомился Колин, начиная терять свое напускное самообладание.

– Э-э… весьма приблизительно, – отозвалась она с некоторой заминкой. – Я бывала здесь раньше и…

– Что? – Он схватил ее за локоть, причинив боль. – Что ты сказала?

Повторять сказанное было опасно, и Пенелопа просто сверлила его взглядом, надеясь пробиться сквозь гневную пелену этих глаз к тому Колину, которого она знала и так нежно любила.

– Только в экстренных случаях, когда мне нужно было передать издателю срочное послание, – объяснила она. – Я отправляла зашифрованное сообщение, чтобы он забрал записку в условленном месте.

– Кстати, к вопросу о записке, – буркнул Колин, выхватив сложенный листок из ее рук. – Что, к дьяволу, это значит?

Пенелопа в замешательстве уставилась на него.

– По-моему, это очевидно. Я…

– О да, конечно. Ты, будучи леди Уистлдаун, наверное, неплохо посмеялась надо мной, когда я утверждал, будто это Элоиза. – Выражение, с которым Колин произнес эти слова, чуть не разбило ей сердце.

– Нет! – воскликнула Пенелопа. – Нет, Колин! Я никогда бы не стала смеяться над тобой.

Но по его лицу было видно, что он ей не верит. В глазах Колина светился стыд, выражение, которого она никогда раньше не видела и не предполагала увидеть. Он же Бриджертон! Всеобщий любимец, неотразимый и уверенный в себе. Ничто не могло привести его в смущение. Никто не мог унизить его.

Очевидно, кроме нее.

– Я не могла сказать правду, – прошептала Пенелопа, отчаянно желая, чтобы это ужасное выражение исчезло из его глаз. – Ты же понимаешь, что это было невозможно.

Колин выдержал долгую мучительную паузу, а затем, словно она ничего не говорила и не пыталась ничего объяснить, поднял уличающий листок и яростно потряс им в воздухе, не обратив внимания на ее испуганный возглас.

– Это глупо, – заявил он. – Ты что, совсем лишилась рассудка?

– Что ты имеешь в виду?

– У тебя есть отличный выход. Надо только воспользоваться им. Крессида Тумбли жаждет принять на себя весь позор.

Внезапно он схватил ее за плечи и так крепко стиснул, что она едва могла дышать.

– Почему ты не хочешь оставить все как есть? – страстно произнес он, сверкая глазами. Пенелопа никогда не видела, чтобы Колин проявлял такие сильные эмоции, и ее сердце разрывалось от мысли, что они вызваны гневом на нее.

– Я не могу этого допустить, – прошептала она. – Я не могу позволить, чтобы она выдавала себя за меня.

Глава 13

– Но почему?

С минуту Пенелопа только молча взирала на него.

– Потому что… – Она замолчала, не представляя, как объяснить, что она чувствует. Ее сердце разрывается, ее самый ужасный – и самый восхитительный – секрет раскрыт, а он полагает, что у нее хватит присутствия духа, чтобы связно изложить свои мысли?

– Я понимаю, что она, возможно, самая редкостная стерва…

Пенелопа ахнула.

– …из всех, что рождались в Англии, по крайней мере, в этом поколении, но ради Бога, Пенелопа, – Колин запустил пятерню в свои волосы и вперил в нее жесткий взгляд, – если она готова взять на себя всю вину…

– Честь, – перебила его Пенелопа натянутым тоном.

– Вину, – повторил он. – Ты хоть подумала, что произойдет, если все узнают, кто ты на самом деле?

Уголки ее губ напряглись от нетерпения… и раздражения, вызванного, его снисходительным тоном.

– У меня было почти одиннадцать лет для размышлений на эту тему.

Его глаза сузились.

– Ты, кажется, иронизируешь?

– Вовсе нет, – отрезала она. – Неужели ты полагаешь, что за эти годы я ни разу не задумалась, что будет, если меня разоблачат? Я была бы идиоткой, если бы не переживала по этому поводу.

Колин схватил ее за плечи и тряхнул, хотя карету и так подбрасывало на неровном булыжнике.

– Ты погибнешь, Пенелопа. Погибнешь! Ты понимаешь, что я говорю?

– Если и не понимала, – отозвалась она, – то, уверяю тебя, поняла после твоих пространных рассуждений на эту тему, когда ты решил, будто леди Уистлдаун – это Элоиза.

Колин недовольно нахмурился: не слишком приятно, когда тебя тыкают носом в твои ошибки.

– С тобой перестанут разговаривать, – настаивал он. – Тебя подвергнут остракизму…

– А со мной и так не разговаривали, – резко бросила она. – Меня попросту не замечали. Как, по-твоему, я сумела продержаться так долго? Я была невидимкой, Калин. Никто меня не видел, никто не говорил со мной. Я могла стоять рядом, все слышать, и никто этого даже не замечал.

– Это неправда, – возразил Колин, пряча глаза.

– Правда, и ты это прекрасно знаешь. Просто не хочешь признавать, – она ткнула пальцем ему в плечо, – потому что чувствуешь себя виноватым.

– Ничего подобного!

– О, ради Бога, – презрительно фыркнула она. – Все, что ты делаешь, ты делаешь из чувства вины.

– Пен…

– По крайней мере, то, что касается меня, – уточнила Пенелопа. Ее дыхание участилось, кожа горела, даже душа, казалось, была охвачена огнем. – Думаешь, я не знаю, что твои родные испытывают ко мне жалость? Думаешь, от моего внимания ускользнуло, что ты и твои братья считаете своим долгом пригласить меня танцевать, стоит нам оказаться на одной и той же вечеринке?

– Это обычная любезность, – возразил он, скрипнув зубами. – И потом, ты нам нравишься.

– Фелисити вам тоже нравится, но что-то я не видела, чтобы ты танцевал с ней каждый раз, когда ваши пути пересекаются.

Колин довольно неожиданно отпустил ее плечи и скрестил руки на груди.

– Просто ты мне больше нравишься.

Пенелопа смутилась и замолчала, потеряв нить разговора. Вот что значит вовремя сделать комплимент! Ничто не могло обезоружить ее больше.

– И, – продолжил Колин, выгнув бровь, – ты не ответила на главный вопрос.

– Какой?

– Насчет того, что леди Уистлдаун погубит тебя!

– Тебя послушать, – пробормотала она, – так это не я, а кто-то другой.

– Извини, но мне пока еще трудно совместить в своем сознании женщину, которую я вижу перед собой, с таинственной особой, пописывающей статейки для бульварного листка.

– Колин!

– Я тебя оскорбил? – поинтересовался он издевательским тоном.

– Да! Я немало потрудилась над этими статьями. – Пенелопа сжала кулаки, смяв тонкую ткань своего бледно-зеленого утреннего платья. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не взорваться от избытка нервной энергии, бурлившей в ее жилах. Единственной альтернативой было скрестить руки на груди, но ей не хотелось уподобляться ребенку, повторяя любимый жест Колина.

– Я и не думал принижать твои достижения, – заметил он снисходительным тоном.

– Но ты это сделал, – огрызнулась она.

– Нет.

– Тогда что, по-твоему, ты делаешь?

– Веду себя как взрослый человек! – нетерпеливо отозвался Колин. – Пора отвечать за свои поступки.

– И ты еще смеешь говорить о взрослом поведении! – взорвалась Пенелопа. – Человек, который бегает от малейшего намека на ответственность.

– И что, к дьяволу, это должно означать? – осведомился он.

– По-моему, это очевидно.

Колин откинул назад голову, устремив на нее оценивающий взгляд.

– Не могу поверить, что ты говоришь со мной в таком тоне.

– Не можешь поверить, что я это делаю, – поинтересовалась Пенелопа, – или что у меня хватило на это смелости?

Он не ответил, явно озадаченный такой постановкой вопроса.

– Я способна на большее, чем тебе казалось, Колин, – сказала она. И уже тише добавила: – И чем думала я сама.

Несколько мгновений Колин молча смотрел на нее, затем, словно через силу, процедил:

– Что ты имела в виду, когда сказала, будто я бегаю от ответственности?

Пенелопа сделала глубокий вдох в надежде, что это поможет ей успокоиться.

– Почему, по-твоему, ты так много путешествуешь?

– Потому что мне это нравится, – отрывисто произнес он.

– А еще потому, что тебе безумно скучно в Англии.

– И это означает?..

– Что ты не желаешь стать взрослым и сделать что-нибудь, что удерживало бы тебя на месте.

– Например?

Пенелопа развела руками в красноречивом жесте.

– Например, жениться.

– Ты делаешь мне предложение? – поинтересовался Колин, приподняв уголок рта в довольно нахальной ухмылке.

Ее щеки загорелись, но она заставила себя продолжить:

– Ты прекрасно знаешь, что нет, и не пытайся сменить тему намеренной грубостью. – Пенелопа выдержала паузу, предоставив ему возможность извиниться. Не дождавшись ничего, кроме оскорбительного молчания, она пренебрежительно хмыкнула. – Ради Бога, Колин, тебе уже тридцать три года.

– А тебе двадцать восемь, – сказал он не слишком любезным тоном.

Это подействовало на Пенелопу как удар под дых, но она была слишком рассержена, чтобы прятаться в свою привычную скорлупу.

– В отличие от тебя, – раздельно произнесла она, – я не могу позволить себе роскошь сделать кому-нибудь предложение. И в отличие от тебя, – добавила она теперь уже с единственным намерением вызвать у него чувство вины, в которой она упрекнула его ранее, – у меня никогда не было обширного круга поклонников, чтобы я могла позволить себе такую роскошь, как отказывать им.

Губы Колина сжались.

– И ты полагаешь, что разоблачение тебя как леди Уистлдаун увеличит число твоих поклонников?

– Ты пытаешься унизить меня? – процедила она.

– Я пытаюсь быть реалистом! А ты, похоже, совсем упустила это из виду.

– Я никогда не говорила, что собираюсь признаваться и том, что я леди Уистлдаун.

Колин поднял конверт с ее последней заметкой с сиденья кареты.

– В таком случае что это?

Пенелопа выхватила у него конверт и вытащила из него листок бумаги.

– Какая досада, – произнесла она полным сарказма тоном. – Я, кажется, пропустила предложение, где сообщается мое имя.

– Думаешь, эта твоя лебединая песня охладит интерес к личности леди Уистлдаун? О, прошу прощения, – он шутовским жестом приложил руку к сердцу, – видимо, мне следовало сказать – к твоей личности. Я вовсе не хочу лишать тебя заслуженной славы.

– А теперь ты говоришь гадости, – сказала Пенелопа. Удивительно, как это она до сих пор не расплакалась. Колин, которого она любила всю свою сознательную жизнь, ведет себя так, словно ненавидит ее. Разве есть на свете что-нибудь более печальное?

А может, вся эта печаль, которая накапливается внутри ее, – прощание с мечтой. Она создала в своем сознании идеальный образ Колина, но с каждым словом, которое он бросал ей в лицо, становилось все более очевидным, что ее мечта далека от реальности.

– Отнюдь. – Он выхватил у нее листок. – Подумай сама. Это может быть воспринято как приглашение к дальнейшему расследованию. Ты дразнишь светское общество, бросая ему вызов.

– Ничего подобного!

– Возможно, это не входило в твои намерения, но именно этим все и кончится.

В словах Колина был смысл, но Пенелопа не желала даже думать о том, чтобы отдать ему должное.

– Что ж, придется рискнуть, – заявила она, демонстративно отвернувшись. – Если меня не разоблачили за одиннадцать лет, не понимаю, почему я должна беспокоиться сейчас.

Колин испустил раздраженный вздох.

– Боюсь, ты плохо понимаешь, что такое деньги. Представляешь, сколько народу позарится на тысячу фунтов леди Данбери?

– Я прекрасно понимаю, что такое деньги, – возмущенно отозвалась Пенелопа. – К тому же награда, предложенная леди Данбери, не делает мое положение более уязвимым.

– Награда разжигает интерес к твоей персоне, а следовательно, делает тебя более уязвимой. Не говоря уже, – добавил он с кривой улыбкой, – как выразилась моя младшая сестра, о славе.

– Гиацинта?

Колин мрачно кивнул, положив листок на сиденье.

– Думаю, она не единственная, кто считает, что можно прославиться, разоблачив тебя. Вполне возможно, именно это подвигло Крессиду на ее дурацкий обман.

– Крессида сделала это из-за денег, – проворчала Пенелопа. – Я уверена.

– Не важно, чем она руководствовалась. Важен сам факт. И как только ты опровергнешь ее заявление с помощью этой идиотской заметки – он шлепнул ладонью по листку, лежавшему на сиденье, заставив Пенелопу поморщиться от громкого хлопка, – кто-нибудь другой займет ее место.

– Ничего нового ты мне не сообщил, – заявила она, не желая, чтобы за ним осталось последнее слово.

– В таком случае, ради всего святого, женщина, – взорвался Колин, – позволь Крессиде осуществить ее план. Она – ответ на наши молитвы.

Пенелопа вскинула на него глаза.

– Тебе неведомы мои молитвы.

Что-то в ее тоне поразило Колина. Он не изменил своего мнения, даже не усомнился в нем, но почему-то не смог найти слов, чтобы заполнить возникшую паузу. С минуту он смотрел на Пенелопу, затем повернулся к окну, рассеянно созерцая купол собора Святого Павла.

– Похоже, мы действительно двигаемся к дому окружным путем, – заметил он.

Пенелопа промолчала. Колин и не ждал ответа. Это была ничего не значащая реплика, попытка разрядить натянутую обстановку.

– Если ты позволишь Крессиде… – начал он.

– Прошу тебя, – взмолилась она. – Не говори больше ничего. Я не могу позволить ей сделать это.

– Ты хоть подумала, чего ты этим добьешься? Пенелопа бросила на него раздраженный взгляд.

– Неужели ты думаешь, что я была способна думать о чем-нибудь еще в последнее время?

Колин попробовал изменить тактику.

– Разве так уж важно, чтобы все знали, что леди Уистлдаун – это ты? Достаточно того, что ты сама знаешь, что одурачила всех нас. Тебе этого мало?

– Как ты не понимаешь? – Она недоверчиво уставилась на него, словно не могла поверить в подобную тупость. – Мне не нужно, чтобы все знали, что это я. Но я не хочу, чтобы все думали, что это она.

– Однако ты не против, чтобы все считали, что леди Уистлдаун – кто-то другой, – упорствовал Колин. – Между прочим, ты сама обвинила леди Данбери.

– А что мне оставалось делать? – парировала Пенелопа. – Леди Данбери приперла меня к стенке, когда спросила, кто, по-моему, леди Уистлдаун. Не могла же я сказать, что это я! К тому же совсем неплохо, если все будут думать, что это леди Данбери. По крайней мере, она мне нравится.

– Пенелопа…

– Как бы ты себя чувствовал, если бы твои путевые заметки были бы напечатаны под именем Найджела Бербрука? – требовательно спросила она.

– Найджел Бербрук не способен связать два слова в предложение, – презрительно фыркнул Колин. – Едва ли кто-нибудь поверит, что он мог написать мои заметки. – Он бросил на нее извиняющийся взгляд, вспомнив с некоторым опозданием, что Бербрук женат на ее сестре.

– И все-таки, – настаивала Пенелопа. – Пусть это будет не Найджел, а кто-нибудь другой вроде Крессиды.

– Пенелопа, – вздохнул он. – Я не ты. И нечего нас сравнивать. К тому же если бы я опубликовал свои заметки, едва ли они погубили бы меня в глазах света.

Пенелопа громко вздохнула, поникнув на сиденье, и Колин понял, что его доводы возымели действие.

– Значит, решено, – провозгласил он. – Мы порвем эту бумажку… – Он потянулся к листку.

– Нет! – вскрикнула она, буквально вскочив со своего места. – Не делай этого!

– Но ты же только что сказала…

– Я ничего не говорила! – возмутилась она. – Я только вздохнула.

– О, ради Бога, Пенелопа, – натянуто произнес Колин. – Ты ясно выразила свое согласие…

Пенелопа даже задохнулась от подобного нахальства.

– С каких это пор ты научился интерпретировать мои вздохи?

Колин взглянул на уличающую бумажку, которую все еще держал в руке, размышляя, что с ней делать.

– В любом случае, – продолжила Пенелопа; глаза ее гневно сверкали, делая ее почти красивой, – я помню каждое слово. Ты можешь уничтожить этот листок, но ты не можешь уничтожить меня.

– А жаль, – пробормотал он.

– Что ты сказал?

– Не тебя, – произнес Колин сквозь зубы. – Я хотел бы уничтожить леди Уистлдаун. Против тебя я ничего не имею.

– Но я и есть леди Уистлдаун.

– Помоги нам Боже.

И тут в Пенелопе что-то просто лопнуло. Весь гнев, все разочарование, все отрицательные эмоции, копившиеся годами, вырвались наружу, направленные на Колина, который из всего высшего света, пожалуй, меньше всего этого заслуживал.

– Почему ты так себя ведешь? – яростно вопросила она. – Что такого ужасного я сделала? Оказалась умнее тебя? Вела тайную жизнь? Повеселилась за счет нашего хваленого общества?

– Пенелопа…

– Хватит, – отрезала она. – Ты уже достаточно сказал. Теперь моя очередь.

Колин так поразился, что послушно замолчал, недоверчиво уставившись на нее.

– Я горжусь тем, что сделала, – произнесла она дрожащим от волнения голосом. – И мне нет дела, что скажешь ты или кто-нибудь другой. Никто не отнимет этого у меня.

– Я и не пытаюсь…

– Мне не нужно, чтобы все знали правду, – сказала она, заглушив его слабый протест. – Но будь я проклята, если позволю Крессиде Тумбли, той самой особе, которая… – Теперь она дрожала всем телом, охваченная воспоминаниями, каждое из которых ранило.

Вот Крессида, известная своей грацией, спотыкается и проливает пунш на платье Пенелопы – единственное платье, которое ей позволили выбрать самой в тот первый сезон и которое не было желтым или оранжевым.

Вот Крессида умоляет молодых людей пригласить Пенелопу на танец – так громко и жалостливо, что Пенелопа готова умереть от унижения.

Вот Крессида во всеуслышание рассуждает о том, как она переживает из-за внешности Пенелопы. «Ах, это просто нездорово – столько весить в твоем возрасте», – причитает она.

Пенелопа так и не узнала, удавалось ли Крессиде скрыть злобное удовлетворение от очередной шпильки в ее адрес. Она выскакивала из комнаты, ослепленная слезами, слыша за спиной приглушенные смешки.

Крессида всегда точно знала, куда вонзить кинжал и как повернуть его в свежей ране. И не важно, что Элоиза оказывала Пенелопе всяческую поддержку, а леди Бриджертон делала все, чтобы укрепить ее уверенность в себе. Пенелопа не могла даже припомнить всех случаев, когда она засыпала в слезах из-за жестоких выходок Крессиды Купер Тумбли.

Слишком многое сошло с рук Крессиде в прошлом. И все потому, что у Пенелопы не хватало смелости постоять за себя. Но этого она ей не отдаст. Только не ее тайную жизнь, единственный уголок ее души, где она была сильной, гордой и бесстрашной.

Что ж, возможно, Пенелопа не умела защитить себя, но леди Уистлдаун – умеет!

– Пенелопа? – осторожно окликнул ее Колин.

Она тупо уставилась на него, не сразу вспомнив, что уже 1824 год, а не 1814-й, и она сидит в карете рядом с Колином, а не забилась в угол бального зала, прячась от Крессиды Купер.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он.

Пенелопа кивнула, стараясь овладеть собой.

Колин открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и после минутной паузы накрыл ее руку своей.

– Поговорим об этом позже, хорошо?

Пенелопа снова кивнула. Она хотела только одного: чтобы это ужасное утро закончилось – если бы не одна деталь, которую она не могла оставить без комментариев.

– Крессида не погибла, – тихо сказала она.

Колин в замешательстве повернулся к ней.

– Что?

Пенелопа слегка повысила голос.

– Крессида заявила, что она леди, Уистлдаун, однако ее репутация не пострадала.

– Потому что ей никто не поверил! – заявил Колин. И, особенно не задумываясь, добавил: – К тому же она… другая.

Пенелопа медленно повернулась к нему.

– Какая – другая? – поинтересовалась она.

Колин ощутил что-то похожее на панику. Он чувствовал, что выбрал неудачные слова. Как может одно короткое предложение причинить такой вред?

Другая.

Они оба знали, что это значит. Крессида популярна, красива. И достаточно нахальна, чтобы вынести последствия подобного признания.

А Пенелопа…

У нее нет ни апломба, ни связей, которые спасли бы ее от краха. Бриджертоны, конечно, окажут ей поддержку, но даже они не в состоянии предотвратить ее падение. С любым другим скандалом можно было бы справиться, но леди Уистлдаун в то или иное время задела чувства практически каждой значительной персоны на Британских островах. Когда все опомнятся от шока, на нее обрушится шквал возмущения.

Едва ли кто-нибудь станет восхищаться ее умом, остроумием и смелостью.

Нет, ее объявят злобной, мелочной и завистливой.

Колин хорошо знал светское общество. И догадывался, как поведут себя его собратья по классу. Аристократы способны на отдельные проявления великодушия, но как сообщество они склоны опускаться до самого низменного обывательского уровня.

– Понятно, – сказала Пенелопа в ответ на его молчание.

– Ничего тебе не понятно, – поспешно возразил он.

– Да нет, Колин, – сказала она с какой-то обреченностью в голосе, – все понятно. Просто я всегда надеялась, что это ты – другой.

Колин схватил ее за плечи и повернул к себе. Он ничего не сказал, устремив на нее вопросительный взгляд.

– Я думала, что ты веришь в меня, – сказала Пенелопа, – что ты способен видеть дальше заурядной внешности.

Ее лицо было таким знакомым. Он видел его тысячу раз и все же до недавнего времени не мог бы сказать, что знает его по-настоящему. Помнил ли он эту крохотную родинку чуть ниже ее левого уха? Замечал ли когда-нибудь теплое сияние ее кожи? Или золотистые искорки в ее карих глазах?

Как получилось, что он танцевал с ней столько раз и не заметил, что ее губы созданы для поцелуев?

Нервничая, Пенелопа облизывала губы. Он видел это не далее как вчера. Наверняка за двенадцать лет их знакомства она проделывала это не раз, но только сейчас один лишь вид ее язычка заставлял его тело напрячься.

– Ты не заурядная, – произнес Колин тихо и настойчиво.

Глаза Пенелопы расширились.

– Ты прекрасна, – прошептал он.

– Нет, – выдохнула она. – Не стоит говорить вещи, в которые ты не веришь.

Его ладони крепче сжали ее плечи.

– Ты прекрасна, – повторил Колин. – Не знаю, как я это понял… когда. – Он коснулся ее губ, ощущая кончиком языка ее горячее дыхание. – Но это правда.

Он склонил голову и поцеловал ее – медленно и благоговейно, без прежнего смятения. Его больше не удивляло, что он так отчаянно желает Пенелопу. Потрясение прошло, уступив место примитивной потребности заявить на нее права, сделать ее своей.

Своей?

Колин оторвался от ее губ и помедлил, вглядываясь в ее лицо.

Почему бы и нет?

– В чем дело? – прошептала она.

– Ты очень красива. – Он в недоумении покачал головой. – Не понимаю, почему другие этого не замечают.

Что-то теплое и восхитительное расцвело в груди Пенелопы. Словно ее кровь внезапно согрелась, и это ощущение, возникнув в сердце, медленно распространилось по всему телу, вплоть до кончиков пальцев на ногах.

Это сделало ее беззаботной. Довольной.

И полноценной.

Она знала, что некрасива, что в лучшем случае ее можно назвать симпатичной. Но Колин считал ее красивой, и когда он смотрел на нее… Пенелопа чувствовала себя красивой. Никогда прежде она не испытывала подобных ощущений.

Колин снова поцеловал ее, на этот раз более жадно, покусывая и лаская ее губы, пробуждая ее тело и душу. Пенелопа ощутила внутренний трепет, кожа жаждала прикосновений его пальцев, обжигавших ее сквозь тонкую ткань платья.

У нее не возникло даже мысли, что это неправильно. Этот поцелуй олицетворял собой все, чего следовало опасаться и избегать девушке, получившей ее воспитание, и тем не менее Пенелопа знала – телом, сердцем и умом, – что ничто в ее жизни не было таким правильным и естественным. Она рождена для этого мужчины, сколько бы она ни пыталась смириться с фактом, что он рожден для кого-то другого.

Не говоря уже о том, что она испытывала невообразимое удовольствие.

Она желала Колина и наслаждалась ощущениями, которые он ей дарил.

Она хотела быть красивой, пусть даже в глазах только одного мужчины.

Потому что это единственный мужчина, мечтательно подумала она, когда он опустил ее на плюшевые подушки кареты, который имеет для нее значение.

Она любит его. И всегда любила. Даже когда он злился па нее так, что Пенелопа едва узнавала его и сомневалась, что этот незнакомый Колин нравится ей. Она все равно любила его.

И хотела принадлежать ему.

В первый раз, когда Колин поцеловал ее, Пенелопа восприняла это хоть и с восторгом, но пассивно, однако сейчас она была решительно настроена на активную роль. Она все еще трудом верила, что это происходит на самом деле, и не позволяла себе надеяться, что они будут целоваться в дальнейшем.

Возможно, это никогда больше не повторится. И она больше никогда не ощутит восхитительной тяжести его тела, прижимающегося к ней, и возбуждающего поддразнивания его языка.

Это ее единственный шанс. Единственный шанс обзавестись воспоминаниями, которые она будет лелеять всю свою жизнь. Единственный шанс испытать блаженство.

Возможно, завтра он найдет другую женщину, с которой будет смеяться, шутить и, может, даже женится на ней, но сегодня…

Сегодня он принадлежит ей.

И видит Бог, она постарается сделать этот поцелуй незабываемым.

Пенелопа протянула руку и коснулась его волос. Вначале неуверенно – то, что она решила быть активной, вовсе не значило, что она знает, как это делается. Хотя губы Колина медленно, но верно лишали ее рассудка, она не могла не отметить, что на ощупь волосы у него такие же, как волосы Элоизы, которые она расчесывала бессчетное число раз за годы их дружбы…

Пенелопа хихикнула.

Это привлекло внимание Колина, и он поднял голову.

– В чем дело? – поинтересовался он с улыбкой.

Пенелопа покачала головой, пытаясь подавить неуместное веселье, но не слишком преуспев в этом.

– Я не могу продолжать, пока не узнаю, что тебя так развеселило.

Щеки Пенелопы зарделись, поразив ее запоздалой реакцией. Учитывая, чем она занимается на сиденье кареты, удивительно, что только сейчас у нее хватило приличия покраснеть.

– Признавайся, – шепнул Колин, покусывая ее ухо.

Пенелопа покачала головой.

Его губы нашли жилку, бившуюся у нее на шее.

– Я жду.

Вместо ответа Пенелопа выгнула шею, облегчая ему доступ.

– Ну, ты скажешь мне? – прошептал Колин, прикусив ее кожу зубами.

– Что? – выдохнула она.

Его губы двинулись вниз.

– Что тебя рассмешило?

Пенелопа не сразу сообразила, что он имеет в виду. Все ее мысли сосредоточились на руке Колина, накрывшей ее грудь поверх платья.

– Я буду мучить тебя, пока не скажешь, – пригрозил он, но Пенелопа только выгнулась, так что ее грудь теснее прижалась к его ладони.

Судя по ее реакции, такая пытка пришлась ей по вкусу.

– Понятно, – сказал Колин, сдвинув вниз лиф платья, так что его ладонь прошлась по ее соску. – Тогда, пожалуй, мне лучше, – его рука замерла, – остановиться.

– Нет, – простонала она.

– Тогда говори.

Пенелопа уставилась на свою грудь, открытую его взору.

– Скажи мне, – шепнул он, нежно дунув на ее обнаженную кожу.

Глубоко внутри ее что-то сжалось, откликаясь на его ласки.

– Колин, пожалуйста, – взмолилась она.

Он улыбнулся медленно и лениво.

– Пожалуйста, что?

– Коснись меня, – прошептала Пенелопа.

Его указательный палец скользнул по ее плечу.

– Здесь?

Она лихорадочно замотала головой. Колин прошелся пальцем по ее шее.

– Уже ближе?

Она кивнула, не отводя взгляда от своей груди.

Его пальцы вернулись к ее соску, обводя его медленными сужающимися кругами. Пенелопа прерывисто дышала, поглощенная новизной ощущений.

И тут…

– Колин! – сдавленно ахнула она, когда его губы сомкнулись вокруг ее соска.

От неожиданности она подпрыгнула на сиденье, затем снова рухнула на подушки, придавленная его весом.

– О, Колин, Колин, – повторяла она, отчаянно прижимая его к себе и не желая ничего другого, кроме как обнимать его и никогда не отпускать.

Колин рванул свою рубашку, вытащив ее из брюк, и Пенелопа скользнула руками под тонкое полотно, пробежавшись ладонями по горячей коже его спины. Она никогда не касалась мужчины подобным образом. Собственно, она никого так не касалась прежде, кроме, пожалуй, самой себя, но едва ли она могла дотянуться до собственной спины.

Колин застонал и напрягся. Пенелопа не имела ни малейшего представления, что полагается делать в таких ситуациях, но, судя по всему, ему нравилось, что она делает.

– Ты само совершенство, – шепнул он, прокладывая обжигающую дорожку поцелуев по ее шее. Затем снова приник к ее губам, на этот раз с нарастающей страстью, а его руки, скользнув вниз, обхватили упругие округлости ее груди.

– Боже, как я хочу тебя, – выдохнул он, прижимаясь к ней своими чреслами. – Хочу снять с тебя одежду, погрузиться в тебя и никогда не отпускать.

Пенелопа застонала от желания, не в состоянии поверить, что несколько слов могут доставить такое наслаждение. Они заставили ее почувствовать себя раскованной, греховной и обольстительной.

Ах, если бы это никогда не кончалось!

Ласки Колина становились все более страстными.

– Пенелопа, – повторял он. – О Боже, Пенелопа… – Внезапно он вскинул голову и огляделся. – Вот черт!

– Что случилось? – спросила она, приподнявшись.

– Мы стоим.

Ей понадобилось целое мгновение, чтобы осознать значение этих слов. Если они стоят, значит, они добрались до конечного пункта, то есть… до ее дома!

– О Боже! – Она подскочила и принялась лихорадочно приводить в порядок одежду. – Может, велеть кучеру ехать дальше?

Колин схватился за лиф ее платья и вернул его на место.

– Как ты думаешь, есть шанс, что твоя мать еще не заметила моего экипажа?

– И немалый, – отозвалась Пенелопа, – но Брайерли наверняка заметил.

– Ваш дворецкий знает мою карету? – недоверчиво спросил он.

Она кивнула.

– Ты же приезжал на прошлой неделе. Он всегда запоминает такие вещи.

Губы Колина решительно сжались.

– Что ж, тем лучше, – сказал он. – Приведи себя в порядок.

– Я могу прошмыгнуть в свою комнату, – предложила Пенелопа. – Меня никто не увидит.

– Сомневаюсь, – зловеще произнес он, заправляя рубашку в брюки.

– Уверяю тебя…

– Тебя увидят, – отрезал Колин, смочив пальцы слюной и пригладив волосы. – Я прилично выгляжу?

– Да, – солгала Пенелопа. Возбужденный и взлохмаченный, он был далек от своего обычного безукоризненного облика.

– Отлично. – Он выпрыгнул из кареты и протянул ей руку.

– Ты тоже войдешь? – удивилась она.

Колин взглянул на нее так, словно она вдруг сошла с ума.

– Разумеется.

Пенелопа не шелохнулась, слишком пораженная его действиями, чтобы сдвинуться с места. Определенно нет никаких причин, чтобы он сопровождал ее внутрь. Приличия вовсе не требуют…

– Ради Бога, Пенелопа. – Колин схватил ее за руку и буквально выдернул из кареты. – Ты собираешься выйти за меня замуж или нет?

Глава 14

Она рухнула на мостовую.

Пенелопа была – по крайней мере в собственном представлении – несколько более грациозной, чем полагало большинство людей. Хорошо танцевала, изящно двигалась и могли маневрировать в заполненных толпой помещениях, не натыкаясь на людей или мебель.

Но когда Колин сделал ей предложение, ее нога, находившаяся в этот момент в воздухе, шагнула мимо ступеньки, и в итоге Пенелопа оказалась на тротуаре, ударившись бедром о бордюр и уткнувшись головой в сапоги Колина.

– Ради Бога, Пенелопа! – вскричал он, склонившись над ней. – Как ты?

– Просто прекрасно, – умудрилась произнести она, мечтая, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.

– Ты уверена?

– Все нормально, правда, – отозвалась Пенелопа, держась рукой за щеку, которая, можно было не сомневаться, хранила отпечаток голенища сапога Колина. – Просто немного удивлена.

– Чем?

– Чем? – переспросила она.

– Да, чем?

Пенелопа моргнула. Несколько раз подряд.

– Э-э… пожалуй, тем, что ты упомянул о замужестве.

Колин бесцеремонно поднял ее на ноги, чуть не вывернув ее руку из плеча.

– А что, по-твоему, я должен был сказать?

Она недоверчиво уставилась на него. Он что, сошел с ума?

– Что угодно, но только не это, – произнесла она наконец.

– Я пока еще не законченный мужлан, – буркнул Колин.

Пенелопа отряхнула пыль с платья.

– Я этого и не говорила, просто…

– Уверяю тебя, – продолжил он со смертельно обиженным видом, – я не веду себя подобным образом с женщинами твоего происхождения, не считая себя обязанным сделать им предложение.

Пенелопа удивленно уставилась на него.

– Тебе что, нечего ответить? – осведомился он.

– Я пытаюсь осмыслить, что ты сейчас сказал, – призналась она.

Колин подбоченился, устремив на нее раздраженный взгляд.

– Согласись, – сказала Пенелопа, опустив голову и глядя на него из-под полуопущенных ресниц с некоторым сомнением, – это звучит так, словно ты уже не раз – как это ты выразился? – считал себя обязанным сделать им предложение.

Он сердито нахмурился:

– Что за чушь! А теперь возьми меня под руку, и пойдем, пока не начался дождь.

Пенелопа взглянула на голубое безоблачное небо.

– Учитывая скорость твоего мыслительного процесса, – нетерпеливо бросил Колин, – мы можем проторчать здесь несколько дней.

– Ну, знаешь… – Она закашлялась от волнения. – Вполне простительно, что я несколько растерялась, услышав столь неожиданное заявление.

– Ну вот, опять все сначала, – проворчал он.

– Извини, – процедила Пенелопа.

Он крепче ухватил ее за локоть, двинувшись к ступенькам.

– Пойдем.

– Колин! – вскрикнула Пенелопа, спотыкаясь на ступеньках. – Ты уверен…

– Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, – бесшабашно отозвался Колин. Он выглядел вполне довольным собой, хотя Пенелопа готова была поспорить на вес свое состояние – довольно солидное благодаря леди Уистлдаун, – что он не собирался делать ей предложение до того момента, пока карета не остановилась перед ее домом.

