Хилари Норман

Гонки на выживание

Онфлер, Франция. 1983 год

1

Александра Крэйг Алессандро положила перо и перевернула исписанную страницу. Она встала из-за стола, как была, босиком, подошла к окну и выглянула в темный сад. Легкий бриз, напоенный ароматами Нормандии, подхватил ее длинные черные волосы, зашелестел страницами письма на столе.

Это было только начало, но оно далось ей с неслыханным трудом. Ей казалось, что стоит только принять окончательное решение, как правдивые слова польются из нее подобно лаве из долго молчавшего вулкана. Но она ошиблась. Возвращение в прошлое оказалось невыразимо мучительным.

Она вернулась к столу и взглянула на письмо. Тонкий, слегка наклонный почерк, каждое слово четко выписано и отделено от соседнего. Вот так сейчас ее жизнь отделена от жизни дочери. Ее единственная дочь, ее красивая, отважная, своенравная Роберта была сейчас в Нью-Йорке со своим отцом и готовилась пуститься в отчаянную авантюру, от которой только мать могла попытаться ее удержать.

Александра пробежала глазами то, что уже успела написать, пытаясь поставить себя на место Бобби, увидеть написанное ее глазами. Как воспримет правдивая, но разрываемая внутренними конфликтами и противоречиями семнадцатилетняя девочка эту горькую исповедь? Ее взгляд сосредоточился на втором абзаце, она начала читать.

«…Многие художники довольствуются лишь своим искусством, картины и скульптуры составляют всю их жизнь, больше им ничего не нужно. Для твоей матери в течение многих лет это было не так. Любовь была нужна мне больше, чем искусство.

У нас с Андреасом в самом начале была настоящая любовь, полное единение душ и сердец. Но нам этого было мало: нам требовалось нечто большее. Нам нужна была ты.

Все в жизни имеет свою цену, Бобби, и для меня, как видно, настал час заплатить эту цену сполна. Теперь я вижу, что мне следовало сделать это много лет назад, но столько всего было поставлено на карту… мне просто не хватило смелости сказать тебе правду. Но сейчас я испытываю такой глубокий страх за тебя… боюсь, что ты можешь совершить ужасную ошибку и она будет стоить тебе жизни…

Мое признание внесет еще большую сумятицу в твою жизнь, Бобби, хотя, видит бог, на твою долю и так уже выпало слишком много треволнений, и за это – только за это и ни за что больше – я прошу у тебя прощения.

Пойди в библиотеку своего отца, Бобби, и посмотри на картину «Источник жизни», ту, что висит над камином. Ты, наверное, думаешь, что она хорошо тебе знакома, но советую тебе взглянуть на нее еще раз. Видишь пять фигур? Видишь, как сияние, исходящее от центральной, самой маленькой фигурки, освещает мужчину и женщину слева и справа от нее? Посмотри на следующую фигуру, силуэт мужчины. Он находится на границе света и тени, наполовину скрыт в темноте. А последний мужской силуэт совсем погружен в тень, но все-таки заметен.

Когда ты была маленькой, мы вместе повесили эту картину в нашей старой нью-йоркской квартире, и ты попросила меня объяснить, что она означает. Для тебя это почему-то было важно уже тогда, но я не хотела… нет, не то чтобы не хотела, я не могла ответить тебе честно, и мне казалось, что ты вскоре об этом забыла. Но теперь я объясню тебе значение этой картины.

Центральная фигура – это ты, Бобби, а женщина рядом с тобой – твоя мать. Мужчина, стоящий ближе всех, – это твой отец, Андреас. Второй мужчина, одинокий силуэт на краю светового круга, – это наш добрый друг Дэн Стоун. А последняя фигура – это таинственный незнакомец, неведомый, но жизненно важный для понимания картины и особенно для тебя.

Я решилась, но до чего же трудно даже теперь, когда решение принято, изложить всю историю четко и ясно, без недомолвок, простыми словами… Это история тех пятерых, что изображены на картине, неразрывно связанных друг с другом на протяжении сорока лет».

Слова расплывались, Александра смахнула слезы и снова взялась за перо.

«Я думаю, Бобби, что важнейшим моментом в этой истории является дружба, связывающая Андреаса и Даниэля, поэтому мне, пожалуй, стоит начать с их первой встречи. Это было много лет назад, еще во время войны в Европе. Вот что я знаю об этом с их слов…»

ЧАСТЬ I

2

До знакомства с Даниэлем Зильберштейном у девятилетнего Андреаса Алессандро имелось совершенно четкое представление о Второй мировой войне, и все оно умещалось в нескольких словах. Эта война сидела у него в печенках!

Дело было не в дефиците съестного: все вокруг прекрасно знали, что зажиточные фермерские семейства в Швейцарии не страдают от голода. Андреаса больше всего бесило другое: он как раз научился управлять трактором и вымолил у папы обещание показать ему, как водить «Хорх», а тут правительство вдруг возьми да и запрети использование всех частных автомобилей! И все из-за какого-то дурацкого топливного кризиса!

Вот потому-то война и вызывала у Андреаса столь острое недовольство. Как ему осуществить свою мечту, если он не может даже научиться водить машину? Вот уже третий год великолепный «Хорх» позорно простаивает в конюшне. К тому времени, как война закончится, Андреас наверняка забудет все, чему отец его когда-то учил. И кто знает, закончится ли она вообще когда-нибудь, эта проклятая война…

Самое смешное, что они в ней даже не участвуют!

Лето кончилось, в воздухе чувствовалось приближение осени, но стоял один из тех чудесных ясных дней, когда дышится легко, а солнце, пробиваясь сквозь еще не опавшую листву, покрывает землю золотистыми пятнами. Андреас захлопнул входную дверь, кубарем скатился с крыльца и побежал к конюшням. Рольф следовал за ним по пятам.

Андреас свистнул Рольфу, и они бодрым шагом отправились в западном направлении. Вход в сад им был строго воспрещен, но яблоки только-только начали поспевать, сбор урожая должен был начаться лишь через несколько недель, и мальчик решил, что небольшой браконьерский рейд останется незамеченным.

Подойдя к саду, Андреас решил было, что сборщики урожая все-таки его опередили. Сквозь ветки живой изгороди, окружавшей сад, он увидел смуглую голую руку, тянущуюся к ветке и срывающую румяное яблоко. Рольф тихонько зарычал. Андреас шикнул на него, присел на корточки и подобрался поближе, чтобы лучше видеть.

В саду хозяйничал длинный, тощий темноволосый мальчишка. Поношенные синие штаны и рваная рубаха висели на нем как на пугале. Опустившись на колени в высокой траве, воришка откусил от яблока сразу чуть ли не половину и принялся торопливо жевать. Он был похож на цыгана: волосы слишком длинные, лицо все в грязи. С жадностью изголодавшегося человека он сожрал яблоко вместе с семечками, не оставив огрызка, поднялся на ноги и потянулся за следующим.

– А ну стой!

Парнишка подскочил от неожиданности, притянул книзу ветку, сорвал два незрелых яблока и швырнул их в Андреаса. Один из снарядов попал в цель, стукнув Андреаса по голове, а воришка бросился наутек к дальней изгороди, но споткнулся о корни дерева и растянулся ничком.

– Рольф, стоять! – скомандовал Андреас.

На вид мальчишка был не старше его самого: справиться с собакой ему было явно не под силу. Андреас осторожно подобрался поближе. Воришка лежал лицом вниз и никак не мог отдышаться.

– Ты не ушибся? – спросил Андреас, склонившись над неподвижным телом, но тут чужак вдруг перевернулся и ударил его.

Мальчишки сцепились и покатились по земле, награждая друг друга пинками и тумаками. Они дрались словно пара дикарей, а Рольф, не смея ослушаться приказа хозяина, с лаем носился вокруг них, подрагивая всем телом.

Наконец они оба вытянулись рядышком на грязной земле, выбившись из сил и задыхаясь. Силы их были примерно равны, каждый получил добрую порцию синяков, исход битвы можно было бы считать ничейным, если бы не кровавая рана на лице у воришки. Так или иначе драка закончилась.

Испугавшись неподвижности хозяина, Рольф подбежал и лизнул его в лоб. Андреас поднял руку и погладил морду собаки. Его гнев угас, сменившись любопытством. Он повернул голову и поглядел на незнакомца.

– Ты зачем воровал наши яблоки?

– Я умирал с голоду. Я четыре дня ничего не ел.

У Андреаса глаза округлились от изумления. Сколько он себя помнил, в его жизни не было дня, когда ему пришлось бы пропустить плотный завтрак, обед или ужин.

– Ты немец? – спросил он, уловив незнакомый акцент.

– Я еврей.

– Как тебя зовут?

– Даниэль.

– Даниэль, а дальше?

Мальчик помедлил, прежде чем сообщить свою фамилию.

– Зильберштейн, – сказал он наконец.

Андреас поднялся на ноги, подошел к ближайшей яблоне, выбрал самое лучшее яблоко и сорвал его.

– Меня зовут Андреас Алессандро, – представился он мальчику и, опустившись на колени рядом с ним, сунул яблоко ему в руку.

3

У Даниэля Зильберштейна не было детства.

Ему было четыре года, когда его дядя Леопольд был избит и брошен умирать штурмовиками в коричневых рубашках. Вся его вина состояла в намерении жениться на влюбленной в него хорошенькой лютеранке, с которой он был помолвлен с семнадцати лет. На глазах у Даниэля двое незнакомых людей внесли дядю на носилках в дом его родителей на Гюнтерштрассе в Нюрнберге. Это событие стало одним из первых воспоминаний в жизни Даниэля, тем более что произошло оно шестого мая, в день его рождения. Дядя запомнился ему веселым, красивым и сильным. Теперь его лицо напоминало череп, глаза ввалились и взирали на мир с ужасом, тело было парализовано. Даниэль помнил, как плакала мать и как тяжело молчал отец, помнил, как незнакомые люди внесли дядю Лео по лестнице в его комнату. Там он и оставался в течение трех лет – пленником, заключенным между чистыми белыми простынями, – пока мать Даниэля не положила конец его страданиям, заставив проглотить смертельную дозу морфия.

1935-й оказался знаменательным годом. У Даниэля сохранилось о нем множество воспоминаний, потому что в тот год многое изменилось в жизни его семьи. У него родилась сестра Гизела, а мама, вернувшись из больницы для евреев, три дня плакала о том, как неудачно она выбрала время, чтобы принести в этот мир новую жизнь.

Даниэль хорошо запомнил и следующие годы – 1936-й и 1937-й. Все пребывали либо в тоске, либо в страхе. Даниэлю не разрешалось выходить из дому одному, и хотя родители позволяли ему приглашать домой друзей, это было не так весело, как играть на улице. Даниэлю казалось, что на улице ничего такого страшного с ним не случится, и в 1937 году он дважды тайком сбегал из детского сада.

В первый раз он сел на трамвай, идущий в центр города, и слез на кипящей жизнью Каролиненштрассе. Он не был там уже бог знает сколько времени, и ему не терпелось узнать, как выглядит магазин его отца теперь, когда его отобрали нацисты. Оказалось, что магазин выглядит в точности, как и раньше, если не считать вывески над главным входом, где вместо «ЗИЛЬБЕРШТЕЙН» красовалось «ФРАНКЕ», а рядом была надпись, гласившая: «JUDEN UNERWUNSCHT» [1].

Во второй раз он сбежал, когда Адольф Гитлер приехал в Нюрнберг на партийный съезд. Все знали, что Гитлер будет держать речь на огромном стадионе, который нацисты построили неподалеку от их дома на Гюнтерштрассе, уничтожив ради этого большой старинный парк. Даниэль знал, что родители страшно рассердятся на него, если узнают, но ему очень хотелось своими глазами увидеть нациста номер один.

Ему так и не довелось увидеть Гитлера, зато он увидел множество других нацистов, мужчин и мальчиков в коричневых и черных мундирах. Они маршировали и пели, несли знамена и штандарты. Даниэль встал на цыпочки и вытянул шею, чтобы лучше видеть. Стоявшая рядом с ним полная блондинка в зеленой фетровой шляпе с пером подхватила его под мышки и подняла в воздух.

– Смотри, мальчик, смотри! – воскликнула она. – Вон там наш фюрер! Видишь?

Но Даниэль разглядел только фрейлейн Краусс из отцовского магазина. Она стояла на скамейке между двумя мужчинами и махала одной рукой как безумная, а другой прижимала к груди портрет фюрера. Восторженные слезы текли по ее лицу, красный от помады рот был распялен в истерическом вопле «Хайль Гитлер!».

Фрейлейн Краусс напугала его больше, чем все остальные нацисты, вместе взятые. Он начал брыкаться, высвобождаясь из рук толстой блондинки, причем нечаянно лягнул ее в живот. Она возмущенно ахнула от неожиданности, а он со всех ног побежал домой, совершенно позабыв, что ему полагается быть в детском саду и что теперь ему непременно попадет. Он думал только об одном: как бы поскорее оказаться в безопасности, под защитой большого дома на Гюнтерштрассе.

После того дня Даниэль стал много думать. Он проводил в раздумьях гораздо больше времени, чем шло на пользу мальчику его возраста, но по мере того, как 1937 год плавно перетекал в 1938-й, у него почти не осталось других занятий.

Он пошел в школу, но после случая в день партийного съезда мать стала заходить за ним вместе с Гизелой и каждый день провожать домой. Даниэлю ужасно не нравилось чувствовать себя пленником в собственном доме, хотя это был чудесный дом, полный красивых вещей: их с Гизелой игрушек, красивых ковров, пахнущей лимоном и воском мебели, книг в кожаных переплетах, которые он любил держать в руках и перелистывать, хотя для него они были слишком «взрослыми».

Он замечал, как на глазах худеет его мать, а в ее пышных черных волосах все заметнее проступает седина. Отец вел себя все более странно; волосы у него на голове не седели, а исчезали, он совсем перестал улыбаться, обвисшие темные усы на бледном лице придавали ему вид печального моржа.

В сентябре 1938 года Даниэль получил письмо от Симона Левенталя из города под названием Кингстон, штат Нью-Йорк. Симон писал, что его отец теперь работает в местной больнице, что они живут совсем рядом с Нью-Йорком, самым большим городом в мире, что у него появились новые друзья, но он все еще скучает по Даниэлю.

Даниэль показал письмо матери и спросил, нельзя ли им тоже поехать в Америку, но она заплакала и порвала письмо, а потом снова склеила кусочки и сказала, что просит прощения. Она улыбнулась и объяснила, что они не могут уехать в Америку, хотя не стоит об этом жалеть: вскоре и у них все наладится. Но Даниэль видел, что она говорит неправду, просто чтобы его утешить.

– А не могли бы мы уехать еще куда-нибудь, если в Америку нельзя? – спросил он ее в другой раз. – Куда угодно, только чтобы не было нацистов.

Мама повернулась к нему спиной, и он понял, что она опять плачет, но потом она посмотрела на него, и в глазах у нее появился незнакомый ему яростный блеск.

– Я поговорю с папой, – сказала она и крепко обняла Даниэля. – Не знаю, куда нам ехать, но отсюда надо выбираться.

– Мне все равно куда ехать, Mutti [2], – умоляюще проговорил Даниэль, – но здесь мне не нравится! Поговори с папой, прошу тебя! Уговори его увезти нас отсюда!

Напуганная страстностью, прозвучавшей в голосе сына, мать попыталась его успокоить.

– Обещаю тебе, Даниэль, я поговорю с ним.

Мальчик вырвался из ее рук, его глаза потемнели от страха.

– Я боюсь здесь оставаться, – сказал он.

– Как мне убедить тебя, Йозеф? – спросила измученная спором Антония Зильберштейн. – Что еще должно произойти? Нам надо уезжать.

Она понимала, что ее Йозеф – хороший, добрый человек, но ему не хватало решительности характера, а по нынешним временам такой недостаток мог стать роковым. С того страшного утра три года назад, когда тихий, вежливый приказчик Вернер Франке самодовольной змеей проскользнул в его кабинет с листком бумаги в руках, предписывающим ему «придать магазину арийский характер», то есть отнять дело у хозяина, муж Антонии погрузился в мрачное и безнадежное отчаяние. Любой удар судьбы он принимал как нечто неизбежное и безропотно покорялся, даже не пытаясь что-либо предпринять.

– Ты же знаешь мое мнение, Тони. – Йозеф беспомощно пожал плечами. – Все, что у нас есть, находится здесь.

– Что у нас есть? Наш дом? Надолго ли? – Ее голос звучал рассудительно и тихо, но в глазах у нее была горечь. – Они отняли магазин. Почему ты думаешь, что они оставят нам дом?

Йозеф сурово нахмурился.

– Ты забываешь, что я немецкий патриот, Антония. Я сражался за свою страну на войне. Они этого не забудут. – Он упрямо сжал губы. – И чем же Берлин в этом смысле лучше Нюрнберга?

Антония покачала головой.

– Ничем. Ехать в Берлин уже слишком поздно. – Она помедлила. – Я думаю, нам следует отправиться к моим кузенам во Фридрихсхафен. Я уже написала и вчера получила ответ. Они могут нам помочь.

Йозеф встревоженно выпрямился в кресле.

– Каким образом?

– Из Констанса в Крейцлинген в Швейцарии – самый короткий переход через Бодензее, – Антония не сводила с него внимательного взгляда.

На миг на его лице промелькнула вспышка страха, тотчас же сменившаяся презрительной усмешкой.

– Ты сошла с ума, Тони, – решительно заявил Йозеф. Рот у него задергался. – У нас нет паспортов. Все наше имущество находится здесь, в Нюрнберге, в этом доме. У нас двое маленьких детей…

– Даниэль спит и видит, как бы поскорее уехать отсюда. Каждый день он умоляет меня поговорить с тобой, Йозеф, убедить тебя, что нам надо уехать.

– На случай, если ты позабыла, Антония, напоминаю тебе, что наверху живет твой искалеченный брат, неспособный самостоятельно сходить в уборную, не говоря уже о том, чтобы плыть в лодке через Бодензее…

В комнате наступило молчание.

– Я позабочусь о Леопольде, – тихо сказала Антония, прервав наконец мучительно затянувшуюся паузу. – Можешь не беспокоиться о нем. Мы с ним уже обо всем договорились.

Йозеф внезапно вскочил из-за стола. Кулаки у него сжались сами собой, лоб покрылся испариной.

– Послушай меня, Тони. Слушай внимательно. Твоя затея безумна. Я тебе уже говорил и повторяю: я немецкий патриот. У меня полный ящик медалей. Я люблю свою страну. Нацисты дойдут до определенного предела, но не дальше, поверь мне. Как только все уляжется, ограничения будут сняты. Никто серьезно не пострадает.

– Как насчет Лео? Разве он не пострадал?

– Твой брат вел себя как дурак. Хотел жениться на шиксе [3]! Я и без Гитлера знаю, что это грех.

Презрение сверкнуло в темных глазах Антонии. Она с такой силой затушила сигарету, что пепельница завертелась волчком. А потом ее гнев столь же внезапно угас.

– Это ты ведешь себя как дурак, Йозеф Зильберштейн, – проговорила она устало. – Я тебя прощаю только потому, что знаю: в обычное время ты ни за что не сказал бы мне ничего подобного. И несмотря ни на что, я люблю тебя.

Он стоял посреди комнаты, бессильно опустив руки и глядя на нее с мучительным стыдом.

– Но запомни мои слова, Йозеф, – продолжала Антония. – Очень скоро дела пойдут еще хуже, гораздо хуже. Поверь мне – скоро произойдет нечто ужасное. – Она подошла вплотную к мужу и заглянула ему прямо в глаза. Он отшатнулся. – И тогда тебе придется переменить свое мнение, Йозеф. А мне остается лишь молить бога, чтобы не было слишком поздно.

* * *

Девятого ноября Гизела начала жаловаться на боль в горле. В тот же вечер, пока в Нюрнберге и по всей Германии свирепствовали эсэсовские погромы, у девочки поднялась температура, но лишь вечером следующего дня их сосед, доктор Грюнбаум, смог к ним заглянуть.

– Скарлатина, – объявил он, осмотрев Гизелу. – Не могу сказать точнее, пока не появится сыпь, но сейчас по всей округе дети болеют.

– Сними пальто, Карл, позволь мне угостить тебя чаем, – предложила Антония. – У тебя измученный вид.

– Лучше кофе. Без сливок и побольше сахара.

Они прошли в гостиную, и Антония разлила по чашкам кофе из серебряного кофейника.

– Здесь, в доме, так спокойно – с грустью вздохнул доктор. – А мир за окном напоминает грязный свинарник. – Глаза у него были воспаленные, на скулах проступила щетина, пальто было испачкано кровью. – Сегодня у меня было пятнадцать вызовов, Тони. Пятнадцать наших друзей. Все они были избиты. Большинство из них пришлось выводить из шока.

– Я могу чем-нибудь помочь, Карл? Как только Йозеф вернется, я могу пойти с тобой по вызовам.

– Спасибо, Тони, не нужно, – улыбнулся доктор Грюнбаум. – Ты должна оставаться с Гизелой, ей нужна ее мама. Она тяжело больна. А где Йозеф?

– У друзей. – Она пожала плечами. – Он сходит с ума от вечного сидения в четырех стенах. Я сама ему советую почаще выбираться из дому.

– А где Даниэль?

– Он наверху с Леопольдом. Он часто читает дяде после школы. Даниэль хороший мальчик.

– Будем надеяться, он не заразится от своей сестренки. – Доктор допил кофе и поднялся, собираясь уходить. – Покрепче запри сегодня все двери, Тони, и не подходи к окнам.

Она проводила его до дверей, нервно поправляя волосы.

– Карл… Гизела перенесет дорогу?

– Безусловно, нет, – решительно ответил он. – Скарлатина может дать осложнения. Иногда бывает даже менингит. Это маловероятно, Тони, но постельный режим очень важен, его надо соблюдать.

– Понятно. – Антония поцеловала его в щеку. – Спасибо тебе, Карл.

Двенадцатого ноября, в десять минут четвертого, пока Антония давала балетный урок маленькой группе учениц, а Даниэль сидел с Гизелой в детской, за Йозефом пришли два гестаповца. Услыхав дверной звонок, Антония инстинктивно угадала, в чем дело, и всем сердцем возблагодарила бога за то, что Йозефа опять не оказалось дома.

Она быстро распустила класс, выпустив детей через дверь студии, написала записку Йозефу и отдала ее фрау Кон, таперше. Потом она побежала наверх, велела Даниэлю запереться в детской вместе с Гизелой и пошла открывать дверь.

– Фрау Зильберштейн? Где ваш муж?

– Я не знаю. Его нет дома.

Они вошли, плотно притворив за собой входную дверь.

– Мы подождем.

Два с половиной часа, пока гестаповцы ждали возвращения Йозефа, Антония просидела напротив них в ледяном молчании, вставая лишь затем, чтобы налить им еще по чашке чая. Два с половиной часа, пока они перебрасывались короткими, нарочито зловещими фразами между собой, часто вставали и ходили по ее гостиной, разглядывая книги и картины, по-хозяйски ощупывая жадными, толстыми пальцами тяжелые бархатные шторы, великолепный концертный «Бехштейн», ореховую, отделанную позолотой мебель, Антония молилась, чтобы фрау Кон успела вовремя предупредить Йозефа и чтобы ему хватило ума не броситься домой со всех ног, а затаиться и выждать.

А потом гестаповцам, видимо, надоело ждать, они стали проявлять нетерпение и вдруг поднялись так же неожиданно, как появились.

– Будьте любезны, позаботьтесь, чтобы завтра ваш супруг остался дома.

Антония не отвела глаз.

– Разумеется, – ответила она.

Йозеф вернулся через подвальный вход, когда уже совсем стемнело. Антония ждала его в гостиной. Они торопливо обнялись. Он дрожал всем телом, лицо у него было пепельно-серым.

– Я боялся, что они причинят тебе вред, Тони, – прошептал он, целуя ее в волосы.

Она начала плакать. Это были первые слезы, пролитые ею за весь этот страшный день.

– Слава богу, тебя здесь не было…

– Я хотел вернуться немедленно, но Коны задержали меня, пока Эдит Грюнбаум не позвонила и не сказала, что гестаповцы ушли.

Антония высвободилась из его рук и отерла слезы тыльной стороной ладони.

– Карл и Эдит – добрые друзья, Йозеф. – Она нежно погладила его по щеке. – А теперь нам нужно поговорить, дорогой.

Он тяжело опустился в кресло, снял очки и положил их на подлокотник, а сам потер пальцами переносицу. И тут он заметил стоящие у стены чемоданы.

– Антония! – Его лицо еще больше побледнело. – Откуда здесь чемоданы?

Она вытащила отделанную серебром пробку из графина и налила две порции коньяка. Одну полную рюмку она протянула мужу, сама поражаясь тому, что руки у нее не дрожат.

– Я задал тебе вопрос, – строго и вместе с тем испуганно напомнил он. – Что делают чемоданы в гостиной?

Антония опустилась на ковер рядом с креслом мужа и взяла его за руку.

– Вы с Даниэлем уезжаете отсюда сегодня же вечером, Йозеф. – Она ободряюще улыбнулась ему, ее голос звучал так беззаботно, словно она готовила семейный пикник. – Я упаковала теплую одежду, а в кухне вас ждет корзина с провизией. – Она крепко сжала его руку. – Я зашила двадцать тысяч марок в подкладку одного чемодана, а в другом спрятала свое бриллиантовое кольцо, брошь и серьги. В машине достаточно бензина…

– В какой машине? – растерялся Йозеф. – Мы же продали машину!

– Карл одолжил нам старую «Испано» отца Эдит. Она больше двух лет простояла в гараже, но Карл регулярно проверял двигатель… Горючего хватит, чтобы доехать до границы, но вам так много и не понадобится; я купила железнодорожные билеты для вас обоих от Аугсбурга до Фридрихсхафена, а Карл заберет машину из…

– Антония! – Йозеф отнял у нее руку и вновь водрузил на нос очки. Пальцы у него тряслись, глаза за толстыми стеклами очков округлились и словно ослепли от шока. – Ты с ума сошла! О чем ты говоришь? Я никуда не поеду, тем более без вас.

– Ты поедешь не один, – успокоила она его, – а с Даниэлем. – Головная боль, начавшая мучить ее после ухода офицеров гестапо, стала разрастаться подобно чернильному пятну, грозя затопить ее и ослабить ее решимость. – Йозеф, дай мне закончить, у нас мало времени…

– Замолчи, Тони! – Он вскочил на ноги и грубым движением заставил ее подняться с пола. Обхватив жену руками за плечи, он встряхнул ее изо всех сил. – Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? Что на тебя нашло?

– Что на меня нашло?! – Собрав все свои силы, Антония толкнула мужа в кресло. – Нацисты, вот что на меня нашло! Адольф Гитлер! Генрих Гиммлер и его проклятое СС! – Задыхаясь, уже почти в истерике, она повторила: – Что на меня нашло, Йозеф? Два садиста, просидевшие в этой комнате чуть ли не целый день, любезно дожидаясь возможности арестовать моего мужа!

– Тони, прошу тебя…

– Йозеф, они вернутся за тобой завтра! Они уведут тебя, и ты никогда не вернешься домой!

– Но почему ты все время говоришь только обо мне, Тони? – умоляюще спросил Йозеф. Его гнев улетучился, сменившись растерянностью. – А как же ты? А Гизела?

– Мы не можем ехать сегодня. Она слишком тяжело больна, ее нельзя трогать. – Со всей возможной нежностью Антония попыталась успокоить мужа. – Через несколько дней, когда худшее будет позади, мы последуем за тобой, любовь моя. Ты не должен тревожиться за нас, гестаповцы не забирают женщин и маленьких детей. Их интересуют только мужчины. – Она помедлила: – И мальчики.

Йозеф покачал головой, пытаясь внести ясность в сумятицу мыслей.

– Даниэль? Ты думаешь, они заберут Даниэля?

– Для них он еврей мужского пола. Почему бы и нет?

– Но это же бесчеловечно!

И опять Антония опустилась на ковер, но на этот раз она обхватила руками лицо мужа.

– Йозеф, они не люди. Они безумны. Они – чудовища.

В комнате наступило молчание, слышалось лишь тиканье часов и их дыхание.

– Мы не поедем, – сказал он наконец.

Она поцеловала его в лысеющую макушку. Следующие слова дались ей с трудом, у нее даже глаза защипало от слез, но этот нож она была обязана в него воткнуть. Он не оставил ей выбора.

– Если ты не поедешь, Йозеф, наш сын может не дожить до своей бар-митцвы [4].

Он судорожно вздохнул.

– Мы подождем, пока Гизела не поправится.

– Нет.

Опять наступило молчание.

– Когда… – нерешительно начал Йозеф. – Когда ты сможешь последовать за нами?

– Карл говорит, что Гизела будет вне опасности к концу недели.

Очень медленно, словно во сне, Йозеф отнял ее руки от своего лица и поцеловал каждую в раскрытую ладонь. Стекла его очков затуманились, скрывая выражение глаз.

– Идем наверх, Тони, – сказал он тихо.

– Йозеф, ты не можешь просто лечь спать и сделать вид, будто ничего не происходит.

– Я не собираюсь спать, – ответил он с тихой яростью в голосе, – и не собираюсь делать вид, будто ничего не происходит. У нас есть в запасе несколько часов, разве не так? Так не будем терять их даром, ради всего святого.

Бережно сняв с него очки, она увидела в его глазах страдание и слезы и поняла, что победила. И проиграла.

В четыре часа утра они разбудили Даниэля. Когда Антония поцеловала его, он улыбнулся и пробормотал полусонным голосом:

– Мне снилось, что мы все в Америке, Mutti… И Гизела выздоровела, и… – Даниэль замолчал и сел в постели. – Что случилось? – Он увидел в дверях отца. – Почему ты одет, папа? Куда ты собрался?

Йозеф был не в силах говорить.

– Ты должен встать, Даниэль. – Мать взяла сына за руку. – Пора ехать.

Лунный свет, проникший в окно, осветил лицо Даниэля: его глаза вдруг заблестели страхом и надеждой, он совершенно проснулся.

– Мы едем в Америку, Mutti?

Она покачала головой.

– Не в Америку, но в долгое путешествие. Помнишь, я обещала, что ты отсюда уедешь?

– Туда, где нет нацистов?

Антония опустилась на колени и обняла его.

– Да, дорогой. Ты поедешь к дяде Зиги и тете Гретхен. – Она погладила его по волосам и заглянула ему прямо в глаза. – Они живут неподалеку от Швейцарии и, я надеюсь, помогут тебе попасть туда.

– А как же ты и папа? – Даниэль нахмурился и взглянул на мать с подозрением.

Закусив губу, Антония ответила слегка дрогнувшим голосом:

– Вы поедете с папой, Даниэль, а мы с Гизелой очень скоро присоединимся к вам.

– Нет! – вдруг крикнул он пронзительно. – Я тебя не оставлю!

– Тихо, тихо, – прошептала она, – ты разбудишь сестру.

– Ну и пусть. – Даниэль сердито отпрянул. – Я никуда не поеду.

– Сон для нее – лекарство, Даниэль, и ты это знаешь. Она должна поскорее поправиться, чтобы мы могли приехать к вам с папой.

– Но я же сказал: без тебя я никуда не поеду, – заупрямился мальчик. – Почему нам надо ехать прямо сейчас? – Его глаза подозрительно сощурились. – Это из-за тех двоих, что вчера приходили?

– Они приходили, чтобы забрать от нас твоего папу, Даниэль. – Антония снова обняла его. – И утром они придут за ним опять. Вот почему он должен ехать.

– Но почему я должен ехать? – дрожащим, но по-прежнему упрямым голосом продолжал Даниэль. – Разве меня тоже хотят забрать?

– Нет, конечно, нет, Liebling, – Антония понизила голос, чтобы Йозеф не мог ее услышать. – Но ты нужен папе. Он не может пуститься в путь один, он не так силен, как некоторые папы, и ему будет тяжело оставить твою сестру и меня даже на несколько дней.

Даниэль заглянул ей в глаза.

– А это правда на несколько дней?

Обескураженная прямым вопросом, Антония проглотила ком в горле. Когда она заговорила, ее голос зазвучал хрипло:

– Я надеюсь, Даниэль.

И тут он понял, что мама опять говорит ему неправду, как и в тот раз, когда она уверяла его, что скоро все наладится и они опять заживут как прежде. Они никогда не будут жить как прежде. И мама с Гизелой вовсе к ним не приедут. Даниэль подумал, что если он закричит или, может быть, заплачет, это заставит его родителей передумать… но в глубине души он понимал, что они не передумают.

– Я поеду, – сказал он.

Час спустя, после того как все трое постояли, обнявшись, в комнате горящей в жару Гизелы, они с плачем спустились в гостиную. Даниэль взял мать за руку и вывел ее в холл.

– А как же дядя Лео? – спросил он, глядя на нее. – Как он поедет? Кто его понесет?

Антония похолодела. Ее ум лихорадочно заработал. Эту страшную правду она намеревалась утаить от сына любой ценой.

– С нами поедет дядя Карл, – солгала она.

– Можно мне подняться и попрощаться с дядей Лео?

– Ты скоро его увидишь. Не надо сейчас его будить.

– И все-таки мне хотелось бы его увидеть.

Детское личико Даниэля выражало упрямую решимость, и Антония с ужасом поняла, что он не поверил ни единому ее слову.

– Ну хорошо. Но только не задерживайся.

Когда Даниэль вновь спустился вниз по лестнице, на его щеках виднелись следы пролитых слез, но протестовать он не стал.

– Дядя Лео сказал, что хочет поговорить с тобой, когда мы с папой уедем.

– Хорошо. – Антония повернулась к мужу и ужаснулась его бледности. Казалось, он держится из последних сил, и стоит ему сказать хоть слово, как вся его решимость рухнет. – Йозеф, с тобой все в порядке? Ты сможешь вести машину?

Он кивнул, но так и не сказал ни слова.

Повернувшись к Даниэлю, Антония сняла с себя тоненькую золотую цепочку с шестиконечной звездой Давида и, опустившись на колени, застегнула ее на шее у сына. Пальцы у нее были ледяные, и Даниэль это почувствовал, когда она заправила цепочку ему под свитер, но не подал виду.

– Сохрани ее для меня, Даниэль.

Он обнял мать, прижался к ней лицом. Его глаза ярко блестели от непролитых слез.

– Я верну ее тебе, когда ты к нам приедешь, Mutti.

Йозеф откашлялся.

– Я собираюсь отнести вещи в автомобиль, Тони. Ты мне не поможешь? – Он строго посмотрел на Даниэля. – А ты оставайся в доме и послушай, не проснется ли сестра.

Ночь стояла ясная, небо было усеяно звездами. Как только чемоданы оказались в багажнике, Антония двинулась к дому, но Йозеф ее остановил.

Она была бледна, темные глаза блестели в лунном свете.

– О, Йозеф, – прошептала она, чуть не плача, – я не хотела, чтобы все так получилось.

– Знаю, – ответил он с горечью. – Думаешь, я не понимаю, Тони? – Он бережно привлек ее к себе и поцеловал, откинув со лба густые тяжелые волосы. – Никто из нас этого не хотел.

Антония безудержно разрыдалась, слезы потекли у нее по щекам.

– О боже! – воскликнула она в отчаянии. – Я не хотела плакать! Я хотела быть сильной…

– Ты сильная. Ты самая сильная женщина на свете.

– Я знаю, ты предпочел бы остаться, невзирая на последствия, – прошептала Антония сквозь слезы, – но Даниэль не может ехать один, ему нужен его отец и…

– И еще ему нужен шанс выжить, – тихо закончил за нее Йозеф. – Что они сделают, когда узнают, что нас нет?

Антония отступила на шаг, ее слезы высохли.

– Они будут рады узнать, что в Нюрнберге стало двумя евреями меньше, – сказала она, силясь улыбнуться.

Йозеф взглянул на дом и увидел на пороге Даниэля – хрупкую детскую фигурку, освещенную падающим из дверей светом.

Антония в последний раз крепко поцеловала мужа в губы на прощание.

– Теперь вам пора ехать, – прошептала она. – Вы должны непременно успеть на первый поезд из Аугсбурга. Но машину не гони, веди спокойно и осторожно, чтобы не привлечь к себе внимания.

Йозеф подошел к двери дома, поцеловал свой правый указательный палец и прижал его к мезузе [5], прибитой к дверному косяку.

– Возможно, никто из нас больше не вернется в этот дом, – сдавленным от волнения голосом проговорил Йозеф, крепко обнимая жену. – Береги нашу девочку, – прошептал он, и по его щекам покатились слезы, пропадая в ее темных волосах. Он поцеловал ее еще раз. – Приезжай скорее, любовь моя.

Опустившись на колени, Антония в последний раз прижала к себе Даниэля.

– Позаботься о папе, – сказала она, а потом, приблизив губы к самому его уху, чтобы Йозеф не услыхал, зашептала: – И если мы с Гизелой еще не успеем приехать, а дядя Зиги скажет, что пора переправляться на лодке в Швейцарию, ты должен сделать, как он скажет.

Он отшатнулся от нее.

– Но, мама…

– Обещай мне! – властно потребовала мать. – Клянусь тебе всем, что у меня есть на свете дорогого, Даниэль, мы приедем, как только Гизела поправится, но и ты должен мне обещать, что не дашься в руки нацистам. Обещай мне!