Пожалуй, даже до того, как оно слетело с его губ.

– Нужно постучать? – спросил Колин.

– Нет…

Он все равно постучал, точнее, забарабанил в дверь.

– Брайерли, – сказала Пенелопа, попытавшись изобразить улыбку, когда дворецкий открыл дверь.

– Мисс Пенелопа, – промолвил он, затем кивнул Колину: – Мистер Бриджертон.

– Миссис Федерингтон дома? – решительно спросил Колин.

– Да, но…

– Отлично. – Колин протиснулся внутрь, увлекая за собой Пенелопу. – Где она?

– В гостиной, но я должен предупредить вас…

Но Колин уже зашагал по коридору, довольно крепко придерживая Пенелопу за локоть, так что ей ничего не оставалось, как семенить рядом с ним.

– Мистер Бриджертон! – окликнул его дворецкий с паническими нотками в голосе.

Пенелопа обернулась, хотя ее ноги продолжали шагать вперед. Брайерли никогда не паниковал. Ни по какому поводу. Если он считает, что им с Колином не следует входить в гостиную – значит, у него есть на это веские причины.

Может, даже…

О нет.

Пенелопа уперлась ногами в пол, скользя по деревянным половицам, поскольку Колин продолжал тащить ее за собой.

– Колин! – торопливо сказала она. – Колин!

– Что? – спросил он, не замедляя шага.

– Мне кажется… Ах! – Она повалилась лицом вперед, зацепившись за ковер.

Колин ловко подхватил ее и поставил на ноги.

– В чем дело?

Она бросила нервный взгляд на дверь в гостиную. Та была слегка приоткрыта, но если внутри достаточно шумно, оставалась надежда, что никто не слышал их приближения.

– Пенелопа, – нетерпеливо произнес Колин.

– Э-э… – Пожалуй, еще не поздно сбежать. Пенелопа лихорадочно огляделась, хотя решение ее проблем едва ли могло найтись где-нибудь здесь, в коридоре.

– Пенелопа, – сказал Колин, теперь уже раздраженно постукивая ногой, – в чем, к дьяволу, дело?

Пенелопа взглянула на Брайерли, но тот только пожал плечами.

– Думаю, это не самый подходящий момент для разговора с моей матерью.

Он приподнял бровь.

– Надеюсь, ты не собираешься отказать мне?

– Конечно, нет, – поспешно сказала Пенелопа, хотя тот факт, что он собирается делать ей предложение, до сих пор не укладывался в ее голове.

– В таком случае это отличный момент, – заявил он тоном, не располагающим к дальнейшим препирательствам.

– Но…

– Что?

Вторник, тоскливо подумала она. И только что пробил полдень. А это означает…

– Пойдем, – сказал Колин, шагнув вперед, и, прежде чем она успела остановить его, распахнул дверь гостиной.

Когда Колин вступил в гостиную, у него мелькнула мысль, что день – хоть и пошел не так, как он ожидал, поднявшись с постели нынче утром, – оказывается необыкновенно удачным. Мало того что идея жениться на Пенелопе была в высшей степени разумной, она к тому же была весьма заманчивой, как, свидетельствовала сцена, разыгравшаяся в карете.

Затем, когда он вошел в гостиную, ему показалось, что он попал в наихудший из своих ночных кошмаров.

Потому что мать Пенелопы была не одна. Все до единого Федерингтоны, бывшие и нынешние, собрались там со своими дражайшими половинами.

Это было самое устрашающее собрание людей, какое Колину приходилось видеть. Семья Пенелопы, за исключением Фелисити, к которой он всегда относился с опаской (в самом деле, как можно доверять человеку, который водит дружбу с Гиацинтой?), была…

Колин не смог бы подобрать подходящего слова. Ему не хотелось прибегать к прямым оскорблениям, да и вряд ли существовало определение, способное охарактеризовать это сборище недалеких, чрезвычайно болтливых, назойливых, невыносимо нудных и – учитывая недавнее добавление к семейству в лице Роберта Хаксли – громкоголосых людей.

Поэтому он просто улыбнулся. Своей широкой, дружелюбной и чуточку лукавой улыбкой. Это всегда срабатывало, и сегодняшний день не явился исключением. Федерингтоны заулыбались в ответ и – благодарение Богу – ничего не сказали.

По крайней мере, не сразу.

– Колин, – произнесла миссис Федерингтон с видимым удивлением. – Как мило, что вы доставили Пенелопу домом на нашу семейную встречу.

– Семейную встречу? – переспросил Колик, взглянув на Пенелопу, которая стояла рядом с довольно жалким видом.

– Мы собираемся каждый вторник. – Она слабо улыбнулась. – Разве я не упоминала об этом?

– Нет, – ответил он, хоть и было очевидно, что вопрос задан исключительно ради аудитории. – Нет, не упоминала.

– Бриджертон! – протрубил Роберт Хаксли, который был женат на старшей сестре Пенелопы, Пруденс.

– Хаксли, – отозвался Колин, украдкой шагнув назад из опасения за свои барабанные перепонки. Не дай Бог, если шурин Пенелопы решит покинуть свое место у окна.

К счастью, Хаксли остался там, где был, зато другой шурин Пенелопы, добродушный, но пустоголовый Найджел Бербрук пересек комнату, поприветствовав Колина сердечным шлепком по спине.

– Не ожидал увидеть вас здесь, старина, – радостно сказал он.

– Я и сам не ожидал, – пробормотал Колин.

– В конце концов, это семейный сбор, – продолжил Бербрук, – а вы не член семьи. Во всяком случае, не этой.

– Пока нет, – обронил Колин, покосившись на Пенелопу. Она залилась румянцем.

Он перевел взгляд на леди Федерингтон и обнаружил, что та на грани обморока от волнения. Колин чуть не застонал. Его реплика относительно возможного присоединения к семье не предназначалась для ее ушей. Он предпочел бы сохранить этот секрет до того момента, когда попросит руки Пенелопы. Если ее мать узнает о его намерениях раньше времени, она постарается представить ситуацию таким образом, будто она сама устроила этот брак.

Почему-то эта мысль показалась Колину исключительно неприятной.

– Надеюсь, я не помешал, – любезно произнес он, обращаясь к миссис Федерингтон.

– Конечно, нет, – поспешно заверила его она. – Мы счастливы видеть вас здесь, на семейной встрече. – Однако она выглядела довольно странно, словно не могла решить, каким должен быть ее следующий шаг. Пожевав нижнюю губу, она стрельнула взглядом в Фелисити.

Колин повернулся к Фелисити. Та смотрела на Пенелопу со знающей улыбочкой на лице. Пенелопа свирепо взирала на спою мать, скривив губы в раздраженной гримасе.

Колин обвел глазами присутствующих. Что-то здесь явно назревало, и, не будь он так озабочен тем, как бы не ввязаться в разговор с родственниками Пенелопы и в то же время сделать предложение руки и сердца, его бы заинтересовало, чем вызвана вся эта таинственность и что означают взгляды, которыми обменивались женщины.

Миссис Федерингтон бросила последний взгляд на Фелисити, сопроводив его жестом, означавшим – Колин мог поклясться в этом – «выпрями спину», и сосредоточила свое внимание на Колине.

– Вы не присядете? – предложила она, широко улыбаясь и похлопывая по сиденью дивана рядом с собой.

– Конечно, – отозвался Колин, не видя другого выхода. В конце концов, он пришел просить руки Пенелопы, даже если у него нет особого желания делать это перед всеми представительницами семейства Федерингтон и их тупоголовыми мужьями. Так что, похоже, он застрял здесь до тех пор, пока не пред ставится возможность вежливо откланяться.

Он повернулся и предложил руку женщине, которую намеревался сделать своей женой.

– Пенелопа?

– Э-э, да, конечно, – сбивчиво пробормотала она, поло жив ладонь на его локоть.

– Ах да, – встрепенулась миссис Федерингтон с таким видом, словно она только что вспомнила о присутствии своей дочери. – Извини, Пенелопа. Я тебя не заметила. Ты не могла бы сходить на кухню и распорядиться, чтобы подали больше закусок? Нам наверняка понадобится больше еды с приходом мистера Бриджертона.

– Конечно, – сказала Пенелопа, прикусив губу.

– Разве нельзя позвонить? – громко спросил Колин.

– Что? – рассеянно отозвалась миссис Федерингтон. – Наверное, можно, но это займет больше времени. К тому же Пенелопа не возражает, правда?

Пенелопа покачала головой.

– Я возражаю, – заявил Колин.

Миссис Федерингтон исторгла короткий возглас удивления.

– Ну хорошо. Пенелопа, почему бы тебе не присесть вон там? – Она указала на стул, стоявший несколько в стороне от основного кружка собравшихся.

Фелисити, сидевшая напротив матери, вскочила.

– Пенелопа, садись на мое место.

– Нет, – твердо сказала миссис Федерингтон. – Ты неважно себя чувствуешь из-за погоды, Фелисити. Тебе нужно немного посидеть.

На взгляд Колина, Фелисити являла собой образец здоровья, однако она покорно села.

– Пенелопа, – громко сказала Пруденс, стоявшая у окна, мне нужно с тобой поговорить.

Пенелопа перевела беспомощный взгляд с Колина на Пруденс, затем на Фелисити и свою мать. Колин притянул ее ближе.

– Мне тоже нужно поговорить с ней, – невозмутимо произнес он.

– Ну хорошо, полагаю, здесь найдется место для вас обоих, – сказала миссис Федерингтон, слегка подвинувшись.

Колин разрывался между хорошими манерами, которые вдалбливались в его голову с рождения, и неодолимым желанием придушить женщину, которая скоро станет его тещей. Он не имел понятия, почему она обращается с Пенелопой как с нелюбимой падчерицей, но, право, этому следует положить конец.

– Каким ветром вас занесло сюда? – протрубил Роберт Хаксли.

Колин невольно вжал голову в плечи.

– Я был…

– О Боже, – закудахтала миссис Федерингтон, – мы вовсе не собираемся допрашивать нашего гостя, не правда ли?

Колин не видел ничего предосудительного в вопросе Хаксли, однако не стал противоречить хозяйке дома, Ограничившись кивком и ничего не значащей фразой типа «Ну да, конечно».

– Конечно – что? – спросила Филиппа.

Филиппа была замужем за Найджелом Бербруком, и Колин всегда считал, что это довольно удачный брак.

– Простите? – переспросил он.

– Вы сказали «конечно», повторила Филиппа. – Конечно – что?

– Не знаю, – ответил Колин.

– О, в таком случае, почему вы…

– Филиппа, – громко сказала миссис Федерингтон, – может, ты сходишь за едой, раз уж Пенелопа забыла позаботиться об этом.

– О, извините, – поспешно сказала Пенелопа, сделав попытку подняться на ноги.

– Не беспокойся, – произнес Колин с приятной улыбкой, схватив ее за локоть и притянув назад. – Твоя матушка сказала, что это может сделать Пруденс.

– Филиппа, – подсказала Пенелопа.

– Что Филиппа?

– Она попросила Филиппу, а не Пруденс.

Колин уставился на нее, задаваясь вопросом, что произошло с ее мозгами, потому что пока она преодолевала расстояние между каретой и этим диваном, они определенно испарились.

– Это что-нибудь меняет? – спросил он.

– Вообще-то нет, но…

– Фелисити, – перебила ее миссис Федерингтон, – почему бы тебе не рассказать мистеру Бриджертону о твоих акварелях?

Колин, хоть убей, не мог вообразить менее интересной темы для разговора. Тем не менее он повернулся к младшей из Федерингтонов с дружелюбной улыбкой на лице и поинтересовался:

– И как же обстоят дела с вашими акварелями?

К чести Фелисити, она не стала распространяться на эту тему.

– Благодарю вас, неплохо, – коротко отозвалась она с не менее дружелюбной улыбкой.

У миссис Федерингтон был такой вид, словно она проглотила живого угря.

– Фелисити! – воскликнула она.

– Да? – отозвалась та с невинным видом.

– Ты не рассказала, что выиграла награду. – Миссис Федерингтон повернулась к Колину: – Акварели Фелисити просто неподражаемы. – Она снова повернулась к дочери: – Расскажи мистеру Бриджертону о своей награде.

– О, не думаю, что его интересуют такие вещи.

– Конечно, интересуют, – возразила миссис Федерингтон с нажимом.

В обычной ситуации Колин непременно вставил бы что-нибудь вроде «О да». В конце концов, он славился своей обходительностью, но это значило бы поддержать миссис Федерингтон и лишить Фелисити развлечения.

А Фелисити, похоже, искренне развлекалась.

– Филиппа, – сказала она, – ты сходишь за едой?

– Ладно, – ответила та. – Я обо всем позабочусь. Пойдем, Найджел. Составишь мне компанию.

– Отличная идея! – просиял Найджел, и они с Филиппой покинули гостиную, заговорщически хихикая.

Колин в очередной раз убедился, что союз Федерингтонов и Бербруков оказался на редкость удачным.

– Пожалуй, мне следует прогуляться по саду, – объявила вдруг Пруденс, взяв под руку своего мужа. – Пенелопа, ты не пройдешься с нами?

Пенелопа открыла рот чуточку раньше, чем сообразила, что сказать, напомнив Колину озадаченную рыбу (правда, на его взгляд, весьма соблазнительную рыбку, если такое вообще возможно). Наконец ее челюсти решительно сжались.

– Спасибо, но мне не хочется, Пруденс.

– Пенелопа! – воскликнула миссис Федерингтон.

– Я хочу, чтобы ты мне кое-что показала, – настаивала Пруденс.

– Думаю, мне следует остаться здесь, – сказала Пенелопа. – Я присоединюсь к вам позже, если ты не возражаешь.

– Ты нужна мне сейчас.

Пенелопа, явно не ожидавшая подобной настойчивости, удивленно посмотрела на сестру.

– Извини, Пруденс, – сказала она, – но я нужна здесь.

– Чепуха! – небрежно бросила миссис Федерингтон. – Нас с Фелисити вполне достаточно, чтобы составить компанию мистеру Бриджертону.

Фелисити вскочила на ноги.

– О Боже! – воскликнула она, невинно округлив глаза. – Я совсем забыла!

– Что такого, – процедила сквозь зубы миссис Федерингтон, – ты могла забыть?

– Э-э… мои акварели. – Она повернулась к Колину с лукавой улыбкой: – Вы же хотели их посмотреть, не так ли?

– Конечно, – отозвался Колин, решив, что ему очень нравится младшая сестра Пенелопы. – Чтобы убедиться, насколько они неподражаемы.

– Я бы сказала, что они неподражаемо обычные, – заявила Фелисити с нарочито серьезным видом.

– Пенелопа, – сказала миссис Федерингтон, пытаясь скрыть свое недовольство, – будь добра, принеси акварели Фелисити.

– Пенелопа не знает, где их искать, – поспешно сказала Фелисити.

– Так расскажи ей.

– Ради Бога! – не выдержал Колин. – Позвольте Фелисити уйти. Мне нужно переговорить с вами наедине.

Воцарилось молчание. Это был первый случай, чтобы Колин Бриджертон вспылил на публике. Пенелопа слабо ахнула, но, когда Колин взглянул на нее, она спрятала улыбку, прикрыв рот ладонью.

Это, привело его в отличное расположение духа.

– Наедине? – переспросила миссис Федерингтон, схватившись за грудь. Она взглянула на Пруденс и Роберта, все еще стоявших у окна, и они тут же покинули комнату, хоть и не без ворчания со стороны Пруденс.

– Пенелопа, – сказала миссис Федерингтон, – пожалуй, тебе следует проводить Фелисити.

– Пенелопа останется, – заявил Колин.

– Пенелопа? – переспросила миссис Федерингтон с явным сомнением.

– Да, – раздельно произнес Колин на тот случай, если до нее до сих пор не дошло, что это значит, – Пенелопа.

– Но…

Колин одарил ее таким свирепым взглядом, что она даже отпрянула и замолкла, сложив руки на коленях.

– Я пошла! – пропела Фелисити, выплыв из комнаты. Но прежде чем она закрыла за собой дверь, Колин видел, как она подмигнула Пенелопе.

Пенелопа улыбнулась, проводив младшую сестру любящим взглядом.

Колин расслабился. Он не отдавал себе отчета, как его бесит униженное положение Пенелопы. Боже, он не может дождаться, когда заберет ее из этого нелепого семейства.

Растянув губы в слабом подобии улыбки, миссис Федерингтон переводила взгляд с Колина на Пенелопу и обратно.

– Вы хотели что-то сказать? – наконец вымолвила она.

– Да, – ответил Колин, желая покончить со всем этим как можно скорее. – Я почту за честь, если вы согласитесь выдать за меня вашу дочь.

Секунду миссис Федерингтон молча взирала на него, не выказав никакой реакции. Затем ее глаза и рот округлились, и она захлопала в ладоши, не в состоянии произнести ничего, кроме восторженных возгласов.

– Фелисити! – вдруг закричала она.

Фелисити?

Миссис Федерингтон вскочила на ноги, бросилась к двери и завопила, как рыночная торговка:

– Фелисити! Фелисити!

– О, мама, – простонала Пенелопа, закрыв глаза.

– Зачем вы зовете Фелисити? – спросил Колин, поднимаясь на ноги.

Миссис Федерингтон удивленно повернулась к нему.

– Чтобы обсудить с ней ваше предложение. Вы же хотите жениться на Фелисити?

Колину чуть не сделалось дурно.

– Упаси Боже, – рявкнул он. – Если бы я хотел жениться на Фелисити, я не стал бы отсылать ее наверх за акварелями, вам не кажется?

Миссис Федерингтон нервно сглотнула.

– Мистер Бриджертон, – вымолвила она, заламывая руки. – Боюсь, я вас не понимаю.

Колин уставился на нее в ужасе, переходящем в отвращение.

– Я хочу жениться на Пенелопе, – раздельно произнес он, схватив Пенелопу за руку и притянув к себе вплотную. – На Пенелопе, понимаете?

– На Пенелопе? – переспросила миссис Федерингтон. – Но…

– Что «но»? – перебил ее Колин с явной угрозой в голосе.

– Но… но…

– Все в порядке, Колин, – поспешно сказала Пенелопа. – Я…

– Нет, не в порядке! – взорвался он. – Я никогда не давал повода думать, что меня хоть в малейшей степени интересует Фелисити.

В дверях на мгновение появилась Фелисити. Она прижала ладонь к губам и тут же исчезла, мудро притворив за собой дверь.

– Конечно, – примирительно сказала Пенелопа, метнув быстрый взгляд на мать, – но Фелисити не замужем и…

– Ты тоже, – указал он.

– Знаю, но я старая дева, а…

– А Фелисити – ребенок, – отрезал Колин. – Боже, да жениться на ней – это все равно что жениться на Гиацинте.

– Не считая того, что это было бы кровосмешением.

Колин одарил ее чрезвычайно суровым взглядом.

– Хорошо, – сказала Пенелопа, только для того чтобы заполнить паузу. – Это было ужасное недоразумение, правда? – Не дождавшись ответа, она умоляюще посмотрела на Колина: – Правда?

– Определенно, – буркнул он.

Она повернулась к матери:

– Мама?

– Пенелопа? – промолвила та не столько вопросительным, сколько недоумевающим тоном, все еще не в состоянии поверить, что Колин выбрал Пенелопу.

Пенелопа постаралась проглотить обиду. Ей следовало бы давно привыкнуть к подобному отношению.

– Мистер Бриджертон сделал мне предложение, – сказала она со всем достоинством, на которое была способна. – Я принимаю его.

– Еще бы тебе не принять его, – фыркнула мать. – Надо быть идиоткой, чтобы отказаться.

– Миссис Федерингтон, – натянуто произнес Колин. – Я хотел бы, чтобы вы обращались с моей будущей женой с большим уважением.

– Колин, в этом нет необходимости, – сказала Пенелопа, положив руку ему на локоть, но ее сердце воспарило. Даже если он не любит ее, она ему небезразлична. Ни один мужчина не стал бы защищать женщину так ожесточенно, не испытывая к ней теплых чувств.

– Нет, есть, – возразил Колин. – Ради Бога, Пенелопа, я прибыл сюда вместе с тобой. Я четко дал понять, что твое присутствие необходимо. Я практически выставил Фелисити из комнаты с ее акварелями. С какой стати кто-то мог подумать, что я хочу жениться на Фелисити?

Миссис Федерингтон несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем заговорить:

– Разумеется, я люблю Пенелопу, но…

– Но вы не знаете ее! – отрубил Колин. – Она очаровательна, умна и обладает замечательным чувством юмора. Разве можно не жениться на такой женщине?

Если бы Пенелопа не держалась за его руку, то растаяла бы, превратившись в лужицу у его ног.

– Спасибо, – прошептала она. Ей было все равно, услышит ли ее мать или даже Колин. Почему-то ей было необходимо произнести это для самой себя.

«Мы представляем собой большее, чем кажется».

Лицо леди Данбери мелькнуло у нее перед глазами, ласковое и чуточку лукавое.

Может, и она, Пенелопа, представляет собой большее, чем это кажется другим. И возможно, Колин – единственный, кто это понял.

Она ощутила прилив любви к нему.

Миссис Федерингтон шагнула к Пенелопе и заключила ее в объятия. Вначале неуверенно, затем ее руки крепче обхватили дочь, и Пенелопа со сдавленным возгласом ответила ей не менее крепким объятием.

– Я действительно люблю тебя, Пенелопа, – сказала миссис Федерингтон, – и очень рада за тебя. – Она отстранилась и утерла слезу, повисшую в уголке глаза. – Конечно, мне будет одиноко без тебя, поскольку я привыкла к мысли, что мы будем стариться вместе, но, полагаю, так лучше для тебя. А для матери это главное.

Пенелопа громко всхлипнула и слепо потянулась к Колину за платком, который он уже вытащил из кармана и держал наготове.

– Наступит день, когда ты это узнаешь на собственном опыте, – сказала миссис Федерингтон, похлопав ее по руке, затем повернулась к Колину: – Мы счастливы приветствовать вас в нашей семье.

Колин кивнул, явно не разделяя ее восторга, но Пенелопа оценила усилие, которое он сделал над собой, учитывая, как он был сердит всего лишь несколько мгновений назад.

Она улыбнулась и сжала его руку, сознавая, что стоит на пороге приключения всей ее жизни.

Глава 15

– А знаешь, – заметила Элоиза спустя три дня после того, как Колин и Пенелопа сделали свое неожиданное объявление, – все-таки жаль, что леди Уистлдаун ушла на покой. Это самое невероятное событие за все годы ее деятельности.

– Для леди Уистлдаун – несомненно, – промолвила Пенелопа, поднеся к губам чайную чашку и не сводя взгляда с настенных часов в семейной гостиной леди Бриджертон. Элоиза обладала исключительным нюхом на чужие секреты, и Пенелопа не решалась смотреть ей в глаза.

Забавно. Она никогда не опасалась, что Элоиза раскроет правду о леди Уистлдаун. Во всяком случае, не слишком опасалась. Но теперь, когда об этом узнал Колин, Пенелопе казалось, что ее тайна витает в воздухе, подобно пылинкам, и только ждет подходящего момента, чтобы сгуститься в облако всеобщего прозрения.

Наверное, Бриджертоны как костяшки домино. Достаточно одному узнать, чтобы рано или поздно узнали все остальные.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Элоиза, прервав ее тревожные размышления.

– Если память мне не изменяет, – осторожно сказала Пенелопа, – она однажды написала, что ей придется оставить свое поприще, если я когда-нибудь выйду замуж за Бриджертона.

Элоиза вытаращила глаза.

– Неужели?

– Или что-то в этом роде, – сказала Пенелопа.

– Ты шутишь, – фыркнула Элоиза, небрежно взмахнув рукой. – Она никогда бы не поступила так жестоко.

Пенелопа закашлялась, не слишком надеясь, что сможет положить конец этой теме, сделав вид, что поперхнулась печеньем.

– Нет, правда, – настаивала Элоиза. – Что она написала?

– Честно говоря, я не помню.

– Постарайся вспомнить.

Пенелопа поставила чашку и потянулась за печеньем, выигрывая время. Против обыкновения они пили чай вдвоем. Леди Бриджертон вытащила Колина из дома по какому-то делу, имеющему отношение к предстоящей свадьбе – назначенной через месяц! – а Гиацинта отправилась за покупками вместе с Фелисити, которая, услышав новости, повисла у сестры на шее, визжа от восторга, так что Пенелопа чуть не оглохла. Это было чудесно.

– Ну, – сказала Пенелопа, откусив кусочек печенья, – насколько я помню, там говорилось, что, если я выйду замуж за Бриджертона, это будет означать конец того мира, который она знает, а поскольку новый мир будет для нее совершеннейшей загадкой, ей придется немедленно уйти в отставку.

Секунду Элоиза молча смотрела на нее.

– Ты уверена, что она так и написала?

– Такие вещи не забываются, – заявила Пенелопа.

– Хм… – Элоиза презрительно сморщила нос. – Должна сказать, это просто чудовищно с ее стороны. Теперь мне вдвойне хочется, чтобы она продолжила писать, потому что ей пришлось бы проглотить свою шляпу.

– Может, шляпку?

– Даже если так, это ничего не меняет.

– Ты очень хороший друг, Элоиза, – тихо сказала Пенелопа.

– Знаю, – отозвалась Элоиза со страдальческим вздохом. – Самый лучший.

Пенелопа улыбнулась. Судя по шутливому ответу Элоизы, та не собиралась предаваться эмоциям и воспоминаниям. Тем лучше. Всему свое время и место. Пенелопа знала, что Элоиза разделяет ее чувства, даже если предпочитает шутить и дурачиться в данный момент.

– Хотя, должна признаться, – сказала Элоиза, потянувшись за печеньем, – вы с Колином удивили меня.

– Я сама удивилась ничуть не меньше, – криво усмехнулась Пенелопа.

– Не то чтобы я не была в восторге, – поспешно добавила Элоиза. – Нет другой женщины, которую я предпочла бы иметь в качестве сестры. Помимо тех, конечно, что у меня уже имеются. И если бы я могла вообразить, что есть шанс свести нас вместе, я развила бы бешеную деятельность.

– Знаю, – улыбнулась Пенелопа.

– Что поделать, – небрежно отмахнулась Элоиза, – если я обожаю лезть в чужие дела.

– Что это у тебя на пальцах? – спросила Пенелопа.

– Что? А-а, это? Да так, ничего, – ответила Элоиза, однако сложила руки на коленях.

– Ну-ка, дай посмотреть, – сказала Пенелопа, подавшись вперед. – Похоже на чернила.

– Это и есть чернила.

– Тогда почему ты так и не сказала, когда я спросила?

– Потому что, – огрызнулась Элоиза, – это не твое дело.

Пенелопа отпрянула, пораженная ее резким тоном.

– Извини, пожалуйста, – натянуто произнесла она. – Я не имела понятия, что это такой чувствительный предмет.

– Вовсе нет, – поспешно сказала Элоиза. – Не говори глупостей. Просто я такая неловкая, что не могу не пачкать пальцы, когда пишу. Наверное, мне следует надевать перчатки, но тогда они будут в пятнах и мне придется постоянно их менять. Согласись, было бы глупо тратить все мое содержание – кстати, довольно скромное – на перчатки.

Пенелопа, не моргнув глазом, выслушала это пространное объяснение.

– Что ты пишешь? – спросила она.

– Ничего особенного, – небрежно отозвалась Элоиза. – Всего лишь письма.

Судя по ее отрывистому тону, Элоиза не испытывала особого желания обсуждать этот предмет, но подобная уклончивость была настолько не в ее духе, что Пенелопа не удержалась, чтобы не спросить:

– Кому?

– Письма?

– Да, – ответила Пенелопа, хотя полагала, что это и так очевидно.

– О, никому.

– Так не бывает, если, конечно, ты не ведешь дневник, – возразила Пенелопа с нетерпеливыми нотками в голосе.

Элоиза одарила ее обиженным взглядом.

– Что-то ты сегодня чересчур любопытна.

– Это потому, что ты чересчур уклончива.

– Я пишу Франческе, – сказала Элоиза, презрительно фыркнув.

– К чему тогда вся эта таинственность?

Элоиза скрестила руки на груди.

– Может, мне не нравится, когда меня допрашивают.

Пенелопа опешила. Она не могла припомнить случая, чтобы между ними возникло что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее ссору.

– Элоиза, – ошарашенно сказала она, – в чем дело?

– Ни в чем.

– Это неправда.

Элоиза прикусила губу и уставилась в окно, явно не желая продолжать разговор.

– Ты сердишься на меня? – спросила Пенелопа.

– С какой стати?

– Не знаю, но, по-моему, это очевидно.

Элоиза вздохнула.

– Я не сержусь.

– В таком случае что с тобой?

– Просто… я… – Она покачала головой. – Даже не знаю, как объяснить. Наверное, я чувствую себя неприкаянной.

Пенелопа помолчала, переваривая услышанное.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет. – Элоиза криво улыбнулась. – Будь иначе, можешь не сомневаться, я бы уже обратилась к тебе.

Пенелопа ощутила неуместный приступ веселья. Как это похоже на Элоизу – сделать подобное заявление.

– Хотя… – задумчиво произнесла Элоиза, подняв голову. – Ладно, не обращай внимания.

– Ну нет, – сказала Пенелопа, взяв ее за руку. – Рассказывай, в чем дело.

Элоиза выдернула руку и отвернулась.

– Боюсь, ты сочтешь меня глупой.

– Возможно, – улыбнулась Пенелопа, – но ты по-прежнему будешь моей лучшей подругой.

– О, Пенелопа, – печально сказала Элоиза, – я не стою тебя.

– Элоиза, что за чепуха. Я бы тронулась умом, пытаясь выжить в Лондоне и высшем свете без тебя.

Элоиза улыбнулась:

– Это было весело, верно?

– Да, когда я была с тобой, – признала Пенелопа. – Все остальное время я была дьявольски несчастна.

– Пенелопа! Я никогда не слышала, чтобы ты поминала дьявола.

Пенелопа пристыженно улыбнулась.

– Случайно вырвалось. Впрочем, я не могу выразиться лучше, чтобы описать существование девушки, не пользующейся успехом в высшем свете.

Элоиза неожиданно фыркнула:

– Я бы охотно прочитала книгу на эту тему. У нее может быть название «На задворках высшего света».

– Ну да, если ты имеешь склонность к трагическому.

– О, ради Бога, это не должно быть трагедией. Это должна быть романтическая история. Со счастливым концом, между прочим.

Пенелопа улыбнулась. Как ни странно, но ее история, похоже, действительно имеет счастливый конец. Колин оказался очаровательным и заботливым женихом, во всяком случае, последние три дня он успешно справлялся с этой ролью. Что было совсем не просто, учитывая любопытство и пересуды, обрушившиеся на них. И того и другого было больше, чем Пенелопа могла вообразить.

Впрочем, этого следовало ожидать. Когда она (в качестве леди Уистлдаун) писала, что мир перевернется, если Пенелопа Федерингтон выйдет замуж за Колина Бриджертона, она всего лишь выразила общее мнение.

Сказать, что свет был шокирован ее помолвкой, значило бы недооценить ситуацию.

Но, как ни приятно было размышлять над предстоящей свадьбой, Пенелопа была слишком обеспокоена странным поведением Элоизы, чтобы позволить той уйти от темы.

– Элоиза, – серьезно сказала она, – я хочу, чтобы ты рас сказала мне, что тебя тревожит.

Элоиза вздохнула.

– Я надеялась, что ты забыла об этом.

– Я обучалась настырности у настоящего мастера.

Эта реплика вызвала у Элоизы улыбку, но только на мгновение.

– Я чувствую себя предательницей, – сказала она.

– Что такого ты сделала?

– О, ничего. – Она похлопала ладонью по своему сердцу. – Это внутри. Я… – Она замолчала, уставившись на бахрому ковра, но Пенелопа подозревала, что ее взгляд обращен внутрь, в ее смятенное сознание.

– Я так счастлива за тебя, – сбивчиво заговорила Элоиза, прерывая поток слов томительными паузами. – И честное слово, ни капельки не завидую. Но вместе с тем…

Пенелопа терпеливо ждала, пока Элоиза соберется с мыслями. А возможно, пока она сама соберется с духом.

– Вместе с тем, – продолжила Элоиза так тихо, что Пенелопа едва слышала ее, – полагаю, я всегда думала, что мы обе останемся старыми девами. Я выбрала такую жизнь. Сознательно. Хотя и могла выйти замуж.

– Знаю, – тихо сказала Пенелопа.

– Но я не сделала этого, потому что не встретила подходящего человека и не могла согласиться на меньшее, чем есть у моих сестер и братьев. А теперь и у Колина, – добавила она, указав на Пенелопу.

Пенелопа не стала говорить, что Колин никогда не признавался ей в любви. Момент казался неподходящим, да и, честно говоря, ей не хотелось откровенничать на эту тему. К тому же она надеялась, что небезразлична Колину, и готова была довольствоваться этим.

– Я вовсе не хотела, чтобы ты не выходила замуж, – объяснила Элоиза. – Просто я никогда не думала, что это случится. – Она в отчаянии закрыла глаза. – Извини, это прозвучало ужасно оскорбительно.

– Ничуть, – искренне ответила Пенелопа. – Я тоже никогда не думала, что выйду замуж.

Элоиза печально кивнула.

– И поэтому казалось, что все… нормально. Мне почти двадцать восемь лет, тебе уже двадцать восемь, мы обе не замужем и всегда будем вместе. Но теперь у тебя есть Колин.

– И ты тоже. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Конечно, – горячо откликнулась Элоиза. – Но это не одно и то же. Жена должна прилепиться к мужу. Так, во всяком случае, полагается. – В ее глазах сверкнуло лукавство. – Колин должен быть для тебя на первом месте. И честно говоря, – добавила она, улыбнувшись, – я невзлюбила бы тебя, будь иначе. В конце концов, он мой любимый брат. Это просто безобразие, если ему достанется недостаточно преданная жена.

Пенелопа рассмеялась.

– Ты меня ненавидишь? – спросила Элоиза.

Пенелопа покачала головой.

– Нет, – мягко сказала она. – Если уж на то пошло, я люблю тебя даже больше, потому что понимаю, как тяжело тебе далось это признание.

– Как я рада, что ты это сказала. – Элоиза испустила громкий драматический вздох. – Я боялась, ты скажешь, что единственный выход для меня – это срочно подыскать себе мужа.

Хотя такая мысль промелькнула в мозгу Пенелопы, она покачала головой:

– Конечно, нет.

– Отлично. Потому что моя матушка только об этом и твердит.

Пенелопа криво усмехнулась:

– Я бы удивилась, если бы она вела себя иначе.

– Доброе утро, дамы!

Обе женщины повернулись к Колину, вошедшему в комнату. При виде его сердце Пенелопы екнуло, и она обнаружила, что задыхается. Ее сердце екало годами, стоило Колину войти в комнату, но сейчас это ощущалось как-то иначе, острее.

Возможно, потому, что теперь она знала.

Знала, каково это – находиться в его объятиях и чувствовать себя желанной.

Знала, что он станет ее мужем.

Колин издал громкий стон.

– Вы что, слопали всю еду?

– Здесь ничего и не было, кроме вазочки с печеньем, – сказала Элоиза, оправдываясь.

– У меня другие сведения, – проворчал Колин. Пенелопа с Элоизой обменялись взглядами и рассмеялись.

– В чем дело? – требовательно спросил Колин, запечатлев быстрый поцелуй на щеке Пенелопы.

– Ты так зловеще это произнес, – объяснила Элоиза. – Хотя это такой пустяк.

– Еда – это не пустяк, – заявил Колин, опустившись на стул.

Пенелопа все еще ощущала мурашки на коже.

– Итак, – сказал он, взяв недоеденное печенье с тарелки Элоизы, – о чем вы здесь болтали?

– О леди Уистлдаун, – ответила Элоиза.

Пенелопа поперхнулась чаем.

– Вот как? – вкрадчиво произнес Колин, но Пенелопа ощутила напряжение в его голосе.

– Да, – кивнула Элоиза. – Я сказала, что она очень некстати ушла на покой, поскольку ваша помолвка стала бы самой захватывающий новостью за весь год.

– Могу себе представить, – пробормотал Колин.

– Думаю, она посвятила бы целую заметку вашей помолвке на завтрашнем балу. – Элоиза взглянула на Пенелопу, прижимавшую к губам чайную чашку. – Тебе добавить?

Пенелопа кивнула и неохотно передала ей чашку, лишившись возможности прятать за ней лицо. Она понимала, что Элоиза сболтнула о леди Уистлдаун лишь потому, что не хотела, чтобы Колин знал о ее смешанных чувствах относительно их брака. И все же она отчаянно желала, чтобы Элоиза сказала что-нибудь другое в ответ на вопрос Колина.

– Почему бы тебе не позвонить и не распорядиться насчет еды? – обратилась Элоиза к Колину.

– Уже распорядился, – ответил он. – Уикем перехватил меня в холле и поинтересовался, хочу ли я есть. – Он сунул в рот последний кусочек печенья. – Мудрый человек этот Уикем.

– Где ты сегодня был, Колин? – спросила Пенелопа, твердо намеренная увести разговор от леди Уистлдаун.

Он покачал головой с недоумевающим видом.

– Будь я проклят, если знаю. Матушка таскала меня по магазинам.

– В тридцать три года? – поинтересовалась Элоиза приторным тоном.

Вместо ответа он мрачно нахмурился.

– Мне казалось, ты уже не в том возрасте, чтобы мама таскала тебя за собой, – хмыкнула она.

– Ты прекрасно знаешь, что матушка будет таскать всех нас за собой, даже когда мы превратимся в дряхлых маразматиков. К тому же она в таком восторге от нашего брака, что я не могу испортить ей настроение.

Пенелопа вздохнула. Как можно было не полюбить этого мужчину? Каждый, кто так хорошо относится к своей матери, наверняка будет хорошим мужем.

– А как твои свадебные приготовления? – поинтересовался Колин у Пенелопы.

Она скорчила гримаску.

– Никогда в жизни я так не уставала.

– Нам следовало сбежать.

– По-твоему, это возможно? – вырвалось у Пенелопы неожиданно для нее самой.

Колин растерянно моргнул.

– Вообще-то я пошутил, хотя это отличная идея.

– Я позабочусь о лестнице, – сказала Элоиза, захлопав в ладоши, – чтобы ты мог забраться в комнату Пенелопы и выкрасть ее оттуда.

– Там есть дерево, – охладила ее пыл Пенелопа. – Колину будет несложно вскарабкаться по стволу.

– Боже правый, – отозвался Колин, – надеюсь, ты это несерьезно?

– Нет, – вздохнула она. – Но я бы охотно сбежала. Если бы ты согласился.

– Ни за что. Ты хоть представляешь, что станет с моей матерью? – Он закатил глаза. – Не говоря уже о твоей.

Пенелопа застонала.

– Представляю.

– Они выследят меня и убьют, – сказал Колин.

– Обе?

– Они объединят силы. – Он повернул голову в сторону двери. – Где еда?

– Ты же только что пришел, Колин, – сказала Элоиза. – Дай им время.

– А я думал, что Уикем – волшебник, – проворчал он, – способный сотворить еду, щелкнув пальцами.

– Извольте, сэр! – раздался голос Уикема, появившегося на пороге с большим подносом.

– Видите? – Колин выгнул бровь, переводя взгляд с Элоизы на Пенелопу. – Что я вам говорил?

– Интересно, почему мне кажется, – сказала Пенелопа, – что я еще много-много раз услышу эти слова в будущем?

– Скорее всего, потому, что так и будет, – ответил Колин. – Ты скоро узнаешь, – он одарил ее чрезвычайно нахальной ухмылкой, – что я почти всегда прав.

– О, ради Бога, – простонала Элоиза.

– В этом вопросе я солидарна с Элоизой, – сказала Пенелопа.

– Против своего мужа? – Колин прижал ладонь к груди (одновременно потянувшись другой рукой за бутербродом). – Я ранен в самое сердце.

– Пока еще мы не женаты.

Колин повернулся к Элоизе:

– У этой кошечки есть коготки.

Элоиза приподняла брови.

– А ты этого не понимал, когда делал предложение?

– Конечно, понимал, – сказал Колин, откусив кусок от бутерброда. – Просто не думал, что она будет использовать их против меня.

Он повернулся к Пенелопе и одарил ее таким пламенным взглядом, что ее кости превратились в желе.

– Ладно, – объявила Элоиза, внезапно поднявшись на ноги, – думаю, ничего страшного не случится, если жених и невеста останутся на пару минут наедине.

– Какая широта взглядов, – заметил Колин.

Элоиза посмотрела на него, раздраженно скривившись.

– Чего не сделаешь для любимого братца. А тем более, – добавила она, – для Пенелопы.

Колин тоже встал.

– Похоже, мои ставки падают, – сказал он, обращаясь к Пенелопе.

Та только улыбнулась, поднеся чашку к губам.

– Я взяла себе за правило никогда не встревать в перепалку между Бриджертонами.

Элоиза фыркнула.

– Боюсь, тебе не удастся придерживаться этого правила, поскольку скоро ты сама будешь принадлежать к Бриджертонам. К тому же, – добавила она с хитрой усмешкой, – если ты считаешь перепалкой этот невинный спор, не могу дождаться, когда ты увидишь нас во всей красе.

– Ты хочешь сказать, что я этого еще не видела?

Брат и сестра так энергично замотали головами, что это выглядело воистину устрашающе. О Боже!

– Может, просветите меня, пока не поздно? – предложила Пенелопа.

Колин плотоядно ухмыльнулся.

– Боюсь, уже слишком поздно.

Пенелопа бросила на Элоизу беспомощный взгляд, но та только рассмеялась и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

– А вот это довольно мило с ее стороны, – заметил Колин.

– Что? – простодушно спросила Пенелопа.

Его глаза сверкнули.

– Дверь.

– Дверь? – удивилась она. – Ах, дверь.

Колин улыбнулся и пересел на диван, поближе к ней. Было что-то восхитительное в Пенелопе в этот дождливый день. Они почти не виделись с момента помолвки, занятые обычными предсвадебными хлопотами, и тем не менее он думал о ней все время, даже во сне.

Все-таки забавно. Годами он даже не задумывался о Пенелопе Федерингтон, если только она не находилась у него перед глазами, а теперь она занимает все его мысли.

И присутствует в каждом желании.

Как такое могло случиться?

Когда?

И что это означает? Может, все дело в том, что отныне она принадлежит – во всяком случае, будет принадлежать – ему? И когда он наденет кольцо ей на палец, все эти вопросы станут несущественными – при условии, конечно, что безумие, завладевшее им, никуда не денется.

Колин коснулся пальцем подбородка Пенелопы и повернул ее лицо к свету. В ее глазах светилось ожидание, а ее губы… Боже, как могло случиться, что лондонские мужчины так и не заметили, насколько они совершенны?

Он улыбнулся. Похоже, это безумие завладело им навсегда. И слава Богу.

Колин никогда не был противником брака, однако ему претило жениться только потому, что так надо. Не был он и чересчур разборчивым. Просто ему хотелось, чтобы его брак основывался на страсти, дружбе и общих интересах. Чтобы можно было беседовать с женой и смеяться, если найдется для этого повод. Ему нужна была жена, от которой не хотелось бы искать развлечений на стороне.

Поразительно, но, похоже, все это он нашел в Пенелопе.

Единственное, что ему осталось сделать, – это убедиться, что ее «великая тайна» останется таковой. То есть нераскрытой.

Потому что он просто не в силах видеть боль, которая появится в глазах Пенелопы, если ее подвергнут остракизму.

– Колин? – шепнула она. Ее губы шевельнулись, и ему захотелось прижаться к ним губами.

Он склонился ниже.

– Да?

– Что-то ты притих?

– Я думаю.

– О чем?

Он снисходительно улыбнулся.

– Право, ты проводишь слишком много времени с моей сестрой.

– И что это должно означать? – поинтересовалась Пенелопа, изогнув губы в улыбке, свидетельствовавшей, что она никогда не упустит возможности поддразнить его. Да, с такой женщиной не соскучишься.

– Ты стала ужасно приставучей.

– Ты хотел сказать – упорной? Или, может, настойчивой?

– Можно сказать и так.

– И что в этом плохого?

Их губы разделяло лишь несколько дюймов, но им не хотелось прекращать эту шутливую пикировку.

– Ну, если ты проявишь настойчивость, демонстрируя послушание своему мужу, – глубокомысленно отозвался Колин, – то это даже хорошо.

– Неужели?

Колин кивнул.

– А еще лучше, если ты будешь упорно цепляться за мои плечи, отвечая на поцелуи.

Ее карие глаза так восхитительно расширились, что ему пришлось добавить:

– Ты не согласна?

И тут Пенелопа удивила его.

– Вот так? – спросила она, положив руки ему на плечи. Тон ее был дерзким, взгляд кокетливым.

Боже, до чего же она мила!

– Для начала неплохо, – сказал Колин. – Но ты могла бы, – он накрыл ее ладони своими, прижав их к себе, – держаться за меня чуточку крепче.

– Понятно, – кивнула она. – В том смысле, что я не должна тебя отпускать?

Колин на мгновение задумался.

– Пожалуй, – сказал он, уловив в ее словах более глубокое значение, чем то, что лежало на поверхности. – Именно это я и хотел сказать.

А затем слов стало недостаточно. Колин прижался губами к ее губам, вначале нежно, но не прошло и секунды, как им овладела страсть. Он даже не подозревал, что способен на подобные чувства. То, что он испытывал сейчас, выходило за рамки физического желания…

Это была потребность, жгучая и ненасытная, стремление пометить ее как свою собственность.

Он так отчаянно желал ее, что не представлял, как вытерпит целый месяц, остававшийся до свадьбы.

– Колин! – ахнула Пенелопа, когда он опустил ее на подушки дивана.

Но он был слишком занят, осыпая поцелуями ее шею, чтобы произнести что-нибудь более членораздельное чем:

– М-м?

– Мы не… О!

Колин улыбнулся, нежно прикусив мочку ее уха. Если бы она закончила фразу, вряд ли ему удалось бы продолжить в том же духе.

– Ты что-то сказала? – проворковал он, прежде чем снова приникнуть к ее губам в долгом поцелуе.

Он оторвался от ее губ ровно настолько, чтобы она могла вымолвить:

– Я только…

И он снова поцеловал ее, наслаждаясь стонами удовольствия, рвущимися из ее горла.

– Извини, – сказал Колин, забравшись рукой под ее юбки, – ты, кажется, что-то говорила?

Он скользнул рукой выше, поглаживая нежную кожу ее бедра.

– По-моему, – прошептал он, – ты хотела попросить меня, чтобы я коснулся тебя здесь.

Пенелопа ахнула, затем застонала, но все же умудрилась выговорить:

– Не думаю, что я собиралась просить тебя об этом.

Колин усмехнулся, прижавшись губами к ее шее.

– Ты уверена?

Она кивнула.

– Значит, ты хочешь, чтобы я остановился.

Пенелопа яростно замотала головой.

Колин понял, что может овладеть ею прямо здесь и сейчас. Он может заняться с ней любовью в гостиной его матери, и она не только позволит ему, но будет наслаждаться происходящим.

Но это не станет для него очередным завоеванием. Это даже не соблазнение.

Это нечто большее. Возможно, это… любовь.

Колин замер.

– Колин? – шепнула Пенелопа, открыв глаза.

Любовь?

Нет, не может быть.

– Колин?

Или может?

– Что-нибудь случилось?

Дело не в том, что он боится любви или не верит в нее. Просто он… не ожидал ее.

Он всегда думал, что любовь поражает человека как удар молнии. Вот он прохлаждается на вечеринке, скучая до слез, и вдруг видит женщину, один взгляд на которую навсегда изменяет его жизнь. Нечто подобное случилось с его братом Бенедиктом, и, видит Бог, он и его жена София наслаждаются безоблачным счастьем в своем поместье.

Но его отношение к Пенелопе… Он даже не заметил, как оно изменилось. Все произошло медленно, как-то буднично, и если это любовь…

Неужели он бы этого не понял?

Колин пристально вглядывался в Пенелопу, пытаясь найти ответ в ее затуманившихся глазах, растрепавшихся волосах и сбившемся лифе платья. Может, если смотреть на нее достаточно долго, он поймет?

– Колин? – прошептала Пенелопа с беспокойством в голосе.

Он снова поцеловал ее, на этот раз со страстной решимостью. Разве поцелуй не лучший способ убедиться, что это любовь?

Однако поцелуй не внес ясности в его сознание, но, если его мозги по-прежнему пребывали в тумане, потребности его тела существенно обострились.

Дьявол! Они не могут заниматься любовью в гостиной его матери, даже если Пенелопа охотно принимает в этом участие.

Колин отстранился и вытащил руку у нее из-под юбки.

– Мы не можем заниматься этим здесь.

– Знаю, – отозвалась Пенелопа с таким сожалением, что решимость Колина следовать правилам приличий ослабела.

Он лихорадочно размышлял. Возможно, им удастся заняться любовью сейчас, не будучи застигнутыми на месте преступления. Бог свидетель, в его теперешнем состоянии все произойдет до неприличия быстро.

– Когда свадьба? – прорычал он.

– Через месяц.

– Что нужно, чтобы сократить этот срок до двух недель?

Пенелопа на секунду задумалась.

– Подкуп и шантаж. Возможно, то и другое. Наших матушек так просто не уломаешь.

Колин застонал, прижавшись к ней бедрами в последний восхитительный раз, прежде чем подняться. Ничего, скоро они поженятся и смогут валяться на недозволенных диванах в любое время дня. Но его долг перед Пенелопой, чтобы в первый раз они занялись любовью в постели.

– Колин? – окликнула она, расправляя юбки и приглаживая волосы, хотя Колин серьезно сомневался, что ей удастся придать им хоть сколько-нибудь презентабельный вид без зеркала, щетки и, пожалуй, горничной.

– Я хочу тебя, – шепнул он.

Она вскинула на него изумленный взгляд.

– Не думай, что я остановился, потому что поцелуи не доставили мне удовольствия.

– О! – произнесла Пенелопа с таким счастливым видом, что это выглядело даже забавно. – Спасибо, что сказал.

Он взял ее руку и сжал.

– Я выгляжу как пугало? – спросила она.

Колин кивнул.

– Да, но ты мое пугало, – шепнул он. И был очень рад этому факту.

Глава 16

Поскольку Колин любил пешие прогулки и довольно часто предпринимал их, чтобы прояснить мозги, было неудивительно, что он провел большую часть следующего дня, блуждая по Блумсбери и прилегающим районам, пока, подняв глаза, не обнаружил, что стоит в самом центре Мейфэра, на Гросвенор-сквер. А точнее, перед Гастингс-Хаусом, резиденцией герцогов Гастингсов, последний из которых был женат на его сестре Дафне.

Они давно не разговаривали, не считая обычного обмена семейными новостями. Из всех сестер и братьев Дафна была ближе всего ему по возрасту, и между ними всегда существовала особая связь, хотя они редко виделись из-за частых разъездов Колина и семейных обязанностей Дафны.

Гастингс-Хаус представлял собой один из величественных дворцов, разбросанных по всему Мейфэру. Огромный и внушительный, сложенный из элегантного портлендского камня, он выглядел весьма впечатляюще во всем своем великолепии.

Колин усмехнулся. Забавно все-таки, что его сестра стала герцогиней. Она не была по характеру надменной или неприступной. Собственно, Дафне было нелегко найти себе мужа именно из-за ее исключительного дружелюбия. Рядом с ней мужчины чувствовали себя так легко и просто, что склонны были видеть в ней скорее друга, чем будущую невесту.

Но все изменилось, когда она встретила Саймона Бассета, герцога Гастингса, и теперь Дафна являлась респектабельной матроной с четырьмя детьми: десяти, девяти, восьми и семи лет от роду. Порой Колину казалось странным, что его сестра давно стала матерью, а он по-прежнему ведет свободную и бесхлопотную жизнь холостяка. При разнице в возрасте в один год они с Дафной всегда вместе проходили различные стадии взросления. Даже когда она вышла замуж, казалось, мало что изменилось. Они с Саймоном посещали те же вечеринки, что и Колин, и имели одинаковые интересы.

Но затем она начала обзаводиться потомством, и, хотя Колин всегда радовался появлению очередного племянника или племянницы, каждое из этих событий подчеркивало тот факт, что Дафна движется по пути, на который он еще не вступал.

Впрочем, подумал Колин, когда лицо Пенелопы проплыло в его сознании, все это скоро изменится.

Он улыбнулся. Интересно, каково это – иметь детей?

Вообще-то он не собирался навещать Дафну, но раз уж он здесь, почему бы не зайти и не перекинуться парой слов?

Колин поднялся по ступеням и энергично постучал, воспользовавшись массивным бронзовым молотком. Дверь отворилась почти мгновенно.

– Мистер Бриджертон, – приветствовал его Джеффриз, дворецкий. – Насколько мне известно, ваша сестра не ждет вас.

– Я решил сделать ей сюрприз. Она дома?

– Я посмотрю, – сказал дворецкий с поклоном, хотя они оба знали, что Дафна никогда не откажется принять члена своей семьи.

В ожидании, пока Джеффриз сообщит Дафне о его визите, Колин праздно бродил по гостиной, слишком возбужденный, чтобы сидеть или даже стоять на одном месте. Спустя несколько минут на пороге появилась Дафна, слегка взлохмаченная, но, как всегда, счастливая.

А почему бы ей не быть счастливой? Она всегда мечтала стать женой и матерью, и, похоже, реальность превзошла ее мечты.

– Привет, сестричка. – Широко улыбаясь, Колин пересек комнату и стиснул ее в коротком объятии. – У тебя… – Он указал на свое плечо.

Дафна взглянула на свое плечо и сконфуженно улыбнулась при виде темно-серого пятна на розовой ткани платья.

– Угольный карандаш, – объяснила она. – Я пыталась научить Каролину рисовать.

– Ты? – спросил Колин с явным сомнением.

– Знаю, знаю, – сказала Дафна. – Трудно представить себе худшего учителя, но она только вчера заявила, что увлекается искусством, так что ей пришлось довольствоваться моими услугами.

– Тебе надо отправить ее к Бенедикту, – предложил Колин. – Уверен, он будет рад преподать ей пару уроков.

– Такая мысль приходила мне в голову, но, думаю, к тому времени, когда я все устрою, она увлечется чем-нибудь другим. – Она сделала приглашающий жест в сторону дивана. – Сядь. Ты напоминаешь мне тигра в клетке, когда вот так расхаживаешь по комнате.

Колин сел, хотя ему не сиделось на месте.

– И, предвосхищая твой вопрос, – сказала Дафна, – я уже велела Джеффризу позаботиться о еде.

Дафна уселась на диван, сложив руки на коленях, и улыбнулась.

– Итак, что тебя привело сюда, Колин? Хотя тебе не требуется причина. Я всегда рада тебя видеть.

Колин пожал плечами.

– Просто проходил мимо.

– Ты был у Энтони с Кейт? – спросила она. Бриджертон-Хаус, где жил с семьей их старший брат, располагался как раз напротив Гастингс-Хауса, на другой стороне площади. – Бенедикт и София уже там, помогают готовиться к завтрашнему балу в честь твоей помолвки.

Он покачал головой:

– Нет, боюсь, ты моя единственная жертва.

Дафна снова улыбнулась, на сей раз с участием, приправленным изрядной дозой любопытства.

– Что-нибудь случилось?

– Конечно, нет, – быстро ответил он. – С чего ты взяла?

– Не знаю. – Она склонила голову набок. – Просто ты какой-то странный.

– Должно быть, устал.

Дафна понимающе кивнула.

– Еще бы. Свадебные хлопоты.

– Наверное, – сказал Колин, ухватившись за ее слова как за оправдание, хотя и сам толком не понимал, что он пытается скрыть от нее.

– Ну, что бы тебе ни пришлось вынести, – сказала она с ироничной улыбкой, – для Пенелопы все в тысячу раз хуже. Женщинам всегда тяжелее. Можешь мне поверить.

– Ты имеешь в виду свадебные хлопоты или вообще все? – поинтересовался он.

– Все, – не задумываясь ответила Дафна. – Вы, мужчины, думаете, что мир держится только на вас, но…

– Упаси Боже, я никогда не думал, что мир держится на мне.

Она раздраженно нахмурилась.

– Женщинам приходится гораздо тяжелее. Особенно в связи со свадьбой. Уверена, после всех примерок свадебного платья Пенелопа чувствует себя как подушечка для булавок.

– Я предложил сбежать, – небрежно заметил Колин. – Она обрадовалась, пока не поняла, что это шутка.

Дафна хмыкнула.

– Я так рада, что ты женишься на ней, Колин.

Колин кивнул, не собираясь комментировать это замечание, но неожиданно для себя произнес:

– Дафна?

– Да?

– Неважно.

– Нет уж, говори, раз начал, – сказала Дафна. – Ты возбудил мое любопытство.

Он постучал пальцами по подлокотнику дивана.

– Как ты думаешь, еду скоро принесут?

– Ты действительно голодный или всего лишь пытаешься сменить тему?

– Я всегда голодный.

Дафна помолчала, глядя на него.

– Колин, – осторожно спросила она, – что ты хотел сказать?

Он вскочил на ноги, слишком взбудораженный, чтобы усидеть на месте, и принялся расхаживать по комнате. Затем остановился и повернулся к сестре, глядя на ее обеспокоенное лицо.

– Да так, пустяки… – начал он и осекся. – Как узнать?.. – выпалил он, даже не сознавая, что не закончил вопроса.

– Что узнать? – спросила Дафна.

Колин остановился у окна. Похоже, собирается дождь. Придется одолжить у Дафны экипаж, если он не хочет вымокнуть до нитки по пути домой. Странно, что он думает о таких прозаических вещах, когда единственное, что его интересует…

– Что узнать, Колин? – повторила Дафна.

Колин обернулся.

– Как узнать, что это любовь? – произнес он на одном дыхании.

С минуту она молча смотрела на него, округлив карие глаза и слегка приоткрыв рот.

– Ладно, забудь, – пробормотал Колин. – Считай, что я ничего не спрашивал.

– Нет! – воскликнула Дафна, вскочив на ноги. – Я так рада, что ты спросил. Очень рада. Просто… я удивилась.

Колин закрыл глаза, испытывая отвращение к себе.

– Не могу поверить, что я задал подобный вопрос.

– Не говори глупостей. Это так… мило. Ты даже не представляешь, как я тронута и польщена, что ты пришел с этим вопросом ко мне…

– Дафна, – предостерегающе произнес Колин. Его сестра имела привычку отклоняться от темы, а он был не в том настроении, чтобы следовать за ее беспорядочными мыслями.

Она порывисто потянулась к нему и сжала в коротком объятии. Затем, все еще держась за его плечи, сказала:

– Я не знаю.

– Извини, но я…

Дафна покачала головой:

– Я не знаю, как узнать, что это любовь. Думаю, у всех это происходит по-разному.

– А ты как узнала?

Она задумчиво пожевала нижнюю губу, прежде чем ответить:

– Не знаю.

– Что?

Дафна беспомощно пожала плечами.

– Я не помню. Это было так давно. Просто… я знала.

– То есть, по-твоему, – сказал Колин, прислонившись к подоконнику и скрестив руки на груди, – если человек не знает, что он влюблен, то скорее всего он не влюблен.

– Да, – твердо сказала она. – Нет! Я вовсе не это имела и виду.

– А что?

– Не знаю, – слабо отозвалась она.

Колин прищурился.

– Сколько лет ты замужем? – поинтересовался он.

– Колин, не издевайся. Я стараюсь быть полезной.

– Я ценю твои усилия, Дафна, но, честное слово, ты…

– Знаю, знаю, – перебила она. – Бесполезна. Но послушай. Тебе нравится Пенелопа? – Она ахнула в ужасе. – Мы ведь говорим о Пенелопе, не так ли?

– Конечно, – отрубил Колин.

Дафна испустила облегченный вздох.

– Слава Богу. Будь это не так, я вообще не решилась бы давать тебе советы.

– Ладно, я пошел, – резко сказал он.

– Нет, Колин, – взмолилась она, положив руку ему на локоть. – Прошу тебя, останься.

Он посмотрел на нее и вздохнул, признавая поражение.

– Я чувствую себя ослом.

– Колин, – сказала Дафна, подведя его к дивану и заставив сесть, – послушай меня. Любовь меняется с каждым днем. Она не похожа на удар молнии, мгновенно превращающий тебя в другого человека. Конечно, Бенедикт утверждает, что с ним все случилось именно так. Наверное, это чудесно, но, ты же знаешь, Бенедикт – необычный человек.

Колину очень хотелось согласиться, но он был не настолько доверчив.

– Со мной было иначе, – продолжила Дафна. – И думаю, с Саймоном тоже, хотя, честно говоря, я его никогда не спрашивала.

– Очень жаль.

Она помедлила, склонив голову набок, как удивленная птичка.

– Почему?

Колин пожал плечами.

– Тогда ты могла бы рассказать мне.

– По-твоему, мужчины в этом смысле отличаются от женщин?

– Как и во всем остальном. Она скорчила гримаску.

– Я начинаю сочувствовать Пенелопе.

– И правильно, – согласился он. – Из меня получится ужасный муж.

– Вовсе нет, – возразила Дафна, шлепнув его по руке. – С чего ты взял? Ты же не собираешься изменять ей?

– Нет, – сказал Колин. Он помолчал, затем задумчиво добавил: – Но возможно, я не люблю ее так, как она того заслуживает.

– Но почему? – Она в отчаянии всплеснула, руками. – Ради Бога, Колин, сам факт, что ты сидишь здесь и рассуждаешь о любви, скорее всего, означает, что ты на полпути к ней.

– Ты действительно так думаешь?

– Если бы я так не думала, – сказала Дафна, – то не стала бы говорить. – Она вздохнула. – Перестань изводить себя, Колин. Пусть все идет своим чередом, и ты убедишься, что супружеская жизнь значительно проще, чем кажется.

Он подозрительно уставился на нее.

– Когда это ты успела стать философом?

– Когда ты явился сюда и задал свой вопрос, – ответила она, улыбнувшись. – Ты женишься на подходящей тебе женщине, Колин. Перестань тревожиться.

– Я не тревожусь, – машинально отозвался Колин, однако не стал протестовать, когда она одарила его саркастическим взглядом. Если он и тревожится, то не потому, что сомневается в своем выборе.

Нет, его тревожат самые нелепые вещи. Например, любит он Пенелопу или нет. И не потому, что наступит конец света, если он ее любит (или, наоборот, не любит), а потому, что крайне неприятно не знать, что же ты чувствуешь на самом деле.

– Колин?

Колин посмотрел на сестру, не сводившую с него озадаченного взгляда. Пора уходить, пока он не опозорился окончательно. Он встал и, нагнувшись, поцеловал ее в щеку.

– Спасибо, – сказал он.

Дафна подозрительно прищурилась.

– Не понимаю, ты это серьезно или издеваешься надо мной за то, что я оказалась бесполезной.

– Ты оказалась совершенно бесполезной, – сказал он, – и тем не менее я искренне тебе благодарен.

– За старания?

– И за это тоже.

– Ты не собираешься зайти в Бриджертон-Хаус? – спросила Дафна.

– Зачем, чтобы опозориться еще и перед Энтони?

– Или Бенедиктом, – сказала она. – Он тоже там.

Видимо, такова особенность больших семей, что всегда есть возможность выставить себя дураком одновременно перед всеми братьями и сестрами.

– Нет, – сказал Колин, криво улыбнувшись, – думаю, мне лучше пойти домой.

– Пойти? – ахнула она.

Он покосился в сторону окна.

– Думаешь, будет дождь?

– Возьми мою карету, Колин, – предложила Дафна, – и, пожалуйста, не уходи, пока не принесут бутерброды. Не сомневаюсь, их будет целая гора, и, если ты уйдешь, не дождавшись, я съем половину, а потом буду весь день ненавидеть себя за это.

Колин кивнул и снова сел. И, как оказалось, не напрасно Он всегда любил копченую семгу. Собственно, он прихватил тарелку с собой и жевал всю дорогу, глядя на проливной дождь за окошком кареты.

Когда Бриджертоны устраивали приемы, они делали это на должном уровне.

А когда Бриджертоны давали бал по случаю помолвки… Достаточно сказать, что если бы леди Уистлдаун продолжала издавать свою газету, она посвятила бы описанию этого события по меньшей мере три заметки.

Даже с учетом спешки (ни леди Бриджертон, ни миссис Федерингтон не собирались предоставлять своим детям возможность передумать), этот бал обещал стать главным событием сезона.

Впрочем, кисло подумала Пенелопа, весь этот ажиотаж вызван не только предстоящим балом, но и непрекращающимися пересудами по поводу того, почему, скажите на милость, Колин Бриджертон выбрал себе в жены Пенелопу Федерингтон. Подобных пересудов не было даже тогда, когда Энтони Бриджертон женился на Кейт Шеффилд, которая, как и Пенелопа, никогда не считалась бриллиантом чистой воды. Но Кейт по крайней мере не была старой девой. Пенелопа не взялась бы подсчитать, сколько раз за последние дни она слышала за своей спиной оскорбительные слова, произнесенные шепотом.

Однако все эти разговоры, хоть и неприятные, не слишком беспокоили Пенелопу, казалось, парившую на облаке неземного блаженства. Женщина, всю свою взрослую жизнь любившая одного мужчину, не может не поглупеть от счастья, получив от него предложение.

Даже если она не в состоянии понять, как все это случилось.

Это случилось, а все остальное не имеет значения.

Колин оказался женихом, о котором можно было только мечтать. Весь вечер он держался рядом с ней, как приклеенный, однако у Пенелопы даже не возникло мысли, что он пытается таким образом защитить ее от сплетен. Насколько она знала, Колина никогда не заботили досужие разговоры.

Можно было подумать, что он… Пенелопа мечтательно улыбнулась. Можно было подумать, что Колин остается рядом с ней, потому что ему так хочется.

– Ты видела Крессиду Тумбли? – прошептала ей на ухо Элоиза, когда Колин отлучился, пригласив на танец их мать. – Она позеленела от зависти.

– Просто у нее зеленое платье, – возразила Пенелопа с притворным простодушием.

Элоиза рассмеялась.

– Жаль, что леди Уистлдаун перестала писать. Она бы поджарила ее на вертеле.

– Но она утверждает, что она и есть леди Уистлдаун, – осторожно заметила Пенелопа.

– Чушь! Я ни на секунду не поверила, что Крессида – это леди Уистлдаун. Да и ты тоже, полагаю.

– Пожалуй, – вынуждена была согласиться Пенелопа.

Если она будет утверждать, что поверила Крессиде, это будет настолько странно, что все, кто ее знает, и в самом деле проникнутся подозрениями.

– Крессида всего лишь хотела получить деньги, – презрительно бросила Элоиза. – Или добиться известности, пусть даже скандальной. А возможно, того и другого.

Пенелопа посмотрела в другой конец зала, где стояла Крессида. К ее обычному окружению добавились новые лица, скорее всего привлеченные любопытством к персоне леди Уистлдаун.

– Что касается известности, то здесь она явно преуспела.

Элоиза согласно кивнула.

– Не понимаю, почему ее пригласили. Вы с ней друг друга терпеть не можете, да и мы ее недолюбливаем.

– Колин настоял на этом.

– Почему? – изумилась Элоиза.

Хотя светская публика не знала, как отнестись к претензиям Крессиды на роль леди Уистлдаун, многие не исключали, что она говорит правду. Поэтому не пригласить ее на бал значило бы проявить подозрительную осведомленность.

Ни Колин, ни Пенелопа не могли себе этого позволить.

Но поскольку Пенелопа не могла рассказать об этом Элоизе, она назвала другую причину:

– Ваша матушка не хотела вызвать пересуды, отказав ей в приглашении, да и Колин сказал…

Пенелопа покраснела. Это было так мило с его стороны.

– Что? – требовательно спросила Элоиза.

Пенелопа не смогла сдержать улыбки.

– Он сказал, что хочет, чтобы Крессида была свидетельницей моего триумфа.

– Ну и дела. – У Элоизы был такой вид, словно ей нужно присесть. – Мой брат влюбился.

Румянец Пенелопы стал еще гуще.

– Ну конечно! – воскликнула Элоиза. – Ты должна мне все рассказать. Он признался тебе?

Слушать Элоизу было восхитительно и ужасно. С одной стороны, всегда приятно разделить счастливые моменты жизни с лучшей подругой, С другой стороны, восторги Элоизы едва ли оправданны. Колин не любит ее. Во всяком случае, он этого не говорил.

Но он ведет себя так, словно любит! Пенелопа цеплялась за эту мысль, стараясь сосредоточиться на его поступках, а не словах.

Поступки говорят больше, чем слова, не так ли?

А поступки Колина заставляли ее чувствовать себя принцессой.

– Мисс Федерингтон! Мисс Федерингтон!

Пенелопа повернулась на голос и просияла при виде леди Данбери.

– Мисс Федерингтон, – сказала старая леди, протолкавшись через толпу с помощью своей трости.

– Леди Данбери, как приятно вас видеть.

От улыбки морщинистое лицо леди Данбери помолодело.

– Надеюсь, что так. А вот вы, признаться, меня удивили.

– Разве это не замечательно? – спросила Элоиза.