Даниэль проглотил ком в горле, отчаянно борясь с подступающими слезами, и с мрачной безнадежностью кивнул.

– Я обещаю, мама.

Йозеф взял сына за руку, вновь отвел по дорожке к машине и усадил внутрь. Он успел в последний раз оглянуться в тот самый момент, когда Антония скрылась за входной дверью.

Закрыв за собой дверь, Антония поднялась по лестнице на второй этаж и вошла в детскую. Гизела спала. Антония тронула ладонью ее лобик… Девочку все еще лихорадило, но по крайней мере ей не стало хуже.

Антония долго стояла у двери Леопольда, собираясь с духом. Ей было страшно, но она понимала, что должна сделать это…

4

Выехав из Аугсбурга, они вот уже час были в пути, когда Даниэля вдруг охватило невыразимое ощущение какой-то новой утраты. Он ощупал пальцами шею и обнаружил, что золотая цепочка его матери исчезла.

– Должно быть, она сломалась, пока мы перегружали чемоданы, – сказал он чуть не плача, когда они закончили бесплодные поиски в купе поезда.

Йозеф сел и со вздохом откинулся на спинку сиденья. Ему не хотелось думать о цепочке. Ее потеря казалась ему слишком зловещим предзнаменованием.

– Мы можем попросить кондуктора позвонить на вокзал в Аугсбурге, правда, папа? Они могли бы поискать на платформе.

– Мы, безусловно, ничего подобного не сделаем, – торопливо пресек его планы Йозеф. Он подобрал оставленный кем-то экземпляр «Берлинер тагеблатт» и невидящим взглядом уставился на первую полосу. – Сиди тихо, Даниэль, и не привлекай к себе внимания.

– Там никого не было, кроме нас, – ворчал Даниэль.

Это был первый утренний поезд, и они были единственными пассажирами первого класса в Аугсбурге.

– Тем не менее, – мрачно взглянул на сына Йозеф, – нам не нужны лишние расспросы. Если кондуктор войдет в вагон, ты не должен с ним заговаривать, только отвечать, если он что-нибудь спросит.

И он вновь вскинул газету, загородившись ею как щитом.

Даниэль сидел, неподвижный и замерзший, глядя на серый утренний пейзаж, разворачивающийся за окном. Он взглянул на отцовскую лысину, блестевшую над краем газеты, и в тысячный раз пожалел, что мама не поехала с ним вместо отца.

Дождь барабанил по крыше вагона, Даниэль принялся считать дождинки на оконном стекле, но скоро сбился: их было слишком много, они расплющивались и превращались в полоски, дрожали, срывались и пропадали. Наконец он уснул, неловко свесив голову на грудь и даже во сне смутно вспоминая маленькую золотую звезду Давида, оставленную на мокрой платформе в Аугсбурге…

На станции во Фридрихсхафене их встретил высокий светловолосый мужчина.

– Я Клаус, – представился он, стискивая руку Йозефу медвежьим пожатием. – Полезайте в грузовик.

Йозеф заглянул в кузов грузовика и увидел ящики с овощами и фруктами.

– А где кузен моей жены? Я думал, он сам приедет нас встретить.

Клаус пожал плечами.

– Гретхен ждет нас дома. – Он сделал нетерпеливый жест рукой. – Прошу вас.

Они вылезли из грузовика возле белого каменного дома, окруженного аккуратно подстриженной лужайкой с живой изгородью. Парадная дверь открылась, и на пороге появилась улыбающаяся Гретхен Майер, а Клаус проворно скрылся в доме с чемоданами. Гретхен расцеловала обоих гостей, восторженно ахая и удивляясь, как Даниэль вырос и как похож на мать.

– Вы, наверно, проголодались. – Она обняла Даниэля за плечи. – Идемте в кухню.

Даниэлю новая кузина сразу понравилась. Она ураганом носилась по кухне, берясь за сотню дел сразу, но каждое доводила до конца. В мгновение ока на столе появились две глубокие тарелки горячего бульона, нарезанный щедрыми ломтями хлеб, толстые куски деревенского сыра.

Не успели они покончить с бульоном, как Гретхен повернула голову, настороженно прислушиваясь к чуть слышному вдалеке звуку двигателя.

– У нас гости, – объявила она вдруг, вскочив на ноги и принимаясь убирать со стола.

В дверях кухни появился Клаус. Гретхен с быстротой молнии увязала хлеб и сыр в салфетку.

Они последовали за Клаусом вверх по ступенькам. На площадке он открыл то, что на первый взгляд казалось стенным шкафом, потянул книзу внутреннюю деревянную полку, и открылась вторая дверь, за которой стояла садовая лестница.

– Прошу наверх.

Даниэль полез первым, его отец, пыхтя и отдуваясь, последовал за ним. Они услыхали, как Клаус закрыл за ними обе двери, затем наступила тишина.

Отец и сын огляделись. Они оказались в маленьком чердачном помещении. У левой стены стояли две походные койки, явно недавно заправленные чистыми простынями и синими одеялами. Справа располагался импровизированный умывальник с фарфоровым тазиком, эмалированным кувшином и двумя белыми полотенцами. У стены рядом с умывальником стояли их чемоданы.

– Мы тут будем жить, пока Mutti не приедет? – спросил Даниэль.

Йозеф сел на койку. Рот у него был полуоткрыт, он никак не мог отдышаться.

– Папа? – Даниэль присел рядом, взял отца за руку и крепко ее сжал. – Все хорошо, папа. Тетя Гретхен скоро придет за нами.

Прошло больше двух часов, прежде чем за ними пришли, и это был муж Гретхен, Зигмунд.

– Добро пожаловать!

Он крепко пожал руку Йозефу и Даниэлю. Рука у него была мозолистая, от него пахло яблоками и апельсинами, которыми он торговал в своей зеленной лавке.

– Зиги, слава богу! – с облегчением воскликнул Йозеф. – Почему Гретхен нас тут заперла? Это были гестаповцы?

Зигмунд покачал головой.

– Всего лишь предосторожность. Никто не должен знать, что вы здесь. – Он взъерошил волосы Даниэлю и улыбнулся. – Отличное приключение, верно? Бьюсь об заклад, тебе раньше никогда не приходилось спать в потайной комнате.

Йозеф все никак не мог успокоиться.

– Это опасно для вас – держать нас здесь? Как тут у вас вообще обстоят дела?

– У Гретхен есть семейные связи, – пояснил Зигмунд. – Это своего рода защита. Какое-то время мы еще продержимся.

К наступлению ночи Йозеф и Даниэль вполне оценили свое положение. Зигмунд и Гретхен наладили подпольную переправу через озеро из ближайшего местечка Констанс в Крейцлинген в Швейцарии с помощью друзей, одним из которых был Клаус, владевший двумя рыбачьими лодками. В лодках перевозили беженцев, главным образом евреев, лишенных выездных виз.

– Ты понимаешь, Зиги, – сказал Йозеф, – мы не уедем без Тони и Гизелы.

– Разумеется, нет, Йозеф! – Гретхен энергично кивнула. – Ты можешь оставаться здесь сколько угодно.

– Но ты не должен выходить наружу, и большую часть времени тебе придется проводить на чердаке, – напомнил Зигмунд. – И вот еще что, Йозеф. Ты должен понять, что переправы ограничены обстоятельствами. Может настать день, когда… когда тебе с мальчиком придется совершить переправу вне зависимости от того, приедут они или нет.

– Они приедут, – заявил Даниэль, бледнея и стискивая кулаки. – Дядя Карл сказал, что Гизела скоро поправится и тогда они уедут из Нюрнберга.

– Конечно, уедут! – Гретхен с упреком посмотрела на мужа. – А теперь почему бы тебе не лечь спать, Даниэль? Ты, наверное, очень устал.

Гретхен встала и взяла его за руку.

– Я помогу тебе, Даниэль. Зиги хочет поговорить с твоим папой.

Дверь за ними закрылась, и Йозеф взглянул на Зигмунда. Его лицо осунулось, он выглядел измученным.

– Могу я позвонить?

– Конечно.

Йозеф назвал оператору номер в Нюрнберге и стал ждать. Ждал он долго, а когда положил трубку, руки у него тряслись.

– Не отвечает?

Йозеф покачал головой. Говорить он не мог.

– Гретхен уже пыталась дозвониться, – пояснил Зигмунд. – Она хотела сообщить Тони, что вы добрались благополучно. – Он взял свою трубку, вырезанную из верескового корня, и раскурил ее. – Мы думали, что нет нужды тревожить тебя попусту. В конце концов, она могла просто отправиться за покупками.

– Может быть, ей пришлось отвезти Гизелу в больницу? Или Леопольда.

– Возможно, – согласился Зигмунд, попыхивая трубкой.

– Боже, – Йозеф почувствовал, как к глазам подступают слезы. – Как я мог оставить ее там одну?

Зигмунд положил руку ему на плечо. Дым поднимался из его трубки уютными завитками.

– Ты поступил правильно, Йозеф. – Он достал бутылку шнапса и налил две рюмки. – На, выпей. Тебе полегчает.

Йозеф взял рюмку.

– Она ответит завтра. – В его глазах за толстыми стеклами очков застыл страх. – Я не уеду без нее, Зиги.

– Конечно, – кивнул Зигмунд.

* * *

Ответа не было и на следующий день. Прошло еще три дня, прежде чем им позвонила Эдит Грюнбаум. Она сообщила, что Леопольд умер во сне в ту самую ночь, когда Йозеф и Даниэль покинули Нюрнберг. На следующий день пришли гестаповцы, отвели Гизелу к Эдит, а Антонию забрали в гестапо для допроса. На следующий день пришли за Карлом, ее мужем, и с тех пор Эдит о них ничего не знала.

– Я возвращаюсь, – сказал Иозеф.

– Этим ты ничего не добьешься, Йозеф. Хочешь, чтобы Даниэль и Гизела остались сиротами?

Йозеф так крепко сжимал в руках телефонную трубку, что костяшки пальцев побелели.

– Я должен вернуться. Я не могу покинуть Тони.

– Послушай меня, Йозеф, – прошипела в трубку Эдит. – Не смей возвращаться! Ты должен спасти себя ради Даниэля. – А как же моя жена и дочь? Я должен о них забыть? Ты мне это предлагаешь?

Эдит не обратила внимания на упрек.

– Послушай, – сказала она твердо. – Я подожду Антонию здесь. – Она помолчала. – Я буду ждать семь дней. Если она не вернется, я сама привезу Гизелу.

Йозефу стало стыдно.

– Эдит… Спасибо. Ты настоящий друг.

– Вы с Тони сделали бы для меня то же самое.

– Мне очень жаль Карла. – Йозеф помедлил. – Можно мне позвонить завтра?

– Нет, Йозеф, лучше я позвоню сама.

– Хорошо. Позаботься о моей малышке, Эдит.

Он услыхал слезы в ее голосе, когда она ответила:

– Я сделаю все, что смогу, Йозеф.

Когда Йозеф поднялся в комнату, освещенную только тусклым светом луны, проникавшим через слуховое окно, Даниэль заворочался на своей койке.

– Ты поговорил с мамой, папа?

– Да, Даниэль. – Йозеф судорожно сглотнул.

– Ты ей не сказал, что я потерял цепочку?

– Нет.

– А как Гизела? Она поправилась?

И опять слезы навернулись на глаза Йозефу.

– Ей немного лучше.

Наступило короткое молчание. Потом Даниэль сказал:

– Ты ведь на самом деле не смог поговорить с мамой, да, папа?

– Нет, Даниэль.

Мальчик заворочался на койке, скрипнув пружинами.

– Но мы все-таки будем их ждать, правда, папа?

Голос Йозефа прозвучал подавленно:

– Конечно, мы подождем.

Он сдерживал рыдания, пока у него хватило сил, потом повернулся к стене и зарылся лицом в подушку.

Чердак превратился в тюрьму, где семилетний мальчик и его стремительно угасающий отец жили бок о бок, оплакивая своих близких. День за днем они сидели на своих койках и смотрели в слуховое окошко. Погода менялась; они видели и дождевые облака, и снег, и грозу, и солнечный свет: его было терпеть тяжелее всего.

На Хануку [6] Гретхен принесла им серебряную менору и на каждый день праздника придумывала для Даниэля забавные маленькие подарки; на Рождество, пока они слушали церковные колокола, возвещавшие полуночную мессу по всему Фридрихсхафену, она сидела с ними на чердаке и слушала смутный и сбивчивый рассказ Даниэля о первом и единственном посещении им детского рождественского рынка в Нюрнберге.

После Нового года Гретхен стала все реже и реже появляться на чердаке. Тридцатого января Гитлер открыто провозгласил своей целью уничтожение еврейской расы в Европе; наводящие ужас названия, ранее передававшиеся из уст в уста шепотом, теперь зазвучали в полную мощь: Бухенвальд, Равенсбрюк, Дахау, Маутхаузен, Берген-Бельзен…

Зима кончилась, наступила весна, а Йозеф, упрямый как мул, все не желал трогаться с места. Он почти не разговаривал с сыном, поскольку сказать ему было нечего, и Даниэль замкнулся в себе, с тоской вспоминая мать и сестру, попавших в ловушку в Нюрнберге.

Однажды вечером в июне, когда Даниэль уже лег спать, Зигмунд вызвал Йозефа вниз, а Гретхен поднялась на чердак.

– Ты спишь? – тихо окликнула она мальчика.

– Нет. – Даниэль сел в постели.

– Мы можем поговорить? – Гретхен присела на край койки.

– Конечно, – насторожился он.

Гретхен заглянула в его встревоженное лицо, и сердце у нее гулко застучало.

– Даниэль, – осторожно начала она, – я хочу поговорить с тобой как со взрослым человеком. То, что я скажу, может показаться тебе жестоким, но поверь, я тебе друг.

Наступила короткая пауза.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – угрюмо произнес мальчик. – Ты хочешь, чтобы мы уехали без мамы и Гизелы.

– Да, это верно, Даниэль.

Он вновь откинулся на подушку.

– Моя мама умерла, тетя Гретхен?

– Нет, я так не думаю. – Гретхен говорила решительно и твердо. – Она не умерла, но я уверена, что ей еще долго не позволят последовать за тобой и твоим отцом.

– А почему мы не можем подождать, когда ей все-таки позволят?

– Потому что я боюсь, что очень скоро они могут прийти сюда и найти вас здесь, Даниэль.

Он на минуту задумался, потом спросил:

– Хочешь, чтобы я упросил папу уехать без Mutti и Гизелы?

Гретхен проглотила ком в горле.

– Я думаю, он может согласиться, если ты его попросишь.

– А ты и дядя Зиги поедете с нами? – с надеждой спросил мальчик.

Гретхен привлекла его к себе и принялась баюкать худенькое теплое ребячье тельце.

– Нет, Даниэль, Liebling, мы не можем поехать с тобой. Нам придется остаться здесь на случай, если кому-то еще понадобится наша помощь.

– Моей маме и сестре, – прошептал Даниэль ей на ухо.

Гретхен поцеловала его.

– Да, Даниэль, – сказала она.

А внизу, на кухне, Зигмунд в это время сказал Йозефу:

– Дахау.

Лицо Йозефа посерело и превратилось в восковую маску. Зигмунд впоследствии рассказал Гретхен, что ему показалось, будто он видит смерть во плоти.

– Откуда ты знаешь?

– У меня верные сведения.

– Обе?

Зигмунд молча кивнул, не в силах произнести ни слова.

Когда Йозеф рухнул на пол, правым плечом он задел один из серебряных праздничных светильников, зажженных заботливой рукой Гретхен по случаю субботы, и пламя погасло.

5

Совершив наконец переправу из Констанса в Крейцлинген в грубых джутовых мешках на дне лодки Клауса, под нестерпимо воняющими рыбой ящиками и неводами, Йозеф и Даниэль надеялись обрести свободу на той стороне озера, в чудесной зеленой стране Швейцарии. Вместо этого, когда их вытащили из мешков на швейцарском причале, их встретил наряд полицейских в мундирах.

– Нацисты? Папа! – Даниэль в ужасе прижался к Йозефу.

– Нет, малыш, – успокоил его Клаус. – Это всего лишь полиция. Считайте, что вам повезло, – обратился он к Йозефу. – Вас могли бы и отправить обратно. – Он понизил голос: – Я насчет вас договорился.

В кузове полицейского фургона Даниэль спросил одного из охранников, молодого парня с симпатичным лицом:

– Что теперь с нами будет?

Охранник добродушно улыбнулся ему:

– Проведете пару ночей в камере, пока вам не подыщут что-нибудь подходящее. Лагерь скорее всего.

– Лагерь? – ужаснулся Йозеф. – Концентрационный лагерь?

– Конечно, нет, герр Зильберштейн. Просто место, где вы с мальчиком сможете побыть, пока не подвернется что-нибудь более удобное.

Проходили месяцы. Некоторых перевели в рабочий лагерь, но Зильберштейны так и остались в пересыльном лагере, потому что Йозеф был непригоден к работе, а Даниэль слишком мал. Они привыкли к распорядку своей новой жизни, стали заводить и тут же терять друзей, так как состав интернированных постоянно менялся подобно фигурам на шахматной доске.

– Сколько мы еще здесь пробудем? – ежедневно спрашивал Даниэль у лагерного начальства.

– Пока для вас не будет найдено подобающее место, – таков был неизменный ответ.

– Если не получите въездную визу в США или в Палестину, вы никогда отсюда не выберетесь, – сказал Йозефу один француз. – Разве что война кончится, и тогда вы сможете вернуться домой. У вас ведь есть деньги, не так ли, Зильберштейн? Почему бы вам не потребовать адвоката? Он мог бы выхлопотать визу для вас и для мальчика.

– Я не хочу покидать Швейцарию, – возразил Йозеф. – Уехав отсюда, я рискую разминуться с женой и дочерью.

– Вы же говорили, что они в Дахау! Почему вы думаете, что их оттуда выпустят?

У Йозефа возник мгновенный соблазн врезать обоими кулаками по лицу француза, но тотчас же на него напал приступ кашля, а затем его охватила уже привычная апатия, и он махнул на все рукой.

Прошел год, но обитатели лагеря этого даже не заметили.

В конце августа 1942 года Даниэль подружился в лагере с двумя мальчиками постарше. Бернгард Сигал и Эрик Мазински сказали Даниэлю, что собираются сбежать и готовы взять с собой третьего.

Даниэль с любопытством взглянул на Бернгарда.

– Каков ваш план?

– Ничего ему не рассказывай, пока он не с нами, – предупредил Эрик.

– Что скажешь, Дэнни?

Даниэль перевел взгляд с одного на другого. Бернгард был похож на первого ученика в школе и нравился ему больше, чем Эрик. Глядя на него, невозможно было поверить, что он способен разрабатывать безумные планы побега.

– Я не могу уйти, – признался он с грустью. – Мне бы очень хотелось, но это невозможно.

– Я же тебе говорил – пустой номер, – сказал Эрик.

– Но почему? – спросил Бернгард, не обращая внимания на Эрика.

– Из-за отца. Бернгард кивнул.

– Я знаю, это трудно, – кивнул Бернгард. – Если мы с Эриком сбежим, наши родители смогут утешить друг друга, а твой отец остался бы совсем один.

– Но тогда ты можешь остаться здесь навсегда, – прошипел Эрик, поминутно оглядываясь, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

– Ты знаешь, Дэнни, он ведь прав. Рано или поздно тебе придется подумать о себе.

– Тут не о чем думать. – Даниэль плотно сжал губы.

– Не говори потом, что тебе не предлагали, – презрительно бросил Эрик.

– Мне очень жаль, – сказал Бернгард.

– Это не твоя вина, – пожал плечами Даниэль.

Они немного помолчали, потом Бернгард спросил:

– А твой папа пошел бы с нами?

– И не мечтай, – горько рассмеялся Даниэль. – Поначалу папа ненавидел лагерь даже больше, чем я сам, но теперь, по-моему, ему тут даже нравится. Он только и делает, что ждет, когда ему прикажут, что делать дальше.

– Должно быть, он тоскует по твоей матери.

Даниэль кивнул, слезы навернулись ему на глаза.

– Я тоже.

Бернгард схватил его за руку.

– Послушай моего совета, Дэнни. Не решай ничего прямо сейчас, не отказывайся бежать вместе с нами. – Он горько усмехнулся. – Мы еще не скоро отсюда удерем. Эрик любит напустить важности, но никаких реальных планов пока нет.

– Ничего не выйдет, – покачал головой Даниэль. – Мама заставила меня пообещать, что я буду заботиться об отце, а он ни за что бы ее не оставил, если бы не я. – Он выдавил из себя улыбку. – В общем-то тут тоже жить можно.

Зима в тот год выдалась холодная и мрачная, Йозеф то и дело простужался, его лихорадило, у него начался хронический бронхит. Как и многих других, его переводили в лазарет, когда повышалась температура, и заставляли спускаться вниз, как только она снижалась.

Однажды за ужином в феврале 1943 года Даниэль заметил, что картошка с капустой на тарелке его отца остались нетронутыми.

– Папа? Ты не ешь?

Лицо его отца казалось воспаленным. Он невидящим взглядом смотрел на тарелку с едой. Даниэль коснулся его руки. Она горела. Он пощупал лоб отца.

– Папа, у тебя опять жар. Давай уйдем отсюда.

Отец повернулся, словно впервые заметив Даниэля. Он покачал головой, его дряблые щеки затряслись.

– Только не в лазарет, – прошептал он, и его лицо сморщилось как у ребенка, собирающегося заплакать.

– Идем, папа.

Одной рукой Даниэль заботливо обхватил плечи отца, другой взял его под локоть. У Йозефа была такая высокая температура, что жар его тела обжигал Даниэля через одежду.

* * *

Йозеф был отправлен в больницу во Фрауэнфельде. Поскольку Даниэль был его единственным кровным родственником, на этот раз никто не протестовал против его еженедельных посещений, но сами визиты выходили мучительными. Сначала Йозеф, заболевший двусторонней пневмонией, находился в бреду, но и когда температуру сбили, его разум не стал яснее. Даниэль сидел на краю его постели, держал его за руку, разговаривал с ним, но вместо того, чтобы поговорить с сыном, Йозеф начал разговаривать с воображаемой Антонией.

Физически Йозеф поправился, но его умственное и душевное состояние продолжало неуклонно ухудшаться. В апреле он вернулся в лагерь и стал первым постоянным пациентом лазарета. Однажды Даниэль обратился к доктору и спросил, почему его отец не может спать внизу вместе с ним.

– Твоему отцу лучше оставаться в лазарете, – ответил доктор. – Ему нужен медицинский уход.

– Он поправится?

– Это возможно. Такие случаи бывали, – ответил врач, – но вряд ли состояние твоего отца когда-нибудь серьезно улучшится. – Он потрепал мальчика по плечу. – Мне очень жаль, Даниэль, но по крайней мере сейчас он вполне доволен жизнью.

Расставшись с доктором, Даниэль направился прямо в лазарет к отцу. Впервые за много лет он был тепло одет и сидел у окна на стуле с прямой спинкой; его редкие волосы были аккуратно зачесаны на затылок, очки с толстыми стеклами торчали на кончике носа. Даниэлю он показался очень хрупким и очень, очень старым.

– Папа, – громко окликнул его Даниэль, – тебе здесь хорошо? Ты доволен?

Он изо всех сил пытался разглядеть за толстыми стеклами очков выражение глаз отца.

– Доволен? – удивленно откликнулся Йозеф. – Конечно, я доволен. Мама скоро зайдет меня навестить. – Он улыбнулся сыну. – А ты тоже здесь живешь?

Даниэль уставился на него. Его бабушка умерла больше двадцати лет назад, а папа верит, что она скоро зайдет его повидать. Мальчик испуганно и пристально вглядывался в отца, но тут в комнату вошла медсестра и посмотрела на него с явным неодобрением. Даниэль торопливо поцеловал отца в щеку и ушел.

Общая комната на первом этаже была, как всегда, переполнена, а Даниэлю хотелось побыть одному, поэтому он вышел во двор. В воздухе ощущался мороз, вскоре пошел снег. Он сделал несколько глубоких глотков свежего холодного воздуха, вернулся внутрь и прошел в спальное помещение.

Присев на свой матрац, Даниэль уставился в пол. Физически его отец находился в лучшей форме, чем даже в Нюрнберге. И выглядел он спокойным. Но он перестал узнавать собственного сына.

Даниэль встал и подошел к постели отца. Он поднял маленькую жесткую подушку и увидел, что фотография, которую отец всегда под ней держал, лежит на месте. На фотографии его отец и мать стояли обнявшись перед своим домом на Гюнтерштрассе, а перед ними в прогулочной коляске сидел он сам, совсем еще маленький.

Он вновь пересел на свой собственный тюфяк, не отрывая глаз от фотографии. В Нюрнберге она стояла в изящной серебряной рамке на туалетном столике его матери и до сих пор сохранила нежный, еле уловимый запах ее духов. Даниэль поднес ее к носу и глубоко вдохнул. Потом он спрятал фотографию под свою собственную подушку и расплакался. Он плакал, пока не заснул, вконец измученный.

В последнюю неделю июня произошло событие, заставившее его принять решение.

Бернгард и Эрик срочно вызвали его на встречу у изгороди. Когда он пришел, вид у обоих мальчиков был мрачный.

– Что случилось? – спросил Даниэль.

– Произошло кое-что, о чем тебе следует знать, – сказал Бернгард, смущенно взглянув на Эрика, который на этот раз, видимо, не находил слов, хотя на него это было не похоже.

– В чем дело? – Даниэлю вдруг стало страшно.

– Тебя хотят отдать под опеку, Дэнни, – сказал Бернгард. – Это из-за того, что твой отец болен.

– Что это значит?

– Скорее всего речь пойдет о каком-нибудь сиротском приюте, – объяснил Бернгард.

– Там еще меньше свободы, чем здесь, – мрачно добавил Эрик. – И ты там застрянешь до восемнадцати лет. Тебя не может усыновить какая-нибудь семья, потому что твой отец жив, да и вообще, кто в наше время захочет усыновить двенадцатилетнего еврейского мальчишку?

Даниэль принялся лихорадочно обдумывать услышанное. Ему не было нужды выяснять, откуда у них такие сведения, он нутром чуял, что они говорят правду.

– Если тебя заберут и запрут в каком-нибудь вонючем приюте, – сказал Эрик, – тебе оттуда никогда не выбраться.

– Итак? – спросил Бернгард.

6

За день до побега Даниэль разрезал швы в тюфяке отца, вытащил оттуда оставшиеся рейхсмарки и бриллианты матери. Две тысячи марок он заткнул за пояс трусов, а остальные деньги и бриллианты положил в мешок и отнес его начальнику лагеря.

– Это вещи моего отца, – объяснил мальчик. – Он их прятал, но я боюсь, вдруг их кто-нибудь украдет, пока он болен?

Начальник с важным видом принял мешок.

– Ему полагалось сдать эти вещи на хранение давным-давно. – Он выписал расписку и протянул ее Даниэлю. – Все будет ему возвращено в целости и сохранности.

Даниэлю очень хотелось написать отцу письмо, но это было слишком рискованно, и он не решился.

Сам по себе побег дался им сравнительно легко. В отличие от заключенных интернированных не охраняли, ведь они не считались преступниками. Изгороди были высокими, но не было ни сигнализации, ни проволоки под током, ни поисковых прожекторов.

Они выбрались через небольшую дырку, проделанную кусачками, украденными из лагерной мастерской. Оказавшись по ту сторону изгороди, они не поленились заделать дыру, чтобы никто не поднял тревогу раньше времени.

Они оделись во все темное, каждый имел при себе фонарик, немного денег, украденную на кухне пищу и спальные мешки, втайне изготовленные Эриком.

Сами себе они казались ужасно храбрыми, пока не отошли на сотню метров от лагерной изгороди. Их поглотила темнота, полная таинственных, пугающих звуков. Тогда они взялись за руки, чтобы не было так страшно и одиноко, и пустились вперед легкой трусцой.

С самого начала Даниэль знал, что не сможет остаться с ними надолго. У Эрика был неуправляемый характер, и рано или поздно он должен был непременно попасть в беду. Вскоре выяснилось, что у Эрика задатки первоклассного вора. Даниэлю и Бернгарду претила мысль о воровстве, хотя в сложившемся положении иного выхода не было, а вот Эрик воровал прямо-таки с удовольствием. Однажды ночью на окраине Винтертура он, не говоря ни слова, вырезал дыру вокруг замка в двери небольшого универмага и вышел оттуда, нагруженный запасными батарейками для фонариков, тремя кусками мыла и сменой одежды для каждого.

Даниэль пришел в ярость.

– Нам не нужна одежда, – зашипел он на Эрика. – Ты просто паршивый вор!

Эрик остался невозмутим.

– Будь у тебя в голове хоть капля мозгов, ты бы догадался, что нас уже разыскивают. В другой одежде нас будет труднее найти. – Эрик повернулся к Бернгарду. – А ты чего молчишь? Тоже думаешь, что я просто паршивый вор?

Бернгард терпеть не мог ссор.

– Конечно, нет, Эрик. Просто я хотел бы, чтобы ты был осторожнее.

– Давайте выбираться отсюда, – прошептал Даниэль.

– Ладно, – проворчал Эрик. – Но в следующий раз я возьму наличные. Вот тогда и начнется настоящая жизнь.

На пятнадцатую ночь после побега, когда они ночевали в каком-то сарае на окраине Клотцена, небольшого селения неподалеку от Цюриха, Даниэль выбрался из своего спального мешка и разбудил Бернгарда.

– Ш-ш-ш! – прошипел он. – Я не хочу будить Эрика.

Бернгард наполовину высунулся из мешка и заморгал, когда фонарик Даниэля блеснул ему прямо в глаза.

– В чем дело?

– Я ухожу. Не буди Эрика. – Даниэль выключил фонарик и присел на соломе. – Мне очень жаль, – прошептал он, – но мне не нравится то, что он задумал. Не хочу, чтобы меня поймали и вернули обратно в лагерь.

– Ты что, спятил, Дэнни? Никто из нас не хочет обратно в лагерь! – Солома зашуршала, Бернгард попытался сесть как следует. – Оставайся, Дэнни. Мы скажем Эрику, чтобы он больше не воровал.

– Он не послушает, сам знаешь. К тому же, – тихо продолжал Даниэль, – нас уже наверняка ищут.

– И что ты будешь делать? Мне тоже противно воровать, не меньше, чем тебе, но пока я не вижу другого выхода.

Даниэль ощупал пачку денег у себя за поясом.

– Я тебе не рассказывал, но у меня есть немного наличных. – Он покраснел от стыда при мысли о собственной скрытности.

Бернгард нашел в темноте его руку и крепко ее пожал.

– Поступай как считаешь нужным, Дэнни.

– А ты не хотел бы пойти со мной?

– Я не брошу Эрика. В одиночку он пропадет. Попадет в беду, и его поймают.

Даниэль медленно поднялся на ноги. Он опять включил фонарик, но зажал лампочку рукой, чтобы заглушить свет.

– Я уйду, как только рассветет.

– Если тебя поймают, Дэнни…

– Я ничего не скажу о тебе и Эрике, – торопливо заверил его Даниэль.

– Да я не об этом, – вздохнул Бернгард. – Я хотел сказать, что даже если кого-нибудь из нас поймают, это еще не конец света.

Даниэль снова присел на корточки.

– Меня не поймают. И вас обоих тоже.

Он провел две недели в Цюрихе и его окрестностях, прячась на ночь в сараях и амбарах. Как-то раз, оказавшись на главной улице Рюшликона, пригорода, расположенного на берегу озера, он вошел в банк, держа в руке пятьсот рейхсмарок.

В банке пахло мастикой для пола, цветами, мирной жизнью. Очереди не было, и он подошел к первому же кассиру: молодой женщине в очках. Даниэль положил свои деньги на прилавок и подтолкнул к ней.

– Будьте добры, я хотел бы обменять их на швейцарские франки.

Кассирша заговорила, но ее немецкий с швейцарским акцентом оказался слишком быстрым для Даниэля. Ладони у него вспотели.

– Поменяйте, пожалуйста, – попросил он.

– Я спрашиваю, откуда у тебя столько денег? – повторила кассирша, хмурясь и поправляя очки, чтобы лучше рассмотреть банкноты.

– Разве вы не можете их поменять?

– Я думаю, тебе следует поменять их в нашем центральном представительстве в Цюрихе, но я проверю.

Она взяла банкноты и отошла от прилавка. Даниэль в панике наблюдал, как кассирша говорит с какой-то пожилой женщиной, наполовину скрытой за стеклянной перегородкой. Пожилая дама строго взглянула на Даниэля, после чего взялась за телефон.

Стараясь двигаться как можно спокойнее и медленнее, Даниэль отошел от прилавка и сделал вид, что его заинтересовали буклеты, выставленные на этажерке возле входа в банк. Сочтя, что путь к бегству свободен, в миг, когда их взгляды встретились, Даниэль повернулся и кинулся к двери.

– Твои деньги! – услыхал он чей-то крик у себя за спиной.

Но он бежал как безумный, бежал, спасая свою жизнь, и не остановился, пока не оказался за городом.

После того случая Даниэль больше не осмеливался менять деньги, и теперь уже настала его очередь добывать себе еду воровством. Он научился караулить у задних дверей ресторанов и кафе по вечерам, и, как только подворачивался случай, врывался в опустевшую кухню, быстро находил и хватал то, что легче было унести, а затем стремительно убегал, пока его не заметили.

На первых порах передвижение по городу давалось ему без труда, потому что школы закрылись на летние каникулы и на улицах было множество детей, но, когда школы вновь открылись, возраст Даниэля стал для него серьезной помехой. Цюрихские полицейские и благонамеренные дамы все чаще провожали взглядами маленького оборванца. Оставаться в городе стало небезопасно. Даниэль решил покинуть Цюрих. В нескольких километрах от города он заметил стоявший на обочине грузовик, судя по номерам направлявшийся в Люцерн. Водитель дремал, скрестив руки на руле. Задний борт грузовика был опущен, верх прикрыт брезентом. Торопливо оглядевшись по сторонам, Даниэль подбежал к грузовику, подтянулся и перебросил свое тело в кузов. Спрятаться под брезентом среди груза, оказавшегося, увы, стальными трубами, а не свежими овощами, было делом одной минуты.

На окраине Люцерна Даниэль сообразил, что ему пора вылезать. Надо покинуть грузовик до того, как водитель начнет разгрузку, иначе у него будут неприятности. Благоприятная возможность представилась скоро. Грузовик снова съехал с дороги и остановился, водитель выпрыгнул из кабины и углубился в придорожный лес по малой нужде.

Даниэль сел, быстро огляделся, убедился, что вокруг никого нет, и спрыгнул через борт. При этом он подвернул ногу, неудачно приземлившись на асфальт. Он торопливо подхватил свой спальный мешок и бросился в лес на другой стороне дороги. Когда грузовик уехал, Даниэль, хромая и хоронясь под деревьями, двинулся вперед вдоль дороги.

В этот вечер мальчик не осмелился войти в какой-нибудь городок или деревню: в случае чего ему не удалось бы быстро сбежать, к тому же он не чувствовал в себе былой ловкости для ограбления ресторана. Даниэль нашел ручей, омыл ногу и кое-как вымылся сам, а потом забрался в спальный мешок в небольшом лесу вблизи от озера. Он чувствовал себя голодным и несчастным.

Прошло еще двое суток, прежде чем нога окрепла настолько, чтобы позволить ему передвигаться с относительной скоростью, а к тому времени Даниэль совершенно ослабел от голода. Он двинулся, как ему показалось, в южном направлении, но вскоре сообразил, что ходит кругами и находится всего в нескольких километрах от того места, где спрыгнул с грузовика.

Четыре дня и ночи Даниэль ничего не ел и уже был близок к отчаянию. В прошлом и настоящем он не мог припомнить ничего хорошего, будущее представлялось ему черной дырой. Он начал с тоской вспоминать ненавистный ему капустно-картофельный лагерный рацион.

На пятый день, бесцельно бродя по полям, он нашел яблоневый сад.

7

– Вот это история…

– Ты мне не веришь?

– Конечно, верю! Такое придумать невозможно.

Андреас и Даниэль сидели, прислонившись спиной к нагретой солнцем коре двух соседних яблонь, не меньше дюжины яблочных огрызков валялись вокруг них на земле. Даниэль улыбался. Он испытывал совершенно незнакомое ему ощущение довольства, сидя на земле рядом с незнакомым мальчиком, с которым час назад дрался в грязи, а теперь рассказал ему историю своей жизни, словно закадычному другу.

– Тебе нужно поесть по-настоящему, – продолжал Андреас. – Пойдем ко мне домой, мама и бабушка о тебе позаботятся.

Даниэль заморгал, ощущение довольства мгновенно испарилось.

– Нет, – сказал он, напрягшись и приготовившись пуститься наутек.

– Почему? – удивился Андреас.

– Вряд ли они мне обрадуются, – осторожно заметил Даниэль. – Я тут чужой, они ничего обо мне не знают.

– Ну так я им расскажу! – Андреас поднялся на ноги. – Пошли.

Даниэль остался на месте.

– Нет, – сказал он. – Спасибо тебе, но я не пойду.

– Ты что, боишься? Тебе нечего бояться, честное слово. – Андреас снова присел на землю рядом с ним. – Они же хорошие люди, а не нацисты какие-нибудь!

Даниэль ничего не ответил.

– Ну брось, не дури! – Андреасу уже надоело спорить. – Куда тебе еще идти? – Раздражение в его глазах сменилось азартом. Долгое время жизнь представлялась Андреасу пресной и скучной, а теперь вдруг превратилась в настоящее приключение. – Мои родители в здешних местах важные люди, – сказал он с гордостью. – Они тебе помогут, они что-нибудь сделают… может, даже вызволят твоего папу из лагеря!

– Нет! Не говори им ничего про лагерь. – Даниэль с обезумевшим взглядом схватил его за руку. – Они отошлют меня назад, а я ни за что не вернусь! Я лучше умру!

– Если я им не скажу, как они поймут, что ты здесь делаешь? – рассудительно спросил Андреас и стал ждать ответа, но его не последовало. – Ну так ты идешь?

– Я не знаю.

– Даниэль, мой папа вечно ворчит, что его не берут в солдаты. Понимаешь, он итальянец; он приехал сюда, только чтобы жениться на маме, а если ты не родился швейцарцем, тебя в армию не возьмут. Но он ненавидит нацистов, я точно знаю, и когда он узнает твою историю, он никому не позволит отправить тебя обратно.

Еще несколько минут Даниэль сидел неподвижно, уронив голову на грудь. Андреас прав: выбора у него нет. Никакого. Рано или поздно ему придется кому-нибудь довериться.

– Ладно, – сказал он и с удивлением почувствовал, что эти слова сняли тяжесть с его души.

– Вот и хорошо, – Андреас снова встал. – Ну пошли, уже поздно, а до дому путь не близкий.

Даниэль с трудом поднялся на ноги. Все мышцы и кости в его теле ныли, лодыжка все еще болезненно пульсировала, а лицо саднило в том месте, где его ударил Андреас.

– Вид у тебя не ахти. Идти можешь?

Даниэль кивнул.

– Просто сидел долго, ноги затекли. Еще минута, и мне станет лучше.

– Мама, наверное, сразу засунет тебя в горячую ванну, – предупредил Андреас. «Может, она разрешит ему остаться с нами до конца войны, – размышлял он. – Вот будет здорово! Все равно что завести брата!»

Когда Анна, мать Андреаса, увидела во дворе своего сына, испачканного, со следами крови на одежде, тянущего за собой какого-то грязного цыгана, она в ужасе позвала мужа.

Встревоженный Роберто появился из дверей амбара.

– Анди, что случилось? – Она придирчиво осмотрела сына, успокаивая себя тем, что серьезных повреждений нет, несмотря на кровь, потом гневно уставилась на Даниэля. – Кто это такой?

Роберто взлетел на крыльцо, перешагивая через две ступеньки.

– Что происходит? Что с тобой случилось, Андреас?

Андреас вырвался из рук матери.

– Со мной все в порядке, папа, это просто грязь. – Он указал на своего недавнего противника и представил его родителям: – Это Даниэль Зильберштейн.

Даниэль не знал, что ему делать: оставаться на месте или бежать. Вот сейчас мать Андреаса скроется в доме и вызовет полицию.

Отец Андреаса, возвышавшийся надо всеми как башня, нагнулся и протянул руку:

– Роберто Алессандро. Может быть, ты нам расскажешь, что у вас стряслось?

Губы Анны гневно сжались.

– Они подрались, – изрекла она. – Ты точно уверен, что цел, Андреас?

– Да, да, Mutti. – Андреас перевел дух. – Даниэль – беженец. Из Германии. – Он умоляюще взглянул на отца. – Он еврей, и ему нужна наша помощь.

Его мать тихонько ахнула и невольно отступила на два шага.

– Андреас, – тихо сказал Роберто, – ступай в дом, иди прямо в ванную, и пусть о тебе позаботится бабушка.

– Но, папа, я должен рассказать тебе о Даниэле! – воскликнул Андреас.

– Я не сомневаюсь, что Даниэль вполне способен рассказать о себе сам, – возразил Роберто.

– Я обещал, что мы ему поможем…

– Делай, что велит отец! – прикрикнула Анна.

Андреас бросил быстрый взгляд на Даниэля и увидел, что тот очень бледен.

– Не беспокойся, Даниэль, все будет хорошо.

– Иди в дом, Андреас! Subito! [7] – прогремел его отец.

Андреас побежал в дом, а Роберто повернулся к Даниэлю:

– Ну а ты ступай в кухню.

– Только не в кухню, Роберто, – нахмурилась Анна. – Он весь зарос грязью.

Лицо Даниэля, и без того бледное, стало совершенно белым, он покачнулся и обеими руками ухватился за поручень крыльца, чтобы не упасть. Роберто подхватил его под руки и с ужасом ощутил, что они тонки, как спички.

– Ради всего святого, Анна, принеси еды. Нагрей суп, ему нужно горячее. Мальчик умирает с голоду!

– Но мы даже не знаем, кто он такой.

– Он очень голоден, это мы знаем точно.

Роберто провел Даниэля через кухню в просторную кладовую. Анна торопливо застелила стул холстиной, прежде чем Даниэль успел на него сесть.

– Оставайся здесь, мальчик, – сказала она. – Раз уж ты так голоден, можешь сначала поесть, а в порядок себя приведешь потом.

С этими словами она ушла хлопотать в кухню.

– Ты болен, Даниэль, или просто голоден? Может, вызвать доктора?

– Нет! Пожалуйста, не надо доктора! – Он вцепился в подлокотники стула. – Я здоров.

– Ну тогда подкрепись, – Роберто улыбнулся, – а потом поговорим.

– Как вы узнали, что я умираю с голоду? – спросил Даниэль. Он смертельно устал, но ему все-таки было интересно. – Я ведь ничего не сказал.

Роберто горько усмехнулся.

– Я родом из беднейших кварталов Неаполя, малыш. Я помню, что такое голод.

Анна вошла в кладовую, неся в руках три ломтя свежеиспеченного хлеба и большую кружку молока.

– Начнем с этого, – предложил Роберто. – И не торопись, ешь медленно. Никто у тебя ничего не отнимет.

Он взглянул на жену. Она смотрела на мальчика, с жадностью поглощавшего хлеб с молоком, и на ее лице была написана глубокая тревога.

8

Много лет спустя, вспоминая те роковые двадцать четыре часа, Андреас понял, что именно тогда он впервые начал осознавать, какая глубокая пропасть разделяет его родителей. Именно тогда он и сам начал отдаляться от матери.

Было девять часов вечера, когда он тайком выскользнул из своей спальни и стал подслушивать родительский спор, стоя на верхней площадке лестницы.

– Я не позволю рисковать моей семьей, – услыхал он голос матери. – Это безумие – помогать неблагодарному мальчишке! Наша страна оказала ему гостеприимство, сделала для него все возможное, а он просто отверг…

– Анна, опомнись, он же совсем еще ребенок! Я тебя не понимаю. У тебя есть возможность помочь еврейскому мальчику, а ты хочешь отослать его назад! – Роберто задыхался от гнева, Андреас даже представить себе не мог, что у отца может быть такой сердитый голос.

А вот голос матери звучал очень рассудительно.

– Я же не предлагаю отослать его в Германию, Роберто. В лагерь, здесь, в Швейцарии, где о нем будут заботиться…

– Даниэль ведь сказал, что не хочет возвращаться в лагерь. Он сказал, что лучше умереть.

– Разумеется, он говорит подобные вещи, Роберто. Он ребенок, он не знает и не может знать, что они означают. Если бы он остался в Германии, вот тогда, вероятно, он был бы уже мертв. Во многих отношениях ему повезло.

– Повезло?! – Андреас услыхал, как его отец стукнул кулаком по столу. – Неужели ты совсем ему не сочувствуешь, Анна?

– Конечно, сочувствую. Я сама мать, разве не так? Но как раз потому, что я мать, что у меня есть свой собственный сын, я обязана думать о нем в первую очередь. Сам понимаешь, держать этого мальчика здесь было бы преступлением. Я не стану ради него нарушать закон.

– Почему бы ему не остаться работать на ферме? – вновь заговорил Роберто, пытаясь урезонить жену.

– Он слишком слаб, и толку от него на ферме не будет никакого. – Анна помолчала. – И к тому же как мы можем доверять вору?

– Анна, неужели тебе жалко нескольких яблок? У него не было выбора. Ему пришлось воровать, чтобы не умереть с голоду. Если ты не позволишь ему остаться здесь, я дам ему денег и помогу найти людей, которые согласятся помочь.

– Дашь ему денег? – Анна язвительно засмеялась. – Все, что у тебя есть, Роберто, принадлежит моей семье. Ты ничего не можешь дать.

Что-то в комнате с шумом сдвинулось, послышался грохот опрокинутого стула. Андреас замер, готовый дать деру в любую минуту.

– Нацисты говорят, что евреи трусы. Ты об этом слыхал, Роберто? – горячо заговорила Анна. – Если они лгут, если они так кругом не правы, пусть мальчик это докажет! Пусть он сам постоит за себя!

Ручка двери скрипнула, и Андреас метнулся в свою комнату.

Прошло еще два часа, прежде чем все огни в доме были погашены, а его родители ушли в спальню. Вернее, отец после спора с матерью заперся у себя в кабинете и оставался там еще долго после того, как Анна пошла спать. Все это время Андреас пролежал не двигаясь в своей постели под мягким одеялом, натянутым до подбородка.

Когда большие дедовские часы в холле пробили половину двенадцатого, Андреас бесшумно поднялся на верхний этаж, где Даниэлю была выделена комната на эту ночь, и осторожно приоткрыл дверь.

– Даниэль? – прошептал он в полной тьме.

Ответа не последовало. Андреас подкрался к кровати и тихонько толкнул спящего в бок. Даниэль заворочался и застонал во сне.

– Это я, – сказал Андреас. – Тихо.

Он подошел к окну и распахнул деревянные ставни, чтобы впустить в комнату лунный свет. Даниэль сел на кровати.

– Что случилось?

– Тебе придется уйти.

Даниэль откинулся на подушку. В мутном полумраке его глаза казались темными пятнами на бледном исхудалом лице.

– Я знаю, – проговорил он безучастно. – Я и не думал, что мне разрешат остаться. – Он подвинулся ближе к стене и похлопал рукой по матрацу. – Ложись, согрейся, а то совсем замерзнешь.

Андреас покачал головой.

– Ты не понял. Уходить надо прямо сейчас.

В мгновение ока ноги Даниэля оказались на полу, его глаза загорелись подозрением.

– Они вызвали полицию?

– Конечно, нет! – Андреас положил руку ему на плечо. – Успокойся, пожалуйста. Мой папа хочет, чтобы ты остался и…

– А твоя мать, наверное, думает, что я преступник.

– Не будь таким обидчивым! – воскликнул Андреас, сам не понимая, почему реакция друга его так задевает: ведь Даниэль все угадал совершенно точно. – Суть в том, что тебе надо выбираться отсюда.

Даниэль отбросил длинные волосы со лба и встал.

– Сейчас я оденусь.

– Нет, погоди, еще не время. Ты пока ложись и попытайся заснуть, если сможешь. Но будь готов через два часа. – Он на цыпочках двинулся к двери. – К тому времени я вернусь.

– Зачем?

– Я тебе помогу, – сказал Андреас.

– Тебе же всего девять, что ты можешь сделать? Иди спать и забудь обо мне. Не беспокойся, к утру меня здесь не будет.

Андреас бросил на него взгляд, полный обиды.

– Жди здесь.

И он выскользнул из комнаты.

Даниэль вновь опустился на кровать и закрыл лицо обеими руками. Опять бежать, опять остаться в одиночестве… Страшно было даже подумать об этом. Но усталость взяла свое, он поглубже зарылся под одеяло, угрелся, ему было уже почти безразлично, вернется Андреас или нет.

Однако он вернулся полтора часа спустя, предварительно убедившись, что все в доме крепко спят. Даниэль был уже одет и стоял у окна, вглядываясь в ночную тьму. Андреас опустил на пол принесенную сумку и протянул Даниэлю охапку одежды.

– Переоденься. Знаю, я меньше тебя, но ты такой тощий, что она, наверное, подойдет.

Даниэль покачал головой.

– Я не хочу брать твою одежду.

– Ты хочешь сбежать или нет? Надо иметь приличный вид, тогда у тебя будет гораздо больше шансов. Сапоги тоже надевай. Если брюки окажутся коротки, будет незаметно. – Он открыл сумку. – Тут еды столько, что хватит на несколько дней… Вот смена одежды. А вот… я принес тебе немного денег.

Даниэль с вытаращенными глазами смотрел, как Андреас выгребает из карманов целую пригоршню мелочи и тонкую пачку банкнот.

– С чего ты решил, что я возьму у тебя деньги? – Он с подозрением покосился на наличность. – И вообще, откуда ты их взял? Это же не твои деньги?

Андреас усмехнулся.

– Я взял их из конторки экономки – это часть денег на покупки. Только не поднимай шум, это всего лишь мелочь, но тебе на первое время хватит.

– Я не хочу воровать, – тихо сказал Даниэль. – И не спорь, пожалуйста, я не могу взять деньги. Я рвал ваши яблоки, потому что у меня не было выбора, но я не вор.

Андреас торопливо и решительно сунул деньги ему в руки.

– Ты что, в тюрьму захотел? Ты же говорил, что не можешь сидеть взаперти! Неужели я все должен тебе объяснять? Ну как ты не понимаешь? К утру моя мать, возможно, сумеет убедить отца, что сдать тебя властям – это их долг. – Он скрывал свои чувства, но говорить правду было больно. – Она настроена решительно. Боюсь, она сумеет настоять на своем.

Даниэль снова подошел к окну и выглянул в темноту.

– Моя мать была сильнее, чем мой отец, Андреас. – Он помолчал. – Может, тебе стоит прислушаться к своей.

– Нет! – В голосе Андреаса прозвучала такая неистовая ярость, что он сам испугался и зажал себе рот. Потом он снова перешел на шепот: – Я знаю, что она не права. А теперь торопись, тебе надо одеться. – Он направился к двери. – Я пойду за Рольфом.

Когда они вышли из дома, луна только что скрылась за густой тучей, начал накрапывать дождь.

– Отлично, – заметил Андреас. – При свете риск был бы больше.

Он шел впереди, уверенно ориентируясь в полной темноте. Рольф следовал за ним по пятам, тихонько позванивая обрывком цепочки, свисавшей с ошейника. Это был единственный звук, раздававшийся в темноте. Даниэль шел за другом, чувствуя, как кровь пульсирует по всему телу.

Они обогнули дом сзади и проскользнули между двумя сараями. Мокрая земля, пахнущая навозом, чавкала у них под ногами. Андреас остановился и указал на темное здание в сотне метров от них.

– Вот за тем сараем стоит трактор, – объяснил он. – Единственный трактор на ходу во всем кантоне. Вот на нем мы и поедем.

– Что? Мы не можем…

– Я умею водить трактор, – с гордостью заявил Андреас. – Я бы взял машину отца, но она стоит слишком близко от дома, кто-нибудь может услышать.

Даниэль последовал за Андреасом к задней стене сарая, где стоял трактор. Андреас вытащил из кармана куртки маленький фонарик и осветил трактор.

– Ну разве не красавец? – спросил он с гордостью. – Будем надеяться, что он заведется.

Он залез на водительское место, взял у Даниэля сумку и помог ему забраться на сиденье. У Даниэля тряслись плечи.

– Замерз?

Даниэль улыбнулся.

– Просто боюсь.

Андреас расстегнул куртку и вытащил несколько сложенных листов бумаги.

– Чуть не забыл. – Он посветил на них фонариком. – Это фирменная бумага со штампом нашей компании. Видишь: Пфиштер—Алессандро. Мало ли что, вдруг пригодятся? – Андреас усмехнулся, будто снова вызывая Даниэля на спор. – Я их вытащил из отцовского стола. Он бы не стал возражать.

Даниэль взял бумагу, откинул назад голову и улыбнулся в темноту.

– Есть на этом свете хоть что-нибудь, чего ты не предусмотрел?

Андреас застегнул «молнию» на куртке и наклонился вперед. Через секунду мотор трактора заработал, и они покатили вперед. Звук работающего двигателя показался Даниэлю громоподобным, как рычание сотни львов.

Было почти четыре часа утра, когда Андреас остановил трактор на окраине Эмменбрюкке: достаточно далеко от фермы, чтобы Даниэль смог без помех продолжить свое путешествие в одиночестве. Он с грустью взглянул на Даниэля.

– Жаль, что ты не смог остаться.

Даниэль поднял с пола сумку и неуклюже сполз с сиденья в придорожную грязь.

– Смотри, будь осторожен по дороге домой, – сказал он и погладил Рольфа. – Береги своего хозяина.

Андреас перегнулся через борт и коснулся ранки под левым глазом у Даниэля.

– Очень больно? – спросил он. – Наверное, шрам останется.

Даниэль заставил себя сдержать неизвестно откуда взявшиеся слезы.

– Надеюсь, что останется, Андреас Алессандро. Это был первый подарок, полученный от тебя. – Он отошел от трактора. – Скажи маме и папе, что это я украл еду и деньги. Не хочу, чтобы они тебя еще и за это ругали.

Он повернулся, не говоря больше ни слова, и скрылся в темноте.

Весь дом был на ногах, когда Андреас вернулся домой в шесть утра, все окна светились огнями, и даже на крыльце горела лампочка, несмотря на строгие правила светомаскировки. Когда Андреас открыл входную дверь и переступил через порог, ему сразу бросились в глаза испуганные лица матери и бабушки. В халатах поверх ночных рубашек, они жались друг к дружке, сидя рядом у телефона.

Увидев сына, Анна взвилась с места и бросилась к сыну.

– Анди! – Она обнимала его так крепко, что ему стало больно. – Мы думали, ты сбежал из дому! Мы думали…

Его отец и дед спустились по лестнице. Отец был полностью одет. Андреас отстранился от матери.

– Прости, папа.

– Что случилось, Андреас? – Роберто не отрываясь смотрел на сына.

– Это все тот скверный мальчишка, да? – яростно набросилась на него мать. – Это он заставил тебя с ним поехать?

– Нет, – решительно ответил Андреас. – Это была моя идея. Он был против.

– Но зачем? – воскликнула Анна, все еще находившаяся в истерическом состоянии. – И где ты пропадал все это время? Уже седьмой час!

– Я слышал ваш разговор вчера вечером и решил, что Даниэлю лучше уйти подальше отсюда. – Андреас вскинул голову и посмотрел на родителей с вызовом. – Я его увел. Далеко увел. Вам его никогда не найти. – Андреас взглянул на телефон. – Вы кому-то звонили? Вы не звонили в полицию?

– Я бы непременно позвонила, но твой отец мне не дал, – ответила Анна, чувствуя, как улегшийся страх уступает место гневу. – Он обзвонил соседей, попросил сообщить, если ты где-то появишься. Люди целыми днями работают, и будить их среди ночи…

– Мы должны сказать им, что он вернулся.

Андреас решил выложить всю правду, невзирая на последствия.

– Я взял немного еды для Даниэля, папа. Думаю, ты должен знать… – Он помолчал, готовясь к самому страшному признанию. – И немного денег…

– Ушам своим не верю! – в ужасе вскричала мать. – Ты стал вором ради этого мальчишки?

– Я не крал. – Андреас до сих пор был так зол на нее, что даже не мог посмотреть ей в лицо. – Я одолжил из денег на хозяйственные нужды.

– Одолжил? – тихо переспросил Роберто. – И как ты собираешься их возвращать?

– Из своих карманных денег.

Андреас перевел взгляд с отца на мать и на дедушку с бабушкой, стоявших рядом чуть поодаль. Их лица были непроницаемы. Мальчик почувствовал, как на него наваливается усталость. Ноги заныли, потом спина, голову словно заволокло туманом. Свет в холле показался Андреасу слишком ярким, он резал глаза.

– Тебе лучше пойти наверх, Андреас, и лечь в постель, – сказала Анна. Вид у нее был какой-то странный – печальный и подавленный.

– Разве ты не хочешь, чтобы я сначала вымылся? – удивился Андреас.

– Вымой лицо и руки и ступай в постель.

В голосе у нее слышалась грустная нотка, как будто она что-то безвозвратно потеряла. Андреас и рад был бы ее пожалеть, – ведь он так сильно ее напугал! – но впервые в жизни ему было все равно. Если бы только он не подслушал их разговор вчера вечером… но тогда Даниэля отправили бы обратно в лагерь.

Андреас поднялся наверх, отец последовал за ним. У себя в спальне мальчик молча снял куртку, свитер и брюки, сложил их на стуле с не свойственной ему аккуратностью. Простыни на постели остались смятыми с ночи.

– Ну? – спросил отец, пока сын умывался над тазом. – Разве тебе не стыдно?

Андреас вытерся полотенцем и посмотрел на отца. Ему хотелось плакать, и он изо всех сил старался удержаться.

– Нет, папа.

Роберто нахмурился, на переносице появились вертикальные морщинки. Андреас сообразил, что никогда раньше ему не приходилось видеть отца таким озабоченным.

– Ты всех нас страшно напугал, ты это понимаешь? Твои бабушка и дедушка уже старенькие. Им нельзя так волноваться.

– Мне жаль, что я их напугал. И тебя, папа. Но я не стыжусь того, что помог Даниэлю. – Он помолчал. – Надеюсь, они никогда его не поймают.

– Ложись в постель.

Отец подоткнул одеяло со всех сторон, разгладил складки своими большими сильными руками и присел на край кровати.

– Сколько же ты вчера успел услышать?

– Достаточно.

– Думаю, нет нужды говорить тебе, что ты не должен был подслушивать? – Он помолчал. – Ты очень сердит на маму?

Андреас кивнул, не доверяя своему голосу.

– Не надо на нее сердиться. – Лицо отца было грустным, голос, когда он заговорил, зазвучал приглушенно и устало. – Она очень переживает за нас, за семью. Вот почему она…

– Но она бы позволила им забрать Даниэля в это ужасное место! – Долго сдерживаемые слезы наконец навернулись ему на глаза.

– Понимаешь, Анди, для него это было бы не самое худшее. По крайней мере там он был в безопасности.

– Но он этот лагерь терпеть не мог! Он был там несчастен, папа!

– Что ж, теперь он далеко оттуда.

Он вытянул руки, и Андреас бросился ему на шею. Объятия отца – теплые, крепкие и надежные – успокоили и согрели его. Он почувствовал, как напряжение начало уходить из его тела.

– Не надо сердиться на маму, Анди.

Прижимаясь к отцу, Андреас прошептал ему на ухо:

– Но она обидела тебя, папа.

– Это была просто ссора между взрослыми. Иногда мы говорим то, чего на самом деле не думаем. – Он отстранил от себя сына и строго посмотрел на него. – Вот почему тебе ни в коем случае нельзя было подслушивать. Надо было спуститься вниз и сказать нам, что ты не спишь. Тогда мы могли бы все обговорить вместе.

Андреас всхлипнул и вытер глаза кулаком.

– Но мама все равно отослала бы Даниэля в лагерь.

– Может, да, – задумчиво признал отец, – а может, и нет. – Он поцеловал сына в макушку. – Постарайся уснуть. А когда проснешься, я хочу, чтобы ты хорошенько подумал о своей матери. У нее были причины так поступить.

– Ладно, – буркнул Андреас, откинувшись на подушку.

Роберто встал и направился к двери.

– Папа! – остановил его Андреас, пока сон не сморил его окончательно. – Проверь, пожалуйста, чтобы с Рольфом все было в порядке.

– Конечно, – улыбнулся Роберто. – Спокойной ночи, Анди.

– Спокойной ночи, папа.

9

В течение трех суток после того, как Андреас высадил его у дороги на Эмменбрюкке, Даниэль передвигался в дневное время, а по ночам спал в сараях или в стогах сена, стараясь как можно экономнее расходовать припасенную для него Андреасом еду. Лодыжка все еще болела, новая одежда выглядела прилично, но была тесна; он страшно боялся, что кто-нибудь украдет деньги, прожигавшие ему карман.

На четвертый день Даниэль спрятался неподалеку от придорожного кафе, где обычно останавливались перекусить водители-дальнобойщики, и стал ждать благоприятного случая. Он представился наконец в виде большущего грузовика, везущего электрооборудование в Берн, столицу страны. Все это Даниэль выяснил для себя, пока шофер, разговорившийся с каким-то коллегой, заходил в ресторан. Мальчик выждал, пока за ними закрылась дверь, потом подбежал к грузовику, забрался в кузов и приготовился к новому долгому ожиданию.

В Берне он направился прямо к железнодорожному вокзалу и, прячась в товарных вагонах, добрался в Лозанну.

На вокзале в Лозанне он купил в аптеке ножницы, шампунь и мыло, после чего провел около часа в мужской уборной: вымыл голову, подстригся и причесался. Покончив с туалетом, Даниэль взглянул на себя в зеркало впервые после побега. На него смотрел незнакомец. Выбравшись из лагеря, он все еще выглядел как двенадцатилетний ребенок: щуплый, испуганный и слишком юный, чтобы выходить на улицу без мамы. С того дня прошло чуть больше месяца, но он сильно вытянулся, выглядел скорее сухопарым, а не тщедушным, настороженным, а не испуганным, а главное – повзрослевшим.

Покинув вокзал, Даниэль свернул налево и попал на широкую площадь с прекрасной старинной церковью посредине. Он был ошеломлен, но не встревожен: перед ним открывалось новое начало. Не надо больше бежать, прятаться, воровать по мелочи. Благодаря Андреасу Алессандро у него появился шанс, и этот шанс Даниэль не намерен был упускать ни за что на свете. В этот вечер он мог себе позволить заплатить за ночлег. Завтра надо будет разработать новый план действий. Он был свободным человеком.

Даниэль нашел себе место для ночлега на авеню де Милан, где в довольно обшарпанном доме сдавались комнаты.

Консьержка оказалась женщиной лет пятидесяти с небольшим. Судя по всему, Даниэль произвел на нее благоприятное впечатление. Она поинтересовалась, откуда он родом.

– Цюрих, – отрывисто ответил он, отпивая кофе из огромной кружки и намазывая джем на один из поданных ею чудесных слоеных рогаликов.

– Et vos parents? [8]

– En route [9], – сказал он, надеясь, что она этим удовлетворится. Немного подумав, он осторожно спросил ее по-немецки: – Нет ли у вас пишущей машинки, мадам? – и показал жестами, как заправляют бумагу и нажимают на клавиши.

Она кивнула.

Письмо, напечатанное им на одном из листов фирменной бумаги фирмы Пфиштер—Алессандро, гласило, что Даниэль Зильберштейн, шестнадцати лет, является, несмотря на молодость, сильным, прилежным и честным работником. Размашистую, с замысловатым росчерком подпись совершенно невозможно было разобрать.

«Мое последнее преступление», – подумал Даниэль.

Вооружившись местной газетой, словарем и картой города, он с трудом продирался сквозь частокол объявлений, сбитый с толку обилием вакансий. Правда, в Лозанне для него ничего подходящего не нашлось, но в городе Веве, в ресторане «Леман» требовался помощник на кухню.

Даниэль посмотрел на карту. Веве находился к востоку от Лозанны, на берегу Женевского озера. Туда можно было добраться на автобусе.

* * *

Ресторан «Леман» оказался скромным заведением с побеленными стенами, синими деревянными ставнями и наличниками. Когда Даниэль отыскал его, было уже два часа пополудни. Некоторым запоздалым посетителям еще подавали ленч. День стоял теплый и солнечный, поэтому многие расположились в саду. Единственный официант был вынужден разрываться между садом и залом.

– Что вам нужно? – недовольно спросил он у Даниэля.

Даниэль протянул газету и указал на объявление.

– Вам нужен хозяин, месье Брессон, – сказал официант и дернул подбородком в сторону дома.

Даниэль вошел внутрь. Там было прохладно и полутемно. Стены были чисто выбелены, единственным украшением служила коллекция пустых винных бутылок, связанных зеленым шпагатом и подвешенных над баром.

За стойкой бара стоял высокий коренастый мужчина в фартуке в голубую и белую полоску.

– Месье Брессон? – обратился к нему Даниэль.

Мужчина обернулся. Он оказался толстым, его фартук был весь в пятнах, три подбородка затряслись, когда он улыбнулся.

– Это я.

Даниэль показал ему объявление и ткнул в себя пальцем.

– Vous ne parlez pas francais? [10] – Бресссон поджал губы.

Даниэль покачал головой.

– Я учусь, – сказал он, вытащив словарь из сумки.

Брессон пожал плечами, потом улыбнулся.

– Eh bien [11]. По крайней мере ты стараешься. – По-немецки он говорил запинаясь, но вполне сносно. – Брессон развязал фартук и бросил его на стойку бара. – Идем. Я покажу тебе кухню.

Даниэль пошел за ним. Кухня была не то чтобы грязной, но и назвать ее чистой тоже было нельзя.

– Мне нужен мальчишка, чтобы поддерживать чистоту в кухне, убирать в ресторане и помогать моему шеф-повару. Сил-то у тебя хватит? – с сомнением спросил Брессон.

Даниэль достал из сумки рекомендательное письмо и протянул его Брессону.

– Рекомендация? – спросил Брессон с насмешкой, но все-таки стал читать. – Нет опыта работы в ресторанах?

– Нет, месье. Но мне нравится еда.

Брессон расхохотался. Что-то в этом мальчике его смущало, но даже вопреки своим сомнениям он почувствовал к нему симпатию.

– Плата невелика, – предупредил Брессон. – Жилье у тебя есть?

– Пока нет, месье.

Брессон вновь пожал плечами.

– Можешь остановиться здесь, если хочешь. Наверху над рестораном есть комната. Платить за нее не нужно.

Даниэль попытался скрыть свое радостное возбуждение.

– Мне бы это очень подошло, месье.

Брессон бросил взгляд на рекомендательное письмо.

– Тебе шестнадцать?

Он был уверен, что мальчику не больше четырнадцати.

– Oui, Monsieur.

Брессон задумался. Еврейский мальчик, практически совсем еще ребенок, один-одинешенек. И родом наверняка из Германии, а не из Швейцарии… Что ж, беженцы теперь повсюду. Правительство запрещало частным лицам оказывать им помощь, но ведь доказательств у него нет, не так ли? К тому же он нуждался в дополнительной паре рук не меньше, чем этот мальчуган нуждался в еде, работе и крыше над головой.

– Документы у тебя есть?

Сердце Даниэля упало, как камень в глубокий колодец.

– Нет, месье.

Взгляд Брессона сверлил его насквозь.

– У тебя неприятности с полицией?

– Нет, месье. – На этот раз ответ прозвучал с железной твердостью.

Лицо Даниэля вытянулось от напряжения, на бледной коже особенно заметно проступила свежая ранка под левым глазом.

– Ну что ж, – наконец сказал Брессон, – давай попробуем. Испытательный срок – месяц, а там видно будет. Трудись прилежно, будь честен, и мы поладим. – Он выждал. – Что скажешь?

– Я скажу: «Спасибо». – Его взгляд светился благодарностью. – Я буду очень усердно трудиться, месье. Даю вам слово.

– Договорились. – Брессон удовлетворенно кивнул.

10

– Два дежурных блюда, одно с горошком вместо жареной картошки на гарнир. И поживее!

– Один овощной суп, один салат, один паштет и одна уха! И хозяин говорит, чтоб все было по высшему классу – они его старые друзья!

– Даниэль! Куда делся мой заказ на мороженое ассорти?

Даниэль вертелся как белка в колесе, смешивал ингредиенты, взбивал крем, резал, шинковал, хлопал дверью холодильника и зажигал газ в десятый раз за вечер.

– Merde! [12] – выругался он. – Я вам что – осьминог? У меня всего две руки!

– Все в порядке, Даниэль? – Мишель Брессон появился в дверях кухни. – Помощь не нужна?

Даниэль на бегу улыбнулся хозяину.

– Да нет, я сам справлюсь, – крикнул он. – Все в порядке!

– Молодчина! – расплылся в улыбке Брессон. – Позже подашь коньяк.

– Если не свалюсь с ног! – Даниэль зачерпнул ложкой из томящейся на медленном огне кастрюли с ухой и снял пробу.

Вот уже полтора года он работал в ресторане. Первые шесть месяцев мыл посуду, чистил картошку, скреб полы и туалеты, таскал и сжигал мусор. Мишель Брессон был доволен: никогда его кухня и обеденный зал не выглядели так опрятно. В ответ он проявлял заботу о Даниэле, регулярно прибавлял ему жалованье, следил, чтобы остальные служащие не злоупотребляли его молодостью и слабым знанием французского. Даниэль наслаждался жизнью: он был свободен, а за это не жалко было исполнять любую, даже самую грязную работу!

В марте 1944 года заболел второй повар, и Даниэль был переведен в помощники шефа. Он был на седьмом небе. Из-за военного времени ощущалась заметная нехватка продуктов, многие из них выдавались по карточкам, но это лишь развивало в нем выдумку и изобретательность. Шеф-повар Феликс Галль из Женевы, десять лет работавший на Брессона, был когда-то отличным мастером своего дела, но в последнее время начал сдавать. Он догадывался, что мальчику есть что скрывать. Тем лучше, мальчишка будет выполнять за него его работу, а жаловаться не посмеет.

Когда Даниэль догадался, что Галль ворует продукты и спиртное, ему стало не по себе. Если обнаружится нехватка, подозрение в первую очередь падет на него, а не на Галля. В то же время он не мог наябедничать хозяину на шеф-повара: Брессон был не из тех, кто жалует доносчиков. Тайник Галля у задней стены складского помещения, заваленный горой пустых картонных ящиков, он обнаружил случайно, пока искал чистую коробку. Даниэль оглядел батарею винных бутылок, окорока, бруски масла, и в груди у него вспыхнул гнев.

В тот день, когда обеденная лихорадка спала, Даниэль застал Галля в кладовой в тот самый момент, когда тот прятал в тайник свою новую добычу: первосортную баранью лопатку.

– Зачем вы это делаете? – крикнул Даниэль зазвеневшим от возмущения голосом.

Галль в испуге выронил мясо, но быстро взял себя в руки и смерил мальчика прищуренным взглядом.

– А ты зачем суешь свой длинный нос в чужие дела, Зильберштейн?

Даниэль стиснул кулаки. Он не любил и не хотел драться, но сейчас у него чесались руки.

– Ваш тайник я обнаружил случайно.

– И что ты намерен предпринять по этому поводу? – холодно осведомился Галль.

– Ничего, – ответил Даниэль. – Если вы вернете все, что украли, и дадите слово, что это больше не повторится.

– А сам-то ты чист, Зильберштейн? – ухмыльнулся он. – Какого черта богатенький еврейчик прячется в этой грязной дыре? Подлая жидовская свинья!

Даниэль ударил его. Удар пришелся по носу и был так силен, что мальчик ощутил болезненную отдачу в плече. Галль со стоном рухнул на пол, из носа брызнула кровь.

– Встань.

Даниэль повернулся волчком. Мишель Брессон стоял в дверях с ножом в руке.

Галль застонал и утер кровь с лица.

– Он напал на меня, Мишель! – закричал повар. – Я застал его за кражей продуктов, а он набросился на меня как зверь.

– Встань, – повторил Брессон, – собери свои вещи и убирайся.

– Ты что, Мишель? – воскликнул Галль, с трудом поднимаясь с пола. – Этот мальчишка, этот чужак… – он запнулся в поисках нужного слова, старательно изображая негодование, – …этот змееныш! Он тебя обкрадывает, пытается меня убить, а ты меня прогоняешь? Это неслыханно!

– Ты прав, Феликс, это неслыханно, – голос Брессона звучал по-прежнему бесстрастно и холодно; лишь багровая краска, заливавшая шею и лицо, выдавала его чувства, – что после стольких лет ты так мне платишь за мою доброту.

– Мишель, ты сошел с ума!

– Замолчи, меня уже тошнит от твоего вранья! – рявкнул Брессон. – С каких пор ты начал воровать? Как давно это тянется? – Он взмахнул зажатым в руке ножом. – Отвечай!

Напускная храбрость Галля испарилась. Он прошаркал к столу и тяжело опустился на стул.

– Всего несколько последних месяцев, Мишель, клянусь тебе! – Его глаза наполнились слезами. – Дай мне еще шанс, и ты не пожалеешь…

– Я не дал бы тебе другого шанса, даже если бы ты встал на карачки и прополз отсюда до самого Цюриха.

– Ты не можешь так со мной поступить! – Лицо Галля исказилось от возмущения.

– Не могу? – Брессон решительным шагом подошел к нему, схватил за шиворот и рывком поднял на ноги. – А ну-ка вон отсюда!

Галль вырвался из захвата и с лютой злобой повернулся к ним обоим.

– Маленький жиденок и большой жирный жидолюб! Эй, а может, так оно и есть? Вы с ним любовнички? Может, он залезает к тебе в койку по ночам, а, Мишель?

Взбешенный Брессон испустил вопль и бросился на Галля. Нож вылетел из его руки и со звоном упал на пол, его пальцы сомкнулись на горле повара. На миг Даниэль ошеломленно застыл, потом кинулся разнимать дерущихся мужчин, отчаянно стараясь разомкнуть железную хватку Брессона.

– Остановитесь! Вы его убьете!