Пенелопа взглянула на свою ближайшую подругу. При всех ее сомнениях и смешанных чувствах Элоиза была искрение и безоговорочно рада за нее. И так будет всегда. Внезапно тот факт, что они стоят посреди заполненного людьми бального зала и все: глазеют на нее, словно на диковинный образец под микроскопом, перестал иметь значение. Пенелопа порывисто потянулась к Элоизе и сжала ее плечи, шепнув на ухо:

– Я тебя люблю.

– Знаю, – шепотом отозвалась Элоиза.

Леди Данбери громко стукнула тростью об пол.

– Эй, я еще здесь!

– О, извините, – смутилась Пенелопа.

– Ладно, все в порядке, – сказала леди Данбери с несвойственной ей снисходительностью. – Признаться, довольно приятно наблюдать, как две девушки обнимаются, а не втыкают друг в друга шпильки.

– Спасибо, что пришли поздравить меня, – сказала Пенелопа.

– Я бы ни за что в жизни не пропустила такое событие, – отозвалась леди Данбери. – Вы только посмотрите на этих олухов, гадающих, как вам удалось заполучить Бриджертона, когда единственное, что от вас требовалось, – это быть самой собой.

Пенелопа почувствовала, как слезы обожгли ей глаза.

– О, леди Данбери, это самые приятные…

– Нет, нет, – перебила ее графиня, – ничего подобного. У меня нет ни времени, ни склонности говорить людям приятные слова. Я не настолько сентиментальна.

Но Пенелопа заметила, что она вытащила платок и украдкой промокнула глаза.

– Леди Данбери, – сказал Колин, подойдя к ним и взяв Пенелопу под руку. – Рад вас видеть.

– Мистер Бриджертон, – отозвалась она. – Я хотела поздравить вашу невесту.

– Если кого и следует поздравлять, то это меня.

– Пожалуй, вы правы, – хмыкнула графиня. – Боюсь, не все понимают, насколько вам повезло.

– Я. понимаю, – сказал Колин так серьезно, что Пенелопа подумала, что упадет в обморок от восторга. – А теперь, если вы извините нас, – продолжил. Колин, – я должен проводить Пенелопу к моему брату…

– Я уже виделась с твоим братом, – перебила его Пенелопа.

– Не важно, – сказал он. – По традиции мы должны официально принять тебя в нашу семью.

– О, – при мысли о том, что она станет одной из Бриджертонов, у нее потеплело внутри, – как мило.

– Энтони, произнесет тост, – сообщил Колин, – а потом я приглашу Пенелопу на вальс.

– Очень романтично, – одобрительно заметила леди Данбери.

– А я вообще романтик, – лихо заявил Колин.

Элоиза громко фыркнула.

Колин смерил ее высокомерным взглядом.

– Ты сомневаешься?

– Надеюсь, что так, – ответила она. – Ради Пенелопы.

– Они всегда так себя ведут? – осведомилась графиня у Пенелопы.

– За редким исключением.

Леди Данбери кивнула:

– Это хорошо. Мои дети почти не разговаривают друг с другом. Не потому, что не желают, просто между нами мало общего. Печально.

Колин крепче сжал локоть Пенелопы.

– Нам действительно нужно идти.

– Хорошо, – кивнула Пенелопа, но когда, она повернулась, чтобы направиться к Энтони, который стоял в другом конце зала рядом с оркестром, у дверей поднялся шум и суета.

– Внимание! Внимание!

Кровь отлила от ее лица.

– О нет, – прошептала она. Это не должно было случиться. Во всяком случае, не сегодня.

– Внимание!

«В понедельник!» – мысленно вскричала она. Она сказала своему издателю, что в понедельник. На балу у Моттрамов.

– Что происходит? – требовательно спросила леди Данбери.

В зал вбежали с десяток мальчишек, настоящих уличных сорванцов, с пачками газет в руках, которые они принялись разбрасывать, как огромные квадратные конфетти.

– Последняя заметка леди Уистлдаун! – кричали они. – Читайте! Читайте Вы узнаете правду.

Глава 17

Колин Бриджертон был известен многими достоинствами.

Во-первых, привлекательной внешностью, что было неудивительно, поскольку все мужчины в роду Бриджертонов были хороши собой.

Во-вторых, слегка ироничной улыбкой, от которой таяли дамские сердца в переполненном бальном зале, а одна юная особа как-то раз даже потеряла сознание. Во всяком случае, она грациозно опустилась на пол, стукнувшись при этом головой о столик, что и привело к вышеупомянутой потере сознания.

В-третьих, своим обаянием и способностью настроить каждого на непринужденный лад приятной улыбкой или остроумным замечанием.

Чего с ним никогда не случалось – и многие могли поклясться, что это совершенно не в его характере, – так это вспышек гнева.

Впрочем, благодаря его исключительному самообладанию никто не заметил даже намека на это и сейчас, хотя Колин подозревал, что его будущая жена проснется на следующее утро с солидным синяком на своем предплечье.

– Колин, – ахнула она, глядя на его пальцы, сжимавшие ее руку.

Но Колин не ослабил хватку. Он знал, что причиняет ей боль и что это не слишком хорошо с его стороны, но он дьявольски разозлился и просто не мог иначе. Либо он будет сжимать ее руку, либо выйдет из себя в присутствии пяти сотен их общих знакомых.

Учитывая все, вместе взятое, Колин полагал, что сделан правильный выбор.

Он готов убить ее! Как только он найдет способ вытащить ее из этого проклятого зала, он готов прикончить ее собственными руками. Они договорились, что леди Уистлдаун останется в прошлом и ни один из них не будет вмешиваться в ход событий. Этого не должно было случиться. Она напрашивается на беду. На катастрофу.

– Невероятно! – воскликнула Элоиза, поймав газетный листок, витавший в воздухе. – Просто потрясающе. Спорим, она вернулась, чтобы отметить ваше обручение.

– Как это мило с ее стороны, – процедил Колин.

Пенелопа ничего не сказала, только ужасно побледнела.

– О небеса!

Колин повернулся к сестре, увлеченно читавшей заметку.

– Дайте-ка мне одну из этих бумажек, Бриджертон! – приказала леди Данбери, ткнув его тростью в ногу. – Полагаю, этот выпуск заслуживает внимания, раз уж она решила напечатать его в субботу.

Колин нагнулся и, подняв с пола два газетных листка, вручил один леди Данбери, а другой пробежал глазами, хотя и был уверен, что в точности знает, что там написано.

Нет ничего, что я презирала бы больше, чем привычку джентльменов снисходительно похлопывать дам но руке, приговаривая: «Женщина всегда вправе передумать», И поскольку я убеждена, что слова не должны расходиться с делом, я всегда старалась быть последовательной и честной в своих решениях и поступках.

Вот почему, любезный читатель, я нисколько не лукавила, когда писала о завершении своей деятельности 19 апреля. Однако в силу событий, от меня не зависящих (и вопреки моему желанию), я вынуждена взяться за перо еще один, последний раз.

Леди и джентльмены, позвольте заверить вас, что автор этих строк не леди Крессида Тумбли. Она не более чем ловкая самозванка, и мое сердце разобьется, если подобная особа присвоит себе мои многолетние труды.

«Светские новости от леди Уистлдаун», 21 апреля 1824 года

– Это лучшее, что мне приходилось читать, – злорадно прошептала Элоиза. – Наверное, я очень плохая, но я никогда прежде не испытывала такой радости от разоблачения другого человека.

– Чушь! – отрезала леди Данбери. – Я уверена, что я не плохая, но я в полном восторге от этого.

Колин не проронил ни слова. Он уже не доверял своему голосу. Он не доверял самому себе.

– Где Крессида? – спросила Элоиза, оглядываясь по сторонам. – Кто-нибудь видел ее? Клянусь, она уже сбежала. На ее месте я бы умерла от стыда.

– Вы никогда не окажетесь на ее месте, – сказала леди Данбери. – Для этого вы слишком порядочны.

– Признаться, – весело продолжила Элоиза, – ей можно даже посочувствовать.

– Вы шутите? – сказала графиня.

– Ну если только совсем чуть-чуть.

Колин молча стоял рядом, стирая зубы в порошок.

– И я сохраню свою тысячу фунтов! – хмыкнула леди Данбери.

– Пенелопа! – воскликнула Элоиза, поддев, ее локтем. – Ты не сказала ни слова. Разве это не чудо?

Пенелопа кивнула.

– Даже, не верится.

Хватка Колина на ее руке усилилась.

– Сюда идет твой брат, – шепнула она.

Он оглянулся. К ним направлялся Энтони в сопровождении жены и матери.

– Похоже, им не до нас, – заметил Энтони, остановившись рядом с Колином, Затем поочередно кивнул его собеседницам: – Элоиза, Пенелопа, леди Данбери..

– Сомневаюсь, что кто-нибудь, станет слушать Энтони в этой суматохе, – сказала, леди Бриджертон, оглядываясь по сторонам. Газетные листки все еще витали в воздухе и усыпали пол. Голоса, сливались в гул, непрекращающийся и надоедливый, и Колину казалось, что его череп вот-вот взорвется.

Он должен выбраться отсюда. Сейчас же. По крайней мере, как можно скорее.

Голова его раскалывалась, он ощущал внутренний жар, похожий на лихорадку. С той лишь разницей, что это была не лихорадка, а умопомрачительная ярость, вызванная предательством единственного человека, В; преданности которого он был уверен.

Это было странно. Он знал, что у Пенелопы есть тайна, что именно она потеряет больше всех, если эта тайна раскроется.

Умом Колин понимал, что это ее личное дело, однако сей факт нисколько не умалял его гнева. Они теперь одна команда, и она должна, считаться с ним.

Пенелопа не имела права ставить себя в подобное положение, не посоветовавшись с ним. Он ее муж, пусть даже будущий, и его долг защищать, ее, хочет она того, или нет.

– Колин? – обратилась к нему мать. – С тобой все в порядке? Ты как-то странно выглядишь.

– Делай объявление, – сказал он, повернувшись к Энтони. – Пенелопа неважно себя чувствует, и мне нужно отвезти ведомой.

– Тебе нехорошо? – удивилась. Элоиза, уставившись на Пенелопу. – Что случилось? Ты ничего не говорила.

К чести Пенелопы, она сумела довольно правдоподобно ответить:

– Боюсь, у меня побаливает голова.

– Да-да, Энтони, – сказала леди Бриджертон, – ступай и сделай объявление, чтобы Колин и Пенелопа могли исполнить свой танец. Она никак не может уйти до этого.

Энтони согласно кивнул и, жестом пригласив Колина и Пенелопу следовать за ним, направился к небольшому помосту, где размещался оркестр. Трубач подал громкий сигнал, призывая собравшихся к молчанию. Все притихли, возможно, решив, что предстоящее объявление будет касаться леди Уистлдаун.

– Леди и джентльмены, – громко объявил Энтони, приняв бокал с шампанским из рук лакея. – Я понимаю, что вы все заинтригованы неожиданным вмешательством леди Уистлдаун в наше торжество, но я хотел бы напомнить вам о цели сегодняшнего собрания.

Этот момент должен был стать кульминацией вечера, бесстрастно думал Колин. Вечера триумфа Пенелопы, когда она засияла бы новыми красками, чтобы все поняли, насколько она очаровательна и умна.

Этот вечер должен был продемонстрировать всем искренность его намерений, чтобы каждый убедился, что он, Колин, выбрал ее из всех остальных. И что не менее важно, что она выбрала его.

А вместо этого он думает лишь о том, чтобы схватить ее за плечи и трясти, пока не лишится сил. Она все испортила. Она подвергла опасности их будущее.

– Как глава семьи Бриджертонов, – продолжил Энтони, – я испытываю огромную радость каждый раз, когда кто-то из моих сестер или братьев находит себе жениха или невесту. – Он улыбнулся, кивнув в сторону Дафны и Саймона.

Колин посмотрел на Пенелопу. Она стояла очень прямо и неподвижно в своем платье из льдисто-голубого атласа. Она не улыбалась, что, должно быть, выглядело довольно странно для сотен гостей, смотревших на нее. Но возможно, они отнесли это на счет волнения. В конце концов, она не привыкла к такому вниманию.

Однако если бы кто-нибудь стоял так близко к ней, как Колин, он заметил бы панику в ее глазах, бурно вздымающуюся грудь и участившееся дыхание.

Она была испугана.

Отлично. Ей следует бояться. Того, что случится с ней, если ее тайна раскроется. И того, что произойдет, когда они останутся наедине.

– Поэтому, – заключил Энтони, – я с огромным удовольствием поднимаю свой бокал в честь моего брата, Колина, и его невесты, Пенелопы Федерингтон. За Колина и Пенелопу!

Колин посмотрел на свою руку и обнаружил, что кто-то предусмотрительно вложил в нее бокал с шампанским. Он поднял его, намереваясь пригубить, но после секундного раздумья поднес бокал к губам Пенелопы. Толпа разразилась приветственными криками. Пенелопа сделала глоток, затем другой, вынужденная пить, пока Колин не уберет бокал, что он сделал не раньше, чем она допила до конца.

Сообразив, что эта ребяческая демонстрация власти оставила его без выпивки, в которой он отчаянно нуждался, Колин взял бокал Пенелопы, который она по-прежнему держала в руке, и залпом осушил его.

Толпа возликовала еще больше.

Колин нагнул голову и прошептал ей на ухо.

– Сейчас я приглашу тебя танцевать. Когда к нам присоединятся остальные и мы больше не будем в центре внимания, постараемся выскользнуть из зала. Нам надо поговорить.

Пенелопа едва заметно кивнула.

Колин взял ее за руку и вывел на середину зала, положив другую руку ей на талию, когда послышались первые звуки вальса.

– Колин, – шепнула она. – Я не думала, что так получится.

Колин изобразил, улыбку. В конце концов, это его первый официальный танец с невестой.

– Мы обсудим это позже, – уронил он. – Но…

– Через десять минут. Можешь не сомневаться, мне есть что сказать тебе, но сейчас мы должны просто танцевать.

– Я всего лишь хотела…

Он сжал ее руку предостерегающим жестом. Пенелопа прикусила губу, кротко взглянув на него, и отвернулась.

– Мне следует улыбаться, – прошептала она, не глядя на него.

– Так улыбайся.

– Тебе тоже следует улыбаться.

– Ты права, – согласился Колин. – Следует.

Но не улыбнулся.

Они начали танец. Пенелопа грациозно двигалась в такт музыке, стараясь не поддаваться панике. Ей хотелось плакать, но она как-то умудрялась держать уголки губ приподнятыми, сознавая, что все наблюдают за ней, следя за каждым ее жестом и каждым– выражением, промелькнувшим на ее лице.

Годами она чувствовала себя невидимкой и страдала от этого. А теперь отдала бы все на свете за несколько мгновений прежней безвестности.

Впрочем, нет, не все. Она не отказалась бы от Колина. Если брак с ним означает, что она проведет остаток жизни под пристальным вниманием света, так тому и быть. И если порой ей придется выносить его гнев и презрение, как сейчас, это того стоит.

Она знала, что он придет в ярость, если она опубликует свою последнюю заметку. Руки ее дрожали, когда она писала ее снова, и она трепетала от ужаса все то время, пока находилась в церкви Святой Бригитты (как, впрочем, и на пути туда и обратно), уверенная, что если он застигнет ее на месте преступления, то отменит свадьбу.

Но она все равно это сделала.

Конечно, Колин уверен, что она совершила ошибку, но она просто не может допустить, чтобы Крессида Тумбли присвоила ее труды. Неужели она просит слишком многого, желая, чтобы он хотя бы попытался понять ее? Она слишком много работала и слишком многое вытерпела от Крессиды.

К тому же она знала, что Колин никогда не откажется от нее после официального объявления о помолвке. Отчасти по этой причине Пенелопа дала четкие указания своему издателю доставить газету в понедельник на бал к Моттрамам. И еще потому, что казалось немыслимым устроить подобное представление на собственной помолвке, особенно если учесть, что Колин решительно возражал против этой идеи.

Черт бы побрал мистера Лейси! Наверняка он сделал это нарочно, чтобы добиться максимальной огласки. Как постоянный читатель леди Уистлдаун, он достаточно знал о светском обществе, чтобы догадываться, что бал, устраиваемый Бриджертонами в честь помолвки, будет самым грандиозным событием в сезоне. Зачем ему понадобилась эта сенсация, Пенелопа не представляла, поскольку разжигание интереса к леди Уистлдаун не сулило ему выгоды, С леди Уистддаун покончено раз и навсегда, и мистер Лейси больше не получит ни гроша от ее публикаций.

Если только…

Пенелопа нахмурилась и вздохнула. Должно быть, мистер Лейси надеется, что она передумает.

Рука Колина крепче сжала ее талию, и Пенелопа подняла взгляд. В сиянии свечей его глаза казались поразительно зелеными, Хотя, наверное, они будут казаться ей изумрудными даже в темноте.

Колин указал подбородком на другие пары, заполнившие танцевальную площадку.

– Пора уходить, – сказал он.

Пенелопа кивнула. Они уже предупредили родных, что она неважно себя чувствует, так что никто особенно не удивится их раннему отъезду. Ну а то, что они будут вдвоем в карете… что ж, помолвленные пары могут рассчитывать на некоторое смягчение правил, особенно в такие романтические вечера.

С ее губ сорвался нервный смешок. Этот вечер обещает быть самым неромантичным в ее жизни.

Колин бросил на нее острый взгляд, вопросительно выгнув бровь.

– Не обращай внимания, – сказала она.

Он сжал ее руку, хотя и не слишком нежно.

– В чем дело?

Пенелопа обреченно пожала плечами. Вряд ли она может что-нибудь сказать или сделать, чтобы этот вечер не стал хуже, чем он уже есть.

– Просто я подумала, что этот вечер задумывался как романтичный.

– Он мог быть таким, – безжалостно отозвался Колин. Он убрал руку с ее талии и, слегка придерживая за локоть, повел через толпу к французским дверям, выходившим на террасу.

– Не сюда, – шепнула Пенелопа, обеспокоенно оглядываясь назад.

Колин даже не удостоил ее ответом. Они вышли в ночной сад и свернули за угол. Однако и там Колин не остановился.

Бросив беглый взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, он открыл неприметную дверь в стене.

– Что это? – спросила Пенелопа.

Вместо ответа он подтолкнул ее сзади, и она оказалась в темном коридоре.

– Наверх, – скомандовал Колин, указав на лестницу. Пенелопа покорно зашагала по ступенькам, остро ощущая его присутствие за своей спиной.

Когда они поднялись на второй этаж, Колин открыл дверь, выходившую на лестничную площадку, и заглянул внутрь. Пенелопа узнала коридор, где располагались личные апартаменты семьи. Там было пусто. Колин схватил ее за руку и быстро зашагал вперед, пока они не добрались до комнаты, где она никогда прежде не была.

Это была спальня Колина. Пенелопа всегда знала, где она находится. За все годы, что она приходила сюда, навещая Элоизу, она никогда не решалась на большее, чем провести пальцами по массивной деревянной двери. Это было давно, поскольку в последние годы Колин жил отдельно, но его мать настояла, чтобы эта комната сохранилась за ним. Никто не знает, сказала леди Бриджертон, когда она может ему понадобиться, и оказалась права, когда Колин, вернувшись с Кипра, остался без собственного жилья.

Он распахнул дверь и втащил ее внутрь. В комнате было темно. Споткнувшись, Пенелопа повалилась вперед, и только руки Колина остановили ее падение.

Он поддержал ее, схватив за локти, однако не отпустил, когда она восстановила равновесие. Они молча стояли в темноте. Это не было объятием, но их тела соприкасались. Пенелопа ничего не видела, но могла ощущать его тепло и слышать его дыхание, ласкавшее ее щеку.

Это была пытка.

И блаженство.

Ладони Колина медленно скользнули вниз по ее обнаженным рукам, возбуждая каждый нерв. Затем он резко отступил назад.

Пенелопа не знала, чего ждать. Он мог накричать на нее, выбранить, потребовать объяснений.

Ho он не сделал ничего подобного. Просто стоял в темноте, вынуждая, ее сделать первый шаг.

– Ты не мог бы… зажечь свечу? – неуверенно спросила она.

– Тебе не нравится темнота? – поинтересовался Колин.

– Не сейчас.

– Понятно, – вкрадчиво произнес он. – Может, так тебе понравится, больше? – Его пальцы коснулись ее кожи, скользя вдоль выреза платья.

– Не надо, – произнесла она дрогнувшим голосом.

Он убрал пальцы.

– Не касаться тебя? – насмешливо спросил Колин, и Пенелопа обрадовалась, что не видит его лица. – Но ведь ты моя, не так ли?

– Пока нет, – напомнила она.

– Отчего же? Ты позаботилась об этом. Неплохо придумано – дождаться нашей помолвки, чтобы сделать свой ход. Ты же знала, что я не хочу, чтобы, ты публиковала эту заметку. Я запретил тебе! Мы договорились…

– Мы ни о чем не договаривались!

Он проигнорировал ее вспышку.

– Дождалась, пока…

– Мы ни о чем не договаривались, – снова выкрикнула Пенелопа, желая прояснить, что она не нарушала свое слово. Что бы она ни сделала, она никогда не обманывала Колина. Правда, она одиннадцать лет скрывала тайну леди Уистлдаун, но это совсем другое дело. – Конечно, – признала она, не собираясь начинать лгать сейчас, – я понимала, что ты не бросишь меня. Но я надеялась… – Ее голос прервался.

– На что? – спросил Колин, когда пауза затянулась..

– Я надеялась, ты простишь меня, – прошептала Пенелопа. – Или хотя бы поймешь. Я всегда думала, что ты принадлежишь к числу мужчин…

– Каких? – нетерпеливо спросил он.

– Я сама виновата, – печально сказала она. – Водрузила тебя на пьедестал. Ты был таким хорошим все эти годы. Видимо, я решила, что ты не способен быть другим.

– Что нехорошего я сделал? – возмутился Колин. – Я защитил тебя, сделал тебе предложение, я…

– Ты даже не пытался принять мою точку зрения, – перебила его она.

– Потому что ты ведешь себя как идиотка! – рявкнул он. Повисло молчание, натянутое и гнетущее.

– Не представляю, что можно сказать на это, – произнесла наконец Пенелопа.

Колин отвернулся. Он не знал, зачем это сделал – все равно он не мог видеть ее лица в темноте. Но в ее голосе прозвучало нечто такое, что заставило его ощутить неловкость. Какая-то усталость и беззащитность. И разочарование. Внезапно ему захотелось понять ее, по крайней мере, попытаться, несмотря на уверенность; что она совершила ужасную ошибку. Каждая заминка, каждая неуверенная нотка в ее голосе остужала его ярость. Он все еще испытывал злость, но желание демонстрировать ее пропало.

– Тебя разоблачат, – произнес Колин, стараясь говорить спокойно. – Ты унизила Крессиду. Думаю, она вне себя от бешенства и не успокоится, пока, не разыщет настоящую леди Уистлдаун.

Шорох юбок подсказал ему, что она отошла на несколько шагов.

– Крессида недостаточно сообразительна, чтобы вычислить меня. К тому же я больше не собираюсь печататься в газете, так что у меня не будет возможности совершить оплошность или оставить улики. – Пенелопа помолчала, затем добавила – Это я могу обещать.

– Слишком поздно, – отозвался Колин.

– Нет, не поздно, – возразила она. – Никто ничего не знает! Никто, кроме тебя, а ты так стыдишься меня, что это просто невыносимо.

– О, ради Бога, Пенелопа, – резко бросил, он, – я не стыжусь тебя.

– Ты не мог бы зажечь свечу? – взмолилась она. Колин пересек комнату и порылся в ящике комода в поисках свечи и приспособлений, необходимых, чтобы зажечь ее.

– Я не стыжусь тебя, – повторил он, – но считаю, что ты поступила глупо.

– Может, ты и прав, – сказала Пенелопа, – но я не могла поступить иначе.

Колин зажег свечу и повернулся к ней.

– Ладно, забудем о том, что произойдет с твоей репутацией, если станет известно, кто ты на самом деле. Забудем, что тебя подвергнут остракизму, что люди станут перешептываться у тебя за спиной.

– Такие люди не заслуживают того, чтобы о них беспокоиться, – заявила Пенелопа, резко выпрямив спину.

– Возможно, – согласился Калин, привычным движением скрестив руки на груди и вперив в нее жесткий взгляд. – Но это больно. Вряд ли тебе это понравится, Пенелопа. И мне тоже.

Пенелопа нервно сглотнула. Хороший признак. Может, подумал он, ему все же удастся достучаться до ее сознания.

– Забудем обо всем этом, – продолжил Колин. – Ты провела последние одиннадцать лет, задевая чувства людей. Обижая их.

– Но я писала и много хорошего, – возразила Пенелопа; в ее темных глазах блеснули слезы.

– Разумеется, и эти люди не доставят тебе беспокойства. Я говорю о тех, кого ты разозлила, кто чувствует себя оскорбленным. – Колин шагнул к ней и схватил ее за плечи. – Пенелопа, – настойчиво произнес он, – найдется немало желающих отомстить, причинить тебе вред.

Хотя эти слова предназначались ей, они пронзили его собственное сердце.

Он попытался представить себе жизнь без Пенелопы. И не смог.

Всего лишь несколько недель назад она была… Колин задумался. Кем она была для него? Другом? Знакомой? Женщиной, которую он видел, но никогда по-настоящему не замечал?

А теперь она его невеста и скоро станет женой. Если не чем-то большим. Более близким и дорогим.

– Чего я не понимаю, – сказал он, встревоженный направлением, которое приняли его мысли, – так это почему бы тебе не ухватиться за столь безупречное алиби, чтобы сохранить инкогнито.

– Потому что суть не в том, чтобы сохранить инкогнито! – чуть ли не выкрикнула Пенелопа.

– Ты хочешь, чтобы тебя разоблачили? – поразился Колин.

– Конечно, нет, – ответила она. – Но это моя работа. Дело всей моей жизни. Единственное, что я могу предъявить в качестве оправдания своего существования. И если я не могу заявить об этом во всеуслышание, то будь я проклята, если позволю сделать это кому-нибудь другому.

Колин открыл рот, собираясь возразить, но вдруг, к собственному удивлению, понял, что ему нечего сказать. Дело всей жизни… У Пенелопы есть дело всей ее жизни.

А у него нет.

Пусть она не может поставить свое имя под своими трудами, зато, оставшись наедине с собой, она может просматривать газетные заметки и думать: «Вот зачем я жила, вот чего я достигла».

– Колин? – шепнула Пенелопа, озадаченная его молчанием.

Удивительная женщина! Как он не понял этого раньше, когда уже знал, что она умна, очаровательна, остроумна и изобретательна? Но даже эти определения – и многие другие, которых она, безусловно, заслуживает, – не отдают ей должного в полной мере.

Пенелопа Федерингтон – удивительная женщина.

А он… Прости, Господи, он завидует ей.

– Я пойду, – сказала она, направившись к двери.

Колин не сразу отреагировал, ошеломленный этим откровением. Но, увидев ее руку на дверной ручке, понял, что не может ее отпустить. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

– Подожди, – хрипло сказал он, в несколько шагов преодолев разделявшее их расстояние. – Подожди, – повторил он. – Я хочу, чтобы ты осталась.

В ее глазах отразилось замешательство.

– Но ты сказал…

Колин нежно обхватил ладонями ее лицо.

– Забудь, что я сказал.

И тут он понял, что Дафна права. Любовь не поразила его как гром с ясного неба. Она подкралась незаметно – с улыбкой, словом, взглядом. С каждой секундой, проведенной в обществе Пенелопы, она все больше завладевала его душой, пока не наступил этот момент. Момент откровения.

Он любит ее.

Конечно, он все еще злится на нее из-за заметки, которую она все-таки опубликовала. И ему чертовски стыдно, что он позавидовал тому, что она нашла себе дело в жизни. Но при всем этом он любит ее.

И если он позволит ей уйти сейчас, то никогда не простит себя.

Может, это и есть любовь. Когда нуждаешься в женщине и продолжаешь восхищаться ею, даже когда злишься на нее.

Даже когда хочется привязать ее к кровати, чтобы не позволить ей уйти и натворить еще больших бед.

Он должен сказать ей. И показать.

Сегодня. Сейчас.

– Останься, – шепнул Колин и привлек ее к себе, грубо, жадно, без объяснений и лишних слов.

– Останься, – повторил он, ведя ее к постели…

Она молчала, и он произнес в третий раз:

– Останься.

Она кивнула, и он заключил ее в объятия.

Это была Пенелопа, и это была любовь.

Глава 18

Когда Пенелопа кивнула – точнее, за мгновение до того, как она кивнула, – она понимала, что согласилась на большее, чем поцелуй. Она не знала, что заставило Колина передумать, почему, сердитый и недовольный минуту назад, он вдруг стал любящим и нежным.

Но ей было все равно. Она была уверена в одном: он делает это не для того, чтобы наказать ее. Некоторые мужчины могли бы воспользоваться желанием как оружием, а искушением как местью, но Колин не относился к их числу.

Этого просто не было в его характере.

При всех замашках шалопая и баловня судьбы, при всех его шутках, озорных выходках и иронии он был добрым и благородным человеком. И будет добрым и благородным мужем.

Она знала это так же хорошо, как знала себя.

И если Колин страстно целует ее, укладывает на постель и накрывает своим телом, то потому что испытывает к ней достаточно теплых чувств, чтобы преодолеть свой гнев.

Пенелопа откликнулась на поцелуй каждой частичкой своей души.

На этот раз они были не в карете и не в гостиной его матери. Не было страха, что их могут застать в самый неподходящий момент и что она не сможет привести себя в порядок за десять минут.

Этой ночью она может показать Колину все, что она чувствует к нему. Она ответит на его желание собственной страстью и даст безмолвные обеты любви и верности.

И когда ночь закончится, он поймет, что она любит его. Она не произнесет этих слов – даже шепотом, – но он поймет. А может, он уже знает: Забавно, что она с такой легкостью скрывала свою тайную жизнь в качестве леди Уистлдаун и что ей стоило огромного труда не выдать Колину свою сердечную тайну, когда она смотрела на него.

– Когда ты стала мне так необходима? – прошептал он, слегка приподняв голову, так что их носы соприкоснулись, и Пенелопа увидела его глаза, казавшиеся темными в сиянии свечи, но изумрудно-зеленые в ее сознании. Его дыхание было горячим, взгляд обжигал, и она ощущала жар в тех местах своего тела, о которых прежде не позволяла себе даже думать.

Пальцы Колина переместились ей на спину и принялись ловко расстегивать пуговицы на платье, пока вырез не расширился настолько, чтобы соскользнуть с ее плеч. Пенелопа почувствовала, как обнажились ее грудь и талия.

– Боже, – еле слышно выдохнул Колин, – как ты прекрасна.

Впервые в жизни Пенелопа поверила, что это может быть правдой.

Было что-то порочное и возбуждающее в подобной открытости другому человеческому существу, но она не испытывала стыда. Взгляд Колина был таким нежным, прикосновения столь трепетными, что она не чувствовала ничего, кроме неодолимого зова судьбы.

Его руки прошлись по чувствительной коже чуть ниже ее ключицы, вначале дразня кончиками пальцев, затем нежно поглаживая.

Внутри у нее что-то напряглось, словно в предвкушении какой-то неведомой перемены.

Это было странно. И чудесно.

Колин привстал на колени, все еще полностью одетый, и окинул ее взглядом, в котором читались гордость, желание и удовлетворение собственника.

– Я никогда не думал, что ты так выглядишь, – прошептал он, накрыв ладонью ее грудь.

Пенелопа резко втянула воздух, потрясенная пронзившими ее ощущениями. Но что-то в словах Колина вызвало у нее беспокойство. Должно быть, это отразилось в ее глазах, потому что он спросил:

– В чем дело?

– Ни в чем, – сказала она и осеклась. Брак должен основываться на честности, и вряд ли им обоим пойдет на пользу, если она будет скрывать свои чувства.

– А как, по-твоему, я выгляжу? – тихо спросила она.

Колин в недоумении уставился на нее.

– Ты сказал, что никогда не думал, что я так выгляжу, – напомнила она. – Чего же ты ждал в таком случае?

– Не знаю, – признался он. – Честно говоря, до недавнего времени я даже не задумывался об этом.

– А потом? – настаивала Пенелопа; почему-то ей было необходимо услышать ответ.

Колин склонился так низко, что ткань его жилета царапнула ее грудь и живот, а их носы соприкоснулись.

– А потом, – прорычал он, обдав теплым дыханием ее лицо, – я тысячу раз представлял себе этот момент, рисуя в своем воображении соблазнительные картины, но реальность – позволь мне повторить это на тот случай, если ты не расслышала в первый раз, – реальность превзошла все мои ожидания.

– О! – только и смогла вымолвить Пенелопа.

Колин стянул фрак и жилет, оставшись в рубашке из тонкого полотна и брюках, и помедлил, наблюдая с ласковой усмешкой в уголке рта, как ее глаза беспокойно убегают от его взгляда.

А затем, когда Пенелопа решила, что больше ни секунды не выдержит, он накрыл ее груди обеими руками и слегка сжал, наслаждаясь их формой и тяжестью.

Пенелопа открыла рот, собираясь что-то сказать, но Колин прижал палец к ее губам, призывая к молчанию.

– Вначале мы займемся делом, – проворковал он.

Он нежно дунул на напрягшуюся маковку, затем сомкнул губы вокруг соска, довольно хмыкнув, когда Пенелопа изумленно ахнула.

Он продолжил эту пытку, пока она не начала извиваться под ним, затем переключился на другую грудь, периодически возвращаясь к первой. Его свободная рука, казалось, была везде, лаская, искушая и дразня: на ее животе, бедре, лодыжке. Затем скользнула под юбку.

– Колин, – выдохнула Пенелопа, дернувшись всем телом, когда его пальцы коснулись нежной кожи у нее под коленом.

– Ты пытаешься отодвинуться или, наоборот, придвинуться ближе? – усмехнулся он, не отрывая губ от ее горла.

– Не знаю.

Колин поднял голову и плотоядно улыбнулся.

– Отлично.

Он встал с постели и неторопливо стянул с себя оставшуюся одежду: вначале рубашку, затем сапоги и брюки. Все это он проделал, не отрывая от нее взгляда. Избавившись от собственной одежды, он слегка приподнял Пенелопу, чтобы снять с нее платье, уже спущенное до талии.

Когда она предстала перед ним в одних лишь тонких чулках, Колин помедлил: он был слишком мужчина, чтобы не полюбоваться такой картиной. Затем стянул с ее ног полупрозрачный шелк и выпустил его из пальцев, позволив медленно опуститься на пол.

Пенелопа вздрогнула от ночной прохлады, и он лег рядом, прижавшись к ней всем телом, согревая ее своим теплом и наслаждаясь шелковистой мягкостью ее кожи.

Его потребность в ней была так сильна, что это его даже обескураживало.

Колин настолько возбудился, охваченный нестерпимым желанием, что приходилось только удивляться, что он еще способен ясно мыслить. Однако, хотя его тело отчаянно требовало разрядки, он сохранял какое-то необъяснимое спокойствие и самообладание. Видимо, в какой-то момент его потребности отошли на второй план, и все его существо сосредоточилось на Пенелопе – точнее, на чуде слияния в любви, которое он только начал постигать.