Крякнув от отвращения, Брессон выпустил Галля. Повар бросился к дверям. На пороге он обернулся. Глаза вылезали у него из орбит, он задыхался.

– Ты ненормальный, Брессон! Тебя надо бы запереть и держать под замком!

Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что звякнули бутылки на стеллажах кладовой.

Даниэль взглянул на хозяина. Капли пота выступили у него на лбу, он все никак не мог отдышаться и оправиться от гнева.

– Присядьте, – предложил Даниэль, мягко, но настойчиво усадив Брессона на стул. Он бегом покинул комнату и вернулся с рюмкой коньяка. – Вот, выпейте.

– Я в порядке, Даниэль. – Брессон покачал головой. – Обо мне не беспокойся. – Он все-таки отпил немного коньяка и хмуро улыбнулся. – Похоже, тебя ждет продвижение по службе, Даниэль. Чуть раньше, чем ожидалось, но я об этом не жалею. Иди переоденься, а потом возвращайся сюда, отметим это событие.

Был март 1945 года. Даниэль Зильберштейн стал хозяином на кухне ресторана «Леман». Он управлялся с этим делом в одиночку после отъезда Галля и был вполне доволен. Получив жалованье шеф-повара за вторую неделю, он купил себе радиоприемник. Мировая служба новостей Би-би-си расширила его горизонты, открыла для него целый мир. Новости, музыка, английские пьесы… Он жадно слушал, не расставаясь с английским словарем.

Даниэль обнаружил книжный магазинчик вблизи от местных колледжей на улице Симплон и начал покупать английские книги. Сам он тоже начал писать, заполняя целые тетради рецептами собственного сочинения.

И еще он вспоминал. Вспоминал Бернгарда Сигала и Эрика Мазински. Где они, что с ними стало? Свободны ли они так же, как и он? Он вспоминал Андреаса Алессандро. Суждено ли им снова встретиться? И еще он вспоминал отца. Жив ли он? Умер? Знает ли, что сын покинул его?

Он не вспоминал о матери и сестре, не думал о Дахау. Он не мог об этом думать, ему было слишком тяжело.

11

– К сожалению, на следующей неделе в Веве приезжает моя племянница, Даниэль.

Даниэль оторвался от составления меню и поднял взгляд на Брессона.

– Вы не любите вашу племянницу, Мишель?

– Нет. – Брессон сложил письмо и спрятал его обратно в конверт.

– Тогда почему она приезжает?

– Потому что моя невестка – дражайшая мамаша Натали – решила устроить своей дочурке приятную перемену обстановки.

– Сколько ей лет?

– Семнадцать.

Даниэль вернулся к меню.

– Знаю, это прозвучит странно из уст родного дяди… – Брессон тяжело вздохнул. – Держись от нее подальше, пока она здесь, Даниэль.

Даниэль посмотрел на него с любопытством, потом пожал плечами.

– Как скажете, – улыбнулся он. – Вы здесь хозяин.

Не заметить Натали Брессон было невозможно. Наполовину девочка, наполовину женщина, она напоминала живущую при кухне хитрую кошку, из тех, что прячутся по углам и норовят потереться о ваши ноги в тот самый момент, когда вы меньше всего этого ожидаете, как будто знают, что, если вы уроните блюдо, которое несете в руках, им может достаться лишний лакомый кусочек. У Натали были светло-карие, томные, как у серны, глаза, подчеркнутые накрашенными ресницами. Ее алые губки, красиво открывающиеся в улыбке или просто в разговоре, обнажали мелкие, безупречно правильные белые зубки. Каштановые волосы до плеч, завитые парижским парикмахером, лежали мягкими волнами. Груди еще не вполне сформировались к семнадцати годам, но уже заметно округлились. Кожа у нее была гладкая и белая. Она внесла в тихий и уютный ресторанчик «Леман» дух столичного города.

Поначалу Даниэль знал ее только по заказам из обеденного зала, поступавшим в кухню: escargot, filet mignon, salade Nicoise [13] с двойной порцией анчоусов, никакого десерта, только сыр, никакого вина, только минеральная вода. Даниэль наблюдал, как по-разному она сидит за столом: сначала с Мишелем, скромная, словно школьница, а потом одна – утонченная, светская, опираясь подбородком на ладонь и держа в другой руке дымящуюся сигарету.

Однажды, когда он наблюдал за ней, она перехватила его взгляд через застекленную дверь и посмотрела с таким холодным презрением, что он с горящими от стыда щеками пригнул голову как под обстрелом и целый вечер после этого не подходил к дверям. Она ужасная задавака, решил Даниэль. Мишель был прав, когда предупреждал, что от нее нужно держаться подальше.

Вызов поступил на третий день ее пребывания.

– Даниэль, моя племянница настаивает на том, чтобы лично поблагодарить тебя за превосходный обед, – сказал Брессон, заглянув в дверь кухни.

– Две минуты, – ответил Даниэль. – Позвольте мне закончить вот с этим.

Он нашинковал лук, высыпал его в кастрюлю, уменьшил огонь и сунул руки под холодную воду.

– Если Магомет не идет к горе…

Он обернулся и увидел в дверях Натали. Она стояла, положив одну руку на косяк, а другой – вызывающе упираясь в бедро.

– Извините, мадемуазель. – Даниэль вытер руки полотенцем. – Нужно было кое-что закончить. – Он протянул ей руку, и она кратко пожала ее, тотчас же отдернув свои теплые пальчики от его ледяного прикосновения. – Извините, – повторил Даниэль. – Пришлось вымыть холодной водой, чтобы отбить запах лука.

Она поднесла пальцы к носу, слегка принюхалась и состроила гримаску, а затем осторожно опустила руку, явно стараясь не прикасаться к юбке.

Даниэль стоял столбом, не зная, чего от него ждут. Она была ниже его: за последние два года он очень сильно вырос. Вокруг нее витал удивительно приятный запах. Даниэлю хотелось закрыть глаза и вдыхать, наслаждаться, забыв обо всем. Он вдруг почувствовал, что его взгляд словно магнитом притягивается к ее лицу, к ее телу, к скрытым под белой блузкой округлостям. Ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не глазеть.

– Я хотела сделать вам комплимент, – сказала она. – Вы отлично приготовили беарнский соус.

– Вы очень любезны.

– В Париже, разумеется, мне приходилось пробовать и получше, – продолжала Натали, – но мне хотелось лично выразить вам мою признательность.

С этими словами она что-то вложила ему в руку. Даниэль взглянул себе на ладонь и увидел три монеты.

– Об этом не может быть и речи, мадемуазель. – Он решительно вернул ей монеты. – Мне достаточно вашей благодарности.

Натали пожала плечами.

– Можете подавать кофе, – бросила она надменно.

– Его подаст официант, – холодно ответил Даниэль, но когда дверь за ней закрылась, сердце у него упало. Он ее обидел, и теперь Мишель будет на него сердиться.

На кухне появился Брессон.

– Когда сваришь кофе, присоединяйся к нам.

– Но… – удивленно вскинул голову Даниэль.

– Моя племянница хочет, чтобы ты присоединился к нам, так что не спорь, будь умницей, – Брессон улыбнулся и исчез за дверью.

Официант Жак вошел в кухню, на ходу снимая фартук.

– Я пошел, – объявил он. – Хозяин говорит, что ты сам подашь кофе.

– Ладно, Жак. Увидимся вечером.

– Красивая девчонка. – Жак ухмыльнулся. – Ты не находишь?

Даниэль покраснел и суетливо занялся варкой кофе. Он разлил его в три кофейные чашечки, поставил на поднос вместе со сливками и сахаром и в последний момент спохватился, что не снял фартук. Если он собирается пить кофе с хозяином и его племянницей, он должен быть с ними на равных, а не выглядеть как поваренок.

– Вот и Даниэль, – просиял Брессон. – Присядь, дай ногам отдохнуть.

– Мадемуазель, – опускаясь на стул, Даниэль вежливо кивнул Натали. – Сливки и сахар?

– Я сам за ней поухаживаю, – перехватил инициативу Брессон. – А ты отдыхай.

– Хорошо идут дела, дядя? – спросила Натали.

– Неплохо, – осторожно заметил Брессон. – Во многом благодаря Даниэлю. Он изменил нашу репутацию: в Веве теперь ценят качество.

– Как и повсюду во Франции, – заметила Натали. Она с интересом изучала Даниэля. – Значит, он – нечто большее, чем обычный служащий, дядя?

– Конечно, нет! – запротестовал Даниэль, вспыхнув от смущения.

На стойке бара зазвонил телефон, и Брессон пошел отвечать.

– Прошу прощения насчет денег, – торопливо проговорила Натали. Она послала ему обворожительную улыбку. – Давай забудем об этом и все начнем сначала. – Ее глаза были кроткими, как у серны. – Ну пожалуйста?

– Конечно. – Совершенно обезоруженный, Даниэль опять покраснел.

Наступило молчание.

– Ты все время на работе? – спросила Натали.

– Конечно, нет!

– И чем же ты занимаешься в свободное время?

– Работаю.

– В свободное время? – Она заливисто рассмеялась. – Над чем же ты работаешь?

– Изучаю языки. Изобретаю новые рецепты и записываю их.

– Очень умно, – сухо усмехнулась Натали. – А ты никогда не слыхал, что от работы кони дохнут?

Даниэль сглотнул. Она заигрывала с ним, и он сам не знал, нравится ему это или нет.

– Слыхал, – ответил Даниэль.

– Ну что ж, в таком случае почему бы тебе не провести немного свободного времени со мной?

Брессон закончил разговор по телефону и снова сел между ними. Натали улыбнулась дяде:

– Мне кажется, ты слишком сильно эксплуатируешь Даниэля.

– Даниэль действительно много работает, – кивнул Мишель, – но, мне кажется, он получает от этого удовольствие.

– Я всего лишь хотела сказать, что он мог бы показать мне окрестности, но он говорит, что слишком занят.

– Ничего подобного я не говорил. – Даниэль взглядом молил Брессона прекратить этот разговор.

– Ну ты именно на это намекал. – Она наклонилась поближе к Брессону и взяла его за руку. – Ты ведь отпустишь его ненадолго, правда, дядя?

Брессон отодвинул свою руку.

– Пусть Даниэль сам решает, это его дело.

В течение следующей недели Даниэль старался не попадаться на глаза Натали, но ее постоянное присутствие в ресторане давило на него. Она порхала вокруг него как мотылек: то подлетала поближе, чтобы пофлиртовать, то взмывала ввысь и становилась недосягаемой. Даниэль никак не мог решить, льстит ему такое внимание или раздражает.

В понедельник у него был выходной: ресторан не работал. В свой выходной Даниэль, если он не был занят сочинением рецептов, чтением или посещением книжного магазина на улице Симплон, позволял себе роскошь включить радио и предаться мечтам и воспоминаниям. Он проснулся поздно, принял душ, убедился, что день стоит прекрасный, после чего снова растянулся на постели и уснул.

Он не знал, сколько времени прошло – всего несколько минут или час, – когда раздался стук в дверь. Даниэль встал, накинул на себя халат и открыл дверь.

– Привет, Даниэль. – На пороге стояла Натали. Она гладко зачесала назад и собрала на затылке волосы, отчего ее острые черты, несколько смягченные нежной округлостью щек, проступили особенно отчетливо. – Если у тебя нет других занятий, – сказала она вежливо, – я была бы счастлива пригласить тебя на пикник.

Наступила неловкая пауза. Натали изучала его с неподдельным интересом. Он и в самом деле показался ей весьма привлекательным парнем: конечно, его нельзя было назвать красавцем, но тело у него было стройным и сильным, а тонкое лицо с большими грустными карими глазами очень привлекательным…

– Итак? – спросила она. – Ты идешь?

– Да, – сказал он, не раздумывая. – Куда пойдем, на берег или в парк? Берег ближе.

– Я предпочитаю более уединенное место.

– Тогда в парк.

Они направились в парк и устроились под деревом, неподалеку от воды. Жареные куриные ножки, салат с помидорами и свежеиспеченный хлеб они запивали красным вином.

– Я думал, ты не пьешь вина, – заметил Даниэль.

– Иногда пью, – ответила она уклончиво.

Даниэлю показалось, что с ним происходит что-то странное. Вино, подумал он, солнце, свежий воздух и Натали, такая соблазнительная и красивая, кружат ему голову, ускоряют ток крови в жилах.

– Как ты думаешь, сколько мне лет? – вдруг спросила она.

– Семнадцать, – ответил он.

– А тебе сколько?

– Восемнадцать, – решительно сказал Даниэль.

– В самом деле? – Натали скептически подняла бровь.

Она подвинулась ближе, и сердце Даниэля забилось еще чаще. Натали протянула руку и взъерошила ему волосы. Простой дружеский жест. Нейтральный, лишенный чувственной подоплеки. «Четырнадцать, не больше, – решила она. – Совсем еще ребенок».

– Ты когда-нибудь целовался с девушкой? – спросила она тихо.

Но не успел он ответить, как ее рука опустилась ему на шею, указательный палец с длинным ярко-красным ногтем пополз вниз. Даниэль с ужасом почувствовал, как его пенис твердеет у него в штанах. «Черт! – подумал он в панике. – Она заметит!» Натали между тем еще глубже засунула руку ему под рубашку, нащупала один из сосков и начала теребить его двумя пальцами, играть с ним, пока не почувствовала, что Даниэль задрожал всем телом.

– Хочешь поцеловать меня, Даниэль?

Не дожидаясь ответа, она придвинулась вплотную и нежно прильнула губами к его губам. Он сидел не шелохнувшись. Натали слегка отстранилась, облизнулась, как кошка, потом снова придвинулась к нему и коснулась его губ кончиком языка. Они раскрылись ей навстречу, она впилась в них поцелуем, просунула язык ему в рот и опять отстранилась. Даниэль протянул руку и привлек ее к себе. Ему хотелось еще и еще…

– Нет. – Натали оттолкнула его и откинулась на локтях, улыбаясь ему. – Скверный мальчишка. Ты должен лежать смирно. Я сама все буду делать.

Даниэль мучительно ощущал собственное возбуждение, на лбу у него выступила россыпь пота.

– Хороший мальчик, – заворковала Натали. – Теперь ложись на спину, вот так.

Его охватила паника.

– А вдруг кто-нибудь подойдет? Это общественный парк…

– Хочешь перестать, Даниэль? – как ни в чем не бывало спросила Натали, легким, дразнящим жестом положив руку ему на грудь.

Он лишь покачал готовой, не в силах говорить. Она скользнула еще ближе, теперь их бедра соприкасались. Потом она наклонила голову и поцеловала его в мочку уха, щекоча ее языком. Он застонал, а Натали улыбнулась, ее светло-карие глаза потемнели. Она снова сунула руку ему под рубашку, забралась еще глубже, скользя по его груди и постепенно продвигаясь все ниже и ниже. Свободной рукой Натали принялась расстегивать брючный ремень. Его возбуждение стало невыносимым, Даниэль попытался помочь ей, но она оттолкнула его руку.

– Не двигайся, – пригрозила она, – а то я перестану.

Она расстегнула ширинку и схватила его сквозь трусы, осторожно, но крепко. Он застонал и стиснул кулаки, заколотил ими по земле.

– Вот так, – прошептала Натали ему на ухо, – вот так, мой мальчик, теперь ты начинаешь понимать, что к чему. Лежи смирно, не смей двигаться…

И вот тогда ему захотелось ее наказать. Это чувство накатывало на него волнами. Ему хотелось схватить ее многоопытные руки, прижать ее к земле и начать целовать ее так же, как она целовала его. Она дразнила и мучила его, пыталась его сломать… Ладно, он ей еще покажет, он дождется своей очереди, а потом покажет ей, как быстро умеет усваивать уроки…

Она еще раз стиснула его и вдруг безо всякого предупреждения разжала руку, оставив его обнаженным и уязвимым, вытащила вторую руку из-под рубашки и откатилась в сторону.

– Ну вот, – сказала Натали с невинным видом. – Первый урок окончен.

Даниэль лишился дара речи. Как она могла так с ним поступить? Это было невозможно, невыносимо! Может, она в конце концов решила, что он слишком юн? Он не мог этого вынести…

– Не волнуйся, дорогой, – сказала она, нежно улыбаясь ему. – Следующий урок начнется через час. В твоей комнате.

У Даниэля не осталось никаких сомнений: это было самое восхитительное, самое мучительно-сладкое и волнующее ощущение на свете.

– Раздевайся, – скомандовала Натали, как только они добрались до его комнаты.

Она сидела на краю кровати, выпрямившись и строго глядя на него, как учительница на ученика, а он, смущенный, робкий и неловкий, не знал, зачем ему раздеваться, если она все равно раздевала его глазами и, казалось, видела насквозь.

И все-таки он безропотно повиновался.

– Сядь на кровать, – приказала Натали, – и смотри на меня.

Она раздевалась нарочито медленно, а Даниэль следил за ней зачарованным взглядом. Какое грациозное тело, какое соблазнительное и сладострастное! Она как будто вытекала из своих одежд и вот наконец осталась перед ним совершенно обнаженная. Ее кожа напоминала цельные сливки, он не мог оторвать глаз от ее грудей, от заостренных розовых сосков.

– Теперь ложись. – Натали опустилась на колени на постели рядом с ним. – Подвинься немного.

Он молча повиновался. Желание наказать ее, сквитаться за пережитое в парке улетучилось, осталось только восхищение.

– А теперь замри. Попробуй только шевельнуться, Даниэль! Не смей ко мне прикасаться без моего разрешения. Если ты это сделаешь, клянусь, я сразу перестану и никогда больше близко к тебе не подойду!

Она склонилась над ним и начала его целовать. Сначала в губы, долго, почти нежно, потом поднялась выше – ко лбу, к линии волос, потом спустилась чуть ниже, к глазам. Когда Натали вновь принялась ласкать языком мочки его ушей, он вздрогнул, как и раньше, в парке, и она прошептала:

– Помни, не двигайся, пока я не разрешу.

Она опять двинулась вниз, по очереди дуя на его соски и облизывая их языком. Даниэль лежал неподвижно, как было велено. Это стоило ему неслыханного самообладания, какого он до сих пор в себе не подозревал. Она опускалась все ниже и ниже на постели, работая руками, языком, ногами, всем телом. Она лизала, щекотала, терла, царапала, пощипывала, а Даниэль горел и стонал от желания. А потом она оседлала его, взяла его член в руки и направила внутрь себя…

– Подожди, – предупредила Натали, – еще не время.

Она задвигалась, скользя вверх-вниз, потом слезла с него, и он застонал от разочарования, а потом она снова овладела им…

– Да! – воскликнула она. – Сейчас! Давай!

Даниэль взорвался у нее внутри в мучительном и мощном оргазме. Он схватил руки Натали и перевернул ее, теперь она оказалась под ним. Глядя в ее жестокое, холодное лицо, он видел, что, как ни стараются ее коварные глаза все скрыть, она летит на гребне волны вместе с ним.

Позже, после третьего раза, когда они лежали, пресыщенные и обессиленные, на скомканных простынях, Натали томно пробормотала:

– Ты сильный мальчик, Даниэль. Я многому смогу тебя научить.

– Не сейчас, Натали, – ответил Даниэль, ощутив новый прилив сил.

Он взял в рот ее сосок и принялся втягивать его губами, пока тот не отвердел. Несколько минут спустя, лаская рукой его пенис, Натали прошептала:

– Даниэль?

– М-м-м?

– Ты ведь еврей, да?

Он слегка напрягся.

– Да. А как ты узнала?

– Твой член. – Она поцеловала его, а затем принялась изучать как некий удивительный раритет. – У меня еще ни разу не было парня с обрезанием.

Он вспыхнул, но заставил себя говорить спокойно:

– Тебе было хорошо?

Она улыбнулась.

– Ты хотел бы сделать это еще раз, Даниэль?

– Конечно.

Неожиданно Натали сильно, до боли стиснула его, а когда ощутила его новую эрекцию, громко засмеялась и сказала:

– Попроси меня, Даниэль.

– Мне больно, Натали, – ахнул он.

– Проси меня, малыш! – Ее глаза жадно заблестели. – Раз ты еврей, ты должен уметь клянчить! Я хочу посмотреть, как ты будешь умолять!

Даниэль замер, не веря своим ушам.

– Ну давай, жиденок, – поддразнила она и вдруг, так быстро, что он не успел воспротивиться, снова оседлала его, овладела им грубо, стремительно, против его собственной воли, привела его к новому оргазму.

Она скатилась с него, тяжело дыша.

– Вот, решила прокрутить еще разок, чтоб уж на всю жизнь запомнить, как это было.

Даниэль лежал неподвижно, не находя слов, растерянно глядя на нее и тщетно пытаясь собраться с мыслями. Увы, его мозг был таким же опустошенным, как и тело.

Натали улыбнулась.

– А я-то думала, вас всех поубивали. Знаешь, в Германии тебя сейчас можно было бы в музее показывать.

Даниэль подумал, что его сейчас стошнит. Она была ничем не лучше нацистов, а он занимался с ней любовью, сливался с ней своим телом…

Он вскочил с постели и начал лихорадочно разыскивать свою одежду, одновременно пытаясь собраться с мыслями, выиграть время.

– Давно ты работаешь на моего дядю?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

Даниэль наконец нащупал свои трусы и натянул их, с облегчением скрыв от нее свою наготу.

– Откуда ты родом?

– Это что, допрос?

Натали приняла покаянный вид.

– Не сердись на меня, Даниэль, – заворковала она, свернувшись клубочком на сбившихся простынях. – Ты же не можешь винить девушку за то, что она интересуется мужчинами, с которыми спит!

«С мужчинами!» – подумал он с отвращением.

– Я родился в местечке под названием Эмменбрюкке, – ответил Даниэль, натянув брюки и застегивая ширинку. – Ты о нем вряд ли слыхала, это маленький городок неподалеку от Люцерна. – Он закончил одеваться; пальцы у него все еще дрожали. «Что она знает о швейцарских диалектах?» – подумал он с тревогой. – Мне пора.

Он поднял ее платье, оставив белье на ковре, и бросил ей на кровать.

Она дразнящим жестом провела кончиками пальцев по груди, и ее соски выступили из ареол, розовые и налитые. Даниэль вновь ощутил невольное возбуждение и молча проклял себя за несдержанность.

– Одевайся, Натали. Я же сказал, мне надо идти.

– У тебя же выходной?

Казалось, ее забавляет его невежливость и его явное смущение.

– Я взял себе за правило заниматься каждый день.

– Для самосовершенствования?

– Вот именно.

– Ладно. – Она соскочила с кровати и гибким движением натянула платье. – Будь добр, застегни, cheri. – Натали наклонилась, подобрала с пола свой кружевной бюстгальтер и трусики и запихала их в сумочку. – Ну, я пошла, – попрощалась она. Ее взгляд задержался на оттопыренных брюках Даниэля, и она усмехнулась: – Желаю успеха в работе.

– Спасибо, – пробормотал он, заливаясь краской.

– А меня ты не хочешь поблагодарить за урок, Даниэль?

Он на мгновение закрыл глаза, мысленно приказывая ей испариться.

– Да. Спасибо тебе.

Натали пожала плечами.

– Не больно-то любезно. – Она открыла дверь и обернулась на него с порога. – Но ты не беспокойся, Даниэль, – добавила она. – Я не стану рассказывать дяде о том, что здесь произошло.

Тем самым она намекнула, что вполне смогла бы это сделать, если бы захотела.

В нем вспыхнула настоящая ненависть.

– Спасибо, – повторил он в третий раз.

– Вы отдаете себе отчет, дядя, что прячете у себя в ресторане эмигранта? У него есть разрешение на работу?

Брессон с отвращением взглянул на свою племянницу через стойку бара.

– У кого?

– Вы прекрасно знаете, у кого. У еврея.

– Если ты имеешь в виду Даниэля, то ему не требуется разрешение. Он родился в Швейцарии.

– Ах да, он мне говорил. В Эмменбрюкке, кажется? А документы в подтверждение этого у него имеются?

– А тебе-то что за дело? – Брессон холодно уставился на нее.

Натали пожала плечами.

– Вообще-то мне все равно, я ведь гражданка Франции, я беспокоюсь о вас, дядя. Я знаю, здесь законы строго соблюдаются, и у вас были бы серьезные неприятности, если бы с вашего ведома… – Натали прервала себя на полуслове и сладко улыбнулась. – Но ведь вы, дядюшка, законопослушный гражданин Швейцарии, верно? Так что у меня нет причин беспокоиться о вас.

– Ни малейших. – Брессон откупорил бутылку красного вина. – У тебя уже есть планы относительно возвращения в Париж?

– Вам так не терпится избавиться от меня, дядя? – усмехнулась Натали.

– Конечно, нет.

– Я рада, – сказала она, – потому что мне здесь очень нравится. – Натали подошла к двери и внезапно обернулась. – Кстати, столько лет вашему еврейчику, дядя? Вы мне об этом говорили? Что-то не припоминаю.

– Я ничего тебе не говорил, – буркнул Брессон и налил себе стакан вина.

Натали пришла в комнату Даниэля в час ночи, в среду. Она повернула ручку, но дверь была заперта. Тогда она легонько забарабанила ноготками по дверной панели. Ответа не было. Она постучала более решительно.

С другой стороны повернулся ключ, дверь приоткрылась.

– Зачем ты запираешь дверь, cheri? – Она нажала на ручку, но Даниэль крепко придерживал дверь.

– Потому что не хочу, чтобы кто-то заходил ко мне в комнату. – Он не улыбался и решительно не замечал ее белой атласной ночной сорочки. – Спокойной ночи, Натали.

– Даже меня? – томно промурлыкала Натали, ослепляя его своей улыбкой.

– Особенно тебя.

Ее улыбка окаменела.

– Будь осторожнее, когда говоришь со мной, Даниэль Зильберштейн. Не советую тебе дерзить.

Неожиданно она изо всех сил толкнула дверь и ворвалась в комнату.

На постели Даниэля, прижимая простыню к пылающим от смущения щекам, сидела Фелисите, хорошенькая юная горничная из ресторана.

Глаза Натали округлились, губы побелели от ярости, она стремительно повернулась к Даниэлю.

– Как ты посмел? – Она плюнула ему в лицо. – Ты грязная жидовская морда!

Даниэль лишился дара речи. Его унизили, оскорбили, а он ничего не мог поделать. У него в запасе оставался один-единственный ход, мелкий и ничтожный акт мести. Он мог продемонстрировать ей, что ее чары не имеют власти над ним.

Даниэль бросил сочувственный взгляд на Фелисите, потом снова повернулся к Натали. И заставил себя рассмеяться коротким сухим смешком.

– Ты хорошая учительница, Натали, я усвоил твой урок. Я даже научился сам подбирать себе компанию, а главное, понял, что мне не нравятся нацистские шлюхи!

Ее рука взметнулась в воздух, но на этот раз он оказался проворнее: перехватил ее запястье и пригвоздил его к стене.

Натали завизжала от боли, и он ее отпустил. Она подбежала к двери, но на пороге обернулась. Дыхание со свистом вырывалось у нее изо рта, голос напоминал шипение змеи:

– Ты мне за это заплатишь, Даниэль Зильберштейн.

Она так хлопнула дверью, что затряслись стены.

12

– Даниэль, ну зачем ты связался с ней? Я ведь тебя предупреждал, говорил, что от нее надо держаться подальше…

Разговор происходил утром в гостиной Брессона. Даниэлю нечего было сказать в свое оправдание. Несчастный, потерянный, он молча покачал головой, не отрывая глаз от своих башмаков.

– Она утверждает, что ты на нее напал и изнасиловал.

Даниэль вскинул голову.

– И когда же, по ее словам, я это сделал?

– Поздним вечером в понедельник. После вашего пикника в парке.

– Почему же она ждала до четверга, чтобы сообщить вам об этом?

– Она говорит, что была в шоке. Какой же ты дурак, Даниэль. – Брессон принялся мерить шагами гостиную: десять шагов от книжного шкафа к окну и столько же обратно. – Что же мне теперь делать?

– Я этого не делал, Мишель, – тихо сказал Даниэль.

Брессон вздохнул.

– Я и без тебя знаю, что ты этого не делал. – Он остановился и опустился в кресло лицом к Даниэлю. – Но что-то же между вами произошло! Даже Натали не способна придумать такое безо всякого повода. – Он снова вскинул руки, словно защищаясь от удара. – Не надо, не рассказывай. Я ничего не хочу знать.

– Мишель, вы же видели: всю прошлую неделю она преследовала меня, дразнила, провоцировала… Я всеми силами пытался ее избегать, но вы же мне ничем не помогли! – умоляюще проговорил Даниэль.

Брессон иронически скривил губы.

– Я полагался на твой инстинкт выживания, Даниэль, но, как видишь, переоценил его.

Внизу, в ресторане, хлопали двери, кто-то с грохотом уронил поднос.

– Что теперь будет, Мишель?

Брессон безнадежно покачал головой.

– Если уж Натали вознамерилась кого-то уничтожить, она пойдет до конца. Я уже видел ее в деле. – Он пожал плечами. – Натали очень похожа на свою мать, только она еще опаснее. У Мари по крайней мере была хоть какая-то выдержка, а эта совсем без тормозов. Мне кажется, у нее с головой не все в порядке. – Видно было, что этот разговор давался ему с трудом. – Она требует, чтобы я тебя уволил. Если ты останешься, у тебя будут неприятности. Уж об этом она позаботится.

Даниэль молча уставился на хозяина, ставшего ему другом. Неприятности? Покинуть это место, это убежище, остаться без документов, без работы, без крыши над головой, а главное, без друзей – разве можно вообразить себе более страшные неприятности?

Он почувствовал руку у себя на плече.

– Даниэль! С тобой все в порядке? У тебя вид совсем больной.

Даниэль покачал головой.

– Я здоров. Со мной все в порядке.

Эти слова вызвали у него самого горький смешок.

– Хочешь выпить? Может, коньяку?

– Нет, ничего не нужно, спасибо.

– Ну, а я выпью. – Брессон снял бутылку с полки и налил себе рюмочку. – Боже мой, Даниэль! Ни за что ни про что погубить все, чего ты тут добился! – Он отхлебнул немного янтарной жидкости и поставил рюмку на стол с такой силой, что она выплеснулась через край. – Мы с тобой так хорошо сработались! Я уже немолод, я думал… надеялся…

– Мне очень жаль, Мишель.

Брессон опять тяжело опустился в кресло.

– Натали все изложила так убедительно… Она горько плакала, слезы катились у нее по щекам. Бедная невинная жертва. Присяжные ни за что не устояли бы перед такой картиной поруганной девичьей чести.

– Присяжные? – в ужасе переспросил Даниэль.

– Нет, я не хочу сказать, что до этого дойдет, – поспешил успокоить его Мишель. – Во всяком случае, если я выполню ее требование и выгоню тебя. Она нутром чует, как тебе здесь хорошо, и для нее это лучший способ наказать нас обоих, потому что меня она тоже всегда недолюбливала.

– Понятно, – сказал Даниэль.

Его охватила дрожь, перед ним уже замаячил грозный призрак бегства, бездомного, ненадежного существования, необходимости прятаться и голодать.

– Не пора ли тебе, Даниэль, рассказать мне всю правду? – мягко спросил Брессон. – Как я могу тебе помочь, если не знаю о тебе всей правды?

– Вы не можете мне помочь. – Даниэль содрогнулся. – Кажется, я все-таки не откажусь от коньяка.

– Стало быть, мой шеф-повар – четырнадцатилетний мальчишка? – Брессон был бледен. Из всей услышанной им истории его почему-то больше всего потрясло именно это.

– Теперь уже нет, – тихо сказал Даниэль.

– Нет, – согласился Брессон, – теперь уже нет. – Он все еще пытался свыкнуться с этой мыслью. – Ты обращался в Красный Крест? Пытался разыскать свою семью?

– Как я мог? Ведь я бы выдал себя!

Они замолчали.

– Моя мать и сестра мертвы. Я в этом уверен. – Даниэль бросил взгляд на часы. – Уже поздно, мне давно пора быть в кухне.

Свою историю он рассказал в каком-то полубесчувственном состоянии, от которого до сих пор так и не смог оправиться. Вероятно, это была защитная реакция организма.

Даниэль проглотил ком в горле.

– Натали хочет, чтобы я уехал немедленно?

Глаза Брессона грозно блеснули.

– Если она этого хочет, пусть убирается ко всем чертям! Мои клиенты должны есть, не так ли?

Даниэль заставил себя улыбнуться, хотя лицо у него все еще было онемевшим, как будто деревянным.

– Даниэль… Если бы ты узнал, что твоего отца уже не спасти, что ты уже ничего не можешь для него сделать, если ты прав насчет матери и сестры, куда бы ты предпочел отправиться? – Он помолчал и добавил: – Если бы выбор был за тобой?

Даниэль закрыл глаза и начал думать.

– В Америку, – ответил он наконец.

Брессон наклонился вперед и коснулся его руки.

– Я сделаю для тебя все, что смогу, – сказал он.

Натали вернулась в Париж на следующий день, но не прежде, чем выжала из своего дяди обещание, что Даниэль будет выброшен на улицу, как только ему найдется замена.

– Помните, дядя, – сказала она, понизив голос, перед тем как он захлопнул за ней дверь вагона. – Мама проверит, действительно ли он уехал. – Губы у нее задрожали. – Такой зверь… ему место в клетке!

Брессон покачал головой.

– Как ты похожа на мать, Натали!

Ее взгляд заострился, голос стал визгливым.

– Не вздумайте обмануть нас, дядя! Выкиньте этого паршивого еврея вон! И как можно скорее. Это в ваших же интересах. Да и в его тоже.

Брессон вернулся в ресторан и позвонил своему адвокату. В течение многих лет этот человек был его близким другом. И он был евреем.

– Морис, – начал Брессон, – я должен просить тебя об одной услуге.

– Хоть о двух. Я так и так перед тобой в долгу.

– Я хочу, чтобы ты навел справки о судьбе трех моих друзей. След двоих теряется в Дахау, третий находился в лагере интернированных здесь, в Швейцарии.

– Это все?

– Нет. – Брессон сделал глубокий вздох. – Я хочу, чтобы ты помог еще одному моему другу получить въездную визу в Соединенные Штаты Америки.

Антония, Гизела и Йозеф Зильберштейн были мертвы. Менее чем через два месяца после побега Даниэля Йозеф умер от тяжелого воспаления легких с осложнениями. Далее выяснилось, что родственники Даниэля, Зигмунд и Гретхен Майер, были арестованы и расстреляны нацистами в начале 1940 года.

Даниэль даже не ожидал, что горе обрушится на него с такой силой; он чувствовал себя опустошенным, неспособным ощущать печаль и переживать утрату. Он сидел у себя в комнате над рестораном в полном одиночестве и плакал, пока им не овладевал тяжелый, беспокойный сон.

– Хорошо, что ты даешь выход своему горю, – заметил Брессон как-то вечером, – но тебе пора начать думать о будущем.

Даниэль обратил на него воспаленный от слез взгляд.

– Я чувствую себя таким виноватым, Мишель… Когда я услыхал, что мой отец умер вскоре после моего побега из лагеря, я ощутил… облегчение! – Его лицо исказилось от боли. – Мне стало легче при мысли о том, что он умер, так и не узнав, что единственный сын его бросил. Я порадовался, что теперь о нем можно не беспокоиться, что я могу спокойно уехать в Америку, если получу бумаги!

– Даниэль, мальчик мой… – Брессон обнял его и почувствовал, как плечи Даниэля сотрясаются от рыданий. – Все это так естественно! Неужели ты думал, что будешь чувствовать что-то иное? Ты оставил его там, потому что знал: для него это уже не имеет значения. В противном случае ты никогда бы его не бросил. Перестань себя мучить. Ты уже оплакал своих родных вполне достойно, хотя один бог знает, сколько еще ты будешь горевать. Но ты должен смотреть вперед и оставить чувство вины позади. – Он помолчал. – Думаешь, мне будет легко расстаться с тобой, Даниэль? – Он ласково улыбнулся. – Не мучь меня, мне и без того тошно. Я не хочу думать, что ты потащишь свою боль за собой в новую жизнь.

На несколько минут в комнате наступило молчание, прерываемое лишь шумом уличного движения, доносившимся снаружи.

– Пора покончить с затворничеством, – мягко сказал Брессон. – Давай пообедаем, выпьем немного вина.

Даниэль попытался улыбнуться, но губы у него дрожали.

– Ладно, Мишель. – Вид у него был пристыженный. – Я снова почувствовал себя ребенком.

– Разве это плохо, Даниэль? У тебя хоть когда-нибудь был шанс побыть ребенком? А в Америке его тем более не будет. – Он улыбнулся. – А теперь идем со мной.

– При одном условии. Вы позволите мне вернуться в кухню и помочь новому повару с нашим ужином.

Морису Вайнбергу потребовалось несколько месяцев, чтобы добыть визу для Даниэля, и все это время из Парижа шел непрекращающийся поток угроз от Натали и ее матери. Брессон стискивал зубы и стойко выдерживал натиск, проявляя чудеса дипломатии; он надеялся, что его брат Жиль отговорит женщин от подачи жалобы на Даниэля, которая даже в случае проигрыша дела в суде могла бы оставить неизгладимое пятно на репутации мальчика.

Пятого мая 1946 года Даниэль отплыл из Марселя. В нагрудном кармане его нового костюма лежали официальные документы, рекомендательное письмо в ресторан в городе Йорквилле, штат Нью-Йорк, где ему было обещано место младшего повара, а также вполне приличная сумма, на которую можно было спокойно прожить до первой получки. В боковом кармашке его чемодана находились бриллианты его матери, сохраненные начальником лагеря и возвращенные Даниэлю через Мориса Вайнберга.

Он обрел законный статус и свободу. Единственной ложью, от которой ему так и не удалось избавиться, был возраст: пришлось придерживаться версии, что ему скоро девятнадцать. Если бы он назвал свой истинный возраст, по закону ему пришлось бы посещать в Америке среднюю школу, причем его скорее всего поместили бы в приют. А так, поскольку его метрика была безвозвратно утеряна, никто из живущих на земле людей не смог бы уличить его в обмане. Завтра Даниэлю исполнится девятнадцать. Пропавшие четыре года жизни вполне можно было списать на войну.

Онфлер, Франция. 1983 год

13

Дрожа от холода, Александра торопливо поднялась из-за стола и пошла закрывать окно. Ночные звуки исчезли за стеклом вместе с прохладным воздухом. Плечи и правая рука ныли, а ведь это было только самое начало работы. «Я еще даже не перешла к собственным воспоминаниям, я описываю историю других людей. Но Бобби все должна знать, если уж я хочу, чтобы она поняла».

Она подошла к кабинетному роялю, который был весь заставлен семейными фотографиями в кожаных и серебряных рамочках. Здесь были собраны практически все действующие лица той самой истории, которую Александра с таким трудом пыталась рассказать дочери. О, если бы только она нашла в себе мужество сделать это раньше, когда Бобби была еще здесь, с ней, в полной безопасности!

Александра улыбнулась, разглядывая пожелтевшую фотографию отца, Джона Крэйга, склонившегося над мольбертом в своей мастерской в Бостоне, и моментальный снимок матери, Люси, с растрепанными ветром черными волосами, сделанный в крошечном заднем дворике их дома в Корнуолле. Вот портрет Роберто Алессандро, ее бывшего свекра, до сих пор считавшегося главой семьи и пользовавшегося непререкаемым авторитетом. Ее взгляд скользнул по лицу Дэна Стоуна, снятого вместе с Андреасом у входа в ресторан Алессандро на Парк-авеню. А вот наконец и сама Бобби: последний снимок, отправленный ею с Манхэттена. Стоит на тротуаре возле городского дома Андреаса, высокая и тоненькая, волосы, стянутые в хвостик, полностью открывают нежное детское личико.

Александра нехотя вернулась к письменному столу, потерла усталые глаза и заставила себя вновь обратиться мыслью к прошлому. Если она хочет выжить в будущем, ей необходимо заново пережить случившееся когда-то, давным-давно. Как бы это ни было больно.

«Ты написала мне, Бобби, об узах крови. О новом взаимопонимании, связавшем тебя с отцом, о том, какую он испытал радость и облегчение, ведь он думал, что потерял тебя навсегда. Я, конечно, не хочу лишать его этого счастья, но в то же время не могу без содрогания думать о последствиях.

Когда я впервые встретила его и полюбила, я сразу поняла, что для Андреаса нет и никогда не было иного пути. Думаю, он с рождения был обуреваем жаждой скорости, стремлением к гонкам, мечтой, которую в нем подогревал отец, сам с детства увлеченный автоспортом, вопреки воле матери.

Я никогда не встречалась с матерью Андреаса, Анной; только теперь, когда уже слишком поздно, я могу ей посочувствовать. Все, что было связано с гоночными автомобилями, вызывало у нее ненависть и страх, но Роберто ничего не мог с собой поделать. Он перекачивал свои собственные неосуществленные мечты, свои навязчивые идеи, свою одержимость в жилы Андреаса, внушал ему любовь к стали, скорости и опасности с той же настойчивостью, с какой распространитель наркотиков накачивает дурманом новую жертву. Андреасу было всего девять лет, когда он научился водить трактор; ему исполнилось тринадцать, когда Роберто построил на ферме Пфиштер—Алессандро гоночную трассу в миниатюре. В 1948 году Роберто взял сына на Гран-при Швейцарии, первую в его жизни большую гонку. Три человека погибли в Берне в те выходные. Андреас, казалось, был в шоке, и Роберто даже подумал, что Анна, сама того не ведая, одержала верх. Но когда они вернулись домой, Андреас как ни в чем не бывало снова занялся тренировками. Анна проиграла.

У Андреаса бывали минуты сомнения. Ему нелегко было причинить такую страшную боль матери, в этом я не сомневаюсь. Но как бы ни были сильны его сомнения и колебания, своего решения он не изменил. В 1952 году, когда он уже было согласился ради Анны поступить в Женевский университет, они всей семьей отправились в деловую поездку в Милан. Роберто купил три билета на Гран-при Италии в Монце. Анна, разумеется, отказалась пойти, поэтому отец и сын отправились вдвоем.

Это было последнее искушение.

ЧАСТЬ II

14

Он взял отца за руку, закрыл глаза и погрузился в стоявший вокруг шум. Десятки тысяч голосов – орущих, хохочущих, сквернословящих, болтающих… Вавилонское смешение языков и диалектов. А внизу, в ремонтных боксах, – так называемый производственный шум: домкраты, монтировки, разводные ключи… и все это гремит, скрипит, стучит, клацает, лязгает… И моторы – разогревающиеся, пульсирующие, напоминающие звуки гигантского оркестра, настраивающегося перед спектаклем… Инструменты звучат сначала вразнобой, но постепенно все более слаженно, дружно, сосредоточенно сливаются в грандиозный рев.

Андреас открыл глаза. Сидевший рядом отец наблюдал за ним блестящими от возбуждения темными глазами.

– Нравится?

– Конечно, папа.

Роберто поднял полевой бинокль, оглядел стартовую площадку и передал бинокль Андреасу.

– Смотри! Сейчас будет дан старт. – Он вытащил хронометр и подался вперед. Лицо его горело азартом. Роберто начал отсчет:

– Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Оглушительный взрыв моторов обрушился на Андреаса подобно удару мощного кулака. Он не мог оторвать глаз от группы лидеров, ушедших в отрыв на первом отрезке.

Гонщики наматывали круги на трассе, а Андреас душой и телом был рядом с ними, в удушающей жаре, сжигаемый своим собственным адреналином; рев толпы раздавался где-то за тысячу миль от него.

Роберто опять взял бинокль, на мгновение сфокусировал его на боксе «Мазератти», перевел дальше и вдруг замер. Его внимание привлекла фигура женщины на трибуне несколькими рядами ниже. Она поднялась со своего места. На ней было синее платье без рукавов, на голове белый шарф, скрывавший волосы. Казалось, она, как и все, смотрит на трассу, но вдруг она вскинула к лицу руки, сжатые в кулаки, и начала проталкиваться сквозь толпу зрителей, отчаянно пытаясь выбраться.

Роберто уронил бинокль к себе на колени. Андреас удивленно посмотрел на отца:

– Папа, с тобой все в порядке?

– Там твоя мама. – Роберто указал на то место, где была женщина.

Андреас взял бинокль и стал ее искать.

– Я ее не вижу. Ты уверен, что это была она?

– Она ушла. – Роберто не мог оставаться на месте. – Пойду поищу ее.

– А как же гонка?

– Ты оставайся. – Роберто протолкался к проходу и прокричал сыну, покрывая общий шум своим звучным голосом: – Не волнуйся, если мы не вернемся! Увидимся в отеле!

Выбравшись с автодрома, Роберто бегом направился к стоянке такси, на ходу проверяя каждый выход. На стоянке выстроились в очереди несколько машин. Водители курили и болтали в ожидании пассажиров. Роберто остановился, тяжело дыша.

– Вы не видели женщину? Только что? Блондинку, около сорока?

И тут он увидел ее сам: она медленно шла прочь от стадиона, низко опустив голову, сжимая размотавшийся шарф в левой руке. Он волочился за ней по земле.

– Анна? – Он схватил жену под руку и крепко сжал, заставив ее остановиться. – Что ты здесь делаешь?

– Я пришла посмотреть на гонки.

– Зачем? – спросил он, обеспокоенный ее мрачным и отчужденным выражением. – Ты же не хотела идти, ты сказала, что ни за что не пойдешь.

Она пристально взглянула на него. У нее на лбу и над верхней губой выступили капельки пота, глаза возбужденно горели.

– Ты меня пригласил, Роберто. Что же ты не рад теперь, когда я здесь?

– Потому что я не понимаю, зачем ты пришла, – ответил он с бессильной досадой. – Почему ты пришла одна? Почему убежала? Почему, Анна?

Она молча повернулась и подошла к первому из ожидающих такси. Водитель отделился от коллег и распахнул перед ней заднюю дверь. Она забралась внутрь и не стала возражать, когда Роберто последовал за ней, только отодвинулась от него как можно дальше, насколько позволяло сиденье.

– Отель «Савой», – сказал Роберто шоферу и повернулся к жене. – Я жду ответа.

Такси тронулось с места.

– Я хотела увидеть гонки собственными глазами, Роберто, – тихо проговорила она. – Теперь я видела.

– И что же?

– Я больше никогда в жизни не увижу ни одной гонки. И не переменю своего мнения насчет нашего сына.

Роберто передвинулся к ней поближе и попытался заставить ее взглянуть на себя.

– Анна, что в этом такого ужасного? Гонка шла плавно, не было ни столкновений, ни повреждений…

Она с силой отстранилась от мужа, глядя на него широко раскрытыми от возмущения глазами.

– Что в этом ужасного? Это языческое зрелище, Роберто, это варварство! Машины, созданные, чтобы убивать и калечить! Их ведут безумцы, забывшие бога, не уважающие и не ценящие жизнь, которую Он им дал! – Анна так крепко стиснула кулаки на коленях, что ногти впились ей в ладони. – А зрители? Орут, как толпа зевак на римской арене! Как будто это бой гладиаторов! – Она с трудом перевела дух. – И ты думаешь, что я позволю своему единственному сыну положить свою жизнь на этой арене, Роберто? Ты, его отец? – Она покачала головой. – Мне стыдно быть твоей женой.

После этого она отвернулась к окну, ее спина словно окаменела. Роберто, печальный и подавленный, отодвинулся в дальний угол сиденья. Остаток пути до отеля они просидели в полном молчании, прерываемом лишь пением шофера, что-то беспечно мурлыкавшего себе под нос.

«Сегодня был мой день, – думал в тот вечер Андреас, сидя за столом с родителями в обеденном зале ресторана при отеле. – Это мой мир, это будет моя жизнь». Он взглянул на отца и на мать сквозь наполненный вином хрустальный бокал. Перед обедом они поссорились, догадался он, хотя на публике держались вежливо и спокойно.

Андреас перехватил взгляд совсем молоденькой девушки за соседним столом, обедавшей вместе с родителями и старшей сестрой, и она застенчиво улыбнулась ему. «Неплохо, совсем неплохо», – подумал он, любуясь ее золотистыми кудряшками и персиковой кожей. Ее мать с ласковым упреком потрепала ее по руке. Девушка слегка покраснела и отвернулась.

Официант принес кофе в маленьких чашечках. Андреас вдруг обратил внимание на свое отражение в одном из вычурных старинных зеркал, развешанных на стенах. Он заметно изменился за этот день, у него на лице появилось какое-то приподнятое выражение, он словно распространял вокруг себя возбуждение. «Это все гонки, – сообразил он. – Я как будто стал одним из них. Я даже похож на одного из них».

– Андреас, – окликнула его мать, поднимая двумя пальцами за круглую ручку, похожую на ушко, кофейную чашечку. – Что ты думаешь о сегодняшней гонке?

Андреас бросил взгляд на отца, не зная, что ответить, но никакой подсказки не получил.

– Мне понравилось все от первой до последней минуты, мама. – Он вдруг заколебался. – А тебе?

Анна поправила волосы.

– Мне все это было отвратительно, – ответила она тихо.

Роберто сделал умоляющий жест.

– Анна…

– Ничего, папа, все в порядке. – Андреас выпрямился на стуле. – Если мама специально взяла на себя труд увидеть то, что, как мы оба знаем, она не одобряет, наверное, мне следует знать, что она об этом думает.

– Весьма разумно, – сухо заметила Анна.

– Итак?

– Я впервые видела автомобильную гонку, – заговорила она, – но ничего другого я и не ожидала. Безобразное, начисто лишенное спортивного благородства зрелище, в котором участвуют безбожные самоистязатели, добровольно отдающие себя на потеху кровожадной толпе фарисеев.

Андреас замер. Он был поражен.

– Мне было мучительно стыдно сознавать, – продолжала Анна, – что ты и твой отец были частью этой толпы, Андреас, и я нахожу лишь очень слабое утешение в мысли о том, что по крайней мере сегодня ты не был одним из участников состязания.

– Анна, прекрати, это недостойно тебя, – сказал Роберто, потянувшись за ее рукой, но она резко отняла ее.

– У меня есть еще один вопрос, Андреас. И я рассчитываю на правдивый ответ.

– Конечно, мама, – кивнул Андреас.

– Через неделю, – продолжала она, – ты должен уехать из дома и поступить в Женевский университет. Скажи мне: ты собираешься стать автогонщиком по окончании университетского курса? Об этом вы с отцом втайне сговаривались у меня за спиной?

– Сговаривались? – Выдержке Андреаса пришел конец. – Папа никогда ничего не делает втайне у тебя за спиной, и тебе это хорошо известно!

– Андреас, – невозмутимо напомнила Анна, не обращая на его вспышку внимания, – я хотела бы знать. Ты собираешься стать гонщиком или заниматься фермой, когда окончишь университет?

Андреас встал и бросил салфетку на стол.

– Ни то, ни другое, мама. С этого момента у меня вообще нет ни малейшего желания посещать университет.

Не сказав больше ни слова, он повернулся и вышел из ресторана.

В спальне было совершенно темно, когда Роберто проснулся и почувствовал губы Анны у себя на груди. Верх его пижамы был расстегнут до самой талии. На несколько минут его захватило ощущение безумного блаженства. Он лежал неподвижно с широко открытыми в темноте глазами, чувствуя стремительно подступающую эрекцию и не произнося ни слова. Его жена крайне редко сама начинала любовную игру и никогда даже не пыталась откровенно соблазнить его, да к тому же еще и спящего. Ей были не свойственны открытые проявления темперамента. Она была слишком застенчива по натуре.

– Анна? – прошептал он наконец. – С тобой все в порядке?

Она тихонько засмеялась, прижимаясь к его груди, и он с удивлением отметил про себя, как молодо звучит ее голос в темноте.

– Конечно.

Она потянула вниз его пижамные штаны… Роберто не понимал, что происходит. Анна хранила каменное молчание с тех самых пор, как они вернулись в номер и легли спать; возможно, она почувствовала себя виноватой из-за того, что набросилась на него в ресторане… это было так непохоже на нее!

Анна склонилась над ним и принялась неумелыми, неуверенными движениями ласкать его пенис: легонько сжала, потом с тихим вздохом отпустила. Он тотчас же перевернулся и обнял ее, крепко прижал к себе, чувствуя, как она расслабляется и льнет к нему. Роберто знал, чего стоит Анне сделать первый шаг и сломать лед после ссоры, в то время как ему искренние извинения давались легко, как дыхание. Он зарылся лицом в ее мягкие волосы, потом поцеловал ее и отметил, что жена страстно ответила на его поцелуй.

– Люби меня, Роберто, – прошептала она.

Его руки послушно скользнули по ее телу, касаясь его там, где, как ему было известно по долгому опыту, ей было приятнее всего. Роберто целовал ее сперва нежно, потом все более страстно. Затем, ощутив ее нетерпение, накрыл ее своим телом и овладел ею лицом к лицу, глядя ей в глаза и внутренне поражаясь, потому что Анна, в течение почти двадцати лет закрывавшая глаза в момент близости, в эту ночь оставила их открытыми и ответила на его взгляд.

Позже, когда все кончилось и Роберто в блаженном изнеможении откинулся на подушки, чувствуя, как его тело все еще пульсирует, а душа полна воспоминаниями о ней, Анна вдруг села в постели. Она взяла брошенную в ногах кровати ночную рубашку и медленно натянула ее через голову. Потом включила настольную лампу, ослепив его.

– Роберто? Тебе понравилось заниматься со мной любовью?

Недоумевая, он сел в постели.

– Конечно, понравилось! Ты же знаешь, мне всегда это нравится. А в чем дело, Анна?

Анна вздохнула.

– Мне очень жаль, поверь, – сказала она, – потому что мне тоже очень понравилось. Не меньше, чем тебе, Роберто. Но это не может продолжаться.

– О чем ты говоришь?

– Все очень просто, – ответила она. – Ты имеешь сильное влияние на нашего сына, ведь так?

Роберто с досадой провел рукой по волосам.

– Анна, если ты опять начинаешь прежний разговор, прошу тебя, прекрати сейчас же. Андреас говорил не всерьез, я уверен, он просто ляпнул сгоряча, что взбрело в голову…

– Роберто, прошу тебя, послушай. Я же тебе сказала, все очень просто. Если Андреас поедет в Женеву и будет учиться на агронома, как мы договорились, тогда на какое-то время все останется как есть.

– Анна! Ты сама не знаешь, что говоришь…

– Прекрасно знаю, – заявила она. – Повторяю в третий раз: все очень просто и вполне разумно. – В ее взгляде светилась сама невинность. – Ты ведь не станешь отрицать, Роберто, что наш сын был обольщен твоей мечтой! С самого начала речь шла о твоей мечте, а не его собственной. И ты не станешь отрицать, что именно тебе придется за это расплачиваться. Мне очень жаль, мой дорогой, но, согласись, лучшего способа я придумать не могла. Возможно, ты решишь, что для тебя это ничего не значит, что ты обойдешься без меня… – Ты хочешь сказать, что оставишь меня, если Андреас не поедет в университет?

– Нет, я никогда не оставлю тебя, Роберто, ты мой муж. – Анна встала, глядя на него сверху вниз. – Просто я больше не буду спать с тобой.

Роберто почувствовал в сердце ледяной холод. Его Анна, которую он так любил, стояла перед ним, готовая с холодной решимостью разрушить все, что было ему дорого.

– Анна, – он вылез из постели и взял ее за руку, – я понимаю, ты очень расстроена… Тебе кажется, что ты действительно способна…

– Поверь мне, – возразила она. – Поверь мне, все так и будет.

Разум покинул его, сменившись вспышкой безудержного гнева.

– Чтоб тебе гореть в аду, Анна! Будь ты проклята за такие слова! Неужели ты не способна примириться с мыслью о том, что мы воспитали сына, наделенного собственной волей и собственным умом? Ты же его мать! Я бы понял, если бы ты разрыдалась, если бы сказала, что боишься за его жизнь, что ты на все готова, лишь бы его остановить, я бы понял, если бы ты меня умоляла помочь тебе! – Он почувствовал, что слезы наворачиваются ему на глаза. – Думаешь, я не боюсь за него, Анна? Думаешь, я так твердо уверен в своей правоте? Я люблю своего сына, он моя плоть и кровь!

Звук, вырвавшийся из груди у Анны, напоминал шипение разъяренной кошки.

– Как ты смеешь так говорить? Как ты можешь утверждать, что любишь его, когда сам толкаешь его на смерть? Когда он был еще ребенком, ты кормил его с ложечки машинным маслом!

– Но сейчас он уже взрослый, Анна, он не ребенок! Он одержим честолюбивой мечтой, и я признаю, что, возможно, именно я заронил в него эту искру, но я ничего не мог поделать! – Роберто схватил жену за плечи и встряхнул ее. – Ты могла бы это остановить, Анна, но нет, ты предпочла отдалиться от нас с сыном, ты стояла в стороне и холодно наблюдала…

– Отпусти меня, Роберто…

– Нет! – Он весь дрожал с головы до ног. – Ты камень, а не женщина! И мало тебе было лишить меня твоего сердца, так теперь ты еще угрожаешь отнять и свое тело!

– Ты всегда можешь меня изнасиловать!

С воплем Роберто отбросил ее от себя, и она упала на кровать, глядя на него расширенными от потрясения глазами.

– Ты дура, Анна, лицемерная дура! Сказать мне такое после всех лет, прожитых вместе! Разве я хоть раз за все это время причинил тебе боль? – Он начал метаться взад-вперед по комнате. – Ты была моей целомудренной невестой, я любил тебя, преклонялся перед твоей добродетельной скромностью, я понимал, как трудно тебе открыть свои чувства, но, боже милостивый, неужели даже сейчас, двадцать лет спустя, ты должна пускать в ход это оружие?

Она вдруг зарыдала, испустила жуткий, пронзительный вопль, вырвавшийся из самого сердца, и Роберто бросился к ней, опустился на колени у постели. Весь его гнев смыло волной жалости.

– Мы забудем эту ночь, забудем все, что ты сказала… Мы поговорим все вместе, ты сможешь объяснить Андреасу…

– Нет! Нет, Роберто. – Лицо Анны скривилось, ее губы дергались. – Я говорила всерьез. Я люблю тебя, но поступлю так, как сказала. Если ты не можешь убедить Андреаса, что он должен ехать учиться в Женеву, тогда я…

– Анна! Зачем ты меня мучаешь?

– Разве я тебя мучаю, Роберто? Разве я мучаю тебя? – повторила она тихо и печально. – А я-то думала, что мучаю только себя одну. – Анна беспомощно пожала плечами. – Я ведь многого не прошу, Роберто. Я только хочу, чтобы наш сын поступил в университет, как обещал. – Ее плечи устало поникли. – Это зависит от тебя, я тут бессильна.

В своем номере этажом выше Андреас налил еще один бокал шампанского той самой юной девице с золотистыми волосами, что улыбалась ему в ресторане.

– Твои родители знают, что ты здесь? – спросил он, поглаживая ее по плечу.

– Конечно, нет. Они думают, что я с Люсией в нашей комнате. Не беспокойся. – Девушка засмеялась. – Мы с сестрой всегда покрываем друг дружку.

– Еще шампанского?

– Знаешь, я и без выпивки нахожу тебя неотразимым. – Она поставила свой бокал, придвинулась к нему поближе и обхватила его лицо ладонями. – Ты удивительно хорош собой.

С этими словами она поцеловала его в губы долгим, но легким, дразнящим поцелуем, едва касаясь его рта.

– Погоди. – Андреас тоже поставил бокал, окунул пальцы в шампанское и нанес холодную жидкость на ее губы, а потом слизнул. – Так интереснее, чем просто пить.

Ее губы раскрылись, слились с его губами, маленький дерзкий язычок быстрым движением проник к нему в рот. Он завел руки ей за спину и начал возиться с «молнией».

– Давай я тебе помогу. Вот так, сними с меня кожуру… как с банана… – Она захихикала, и ее карие глаза заблестели.

Лифчика на ней не было, только крошечные шелковые трусики, ее тело оказалось упругим и загорелым, кожа туго, как барабан, обтягивала маленькие округлые груди и плоский живот. Она отбросила платье вместе с трусиками, потом подняла ноги, одну за другой, расстегнула резинки и, аккуратно скатывая трубочкой, сняла чулки.

– Теперь твоя очередь, – сказала она. – Я хочу увидеть тебя голым.

Он охотно подчинился и торопливо разделся, побросав одежду на ковер.

– Как ты красив, – прошептала она. – Я с тебя глаз не сводила во время обеда.

– А я думал, ты стесняешься, – засмеялся он и неуклюже попытался схватить ее, но она ускользнула.

– Ты слишком нетерпелив.

Андреас поймал ее, поцеловал глубоко и страстно, чувствуя прилив неведомой ему самому прежде силы. Никогда раньше он не чувствовал себя таким возбужденным и в то же время ощущал в себе удивительное самообладание. И дело было даже не в этой девушке, хотя она была прелестна и соблазнительна: его преобразила гонка, Гран-при в Монце. И еще ссора за обеденным столом. Ему тяжко дался разрыв с матерью, но то, что он ей сказал, назревало уже давно, и как только нужные слова были произнесены, у него стало легче на душе. Так хорошо он себя не чувствовал вот уже много месяцев.

15

В мае 1952 года, через неделю после дня его рождения (официально двадцать пятого, а на самом деле двадцать первого), Даниэлю Зильберштейну было предоставлено американское гражданство.

Он не думал, что это событие произведет на него такое огромное впечатление. Но по дороге на встречу с Леоном, Сарой и Роли, чтобы отпраздновать получение гражданства в ресторане Леона, он понял, что счастлив, по-настоящему счастлив!

Проезжая по 44-й улице, Даниэль увидел отель «Алгонкуин» и решил, что заслуживает выпивки, частного тоста наедине с собой перед встречей с друзьями. Кто еще мог разделить с ним эту радость, кто мог понять, что он чувствует, когда даже он сам не вполне понимал себя до этой минуты?

Он сразу же направился в маленький, уютный бар и заказал шампанское.

Даниэль откинулся на стуле, разглядывая посетителей. Боже, как он любил Нью-Йорк! Его безумную роскошь, неотделимую от чудовищной нищеты, его обитателей, способных использовать любой счастливый шанс, чтобы перебросить веревочные лестницы оптимизма через весь город, из трущоб до Пятой авеню, и взобраться по ним, как сделал и он сам. Нью-Йорк был городом бетона, стекла и стали, но он напоминал живое, дышащее животное, сознающее свою важность и неповторимость, он волновал Даниэля до глубины души. Потягивая шампанское, Даниэль погрузился в воспоминания.

Положив драгоценности матери в сейфовую ячейку банка «Чейз Манхэттен», где он открыл счет на свои первые двадцать пять долларов, Даниэль поначалу устроился в сырой однокомнатной квартирке, неподалеку от ресторана, в котором нашел работу.

Первое впечатление от Йорквилла навсегда врезалось ему в память. Его охватило тоскливое предчувствие, едва он впервые увидел немецкие вывески над витринами магазинов. В городе было так много беженцев, что его неофициально окрестили «Германтаун». Многие чувствовали себя уютнее среди своих, но Даниэль был недоволен: ему хотелось говорить по-английски, изучать новые обычаи, стать своим среди американцев. Однако его страхи мгновенно развеялись, как только он познакомился с Леоном и Сарой Готтсман, хозяевами ресторана. Леон был венгерским евреем, до прихода Гитлера он жил в Берлине и работал шеф-поваром в роскошном ресторане на Курфюрстендамм. Ему повезло, он вовремя успел уехать в Америку. Там он в первый же год воспользовался счастливым шансом и открыл ресторан, где предлагал посетителям смесь венгерской и немецкой, вернее, еврейской кухни. Сара Леви начала работать у Леона кассиршей в 1941 году, и уже через неделю они оба поняли, что созданы друг для друга. Сара стала не только женой Леона, но и его деловым партнером. Заведение Леона начало процветать. При малейшей возможности супруги нанимали молодых евреев, зная, как тяжело им приходится даже в Нью-Йорке, поэтому, прочитав рекламное объявление, помещенное в «Еврейской газете» адвокатом Мишеля Брессона, Леон ответил без промедления.

– Но у нас нет вакансий, – возразила Сара. – Мальчик приедет из Швейцарии, а мы не сможем предложить ему работу.

– Этот мальчик – повар, а не официант или мойщик посуды.

– На случай, если ты позабыл, у нас уже есть шеф-повар. Это ты!

– Ты сама все время твердишь, что я слишком много работаю. – Леон обнял жену. – Я хочу, чтобы этот мальчик стал моим помощником. Дела идут хорошо, мы можем себе это позволить.

Итак, Даниэль приехал к ним со своими сборниками рецептов, драгоценным радиоприемником и английским словарем. Как и Брессон до него, Готтсман вскоре всем сердцем привязался к своему трудолюбивому помощнику, научил его всему, что знал сам, а его жена окружила мальчика материнской заботой.

В первую неделю 1947 года Даниэль получил тревожное письмо из Швейцарии.

«Мой дорогой друг,

Прежде всего посылаю тебе наилучшие пожелания на Новый год и, как всегда, от всего сердца желаю тебе успехов и счастья. К сожалению, это не единственная причина, заставившая меня взяться за перо. Моя племянница Натали и ее дорогая мамочка узнали, что я не вышвырнул тебя на улицу, а помог перебраться в Соединенные Штаты. Как ты, наверное, догадываешься, эта новость их совсем не обрадовала. С тех самых пор они пытаются убедить местные власти, что я принял на работу беженца, заранее зная о его нелегальном положении. В последнее время меня регулярно навещают инспекторы, расследующие «анонимные» жалобы о несоблюдении техники безопасности и правил гигиены.

Я никогда не спрашивал, что на самом деле произошло между тобой и Натали, но лишь недавно мне стало окончательно ясно, как неистово она тебя ненавидит. Возможно, со временем она все забудет и оставит тебя в покое, возможно, ее гнев выгорит и погаснет сам по себе. Но, мне кажется, тебе следует держаться настороже и никогда не забывать о ней. Молодая женщина, столь изобретательно пытающаяся разрушить жизнь родного дяди, тем более не станет церемониться, когда речь пойдет о твоей.

Я выдержу этот маленький шторм, можешь не сомневаться. Не позволяй Натали Брессон стать кошмаром твоей жизни. Своих врагов нужно знать в лицо. Напиши мне поскорее, как у тебя идут дела, и передай мои наилучшие пожелания Готтсманам – они очень добры к тебе.

С любовью, твой друг Мишель».

Расстроенный Даниэль сразу же ответил на письмо, предлагая свое заступничество перед властями. Ответ пришел две недели спустя, короткий и полный оптимизма: Брессон уверял Даниэля, что ему нет никакой нужды волноваться. Даниэль написал еще раз, настаивая на своем вмешательстве, но на этот раз ответа не получил. В марте, встревоженный молчанием Мишеля, он позвонил в Швейцарию из квартиры Готтсманов. Ему ответил незнакомый голос.

– Ресторан «Леман»?

– Ресторан закрыт.

– Закрыт? – нахмурился Даниэль. В Швейцарии было восемь часов вечера. – Закрыт на обед?

– Закрыт навсегда.

Даниэль перебрал в уме тысячу вариантов.

– Где месье Брессон? Хозяин?

– Понятия не имею, месье.

Только в мае пришло наконец письмо от Мориса Вайнберга. Мишель умер, кратко сообщил адвокат, а Даниэль, согласно его завещанию, стал наследником восьмидесяти тысяч швейцарских франков.

Подавленный горем Даниэль позвонил Вайнбергу.

– Что случилось?

– Мишель умер три недели назад.

– Но как это произошло? Он же не болел!

– Он умер от внутреннего кровотечения. Прободение застарелой язвы желудка.

– Как это могло случиться?

Вайнберг ответил не сразу, на линии слышалось потрескивание разрядов.

– Боюсь, что он стал пренебрегать своим здоровьем, Даниэль. Мне кажется, вам известно, что в последние месяцы у него было множество проблем.

Когда Даниэль повесил трубку, его била дрожь. Щеки у него пылали. «У него было множество проблем…» У него была только одна проблема – Натали Брессон! Глаза серны и острые белые зубки хорька… О, как бы он хотел измолотить кулаками это ненавистное лицо! Ему хотелось слетать в Париж и открыто бросить обвинение этой стерве и ее матери, ведь он точно знал, что именно они в ответе за смерть Мишеля. Он хотел встать на защиту друга. Но было уже поздно.

Неожиданное проявление щедрости Мишеля вызвало слезы у него на глазах. Вайнберг написал еще раз, предлагая свою помощь по размещению денег в Европе, но Даниэль ее отклонил. Он перевел деньги на свой счет в «Чейз Манхэттен».

Вайнберг сообщил, что Брессоны в Париже пришли в ярость, узнав о завещании.

– Опротестовать его они не могут, – сказал он по телефону, когда Даниэль позвонил ему, – потому что не могут вас дискредитировать. Забудьте о них. Все это в прошлом.

«Слабое утешение, – подумал Даниэль, – но лучше, чем совсем ничего».

К 1948 году Даниэль уже вполне свободно, хотя и с легким акцентом, изъяснялся по-английски, встречался с американскими девушками и стал во множестве получать предложения от владельцев кафе поступить на работу. Все эти предложения он неизменно отвергал. Однако ранней осенью того же года, сменившей душное лето, он почувствовал, что больше не выдержит запахов гуляша и тушеной капусты, и понял, что пора двигаться дальше.

Как всегда, Леон и Сара единодушно его поддержали.

– Не думай о нас! – сердито воскликнул Леон, когда Даниэль признался, что не хочет бросать их на произвол судьбы.

– Думаешь, ты незаменим? – насмешливо спросила Сара. – Не задавайся.

Леон обнял жену.

– Сара права, ты должен выбраться из своей скорлупы, иначе ты сам никогда не узнаешь, что теряешь.

Даниэль перешел на работу в ресторан «Плаза», но вскоре убедился, что это был неверный шаг. Дразнящий запах долларов, мехов и бриллиантов проникал даже в кухню. Даниэль почувствовал себя в ловушке. Каждое утро он просыпался в тесной, похожей на тюремную камеру квартирке, шел на работу, принимал заказы, после работы развлекался со своими подружками, потом без сил валился на постель и засыпал. Неужели он избежал нацистского плена и потерял семью только для того, чтобы потеть у чьей-то чужой плиты до конца своих дней?

Он упорно искал выхода, и однажды декабрьской ночью несколько мыслей столкнулись в его усталом мозгу, как поезда в железнодорожной катастрофе. В первый день 1949 года Даниэль переехал из Йорквилла на Амстердам-авеню в западной части Нью-Йорка. Плата была явно завышена, но зато квартира идеально отвечала его нуждам. Для него не имело значения, что жилая комната – узкая и темная, а спальня может по размерам состязаться с обувной коробкой. Главное – кухня, и она в этой квартире оказалась единственным просторным, светлым, хорошо оборудованным помещением.

Он поместил рекламные объявления в «Нью-Йорк таймс», «Дейли ньюс» и в «Нью-йоркере»:

«ШВЕЙЦАРСКИЙ ШЕФ-ПОВАР рассмотрит предложения солидных клиентов по подготовке и проведению частных вечеринок и деловых приемов».

Объявления печатались в течение трех недель, прежде чем его телефон ожил.

Молва о нем распространилась быстро, и к тому времени, как в парках и садах Нью-Йорка стали распускаться первые весенние цветы, страницы в книге записей Даниэля уже были сплошь заполнены именами и датами. Прошло полгода, и у него уже появился собственный персонал: несколько служащих, отобранных им лично и подчинявшихся генеральному менеджеру Роланду Стейнбеку – толстенькому, близорукому, начисто лишенному самолюбия молодому человеку лет двадцати пяти, творившему чудеса и в кулинарии и в бухгалтерии. Отец Роланда был гением фондовой биржи, его мать – светской дамой, царившей на Лонг-Айленде, а сам Роланд мог прожить всю жизнь, не ударив палец о палец: ему не нужно было зарабатывать себе на хлеб. Он познакомился с Даниэлем в четыре часа утра на рыбном рынке в Фултоне, где они оба покупали омаров: Даниэль – для званого обеда одного из клиентов, Роланд – себе на ленч. Они с первого взгляда понравились друг другу, вместе отправились в трехэтажный особняк Роланда на Вашингтон-сквер, плотно позавтракали, и к девяти часам утра Даниэль обрел союзника.

– Моя мать, наверное, умрет, когда узнает, что я собираюсь сервировать обед ее друзьям!

– Может, не стоит?

Роланд ослепительно улыбнулся, его пухлые щечки окрасились довольным румянцем.

– Дорогой мой мальчик, можно ли найти более достойный повод для работы?

Даниэль решил не продлевать аренду своей квартиры и переехал в фешенебельный особняк на углу Риверсайд-Драйв и 73-й улицы, где снял двухэтажную квартиру: жил на верхнем уровне, а дела вел на нижнем.

Близость спальни Даниэля к его кабинету дала ему неожиданное преимущество в сексуальной жизни. Жены многих бизнесменов, чьи имена украшали книгу его заказов, были счастливы разделить с ним и ложе. Он обожал женщин – всех женщин без разбора – и сожалел, что столь многие из них замужем. Он вовсе не старался специально сближаться именно с замужними женщинами, но они сами вешались ему на шею, и отказать им он был не в силах.

16

Город был подобен саду, постоянно подкармливаемому волшебным удобрением: ничто не стояло на месте, все тянулось в рост. То же самое можно было сказать о жизни Даниэля. Список его заказчиков теперь включал более дюжины звездных клиентов, часто прибегавших к его услугам и требовавших совершенства за любые деньги. Одним из его лучших клиентов была фирма «Бернарди ликер», разветвленная сеть винных магазинов в Нью-Йорке и Чикаго. Когда его сотрудничество с группой распространителей спиртного только начиналось, один из коллег Даниэля сделал ему предупреждение.

– Джо Бернарди психопат, Зильберштейн. Если будешь с ним честен, тогда еще ничего, но стоит ему забрать себе в голову, что ты его подвел, даже если это и не так, он может взбеситься. Кое-кто попал в больницу только за то, что не вовремя расплатился с ним.

– Почему же полиция его не остановила?

– У Бернарди есть влиятельные друзья. И в сточной канаве, и в заоблачных высях. Говорю тебе, он опасен.

– Я уже подписал контракт.