Видит Бог, он страстно желал овладеть ею – но не раньше, чем она будет трепетать под ним и стонать от желания.

Ему хотелось, чтобы Пенелопа испытала экстаз и знала, когда они будут лежать в объятиях друг друга, счастливые и утомленные, что она принадлежит ему. Потому что он уже принадлежит ей.

– Скажи мне, если я сделаю что-нибудь, что тебе не понравится, – сказал Колин, с удивлением обнаружив, что его голос дрожит.

– Это невозможно, – отозвалась она, коснувшись его щеки.

Колин непременно бы улыбнулся, не будь он так озабочен тем, чтобы ее первый опыт оказался приятным. Но из ее слов следовал однозначный, вывод: она не имеет представления о том, что значит заниматься любовью с мужчиной.

– Пенелопа, – мягко сказал он, накрыв ее руку своей ладонью, – я должен тебе кое-что объяснить. Я могу причинить тебе боль. Не потому, что хочу, просто…

Пенелопа покачала головой.

– Это невозможно, – снова сказала она. – Я знаю тебя. Иногда мне кажется, что я знаю тебя лучше, чем себя. И ты никогда не сделаешь ничего такого, что причинило бы мне боль.

Колин стиснул зубы, подавив стон.

– Не преднамеренно, – сказал он с нотками отчаяния в голосе, – но это может произойти…

– Позволь мне судить самой. – Она поднесла его руку к губам, запечатлев на ней прочувствованный поцелуй. – А что касается твоей просьбы…

– Просьбы?

Пенелопа улыбнулась. У нее был такой вид, словно она потешается над ним.

– Ты просил, чтобы я поставила тебя в известность, если мне что-нибудь не понравится, – напомнила она.

Он молчал, не сводя с нее вопросительного взгляда.

– Так вот, – заявила она, – мне все понравится.

Колин ощутил прилив восторга. Он не знал, за какие заслуги Бог послал ему ее, но решил, что непременно поблагодарить его при следующем посещении церкви.

– Мне все понравится, – повторила Пенелопа, – потомv что это исходит от тебя.

Глубоко тронутый, он обхватил ее лицо ладонями, глядя на нее так, словно она была самым удивительным созданием, когда-либо ступавшим по земле.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Уже много лет.

– Знаю, – отозвался Колин, удивив самого себя. Видимо, он всегда догадывался о чувствах Пенелопы, но гнал эти мысли от себя, потому что ее любовь вызывала у него ощущение вины. Трудно, когда тебя любит хороший человек, а ты не можешь ответить ему взаимностью. Пенелопа нравилась ему. Он не простил бы себе, если бы причинил ей боль, и не мог флиртовать с ней примерно по той же причине.

И потому он убедил себя, что чувство, которое она питает к нему, не любовь. Гораздо проще было думать, что Пенелопа просто увлеклась им. Что она не понимает, что такое настоящая любовь (как будто он сам понимал!), и что когда-нибудь она встретит другого мужчину и заживет с ним счастливо и благополучно.

Сейчас эта мысль – что она могла выйти замуж за кого-нибудь другого – привела Колина в ужас.

Они лежали в объятиях друг друга, и ее лицо светилось от счастья, словно, сказав о своей любви, она наконец освободилась. Колин вдруг понял, что в ее словах нет и намека на ожидание ответа. Она призналась в своей любви не для того, чтобы услышать признание.

Она призналась в любви просто потому, что хотела этого. Ничего не требуя взамен и ни на что не рассчитывая.

– Я тоже люблю тебя, – шепнул Колин и крепко поцеловал ее, прежде чем отстраниться и посмотреть на ее реакцию.

Пенелопа долго молчала, устремив на него взгляд.

– Ты не обязан, – вымолвила наконец она, судорожно сглотнув, – говорить это только потому, что сказала я.

– Знаю, – ответил он, улыбнувшись.

Ее глаза удивленно расширились.

– И ты это тоже знаешь, – мягко произнес. Колин. – Ты же сама говорила, что понимаешь меня лучше, чем себя, И ты знаешь, что я никогда не стал бы бросаться такими словами.

И тут, лежа обнаженная в его объятиях, Пенелопа поняла, что он прав. Она действительно знала, если не умом, то сердцем. Колин никогда не опускался до лжи в важных вопросах, а едва ли можно было вообразить что-нибудь более важное, чем этот момент и то, что происходило между ними.

Колин любит ее! Она не ожидала этого, даже не позволяла себе надеяться, но чудо произошло.

– Ты уверен? – прошептала она. Он кивнул, притянув ее ближе.

– Я окончательно понял это сегодня вечером. Когда попросил тебя остаться.

– А как… – Она не закончила вопроса. Собственно, она даже не знала, что хочет спросить. Как он догадался, что любит ее? Как это случилось? И что он испытывает при этом?

Но должно быть, он понял, что она хочет сказать, потому что ответил:

– Не знаю. Не знаю, когда, не знаю, как, да и, честно говоря, мне все равно. Важно одно: я люблю тебя и злюсь на себя за то, что все эти годы не сказал тебе этого.

– Колин, не надо, – взмолилась она. – Давай обойдемся без сожалений и покаянных слов. Во всяком случае, сегодня.

Он улыбнулся и заставил ее замолчать, прижав палец к ее губам.

– Не думаю, что ты изменилась, – сказал он. – По крайней мере не слишком… Но в один прекрасный день я понял, что вижу совсем не то, что привык видеть, – Он пожал плечами. – Может, это я сам изменился. Возможно, повзрослел.

Пенелопа прижала палец к его губам, заставив его замолчать тем же способом.

– Возможно, я тоже повзрослела.

– Я люблю тебя, – сказал Колин и склонил голову. На этот раз она не ответила, потому что он прижался к ее губам в требовательном, сводящем с ума поцелуе.

Казалось, он в точности знает, что надо делать. Каждое его движение, каждая ласка отзывались трепетом в самой сердцевине ее существа, и Пенелопа полностью отдалась чистой радости этого момента и обжигающему пламени страсти. Его руки были везде, его пальцы скользили по ее коже, его нога раздвинула ее ноги и расположилась между ними.

Колин притянул ее ближе, и перекатился на спину, так что она оказалась сверху. Обхватив руками ее ягодицы, он так крепко прижал ее к себе, что она ощутила всю полноту его желания.

Пенелопа ахнула от невероятной интимности этого прикосновения, но Колин перехватил ее возглас, продолжая целовать с яростной нежностью.

А затем она оказалась на спине, а он был сверху. Его губы переместились к ее уху, лотом к шее, и Пенелопа почувствовала, что выгибается ему навстречу, пытаясь вписаться в его твердое тело каждым своим изгибом. Ей хотелось доставить Колику удовольствие и разделить его с ним.

– Скажи мне, что делать, – попросила она осевшим от нетерпения голосом.

– Позволь мне сделать все самому, – отозвался он, тяжело дыша.

Пенелопа обхватила его ягодицы, притянув его ближе.

– Нет, – настаивала она. – Скажи мне…

На мгновение он перестал двигаться, удивленно глядя на нее.

– Коснись меня, – сказал он.

– Где?

– Где хочешь.

Она слегка ослабила хватку на его ягодицах и улыбнулась.

– Я касаюсь тебя.

– Погладь меня, – простонал он.

Пенелопа провела ладонью по его бедру, ощущая под пальцами упругие волоски.

– Вот так?

Он кивнул.

Ее рука двинулась дальше, пока не оказалась в опасной близости к его мужскому достоинству.

– Так?

Колин резко накрыл ее руку своей.

– Хватит, – хрипло выдохнул он.

Пенелопа в замешательстве взглянула на него.

– Потом поймешь, – буркнул он, разведя ее ноги еще шире, и, скользнув рукой между их телами, коснулся ее в самом интимном месте.

– Колин! – вскрикнула Пенелопа.

Он дьявольски ухмыльнулся.

– Неужели ты думала, что я не коснусь тебя там? – поинтересовался он и, как бы демонстрируя свои намерения, потер пальцем ее чувствительную плоть.

Пенелопа выгнулась дугой, приподняв их обоих, а затем осела на постель, содрогаясь от желания. Губы Колина коснулись ее уха.

– Это только прелюдия, – шепнул он.

Его палец скользнул глубже, заставив ее ахнуть (что вызвало у Колина восторженный смешок), затем начал медленно поглаживать.

– О Боже, – простонала Пенелопа.

– Ты почти готова для меня, – сказал он, учащенно дыша. – Такая влажная и тугая.

– Колин, что ты…

Он скользнул внутрь вторым пальцем, окончательно лишив ее возможности членораздельно изъясняться.

Должно быть, она ужасно порочная, решила Пенелопа, потому что ее единственным желанием было полностью открыться ему. Насколько это зависело от нее, он мог делать все, что пожелает, и касаться ее так, как ему будет, угодно.

Лишь бы не останавливался.

– Я не могу больше ждать, – выдохнул Колин.

– И не надо.

А затем его пальцы исчезли. Пенелопа почувствовала странную пустоту, но только на мгновение, потому что тут же ощутила вторжение чего-то твердого и очень настойчивого.

– Сейчас может быть больно, – предупредил Колин, стиснув зубы, словно сам ожидал испытать боль.

– Я хочу тебя, – отозвалась она, – я хочу тебя и еще чего-то, чего я сама не понимаю.

Он продвинулся вперед, всего на дюйм, но ощущение было такое; словно она поглотила его целиком.

Пенелопа замерла под ним, только прерывистое дыхание слетало с ее губ.

Колин продвинулся еще на дюйм, сделав очередной шажок к райскому блаженству.

– О, Пенелопа, – взмолился он, опираясь на руки, чтобы не раздавить ее своим весом. – Пожалуйста, скажи, что тебе хорошо. Пожалуйста.

Потому что он умрет, если придется остановиться. Она кивнула, но сказала:

– Мне нужно немного времени.

Колин застыл, делая резкие выдохи, чтобы хоть немного овладеть собой. Наверное, ей нужно приспособиться к нему, чтобы ее внутренние мышцы растянулись. Они были восхитительно тугими, поскольку она никогда прежде не принимала мужчину. Но в любом случае долго он не продержится.

Почувствовав, что она слегка расслабилась, Колин продвинулся вперед, пока не, уперся в неопровержимое свидетельство ее невинности.

– О Боже, – простонал он. – Приготовься, будет больно. Я не могу с этим ничего поделать, но обещаю, что только один раз и недолго.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

Колин в отчаянии закрыл, глаза. Черт бы побрал ее неистребимое любопытство!

– Доверься мне, – выдохнул он, уклонившись от ответа.

А затем резко продвинулся вперед, полностью, погрузившись в ее теплое лоно.

;! Пенелопа охнула, поморщившись.

– Ты в порядке? – спросил он.

Она кивнула:

– Кажется, да.

Колин сделал легкое движение.

– Так ничего?

Пенелопа снова кивнула, но ее лицо приняло удивленное, даже слегка озадаченное выражение.

Бедра Колина начали двигаться сами по себе, не в состоянии оставаться неподвижными в момент, когда он был так близок к разрядке. Она плотно охватывала его, доставляя изысканное наслаждение, и, когда Колин понял, что ее тихие возгласы вызваны не болью, а удовольствием, он перестал сдерживаться и полностью отдался во власть желания, бурлившего в его жилах.

Пенелопа двигалась вместе с ним, и он молился, чтобы продержаться до того момента, когда она придет к завершению. Ее горячее дыхание участилось, пальцы впивались в его плечи, бедра извивались, доводя его до исступления.

Наконец она напряглась и содрогнулась всем телом, выкрикнув его имя. Это был самый сладкий звук, который ему приходилось слышать. Когда-нибудь, подумал Колин, он понаблюдает за ней и увидит ее лицо в момент наивысшего наслаждения.

Но не сейчас. Его собственная разрядка близилась, и он невольно зажмурился, ослепленный ее яростной силой. С именем Пенелопы на устах он вонзился в нее в последний раз и рухнул, совершенно обессиленный.

С минуту они молча лежали, сплетясь телами и тяжело дыша, пока не улеглись последние судороги страсти, сменились ощущением блаженства, и покоя.

Колин был потрясен. У него и раньше были женщины, но только оказавшись в постели с Пенелопой, он понял, что значит любить и быть любимым.

То, что он испытал сегодня, не шло ни в какое сравнение с его прежним опытом.

Теперь это была любовь.

И он намерен был удержать ее во что бы то ни стало.

Глава 19

Оказалось не так уж сложно перенести свадьбу на более ранний срок.

На пути домой в Блумсбери (после того как он украдкой доставил взъерошенную Пенелопу к ней домой, в Мейфэр) Колину пришло в голову, что может возникнуть очень веская причина, почему им следует пожениться раньше, чем предполагалось.

Маловероятно, конечно, что она забеременела с первого раза. И даже случись такое – вынужден был признать Колин, – ребенок мог бы сойти за восьмимесячного, что было не такой уж редкостью в мире, полном младенцев, рожденных через семь, а то и меньше месяцев после свадьбы. Не говоря уже и том, что первые дети обычно появляются на свет с задержкой (у Колина было достаточно племянников и племянниц, чтобы знать это точно), так что ребенок мог появиться на свет через восемь с половиной месяцев, что никого бы не удивило.

Так что не было никакой необходимости спешить со свадьбой.

Не считая того, что ему этого очень хотелось.

Поэтому Колин провел, небольшую беседу с обеими родительницами, в которой намекнул, как обстоят дела, и они поспешили согласиться с его планами ускорить свадьбу.

Правда, учитывая, что он выражался несколько туманно, у них могло сложиться впечатление, что они с Пенелопой вступили в близкие отношения на несколько недель раньше.

Ну да ладно. Маленькая ложь вполне простительна, если она служит благой цели.

А ускорение свадьбы – размышлял Колин, лежа по ночам в постели и отчаянно желая, чтобы Пенелопа была рядом, – безусловно, благая цель.

Их матери, ставшие неразлучными в последние дни, пока шла подготовка к свадьбе, опасались, что перенос даты вызовет нежелательные слухи, (в данном случае вполне обоснованные), но их заслонили сплетня вокруг Крессиды Тумбли, которые сотрясали Лондон, как ничто и никогда прежде. Все были настолько увлечены обсуждением этой темы, что никто даже не задумался над тем фактом, что дата бракосочетания Колина Бриджертона и Пенелопы Федерингтон изменилась.

Что устроило оба семейства, как нельзя лучше. Не считая, пожалуй, Колина и Пенелопы, чувствовавших себя не слишком уютно, когда разговор переключался на леди Уистлдаун. Конечно, Пенелопа давно привыкла к этому. За минувшие одиннадцать лет не проходило и месяца, чтобы кто-нибудь не принимался, строить, в ее присутствии предположения относительно личности загадочного автора. Но Колин все еще так злился и переживал по этому поводу, что Пенелопа заразилась его беспокойством. Несколько раз она пыталась обсудить этот вопрос с ним, но он только поджимал губы и заявлял – совершенно несвойственным ему тоном, – что не желает говорить на эту тему.

Из чего следовал единственный вывод: Колин стыдится ее. Возможно, не ее самой, а того, чем она занималась в качестве леди Уистлдаун. А это ранило в самое сердце, поскольку литературные труды были единственным аспектом в жизни Пенелопы, на который она могла бы указать с чувством гордости и удовлетворения; Даже если она не может подписаться под своими произведениями, факт остается фактом: они имели бешеный успех. Много ли найдется ее современников, не важно, женского или мужского пола, кто мог бы похвастаться тем же?

Да, она готова оставить в прошлом все то, что было связано с леди Уистлдаун, и начать новую жизнь как миссис Колин Бриджертон, жена, и мать, но это не значит, что она стыдится того, что делала.

Ах, если бы Колин мог так же гордиться ее достижениями! О, она верила всеми фибрами своей души, что он любит ее. Колин никогда бы не стал лукавить в таких вопросах. Он нашел бы достаточно приятных слов и обольстительных улыбок, чтобы сделать женщину счастливой и без признаний в любви. Но видимо, можно любить человека и вместе с тем стыдиться его и даже осуждать.

Просто она не ожидала что это так больно ранит.

За несколько дней до свадьбы, когда они прогуливались по Мейфэру, Пенелопа в очередной раз попыталась поднять эту тему. Она и сама не знала зачем – вряд ли его мнение на этот счет чудесным образом изменилось с момента их последнего разговора, – но не могла удержаться. К тому же она надеялась, что, раз они находятся в публичном месте, Колину придется проявить выдержку и позволить ей высказаться.

Пенелопа прикинула расстояние до Брутон-стрит, где их ждали к чаю.

– Мне кажется, – сказала она, решив, что у нее есть пять минут, прежде чем он втащит ее внутрь и сменит тему разговора, – что у нас осталось незаконченным одно дело, которое нам нужно обсудить.

Колин взглянул на нее с вопросительной, но игривой усмешкой. Пенелопа прекрасно понимала, что он пытается сделать: воспользоваться своим обаянием, чтобы направить разговор в нужное ему русло. Сейчас он скажет что-нибудь остро умное со своей мальчишеской ухмылкой, и она даже не заметит, что тема изменилась…

– Звучит слишком серьезно для такого солнечного денька.

Пенелопа поджала губы. Не совсем то, чего она ожидала, но суть та же.

– Колин, – терпеливо произнесла она. – Я предпочла бы, чтобы ты не пытался сменить тему каждый раз, когда я заговариваю о леди Уистлдаун.

– Что-то я не слышал, чтобы ты упомянула ее имя, – сдержанно отозвался он. – Или я должен был сказать твое имя? К тому же я всего лишь похвалил погоду.

Пенелопе ничего так не хотелось, как остановиться посреди улицы и упереть руки в бока, но они находились на публике (что ж, сама виновата, выбрав такое людное место для разговора), и она продолжали чинно шагать дальше, хотя ее пальцы сжались в кулачки.

– Ты ужасно разозлился, когда я опубликовала свою последнюю заметку, – заметила она.

Колин пожал плечами.

– Я пережил это.

– Мне так не кажется.

Он смерил ее высокомерным взглядом.

– Ты лучше меня знаешь, что я чувствую?

Такой выпад не мог остаться без ответа.

– Разве это не то, что требуется от жены?

– Пока еще мы не женаты.

Пенелопа сосчитала до десяти, прежде чем ответить:

– Я сожалею, что огорчила тебя, но у меня не было выбора.

– У тебя был выбор, но я не собираюсь обсуждать этот вопрос посреди Брутон-стрит.

Пенелопа огляделась. Вот досада! Они действительно на Брутон-стрит. Похоже, она недооценила скорость их передвижения. Еще пара минут, и они окажутся у порога леди Бриджертон.

– Уверяю тебя, – сказала она, – что известная особа больше не вернется к своей деятельности.

– Не могу не выразить своего облегчения.

– Я предпочла бы, чтобы ты воздержался от сарказма.

Глаза Колина сверкнули. Столь резкий переход от выражения скуки, написанного на его лице секунду назад, так ошеломил Пенелопу, что она отпрянула.

– Будь осторожнее со своими желаниями, Пенелопа, – сказал он. – Сарказм – единственное, что сдерживает мои истинные чувства, и поверь, тебе не захочется видеть их во всей красе.

– Отчего же? – возразила она неуверенным тоном.

– Не проходит и дня, чтобы я не думал, что, черт побери, я буду делать, если твой секрет раскроется. Я люблю тебя, Пенелопа. Помоги мне, Боже, но это так.

Пенелопа сочла призыв к Богу излишним, но признание в любви прозвучало довольно мило.

– Через три дня, – продолжил Колин, – я стану твоим мужем. Я торжественно поклянусь защищать тебя, пока смерть не разлучит нас. Ты понимаешь, что это значит?

– Ты спасешь меня от любой-опасности? – попыталась пошутить она.

Судя по выражению его лица, ее попытка не показалась ему забавной.

– Я не думала, что ты так рассердишься, – пробормотала она.

Колин недоверчиво уставился на нее, словно не ожидал, что она посмеет оправдываться.

– Если я разозлился, то потому, что мне было не слишком приятно узнать о публикации твоей последней заметки одно временно со всеми остальными.

Пенелопа кивнула, прикусив нижнюю губу.

– За это я прошу прощения. Ты, безусловно, имел право знать заранее, но как я могла сказать тебе? Ты попытался бы остановить меня.

– Конечно.

Они неотвратимо приближались к цели, и Пенелопа поняла, что если она хочет спросить его о чем-нибудь еще, ей следует поторопиться.

– Ты уверен… – начала она и осеклась, не решаясь закончить фразу.

– В чем?

Она слегка покачала головой:

– Да так, ничего.

– И все же?

– Просто… – Она посмотрела в сторону, словно вид лондонского пейзажа мог придать ей смелости. – Просто я подумала…

– Давай, Пенелопа, не тяни.

Резкий тон был настолько несвойствен Колину, что подтолкнул Пенелопу к действию.

– Я подумала, – сказала она, – что тебя, возможно, тревожит моя… э-э…

– Тайная жизнь? – подсказал он.

– Если тебе угодно это так называть, – снизошла Пенелопа. – Мне пришло в голову, что, возможно, твоя тревога проистекает не только из желания защитить мою репутацию, если все откроется.

– Что именно, – отрывисто произнес Колин, – ты пытаешься этим сказать?

Поскольку отступать было некуда, она честно призналась:

– Мне кажется, ты стыдишься меня.

Три полных секунды он молча смотрел на нее.

– Я не стыжусь тебя. И уже говорил тебе об этом.

– Тогда в чем дело?

Шаги Колина замедлились, и прежде чем он понял, что вытворяет его тело, он остановился. До дома его матери оставалась пара шагов, он был уверен, что они опаздывают, однако…

Он не мог заставить свои ноги сдвинуться с места.

– Я не стыжусь тебя, – повторил он, не в силах сказать правду: он завидует. Завидует ее достижениям, завидует ей.

Какое недостойное чувство! Оно разъедало его изнутри, создавая смутное ощущение стыда всякий раз, когда кто-нибудь упоминал о леди Уистлдаун, что, учитывая лейтмотив лондонских сплетен, происходило по десять раз на дню. И он не представлял, что с этим делать.

Его сестра Дафна как-то заметила, что он всегда знает, что сказать и как заставить других расслабиться. Колин размышлял над ее словами несколько дней подряд и пришел к выводу, что его способность настраивать своих собеседников на непринужденный лад проистекает из его ощущения внутренней целостности.

Он всегда находился в ладу с самим собой. Колин не знал, кого благодарить за это счастливое качество – возможно, родителей, а может, удачу. Но в последнее время он постоянно испытывал беспокойство и неуверенность, что не могло не отразиться на его поведении. Он был резок с Пенелопой и почти не разговаривал на вечеринках.

И все это из-за недостойной, зависти и стыда.

Хотя… разве стал бы он завидовать Пенелопе, если бы не ощущал пустоту собственной жизни?

Интересный вопрос. Колин охотно поразмыслил бы над его психологическими аспектами, если бы это касалось кого-нибудь другого.

– Мама уже, наверное, заждалась нас, – буркнул он, сознавая, что уклоняется от темы, и презирая себя за это. – Кстати, твоя мать тоже там, так что нам лучше не опаздывать.

– Мы уже опоздали, – заметила Пенелопа.

Колин подхватил ее под руку и потащил вперед.

– Тем более нужно поторопиться.

– Ты избегаешь меня, – сказала она.

– Как я могу тебя избегать, когда ты висишь на моей руке?

Пенелопа скорчила гримасу.

– Ты избегаешь моих вопросов.

– Мы обсудим это позже, – заявил Колин, – когда не будем торчать посреди Брутон-стрит, чтобы все, кому не лень, глазели на нас из окон.

А затем, чтобы продемонстрировать, что он не потерпит никаких возражений, положил ладонь ей на спину и не слишком по-джентльменски подтолкнул вверх по ступенькам, которые вели, к дверям дома его матери.

Спустя неделю, как не без грусти отметила Пенелопа, ничего не изменилось, не считая, пожалуй, ее фамилии.

Свадьба была чудесной, хоть и довольно скромной, к величайшему разочарованию лондонского света. Что же касалось брачной ночи, то она тоже была чудесной.

Собственно, сам ее брак был настоящим чудом. Колин оказался замечательным мужем: веселым, нежным, заботливым.

Не считая моментов, когда заходила речь о леди Уистлдаун.

Тогда он становился… Пенелопа затруднялась сказать, каким он становился. Просто переставал быть самим собой. Пропадало непринужденное изящество, остроумие, доброжелательность – все те замечательные качества, которые делали его человеком, которого она любила.

В определенном смысле это было даже забавно. В. течение долгого времени Пенелопа мечтала выйти за Колина замуж. И в какой-то момент она стала мечтать, что расскажет ему о своей тайной жизни. Да, и могло ли быть иначе? В ее мечтах и я брак представлялся идеальным союзом, предполагавшим полную честностью взаимное доверие.

В своих мечтах она просила, Колина присесть и, смущаясь, открывала ему свой секрет. Его первой реакцией было недоверие, сменявшееся затем восхищением и гордостью. Как она умна, что сумела столько лет дурачить весь Лондон! Как блестяще владеет пером! Он восхищался ее талантами и радовался успехам. В некоторых мечтах он даже хотел стать ее тайным корреспондентом.

Казалось, Колин встретит ее признание с энтузиазмом. Это было настоящее приключение, веселое и дерзкое, вполне в его духе.

Но все обернулось иначе.

И хотя Колин сказал, что не стыдится ее, и, возможно, даже верил в собственные слова, Пенелопа не могла избавиться от сомнений. Она видела его лицо, когда он заявил, что его волнует только одно: как защитить ее, если правда выплывет наружу. Но стремление защитить – сильное чувство, а когда Колин говорил о леди Уистлдаун, его взгляд становился непроницаемым и бесстрастным.

Пенелопа старалась не поддаваться разочарованию. Она говорила себе, что глупо ожидать, что Колин окажется в точности таким, как представлялось ей в мечтах, что она слишком идеализировала его, но…

Но она по-прежнему хотела, чтобы он был мужчиной ее мечты.

И чувствовала себя виноватой за каждый укол разочарования. Это же Колин! Колин, который настолько, близок к совершенству, насколько, это вообще возможно для человеческого существа. Кто она такая, чтобы упрекать его? И тем не менее….

И тем не менее она упрекала.

Она хотела, чтобы он гордился ею. Хотела этого больше всего на свете. Даже больше, чем хотела самого Колина все эти годы, когда ей приходилось наблюдать за ним издалека.

Но, не считая этих моментов, Пенелопа дорожила своим браком и дорожила своим мужем. И потому перестала упоминать о леди Уистлдаун. Она устала от отчужденного выражения на лице Колина и не хотела видеть жесткие линии, появлявшиеся вокруг его рта.

Конечно, она не могла избегать этой темы вечно. Ни один выход в свет, казалось, не обходился без упоминания ее другой ипостаси. Но хотя бы дома они были избавлены от этого.

И потому, сидя однажды утром за завтраком и дружески беседуя, пока каждый из них просматривал утреннюю газету, Пенелопа попыталась найти нейтральную тему.

– Как ты думаешь, может, нам отправиться в свадебное путешествие? – спросила она, щедро намазывая булочку клубничным джемом. Наверное, ей не следует столько есть, но клубничный джем такой вкусный, к тому же она всегда много ест, когда волнуется.

Пенелопа нахмурилась, глядя на булочку. Она даже не понимала, насколько она встревожена. А ведь ей казалось, что она смогла запрятать мысли о леди Уистлдаун в самый дальний уголок сознания.

– Возможно, позже, – ответил Колин, потянувшись к вазочке с джемом. – Передай мне тост, пожалуйста.

Пенелопа молча выполнила его просьбу. Он поднял глаза – то ли на нее, то ли на блюдо с копченой семгой.

– Ты, кажется, разочарована? – заметил он.

Наверное, ей следует чувствовать себя польщенной, что он оторвал взгляд от своей тарелки. Хотя не исключено, что он сделал это ради семги, а она просто, попала в поле его зрения. Скорее последнее. Соперничать с едой за внимание Колина было непосильной задачей.

– Пенелопа? – окликнул он ее.

Она вопросительно посмотрела на него.

– Ты разочарована? – переспросил он.

– Пожалуй. – Она неуверенно улыбнулась. – Я никогда нигде не была, а ты побывал в стольких местах. Вот я и подумала, что ты мог бы отвезти меня куда-нибудь, где тебе особенно понравилось. Например, в Грецию. Или в Италию. Мне всегда хотелось увидеть Италию.

– Тебе бы там понравилось, – рассеянно отозвался Колин, увлеченно поедая яйца. – Особенно в Венеции.

– Тогда почему бы не съездить туда?

– Съездим, – сказал он, подцепив вилкой розовый ломтик ветчины и отправив его в рот. – Но не сейчас.

Пенелопа слизнула джем с булочки, стараясь не выглядеть слишком расстроенной.

– Если тебя интересует причина, – сказал он со вздохом, – по которой я не хочу уезжать сейчас… – Он бросил взгляд в сторону открытой двери. – Я не могу назвать ее здесь.

Глаза Пенелопы расширились.

– Ты имеешь в виду… – Она нарисовала на скатерти букву «У».

– Вот именно.

Пенелопа удивленно уставилась на него, пораженная, что он поднял эту тему, и еще больше тем, что он не выглядел раздраженным.

– Но почему? – спросила она наконец.

– Если секрет откроется, – сказал Колин, понизив голос на тот случай, если кто-нибудь из слуг окажется поблизости, – я хотел бы быть в городе, чтобы свести к минимуму возможный ущерб.

Пенелопа поникла на своем стуле. Не слишком приятно, когда на тебя ссылаются как на источник возможного ущерба. Что Колин, в сущности, и сделал, хоть и не напрямую. Она уставилась на свою булочку, пытаясь решить, хочется ли ей есть. Пожалуй, нет.

Но все равно съела.

Глава 20

Спустя несколько дней, вернувшись из похода по магазинам с Элоизой, Гиацинтой и Фелисити, Пенелопа обнаружила мужа в кабинете за письменным столом. Он сидел, углубившись в чтение какой-то книги или тетради.

– Колин?

Он резко вскинул голову. Должно быть, он не слышал ее приближения, что было удивительно, поскольку она не пыталась приглушить свои шаги.

– Пенелопа, – сказал он, поднявшись на ноги, когда она вошла, – как прошло твое… э-э… то, чем ты занималась?

– Покупками, – улыбнулась Пенелопа. – Болталась по магазинам.

– Ах да, конечно. – Он слегка качнулся на каблуках. – Что-нибудь купила?

– Шляпку, – ответила она, испытывая соблазн, добавить «и три бриллиантовых кольца» только для того, чтобы убедиться, что он ее слушает.

– Отлично, отлично, – отозвался Колин, которому явно не терпелось вернуться к прерванному занятию.

– Что ты читаешь? – поинтересовалась она.

– Ничего, – машинально откликнулся он и после короткой заминки добавил: – Вообще-то я просматривал одни из своих дневников.

Его лицо приняло странное выражение, сконфуженное и одновременно вызывающее, словно он был смущен, что его застали за этим занятием, и вместе, с тем желал, чтобы она продолжила расспросы.

– Можно взглянуть? – осторожно спросила Пенелопа.

Казалось невероятным, что Колин может чувствовать себя неуверенно в какой бы то ни было ситуации. Однако, любое упоминание о дневниках, делало его уязвимым, что было и необычно… и трогательно.

Долгие годы Пенелопа считала Колина олицетворением счастья и хорошего настроения. Уверенный в себе, красивый, остроумный, он был любимцем общества. Как чудесно быть Бриджертоном, часто думала она.

Сколько раз, вернувшись домой после чаепития с Элоизой и ее семьей, она лежала на своей постели, сожалея, что не родилась в семье Бриджертонов. Жизнь так легка для них! Умные, привлекательные и богатые, они казалось, пользовались всеобщей любовью.

И были такими милыми, что она не могла даже завидовать им. Что ж, теперь она сама Бриджертон, если не по рождению, то в силу замужества. И ее жизнь действительно стала лучше – правда, не вследствие грандиозных перемен в ней самой, а потому, что она безумно влюблена в своего мужа и, благодаря какому-то невероятному чуду, он отвечает ей тем же.

Но жизнь не бывает совершенной и для таких, как Бриджертоны.

Даже Колин – золотой мальчик с неотразимой улыбкой и бесшабашным нравом – имеет свои уязвимые места. Его терзают несбывшиеся, мечты и тайные страхи. Как несправедлива она была, когда, размышляя над его жизнью, отказывала ему в праве иметь слабости.

– Мне незачем читать все, – успокоила его Пенелопа. – Может, пару коротких отрывков. По твоему выбору. Что-нибудь, что тебе особенно нравится.

Колин уставился на открытую тетрадь с таким видом, словно текст был написан по-китайски.

– Даже не знаю, что выбрать, – сказал он. – Все в общем-то одинаково.

– Не может быть. Я понимаю это лучше, чем кто-либо другой. Я… – Пенелопа осеклась, оглянувшись на открытую дверь, и поспешно закрыла ее. – Я написала бесчисленное множество заметок, – продолжила она, – и, уверяю тебя, они все разные. Некоторые мне ужасно нравились. – Она ностальгически улыбнулась, вспомнив удовлетворение и восторг, которые охватывали ее каждый раз, когда ей удавалось написать что-нибудь особенно удачное. – Это так здорово. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Колин покачал головой.

– Чувство, которое испытываешь, – попыталась объяснить она, – когда понимаешь, что точно выразила свою мысль, что нашла именно те слова, которые нужны. Чтобы, его пережить, нужно просидеть бог знает сколько времени, тупо уставившись на чистый лист бумаги без единой мысли в голове.

– Мне это знакомо, – сказал он.

Пенелопа подавила улыбку.

– Я в этом не сомневаюсь. Ты замечательный писатель, Колин. Я поняла это, как только прочитала твои записи.

В глазах Колина отразилась тревога.

– Только тот отрывок, о котором ты знаешь, – заверила его она. – Я бы никогда не стала читать твой дневник без разрешения, – Пенелопа покраснела, вспомнив, что именно так она и поступила, прочитав о его путешествии на Кипр. – Теперь, во всяком случае, – добавила она. – Но он очень хорошо написан. Просто замечательно, и в глубине души ты сам это понимаешь.

Он молча смотрел на нее. У него был такой вид, словно он не знает, что сказать. Такое выражение Пенелопа видела на множестве лиц, но никогда на лице Колина. Это было так странно и непривычно, что ей захотелось плакать. Она подавила желание стиснуть его в объятиях, охваченная жгучей потребностью вернуть улыбку на его лицо.

– Наверняка у тебя были такие моменты, – настойчиво сказала Пенелопа, – когда ты чувствовал, что написал что-то стоящее. – Она с надеждой смотрела на него. – Правда?

Колин не ответил.