Собеседник пожал плечами.

– В таком случае смотри, чтоб никто из его дружков не отравился за обедом.

Деловые отношения с Бернарди оказались плодотворными и честными, безо всякого жульничества. Даниэль никогда не встречался с ним лично, все контакты осуществлялись только через его подчиненных. Но потом он познакомился с женой Бернарди. Розе Бернарди было сорок два года. Высокая, элегантная, женственная римлянка, она познакомилась с Джо Бернарди во время своего первого визита в Нью-Йорк двадцать один год тому назад. Через три месяца они были уже женаты; в течение первых пяти лет брака Роза подарила Джо двух сыновей и дочь.

Роза была единственной слабостью Джо, он ее баловал, и она отвечала ему нежной заботой. С точки зрения Джо, у них был идеальный брак. Роза, увы, придерживалась иного мнения. Джо мог быть прекрасным любовником, когда находил для этого возможность, но с годами дела стали поглощать все его время и силы, сексуальный аппетит ослабел, он стал удовлетворять жену все реже и реже. Сама Роза была темпераментной женщиной, долгое воздержание отрицательно сказывалось на ее физическом и нервном состоянии. Она никогда не винила Джо, никогда не упрекала его в пренебрежительном отношении к себе, прекрасно зная, как он ей предан, но ей приходилось искать удовлетворения на стороне – она верила, что не только ради себя самой, но ради сохранения своего брака. Хорошо зная крутой нрав мужа, она понимала, что он ни в коем случае не должен узнать правду. Она очень тщательно выбирала своих партнеров.

Первая встреча Даниэля с Розой произошла в его рабочем кабинете дождливым и мрачным ноябрьским днем 1953 года.

– Я хочу устроить сюрприз мужу: небольшой званый обед.

Розу нельзя было назвать красавицей в привычном смысле слова, хотя фигура у нее была прекрасная: стройная и в то же время зрелая, в самом соку. У нее были пышные, вьющиеся волосы, маленький, чуть вздернутый носик, а широкий, щедрый, выразительный рот всегда улыбался вместе с горячими карими глазами. Даниэль не мог отвести от нее взгляда.

– Какой-то особый случай, миссис Бернарди?

– Его пятидесятый день рождения, – улыбнулась она.

– И когда это будет?

– Завтра.

– Завтра? – Он удивленно вскинул голову.

– Я опоздала? – взволнованно спросила она. – До вчерашнего вечера я была уверена, что он сегодня улетает в Италию, как вдруг выяснилось, что он остается в Нью-Йорке. Поэтому мне очень хочется сделать ему приятное…

– Это трудно… – Увидев, как вытянулось ее лицо, он закончил: – Но не невозможно. – Даниэль раскрыл книгу заказов. – А теперь к делу. – Он мысленно перебрал свой итальянский репертуар. – Он ест дары моря? Омары, устрицы, креветки?

– Он их обожает.

– Прекрасно. Омар по-сицилийски, запеченный с пармезаном в бузинной настойке.

– Замечательно! – одобрила Роза. – Еще Джо обожает салаты.

Даниэль записал: «смешанный салат».

– Между салатом и основным блюдом ничего не нужно, – сказала Роза, не сводя горящих глаз с лица Даниэля. – А на десерт мой муж предпочитает все, что угодно, с amaretti [14].

– Основное мы обсудили. А в остальном… Вы готовы довериться мне, миссис Бернарди?

Роза выдержала паузу, осмотрела кабинет, по достоинству оценив его солидную и сдержанную обстановку, затем нарочито медленно повернула голову и посмотрела прямо в глаза Даниэлю.

– Да, я готова довериться вам.

Даниэль ощутил возбуждающее покалывание в затылке. Он отвернулся от нее и начал писать в блокноте какую-то бессмыслицу. Даниэль поднялся из-за стола.

– Прислать вам смету? Я мог бы вам позвонить в конце дня.

– Если хотите, – Роза тоже встала, взяла свою сумочку и перчатки. – Но я вам целиком доверяю. – Она опять улыбнулась. – А мой муж до сих пор был вполне доволен вашей работой.

– Рад это слышать. Хотя это будет первая частная вечеринка, которую мы организуем для мистера Бернарди.

Она натянула левую перчатку и протянула ему правую руку.

– Я уверена, что она не станет последней.

В течение нескольких месяцев Даниэль старательно избегал встреч с Розой Бернарди наедине. Будь она женой другого человека, он не стал бы так осторожничать, но она принадлежала Джо Бернарди, и в то же время было в ней что-то такое, вызывавшее у него приступ любовной лихорадки при каждой встрече. Однако как-то раз в июне Розе почти удалось его заарканить.

Даниэль получил заказ на подготовку приема по случаю конфирмации племянницы Бернарди в доме его брата, расположенном в городке Грейт-Нек на Лонг-Айленде. День выдался теплый и солнечный, к четырем часам пополудни сто пятьдесят гостей высыпали на лужайки, окружавшие бассейн и летний домик. Даниэль находился в основном доме и направлялся из кухни в столовую, чтобы лично убедиться, что все остатки обеда и посуда уже убраны.

В коридоре перед ним вдруг подобно привидению возникла Роза Бернарди и протянула руку.

– Даниэль, идемте со мной. – Она стремительно отворила какую-то дверь и, потянув его за рукав, прошептала: – Умоляю.

Они оказались в библиотеке, полутемной комнате, где все окна были затянуты тяжелыми шторами, чтобы предохранить книги в кожаных переплетах от вредного воздействия солнечных лучей. Привыкнув к полумраку, Даниэль различил массивный письменный стол красного дерева и стоящее за ним кожаное кресло, а также небольшую библиотечную стремянку.

Роза подошла к окну и слегка приподняла край шторы: сквозь образовавшуюся щель проник луч света.

– Вы избегаете меня, Даниэль, – сказала она, глядя в окно.

– Это не так, миссис Бернарди.

Она повернулась, позволив шторе вновь упасть, и кокетливо улыбнулась ему.

– Почему бы вам не звать меня Розой?

Роза подошла ближе. Даже в полумраке он различал ее возбужденно порозовевшие щеки.

– Ты заслуживаешь поощрения: обед удался на славу, все спрашивают твой номер.

Она положила руку ему на грудь. В висках у него застучало.

– Это не слишком удачная мысль, Роза.

Роза улыбнулась.

– Мне кажется, это прекрасная мысль. – Она не отнимала руки от его груди. – Ты человек порядочный и скромный, Даниэль. Ты умеешь держать язык за зубами. Я могу тебе доверять.

– У тебя есть муж, – напомнил Даниэль.

– Давай не будем говорить о моем муже, прошу тебя. Это не имеет никакого отношения к моему браку. – Ее темные глаза казались огромными. – Разве ты не находишь меня привлекательной, Даниэль?

Он заколебался, охваченный возбуждением, смешанным со страхом.

– Конечно, я…

Чьи-то шаги послышались в коридоре. Роза быстро отступила и взялась за ручку двери.

– Я выйду первая, – в ее голосе звучало сожаление, но она была спокойна. – А ты последуешь за мной через несколько минут. – Роза наклонилась и поцеловала его в щеку. – Не надо меня ненавидеть, – проговорила она тихо, бросив на него печальный взгляд. – Используй меня… но не надо меня ненавидеть.

Затем она ушла.

Пятого сентября в девять часов утра секретарская служба дозвонилась ему в квартиру.

– Сообщение от мистера Бернарди. Он хочет встретиться с вами в десять утра в своем номере отеля «Карлайл».

– Он назвал причину?

– Нет, но в извещении говорится, что дело срочное.

Даниэль принял душ, побрился, оделся и поймал такси на Уэст-Энд-авеню. Движение было тяжелым, как всегда, но шофер попался бойкий, он умело избегал «пробок» и доставил клиента к месту назначения на три минуты раньше срока.

По пути наверх Даниэль ощутил беспокойство. Он никогда раньше не имел дела напрямую с Бернарди, видел его лишь однажды, в комнате, полной гостей. Почему Бернарди вдруг попросил о личной встрече? Даниэль поправил галстук и постучал.

– Входите!

Женский голос. Роза? Даниэль замер в нерешительности. Он мог бы повернуться, сесть в лифт и спуститься в вестибюль. А вдруг она там не одна? Что, если с ней Бернарди?

– Входите! – повторила она.

Он открыл дверь. Солнечный свет ударил ему в лицо и ослепил. Комната была обставлена с большим вкусом, все вплоть до мусорной корзинки возле письменного стола выдержано в нежно-кремовых тонах. Роза сидела на диване – отчужденная и элегантная, в темно-синем льняном костюме и кремовой шелковой блузке с гофрированным воротником.

– Доброе утро, Даниэль. – Она протянула ему руку и кокетливо скрестила ноги. При этом юбка с разрезом на бедре обнажила покрытую легким загаром кожу.

– Это я послала тебе сообщение. – Роза похлопала по подушкам дивана рядом с собой. – Присядь, Даниэль. Выпей кофе.

Даниэль чувствовал себя дураком, школьником, которого застали с женой директора. Он присел на краешек дивана. Она наклонилась вперед и разлила по чашкам кофе из серебряного кофейника, стоявшего на подносе.

– Сливки? Сахар?

– Нет, – ответил он. – Спасибо, не нужно.

Роза протянула ему чашку, и его обдало запахом ее духов. Кофе оказался чуть теплым. Даниэль невольно спросил себя, как долго она ждала.

– Что ты хочешь обсудить, Роза?

Она вынула из пачки сигарету, и Даниэль догадался, что все ее самообладание – лишь хорошо разыгранный спектакль. Зачем она это делает, раз сама так нервничает?

– Я могла бы сказать тебе, Даниэль, что хочу обсудить званый обед. – Роза откинулась на спинку кушетки, внимательно наблюдая за ним. – Или могла бы сказать, что готовлю мужу еще один сюрприз на день рождения.

Даниэль стал следить за ее руками. Тонкие и длинные пальцы слишком крепко сжимали сигарету, пальцы другой руки теребили золотую цепочку на шее.

– Но мы оба знаем правду. – Роза сделала еще одну нервную затяжку и вдруг закусила нижнюю губу, словно опасаясь, что она задрожит.

«Она сама себя боится, – подумал Даниэль. – Она совсем потеряла голову».

– Ты ничего не должна мне объяснять, Роза…

– Ну разумеется. Ты и сам все понимаешь. – Голос у нее дрогнул. – Я заманила тебя сюда, чтобы с тобой переспать.

Слова эхом прокатились по комнате, а глаза Розы вдруг вызывающе вспыхнули.

– Я думаю, мне лучше уйти. – Даниэль поднялся.

Она схватила Даниэля за руку, привлекла к себе и начала поглаживать его через ткань брюк. Ее прикосновение обжигало.

Она вскинула голову, ее глаза молили, и он смягчился. Наклонившись вперед, Роза прижалась щекой к его ширинке.

– Роза, прошу тебя… Я всего лишь слабый человек.

Она тихо застонала. Больше Даниэль ничего не мог с собой поделать.

Он склонился к ней, задрал юбку у нее на бедрах, ощутил шелк чулок и упругость плоти. Роза закрыла глаза, и Даниэль догадался, что она пытается не видеть в нем конкретного человека, смягчая таким образом свою неверность Джо. Как ни странно, эта мысль подействовала на него возбуждающе. Он расстегнул верхние пуговицы ее блузки и сунул руку под шелковую ткань: ее груди показались ему горячими и налитыми, соски уже успели отвердеть под его ладонью.

Роза отстранилась.

– Запри дверь. – Дыхание у нее участилось, щеки горели. – Скорее!

Даниэль повесил табличку «Просьба не беспокоить» с наружной стороны двери и повернул ключ в замке. Роза была уже в спальне. Она сбросила туфли на высоких каблуках, задрала юбку и дрожащими от нетерпения пальцами принялась расстегивать резинки на поясе для чулок. Трусиков на ней не было. Никогда на глазах у Даниэля женщина не проделывала ничего более волнующего. Пылая от нетерпения, он стянул с нее чулки и отбросил их в сторону. Роза растянулась на постели, так и не сняв юбки, скомкавшейся у нее на талии, широко раскинула ноги и призвала его:

– Давай, Даниэль!

Ничего хуже и лучше этого Даниэль в жизни своей не испытывал. Роза казалась полуженщиной-полузверем, секс был ей нужен безумно, отчаянно, как лекарство от смертельной болезни, и в то же время она презирала себя. Она кончила едва ли не прежде, чем он успел проникнуть в нее, ее лицо было искажено мукой, она задыхалась. Даниэль был вынужден замереть рядом с ней и дождаться, пока она не успокоится. Потом он начал двигаться взад-вперед, проникая все глубже…

Роза громко застонала, потом истерически выкрикнула:

– Джо! – В ее голосе послышалось рыдание. – Voglio morire! [15]

Все ее тело содрогнулось в оргазме в тот самый момент, когда Даниэль тоже достиг кульминации. На мгновение он застыл на ней с закрытыми глазами, ожидая, пока бешеное биение сердца утихнет и она тоже успокоится вместе с ним. Но Роза продолжала судорожно ловить ртом воздух, ее лицо исказилось в гримасе.

– Роза, что с тобой? – Он отстранился от нее и опустился на колени рядом. – Тебе плохо?

Она не ответила, похоже, никак не могла отдышаться. Ее голова заметалась по подушке из стороны в сторону, руки вскинулись вверх и бессильно упали, лицо стало бескровным, а губы посинели. Роза снова застонала: это был пугающе глубокий стон, раздавшийся из глубины груди. Ее глаза открылись слепо, как у куклы, а тело застыло.

– Роза? – Никакого ответа.

Даниэль схватил ее за запястье и безуспешно попытался обнаружить пульс. Он прижал ухо к ее груди, прислушиваясь к сердцебиению. Ничего.

Роза Бернарди была мертва.

Даниэль спотыкаясь вбежал в ванную, и его вывернуло наизнанку. Он включил холодную воду, смочил лицо, шею, руки. Его лицо, отраженное в зеркале, было почти таким же белым, как у Розы. Даниэль переборол страх и вернулся в гостиную. Нужно было взять себя в руки и найти выход.

Уйти он не мог. Его видели в отеле, его могут опознать. И он не мог, был просто не в состоянии оставить Розу совершенно одну.

Что она сказала в последнюю минуту? Почему она так сказала? Может, она хотела таким странным способом наказать себя за то, что изменяла Джо?

Мысль о Бернарди подействовала на Даниэля лучше ледяного душа. Кто звонил нынешним утром: сама Роза или ее секретарша? Наверняка Роза была осторожной: она бы ни за что не захотела причинить боль Джо.

Даниэль подошел к кровати, заставил себя взглянуть на нее, коснулся ее обнаженной лодыжки. Слезы защипали ему глаза, он почувствовал, как возвращается лихорадочная дрожь. Нет! Этого нельзя допустить! Надо действовать.

Сердечный приступ мог случиться где угодно и с кем угодно, в любом месте. Если он сумеет перенести Розу обратно в гостиную, на диван… Телефонная служба подтвердит, что его вызвали на деловую встречу.

Он огляделся по сторонам в поисках ее туфель. Одна лежала в нескольких футах от кровати, другая у самой двери в гостиную. У окна, на светлом ковре, валялся кружевной поясок с резинками и оба чулка. Даниэль поднял их, расправил и положил в ногах кровати вместе с поясом. Взяв один чулок, он аккуратно скатал его, чтобы не зацепить и не порвать: ему много раз приходилось видеть, как это делают его подружки, одеваясь после свидания. Нет, неправильно, сперва надо надеть пояс. Даниэль отложил чулок и взялся за пояс. Аромат ее духов чувствовался в комнате еще сильнее, чем раньше, он проникал прямо в ноздри… и к нему примешивался еще какой-то запах…

Даниэль бросился в ванную, нашел туалетную бумагу и полотенца, смочил бумагу водой. В спальне он осторожно расстелил полотенца под бедрами Розы и очень бережно принялся обтирать влажной бумагой ее ляжки, слипшиеся темные волосы…

Господи, что он делает? Любое мертвое тело, найденное в номере отеля, непременно будет подвергнуто вскрытию. Его опять охватила нервная дрожь. После вскрытия Бернарди все узнает. Даже если ему все известно о поведении Розы, о ее слабости, это ничего не значит. Человек с такой репутацией, наделенный такой властью, сицилиец, обожающий свою жену, мать своих детей… Рано или поздно Бернарди непременно доберется до Даниэля. И что потом? Бернарди его убьет или покалечит. Он содрогнулся. И все же мысль о физическом насилии казалась ему не самой страшной. Были и другие формы мести – вполне в рамках закона. Совершил ли он преступление – вот вопрос? Хороший адвокат мог бы свести происшествие к непредумышленному убийству, а это будет означать… тюремный срок. Мысль о тюрьме показалась Даниэлю невыносимой.

Хватит терять время. Осторожными, легкими прикосновениями Даниэль осушил кожу Розы и вытащил из-под нее полотенца. Бумагу он спустил в туалет, а полотенца развесил сушиться на горячей трубе. Он вернулся к Розе. Пояс с легкостью застегнулся на ее тонкой талии, но когда он поднял ее ногу и начал натягивать чулок, слезы брызнули у него из глаз, обожгли щеки, а в желудке опять заворочалась тошнота…

Наконец все было сделано. Даниэль проверил время: одиннадцать тридцать три. Женщина мертва, его жизнь опять лежит в руинах, а не прошло и двух часов! Он вытер пот с лица, наклонился и с трудом поднял ее, держа под мышки. Пришлось ненадолго прислонить ее к изголовью кровати, чтобы одернуть костюм и застегнуть блузку. Он вновь наклонился, чтобы ее поднять. Ее мертвые глаза смотрели прямо на него.

Без четверти двенадцать Роза Бернарди была в гостиной, тяжело осевшая, почти лежащая на том самом диване, на котором сидела раньше. Все было как раньше: кофейные чашки, окурки сигарет. Не было смысла что-либо здесь менять.

Он вынул из портфеля записную книжку и задумался. В разделе «Для заметок» вписал на первую неделю ноября: «Дж. Бернарди. Званый обед. Сюрприз. 50 персон. «Карлайл»?» Закрыв записную книжку, Даниэль положил ее на кофейный столик, спрятал вечное перо во внутренний карман пиджака, затем в последний раз проверил спальню и ванную, чтобы убедиться, что все в порядке.

Он вернулся в гостиную, вытер потные ладони и взялся за телефонную трубку.

Быстро собрав самые необходимые вещи и сделав единственный телефонный звонок Роли, которому он не стал ничего объяснять, а просто предупредил о своем внезапном отъезде, Даниэль немного перевел дух.

В пять часов пополудни того же дня он сидел в такси, медленно продвигавшемся по 59-й улице к мосту, ведущему из города. Он знал, что, будь у него больше времени, чтобы обдумать случившееся, он все равно поступил бы точно так же. Управляющий отеля и местный врач выслушали его сообщение о сердечном приступе у Розы, не задавая лишних вопросов. Но патологоанатом – это совсем другое дело. И Джо Бернарди тоже не удовлетворится его версией. Не в первый раз ему приходилось менять прежнюю жизнь на новую.

Уже на территории аэропорта Айдлуайлд, подъезжая к терминалу, шофер обернулся и посмотрел на Даниэля.

– Куда путь держим, приятель?

– В Париж, – сказал он после секундного замешательства.

17

Официант в черном фраке торжественно сервировал фирменное блюдо – клецки по-зальцбургски и скрылся за красными бархатными гардинами, отделявшими кабинку от других посетителей ресторана. Герман Рудесхайм, человек, ради встречи с которым Андреас проделал путь в четыреста километров по извилистой, то и дело петлявшей дороге, с аппетитом принялся за еду.

Несколько минут Рудесхайм сосредоточенно ел, затем откинулся назад в своем инвалидном кресле и окинул Андреаса критическим взглядом.

– Итак! – провозгласил он. – Рискну предположить, что вы считаете себя самым смелым, отважным и одаренным парнем во всей Европе. Как у вас с физической подготовкой?

– Я тренируюсь каждый день, – ответил Андреас. – Бегаю, играю в теннис, поднимаю тяжести.

– Хорошо. Как можно больше упражняйтесь со штангой. Гонщику требуются шея и плечи тяглового быка. Как у вас со зрением?

Андреас пожал плечами.

– У меня никогда не было проблем… – Этого мало. Вы проверяли периферийное зрение?

– Нет, но…

– Развивайте его. – Рудесхайм умолк, чтобы наполнить рот новой порцией десерта. – И советую вам заняться стрельбой по тарелочкам – отличное упражнение на координацию.

Немец нетерпеливо задвигался в кресле на колесиках. Его громадный мускулистый торс казался нелепой скульптурой, которую какой-то безумный дизайнер втиснул в инвалидное кресло. Ниже пояса он был парализован после аварии в гонках на чемпионате Германии в 1935 году. Но автоспорт так и остался смыслом всей его жизни. Рудесхайм изнурял себя ежедневными тренировками и ежегодно тратил тысячи марок на поддержание собственного парка гоночных машин.

– Как у вас с нервами?

– Я не боюсь, сэр.

Рудесхайм запрокинул голову и расхохотался так, что вены вздулись на его мощной шее.

– Не боитесь? – издевательски переспросил он. – Желторотый птенец! Вы гордитесь собственной смелостью, Алессандро? А гордиться-то и нечем. Ни один гонщик, если, конечно, он не полное дерьмо, не станет подвергать себя опасности. Хороший гонщик все сделает, чтобы избежать ненужного риска…

– А как же победить, если не рисковать?

– Я сказал «ненужного риска». Вы должны слушать внимательно, Алессандро. Я не могу тратить время на вшивого юнца с шилом в заднице, не желающего прислушаться к голосу мудрости и опыта.

– Извините. – Андреас покраснел.

– Не извиняйтесь, – смягчился Рудесхайм.

Девушка с огненно-рыжими волосами, покачивая бедрами, прошла мимо их столика, и Андреас стремительно обернулся, провожая ее взглядом.

– Рефлексы у вас развиты неплохо, – усмехнулся Рудесхайм. – Ваш отец верит, что у вас есть будущее в гонках.

– Он на это надеется, сэр. Вот почему он написал вам с просьбой обо мне. Гонки для меня – все.

– А девушки вам разве не нравятся? – притворно удивился Рудесхайм.

– Времени нет.

Рудесхайм пожал плечами.

– Если найдете именно ту, что вам нужна, время найдется.

Официант появился, чтобы убрать посуду, а Рудесхайм заказал кофе и шнапс.

– Господин Рудесхайм, – начал Андреас, готовясь наконец задать главный вопрос. – Мне нужен настоящий старт. Я уже участвовал в ралли, в кроссах по пересеченной местности, но мне нужны настоящие гонки. И как насчет финансирования? Что мне нужно…

– Довольно! – Рудесхайм вскинул обе руки ладонями кверху, словно защищаясь от удара. – Только последний вопрос задан по делу. Деньги. Без денег можете забыть о гонках. Я думал, ваш отец вас финансирует.

– В настоящий момент – да, – кивнул Андреас. – Но в долгосрочной перспективе я на него рассчитывать не смогу.

– Почему нет?

Андреас вспыхнул.

– Это семейная проблема.

– Вы имеете в виду свою мать?

Андреас был поражен.

– Ваша ситуация далеко не уникальна, Алессандро, – пожал плечами Рудесхайм. – Вряд ли на этом свете найдется хоть одна женщина, готовая без боя отправить своего единственного сына навстречу смерти.

– Бой уже закончен, сэр.

– И кто победил?

– Мне кажется, никто не победил. Она никогда не изменит своего мнения. С прошлого года, когда умерли мои бабушка и дедушка, мама еще сильнее настроена против этого.

– И поэтому вы живете в Цюрихе?

– Да, сэр. – Андреас еще сильнее покраснел и добавил: – Так лучше для нас всех.

– Работа у вас есть?

– Я говорил с владельцем гаража два дня назад. Возможно, будут новости, когда я вернусь.

– Диплома инженера у вас нет, – рассуждал Рудесхайм. – Значит, если этот владелец гаража наймет вас, то лишь в качестве подмастерья?

Андреас кивнул.

– Но с теми деньгами, что лежат у меня в банке, какое-то время я выживу. – Андреас наклонился вперед. – Если бы вы начинали сейчас, господин Рудесхайм, какую машину вы бы выбрали? Если бы ваши финансы были ограничены, – добавил он.

Рудесхайм взял принесенную официантом бутылку и разлил шнапс в обе рюмки.

– Можете задержаться в Бонне еще на день?

– Конечно.

– Прежде чем я отвечу, мне надо посмотреть, как вы водите, а сегодня вы слишком много выпили, чтобы без боязни сесть за руль.

– А где здесь можно показать езду?

Рудесхайм поднял свою рюмку и осушил ее единым духом. Его глаза озорно блеснули, когда он взглянул на Андреаса.

– На «Ринге», разумеется.

«Нюрбургринг», самый знаменитый гоночный маршрут Германии, место проведения бесчисленных чемпионатов и кубковых состязаний, считающийся также одним из самых трудных в мире, вился вокруг гор к югу от Бонна. В этот сырой и ветреный день трасса была пуста и безлюдна, если не считать механика, которого Рудесхайм привез с собой.

– У меня для вас небольшой сюрприз, Алессандро, – объявил Рудесхайм, повышая голос, чтобы его не заглушал вой ветра. – Как вам, вероятно, известно, я коллекционирую автомобили. В прошлом году я приобрел по безумной цене одну из машин Мануэля Фанджио, на которой он выиграл все соревнования 1951 года. Хотите на ней погонять?

Андреас ничего не смог сказать в ответ.

– Как вы понимаете, это только на сегодня, – продолжал Рудесхайм. – Машина принадлежит мне и останется моей навсегда. Но мне бы хотелось взглянуть, как вы ее поведете.

Он выкатил свое инвалидное кресло на несколько метров вперед и крикнул механику, стоящему рядом со сверкающей «Альфа-Ромео»:

– Манфред! Провези Алессандро разок по трассе, а потом посади его за руль! – Он оглянулся на Андреаса. – «Ринг» имеет протяженность более двадцати двух километров, и он полон опасностей. Пока Манфред ведет, следите за его руками, почувствуйте особенности покрытия своим телом. И будьте готовы к первому повороту – это убийца!

Сердце Андреаса сильно забилось, ладони от волнения вспотели.

– Это же одноместная машина, – слабо возразил он.

– Мы немного переделали сиденье, так что есть куда втиснуться. Манфред поведет медленно, как старая дама, едущая за покупками. – В глазах Рудесхайма заплясали веселые огоньки. – Что, струсили, Алессандро?

Вместо ответа Андреас решительно направился к стартовой линии и занял свое место в машине по указанию Манфреда.

* * *

Одно дело вести старый побитый «Опель» или «Фольксваген» в кроссе или ралли какого-нибудь местного автоклуба, но сесть за руль «Альфы» великого Мануэля Фанджио и вести ее самостоятельно по такой трассе, как «Нюрбургринг», это не просто другое дело, это другая галактика!

– Хозяин небось совсем спятил, если дал ее тебе в такую дерьмовую погоду, – проворчал Манфред, передавая Андреасу пару авиаторских очков-консервов, и вылез из машины. – Не вздумай изображать чемпиона, а если ты ее разобьешь, – предупредил он грозно, – уж постарайся и сам в живых не остаться!

– Черта с два! – восторженно заорал Андреас.

Все его страхи испарились, он бросил машину вперед, с ревом выбросив клуб выхлопных газов. Миг – и первый опасный поворот остался далеко позади. Машина набрала скорость, и он почувствовал, что ничто на свете не сравнится с этим наслаждением. Ничто, даже секс, в отдаленной степени не могло приблизиться к тому восторгу, какой дарила ему власть над этим стальным зверем на бесконечной мокрой черной дороге!

– Ну что? Как это было? – заорал Рудесхайм. Его лицо побагровело от волнения, он нетерпеливо катал кресло взад-вперед, пока Андреас шел к нему на трясущихся от напряжения ногах. – Как все прошло, Алессандро?

Андреас остановился перед инвалидной коляской и посмотрел в лицо великому человеку. Его собственные глаза все еще были скрыты защитными очками. Ему хотелось крикнуть: «Это было невероятно, разрази меня гром!», крикнуть так, чтобы дрогнули горы, но вместо этого он, засунув руки поглубже в карманы, голосом, звучавшим спокойно и почти небрежно, ответил:

– Неплохо. Может, для больших соревнований она уже старовата, но в общем совсем недурна.

Лицо Рудесхайма побелело от негодования. Этот желторотый швейцарский нахал… какая неблагодарная скотина! Рудесхайм сделал глубокий вдох, готовясь обложить молодого наглеца такими словами, какие ему во сне не снились, да так и замер: Андреас снял очки. В его глазах горел восторженный огонек.

Он проглотил свой гнев и пристально взглянул на молодого человека. Потом запрокинул голову и расхохотался.

– Ох, Алессандро! – Рудесхайм утер выступившие на глазах слезы и посмотрел на пораженного Андреаса. – Меня вам не одурачить! Я же все по глазам вижу. Не забывайте, я тоже в этом участвовал. Знаю, что это такое.

К ним подошел хмурый Манфред.

– Машина в порядке, хотя этот паршивец слишком быстро взял ее в оборот. Ему еще повезло, что она не взорвалась.

Рудесхайм подмигнул Андреасу.

– Мы, водилы, для Манфреда ничто, ему до нас дела нет, его единственная страсть – это машины. Повредишь машину – считай, ты его ранил. – Он погрозил пальцем. – Никогда этого не забывайте, Алессандро. Такие, как Манфред, нужны нам гораздо больше, чем мы нужны им.

Манфред хлопнул Андреаса по спине.

– Хозяин прав, малыш, – неохотно признал он, – и не вздумай это забыть.

Позже в тот же вечер в большом салоне старинного особняка Рудесхайма на опушке Венусбергского леса «хозяин» взял сигару из коробки с увлажнителем, стоявшей возле его локтя.

– Сигару, Алессандро?

– Спасибо, я не курю.

– Очень хорошо, – похвалила его Мара Рудесхайм, крупная, широкоплечая, красивая блондинка с сильными чертами и мягкими глазами, поднимаясь с кресла. – А вот ты слишком много куришь, – попрекнула она мужа. Подойдя к нему, она наклонилась и поцеловала его в лоб. – Я иду спать. Чувствую, вам двоим хочется поговорить о делах, а я уже о машинах сегодня наслушалась досыта.

Андреас поднялся.

– Ужин был замечательный.

– Не давайте Руди засиживаться допоздна, – улыбнулась Мара и вышла.

Рудесхайм заметил, что стакан Андреаса пуст.

– Непорядок. Налей себе и мне тоже.

Андреас подошел к бару и налил коньяку им обоим.

– Этот день очень много для меня значил, сэр. Надеюсь, вы это понимаете.

– Конечно, понимаю. Я же говорил, это видно по глазам. Мы оба гонщики, Алессандро, хоть я и гнию в этой проклятой каталке. Мы с тобой без слов понимаем то, чего другим понять не дано. Мы как звери одной породы.

Андреас протянул хозяину стакан и вернулся к своему креслу.

– Итак, – сказал Рудесхайм, – что ты теперь собираешься делать?

– Начну искать подходящую машину. А потом – подходящий турнир.

– Тебе нужна помощь, Алессандро. – Он отпил коньяка, его взгляд стал пронзительным и острым. – Я готов предоставить тебе эту помощь при определенных условиях.

– При каких условиях?

Рудесхайм фыркнул:

– Не заливай мне, парень! Плевать тебе на условия! Я тебе предлагаю уникальный шанс, о котором ты мечтал всю жизнь, и я прекрасно знаю, что под твоим напускным швейцарским хладнокровием, подарком мамочки, бьется пылкое итальянское сердце, и бьется оно так быстро, что у тебя небось уже стоит!

Андреас засмеялся.

– Можно еще один вопрос?

– Валяй, – нетерпеливо буркнул Рудесхайм.

– Почему? Вы никогда не видели меня в деле!

– Я видел, как ты вел машину Фанджио. Ладно, слушай. Вот мое предложение.

Андреас жадно подался вперед.

– Как насчет того, чтобы водить немецкие машины? Может, у тебя остались предрассудки с военных времен? Или ты слишком молод, и тебе плевать?

– Отвергая немецкие машины, я отверг бы чудеса инженерной мысли. Это превосходные машины, одни из лучших в мире.

– Правильный ответ. Новый «Мерседес-Бенц» скоро заткнет за пояс «Феррари» и «Мазератти». – Рудесхайм сделал эффектную паузу. – Возможно, очень скоро у меня появится свой собственный W196. Как только я ее получу, – продолжал он, – мне понадобятся услуги водителя-механика.

На мгновение сердце Андреаса замерло, потом забилось с удвоенной силой.

– Многие мечтали бы заполучить эту работу, но я полагаю, что она как раз по тебе, Алессандро. Что скажешь?

Он не мог говорить: открыл рот, но так и не издал ни звука.

– Тем временем, – продолжал Рудесхайм, заметив, что лишил молодого человека дара речи, – еще до того, как мне доставят W196, есть у меня один драндулет, на котором ты мог бы стартовать на соревнованиях. Если тебя это интересует.

Андреасу захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это происходит наяву.

– Итак? – нетерпеливо спросил Рудесхайм. – Ты заинтересован или нет?

– Заинтересован? – вдруг закричал Андреас хриплым от волнения голосом, вскакивая на ноги. – Да разве может быть иначе?

Ему хотелось обнять Рудесхайма, хотелось плакать от радости, но здравый смысл и мужская гордость возобладали, и он ограничился рукопожатием, зато таким энергичным, что старому гонщику пришлось силой отнимать у него руку.

– Сядь, имей сострадание к старику, – проворчал Рудесхайм. – Нам надо обсудить деловую сторону. Хотя погоди, пока ты не сел, налей-ка мне еще.

Андреас взял хрустальный графин и наполнил янтарной жидкостью стакан своего хозяина.

– Я просто не знаю, что сказать.

– Вот и помолчи. Дай сюда этот чертов коньяк и слушай. – Руки Рудесхайма беспокойно задвигались, он поправил клетчатый плед, укрывавший его вышедшие из строя ноги. – Я потребую от тебя подписания контракта, Алессандро.

– Разумеется, – согласился Андреас, возвращаясь на свое место.

– Не торопись. Я попрошу своего адвоката составить контракт и советую тебе пригласить своего собственного: пусть прочтет все, что напечатано мелким шрифтом. И поговори со своим отцом, он дельный человек.

– Я так и сделаю.

– Тебе придется согласиться, что вплоть до истечения контракта ты будешь ездить только для меня, Алессандро. А если я увижу, что ты не оправдываешь моих ожиданий, у меня будет неоспоримое право расторгнуть контракт в любой момент.

Слова Рудесхайма вернули Андреаса в настоящее. Без сомнения, такой шанс бывает раз в жизни, и этот волшебный шанс выпал ему, Андреасу Алессандро. В эту минуту воплощалась его мечта, мечта его отца.

– Пока ты проходишь обучение, тебе придется жить в Бонне. – Рудесхайм поморщился. – Бонн – сонное местечко, хотя столичный статус явно пошел ему на пользу.

– Зато трасса совсем рядом.

Немец улыбнулся.

– Верно подмечено. – Он похлопал себя по неподвижным коленям, поглядел на них с отвращением. – Даже они не могут удержать меня дома, я всегда должен быть где-нибудь рядом с гоночной трассой.

– Я не знаю, как… – Андреас умолк на полуслове.

– Ты не знаешь, как я могу так жить? Без ног, без моих машин?

– Да, – смущенно признался Андреас.

– Много месяцев, много лет, Алессандро, я думал, что не смогу жить, не смогу вынести еще один день такой жизни. Если бы не Мара, я прострелил бы себе голову; так было бы легче. Возможно, в один прекрасный день я так и сделаю. – Вдруг он улыбнулся. – Но ведь у меня до сих пор есть мои машины, верно? Как знать, может быть, однажды с твоей помощью мне вновь удастся ощутить себя за рулем.

Стенные часы пробили полночь. Мужчины одновременно осушили свои стаканы.

– Пожалуй, мне пора, – тихо сказал Андреас.

Рудесхайм кивнул. Андреас протянул ему руку, и Рудесхайм крепко пожал ее.

– Только не надо меня благодарить, – грубовато проворчал он. – Возвращайся в Цюрих, дождись контракта, а потом, если ты его подпишешь, мы попробуем задать жару этим итальянцам, любимчикам твоего отца.

18

Звонок раздался в тот момент, когда он читал вырезку из «Нойе цюрихер цайтунг».

«Теперь, когда и голландский, и бельгийский Гран-при отменены, любопытно будет увидеть, чего добьется Алессандро в этом сезоне. Еще в середине 1956 года было высказано предположение, что Алессандро следует отказаться от продления контракта со своим другом и наставником Германом Рудесхаймом, перенесшим в последнее время несколько тяжелых ударов судьбы – сначала выбывание из конкурентной борьбы компании «Мерседес-Бенц», затем гибель жены в авиакатастрофе, – и более не способным оказывать, как прежде, серьезное влияние на ситуацию. Алессандро, безусловно, является талантливым и многообещающим гонщиком. Итак, после дружеского расставания с Рудесхаймом швейцарские поклонники Алессандро могут рассчитывать, что, став обладателем новой «Мазератти» и выступая в качестве самостоятельного гонщика, их кумир проявит ту собранность и дисциплинированность, которых до сих пор ему явно не хватало…»

Андреас снял телефонную трубку.