– Я знаю, что были, – сказала она. – Нельзя быть писателем и не испытывать этих ощущений.

– Я не писатель, – отозвался он.

– Конечно же, писатель. – Пенелопа сделала жест в сторону дневника. – И вот доказательство. – Она шагнула вперед. – Колин, пожалуйста. Можно я прочитаю еще немножко?

Впервые она видела Колина в нерешительности и сочла это своей небольшой победой.

– Ты прочитал почти все, что я написала, – напомнила она. – Будет только справедливо, если…

Пенелопа замолчала, увидев выражение его лица. Она не знала, как его описать, не считая того, что оно стало непроницаемым и совершенно неприступным.

– Колин? – шепнула она.

– Я бы предпочел оставить все как есть, – бросил он. – Если ты не возражаешь.

– Конечно, нет, – сказала Пенелопа, но они оба знали, что это ложь.

Колин не двигался и молчал, так что ей ничего не оставалось, кроме как удалиться под благовидным предлогом, оставив его стоять посреди комнаты, бесцельно уставившись на дверь.

Он обидел ее.

И что самое скверное, она убеждена, что он стыдится ее. Конечно, он сказал бы ей, что это полная ерунда, но вряд ли она поверила бы, ведь он так и не смог заставить себя признаться, что просто завидует.

Проклятие, он и сам бы себе не поверил! Наверняка у него был не слишком искренний вид. Может, он и не лгал в прямом смысле этого слова, но определенно утаивал правду, что заставляло его чувствовать себя неловко.

Но когда Пенелопа напомнила ему, что он прочитал все, что она написала, его захлестнуло какое-то мрачное недоверчивое чувство.

Он прочитал все, что она написала только потому, что она опубликовала свои произведения. А его творческие потуги томятся, заключенные в его дневниках, где их никто не может увидеть.

Какой смысл записывать свои мысли и наблюдения, если их никто и никогда не прочитает? Кому нужны слова, которые никогда не будут услышаны?

Он и не думал публиковать свои дневники, пока Пенелопа не предложила это несколько недель назад. Зато, теперь эта мысль занимала Колина днем и ночью. Но его терзали всевозможные страхи. Что, если никто не пожелает печатать его труды? Что, если его напечатают только потому, что он принадлежит к богатой и влиятельной семье? Более всего на свете Колину хотелось быть личностью, которую ценили бы за его достижения, а не за знатное имя или приятные манеры.

Но была еще одна причина его боязни опубликовать дневники: они могут никому не понравиться.

Как он это вынесет? Как сможет жить после такого удара?

Неужели это хуже, чем оставаться тем, кем он является сейчас?

Позже вечером, после того как Пенелопа выпила чашку чаю, бесцельно побродила по спальне и наконец прилегла на постель с книгой, которую никак не могла заставить себя читать, появился Колин.

Он ничего не сказал, просто стоял и улыбался – правда, не обычной своей улыбкой, мальчишеской и бесшабашной, побуждавшей улыбнуться в ответ.

Это была едва заметная улыбка, смущенная и… извиняющаяся.

Пенелопа положила книгу на живот обложкой вверх.

– Можно? – спросил Колин, указывая на пустое место рядом с ней.

Пенелопа поспешно подвинулась.

– Конечно, – ответила она, переложив книгу на ночной столик у кровати.

– Я отметил несколько отрывков, – сказал он, протянув ей тетрадь, после того как пристроился на краешке постели. – Если ты согласна прочитать их, – он покашлял от смущения, – и высказать свое мнение, – он снова кашлянул, – я был бы признателен.

Пенелопа посмотрела на тетрадь, элегантно переплетенную в розовую кожу, затем на Колина. Лицо его было серьезным, взгляд сосредоточенным, и, хотя он был абсолютно неподвижен – не жестикулировал и не ерзал, – она знала, что он нервничает.

Чтобы Колин нервничал? Она и представить себе не могла, что такое возможно.

– Для меня это большая честь, – вымолвила она, осторожно вытащив тетрадь из его пальцев. Некоторые страницы были отмечены закладками, и она открыла одну из них.

«14 марта 1819 года Впечатления о Шотландском нагорье»

– Это когда я навещал Франческу в Шотландии, – сообщил Колин.

Пенелопа наградила его укоризненной улыбкой, призывающей к терпению.

– Извини, – пробормотал он.

«Казалось бы – во всяком случае, уроженцу Англии, – что здешние холмы и долины, должны радовать глаз своей яркой зеленью. В конце концов, Шотландия располагается на том же острове и по всем параметрам должна страдать от тех же дождей, что нещадно поливают Англию.

Как мне сказали, эти холмистые пространства тускло-коричневого цвета называются пустошами. Дикие, пустынные места, почти лишенные красок. И тем не менее они трогают душу».

– Я написал это, когда забрался довольно высоко в горы, – пояснил Колин. – Внизу и около озер совсем другая картина.

Пенелопа подняла глаза, наградив его очередным укоризненным взглядом.

– Извини, – снова буркнул он.

– Может, тебе будет удобнее, если ты не будешь нависать над моим плечом? – предложила она.

Он непонимающе посмотрел на нее.

– Думаю, ты это уже не раз читал. Так что тебе незачем читать это сейчас. – Пенелопа выдержала паузу и, не дождавшись никакой реакции, уточнила: – Через мое плечо.

– О! – Он несколько отстранился. – Извини.

Она посмотрела на него с явным сомнением.

– Думаю, тебе лучше пересесть.

Явно пристыженный, Колин поднялся с постели и плюхнулся в кресло в дальнем конце комнаты, привычно скрестив руки на груди и нетерпеливо постукивая ногой по полу.

– Колин!

Он вскинул голову, искренне удивленный.

– В чем дело?

– Перестань притоптывать!

Колин уставился на свою ногу как на какой-то чужеродный предмет.

– Разве я притоптывал?

– Да.

– О! – Он крепче скрестил руки на груди. – Извини. Пенелопа снова сосредоточилась на чтении.

Тук, тук…

Она вздернула голову.

– Колин!

Он твердо поставил ноги на ковер.

– Вот черт! Я даже не сознавал, что делаю. – Он откинулся на спинку кресла и положил руки на подлокотники, однако не казался расслабленным, вцепившись пальцами в обивку.

Пенелопа задержала на нем взгляд, чтобы убедиться, что он действительно способен сидеть тихо.

– Я больше не буду, – заверил он ее. – Обещаю.

Она смерила его последним оценивающим взглядом, прежде чем вернуться к отрывку, который читала.

«Принято считать, что шотландцы как народ презирают англичан, и это истинная правда. Но по отдельности они весьма сердечны и дружелюбны, охотно угостят вас стаканчиком виски, пригласят за стол и предложат ночлег. Компания англичан – как, впрочем, и любой англичанин, облаченный в мундир, – не встретит теплого приема в шотландской глубинке. Но случись вам в одиночку забрести в деревенскую таверну, местные жители примут вас с распростертыми объятиями.

Именно это произошло со мной в Инверери, небольшом городке на берегу озера Лох-Файн. Спроектированный Робертом Адамом по указанию герцога Аргайла, решившего перенести поселение поближе к новому замку, он расположен у самой воды и поражает аккуратными рядами беленых домиков, пересекающимися под прямыми углами. (Признаться, довольно необычное зрелище для того, кто вырос среди хитросплетения лондонских улиц.)

Я ужинал в отеле, наслаждаясь отличным виски, вместо обычного эля, который подают в подобных заведениях в Англии, когда вдруг сообразил, что не имею ни малейшего понятия о том, как добраться до следующего пункта назначения, и не знаю, сколько времени на это потребуется. Эти вопросы я адресовал хозяину (некоему мистеру Кларку), объяснив, что хотел бы посетить замок Блэр, К моему изумлению и замешательству, все посетители таверны тут же включились в обсуждение.

– Замок Блэр? – зычно отозвался мистер Кларк, громогласный мужчина, похоже, не способный говорить нормальным голосом. – Ну, если вы хотите попасть в замок Блэр, вам нужно взять курс на запад, к Питлочри, а оттуда повернуть на север.

Совет был встречен одобрительным гулом – и не менее громкими возгласами, выражавшими несогласие.

– Э… нет! – завопил другой мужчина (как я позже узнал, по имени Макбоугел). – Тогда ему придется пересечь Лох-Тей, а это чревато опасностями, каких врагу не пожелаешь. Лучше вначале направиться на север, а уж потом повернуть на запад.

– Может, и так, – включился третий, – только тогда у него на пути окажется Бен-Невис. Или, по-вашему, гора – меньшее препятствие, чем крохотное озерцо?

– Это вы Лох-Тей называете крохотным? К вашему сведению, я родился на берегу этого озера и что-то не слышал, чтобы кто-нибудь называл его крохотным. (Не знаю, кто произнес эту тираду, как, впрочем, и все остальные, но все говорилось с большим чувством и убеждением.)

– А зачем ему тащиться до Бен-Невиса, если можно свернуть на запад у Гленко?

– Ха-ха-ха, это ж надо предложить такое! Да после Гленко нет ни одной приличной дороги, которая вела бы на запад. Вы что, хотите угробить беднягу?

И так далее и тому подобное. Если читатель заметил, что я перестал указывать, кто и что сказал, то только потому, что в поднявшемся шуме трудно было различить отдельные голоса. Это продолжалось по меньшей мере минут десять, пока наконец в разговор не вступил старый Ангус Кэмпбелл, переваливший через восьмой, десяток, и все почтительно притихли.

– Что ему нужно сделать, – просипел Ангус, – так это отправиться на юг, в Кинтайр, а затем повернуть на север, чтобы он мог заехать в Айону. Оттуда нужно отплыть в Скай, потом добраться по суше до Алапула, вернуться в Инвернесс, заскочив по пути в Куллоден, а уж оттуда можно двинуться на юг, в замок Блэр, посетив попутно Грампиан, если он хочет посмотреть, как делают настоящее виски.

Это пространное заявление было встречено гробовым молчанием, пока наконец какой-то-смельчак не заметил:

– Но на это уйдут месяцы.

– А кто говорит, что нет? – отозвался старый Кэмпбелл с воинственными нотками в голосе. – Англичанин приехал посмотреть Шотландию. Вряд ли у него это получится, если он направится отсюда прямиком в Пертшир.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и тут же принял решение – в точности следовать указанному маршруту. Тогда, вернувшись в Англию, я смогу с чистой совестью утверждать, что изучил Шотландию вдоль и поперек».

Колин не сводил глаз-с Пенелопы, углубившейся в чтение. Она то и дело улыбалась, заставляя его сердце взволнованно екать, а потом улыбка прочно обосновалась на ее губах, морщившихся от сдерживаемого смеха.

Колин обнаружил, что и сам улыбается.

Еще в первый раз, когда Пенелопа прочитала отрывок из его дневника, Колина поразила ее реакция страстная и в то же время точная и обстоятельная. Теперь все это обрело смысл. Ведь она писательница, возможно, более талантливая, чем он, и если она в чем-нибудь разбирается в этом мире, так в сочинительстве.

Кто бы мог подумать, что мнение одной женщины может стать для него таким важным? Годами Колин вел дневники, где подробно, описывал свои путешествия, пытаясь запечатлеть на бумаге не только то, что он видел, но и то, что чувствовал. Однако он никогда не показывал свои литературные опыты другим.

До сего момента. Нельзя сказать, что ему этого никогда не хотелось. Было несколько человек, с кем Колин охотно бы поделился своими наблюдениями. Но либо не находилось подходящего момента, либо его останавливала мысль, что в любом случае ему скажут что-нибудь приятное, чтобы пощадить его чувства.

Но Пенелопа совсем другая. Она писательница. И чертовски хорошая. Если она скажет, что его дневники чего-то стоят, он почти готов ей поверить.

Пенелопа тем временем дочитала до конца страницы, послюнявила палец, перевернула лист и продолжила чтение.

И снова улыбнулась.

Колин испустил долгий вздох, только сейчас сообразив, что все это время задерживал дыхание.

Наконец она положила тетрадь на колени, оставив ее открытой, и подняла на него глаза.

– Как я понимаю, ты хотел, чтобы я прочитала только этот отрывок?

Это было не совсем то, что Колин ожидал услышать, и он несколько растерялся.

– Э-э… если хочешь, – пробормотал он, запинаясь. – Если хочешь, можешь прочитать что-нибудь еще, я не возражаю.

Ее лицо озарилось солнечной улыбкой.

– Конечно, хочу, – порывисто сказала она. – Мне не терпится узнать, что случилось, когда ты добрался до Кинтайра и… – Пенелопа нахмурилась и заглянула в тетрадь, – до Ская, Грампиана, – она снова заглянула в тетрадь, – и разумеется, до замка Блэр, если ты вообще туда попал. Как я понимаю, ты хотел навестить друзей.

Колин кивнул.

– Мюррея, – сказал он, имея в виду школьного приятеля, брат которого был герцогом Атоллом. – Но должен признаться мне не удалось а точности проследовать по маршруту, указанному старым Ангусом Кэмпбеллом. Хотя бы потому, что добрая половина упомянутых им мест не связана между собой дорогами.

– Пожалуй, – мечтательно, произнесла она, – нам следует отправиться туда в свадебное путешествие.

– В Шотландию? – изумился Колин. – Разве тебе не хочется побывать в каком-нибудь экзотическом месте?

– Для того, кто никогда не удалялся более чем на сотню миль от Лондона, – заявила Пенелопа, – Шотландия – достаточно экзотическое место.

Улыбнувшись, Колин пересек комнату и присел на краешек кровати.

– Уверяю тебя, – сказал он, – Италия – более экзотическая страна. И более романтичная.

Пенелопа вспыхнула, приведя его в восторг. Интересно, долго еще она будет краснеть при упоминании о романтике, любви, и всех тех восхитительных вещах, которые связаны сними.

– О, – смущенно произнесла она.

– Мы съездим в Шотландию в другой раз, – заверил он ее. – Тем более что время от времени я отправляюсь на север, чтобы навестить Франческу.

– Я удивлена, что ты захотел узнать мое мнение, – сказала Пенелопа после короткого молчания.

– К кому еще я мог обратиться?

– Не знаю, – ответила она, с преувеличенным вниманием разглядывая свои пальцы, пощипывающие покрывало. – К братьям, наверное.

Он накрыл ее руку своей.

– Что они понимают в сочинительстве?

Пенелопа подняла голову, устремив на него теплый взгляд карих, глаз.

– Но ты ценишь их мнение.

– Верно, – согласился Колин, – но твое мнение я ценю больше.

Он пристально наблюдал за гаммой эмоций, отразившихся на ее лице.

– Однако тебе не нравится, как я пишу, – заметила она нерешительным тоном, но с нотками надежды в голосе.

Колин нежно обхватил ладонью ее щеку, заставив взглянуть на себя.

– Ничто не может быть дальше от истины. Я считаю, что ты пишешь замечательно. Ты проникаешь в самую суть человека с поразительной простотой и юмором. На протяжении одиннадцати лет ты заставляла людей смеяться, злиться, думать. Лично я не представляю большего достижения. – Он произнес это с жаром, которого Пенелопа не ожидала в нем. – Не говоря уж о том, – продолжил Колин, словно был не в силах остановиться теперь, когда он начал говорить, – что из всех возможных тем ты выбрала светское общество. Ты пишешь о светским обществе так, что оно кажется забавным, интересным и остроумным. А ведь мы все знаем, что по большей части там царит скука.

Пенелопа долго: молчала. Годами она гордилась своей деятельностью и втайне улыбалась, слыша, как кто-то цитирует ее заметки или смеется над ее ироническими пассажами. Но она не могла ни с кем разделить свой триумф.

Это было довольно одинокое существование.

Но теперь у нее есть Колин. И даже если мир никогда не узнает, что леди Уистлдаун на самом деле Пенелопа Федерингтон, заурядная старая дева (в недавнем прошлом по крайней мере), Колин это знает. А это самое главное.

И все же она не понимала его поступков.

– Тогда почему, – спросила она, осторожно подбирая слова, – ты становишься таким отчужденным и холодным, стоит мне поднять этот вопрос?

Когда Колин заговорил, слова его прозвучали тихо и невнятно.

– Это сложно объяснить.

– Я терпеливый слушатель, – мягко сказала Пенелопа.

Колин уронил на колени руку, которая охватывала ее щеку с такой нежностью, и сказал то, чего она никак не ожидала услышать:

– Я завидовал твоему успеху. – Он беспомощно пожал плечами. – Извини.

– В каком смысле? – спросила она, невольно понизив голос до шепота.

– Посмотри на себя, Пенелопа. – Он взял ее руки в свои. – Ты добилась грандиозного успеха.

– Успеха, о котором никто не знает, – напомнила она.

– Ты знаешь, и я знаю, – возразил Колин, – но суть не в этом. – Он взъерошил свои волосы, пытаясь найти нужные слова. – Ты чего-то достигла в жизни. Сделала нечто важное.

– Зато ты…

– Что я, Пенелопа? – перебил он взволнованно и, поднявшись на ноги, принялся расхаживать по комнате. – Что есть у меня?

– У тебя есть я, – сказала Пенелопа, но без особой убежденности в голосе. Она понимала, что он имеет в виду.

Колин слабо улыбнулся.

– Конечно, но речь не об этом…

– Я понимаю.

– …мне нужно что-то, что придаст смысл моей жизни, – настойчиво продолжил он, заглушив ее тихую реплику. – Мне нужна цель. Она есть у Энтони, у Бенедикта, из всей семьи только я один веду бесцельное существование.

– Нет, Колин. Ты…

– Мне надоело, что все считают меня не более чем… – Он осекся.

– Кем? – спросила Пенелопа, удивленная гримасой отвращения, мелькнувшей на его лице.

– Проклятие, – тихо выругался он.

Глаза Пенелопы расширились. Колин не часто позволял себе богохульство.

– Не могу поверить, – пробормотал он, отвернувшись.

– Чему? – взмолилась она.

– Подумать только, я жаловался тебе, – недоверчиво произнес он. – Я жаловался тебе на леди Уистлдаун.

Она состроила гримаску.

– Ничего, я привыкла. Очень многие это делают.

– Невероятно. Я жаловался тебе, что леди Уистлдаун назвала меня очаровательным.

– А меня она назвала перезревшим плодом цитрусовых, – заметила Пенелопа.

Колин остановился ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы одарить ее обиженным взглядом.

– Наверное, ты неплохо повеселилась, слушая мои стенания по поводу того, что грядущие поколения запомнят меня исключительно по статейкам леди Уистлдаун.

– Как ты мог такое подумать! – воскликнула Пенелопа. – Я надеялась, что ты обо мне лучшего мнения.

Колин покачал головой.

– Не могу поверить, что я сидел здесь и жаловался тебе – леди Уистлдаун! – что ничего не добился в жизни.

Пенелопа встала с постели, не в состоянии спокойно наблюдать, как он мечется по комнате, словно тигр в клетке.

– Колин, но ты же не знал.

– Какая ирония! – Он испустил раздосадованный вздох. – Это было бы даже забавно, если бы не касалось меня.

Пенелопа открыла рот, но ничего не сказала, не зная, как выразить, что у нее на сердце. У Колина столько достоинств, что их трудно перечислить. Они не столь очевидны, как публикации леди Уистлдаун в: «Светских новостях», но более значительны.

Достаточно вспомнить веете ситуации, когда его доброжелательный, юмор разряжал обстановку, все случаи на балах, когда он проходил мимо самых популярных девушек, чтобы пригласить одну их тех, кто не пользовался успехом. А тесные, почти мистические узы, которые, связывают, его с братьями и сестрами? Если это не важно, то она не знает, что важно.

Но все это не те свершения, которые ему нужны для самоутверждения. Ему необходимо дать выход, своему писательскому призванию. Ему требуется занятие, которое убедило бы окружающих, что он представляет собой нечто большее, чем кажется на поверхностный взгляд.

– Опубликуй свои путевые заметки, – предложила она.

– Я не…

– Если ты не опубликуешь их, – сказала Пенелопа, – то не узнаешь, чего ты стоишь.

Их глаза на секунду встретились, затем Колин перевел взгляд на дневник, который она все еще держала в руках.

– Они нуждаются в редактировании, – пробормотал он.

Пенелопа рассмеялась, понимая, что победила. И Колин тоже. Даже если он еще не понимает, что победил.

– Все рукописи нуждаются в редактировании, – сказала она, шутливо добавив: – Кроме моих, пожалуй. Хотя, – Пенелопа пожала плечами, – мы этого уже никогда не узнаем, поскольку мне пришлось обойтись без редактора.

Он устремил на нее пристальны» взгляд.

– Как тебе это удалось?

– Что?

Колин нетерпеливо поджал тубы.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Как тебе удалось издавать газету? Для этого ведь недостаточно написать статью. Нужно обеспечить ее публикацию и распространение. Кто-то должен был знать, кто ты.

Пенелопа протяжно выдохнула. Она так долго хранила эту тайну, что казалось странным разделить ее с кем-либо, даже если это ее муж.

– Это длинная история, – сказала она, взяв его за руку и увлекая к кровати. – Пожалуй, нам следует сесть.

Они с удобством устроились на постели, вытянув ноги и подложив под спины подушки.

– Я была совсем юной, когда это началось, – сказала Пенелопа. – Мне было семнадцать, и все произошло случайно.

Колин улыбнулся.

– Как такое может произойти случайно?

– Все началось с шутки. Я была так несчастна в свой первый сезон. – Она подняла на него посерьезневший взгляд. – Не знаю, помнишь ли ты, но в те времена я весила намного больше, и это притом, что даже сейчас меня не назовешь тростинкой.

– По-моему, ты само совершенство, – галантно возразил Колин.

Подобные реплики были частью его обаяния, делая его совершенно неотразимым в ее глазах.

– Короче говоря, – продолжила Пенелопа, – я была не слишком счастлива и дала выход своим эмоциям в довольно язвительной заметке о вечеринке, на которой я побывала накануне. А потом написала другую, затем еще одну. Я никак не подписывала их, просто писала для забавы и прятала в своем письменном столе. Но однажды я забыла убрать их со стола.

Колин подался, вперед, захваченный ее рассказом.

– И что случилось?

– Никого из домочадцев не было дома, и я знала, что они отлучились надолго, так как мама не оставляла, надежды превратить Пруденс в бриллиант чистой воды, и их походы за покупками занимали целый день.

Колин покрутил рукой в воздухе, призывая ее перейти к сути.

– В общем, – продолжила Пенелопа, – я решила поработать в гостиной, так как в моей комнате было холодно и сыро. Кто-то – скорее всего я – оставил окно открытым в дождь. Но затем я ненадолго отлучилась из гостиной, а вернувшись, обнаружила там поверенного моего отца. Он читал мои заметки. Я пришла в ужас!

– И что дальше?

– В первое мгновение я не могла вымолвить ни слова, но затем поняла, что он смеется, и вовсе не потому, что считает меня дурочкой. Ему понравилось, что я написала.

– Ты очень хорошо пишешь.

– Теперь я это знаю, – заметила Пенелопа с кривой улыбкой, – но не забывай, мне было семнадцать. И я не поскупилась на весьма нелестные характеристики для некоторых личностей.

– Уверен, они того заслуживали.

– Пожалуй, но все же… – Она закрыла глаза, охваченная воспоминаниями. – Это были известные люди. Влиятельные. Они и раньше не испытывали ко мне особой симпатии. Мне бы не поздоровилось, если бы то, что я написала про них, стало известно. А тот факт, что я написала правду, только усугубил бы ситуацию. Я бы пропала, а вместе со мной все мое семейство.

– И что случилось? Полагаю, публикация была его идеей?

Пенелопа кивнула:

– Да. Он договорился с издателем, а тот, в свою очередь, нанял мальчишек-разносчиков. Кстати, раздавать первые выпуски бесплатно – тоже его идея. Он сказал, что нужно сделать так, чтобы высший свет пристрастился к нашей газете.

– Я был за границей, когда она начала издаваться, – заметил Колин, – но помню, как моя матушка и сестры писали об этом.

– Многие были недовольны, когда мальчишки начали требовать плату спустя пару недель, – сказала Пенелопа. – Но все как миленькие заплатили.

– Ловкий ход со стороны твоего поверенного.

– Да, он был весьма изобретателен.

– Был? – переспросил Колин.

Пенелопа печально кивнула.

– Его не стало несколько лет назад. Он знал, что болен, и перед смертью спросил меня, хочу ли я продолжить. Наверное, мне следовало остановиться, но у меня не было других занятий в жизни и никаких надежд выйти замуж. – Она вскинула на него глаза. – Я вовсе не… то есть…

Губы Колина изогнулись в самоуничижительной улыбке.

– Можешь бранить меня сколько угодно – не будь я таким тупицей, давно бы сделал тебе предложение.

Пенелопа улыбнулась в ответ. Разве можно не любить этого мужчину?

– После того как мистер… – Она подняла на него неуверенный взгляд. – Не знаю, стоит ли называть его имя…

Колин понимал, что она разрывается между доверием к нему и преданностью человеку, который, судя по всему, заменил ей покойного отца.

– Как хочешь, – мягко сказал он. – Он умер. Его имя не имеет значения.

Пенелопа облегченно вздохнула.

– Спасибо, – сказала она, прикусив губу. – Дело не в том, что я не доверяю тебе. Просто…

– Знаю. – Он успокаивающе сжал ее руку. – Если захочешь, расскажешь об этом позже. А если нет, я не обижусь.

Она кивнула, сжав губы с выражением, которое, появляется, когда изо всех сил стараешься не заплакать.

– После его смерти я работала непосредственно с издателем. Мы договорились о способе передачи заметок, а деньги продолжали поступать, как и раньше, на банковский счет на мое имя.

Колин втянул в грудь воздух, размышляя о том, сколько денег она могла заработать за все годы. Но как ей удавалось тратить их, не вызывая подозрений?

– Ты пользовалась этими деньгами? – поинтересовался он.

Пенелопа кивнула.

– Я уже занималась этим четыре года, когда умерла моя двоюродная бабушка, оставившая все свое имущество моей матери. Там не было больших денег, но, поскольку завещание составлял поверенный моего отца, мы воспользовались моими средствами, чтобы пополнить ее банковские счета. – Пенелопа улыбнулась, покачав, головой. – Мама была поражена. Она никогда не думала, что тетя Джорджетта настолько богата. С ее лица несколько месяцев не сходила улыбка. Я никогда не видела ее такой счастливой.

– Это было очень мило с твоей стороны, – заметил Колин.

Пенелопа пожала плечами.

– Это был единственный способ воспользоваться моими деньгами.

– Но ты отдала их своей матери, – заметил он.

– Она моя мать, – сказала Пенелопа, словно это что-то объясняло. – И содержит меня. Так что мне тоже кое-что перепало.

Колин хотел что-то возразить, но не стал.

– Больше, – продолжала Пенелопа, – я не касалась тех денег. Не считая небольших сумм, которые я жертвовала на благотворительность. – Она скорчила кислую гримасу. – Анонимно, разумеется.

Колин помолчал, размышляя обо всем, что она успела сделать за одиннадцатилетие, без чьей-либо помощи, втайне от всех.

– Если тебе нужны деньги сейчас, – наконец сказал он, – ты можешь воспользоваться ими. Никто не удивится, что ты внезапно разбогатела. В конце концов, теперь ты Бриджертон. – Он скромно пожал плечами. – Всем известно что Энтони назначил солидное содержание всем своим братьям.

– Я даже не знаю, что с ними делать.

– Купи что-нибудь, – предложил Колин. – Все женщины обожают делать покупки.

Пенелопа подняла на него странный, даже загадочный взгляд.

– Боюсь, ты не понимаешь, сколько у меня денег, – нервно произнесла она. – Вряд ли я смогу все истратить.

– В таком случае оставь их нашим детям, – сказал он. – Мне повезло, что отец и брат обеспечили меня средствами на жизнь, но не все младшие сыновья настолько удачливы.

– И дочери, – напомнила Пенелопа. – Наши дочери будут иметь собственные деньги. Помимо приданого.

Колин не сдержал улыбки. Подобные договоренности были большой редкостью, но вполне в духе Пенелопы.

– Как пожелаешь, – ласково отозвался он.

Она улыбнулась и вздохнула, откинувшись на подушки. Ее пальцы лениво поглаживали тыльную сторону его ладони, но, судя по отсутствующему взгляду, она вряд ли отдавала в этом отчет.

– Я должна сделать признание, – произнесла она с некоторой робостью в голосе.

Колин: взглянул на нее с явным сомнением.

– Более серьезное, чем насчет леди Уистлдаун?

– Просто другое.

– Какое же?

Пенелопа отвела взгляд от невидимой точки на стене, которую она пристально рассматривала, и посмотрела на него.

– В последнее время я была немного, – она пожевала нижнюю губу, подбирая нужные слова, – недовольна тобой. Точнее, – поправилась она, – я была разочарована.

Колин ощутил легкий укол в сердце.

– В каком смысле? – осторожно спросил он.

Она пожала плечами.

– Мне казалось, ты сердишься на меня. Из-за леди Уистлдаун.

– Я уже говорил тебе, что это потому…

– Подожди, – сказала она, положив ладонь ему на грудь. – Позволь мне закончить. Я думала, ты стыдишься меня, и это ужасно ранило. Я не могла поверить, что такой человек, как ты, может считать себя настолько выше меня, чтобы стыдиться моих успехов.

Колин не сводил с нее глаз, ожидая продолжения.

– Но как выяснилось… – Пенелопа грустно улыбнулась. – Как выяснилось, ты вовсе не стыдишься меня. Просто тебе, хотелось иметь нечто похожее, что заполнило бы твою жизнь. Нечто вроде моих литературных трудов. Сейчас это кажется смешным, но мне всегда казалось, что ты непогрешим, что твоя жизнь – сплошной праздник, что у тебя нет тревог, страхов и неисполненных желаний. Теперь я понимаю, что заблуждалась.

– Я никогда не стыдился тебя, Пенелопа, – прошептал он. – Никогда.

Они сидели в дружелюбном молчании, пока Пенелопа не нарушила его.

– Кстати, к вопросу о нашем запоздалом свадебном путешествии, – сказала она.

– Да? – отозвался Колин.

– Почему бы нам не потратить на него часть денег, заработанных леди Уистлдаун?

– Я в состоянии оплатить наше свадебное путешествие.

– Отлично, – заявила она с высокомерным видом. – Можешь взять их из своего ежеквартального содержания.

Колин на секунду опешил, затем расхохотался.

– Ты собираешься давать мне деньги на булавки? – спросил он, широко ухмыляясь.

– На чернила, – поправила она. – Чтобы ты мог работать над своими дневниками.

– Деньги на чернила, – повторил он, изобразив задумчивость. – Мне это нравится.

Пенелопа улыбнулась, накрыв его руку своей.

– А мне нравишься ты.

Он сжал ее пальцы.

– Ты мне тоже нравишься.

Пенелопа вздохнула, пристроив голову ему на плечо.

– Неужели жизнь может быть такой замечательной?

– Думаю, да, – отозвался Колин. – Даже уверен.

Глава 21

Спустя неделю Пенелопа сидела за письменным столом в своей гостиной, читая дневники Колина и делая пометки на отдельном листке бумаги, когда у нее возникали вопросы или замечания. Редактирование записок Колина оказалось волнующим и интересным занятием.

Конечно, ее безмерно радовал тот факт, что он поручил ей роль критика и редактора. Это означало, что Колин доверяет ее суждениям, считает ее умной, способной проникнуться его творениями и даже внести в них свою лепту.

К тому же она нуждалась в каком-то занятии. В первые дни, покончив с литературными трудами, Пенелопа наслаждалась вновь обретенным свободным временем. Словно впервые за много лет у нее выдались каникулы. Она читала как одержимая, проглатывая романы и прочие книги, которые когда-то купила, но так и не удосужилась прочитать. Предпринимала долгие пешие прогулки, каталась верхом в парке, сидела в маленьком дворике за их домом, наслаждаясь весенней погодой и подставляя лицо солнцу – ровно, настолько, чтобы ощутить его тепло, но не дать щекам покрыться загаром.

Потом, естественно, все ее время поглотили предсвадебные хлопоты. Так что у нее практически не было возможности осознать, что в ее жизни чего-то не хватает.

Когда она печаталась в газете, писательство как таковое отнимало у нее не так уж много времени, но ей постоянно приходилось быть начеку, слушать и наблюдать. А в остальное время она размышляла над; очередной заметкой, стараясь запомнить пришедшую ей на ум остроумную фразу или хлесткое сравнение, чтобы записать их, когда доберется до дома.

Это было увлекательным делом, но только сейчас, когда ей представилась возможность вернуться к нему, Пенелопа осознала, насколько ей не хватало все последнее время напряженной работы ума.

Она записывала очередной вопрос, который собиралась задать Колину, когда дворецкий тихо постучал по открытой двери, чтобы привлечь ее внимание.

Пенелопа сконфуженно улыбнулась. Она полностью погружалась в работу, и Данвуди путем проб и ошибок усвоил, что нужно произвести некоторый шум, если он хочет, чтобы она обратила на него внимание.

– К вам посетитель, миссис Бриджертон, – сказал он.

Пенелопа улыбнулась. Наверное, кто-нибудь из ее сестер или родственников Колина.

– Неужели? И кто же это?

Дворецкий шагнул вперед и вручил ей карточку. Пенелопа взглянула на нее и ахнула, вначале от изумления, затем от огорчения. На кремово-белом фоне значились отпечатанные черным в классическом стиле два слова: «Леди Тумбли».

Крессида Тумбли? Какая нелегкая ее принесла?

Пенелопа ощутила беспокойство. Вряд ли Крессида явилась с чем-нибудь хорошим. Она никогда ничего не делает, если это не служит ее личным, далеко не бескорыстным целям.

– Прикажете сказать, что вы не принимаете? – осведомился Данвуди.

– Нет, – вздохнула Пенелопа. Она никогда не была трусихой, и Крессиде Тумбли не удастся превратить ее в таковую. – Я приму ее. Дайте мне немного времени, чтобы убрать бумаги. Хотя…

Данвуди замер, слегка склонив голову набок в ожидании продолжения.

– Впрочем, не важно, – пробормотала Пенелопа.

– Вы уверены, миссис Бриджертон?

– Да… Нет. – Она застонала. Кажется, она превращается в заикающуюся дурочку – еще один грех в длинном списке прегрешений Крессиды. – Вот что… если она проторчит здесь более десяти минут, не могли бы вы изобрести какое-нибудь срочное дело, которое якобы требует моего присутствия? Моего незамедлительного присутствия?

– Полагаю, это можно устроить.

– Отлично, Данвуди. – Пенелопа слабо улыбнулась. Возможно, это слишком легкий выход, но она сомневалась, что способна найти повод, который вынудил бы Крессиду уйти, а последнее, что Пенелопе нужно, так это застрять с ней в гостиной на все утро.