– Андреас?

– Папа, как ты?

– Андреас…

Дрожь предчувствия пробежала по телу Андреаса.

– Что случилось?

– Возвращайся домой. – Голос отца звучал глухо. – Анна очень больна. Она умирает. Возвращайся домой, Анди.

В доме пахло тяжелой болезнью, несмотря на цветы, расставленные в каждой комнате сиделкой Анны. Деревянные ставни на всех окнах были распахнуты, словно люди надеялись, что ангелы смерти не осмелятся ворваться в столь светлое помещение.

Отец и сын сидели в гостиной. Роберто старательно избегал взгляда Андреаса.

– Давно ты об этом знал, папа?

– Полгода.

– Господи, папа! Почему ты мне ничего не сказал?

– Она так хотела.

Андреас взглянул на отца.

– Она тебя просила послать за мной?

Роберто не ответил.

– Понятно. – Андреас опустился в кресло, в его голосе звучала горечь. – Давай я угадаю, папа. Она сказала, чтобы я не приезжал, если только я не готов бросить гонки и вернуться навсегда. Я прав?

Ответом ему было молчание.

Ее кончина, наступившая через две недели, не была мирной. Стоило Анне увидеть сына, как она поняла, что он не вернулся домой, а приехал попрощаться навсегда. По отношению к мужу она смягчилась, но с Андреасом была беспощадна.

– Почему, папа? Зачем она это делает? – спросил Андреас отца как-то раз поздно вечером, после длительного дежурства у постели умирающей.

Лицо Роберто осунулось от горя, он ссутулился и постарел в одночасье. Он был не в силах представить себе жизнь без Анны.

– Она наказывает сама себя, Андреас, – тихо объяснил он. – Неужели ты не понимаешь?

– Но почему? Неужели она так сильно меня ненавидит? То молчит, то принимается повторять без конца: «Ты подумал, Андреас?» Все надеется, что я откажусь от гонок ради нее.

– Она женщина, Анди, она мать, ты должен постараться понять ее.

– А почему она не хочет попытаться понять меня? Неужели она не видит, что гонки у меня в крови, что я унаследовал от тебя мечту, в точности как она унаследовала ферму от своих родителей?

– Я думаю, она все понимает, но не может с этим смириться.

– Не хочет смириться.

– Не все ли равно? – вздохнул Роберто.

Анна так ослабела, что почти потеряла способность двигаться. Однажды поздней ночью, когда все в доме уже спали, она с трудом дотянулась до руки Роберто и слабо сжала ее. Губы у нее дрожали.

– Я никогда не умела… не знала, как выразить мою любовь к тебе, Роберто. Я пыталась… я хотела… но мне было так трудно…

– Я знаю, дорогая. Не мучай себя.

– Время шло так быстро… – Воздух хрипел у нее в горле, но она крепче сжала его руку. – А я с ума сходила из-за Андреаса… Роберто, прости меня…

– Мне нечего прощать, Анна. – Он наклонился, поцеловал ее влажный лоб, погладил редкие седые волосы. – Я хочу попросить тебя насчет Анди, Liebchen. Он чувствует, что ты его отвергаешь, он совсем подавлен. Ты могла бы облегчить его боль. Всего несколько слов…

У него за спиной в комнату вошла сиделка, шурша накрахмаленным передником.

– Внизу дожидается священник, герр Алессандро.

Роберто поднялся и посмотрел на жену. Она закрыла глаза, лицо ее было спокойно, словно это не она только что плакала, умоляя его простить ее, словно и не слыхала его просьбы.

Анна умерла три часа спустя. Роберто держал ее за руку, с другой стороны кровати стоял священник. Андреас так и остался в дверях вместе с сиделкой.

Онфлер, Франция. 1983 год

19

«Ровно через год, Бобби, то есть как раз в годовщину смерти его матери, я повстречалась с Андреасом».

Двадцать пять лет. Неужели это было двадцать пять лет тому назад?

Александра посмотрела на свои руки, отыскивая признаки старости, провела пальцем по усеянному камнями кольцу, символизирующему вечную любовь, которое Андреас подарил ей после рождения Роберты. Она сама не знала, зачем все еще носит его. Все ее чувства выгорели дотла, остались одни лишь воспоминания, подобные безобразным шрамам. Ей не требовалось кольцо, чтобы воскресить в себе ощущения того дня, возвращавшиеся с ослепительной ясностью даже помимо ее воли. Но и снять кольцо она тоже не могла.

Все, что она написала в письме до этой минуты, было всего лишь предысторией, легкой грунтовкой, покрывавшей холст, на котором основные фигуры лишь едва намечены контуром, основными цветами без перспективы и объема, без деталировки и полутонов: их еще предстояло добавить. В сотый раз она спросила себя, есть ли у нее право продолжать. Оправданны ли ее усилия?

Александра снова взялась за перо. Больше никаких колебаний, она была полна решимости. Она положила перед собой чистый лист бумаги.

«Я вернулась в Англию после короткой остановки в Реймсе, где делала наброски в надежде собрать материал для триптиха, который намеревалась сделать центральной картиной моей следующей выставки. Мое увлечение автогонками было тогда в зародыше, оно началось после гонки в Монако…»

ЧАСТЬ III

20

– Кто дал вам разрешение меня рисовать?

Она нахмурилась, но продолжала делать набросок: ее правая рука так и летала над бумагой.

– Может, вы меня не расслышали? – Его тень закрыла рисунок.

Угольный грифель у нее в руке сломался надвое, она опустила альбом для эскизов на колени.

– Вы заслоняете мне свет!

Он стоял подбоченившись, сверля ее возмущенным взглядом. Руки у него были перепачканы машинным маслом, обнаженная потная грудь поблескивала на солнце.

И тут он разглядел сделанный ею набросок.

Она рисовала его машину.

Александра приехала в Сильверстоун, чтобы понаблюдать за Алессандро с близкого расстояния. Ей случалось встречать красивых мужчин и раньше, в школе искусств они бродили толпами, но обладателя более привлекательной внешности ей в жизни видеть не приходилось. Эти глаза, казавшиеся на фотографиях просто темными пятнами, в действительности оказались горящими угольями, светлые, почти белые волосы, которые она презрительно считала крашеными, как выяснилось, были натуральными и сияли на солнце чистейшим серебром, кроме того, он был необыкновенно грациозен в движениях, у него была легкая, как будто звериная походка, его жесты отличались текучей плавностью.

Он, безусловно, был хорош собой. И при этом наделен чудовищным самомнением.

– Ваш автомобиль хорошо сочетается с вами, – правдиво заметила она, и не думая ему льстить.

Он перевел взгляд с рисунка на нее.

– Вы собираетесь вышвырнуть меня отсюда? – спросила Александра.

– С какой стати мне это делать? Как вас зовут? А то вы меня знаете, а я вас нет. Неудобно как-то.

Александра соскользнула с изгороди, на которой примостилась как воробушек, и протянула ему руку.

– Я Александра Крэйг.

Даже в сандалиях без каблуков она была почти с него ростом. Несколько секунд они смотрели друг другу глаза в глаза, потом он вдруг отрывисто бросил:

– Подождите здесь.

Алессандро вернулся к красной «Мазератти», над которой трудился вместе с Сальвадори и еще тремя механиками.

– Справитесь сегодня без меня?

Сальвадори удивленно поднял голову.

– Я думал, тебя беспокоит трансмиссия.

– Я хочу поговорить с этой леди.

Итальянец усмехнулся. Такой мотив был ему понятен.

– Иди, – великодушно согласился он. – А что это за красотка?

Андреас подобрал с земли свою рубашку.

– Понятия не имею. Но она рисует машины.

– Ладно, – сказал Сальвадори и вновь нырнул под машину.

Перебросив рубашку через плечо, Андреас вернулся к девушке.

– Поужинаете со мной сегодня, мисс Крэйг?

– Нет. Я вас не знаю.

Она наклонилась, подобрала куски сломанного угольного грифеля и подняла с земли большую плетеную сумку со своими принадлежностями, которую таскала с собой повсюду.

– Так ведь и я вас не знаю, но тем не менее хочу с вами поужинать.

Он вытащил альбом из сумки и начал его листать.

– Не стесняйтесь, – саркастически заметила она. – Смотрите на здоровье.

Он взглянул на нее с любопытством.

– Вы американка?

– Да.

– Я плохо разбираюсь в акцентах, – улыбнулся Андреас. – Ирландский и американский выговор кажутся мне почти одинаковыми.

Она отняла у него альбом и спрятала в сумку.

Андреас продолжал смотреть на нее не отрываясь. Сальвадори не зря назвал ее красоткой, но этого было мало. Андреас так и поедал ее взглядом, любуясь тонкими чертами. Все линии ее тела были удлиненными и вытянутыми, но в то же время плавно закругленными. Черные, как эбеновое дерево, волосы свободно падали ей на плечи, нос казался чуть длинноватым, но он ее не портил и лишь подчеркивал живой блеск глаз и четко очерченные скулы. Плотно сжатые губы хранили капризное выражение.

– Не пойму, глаза у тебя серые или зеленые? – вдруг спросил Андреас, пристально вглядываясь в них.

– И те и другие, – ответила она. – По очереди.

– И что заставляет их менять цвет?

– Мое настроение.

Он рассмеялся.

– Вот это хорошо! Значит, ты не можешь скрывать свои чувства.

В двадцати метрах от них механики завели мотор «Мазератти», и он взревел как пробудившийся зверь.

– Пошли отсюда. – Андреас взял ее под руку.

Александра бросила взгляд на часы.

– Мне все равно пора уходить.

– У тебя свидание?

– Нет. – Она вскинула подбородок.

– Тогда поужинай со мной.

– Я же сказала: мне пора уходить.

Андреас подошел ближе. При обычных обстоятельствах он бы уже начал проявлять нетерпение: в мире было слишком много женщин, готовых ухватиться за его приглашение.

– Ну тогда выпьем по коктейлю.

– Я не люблю пить, не закусывая.

Андреас улыбнулся.

– Стало быть, поужинаем? – Он выдержал краткую паузу. – Вот и хорошо. В восемь. Мне зайти за тобой, или ты предпочитаешь встретиться у меня в отеле? Я остановился в «Дорчестере».

– Пусть будет восемь тридцать; встретимся там. – Она оглянулась на гоночный автомобиль и насмешливо улыбнулась. – Ну беги, возвращайся к своим друзьям, Алессандро.

Три часа спустя Александра вошла в мраморный вестибюль отеля «Дорчестер» в платье без бретелек из серого шелкового шифона, перехваченном в талии узким шелковым поясом. На ней были изящные туфли, в руках – крошечная вечерняя сумочка. Волосы, уложенные узлом на затылке, подчеркивали красоту шеи и плеч.

– Ты опоздала.

Александра улыбнулась.

– Я знаю. – Она окинула его взглядом. – Выглядишь великолепно.

Настал его черед улыбаться.

– Спасибо. Хочешь выпить коктейль здесь, или пойдем сразу в ресторан?

– Я же сказала: не люблю выпивку без закуски.

– Знаешь такое место: «Французский экю»? Мне говорили, что там отлично кормят.

Они взяли такси до ресторана. Улицы были почти пусты: театралы уже заняли свои места в зрительных залах, многие лондонцы в этот теплый летний вечер предпочли остаться дома, на своих террасах или в маленьких садиках, поэтому до ресторана на Джермин-стрит они добрались за пять минут.

Они сразу сели за стол и сделали заказ. Пока они ели ледяную кавайонскую дыню, которую полагалось вычерпывать прямо из кожуры, Андреас узнал, что Александра – сирота англо-американского происхождения. Пока они макали кусочки филе-миньон в беарнский соус, Александра сообщила, что друзья зовут ее Али и что она сделала себе имя в артистических кругах Лондона, рисуя мрачновато-романтические портреты членов театрального сообщества. К тому времени, как они начали пить «Шато-марго» из огромных кубков, у Андреаса уже перехватывало горло всякий раз, когда он заглядывал ей в глаза, пальцы у него зудели, так сильно ему хотелось к ней прикоснуться. И за все это время ему ни разу даже в голову не пришло побеспокоиться о трансмиссии своей «Мазератти»!

– Я думала, гонщики должны соблюдать строгий режим, – заметила Александра, глядя, как Андреас поглощает землянику с кремом шантильи.

Андреас положил ложку.

– Давай не будем вспоминать о гонках. – Он поднял свой бокал с вином. – Сегодня особый вечер!

Она засмеялась, потом откинулась на спинку стула и взглянула на него.

– Ты мне позволишь написать твой портрет?

– Зачем тебе это нужно? – удивился он.

– Ты очень красив, – ответила она, ни секунды не задумываясь. – Извини, если я тебя смутила. – Александра выпрямилась на стуле и серьезно посмотрела на него. – Но ты не можешь не знать, насколько ты привлекателен. Как, по-твоему, по какой еще причине твои фотографии украшают обложку «Ньюсуик» и даже такого журнала, как «Макколлз» [16], хотя ты даже не записан на чемпионат?

Она пожалела о своих словах в ту самую минуту, как они сорвались с языка.

– Я думал, что пригласил на ужин женщину, а не репортера с Флит-стрит с кистью в руке вместо фотокамеры.

– Извини, – смутилась Александра, – это было бестактно. Я здесь ради тебя, а не ради картины… во всяком случае, не только ради нее. Но если я вижу что-то или кого-то, достойного кисти и холста, для меня это становится настоящей головной болью. – Она пожала плечами. – Я бы солгала, сказав, что мне не нравится, когда мои картины хорошо продаются. Если бы я не добилась определенного успеха за последние годы, корпеть бы мне сейчас в какой-нибудь конторе, проклиная свою незадавшуюся жизнь. И уж конечно, не сидела бы я сейчас в этом чудесном месте и не просила бы тебя мне позировать.

Андреас прищурился.

– Если я соглашусь, сделаешь мне одно одолжение?

– Смотря какое.

– Позволь мне посвятить тебе мою следующую гонку.

Александра радостно рассмеялась:

– Я думала, ты гонщик, а не тореадор!

Он перегнулся через стол, взял ее правую руку и поднес к губам.

– Это практически одно и то же, – сказал Андреас. – Да или нет?

Дрожь возбуждения пробежала у нее по спине.

– Почему бы и нет? Я согласна.

Он перевернул ее руку ладонью кверху и снова поцеловал, на этот раз долгим поцелуем, медленно проводя губами вверх-вниз. На мгновение Александра закрыла глаза. Потом ее ресницы дрогнули и поднялись, глаза блеснули.

– Вот! – воскликнул Андреас так неожиданно, что она вздрогнула. – Они изменились! – Он наклонился еще ближе, изучая ее так пристально, что Александра покраснела. – Они похожи на полированный малахит!

– Надо же, какие романтические пошли нынче гонщики! Ты прямо поэт! А когда гонка? – спросила она, чтобы сменить тему.

– В воскресенье. Ты придешь?

– Как же я могу пропустить гонку, посвященную мне?

– Ни в коем случае не можешь, – подтвердил он.

– Ну, а ты будешь мне позировать?

– Я тебе позвоню. Я еще не знаю своего расписания.

Было три часа ночи, когда ее разбудил телефонный звонок.

– Как насчет завтрашнего дня? – сообщил Андреас, не извиняясь и ничего не объясняя.

– Андреас, на дворе глубокая ночь!

– Я не мог заснуть. Так как насчет завтра?

Она протерла глаза.

– Да, пожалуй.

– Отлично. В четыре часа?

– Как скажешь.

– Меня угостят английским чаем?

– Если будешь сидеть смирно.

– Спи. Уже и вправду очень поздно.

Александру не смущало фамильярное обращение; оно напоминало ей отца. Джон Крэйг тоже был художником, хотя далеко не таким преуспевающим. Ее родители, после свадьбы попытавшиеся было осесть в Нью-Йорке, разошлись, когда Александре было пять лет. Джон Крэйг вернулся в родной Бостон и возобновил свое прежнее богемное существование, а Люси, мать Александры, решила переехать домой, в Англию.

Мать и дочь прибыли в Корнуолл, где жила сестра Люси, за три месяца до начала войны. Они обосновались в Полперро, в относительной безопасности, но в июне 1944 года Люси отправилась в Лондон, чтобы провести день со своим новым приятелем, офицером королевского военно-воздушного флота, и была убита снарядом, упавшим на английскую столицу. Александра оставалась в Корнуолле с тетей, пока трансатлантические рейсы не стали безопасными. После этого она вновь пересекла океан и вернулась к отцу.

Следующие полгода Александра посещала школу в Бостоне. Ей нравилось жить с отцом, она заменила ему домоправительницу и открыла в себе любовь к живописи. Она обожала Крэйга, легко мирилась с его безалаберной жизнью, хотя он сильно пил, зарабатывал своими работами гораздо меньше, чем мог бы, и приводил домой бесконечную череду «сомнительных» женщин. Они жили в ветхом доме на Хантингтон-авеню, на достаточном отдалении от семейного особняка на Бикон-хилл, поэтому стрелы презрения, пущенные аристократической родней Крэйга, до них не долетали.

В 1952 году, однажды утром, Александра обнаружила отца распростертым на заляпанном красками ковре перед мольбертом. Тело уже успело остыть. Собрав все свои силы и волю, она организовала похороны, продала дом и отправилась обратно в Европу. Ей уже было восемнадцать, она была вольна распоряжаться собой и полна решимости не поддаваться влиянию отцовской семьи, этой «касты браминов», как называл ее сам Крэйг. Целый год Александра вела бродячую жизнь в Италии, впитывая красоты Рима, Флоренции и Венеции, зарабатывая себе на спартанское существование моментальными уличными зарисовками и портретами туристов. На следующий год она переехала во Францию, приобщилась к экстравагантному существованию парижской богемы, собиравшейся на Монпарнасе, и с восторгом открыла для себя ослепительные краски Юга, подлинного рая для художников.

Но к 1955 году она поняла, что, если хочет обеспечить себе более или менее стабильное существование, ей необходимо хоть немного дисциплины и профессиональных знаний. Деньги, полученные от продажи дома, в основном ушли на оплату отцовских долгов, а зарабатывать на жизнь живописью было невозможно, не зная, как потрафить вкусу покупателей картин. Александра с болью простилась с Парижем, втиснула свои немногочисленные пожитки в один-единственный чемодан, села на паром в Кале, вернулась в Лондон и без предварительной записи ворвалась в приемную секретаря Школы изящных искусств Слейда [17].

– В школу Слейда нельзя поступить просто так, мисс Крэйг. Нужно подать правильно оформленное заявление, и в любом случае для иностранцев свободных мест нет на ближайшие два года, – сказала ей секретарь приемной комиссии, тонкая, как тростинка, женщина в строгом костюме с жемчужным ожерельем на груди.

– Но я не могу ждать! – Александра раскрыла папку с этюдами и принялась извлекать из нее пастели и акварели, пока весь пол приемной не расцветился, как волшебный ковер, яркими зарисовками Латинского квартала, оливковыми, охряными и огненными пейзажами осенней Венеции, анемично-бледными лицами американских туристов, мелькающими в смуглой и веселой неаполитанской толпе.

– Мисс Крэйг, я ничем не могу вам помочь. Наш курс обычно длится четыре года… Правда, есть краткосрочный годичный курс для студентов, не получающих диплома…

– Это то, что мне нужно! – Александра выбрала одну из любимейших своих работ – сделанный пастелью эскиз подростка, любующегося «Давидом» Микеланджело во Флоренции, – и протянула его женщине-секретарю. – Прошу вас, покажите это кому-нибудь! Я проехала ради этого несколько тысяч миль, постарайтесь помочь мне!

Англичанка посмотрела на нее с любопытством.

– Вы действительно проделали весь этот путь ради Слейда?

– Именно так, – сокрушенно вздохнув, ответила Александра. – Я сегодня приехала сюда прямо из Дувра.

– Вам есть где жить?

Александра покачала головой. Порыв, приведший ее сюда, вдруг показался ей чистейшим безумием.

Секретарь деловито поднялась из-за стола.

– Уберите весь этот беспорядок, мисс Крэйг, и пойдем взглянем на доску объявлений. Что-нибудь непременно найдется. Наши студентки вечно ищут родственную душу, чтобы было с кем разделить жилье за плату. – Она с любопытством оглядела Александру. – Деньги-то у вас есть?

– Да, у меня есть сбережения. Вот почему я решила действовать сейчас, пока не потратила все.

– Учтите, плата за обучение у нас высокая. Студентам-иностранцам стипендия не полагается.

– Вы хотите сказать, что у меня есть шанс?

Женщина предостерегающе вскинула руку.

– Не надо так спешить! Шансы невелики, и вы должны это понимать. Но… – Она помедлила, осторожно и тщательно подбирая слова. – На меня ваша работа произвела впечатление.

Всю усталость Александры вдруг как рукой сняло. Она была готова взять этот чужой и грозный город штурмом.

Девушка покраснела.

Александра проучилась в школе Слейда тот самый год, о котором так просила. Ее научили сдержанности и дисциплине; показали, как наилучшим способом использовать свою природную склонность к цвету и фактуре; ей читали лекции; ее укрощали, натаскивали, обучали, просвещали и поощряли. Она покинула школу с чувством облегчения. Теперь она вновь была вольна выбирать: погрузиться ли опять в свой утопический мир или, в случае необходимости, взяться за заказ, хоть и менее вдохновляющий, но зато приносящий доход.

Первая «коммерческая» возможность открылась перед ней, когда она еще училась у Слейда. В лондонском театре «Феникс» Александра увидела спектакль с участием Сибил Торндайк и была так потрясена воздушной и хрупкой красотой актрисы, что осталась дожидаться выхода звезды у служебного подъезда. Пока остальные поклонники требовали автографов, Александра выразила свое робкое и страстное желание написать ее портрет. Кавалерственная дама [18] Сибил уже не раз позировала знаменитым, прославленным художникам, но ей понравилась юная американка, и они договорились, что актриса будет позировать по часу перед началом спектакля раз в неделю, пока портрет не будет закончен. В конце концов она настояла на том, что купит портрет, причем предложила весьма щедрую цену. Итак, удача сопутствовала Александре с самого начала. К концу 1956 года она создала портреты еще двух знаменитых театральных актеров: Уильяма Сквайра и Патрика Уаймарка.

В течение следующего года она написала еще двенадцать театральных полотен: достаточно для небольшой выставки в галерее Мэйфер. И ее работы начали продаваться! Затем она отправилась в Бад-Гаштейн на мировой чемпионат горнолыжников 1958 года: ее новым увлечением стало атлетически сложенное и развитое тело. Очень скоро внимание Александры переключилось с лыжников на гимнастов и ныряльщиков, а затем ее увлек полный драм и трагедий мир автогонок. Здесь, к своему удивлению, она обнаружила, что гоночные машины не менее привлекательны, чем сами гонщики. Александре они не казались неодушевленными предметами; машины были живым продолжением своих водителей, чья индивидуальность обычно ускользала от ее кисти, пока они не садились за руль.

Она решила, что точно так же будет и с Алессандро; ей было любопытно узнать, что он собой представляет вне гоночной трассы, вдали от своего автомобиля, но она не собиралась писать его портрет в своей мастерской. Однако сейчас, в три часа ночи, после его неожиданного звонка, Александра долго лежала, уставившись в потолок, не в силах заснуть. И зачем ей понадобился этот Казанова с автодрома?

21

На следующий день они встретились в ее мастерской. День снова выдался жаркий, окна были распахнуты настежь, и пока Андреас в удобной позе сидел, развалившись, на заляпанной краской кушетке в углу, Александра, босоногая, в сером рабочем халатике с короткими рукавами, с завязанными на затылке волосами, примостившись на трехногом табурете, делала предварительные наброски. – Хочешь посмотреть?

Андреас взглянул на рисунок и был поражен. Скупые, сильные, свободные штрихи создавали образ уверенного в себе человека, но в глазах была заметна уязвимость, которую он тщательно скрывал и думал, что никто ее не видит.

– А ты и вправду здорово рисуешь! – признал Андреас.

Она забрала у него наброски.

– Останешься на обед?

– Сеанс окончен?

– На сегодня – да, – кивнула Александра. – Как насчет обеда?

– С удовольствием, но сначала я попрошу об одной услуге.

Она взглянула на него с подозрением.

– Хочу принять душ перед обедом. Я же пришел прямо из гаража.

– Чувствуй себя как дома.

Пока Александра возилась в кухне, посыпая мясо специями и нарезая салат, а Андреас стоял под душем, подставляя тело под горячие струи, их мысли работали в одном направлении. Андреас думал, что никогда в жизни так не желал женщину, как сейчас желал Александру Крэйг, и даже радовался, что она в этот момент находится в кухне, а не рядом с ним под душем. Безопаснее было думать о ней на расстоянии, любое поспешное сближение стало бы ошибкой.

Александра чистила лук, а ноги у нее подкашивались при мысли о том, что Алессандро в эту минуту находится в ее ванной. Весь день они разглядывали друг друга: Александра – под предлогом рисования, Андреас – потому что, как и большинство мужчин, был убежден в своем праве изучать любую женщину с головы до ног.

– Кого я обманываю? – пробормотала она. – Мы оба… Господи, да мы просто пожирали друг друга глазами! Сейчас не время соблюдать старомодные приличия…

В конце концов, убеждала себя Александра, взбежав по узкой лесенке во вторую ванную и запершись в ней, нельзя забывать, что у Алессандро есть другая. Совершенно особая соперница, с которой нельзя не считаться. В этот день ей удалось отвлечь Андреаса от его драгоценной машины, но это еще не значит, что ей удастся проделать такой же фокус еще раз. Алессандро похож на блуждающий огонек. Надо действовать быстро, иначе он ускользнет у нее между пальцами.

Она яростно терла руки мылом под холодной водой, проклиная лук, пока не удалила остатки запаха. Потом прошла в спальню и села перед зеркалом. Пальцы у нее дрожали, когда она развязывала ленточку, стягивавшую волосы, и душилась «Мадам Роша».

Александра едва успела снять халатик и как раз надевала бледно-голубой шелковый пеньюар, когда дверь распахнулась и Андреас появился на пороге. Белое махровое полотенце было завязано у него на талии.

Решимость покинула Александру. Она поспешно запахнула пеньюар, стараясь скрыть свою наготу от стоявшего перед ней незнакомца. Его черные глаза откровенно любовались четко обозначенными контурами ее тела. Он закрыл за собой дверь и вновь повернулся к ней.

– Не прячься, Александра, ради бога, не прячься от меня!

Она опустила руки, и полы шелкового пеньюара опять разошлись, открывая удлиненные изящные линии тела и маленький, выделяющийся на фоне белой кожи холмик черных курчавых волос.

Андреас слегка наклонил голову и нежно поцеловал ее. Потом он медленно развязал узел полотенца у себя на талии и дал ему упасть на пол. Они стояли совсем рядом, но не касаясь друг друга, каждый ощущал тепло, исходящее от тела другого. Александра кончиками пальцев коснулась губ Андреаса, потом движением плеч сбросила с себя пеньюар. Шелк скользнул по ее спине, ногам и упал на ковер. Андреас наконец шевельнулся, обнял ее, привлек к себе, поцеловал сначала глаза, потом бархатистую кожу на горле, на плечах, на груди… Вот его губы опустились ниже, к ее животу, к туго закрученным темным завиткам.

Андреас подхватил ее на руки и уложил на кровать. Его пальцы пробежали по ее коже, скользнули в таинственную влажную глубину, снова вынырнули, нащупали ее руки и повели их по своему собственному телу. И вот уже ее пальцы ожили, стали ловкими, любопытными и, наконец, требовательными…

Когда его выдержка стала иссякать, Андреас приподнял ее подбородок и глубоко заглянул ей в глаза.

– Али?

Ему с трудом удалось заговорить, и единственное произнесенное слово прозвучало с какой-то исступленной нежностью. Она ответила полным желания взглядом – другого подтверждения ему не требовалось. Стараясь сдержать свое страстное нетерпение, он бережно повернул ее на спину и развел ей колени.

Он вошел в нее, и ощущение столь острого блаженства пронзило все ее существо, что она едва не закричала, но сдержалась и стала двигаться вместе с ним. Два тела сплелись, слились воедино; постепенно его яростный натиск не ослабел, но немного смягчился, а она затягивала его в себя все глубже и глубже…

Четыре дня спустя Александра стояла в гараже в Сильверстоуне, окруженная невидимым покровом одиночества, отрезавшим ее от окружающего мира. С вечера вторника Андреас не мог уделить ей ни часа в дневное время, а потом звонил в два или в три часа ночи и говорил с ней охрипшим от желания голосом. И вот теперь она беспомощно оглядывалась по сторонам, жалея, что его нет рядом.

Ранее этим утром он нежно поцеловал ее в щеку в вестибюле «Дорчестера», передал пропуск в гараж, а сам направился к ожидавшему его такси в компании двух смуглых итальянцев. Ей предстояло самой добираться до автодрома. Александра прекрасно понимала, что у него масса своих забот и ему не до нее, но все-таки сейчас, – окруженная со всех сторон потными, орущими друг на друга, явно невменяемыми механиками и решительно настроенными молодыми женщинами с хронометрами и блокнотами в руках, – проклинала его от всей души.

Андреаса она увидела мельком перед началом гонки. Он был уже в защитных очках, его серебристые волосы были скрыты под шлемом. Закрыв глаза, она вообразила, как его сверкающий красным лаком автомобиль взлетает на воздух, сталь лопается, как яичная скорлупа…

Как только гонка стартовала, ей стало немного легче. Машины слились с трассой, вращались по ней круг за кругом подобно заводным игрушкам, запущенным каким-то безумным ребенком-великаном. Они врывались в поле зрения с чудовищным ревом и тут же снова исчезали за поворотом. Отличить одну машину от другой стало невозможно: Александра не знала, кто впереди, кто отстал, кто выбыл.

Время шло. Постепенно страх и дискомфорт начали уступать место отупляющей скуке. Вдруг в гараже все пришло в движение, кто-то замахал флажками со стены, механики засуетились, а через минуту, когда две головные машины пронеслись мимо, алая «Мазератти» вкатилась в гаражный бокс.

Андреас вылез из машины, сорвал с себя очки и расстегнул шлем. Он выбыл из гонки. Александра наблюдала за ним издалека, изучая его лицо в момент поражения. Чувство облегчения нахлынуло на нее волной целительного бальзама, успокаивая измотанные нервы. Она чувствовала себя предательницей, но ничего не могла с собой поделать: ей было все равно, что он проиграл, главное – остался жив.

Больно было смотреть на него и не сметь подойти, но это была его территория. Точно такие же правила действовали в ее мастерской, где именно она была хозяйкой. Поэтому Александра тихо и терпеливо ждала, пока Андреас не подошел к ней сам.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Ты о чем?

– Это же была твоя гонка. Я должен был победить.

Она робко коснулась его щеки.

– В другой раз.

Впервые с самого детства став хозяином самому себе, Андреас упивался свободой. Каждый день был поделен на три части: одну треть они проводили в ее мастерской, вторую – занимались любовью и, наконец, третью посвящали еде и питью. Андреас с удовольствием занимался готовкой. Если бы не увлечение гонками, думал он иногда, из него вышел бы отличный повар. Пока Александра работала над своим холстом, Андреас совершал рейды по продуктовым магазинам, покупая экзотические продукты для воплощения своих кулинарных фантазий.

Следующий чемпионат начинался через три недели на автодроме «Нюрбургринг», но Андреас о нем почти не думал.

– Али, – спросил он вдруг как-то вечером в постели, – мы влюблены?

Александра спрятала лицо у него на груди и ничего не ответила. Любовь притаилась в ней подобно физической боли, рвущейся наружу, но она была уверена, что Андреасу потребуется больше времени, чтобы разобраться в собственных чувствах,

– Али, ты меня слышала? Я спросил, как ты думаешь: мы влюблены?

Ее лицо все еще было спрятано у него на груди, и голос прозвучал приглушенно:

– Я не знаю.

– Как это так – ты не знаешь? Почему? – Он резко сел в постели.

Александра перевернулась на спину, положила голову ему на колени и растянулась поперек постели. Он погладил ее волосы с такой нежностью, что ее глаза вдруг наполнились слезами.

– Ты меня растрогал, – прошептала она.

– Ты так и не ответила на мой вопрос.

Александра вытянула шею, чтобы заглянуть ему в лицо. Его выражение поразило ее своей непривычной серьезностью. У нее сжалось сердце.

– Нет, не ответила, – сказала она тихо и сжала его руку.

В последнюю неделю июля Андреас вылетел в Германию и начал тренировки на «Ринге». Три дня спустя, когда Александра открыла на звонок свою входную дверь, он предстал перед ней.

– Живо снимай этот халат и едем со мной.

– Господи, Алессандро, что ты здесь делаешь?

Он перешагнул через порог и схватил ее за руки.

– Разве ты не рада меня видеть?

– Конечно, рада! – Она бросилась ему на шею и принялась покрывать его лицо поцелуями. – Но ведь тебя здесь нет, ты в Германии.

– Совершенно верно, – сказал Андреас. – Я привидение, большое и сильное привидение, и я приказываю тебе раздеться, вернее, переодеться, и ехать со мной!

Она улыбнулась и вытерла тыльной стороной ладони выступившие на глазах слезы.

– Да, Алессандро.

Он гнал ее машину как безумный по мокрым лондонским улицам и остановился на углу Бейкер-стрит. Там он захлопнул и запер дверцу с водительской стороны, обошел машину, открыл дверцу для Александры и взял ее под руку.

– Закрой глаза, Али. И не открывай, пока я не скажу.

Она повиновалась.

– Иногда ты ведешь себя прямо как прусский фельдфебель, Алессандро.

Он провел ее по улице и завел в магазин.

– Пахнет животными, – громко сказала Александра.

– Теперь смотри.

Она открыла глаза и уставилась на очаровательного щенка золотого ретривера, стоявшего перед ней на прилавке на расползающихся ножках. Продавец в коричневом костюме улыбался ей из-за прилавка.

– Возьми его, – сказал Андреас.

Александра взяла в руки щенка, прижалась щекой к его бархатистой шерстке.

– Так, – продолжал Андреас, – теперь поставь его обратно и слушай меня. У тебя есть выбор. Или я дарю тебе этого щенка в память обо мне…

Все оживление погасло в лице у Александры. Мысль о том, что он уезжает навсегда, оказалась для нее куда более сильным ударом, чем она могла вообразить.

– …или ты немедленно вернешься домой, упакуешь самые необходимые вещи и летишь со мной сегодня вечером в Бонн. Щенка заберем в другой раз.

Александра была как во сне.

– К тому времени его продадут, – рассеянно обронила она.

– Это весьма вероятно, – вставил продавец.

– Найдем другого.

Она покачала головой.

– Второго такого уже не будет.

– Али, дорогая моя, ну постарайся быть серьезной.

– Ладно, – задумчиво проговорила Александра, – я буду серьезной. – Она дернула его за рукав плаща. – Давай выйдем на улицу.

– Одну минутку, – бросил Андреас продавцу и вышел следом за Александрой на мокрый от дождя тротуар.

Александра стояла на расстоянии вытянутой руки. Крупные дождевые капли падали ей на ресницы, скатывались по лицу, размазывая тушь по щекам. Она сделала глубокий вздох и посмотрела ему прямо в глаза.

– Щенок просто неотразим, Андреас. Ты тоже неотразим. Но если уж мне придется выбирать между вами, я хочу тебя кое о чем спросить. Что у тебя на уме? Летнее приключение? Легкая интрижка? Секс в свободное от гонок время?

Мысли у Андреаса путались; эти проклятущие глаза, сейчас прохладно-серые, выбивали почву у него из-под ног. Она сводила его с ума своей абсолютной непредсказуемостью. Только что она была мягкой, нежной и сладкой, как шоколадное суфле, а через минуту взбрыкивала, как норовистая лошадь, или становилась вот такой, как сейчас, словно вызывала его на бой!

– Ты промокнешь, Али, – сказал он и провел рукой по ее мокрым волосам. Она отступила назад, и он вздохнул. – Я хочу, чтобы ты была со мной. Разве тебе этого мало?

– Мало.

Он оглянулся на открытую дверь магазина; продавец поглаживал щенка и с любопытством глазел на них. В голосе Андреаса, когда он заговорил, послышалось раздражение: ему не нравилось, когда его загоняли в угол.

– На такой вопрос я не могу ответить сразу, Али.

– В таком случае я, пожалуй, возьму щенка, – тихо сказала она.

– Я так и понял.

Они замерли в неподвижности – две фигуры, застигнутые лондонским дождем. Андреасу казалось, что огромный разноцветный воздушный шар лопнул, злонамеренно проколотый иголкой: все его веселье, жизнерадостность, заново обретенный душевный покой как кровь вытекали из него на залитый дождем тротуар.

– Ну как? – спросила она. – Скажем продавцу, что мы его покупаем?