Дворецкий кивнул и вышел, а. Пенелопа сложила исписанные листки в аккуратную стопку и положила сверху дневник Колина, чтобы ветер, залетавший в открытое окно, не сдул их на иол. Затем встала из-за стола и пересела на диван, надеясь, что выглядит спокойной и довольной, жизнью.

Как будто визит Крессиды Тумбли мог доставить ей удовольствие!

Спустя секунду появилась Крессида, проследовавшая в комнату, после того как Данвуди объявил ее имя. Как всегда, она выглядела безукоризненно. Золотистые волосы были идеально уложены, гладкая кожа матово светилась, голубые глаза сверкали, одежда соответствовала последней моде, а сумочка гармонировала с остальным нарядом.

– Крессида, – сказала Пенелопа, – какая неожиданность. – Это было самое вежливое слово, которое она могла придумать, учитывая все обстоятельства.

Губы Крессиды изогнулись в загадочной, почти кошачьей улыбке.

– Полагаю, что так, – отозвалась она.

– Ты не присядешь? – предложила Пенелопа, не видя другого выхода. Когда всю жизнь стараешься быть вежливой, это становится второй натурой. Она указала на стоявшее поблизости кресло, самое неудобное в комнате.

Крессида опустилась на краешек кресла, и, если она нашла его неудобным, это никак не отразилось на ее лице. Поза ее была изящной, улыбка любезной, она выглядела спокойной и невозмутимой.

– Ты, наверное, гадаешь, зачем я пришла, – заметила Крессида.

Пенелопа кивнула, не видя причин отрицать очевидное.

– Как тебе замужняя жизнь? – вдруг спросила Крессида.

– Прошу прощения?

– Какая, однако, поразительная перемена, – сказала Крессида.

– Да, – осторожно отозвалась Пенелопа, – но приятная.

– Хм, пожалуй. У тебя, должно быть, появилась масса свободного времени. Наверное, не знаешь, чем занять себя.

Пенелопа ощутила мурашки, побежавшие по коже.

– Не понимаю, о чем ты, – сказала она.

– Не понимаешь?

Пауза затянулась, Крессида, очевидно, ждала ответа, и Пенелопа натянуто уронила:

– Нет.

Крессида помолчала, но игравшая у нее на губах улыбка: кошки, съевшей горшочек сливок, была достаточно красноречивой. Она окинула глазами комнату, задержав взгляд на письменном столе, за которым недавно сидела Пенелопа.

– Что это за бумаги? – поинтересовалась она.

Глаза Пенелопы метнулись к стопке листков под дневником Колина. Странно, что они привлекли внимание Крессиды. Пенелопа уже сидела на диване, когда та вошла в комнату.

– Не понимаю, какое тебе дело до моих личных бумаг, – сказала она.

– О, не стоит заводиться. – Крессида издала смешок, показавшийся Пенелопе пугающим. – Я просто пыталась поддержать разговор. Думала, тебя заинтересует эта тема.

– Понятно, – сказала Пенелопа, пытаясь заполнить очередную паузу.

– Я очень наблюдательна, – сообщила Крессида.

Пенелопа подняла брови.

– Вообще-то моя исключительная наблюдательность хорошо известна в высших кругах общества.

– Должно быть, я не вхожа в эти впечатляющие круги, – промолвила Пенелопа.

Крессида пропустила ее реплику мимо ушей, слишком увлеченная собственной тирадой.

– Вот почему, – произнесла она задумчивым тоном, – я решила, что смогу убедить свет, что я и есть леди Уистлдаун.

Сердце Пенелопы учащенно забилось.

– Значит, ты признаешь, что ты самозванка? – осторожно спросила она.

– О, думаю, тебе это отлично известно.

Горло Пенелопы сжалось, но каким-то образом – она сама не знала как – ей удалось сохранить самообладание.

– Не понимаю тебя, – сказала она.

Крессида улыбнулась, но на ее губах это в общем-то счастливое выражение лица превратилось в нечто коварное и безжалостное.

– Когда я задумала этот маленький обман, я подумала: а чем я рискую? Либо мне удастся убедить всех, что я леди Уистлдаун, либо, если мне не поверят, я всегда смогу заявить, что сделала это с единственной целью – выманить из норы настоящую виновницу. И буду выглядеть чрезвычайно умной и ловкой.

Пенелопа молча смотрела на нее.

– Но события, развивались не совсем так, как я задумала. Леди Уистлдаун оказалась куда более изобретательной и злонамеренной, чем я предполагала. – Глаза Крессиды сузились, и ее лицо, обычно весьма привлекательное, приобрело зловещее выражение. – Ее последняя заметка сделала из меня посмешище.

Пенелопа не произнесла ни слова, едва осмеливаясь дышать.

– А потом… – Голос Крессиды понизился. – А потом ты – ты! – имела наглость оскорбить меня в присутствии всего света.

Пенелопа испустила едва заметный вздох облегчения. Может, Крессиде неизвестна ее тайна. Может, этот визит вызван публичным оскорблением, которое нанесла ей Пенелопа, обвинив во лжи. Господи, что же она сказала? Наверняка что-то злое, хотя и вполне заслуженное.

– Я могла бы вынести оскорбление от кого-нибудь другого, – продолжила Крессида. – Но от такого ничтожества, как ты? Нет, это не может остаться без ответа.

– Тебе следовало бы дважды подумать, прежде чем оскорблять меня в собственном доме, – тихо произнесла Пенелопа. И добавила, хотя ей претило прятаться за именем мужа: – Я теперь Бриджертон. И могу рассчитывать на их защиту.

Предостережение Пенелопы, однако, не пробило брешь в самодовольной маске на красивом лице Крессиды.

– Думаю, тебе лучше выслушать меня, прежде чем делать угрозы.

Пенелопа ничего не имела против. Лучше знать, что у Крессиды на уме, чем прятать голову в песок и делать вид, что ничего не случилось.

– Что ж, выкладывай, – коротко сказала она.

– Ты совершила роковую ошибку. – Крессида ткнула указательным пальцем в Пенелопу и погрозила. – Ты ведь не подумала, что я никогда не забываю оскорблений, не так ли?

– Что ты пытаешься сказать, Крессида? – Пенелопа хотела произнести эти слова твердо и весомо, но вместо этого перешла на шепот.

Крессида встала и медленно прошлась по комнате, покачивая бедрами.

– Дай-ка подумать, что именно ты сказала, – задумчиво произнесла она, постукивая пальцем по щеке. – Нет-нет, не напоминай мне. Я уверена, что вспомню. Ах да. – Она повернулась к Пенелопе. – Кажется, ты сказала, что тебе всегда нравилась леди Уистлдаун. А потом – надо отдать тебе должное, это была незабываемая фраза – ты сказала, что твое сердце разобьется, если она окажется кем-то вроде леди Тумбли. – Крессида улыбнулась. – То есть меня.

Во рту Пенелопы пересохло. Пальцы ее дрожали, кожа покрылась мурашками.

Потому что, хоть она и не помнила, что именно сказала Крессиде, она прекрасно помнила, что написала в своей последней заметке, в той, что раздавали на балу в честь ее помолвки. В той самой, которую Крессида сейчас небрежно бросила на столик, стоявший перед ней.

«Леди и джентльмены, позвольте заверить вас, что автор этих строк не леди Крессида Тумбли. Она не более чем ловкая самозванка, и мое сердце разобьется, если подобная особа присвоит себе мои многолетние труды».

Пенелопа уставилась на строки, которые знала наизусть.

– Ну и что? – спросила она, хоть и сознавала всю тщетность своей попытки сделать вид, будто она не понимает, о чем речь.

– Не строй из себя дурочку, Пенелопа Федерингтон, – бросила Крессида. – Ты знаешь, что мне все известно.

Пенелопа продолжала смотреть на уличающий листок бумаги, не в силах отвести взгляд от роковых слов… «Мое сердце разорвется».

– Что, нечего сказать? – осведомилась Крессида.

Даже не глядя на нее, Пенелопа чувствовала, что та улыбается, презрительно и надменно.

– Никто не поверит тебе, – прошептала она.

– Мне самой не верится, – отозвалась Крессида с резким смешком. – Кто бы мог подумать, что в тебе имеются скрытые глубины? Но видимо, ты чуточку умнее, чем казалась. Во всяком случае, достаточно умна, – добавила она с нажимом, – чтобы понимать, что если я пущу слух, новость распространится со скоростью лесного пожара.

В мозгу Пенелопы вертелись одни и те же мысли, назойливо повторяясь. Боже, что она скажет Колину? Понятно, что она должна рассказать ему об угрозах Кресс иды, но как это сделать? Где найти слова?

– Поначалу, конечно, никто не поверит, – продолжила Крессида. – Тут ты права. Но все начнут думать, и постепенно кусочки головоломки сложатся вместе. Кто-нибудь вспомнит, что слова, сказанные тебе однажды, попали на страницу газеты. Или что ты была неизменной участницей вечеринок, так красочно описанных леди Уистлдаун. А если вспомнить о склонности Элоизы Бриджертон все вынюхивать… Ни для кого не секрет, что вас не разольешь водой.

– Чего ты хочешь? – тихо спросила Пенелопа, подняв наконец голову и взглянув на своего врага в упор.

– А вот и вопрос, которого я ждала. – Крессида сцепила руки за спиной и принялась расхаживать по комнате. – Признаться, я много думала об этом. Мне даже пришлось отложить свой визит сюда почти на неделю, чтобы хорошенько обдумать это дело и принять решение.

Пенелопа нервно сглотнула, удрученная мыслью, что Крессида знала ее самую сокровенную тайну целую неделю, а она беспечно наслаждалась жизнью, не подозревая, что, небо вот-вот обрушится ей на голову.

– Естественно, я исходила из того, – заявила Крессида, – что мне. Нужны деньги. Вопрос в том – сколько? Твой муж – Бриджертон и располагает определенными средствами, но он всего лишь младший сын и, надо полагать, не настолько богат, как его брат, виконт.

– Сколько, Крессида? – произнесла Пенелопа сквозь стиснутые зубы, понимая, что Крессида тянет время, желая помучить ее. Вряд ли она назовет конкретную сумму, пока не отведет душу и не выскажет все, что собиралась.

– Но затем мне пришло в голову, – продолжила Крессида, пропустив ее вопрос мимо ушей (и тем самым подтвердив ее предположение), – что ты и сама, не нищая. Если ты не полная дура – а учитывая, как долго тебе удавалось хранить свой маленький секрет, я пересмотрела свое первоначальное мнение о тебе и полагаю, что нет, – ты могла сколотить неплохое состояние за все эти годы. И, судя по твоему внешнему виду, – она бросила презрительный взгляд на утреннее платье Пенелопы, – ты их не растранжирила. Так что я пришла к выводу, что твои гонорары хранятся на, неприметном банковском счете в ожидании, пока их снимут:

– Сколько, Крессида?

– Десять тысяч фунтов.

Пенелопа ахнула:

– Ты сумасшедшая!

– Нет, – улыбнулась Крессида. – Просто очень-очень умная.

– У меня нет такой суммы.

– Я тебе не верю.

– Уверяю тебя! – Это была чистая правда. В последний раз, когда Пенелопа проверяла свой банковский счет, на нем было восемь тысяч двести сорок шесть фунтов. С учетом процентов, начисленных за это время, набралось бы еще фунтов десять. Конечно, это были огромные деньги, которых хватило бы, чтобы обеспечить человеку приличное существование в течение всей жизни, но это было меньше, чем десять тысяч, и значительно больше, чем она согласилась бы отдать Крессиде Тумбли. Крессида безмятежно улыбнулась.

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь. При наличии богатого мужа и твоих сбережений найти десять тысяч фунтов – сущий пустяк.

– Десять тысяч фунтов не пустяк!

– Сколько тебе понадобится времени, чтобы собрать нужную сумму? – поинтересовалась Крессида, полностью игнорируя вспышку Пенелопы. – День? Два?

– Два дня? – изумленно повторила Пенелопа. – Что можно успеть за два дня?

– Ага, значит, у тебя есть эти деньги.

– У меня их нет!

– Ладно, пусть это будет неделя, – резко бросила Крессида. – Я хочу получить деньги через неделю.

– Ты их не получишь, – прошептала Пенелопа скорее для себя, чем для Крессиды.

– Получу, – уверенно отозвалась та. – Никуда ты не денешься. Иначе я тебя погублю.

– Миссис Бриджертон?

Пенелопа взглянула на дворецкого, появившегося в дверях.

– Прошу прощения, но есть срочное дело, которое требует вашего внимания, – сказал он. – Незамедлительно.

– Как раз вовремя, – уронила Крессида, направляясь к выходу. – Я ухожу. – Она помедлила на пороге и обернулась, так что Пенелопе пришлось взглянуть на нее, стоявшую в дверном проеме. – Надеюсь, ты не заставишь себя ждать, – произнесла она беспечным тоном, словно речь шла об очередном приглашении на вечеринку или повестке благотворительного собрания.

Пенелопа слегка кивнула в ответ, лишь бы избавиться от нее. Хотя что толку? Входная дверь захлопнется, Крессида уйдет, но заботы Пенелопы никуда не исчезнут.

Глава 22

Спустя три часа Пенелопа все еще сидела на диване в гостиной, уставившись в пространство и пытаясь придумать, как решить свои проблемы.

Точнее, проблему.

У нее только одна проблема, правда, такого масштаба, что стоит тысячи.

Не обладая агрессивным характером, Пенелопа не могла припомнить случая, когда ее посещали мысли о насилии, но в данный момент она бы с радостью свернула шею Крессиде Тумбли.

С чувством обреченности глядя на дверь, она ждала, когда вернется домой ее муж, сознавая, что с каждым тиканьем часов приближается момент, когда ей придется рассказать ему о визите Крессиды.

Он не скажет: «Я же тебе говорил». Колин никогда не скажет ничего подобного.

Но подумает.

Ей ни на секунду не пришло в голову утаить от него, что случилось. Угрозы Крессиды не из тех, какие можно скрыть от мужа, к тому же Пенелопа нуждается в его помощи.

Мало того что она не представляет, что делать, едва ли она сможет справиться с этим в одиночку.

Впрочем, в одном Пенелопа была уверена: нельзя платить Крессиде. Где гарантии, что та удовлетворится десятью тысячами фунтов, зная, что можно получить больше? Если уступить Крессиде сейчас, то придется платить ей дань всю оставшуюся жизнь.

А это значит, что через неделю Крессида Тумбли оповестит весь свет, что Пенелопа Федерингтон Бриджертон не кто иная, как знаменитая леди Уистлдаун.

Итак, у нее есть два выхода. Можно солгать, обвинив Крессиду в клевете, и надеяться, что ей поверят, или попытаться найти способ обернуть разоблачения Крессиды себе на пользу.

Но как это сделать она, хоть убей, не знала.

– Пенелопа? – раздался голос Колина.

Ей хотелось броситься к нему в объятия, и в то же время она боялась взглянуть ему в глаза.

– Пенелопа? – В голосе Колина послышались озабоченные нотки, и он ускорил шаг, направляясь к ней. – Данвуди сказал, что здесь была Крессида.

Он опустился рядом с ней на диван. Глаза, его обеспокоенно щурились, губы приоткрылись.

И тут Пенелопа позволила себе заплакать.

Удивительно, как ей удавалось сдерживаться до его прихода. Но теперь, когда он был рядом, единственное, на что она оказалась способна, – это, уткнуться лицом, ему в грудь и прижаться теснее, когда он обвил ее руками.

Словно он мог решить ее проблему, одним своим присутствием.

– Пенелопа? – встревоженно произнес Колин. – Что случилось? В чем дело?

Пенелопа лишь, покачала головой. Ей нужно было время, чтобы найти слова, набраться смелости и перестать плакать.

– Что она тебе сделала?

– О, Колин, – сказала она, когда ей удалось собраться с силами и отстраниться от него. – Она знает.

Он побледнел.

– Откуда?

Пенелопа шмыгнула носом.

– Это я виновата, – прошептала она.

Колин вручил ей платок, не отрывая взгляда от ее лица.

– Чепуха! – резко сказал он.

Пенелопа печально улыбнулась. Хотя его резкий тон был адресован Крессиде, она считала, что заслужила его ничуть не меньше.

– Нет, – сказала онах нотками смирения в голосе. – Все произошло в точности, как ты говорил. Я потеряла бдительность. И допустила оплошность.

– Какую? – спросил он.

Она рассказала ему все, начиная с прихода Крессиды и кончая требованием денег. Кто бы мог подумать, что неудачный выбор слов станет причиной ее гибели? Какая ирония, но у нее и вправду такое чувство, будто ее сердце разрывается.

Однако все время, пока она говорила, мысли Колина, казалось, были заняты чем-то другим. Не то чтобы он не слушал, но его глаза приняли странное отсутствующее выражение и вместе с тем сосредоточенно сузились.

– Колин? – неуверенно произнесла Пенелопа. Она говорила целую минуту, а он не произнес ни слова.

– Я обо всем позабочусь, – сказал он. – Пусть это тебя больше не тревожит.

– Вряд ли это возможно, – возразила она дрожащим голосом.

– Я довольно серьезно отношусь к своим брачным обетам, – заявил Колин с пугающим спокойствием. – Помнится, я обещал защищать тебя.

– Позволь мне помочь тебе, – порывисто сказала Пенелопа. – Вместе мы справимся с этим.

Уголок его губ приподнялся в едва заметной улыбке.

– Ты что-нибудь предлагаешь?

Она покачала головой:

– Нет. Я думала над этим весь день, но ничего не придумала. Хотя…

– Хотя что? – спросил он, выгнув брови. Пенелопа неуверенно произнесла:

– А что, если обратиться за помощью к леди Данбери?

– Ты хочешь, чтобы она откупилась от Крессиды?

– Нет, – сказала она, хоть и понимала, что он шутит. – Я хочу попросить ее сыграть мою роль.

– Роль леди Уистлдаун? – уточнил он.

– Ну да. Все равно все думают, что это она, – объяснила Пенелопа. – По крайней мере, большинство. Если она сделает заявление…

– Крессида тут же опровергнет его, – перебил ее Колин.

– Кто поверит Крессиде, если леди Данбери будет утверждать обратное? – Она обратила на него серьезный взгляд. – Я бы не посмела перечить леди Данбери ни в каком вопросе. Если бы она сказала, что она леди Уистлдаун, я бы, наверное, поверила ей сама.

– С чего ты взяла, что леди Данбери согласится лгать ради тебя?

– Ну, – Пенелопа прикусила нижнюю губу, – она мне симпатизирует.

– Неужели? – спросил Колин.

– Представь себе. Думаю, она не отказалась бы помочь мне, особенно если учесть, что она терпеть не может Крессиду.

– По-твоему, из симпатии к тебе она станет лгать всему свету? – усомнился он.

Пенелопа поникла на сиденье.

– Ну спросить-то можно.

Колин резко поднялся и подошел к окну.

– Обещай мне, что не станешь обращаться к ней.

– Но…

– Обещай.

– Обещаю, – сказала она, – но…

– Никаких «но», – отрезал Колин. – Если; понадобится, мы свяжемся с леди Данбери, но не раньше, чем я попытаюсь придумать что-нибудь еще. – Он взъерошил волосы. – Должен же быть какой-то выход»

– У нас есть неделя, – сказала Пенелопа, но это напоминание не придало ей бодрости.

Колин повернулся от, окна с выражением решимости на лице.

– Я скоро вернусь, – сказал он, направившись к двери.

– Куда ты идешь? – воскликнула Пенелопа, вскочив на ноги.

– Мне нужно подумать, – отозвался он, взявшись за дверную ручку.

– Разве нельзя думать здесь, со мной? – прошептала она.

Взгляд Колина смягчился. Он подошел к ней и обхватил ее лицо ладонями.

– Я люблю тебя, – произнес он тихо, но страстно. – Всем сердцем, всей душой.

– Колин…

– Ты мое прошлое, настоящее и будущее. – Он склонил голову и нежно поцеловал ее в губы. – Я люблю тебя каждым своим вдохом, каждым словом, каждым движением.

Пенелопа опустилась на стоявший поблизости стул.

– Я люблю тебя, – повторил Колин. – Ты ведь это знаешь, да?

Она кивнула, закрыв глаза.

– Мне надо кое-что обдумать, – сказал он, – но я не смогу сосредоточиться, если буду думать о тебе, видеть, как ты плачешь, переживать, что ты страдаешь.

– Со мной все порядке, – прошептала Пенелопа. – Во всяком случае, теперь, когда я все рассказала тебе.

– Я все улажу, – произнес он клятвенным тоном. – Доверься мне.

Она открыла глаза.

– Я бы доверила тебе свою жизнь.

Колин улыбнулся, и она вдруг успокоилась. Все будет хорошо. Может, не сегодня и не завтра, но скоро. В мире, где существуют такие улыбки, не может быть трагедий.

– Думаю, этого не понадобится, – сказал он, погладив ее по щеке, прежде чем убрать руки. У двери он обернулся. – Ты не забыла о приеме, который устраивает моя сестра сегодня вечером?

Пенелопа издала короткий стон.

– Нам обязательно там быть? Последнее, чего мне хочется, так это оказаться на публике.

– Обязательно, – сказал Колин. – Дафна редко дает балы и ужасно расстроится, если мы не придем.

– Знаю, – вздохнула Пенелопа. – Даже когда жаловалась, знала. Извини.

Колин криво улыбнулся:

– Ничего. У тебя есть все основания быть сегодня немного не в духе.

– Пожалуй, – согласилась она, слабо улыбнувшись в ответ.

– Я скоро вернусь, – пообещал он.

– Куда ты… – начала Пенелопа, но спохватилась, вспомнив, что он просил довериться ему.

К ее удивлению, Колин ответил:

– Хочу повидаться с братом.

– С Энтони?

– Да.

Пенелопа ободряюще кивнула:

– Иди. Со мной все будет в порядке. – Бриджертоны всегда черпали силу друг в друге; Если Колину нужно посоветоваться с братом, не стоит его задерживать.

– Не забудь про бал, – напомнил он, прежде чем выйти из комнаты.

Пенелопа переместилась к окну, чтобы проводить его взглядом, когда он выйдет из дома, но Колин так и не появился. Должно быть, направился прямо в конюшню. Вздохнув, она присела на подоконник. Она даже не сознавала, как ей хочется еще разок взглянуть на него.

Жаль, что она не в курсе его планов.

Впрочем, она даже не уверена, есть ли у него план.

Но как ни странно, на душе у нее полегчало, Колин все уладит. Он обещал, и у Пенелопы не было оснований сомневаться в его словах.

Конечно, ее идея обратиться к леди Данбери далека от совершенства, но если Колин не придумает ничего лучше, что еще они могут предпринять?

А пока ей нужно постараться выкинуть все эти проблемы из головы. Она так устала, что сейчас ей просто необходимо закрыть глаза и ни о чем не думать, кроме зеленых глаз ее мужа и его ослепительной улыбки.

Все остальное завтра.

Завтра она поможет Колину решить их проблемы.

А сегодня она будет отдыхать. Она приляжет и постарается поспать, чтобы набраться сил для предстоящего вечера. Наверняка там будет Крессида, которая не спустит с нее глаз в надежде, что она сделает ложное движение.

После одиннадцати лет притворства ей следовало бы привыкнуть играть роль и прятать свое истинное лицо.

Но это было до того, как ее секрет раскрылся. Теперь все изменилось.

Пенелопа свернулась калачиком на диване и закрыла глаза. Теперь все изменилось, но это не значит, что к худшему, не так ли?

Все будет хорошо. Обязательно.

Как же иначе?

* * *

Колин начинал сожалеть о своем решении отправиться к брату в экипаже.

Ему хотелось пройтись пешком – энергичная прогулка казалась единственным безобидным способом дать выход душившей его ярости. Однако времени было в обрез, и Колин сознавал, что даже с учетом оживленного движения карета быстрее доставит его в Мейфэр, чем собственные ноги.

Однако теперь стены кареты давили на него, воздух казался слишком плотным, и в довершение ко всему дорогу перегородил опрокинувшийся фургон, развозивший молоко.

Колин приоткрыл дверцу и высунулся наружу, не дожидаясь, пока карета остановится.

– Бог ты мой, – пробормотал он, охватывая взглядом сцену, открывшуюся его глазам.

Улицу устилало битое стекло, повсюду было разлито молоко, и он не взялся бы сказать, кто производил больше шума: лошади, запутавшиеся в упряжи, или дамы, чьи платья были сплошь забрызганы молоком.

Колин выпрыгнул из кареты, намереваясь помочь расчистить затор, но вскоре стало очевидно, что для этого потребуется по меньшей мере час – с его помощью или без оной. Убедившись, что о лошадях, запряженных в фургон, должным образом позаботились, Колин сообщил кучеру, что продолжит путь пешком, и зашагал в нужном направлении.

Его вызывающий взгляд заставлял встречных прохожих отводить глаза, доставляя ему какое-то извращенное удовольствие. Ему почти хотелось, чтобы кто-нибудь из них, возмущенный его откровенной враждебностью, позволил бы себе реплику, которая дала бы ему повод сорваться и выместить на бедняге свой гнев. И не важно, что единственный человек, которого он охотно бы придушил, – это Крессида Тумбли. В его нынешнем состоянии сгодился бы любой объект.

Гнев делал его неуравновешенным, непредсказуемым. Непохожим на себя.

Он до сих не понимал, что с ним случилось, когда Пенелопа рассказала ему об угрозах Крессиды. Это был не просто гнев, а нечто осязаемое – оно бурлило в его жилах, пульсировало под кожей.

Ему хотелось ударить кого-нибудь, проломить кулаком стену.

Когда Пенелопа опубликовала свою последнюю заметку, Колин был вне себя от ярости. Он никогда не испытывал ничего подобного и полагал, что не способен разгневаться больше.

Он ошибался.

Хотя, возможно, это просто другая разновидность гнева, вызванная реальной опасностью, когда кто-то пытается причинить вред человеку, которым он дорожит больше всего на свете.

Как он мог допустить, чтобы такое случилось?

Он должен это остановить. Обязан.

После стольких лет беззаботного существования, когда он довольствовался ролью праздного наблюдателя, пришло время предпринять какие-то действия самому.

Колин поднял голову и с удивлением обнаружил, что стоит перед величественным особняком, служившим резиденцией Бриджертонов. Забавно, но он уже не кажется ему домом. Он вырос здесь, но теперь это дом его брата.

А его дом в Блумсбери. С Пенелопой.

Его дом там, где Пенелопа.

– Колин?

Колин обернулся, обнаружив за спиной старшего брата, очевидно, возвращавшегося домой после отлучки. Энтони кивнул в сторону двери:

– Собираешься постучать?

Колин тупо смотрел на него, только сейчас сообразив, что стоит на ступеньках Бриджертон-Хауса бог знает сколько времени.

– Колин? – снова окликнул его Энтони, озабоченно хмурясь.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Колин.

Пенелопа уже оделась для бала, когда ее горничная принесла записку от Колина.

– Данвуди сказал, что приходил посыльный, – объяснила девушка, прежде чем присесть в коротком реверансе и исчезнуть, оставив хозяйку одну.

Скользнув затянутой в перчатку рукой в конверт, Пенелопа вытащила листок бумаги и увидела несколько строк, написанных аккуратным почерком Колина, который она так хорошо изучила, редактируя его дневники.

«Я не успею заехать домой до бала. Пожалуйста, воспользуйся услугами моих родных. Мама, Элоиза и Гиацинта будут ждать тебя, на Брутон-стрит, чтобы вместе отправиться в Гастингс-Хаус.

С любовью, Колин».

Пенелопа встала и расправила тонкие шелковые юбки. Для предстоящего вечера она выбрала платье своего любимого зеленого цвета в надежде, что это придаст ей смелости. Ее мать всегда говорила, что, когда женщина хорошо выгладит, она чувствует себя увереннее, и Пенелопа склонялась к той же мысли. Видит Бог, она провела несколько лет своей жизни, чувствуя себе ужасно в платьях, которые вынуждена была носить по настоянию своей матери.

Ее поднятые вверх волосы были уложены в довольно пышную прическу, которая очень ей шла. Горничная умудрилась переплести отдельные пряди с чем-то таким (Пенелопа побоялась спросить, с чем именно), что подчеркивало их рыжеватый оттенок.

Конечно, рыжие волосы не были писком моды, но Колин однажды сказал, что ему нравится, как переливаются ее волосы в сиянии свечей, и Пенелопа решила, что это как раз такой случай, когда можно пренебречь модой.

К тому времени, когда она спустилась вниз, карета ждала у входа, а кучер уже получил указание отвезти ее на Брутон-стрит.

Колин явно все предусмотрел. Пенелопа не совсем понимала, почему это ее так удивило. Колин был не из тех, кто забывает о мелочах. Но сегодня он был чрезвычайно занят. Казалось странным, что ему удалось найти время, чтобы предупредить слуг о том, что нужно доставить ее в дом его матери. Она могла и сама распорядиться об этом.

Должно быть, он что-то задумал. Но что? Может, он собирается перехватить Крессиду Тумбли, посадить ее на корабль и отправить прямиком в колонии?

Пожалуй, это слишком мелодраматично.

А может, он узнал какую-то тайну Крессиды и намерен шантажировать ее в ответ. Так сказать, молчание за молчание.

Пенелопа одобрительно кивнула, сидя в карете, катившей по Оксфорд-стрит. Да, это то, что нужно. И вполне в духе Колина – найти решение, дьявольски хитрое и действенное. Но что, скажите на милость, можно было раскопать за столь короткий срок? За все годы, проведенные в свете, она не слышала и намека на скандал, связанный с именем Крессиды.

При всей своей злобе и мелочности Крессида никогда не преступала правил, установленных обществом. В сущности, претензия на роль леди Уистлдаун была единственной по-настоящему дерзкой выходкой, которую она когда-либо себе позволила.

Карета повернула на Брутон-стрит и спустя пару минут остановилась перед домом леди Бриджертон. Должно быть, Элоиза дежурила у окна, поскольку она так стремительно сбежала со ступенек, что врезалась бы в карету, если бы кучер не спрыгнул вниз – как раз вовремя, чтобы преградить ей дорогу.

У нее был такой нетерпеливый вид, что она чуть не подпрыгивала на месте, ожидая, пока кучер откроет дверцу кареты. Пенелопа удивилась, как это она удержалась, чтобы не проскочить мимо него и не распахнуть дверцу самой. Проигнорировав попытку кучера помочь, Элоиза забралась внутрь, наступив при этом на собственную юбку и едва не свалившись на пол кареты. Устроившись на сиденье, она воровато огляделась и захлопнула дверцу, чуть не прищемив кучеру нос.

– Что происходит? – требовательно спросила она.

Пенелопа удивленно воззрилась на подругу:

– Я могла бы спросить то же самое у тебя.

– У меня? Почему?

– Потому что ты чуть не опрокинула карету, торопясь забраться внутрь!

Элоиза пренебрежительно фыркнула:

– В этом ты можешь винить только себя.

– Себя?

– Да! Я хочу знать, что происходит. И чем скорее, тем лучше.

Пенелопа не сомневалась, что Колин не стал бы рассказывать сестре о шантаже, если только в его планы не входило использовать язык Элоиэы в качестве убийственного оружия против Крессиды.

– Не понимаю, о чем ты, – сказала она.

– Еще как понимаешь! – возразила Элоиза, бросив взгляд на дом. Парадная дверь отворилась. – Вот досада! Мама с Гиацинтой уже идут. Давай рассказывай!

– Что рассказывать?

– Почему Колин прислал нам в высшей степени загадочную записку с просьбой прилипнуть к тебе и не отходить от тебя весь вечер ни на шаг.

– Он так и написал?

– Да, причем слово «прилипнуть» было подчеркнуто.

– А я-то думаю, почему ты произнесла его с таким нажимом, – сухо заметила Пенелопа.

Элоиза скорчила гримасу.

– Пенелопа, сейчас не время развлекаться за мой счет.

– А когда время?

– Пенелопа!

– Прости, я не могла удержаться.

– Ты знаешь, о чем записка?

Пенелопа покачала головой, не слишком погрешив против правды. Она действительно не знала, какие у Колина планы на сегодняшний вечер.

В этот момент дверца распахнулась и в карету забралась Гиацинта.

– Пенелопа! – воскликнула она с величайшим энтузиазмом. – Что происходит?

– Она не знает, – сообщила Элоиза.

Гиацинта стрельнула в нее недовольным взглядом.

– Похоже, ты всех опередила.

– Они ссорятся? – поинтересовалась Вайолет, забираясь внутрь вслед за дочерью.

– Немного, – отозвалась Пенелопа.

Вайолет села, расположившись рядом с Гиацинтой, напротив Пенелопы и Элоизы.

– Ладно, мне их все равно не остановить. Лучше скажи, что имел в виду Колин, когда просил прилипнуть к тебе и не отходить от тебя ни на шаг?

– Уверяю вас, сие мне неведомо.

– Причем слово «прилипнуть» он подчеркнул дважды, – добавила Гиацинта. – Если бы он подчеркнул его трижды, я бы сошла с ума от любопытства.

– Чего я не могу понять, – сказала Пенелопа в надежде придать разговору несколько иное направление, – так это того, где же Колин собирается переодеться?

Это замечание привлекло всеобщее внимание.

– Он уехал из дома в дневной одежде, – объяснила Пенелопа, – и не возвращался. Сомневаюсь, что ваша сестра удовлетворится чем-нибудь меньшим, чем увидеть Колина на своем балу в полном вечернем облачении.

– Подумаешь, одолжит что-нибудь у Энтони, – отмахнулась Элоиза. – У них одинаковый размер. У Грегори, кстати, тоже. Только у Бенедикта другой.

– Он на два дюйма выше, – вставила Гиацинта.

Пенелопа кивнула, изображая заинтересованность, и бросила взгляд в окно. Карета замедлила ход – очевидно, кучер пытался пробраться через скопление экипажей на Гросвенор-сквер.

– Сколько народу ожидается сегодня вечером? – спросила она.

– Насколько мне известно, приглашено пять сотен гостей, – ответила Вайолет. – Дафна не часто устраивает приемы, зато с большим размахом.

– Это уж точно, – пробормотала Гиацинта. – Терпеть не могу толпу. Представляю, какая там будет духота сегодня вечером.

– Какое счастье, что ты у меня последняя, – притворно вздохнула Вайолет, бросив на дочь любящий взгляд. – У меня просто не осталось энергии ни на кого другого.

– В таком случае жаль, что я не была первой, – дерзко ответила та. – Только подумайте, сколько бы мне досталось внимания, не говоря уж о деньгах.

– Ты и так богатая наследница, – заметила Вайолет.

– И всегда находишь способ быть в центре внимания, – поддразнила Элоиза.

Гиацинта только ухмыльнулась.

– Между прочим, – сказала Вайолет, обращаясь к Пенелопе, – все мои дети будут присутствовать на сегодняшнем балу. Я уж не помню, когда мы собирались все вместе в последний раз.

– А бракосочетание Пенелопы? – напомнила Элоиза.

Вайолет покачала головой.

– Грегори не смог отлучиться из университета.

– В программу вечера случайно не входит, что мы все выстроимся по росту и исполним праздничный гимн? – поинтересовалась Гиацинта. – Только представьте: «Поющие Бриджертоны». Мы могли бы сделать состояние на сцене.

– Что-то ты сегодня цепляешься ко всему, – заметила Пенелопа.

– Нужно срочно выдать ее замуж, – сказала Элоиза, обращаясь к матери.

– Вначале тебя, – произнесла Гиацинта.

– Я работаю над этим, – загадочно отозвалась Элоиза.

– Что? – Слово вырвалось из трех ртов одновременно и прозвучало довольно громко.

– Это все, что я собиралась сказать на эту тему, – заявила Элоиза таким тоном, что никто не усомнился в ее непреклонности.

– Я все равно докопаюсь, в чем тут дело, – заверила Гиацинта своих спутниц.

– Не сомневаюсь, – ответила ее мать.

Элоиза повернулась к окну.

– Приехали, – объявила она.

Дамы подождали, пока кучер откроет дверцу, а затем выбрались наружу одна за другой.

– Боже, – одобрительно произнесла Вайолет, – на этот раз Дафна превзошла себя.

Они помедлили, восхищенные открывшимся видом. Гастингс-Хаус сиял огнями. В каждом окне пылали свечи, а на улице горели фонари, украшавшие фасад здания. На парадных ступеньках толпились лакеи, встречавшие гостей.

– Жаль, что леди Уистлдаун здесь нет, – заметила Гиацинта с искренним сожалением в голосе. – Ей бы это понравилось.

– А может, она там, – возразила Элоиза. – Собственно, я почти уверена, что она там.

– Дафна пригласила Крессиду Тумбли? – спросила Вайолет.

– Наверняка, – отозвалась Элоиза. – Но я не считаю, что она леди Уистлдаун.

– Думаю, больше никто так не считает, – сказала Вайолет, поставив ногу на первую ступеньку. – Пойдемте, девушки, нас ждет удивительный вечер.

Гиацинта шагнула вслед за матерью, а Элоиза двинулась вместе с Пенелопой.

– Что-то необычное в воздухе, какая-то магия, – заметила Элоиза, озираясь по сторонам, словно никогда не была на лондонском балу. – Чувствуешь?

Пенелопа только взглянула на нее, опасаясь, что если откроет рот, то выболтает все свои секреты. Ночь действительно казалась насыщенной энергией, как это бывает перед грозой.

– Как будто наступил решающий миг, – размышляла вслух Элоиза, – и жизнь может полностью измениться. За одну ночь.

– Ты о чем? – спросила Пенелопа, встревоженная выражением глаз подруги.

– Ни о чем, – ответила Элоиза, пожав плечами. Но на ее губах мелькнула загадочная улыбка, когда она взяла Пенелопу под руку. – Пойдем, бал начинается.

Глава 23

Пенелопа бывала в Гастингс-Хаусе множество раз как с частными визитами, так и на официальных приемах, но никогда еще это великолепное здание не выглядело более очаровательным, даже сказочным, как в этот вечер.

Они прибыли в числе первых. Леди Бриджертон всегда считала непростительной невежливостью со стороны членов семьи являться с опозданием, следуя модной привычке. Впрочем, ранний приезд позволял рассмотреть праздничное убранство, не проталкиваясь сквозь толпу, и Пенелопа воспользовалась этим преимуществом.

В отличие от египетского бала, состоявшегося в Лондоне на прошлой неделе, или греческого на позапрошлой, Дафна не стала использовать определенную тему для оформления интерьеров, а убрала дом с той же неброской элегантностью, в которой жила. Сотни свечей, мерцавшие в настольных канделябрах и настенных светильниках, усиливали сияние огромных люстр, свисавших с потолка. На окнах трепетали тонкие серебристые шторы, напоминавшие одеяние фей. Даже одежда слуг была выдержана в том же стиле. Обычно они носили голубое с золотом, но сегодня их голубые ливреи украшали серебряные галуны.

Такое окружение заставляло женщину чувствовать себя чуть ли не принцессой в волшебной сказке.

– Интересно, во сколько это обошлось, – сказала Гиацинта, глядя по сторонам широко раскрытыми глазами.

– Гиацинта! – одернула ее Вайолет, шлепнув по руке. – Тебе надо бы знать, что не следует задавать подобные вопросы.

– Я не задаю никаких вопросов, – возразила Гиацинта. – Я интересуюсь. И потом, это всего лишь Дафна.

– Твоя сестра – герцогиня Гастингс, – заявила Вайолет, – и как таковая обязана поддерживать свой статус. Постарайся не забывать об этом факте.

– Но разве ты не согласна, – сказала Гиацинта, взяв мать под руку, – что гораздо важнее помнить, что она моя сестра?

– С этим не поспоришь, – улыбнулась Элоиза.

Вайолет вздохнула.

– Гиацинта, когда-нибудь ты доведешь меня до обморока.

– Вряд ли, – возразила та. – Это сделает Грегори.

Пенелопа подавила смешок.

– Колина пока не видно, – заметила Элоиза, вытянув шею. – Правда? – Пенелопа обежала глазами комнату. – Удивительно.

– Он сказал, что приедет раньше тебя?

– Нет, – ответила Пенелопа, – но почему-то мне казалось, что он так и сделает.

Вайолет потрепала ее по руке.

– Наверняка он скоро появится. И мы все узнаем, зачем ему понадобилось, чтобы мы не отходили от тебя ни на шаг. Только не думай, – поспешно добавила она, встревоженно округлив глаза, – что это для нас обуза. Ты же знаешь, мы обожаем твое общество.

Пенелопа успокаивающе улыбнулась:

– Знаю. И это чувство взаимно.

В цепочке гостей, ожидавших своей очереди поприветствовать хозяев, было всего лишь несколько человек, и вскоре они смогли поздороваться с Дафной и ее мужем, Саймоном.

– Что, – спросила Дафна без всякой преамбулы, как только убедилась, что остальные гости не могут их услышать, – происходит с Колином?

Поскольку вопрос был адресован в основном ей, Пенелопа сочла необходимым ответить:

– Не знаю.

– Он тебе тоже прислал записку? – спросила Элоиза.

Дафна кивнула:

– Да, там говорится, что мы должны приглядывать за ней.

– Тебе еще повезло, – заметила Гиацинта. – Нам поручено прилипнуть к ней и не отлучаться ни на минуту. – Она подалась ближе. – «Прилипнуть» он подчеркнул дважды.

– А я-то думала, что я для вас не обуза, – съязвила Пенелопа.

– Конечно, нет, – жизнерадостно отозвалась Гиацинта, – но в слове «прилипнуть» есть что-то ужасно приятное. Оно просто липнет к языку, правда?

– Вам не кажется, – поинтересовалась Элоиза, – что она чуточку помешалась?

Гиацинта пренебрежительно пожала плечами.

– И потом, все так драматично. Я чувствую себя участницей какого-то шпионского заговора.

– Шпионского, – простонала Вайолет. – Помоги нам Боже.

Дафна встревоженно подалась вперед.

– А нас он просил…

– Только не устраивай из этого состязание, дорогая, – вставил Саймон.

Она стрельнула в него недовольным взглядом, прежде чем продолжить:

– Колин просил нас проследить, чтобы она не приближалась к леди Данбери.

– К леди Данбери! – воскликнули все хором, за исключением Пенелопы, хорошо представлявшей, почему Колин не желал, чтобы она приближалась к старой графине.

Видимо, он придумал кое-что получше, чем ее идея убедить леди Данбери солгать, сообщив всем, что она и есть леди Уистлдаун.

Скорее всего это двойной шантаж. Что еще это может быть? Должно быть, он раскопал какую-то жуткую тайну из жизни Крессиды.

У Пенелопы даже закружилась голова от восторга.

– Мне казалось, ты в хороших отношениях с леди Данбери, – сказала Вайолет.

– Это действительно так, – отозвалась Пенелопа, изобразив изумление.

– Любопытно, – задумчиво произнесла Гиацинта, постукивая пальцем по щеке. – Весьма любопытно.

– Элоиза, – вдруг сказала Дафна, – что-то ты сегодня очень тихая.

– Не считая того, что она назвала меня помешанной, – заметила Гиацинта.

– Что? – откликнулась Элоиза, продолжая смотреть в пространство, а возможно, на что-то вполне конкретное за спиной Дафны и Саймона. – О, полагаю, мне просто нечего сказать.

– Тебе? Разве такое возможно? – спросила Дафна с явным сомнением.

– В точности моя мысль, – подтвердила Гиацинта.

Пенелопа молча согласилась с ней. Невероятно, чтобы Элоиза не высказала свое мнение, особенно в подобной ситуации, которая с каждой Секундой становилась все более загадочной.

– Вы и без меня все сказали. Не представляю, что еще я могла бы добавить. – Элоиза пожала плечами.

Это показалось Пенелопе в высшей степени странным. Вся ирония заключалась в том, что Элоиза всегда полагала, что у нее есть что добавить к разговору.

– Пожалуй, нам пора двигаться дальше, – сказала Вайолет. – Мы задерживаем остальных гостей.

– Увидимся позже, – пообещала Дафна. – И… О!

Все придвинулись ближе.

– Хочу вас предупредить, – прошептала она, – леди Данбери пока еще нет.

– Это облегчает нашу задачу, – сказал Саймон, несколько утомленный всей этой суетой.

– Только не мою, – возразила Гиацинта. – Я все равно должна липнуть к ней во что бы то ни стало.

Вайолет застонала.

– Ты уверена, что в состоянии терпеть наше общество? – спросила она у Пенелопы.

– Не думаю, что у меня есть выбор, – ответила та, забавляясь этим обменом репликами.

Элоиза, к всеобщему удивлению, сжала Пенелопу в коротком объятии.

– Что это ты вдруг? – спросила Пенелопа с улыбкой.

– Да так, – ответила Элоиза, ухмыльнувшись почти как Колин. – Просто мне кажется, что эта ночь будет особенной для тебя.

– Вот как? – осторожно спросила Пенелопа, не догадываясь, что та имеет в виду.

– Что-то затевается, это ясно, – сказала Элоиза. – Иначе Колин не стал бы разводить подобную таинственность. Жаль, что я не смогу оказать тебе поддержку.

– Элоиза Бриджертон, ты, кажется, становишься сентиментальной? – сказала Пенелопа.

– В моем-то возрасте? – Элоиза изобразила шутливое негодование; – Не думаю.

Следующий час они просто бродили по дому, смешавшись с остальными гостями.

– Мы как какое-то чудище с тремя головами и шестью ногами, – заметила Пенелопа, направившись к окну; Ее спутницы поспешили пристроиться к ней.

– Ты действительно хочешь посмотреть в окно, – поинтересовалась Гиацинта, – или проверяешь нашу бдительность? И куда подевалась Элоиза?

– В основном проверяю, – призналась Пенелопа. – А что касается Элоизы, то ее наверняка задержал кто-нибудь из гостей. Вы не хуже меня знаете, что здесь полно людей, от которых трудно отвязаться.

– Хм, – отозвалась Гиацинта, – у нее довольно своеобразное представление о понятии «приклеиваться».

– Гиацинта, – сказала Пенелопа, – если ты ищешь оправдание, чтобы отлучиться на несколько минут, то, пожалуйста, иди. – Она повернулась к Вайолет. – И вы тоже. Если вам нужно уйти, обещаю оставаться в этом углу до вашего возвращения.

Вайолет в ужасе уставилась на нее:

– И нарушить слово, данное Колину?

– А разве вы дали ему слово? – спросила Пенелопа.

– Нет, но, полагаю, это подразумевалось, учитывая его пожелание. О, смотрите! – внезапно воскликнула она. – Вот он.

Пенелопа попыталась незаметно подать знак мужу, но все ее предосторожности свела на нет Гиацинта.

– Колин! – завопила она, энергично размахивая рукой.

Вайолет застонала.

– Знаю, знаю, – отозвалась Гиацинта, ничуть не раскаиваясь, – подобное поведение недостойно леди.

– Если ты это знаешь, – осведомилась Вайолет назидательным тоном, – то почему не ведешь себя должным образом?

– Потому что это скучно.

– Добрый вечер, дамы, – сказал Колин, поцеловав руку матери, прежде чем занять место рядом с Пенелопой и обвить рукой ее талию.

– Ну? – требовательно спросила Гиацинта.

Колин только выгнул бровь.

– Ты собираешься объяснить нам, в чем дело? – настаивала она.

– Все в свое время, дорогая сестричка.

– Бессовестный, – проворчала Гиацинта.

– Кстати, – сказал Колин, оглядываясь по сторонам. – Что случилось с Элоизой?

– Думаю, она скоро вернется, – пробормотала Гиацинта.

Колин кивнул, не слишком заинтересованный.

– Мама, – сказал он, обращаясь к Вайолет, – как ты себя чувствуешь?

– Ты рассылаешь по всему городу загадочные записки, – отозвалась Вайолет, – и еще спрашиваешь, как я себя чувствую?

Он улыбнулся:

– Да.

Вайолет погрозила ему пальцем, не удержавшись от жеста, совершенно неприемлемого, по ее собственному убеждению, на публике.

– О нет, Колин Бриджертон. Так просто ты не отвертишься. Я твоя мать. Не забывай об этом!

– Я бы никогда не посмел, – пробормотал Колин.

– И не надейся, что сможешь танцевать вокруг да около, отвлекая меня красивыми фразами и очаровательными улыбками.

– Ты находишь мою улыбку очаровательной?

– Колин!

– Между прочим, – сказал он, – ты сделала очень ценное замечание.

Вайолет растерянно моргнула.

– Я?

– Да, насчет танцев. – Колин слегка склонил голову набок, прислушиваясь. – Кажется, они начинаются.

– Я ничего не слышу, – сказала Гиацинта.

– Нет? Жаль. – Он схватил Пенелопу за руку. – Пойдем, жена. Думаю, это наш танец.

– Но никто не танцует, – упорствовала Гиацинта.

Колин одарил ее самодовольной улыбкой.

– Это поправимо.

Не дав ей шанса возразить, он схватил Пенелопу за руку и потащил за собой сквозь толпу.

– Ты вроде бы хотел танцевать, – вымолвила она, запыхавшись, когда они миновали небольшой оркестр, члены которого настраивали инструменты.

– Нет, просто сбежать, – объяснил Колин, проскользнув через боковую дверь и увлекая ее за собой.

Они поднялись по узкой лестнице и оказались в небольшой гостиной, освещенной только мерцанием фонарей, горевших за окнами.

– Где мы? – спросила Пенелопа, оглядываясь по сторонам;. Колин пожал плечами:

– Не знаю. Это место ничем не хуже любого другого.

– Ты собираешься рассказать, что происходит?

– Нет, вначале я тебя поцелую.

И прежде чем Пенелопа успела отреагировать на это заявление (не то чтобы она собиралась протестовать!), он приник к ней в поцелуе, который был жадным, нетерпеливым и нежным одновременно.

– Колин! – выдохнула она, когда он на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание.

– Не сейчас. – Он заглушил ее слабые протесты, снова приникнув к ее губам.

Поцелуй поглотил ее целиком, с головы до ног, от его зубов, нежно покусывающих ее губы, до его рук, скользивших по ее спине. Это был поцелуй, от которого слабели колени, и казалось естественным позволить ему увлечь ее на софу и позволить делать с ней все, что он пожелает, пусть даже в нескольких ярдах от них находится пять сотен представителей высшего света…

– Колин! – воскликнула Пенелопа, когда ей удалось оторваться от его губ.

– Тише.

– Колин, ты должен остановиться!

Он уставился на нее с выражением покинутого щенка.

– Разве?

– Да.

– Почему? Из-за всей этой публики, что в двух шагах отсюда?

– Нет, хотя это очень хорошая причина, чтобы вспомнить о сдержанности.

– А может, лучше забыть о ней? – предложил он с надеждой.

– Нет! Колин… – Пенелопа высвободилась из его объятий и отошла на несколько шагов, подальше от искушения. – Ты должен рассказать мне, что происходит.

– Ну, – медленно начал он, – мы с тобой целовались…

– Ты прекрасно знаешь, что я не это имею в виду.

– Ладно. – Колин прошелся по комнате. Когда он снова повернулся к ней, его лицо было абсолютно серьезным. – Я решил, что делать с Крессидой.

– Правда? Что?

Он скорчил гримасу.

– Вообще-то я не собирался ничего рассказывать, пока не приведу свой план в исполнение.

Пенелопа недоверчиво уставилась на него:

– Ты, наверное, шутишь?

Колин бросил тоскливый взгляд на дверь, явно надеясь сбежать.

– Рассказывай, – настойчиво произнесла она.

– Хорошо. – Он вздохнул:

– Колин!

– Я собираюсь сделать объявление, – произнес он с таким видом; словно это что-то объясняло.

Пенелопа молчала, ожидая, когда он продолжит. Но этого не случилось; и она осторожно поинтересовалась: – Какое объявление?

Его лицо приняло решительное выражение.

– Я намерен рассказать правду.

Она ахнула:

– Обо мне?

Колин кивнул!

– Это невозможно!

– Пенелопа, думаю, так будет лучше.

Ее грудь стеснило от нарастающей паники.

– Нет, Колин! Ты не можешь этого сделать! Это мой секрет, и ты не вправе его открыть!

– Ты хочешь платить Крессиде всю оставшуюся жизнь?

– Конечно, нет, но я могу попросить леди Данбери…

– Ты не станешь просить леди Данбери, чтобы она солгала ради тебя, – отрезал Колин. – Это ниже твоего достоинства, и ты это понимаешь.

Пенелопа ахнула, пораженная его резким тоном. Но в глубине души она знала, что он прав.

– Если тебе так хочется, чтобы кто-нибудь присвоил твои труды, – сказал он, – надо было позволить Крессиде сделать это.

– Я не могла, – прошептала она. – Только не ей.

– Отлично. Значит, пришло время встать во весь рост и расплачиваться за свой поступки.

– Колин, – прошептала она, – я буду уничтожена.

Он пожал плечами.

– Мы переберемся в деревню.

Пенелопа покачала головой, отчаянно пытаясь найти нужные слова.

Колин сжал ее руки.

– Неужели это так важно? – тихо произнес он. – Пенелопа, я люблю тебя. Пока мы вместе, мы будем счастливы.

– Дело не в том, – сказала она, пытаясь выдернуть руку, чтобы вытереть навернувшиеся на глаза слезы.

Но он не отпустил ее.

– Тогда в чем?

– Колин, ты тоже будешь уничтожен, – прошептала она.

– Мне все равно.

Пенелопа недоверчиво уставилась на него. Как он может так легко, так небрежно говорить о том, что изменит всю его жизнь, изменит настолько, что невозможно даже вообразить?

– Пенелопа, – произнес он с такой настойчивостью, что ее сердце сжалось, – это единственный выход. Либо мы расскажем всем правду, либо Крессида…

– Мы могли бы заплатить ей, – прошептала она.

– Ты действительно этого хочешь? – спросил Колин. – Отдать ей все деньги, которые ты заработала тяжким трудом? С таким же успехом ты могла позволить ей изображать из себя леди Уистлдаун.

– Я не могу допустить этого, – сказала она. – Не думаю, что ты понимаешь, что значит быть парией в обществе.

– Д ты понимаешь? – воскликнул он.

– Лучше, чем ты!

– Пенелопа…

– Ты пытаешься сделать вид, будто это не имеет значения, но я знаю, что ты чувствуешь на самом деле. Ты ужасно рассердился, когда я опубликовала ту последнюю заметку. А все потому, что считал это слишком рискованным.

– И как выяснилось, я был прав, – не удержался Колин.

– Вот видишь? – отозвалась Пенелопа с жаром. – Видишь? Ты до сих пор сердишься на меня из-за этого!

Колин испустил долгий вздох. Разговор развивался не так, как он надеялся. Он никак не ожидал, что она станет бросать ему в лицо те самые доводы, которые он приводил ранее, настаивая на том, чтобы ее тайна осталась нераскрытой.

– Если бы ты не опубликовала ту заметку, – сказал он, – мы бы не оказались в нынешнем положении, но теперь бессмысленно пререкаться на эту тему, тебе не кажется?

– Колин, – прошептала она. – Если ты расскажешь всем, что я леди Уистлдаун и общество отреагирует так, как мы ожидаем, ты никогда не увидишь свои дневники опубликованными.

Сердце Колина замерло.

Потому что он наконец понял.

Пенелопа не раз говорила, что любит его, и доказывала свою любовь всеми возможными способами. Но никогда раньше это не было настолько очевидно, настолько искренне и неприкрыто.

Все это время, пока она упрашивала его не делать объявление, – она старалась ради него.

Колин проглотил застрявший в горле ком, не в силах заговорить, не в силах даже вздохнуть.

Пенелопа коснулась его руки, ее глаза умоляли, щеки были мокрыми от слез.

– Я никогда не прощу себе, – сказала она, – если разрушу твои мечты.

– Я ни о чем не мечтал, пока ты не заговорила об этом, – возразил Колин.

– Ты не хочешь печатать свои дневники? – Пенелопа нахмурилась. – Ты делаешь это ради меня?

– Хочу, – сказал он, потому что она заслуживала того, чтобы он был с ней честен до конца. – Очень хочу. Это моя мечта. Но эту мечту подарила мне ты.

– Это не значит, что я могу забрать ее назад.

– Этого не случится.

– Случится, если…

– Нет, – решительно произнес он. – А что касается публикации моей книги… Это не идет ни в какое сравнение с моей настоящей мечтой – прожить всю жизнь рядом с тобой.

– Так и будет, – мягко сказала она.

– Знаю, – улыбнулся Колин. В его глазах сверкнул вызов. – Так что же мы теряем?

– Возможно, больше, чем можем себе представить.

– А возможно, меньше, – возразил он. – Не забывай, что я Бриджертон. И ты тоже. В этом городе мы пользуемся кое-каким влиянием.

Ее глаза расширились.

– Что ты имеешь в виду?

Он скромно пожал плечами.

– Энтони готов оказать тебе полную поддержку.

– Ты рассказал Энтони? – ахнула Пенелопа.

– Пришлось. Он глава семьи. К тому же на свете найдется не много людей, кто посмел бы пересечь ему дорогу.

– О, – Пенелопа прикусила нижнюю губу, осмысливая услышанное, – и как он отреагировал?

– Удивился.

– Могу себе представить.

– Но, в общем, был доволен.

Ее лицо осветилось.

– Правда?

– Ему показалось забавным, что тебе удавалось хранить свою тайну так долго. Он сказал, что это достойно восхищения и что ему не терпится поделиться с Кейт.

Пенелопа медленно кивнула.

– Теперь уж точно придется сделать объявление. Тайны больше нет.

– Энтони не стал бы болтать, если бы я его попросил, – возразил Колин. – Это никак не связано с тем, что я хочу рассказать всем правду.

Она молча ждала, не сводя с него настороженного взгляда.

– А правда в том, – сказал Колин, взяв ее за руку и притянув к себе, – что я горжусь тобой.

Пенелопа почувствовала, что улыбается, хотя всего лишь секунду назад она и вообразить не могла, что будет снова улыбаться.

Он склонил голову, так что их носы соприкоснулись.

– Я хочу, чтобы все знали, как я горжусь тобой. Когда я сделаю свое объявление, во всем Лондоне не останется человека, который не отдал бы должного твоему уму.

– И тем не менее многие могут возненавидеть меня, – заметила Пенелопа.

– Могут, – согласился он, – но это будет их проблема, а не наша.

– О, Колин, – вздохнула она. – Я обожаю тебя. И это так прекрасно.

Он усмехнулся:

– Знаю.

– Нет, правда. Конечно, я любила тебя и раньше, но это совсем не то, что я чувствую сейчас.

– Отлично, – сказал Колин с собственническим блеском в глазах, – мне это нравится. А теперь пойдем.

– Куда?

– Сюда, – сказал он, распахнув дверь.

К изумлению Пенелопы, они оказались на небольшом балкончике, выходившем в бальный зал.

– О Боже, – ахнула она, пытаясь затащить его назад, в темноту комнаты, пока никто не обратил на них внимания.

Колин осуждающе цокнул языком.

– Смелее, любовь моя.

– А мы не могли бы сообщить это через газету? – отчаянно прошептала она. – Или просто рассказать кому-нибудь и дать слухам распространиться?

– Нет ничего лучше впечатляющего жеста, чтобы добиться нужного эффекта.

Пенелопа судорожно сглотнула. Да уж, трудно представить себе более впечатляющий жест.

– Я не очень-то умею быть в центре внимания, – сказала она, пытаясь вспомнить, как дышать в нормальном ритме.

Колин сжал ее руку.

– Зато я умею. Не волнуйся. – Он прошелся взглядом по толпе внизу, пока не встретился глазами с хозяином дома, герцогом Гастингсом, приходившимся ему шурином. По кивку Колина герцог двинулся к помосту для оркестра.

– Саймон знает? – ахнула Пенелопа.

– Я рассказал ему, когда приехал, – рассеянно отозвался Колин. – Откуда, по-твоему, я узнал, как добраться до комнаты с балконом?

И тут произошла удивительная вещь. Словно ниоткуда появился целый отряд лакеев и принялся раздавать гостям высокие бокалы с шампанским.

– А вот наши, – одобрительно заметил Колин, взяв два бокала, стоявшие на столике в углу. – В точности как я просил.

Пенелопа молча приняла свой бокал, все еще не в состоянии воспринять действо, которое происходило.

– Немного выдохлось, – произнес Колин заговорщическим шепотом, явно стараясь ее приободрить. – Но я не мог придумать ничего лучше, учитывая все обстоятельства.

Пенелопа в ужасе вцепилась в его руку, беспомощно наблюдая, как Саймон остановил музыку и предложил собравшимся обратить внимание на его брата и сестру, стоявших на балконе.

Брата и сестру, с изумлением отметила Пенелопа. Кто бы мог подумать, что наступит день, когда герцог назовет ее своей сестрой. И все благодаря Бриджертонам с их способностью обзаводиться родственными связями.

– Леди и джентльмены, – начал Колин. Его звучный уверенный голос разнесся по всему залу. – Я хотел провозгласить тост за самую удивительную женщину в мире.

По толпе пронесся ропот, и Пенелопа замерла под устремленными на нее взглядами.

– Учитывая, что я молодожен, – продолжил Колин, одарив аудиторию своей неотразимой улыбкой, – надеюсь, вы снисходительно извините мой восторженный тон, свойственный влюбленным.

Толпа откликнулась дружелюбным смехом.

– Мне известно, что многие из вас удивились, когда я попросил Пенелопу Федерингтон стать моей женой. Признаться, я и сам был удивлен.

Раздалось несколько недобрых смешков, но Пенелопа не дрогнула, уверенная, что Колин знает, что говорит.

– Но не тем, что я влюбился в нее, – веско произнес он, окинув толпу вызывающим взглядом, – а тем, что для этого понадобилось так много времени. Видите ли, за долгие годы знакомства, – продолжил он, смягчив голос, – я так и не удосужился заглянуть в ее душу. И чуть было не проглядел красивую, блестящую и остроумную женщину, которой она стала.

Пенелопа чувствовала, что по ее лицу текут слезы, но была не в силах пошевелиться. Она едва могла дышать. Вместо того чтобы, как она ожидала, просто раскрыть ее тайну, Колин преподносил ей невероятный дар – публичное объяснение в любви.

– И потому, – сказал Колин, – в присутствии всех вас как свидетелей я хотел бы сказать… Пенелопа, – он повернулся к ней и взял ее свободную руку в свою, – я люблю тебя. Я восхищаюсь тобой. Я преклоняюсь перед землей, по который ты ступаешь. – Он повернулся к толпе и поднял свой бокал: – За мою жену!

– За жену! – откликнулись все хором, захваченные волшебством момента.

Колин осушил свой бокал, и Пенелопа тоже, хотя и не переставала гадать, когда же он собирается сообщить всем истинную причину этого монолога.

– Давай сюда свой бокал, дорогая, – сказал он, взяв бокал из ее пальцев и поставив его на столик.

– Но…

– Ты постоянно меня перебиваешь, – с укором произнес Колин, прежде чем схватить ее в объятия и страстно поцеловать на глазах у всего зала.

– Колин, – ахнула она, когда он позволил ей перевести дыхание.

Он плотоядно ухмыльнулся, а зрители разразились бурными аплодисментами.

– И последнее! – крикнул он толпе.

Все уставились на него, ловя каждое слово.

– Я намерен сегодня уйти пораньше. Собственно говоря, прямо сейчас. – Колин усмехнулся, бросив пылкий взгляд на Пенелопу. – Думаю, вы меня поймете.

Мужчины встретили это сообщение одобрительными выкриками, а Пенелопа стала пунцовой.

– Но прежде чем уйти, я хочу сообщить вам еще одну вещь. Один пустячок на тот случай, если вы не поверили мне, когда я назвал свою жену самой остроумной и самой очаровательной женщиной в Лондоне.

– Нет!!! – раздался откуда-то сзади голос Крессиды.

Но даже Крессида не могла пробиться через толпу, и ее вопль отчаяния остался неуслышанным.

– Вы все знали мою жену как Пенелопу Федерингтон, – продолжил Колин. – Но оказывается, у нее было еще одно девичье имя, о котором никто не подозревал. Даже у меня не хватило ума догадаться, пока она не рассказала мне сама… – он выдержал паузу, ожидая, пока все затихнут, – что она также блестящая, остроумная и непревзойденная… – в голосе Колина слились гордость и любовь, – леди Уистлдаун!

На мгновение в зале повисла тишина. Казалось, никто не осмеливается даже дышать.

А затем раздались аплодисменты. Медленные и методичные, но такие сильные и решительные, что все повернулись, чтобы посмотреть, кто это посмел нарушить потрясенное молчание.

Это была леди Данбери.

Сунув кому-то свою трость, она высоко подняла руки и громко хлопала, излучая гордость и восхищение.

А затем кто-то еще начал хлопать. Пенелопа резко повернула голову, чтобы посмотреть, кто это…

Энтони Бриджертон.

Вслед за ним захлопал Саймон Бассет, герцог Гастингс.

Его поддержали женщины из семейства Бриджертон, а затем женщины из семьи Федерингтон и другие гости, пока весь зал не присоединился к аплодисментам.

Пенелопа не могла в это поверить.

Завтра они вспомнят, что она дурачила их много лет, и, возможно, будут злиться и испытывать досаду, но сегодня…

Сегодня все, что они могут, это аплодировать ей, выражая свое восхищение.

Для женщины, вынужденной раскрыть свою тайную деятельность, это предел мечтаний.

Ну, почти предел.

Ибо тот, о ком она по-настоящему мечтала, стоял рядом с ней, обвив рукой ее талию. И когда она взглянула на него. Колин улыбнулся ей с такой любовью, что у нее перехватило дыхание.

– Примите мои поздравления, леди Уистлдаун, – промолвил он.

– Я предпочитаю миссис Бриджертон, – сказала она.

Он усмехнулся:

– Отличный выбор.

– Мы можем уйти? – спросила она.

– Прямо сейчас?

Пенелопа кивнула.

– Конечно, – с энтузиазмом откликнулся он. И никто не видел их несколько дней.

Эпилог

Бедфорд-сквер, Блумсбери

Лондон, 1825 год

– Вот она!

Пенелопа подняла голову от бумаг, разложенных на ее письменном столе. В дверях ее маленького кабинета стоял Колин, держа в руке книгу и переминаясь с ноги на ногу, как школьник.

– Твоя книга! – воскликнула она, вскочив на ноги со всей скоростью, на какую было способно ее располневшее тело. – О, Колин, дай посмотреть. Ну давай же скорее. Я сгораю от нетерпения!

Он протянул ей книгу, не в силах сдержать улыбку.

– О, – почтительно произнесла Пенелопа, держа в руках переплетенный в кожу томик. – Боже мой. – Она поднесла его к лицу и глубоко вдохнула. – Новые книги чудесно пахнут, ты не находишь?

– Лучше взгляни на это, – нетерпеливо сказал Колин, указывая на свое имя, красовавшееся на обложке.

Пенелопа просияла.

– Великолепно. И очень элегантно. – Она прошлась пальцем по названию, читая вслух: – «Англичанин в Италии. Колин Бриджертон».

У Колина был такой вид, словно он вот-вот лопнет от гордости.

– Неплохо выглядит, да?

– Не неплохо, а безупречно! Когда выйдет «Англичанин на Кипре»?

– Издатель говорит, через шесть месяцев. Потом они хотят выпустить «Англичанина в Шотландии».

– О, Колин, я так горжусь тобой.

Он привлек ее в свои объятия, положив подбородок ей на макушку.

– Без тебя у меня ничего бы не вышло.

– Чепуха, – возразила она.

– Молчи и соглашайся, когда тебя хвалят.

– Хорошо. – Пенелопа улыбнулась, хотя он не мог видеть ее лицо. – Ты никогда бы не смог напечататься без такого талантливого редактора.

– Я с тобой полностью согласен, – мягко отозвался Колин и чмокнул ее в макушку, прежде чем выпустить из объятий. – Тебе не следует так долго находиться на ногах.

– Я прекрасно себя чувствую, – заверила его Пенелопа, однако села. Колин трясся над ней с первого же мгновения, как она сообщила о своей беременности, а теперь, когда до срока оставался лишь месяц, он стал просто невыносим.

– Что это за бумаги? – спросил он, бросив взгляд на ее наброски.

– Бумаги? Да так, – Она начала складывать их в стопку. – Небольшой проект, над которым я работаю.

– Вот как? – Он уселся напротив. – И что же это?

– Это… ну… собственно…

– Что это, Пенелопа? – повторил Колин, забавляясь ее смущением.

– Мне было нечего делать, после того как я закончила редактировать твои дневники, – объяснила она, – и я обнаружила, что мне не хватает литературных занятий. Колин улыбнулся, подавшись вперед.

– И какое же занятие ты себе нашла?

Пенелопа покраснела, сама не зная почему.

– Я пишу роман.

– Роман? Но это же замечательно, Пенелопа!

– Ты так считаешь?

– Конечно. Как он называется?

– Ну, я только недавно приступила, – сказала она. – Еще многое нужно сделать, но думаю, если мой замысел не слишком изменится, я назову его «На задворках светского общества». Это роман о девушке, не пользующейся успехом в высшем свете.

Его глаза потеплели и затуманились.

– Вот как?

– Сюжет немного автобиографический, – призналась Пенелопа.

– Немного? – подначил Колин.

– Совсем чуть-чуть.

– Но со счастливым концом?

– О да, – пылко откликнулась она. – Обязательно.

– Обязательно?

Пенелопа потянулась через стол и накрыла его руку своей ладонью.

– Счастливые концы – это моя слабость, – прошептала она. – Я просто не умею писать иначе.

Примечания

1

Греческая водка.

2

Фешенебельный район Лондона.

3

Кристофер Рен – английский архитектор (1632–1723).

Content

Джулия Куин
Где властвует любовь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Примечания