Он не сводил с нее глаз. Высокая, бесстрашная, неумолимая, она стояла не шевелясь, ожидая его ответа. Андреас вдруг ощутил шок, похожий на сильный удар в солнечное сплетение. Может, именно это имел в виду Герман Рудесхайм, когда говорил об одной-единственной женщине? Он вдруг понял, что поступил бы как дурак, если бы позволил ей уйти. Ладно, допустим, она ловко его подловила. Он собирался заставить ее выбирать, хотел предъявить ей шутливый ультиматум, а она все перевернула с ног на голову и перепасовала мяч на его половину поля, но даже в этом случае…

Он заставил ее вытащить руки из карманов слишком тонкого жакета, нежно поцеловал их одну за другой, согрел своим дыханием, а потом поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– Я сам не знал, – простодушно признался Андреас, – как сильно ты мне нужна. Я не знал, что это навсегда. Я думал, проведем вместе лето, повеселимся, а там видно будет…

– Андреас… – в растерянности перебила его Александра.

– Нет, погоди, дай мне закончить, Али. Я не могу потерять тебя. Ни за что. – Он увидел, как ее глаза наполняются слезами. – Я не самый большой романтик, и это все, что я могу из себя выжать…

– Я и не думала связывать тебя обязательствами, Андреас, честное слово. Прошу тебя, не говори ничего, если на самом деле этого не думаешь!

– Неужели ты не знаешь, что я никогда не сказал бы ничего подобного, если бы не был твердо уверен?

Он обнял ее и крепко прижал к себе, стараясь унять охватившую ее дрожь, защитить от дождя. На несколько мгновений она дала себе волю и разрыдалась у него на груди от облегчения, потом подняла голову, и он с изумлением увидел, как у него на глазах ее серые глаза сменили цвет на зеленый.

– Поехали домой, Андреас, – сказала Александра дрожащим голосом. Она улыбнулась сквозь слезы. – Упаковка чемоданов занимает у меня целую вечность.

Продавец в магазине покачал головой, погладил голову щенка и опустил его обратно в клетку.

22

Лето и осень 1958 года промелькнули для Андреаса и Александры ярким калейдоскопом новых впечатлений. В соревнованиях Андреаса преследовали неудачи и технические неполадки, но вне автодрома Александра заполняла его жизнь теплом и нежностью, причем действовала так умно и тонко, без единого намека на жалость, что помогла ему преодолеть невзгоды и не впасть в уныние.

Роберто Алессандро при первом же знакомстве пришел от нее в восторг. Он был очарован ее красотой, чувством юмора, умением мгновенно приспосабливаться к любой ситуации и неиссякаемой жизненной энергией. Через три дня после их первой встречи – сразу же по окончании чемпионата Германии – Александра набросала портрет Роберто в его новой городской квартире в Цюрихе и в течение нескольких секунд сумела ухватить и передать на бумаге мечтательную, донкихотскую сторону его характера, которую он сам считал давно утерянной.

– Итак, папа, что ты думаешь? – спросил Андреас однажды вечером, когда все трое сели ужинать.

– Я думаю, тебе нужно быть настороже, Анди, а не то я умыкну ее и оставлю здесь, в Швейцарии!

– Красавица, правда?

– Да! – Роберто весело подмигнул сыну. – А имя какое подходящее! Александра Алессандро, – он толкнул Андреаса локтем в бок, – просто идеально!

Александра положила вилку.

– Если вы не прекратите обсуждать меня, как будто я новый предмет мебели, я брошу вас обоих! Андреас подлил ей вина в бокал.

– Только не это! Ты внесла дыхание жизни в мой дом. Мне часто приходится заглядывать в зеркало, чтобы убедиться, что в квартире еще есть кто-то живой.

Александра порывисто взяла его за руку и крепко сжала ее.

– Андреас, – спросила она, – следующие гонки будут проходить в Португалии?

Андреас кивнул.

– В Порту. Где-то недели через три.

– Почему бы вам не поехать с нами, синьор Алессандро? Я была бы так рада компании, пока Андреас тренируется!

– Это отличная мысль, папа, – поддержал ее Андреас.

Роберто улыбнулся.

– Спасибо вам обоим за чудесное предложение, но об этом не может быть и речи. В это время года на ферме всегда много дел, если ты еще не забыл, Анди.

– Если вы не можете поехать в Порту, – настойчиво сказала Александра, – может быть, вы могли бы присоединиться к нам в Монце?

Роберто похлопал ее по руке.

– Моему сыну очень повезло. – Он поднял бокал. – За Монцу.

Поженились они только зимой, хотя не расставались с августа и путешествовали вместе до самого декабря. Их маршрут диктовался расписанием крупных гоночных соревнований: из Португалии в Италию и наконец в Марокко, где разыгрывался последний Гран-при сезона 1958 года. Потом желание увидеть новые земли повлекло их в Акапулько, в Калифорнию и в Нью-Йорк, где Андреас до этого ни разу не был.

Этот город пленил его. Манхэттен опутал его своими коварно раскинутыми чувственными щупальцами, втянул в себя и крепко сжал, задушил в объятиях, как проделывал это и раньше, в течение многих лет, с миллионами других путешественников до Андреаса. Это был город чемпионов, город победителей, населенный честолюбивыми мужчинами и женщинами. Но это был и город любовников. Андреас и Александра совершали увеселительные прогулки в Центральном парке, катались на коньках в Рокфеллер-центре, любовались панорамой со смотровой площадки Эмпайр-стейт-билдинг, обедали у «Сарди» и ездили на метро с одного конца Манхэттена на другой.

– Вот здесь мне следовало бы жить, – сказал Андреас, когда они пили кофе в спальне своего номера отеля «Плаза» и любовались видом на парк.

– Я знала, что тебе здесь понравится. Твое место здесь.

– А как насчет тебя? Тебе этот город подходит?

– Трудно сказать, – пожала она плечами. – В чем дело, дорогой? Ты что-то замышляешь?

Андреас покачал головой.

– Я и сам еще не знаю. Через пару дней мы уезжаем, а мне что-то не хочется. – Он улыбнулся. – Просто хотел узнать, что ты думаешь по этому поводу.

Сама зима остановила их, мягко, но решительно опустила с небес на землю. Им нужен был свой дом. Александре требовалась мастерская, то единственное, чего ей не хватало за время их кочевой жизни. Ну а если уж им понадобился дом, почему бы и не пожениться?

* * *

Венчание прошло в Церматте, крохотном городишке, прилепившемся у подножия Маттерхорна. Это было компромиссное решение: не будучи католичкой, Александра тем не менее хотела порадовать своего будущего свекра свадебной церемонией, устроенной в Швейцарии. Роберто, казалось, не имел иных желаний, кроме одного: чтобы они поскорее соединили свои жизни перед богом.

Когда новобрачные вышли из церкви после венчания, шел сильный снег, и даже повидавшие все на свете репортеры одобрительными возгласами встретили Александру в отделанном белым мехом плаще, когда она подняла капюшон, скрыв под ним свои темные волосы, и ослепительно улыбнулась. Андреас подхватил ее на руки и усадил в санки, засыпанные лепестками роз.

Первые семь дней своего медового месяца они провели в Церматте, затем еще неделю – в Париже и еще одну в Лондоне, что позволило Александре попрощаться с друзьями и упаковать все свои вещи, после чего они сели на океанский лайнер в Саутгемптоне и отбыли в Нью-Йорк – свой новый дом.

На Манхэттене они сняли номер люкс в «Плазе» и занялись поисками жилья. Вскоре им посчастливилось найти идеально подходящую квартиру на западной стороне Центрального парка, и Александра с головой окунулась в поиски отделочных материалов и меблировки.

Состояние законного супружества устраивало обоих ничуть не меньше, чем канувшие в прошлое месяцы свободной любви. При условии, что ей будет позволено регулярно уединяться в своей мастерской, Александра была с радостью готова сопровождать мужа с одних соревнований на другие. И хотя сердце у нее замирало всякий раз, как он забирался в кабину «Мазератти», мысль о том, что она может оказаться далеко как раз в ту минуту, когда ему понадобится помощь, была еще более невыносимой.

В первый год после свадьбы между ними существовало одно-единственное серьезное разногласие. Андреасу не терпелось завести детей: иначе зачем же было жениться? Он обожал свою жену, следовательно, хотел от нее ребенка. Александра не хотела спешить с этим; она вышла замуж за Андреаса прежде всего для того, чтобы быть ему женой, и лишь во вторую очередь – чтобы стать матерью его детей.

Этот спор велся между ними постоянно, и дома, и во время поездок, причем чаще всего он, как и следовало ожидать, возникал в постели. Андреас проводил руками по ее полным грудям и крепким бедрам, покачивал головой и восклицал:

– Бесподобно! Безотказное, со стопроцентной гарантией оборудование по производству детей простаивает без дела!

– Ты не мог бы немного утихомирить свою итальянскую натуру, Алессандро? – отвечала Александра. – Я тебе обещаю, у нас будут дети… – С этими словами она начинала покрывать его лицо, грудь и живот легкими, дразнящими поцелуями. – Самые лучшие, самые красивые в мире дети, мой дорогой… но всему свое время.

На фоне профессиональных неудач, преследовавших его на протяжении последних двух лет, первый успех, пришедший к Андреасу в начале 1960 года, буквально опьянил его. Он пришел третьим на «Зебринге», в адскую жару, когда несколько гонщиков подряд выбыли из соревнования из-за теплового удара; в Монсанто он получил второе место, лишь чуть-чуть не дотянув до первого, и наконец третьего июня в Монреале нагнал-таки долго ускользавший от него призрак Гран-при. Он пришел первым!

Он был вне себя от радости; хотя Али по-прежнему отказывалась уступать ему в вопросе о детях, он не сомневался, что в конце концов одержит верх и на этом фронте. Для него были открыты все пути: и к отцовству, и на чемпионат мира. Его будущее было безоблачным. Ничто не могло его остановить.

23

Даниэль поселился в безликом современном отеле на улице Клиши и в течение первых двух недель оставался в своем номере, покидая его лишь раз в день, с наступлением сумерек, чтобы пообедать. Да, он снова был в бегах. Только на этот раз все было еще хуже, чем раньше: он бежал из трусости, и если раньше бегство вскоре превращалось для него в поиски цели, на этот раз он никаких перспектив перед собой не видел.

Однажды утром, в начале третьей недели, его разбудил телефонный звонок. Даниэль опасливо снял трубку и прислушался.

– Месье Зильберштейн?

– Да.

Звонил администратор с просьбой оплатить недельный счет, просунутый ему под дверь еще вчера днем.

Даниэль положил трубку и лениво вылез из постели; дешевый ковер колол его босые ступни. Он прошел в ванную и включил душ. Он так и не усвоил американской привычки принимать душ, предпочитая европейскую традицию принимать ванну и нежиться в ней подолгу. Вот и сейчас, торопливо вымывшись под искусственным горячим дождиком, он пожалел, что не попросил номер с ванной.

Выключив воду, он схватил куцее, как собачий коврик, гостиничное полотенце и вытерся. И опять случайно поймал свое отражение в зеркале. Небритый, с давно не стриженными волосами и темными кругами под глазами. Ничтожество. Бродяга.

Ему вспомнился другой случай, когда он вот так же смотрел на свое отражение в зеркале и оценивал себя. Это было в Лозанне, в 1943 году. Он бежал от швейцарских властей. В тот раз он купил на вокзале мыло и ножницы. Он сделал первые шаги, чтобы привести свою жизнь в порядок.

– Ты полное дерьмо, Даниэль Зильберштейн, – сказал он зеркалу. – Неужели ты собираешься всю жизнь скитаться как Вечный Жид?

Он уронил полотенце на пол и голышом вернулся в спальню. Какого черта он тут делает, в этой жалкой дыре, хотя мог бы себе позволить жить в первоклассном отеле? Впервые с тех пор, как он занял этот номер, Даниэль поднял деревянные жалюзи и заморгал, ослепленный солнечным светом.

Потом он отвернулся от окна, вернулся в ванную и начал бриться.

Через три часа Даниэль упаковал вещи, заплатил по счету и занял номер в отеле «Крийон» на площади Согласия. Оттуда Даниэль позвонил своему менеджеру в банке «Чейз Манхэттен» в Нью-Йорке и договорился о переводе крупной суммы в «Лионский кредит». Потом он набрал номер Роланда Стейнбека и сообщил ему, что с ним все в порядке и что он пока обосновался во Франции, но попросил держать это в тайне.

Поскольку нельзя было исключить ни единого, даже самого отдаленного шанса, что Джо Бернарди его разыскивает, разумнее всего было принять меры к тому, чтобы Даниэль Зильберштейн исчез навсегда. На следующее утро после переезда в «Крийон» Даниэль разыскал американского адвоката и обнаружил, что перемена имени – дело сравнительно несложное. Вся процедура заняла меньше трех недель, и на это время Даниэль стал туристом, любующимся Парижем.

Однажды около полудня на улице Кастильон ему показалось, что он увидел через витрину магазина Натали Брессон, занятую покупкой кружевного зонтика с длинной ручкой. У него волосы шевельнулись на затылке, он замер как животное, готовое к броску. Женщина вышла из магазина – веселая, улыбающаяся, голубоглазая… Это была не Натали. Несколько минут Даниэль простоял неподвижно. Он почти забыл ее, но внезапно у него в памяти всплыли строки из письма Мишеля: «Старайся не делать в будущем ничего такого, что может быть использовано против тебя». Красивая парижская улица растворилась как в тумане; Даниэлю стало дурно.

Человек, занявший купе в «Голубом экспрессе» на Лионском вокзале три дня спустя, носил имя Дэн Стоун, и направлялся он именно в Лион, столицу французских гурманов.

Он снял номер в очаровательном пансионе на правом берегу Соны. Жан де Люк, хозяин пансиона, и его жена Габриэль оказались славной парой французских обывателей. Габриэль де Люк прониклась мгновенной симпатией к Дэну Стоуну. Ей понравилось его выразительное и нервное лицо, его манеры, его умный взгляд и открытая улыбка. Но он поставил ее в тупик, потому что, будучи бесспорно привлекательным мужчиной, явно страдал от одиночества.

Сколько ей позволяло далеко не безграничное женское терпение, Габриэль сохраняла вежливую дистанцию, но в одно прекрасное утро она почувствовала, что больше не может сдерживать свое любопытство.

– Мистер Стоун, – окликнула она его, когда он выходил на улицу после завтрака. Габриэль изучала английский в детстве и пользовалась любой возможностью расширить свои ограниченные познания. – Мы с мужем будем рады, если вы присоединитесь к нам сегодня вечером за стаканчиком кальвадоса.

– Благодарю за приглашение, мадам.

– Прекрасно, – сказала она и склонилась над счетами. – До вечера.

В десять часов они втроем уютно устроились за столом.

– Скажите мне, мистер Стоун…

– Зовите меня Дэном, мадам.

– А вы меня – Габи. Скажите мне, Дэн, – вновь начала она, пока ее муж разливал по пятой порции кальвадоса, – у вас неприятности в Америке?

Даниэль выждал паузу.

– Что вы имеете в виду?

– Прошу вас, Дэн, не обижайтесь, – вмешался Жан де Люк. – Моя жена вовсе не хотела проявлять излишнее любопытство.

– Разве что самую капельку, – улыбнулась Габриэль. – Нет, Дэн, я не собираюсь лезть в ваши личные дела, но мне хочется знать, нет ли у вас неприятностей с полицией.

– Нет.

Она кивнула, удовлетворенная его ответом, и откинулась на спинку кресла, ожидая, что скажет ее муж.

– У вас, – спросил Жан, – нет намерения вернуться в Нью-Йорк в ближайшее время?

– Ни малейшего.

– А вам бы хотелось продолжить ту деятельность, которая принесла вам такой успех в Соединенных Штатах?

– Разумеется.

Супруги де Люк обменялись многозначительными взглядами.

– Вы должны нанести визит мадам Эдуар, – сказала Габриэль.

– Кто она такая?

– Мадам Эдуар, – объяснил Жан, – является вдовой Алена Эдуара. Неужели вы о нем не знаете, Дэн? Он был живой легендой!

– Боюсь, что я ничего о нем не слышал.

– Он был одним из величайших гениев французской кухни.

Жан рассказал Даниэлю, что в тридцатые годы некоторые люди пересекали моря и континенты только ради того, чтобы отведать блюда, приготовленные Эдуаром в его ресторане в Живоре, неподалеку от Лиона. Эдуар был не только великим поваром, но и хорошим человеком.

– Он умер три года назад, но Жаннет оказалась замечательной и сильной женщиной. Она железной рукой управляет «Домом Эдуара», некоторые утверждают, что кухня хороша как никогда.

– Вы должны познакомиться с ней, Дэн, – оживленно блестя глазами, добавила Габриэль. – Если кто-то и может направить вас по верному пути, то это она.

Прошло три недели, прежде чем ему была предоставлена аудиенция. Встреча оказалась короткой, но она стала поворотным моментом в карьере Даниэля.

– Вам никогда не стать настоящим поваром, месье, – спокойно изрекла мадам Эдуар. – Возможно, вам нравится готовить, я даже готова допустить, что готовите вы более чем сносно, но это должно быть в крови, а у вас этого нет.

– Вы совершенно правы, мадам.

Она умолкла, погруженная в собственные мысли.

– Вы когда-нибудь обедали в «Доме Эдуара»? – вдруг спросила она.

– Увы, мадам, не приходилось.

– Прекрасно, – решительно изрекла она. – Вы пообедаете с нами, а потом мы снова поговорим.

Через три часа Даниэль вновь оказался в салоне мадам Эдуар, но теперь его неловкость исчезла и он с удобством расположился в глубоком кресле. Он все никак не мог прийти в себя после утонченного пира, который ему только что устроили.

Мадам Эдуар вся лучилась торжеством.

– С вашей стороны было очень любезно пригласить меня. Я никогда не забуду свой первый обед в «Доме Эдуара». – Он говорил по-французски, довольный тем, что беглость речи возвращается к нему, несмотря на годы, проведенные в Америке.

– Это было самое малое, что я могла сделать для своих друзей, – ответила она. – Жан и Габи кое-что рассказали мне о вас и просят дать вам совет. Но я, к сожалению, не пророк.

– Разумеется, нет, мадам.

– Однако кое-что я могу вам предложить. Габи говорит, что вы владеете пером, а также, – тут она улыбнулась, – что вы, безусловно, наделены тонким вкусом и разбираетесь в хорошей кухне.

Даниэль засмеялся.

– Мне нечего вам возразить, мадам Эдуар.

Она немного помолчала.

– Если все так совпало, месье Стоун, почему бы вам не писать о кухне?

– Для опубликования? – растерянно спросил он. – Не уверен, что у меня есть для этого способности.

– Это всего лишь совет, ничего более. Мой муж всегда мечтал иметь свободное время, чтобы передать другим секреты своего мастерства, – продолжала мадам Эдуар, – но один человек не может делать все сразу.

– Но с чего мне начать?

Она сложила руки на коленях.

– Может быть, вам захочется написать о том, какое удовольствие доставила вам еда в нашем ресторане?

То, чем Даниэлю пришлось заниматься в течение следующих нескольких месяцев, можно было без особой натяжки назвать специальным образованием – самым углубленным, какое ему суждено было получить. Когда он представил на суд мадам Эдуар свое скромное суждение о своем первом обеде в ее ресторане, она приняла его очень тепло и объявила, что собирается стать его наставницей. Прежде всего, решила она, Даниэлю необходимо поучиться уму-разуму в стенах ее ресторана.

– Ты будешь вставать в половине шестого утра и сопровождать Луи Фернана, нашего шеф-повара, в походе по лионским рынкам. Внимательно следи и слушай, пока он будет делать заказы. К половине девятого весь персонал уже собирается в ресторане, и тебе будет разрешено присутствовать, пока Фернан инструктирует младших поваров, но я тебя заранее предупреждаю, Дэн: ты должен быть тише воды ниже травы, иначе Фернан отрежет тебе голову и положит ее на лед в кладовой!

Даниэль забеспокоился:

– Неужели я не могу оказаться чем-нибудь полезен?

– Боже упаси! Наша кухня напоминает ставку военного командования, а Луи Фернан – самый дисциплинированный человек на всем белом свете. Но сердце у него доброе, и он готов научить тебя всему, что знает сам, при одном-единственном условии: ни при каких обстоятельствах ты не притронешься ни к единой дольке чеснока или даже к полотенцу, которым протирают хрустальные бокалы. – Мадам Эдуар сочла необходимым подбодрить его: – Не стоит падать духом, Дэн.

– Просто мне очень тяжело будет находиться в кухне и не работать, мадам.

– Фу! – отмахнулась она. – Можешь мне поверить, стоит тебе увидеть, как уборщицы по семь раз за день выскребают пол, как с утра до вечера трудятся наши повара и кондитеры, стоит тебе покрутиться денек в кухне, уворачиваясь от снующих туда-сюда официантов, почувствовать адский жар печей и понаблюдать, как наш темпераментный менеджер торгуется с поставщиками, и, поверь мне, у тебя возникнет ощущение, что ты сам трудился в поте лица. Во всяком случае, тебе предстоит все это вытерпеть.

Даниэль с трудом удержался от самого очевидного ответа, так и просившегося с языка: в свое время ему приходилось самому выполнять все эти роли, начиная с мойщика полов до шеф-повара.

– А когда ресторан закроется на ночь, мадам, – проницательно заметил он, – я закроюсь в своей комнате в пансионе и буду составлять отчеты обо всем, что произошло за день, не так ли?

Жаннет Эдуар одобрительно кивнула.

– Совершенно верно.

* * *

Когда период его странного ученичества в ресторане Эдуара закончился, Даниэль оставил за собой номер в пансионе де Люков, а сам предпринял путешествие по ресторанам и постоялым дворам в окрестностях Лиона, постепенно забираясь все дальше и дальше в Прованс. Он аккуратно заносил свои впечатления в дневник, а по вечерам составлял подробные отчеты о качестве еды и обслуживания, об атмосфере заведения, честности персонала и ценах.

Весной 1955 года он сумел хотя бы отчасти отплатить супругам де Люк за их доброту, взяв на себя управление пансионом в течение месяца, чтобы они могли впервые за шесть лет взять отпуск. Именно в этот период, убедившись, что все постояльцы разошлись на ночь по своим комнатам, а пансион готов встретить новый день, он начал писать свои первые статьи.

Он уже привык даже мысленно называть себя Дэном Стоуном. Человек по имени Даниэль Зильберштейн, вечный беженец, как магнит притягивавший к себе беды и несчастья, остался навсегда в убогом номере отеля на улице Клиши. Человек по имени Дэн Стоун послал свою первую статью в «Пари-матч» и получил обратной почтой чек, а также письмо, приглашавшее его представлять на рассмотрение редакции все свои новые сочинения. Именно Дэн Стоун работал до поздней ночи, все более тщательно отделывая каждую новую статью. Не кто иной, как Дэн Стоун, добился настоящего коммерческого успеха: он нашел свое место на рынке, и рынок распахнул ему свои объятья. К лету 1956 года он уже печатал по-английски специально заказанные статьи для лондонского «Панч» и для «Вог», по-французски для «Пари-матч» и «Франс диманш», по-немецки для швейцарской газеты «Нойе цюрихер цайтунг».

Дэн Стоун был бродягой, не имеющим собственного дома. Он кочевал с места на место с одним чемоданчиком и портативной пишущей машинкой. Он отрастил бородку, сменил стиль в одежде, отпустил чуть длиннее, чем раньше, свои густые волосы, стригся только в Париже у парикмахера, работавшего в отеле «Георг V».

В декабре 1956 года журнал «Пари-матч» заключил с ним контракт на серию статей о парижских ночных ресторанах. Накануне публикации первой статьи редакция журнала устроила вечеринку для Даниэля и еще двух авторов в ресторане на авеню Опера. Было воскресенье, ресторан закрыли для публики, еду нельзя было назвать превосходной, за исключением своего редактора, госпожи Фелис Дельмар, Даниэль не знал никого из дружной компании редакционных работников. Ему стало одиноко, и он решил поскорее отправиться в Лион, чтобы навестить своих верных друзей Габи и Жана.

Покинув вечеринку сразу же после полуночи, он решил прогуляться пешком до своего отеля и тут услыхал, как какая-то женщина окликает его по имени. Он обернулся.

– Ну, слава богу, наконец-то! – воскликнула она по-английски с сильнейшим американским акцентом. – Я уж думала, не дозовусь.

Даниэль вгляделся в нее при свете уличного фонаря.

– Мы знакомы?

Она оказалась высокой и худой как щепка, но весьма крепкой и волевой на вид. Непослушные рыжие волосы выбивались из прически; на ней были туфли из крокодиловой кожи на низких каблуках и темная норковая шубка.

– Фанни Харпер, – представилась она и протянула ему руку. Голос у нее был хрипловатый, словно она была простужена. – Я была на вечеринке, но так и не смогла к вам подойти. Столько народу надоедало мне скучными разговорами!

– Рад познакомиться, – вежливо откликнулся Даниэль. Дул пронизывающий северный ветер, она поплотнее запахнула свою шубу. – Куда вы направляетесь?

– Я живу на авеню Клебер. Не возражаете, если мы прогуляемся вместе?

– Почему бы и нет? – Он почувствовал, как падают первые капли дождя. – А может, взять такси? В такую погоду легко простудиться.

– Ну ладно.

Она быстро сошла с тротуара и подозвала такси.

– По правде говоря, – сказала она, как только они оказались в машине, – никакой простуды у меня нет, у меня всегда такой голос. На самом деле я просто сорвала голос в детстве, в Чикаго, когда орала на соседей.

– Давно вы живете в Париже?

– Около пяти лет, но я не живу здесь постоянно. У меня есть жилье в Берлине и в Нью-Йорке.

Даниэль взглянул на нее с любопытством. Лет за сорок, внешность интересная, хотя ее, безусловно, нельзя было назвать красавицей. Безупречная матовая кожа, изящные маленькие уши, украшенные крупными, голубой воды бриллиантами, «стекающими» в виде капель грушевидной формы. Он машинально опустил глаза, чтобы посмотреть, какие украшения она носит на руках, и увидел, что руки у нее сильные и жилистые, а ногти короткие, как у трудяги.

– Я высажу вас у «Плазы», а потом доеду на такси до дома, – сказала она.

– Откуда вы знаете, где я остановился? – удивился Даниэль. – Я велел водителю ехать на авеню Клебер.

– Я многое о вас знаю, – улыбнулась она. – Фанни Харпер все знает, все видит. Разве Фелис не упоминала обо мне?

– Нет.

Такси остановилось, и один из швейцаров отеля «Плаза» бросился вперед с раскрытым зонтиком.

– Не откажетесь завтра пообедать со мной, мистер Стоун? – Он вытащил несколько купюр из бумажника, но она остановила его: – За эту поездку плачу я.

Дождь, подхваченный ветром, косыми струями бил в бок такси, и Даниэль торопливо вышел, чтобы женщина не промокла.

– Где и когда?

– Вы любите устрицы?

– Конечно.

– «Прюнье». Двенадцать тридцать вас устроит?

Он кивнул, швейцар захлопнул дверцу, и Даниэль вошел в теплый и светлый вестибюль отеля.

Давно он не получал такого удовольствия. Фанни Харпер оказалась превосходной собеседницей. Даниэль прибыл в ресторан «Прюнье» небезоружным. Он позвонил Фелис в десять часов утра, чтобы разузнать о Фанни Харпер. В ответ на него обрушился целый поток информации; казалось, все знают Фанни, но Фелис Дельмар, прирожденная сплетница, знала больше, чем кто-либо другой. «Фанни, – сказала она Даниэлю, – настоящая динамо-машина, миллионерша, самостоятельно сколотившая себе состояние, и лесбиянка. У нее столько денег на банковских счетах в разных городах, что налоговое ведомство каждую весну выделяет на несколько дней специального служащего, чтобы заниматься только ее доходами».

– В области рекламы и связей с общественностью ей просто нет равных, к тому же она спонсор.

– Чего именно?

– Людей и проектов, в которые она верит. – Фелис заколебалась. – Вернее, верила. Насколько мне известно, Фанни решила удалиться от дел. Ей, разумеется, не требуется зарабатывать себе на жизнь, она могла бы прожить до конца своих дней, не шевельнув и пальцем. – В голосе Фелис вдруг послышалось жадное любопытство. – Она проявила к вам интерес, Дэн?

– В каком-то смысле.

– В таком случае поздравляю.

– Вы говорили, что у вас ко мне деловое предложение, – сказал Даниэль, когда после обеда им подали коньяк.

– Да. – Фанни откинулась на спинку стула. – Дэн, вы знаете, куда направляетесь?

– Что вы имеете в виду?

– О, боги, боги, неужели каждый настоящий еврей всегда отвечает вопросом на вопрос! – Фанни выудила из сумки сигарету, наклонилась над столом, и Даниэль дал ей огня. – Я знакома с вашей работой и считаю, что вы можете стать самым интересным автором сочинений о гурманской кухне после князя Курнонски. Но если вы будете порхать по всей Европе, не имея продуманного плана кампании, это не поможет вам достичь желаемой цели.

Даниэль улыбнулся.

– И что же это за цель?

– Дорогой, вы же должны понимать, что журнальная писанина – это тупик. Знаете, где место вашим сочинениям?

– Не в газетах?

– В книгах, дорогой. Это должны быть книги. В твердых переплетах для истинных ценителей, в бумажной обложке для остальных. Люди, любящие хорошую еду, как правило, любят книги. Это доказано наукой.

– Зачем вы мне все это говорите, Фанни? Вам-то что за дело?

– Закажите еще кофе, и я вам расскажу.

Он сделал знак официанту.

– Во-первых, – в зеленовато-карих глазах Фанни плясали огоньки, ее рыжие кудряшки подрагивали, – я уже некоторое время за вами наблюдаю и считаю, что у вас есть шансы на успех. У меня нюх на такие вещи. – Она улыбнулась. – А во-вторых, я думаю, мы с вами поладим.

Даниэль поднял свой бокал.

– Со вторым пунктом я согласен.

– Не будьте таким осторожным, Дэн! Это раздражает. Нет ничего отвратительнее ложной скромности. Вы прекрасно знаете, что у вас есть талант и вам хватит сообразительности понять, что самостоятельно вам карьеры не построить. – Фанни бросила на него долгий, пристальный взгляд. – Что вы вообще здесь делаете?

– Пишу для «Пари-матч», вы же знаете.

– Я спрашиваю, что вы делаете в Европе, почему живете на чемоданах, почему кочуете из отеля в отель? У вас совершенно необыкновенный выговор, но в нем чувствуется изрядная доля американского акцента. Вы жили там какое-то время. Почему вы вернулись в Европу?

Даниэль напрягся.

– У меня есть на то свои причины.

– Которые меня совершенно не касаются, верно?

– Верно. – Официант разлил свежий кофе по чистым чашкам и удалился. – Вы так и не объяснили, в чем состоит ваше предложение.

– Скажите, Дэн, – она сбросила пепел с сигареты, – какого вы мнения о нынешних путеводителях по ресторанам?

Он не ожидал такого вопроса, но ответил довольно уверенно:

– Весьма низкого обо всех, за исключением «Мишлена».

– Вы правы, – Фанни затушила сигарету, – «Мишлен» занимает совершенно исключительное положение, но я считаю, что на рынке найдется ниша еще для одного первоклассного путеводителя, иного по своему характеру.

– Есть и другие.

– Вы сами сказали, что придерживаетесь невысокого мнения о них, и в любом случае я задумала нечто особенное.

– В каком смысле?

Глаза Фанни не отрывались от его лица.

– Ваш стиль, Дэн, имеет двоякую ценность: краткость в сочетании с выразительностью. У меня сложилось впечатление, что вы умеете здраво судить, обладаете хорошим вкусом и способностью создавать тексты, от которых у читателей слюнки текут. – Она помолчала, по-прежнему не спуская с него глаз. – Хотите помочь мне создать бестселлер?

Даниэль в замешательстве откинулся на спинку стула. – Бог мой, Фанни, это совершенно безумная идея! Я… – Он попытался собрать воедино разбегающиеся мысли. – Мне потребуется время на размышление.

– А вы что же думали: что я заставлю вас подписать контракт не сходя с места? Разумеется, вам нужно все обдумать… или вы считаете, что я буду иметь дело с дураком? – Она вытащила еще одну сигарету, и Даниэль машинально ее зажег. – Просто постарайтесь избавиться от этой вашей дурацкой осторожности, или нерешительности, или боязни, ну, словом, я не знаю, в чем там у вас проблема.

Глядя на удивительную женщину, сидевшую напротив него, Даниэль вдруг вспомнил, как несколько лет назад, сидя в своей крошечной квартирке в Йорквилле, впервые подумал о фирме обслуживания. Те же чувства охватили его сейчас… словно открылся кран, из которого вместо воды полилось горячее, вскипающее пузырьками возбуждение…

– Итак? – мягко напомнила Фанни.

Даниэль выпрямился на стуле. Его глаза блеснули, губы решительно сжались.

– Я могу сказать только одно, Фанни.

Он взял свой бокал с коньяком и взглянул на свет сквозь янтарную жидкость.

– Вы приняли решение, – тихо сказала она.

Даниэль с улыбкой заглянул ей в глаза:

– Да.

24

Даниэль извлек книгу из многочисленных слоев белой папиросной бумаги и взвесил ее на ладони. Это было особое издание, которое Фанни заказала для него в подарок: с золотым обрезом и золотым тиснением на переплете, сделанном вручную из светло-бежевой телячьей кожи. Он медленно поднес книгу к лицу и вдохнул удивительный, ни на что не похожий запах кожи, потом с незнакомым ему чувством волнения открыл книгу и уставился на титульный лист.

СТОУН. ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ПАРИЖУ ДЛЯ ГУРМАНОВ

Неужели это все-таки правда – то, что говорят о книгах и бессмертии? В эту минуту он не сомневался в их справедливости. А если так, значит, в эту минуту увековечивалось имя Дэна Стоуна, а Даниэль Зильберштейн уходил все дальше в темные закоулки памяти.

– Дэн? – Голос Фанни вернул его к действительности.

– У меня просто нет слов, Фанни. – Он покачал головой. – Это бесподобно, и я действительно не нахожу слов.

Она заглянула ему через плечо.

– Фронтиспис выглядит отлично, ты так не думаешь?

– Конечно. – Даниэль горделиво улыбнулся, как человек, только что ставший отцом. – Все еще не могу поверить, что ты заставила его это сделать, Фанни.

Фронтиспис был репринтным изображением иллюстрации, созданной для книги Сальвадором Дали в виде особой любезности специально для Фанни. Великий художник написал натюрморт: розовый омар, сочный кусок сыра «Шатобриан», луковица, изображенная с такой скрупулезной точностью, что с книжного листа, казалось, исходил ее запах, и два бокала – один с запотевшими от холодного белого вина стенками, другой с красным вином, горящим, как рубин. Разумеется, Дали не мог не привнести в картину свойственной ему «сумасшедшинки»: все эти деликатесы помещались внутри человеческого желудка. Однако под рукой мастера гротесковая фантазия приобрела удивительное очарование. Оригинал картины, любезно подписанный автором, висел в кухне парижской квартиры Фанни.

Даниэль и Фанни образовали слаженную команду. Все, что от него требовалось, – это поставить свои дегустаторские способности и владение пером на службу новому, теперь уже официально зарегистрированному партнерству «Харпер и Стоун». Обо всем остальном заботилась Фанни.

Частная жизнь Фанни была, по-видимому, организована не менее четко, чем ее деловая активность. В Париже она делила квартиру на авеню Клебер с некой Селиной Дюпон, женой банкира-женоненавистника. Селина была рада любой возможности сбежать хоть ненадолго из его дома. В Нью-Йорке у нее был собственный дом, и она жила в нем вместе с Робин Филдинг, талантливой молодой женщиной-киномонтажером. В Берлине Фанни спала одна в постоянно снимаемом ею номере отеля «Кемпински». Селина и Робин знали о существовании друг друга, но благодаря честности и такту Фанни ни одна из них не возражала.

Даниэль, сам себе удивляясь, ощущал удивительную духовную близость с ней. Их обоих забавляло, что их частые совместные появления на людях вызывают сплетни. Для него стала приятной неожиданностью возможность наслаждаться обществом женщины, не испытывая при этом сексуального давления. Его собственное мужское начало едва пережило случай с Розой Бернарди; в течение долгих месяцев после своего бегства из Нью-Йорка он вообще избегал секса; даже когда худшее осталось позади, он стал осторожничать и тем самым загубил несколько многообещающих связей. У него развился синдром «нерешительного партнера».

После очередной неудачи он решил довериться Фанни. Она с вниманием и сочувствием выслушала повествование о смерти Розы и о его бегстве в Европу, однако рассказ об изменениях в его сексуальной жизни вызвал у нее совершенно иную реакцию.

– О Дэн! Бедное мое дитя! – Она заглянула в его ошеломленное лицо и покатилась со смеху. – Что ты намерен делать? Требовать результатов электрокардиограммы у каждой женщины перед тем, как затащить ее в постель? Это была трагическая случайность, одна на миллион! – Она вдруг остановилась. – Значит, твое настоящее имя – Даниэль Зильберштейн?

– Это было мое настоящее имя.

Фанни усмехнулась:

– Как говорится, нет худа без добра. «Дэн Стоун» гораздо легче уместить на книжной обложке!

Вторая книга была задумана как путеводитель для отпускников. Автор вел путешественников за собой по столицам, крупным и малым городам и живописным уголкам Европы, приобщая их к особенностям и очарованию национальной кухни разных стран. В течение нескольких месяцев в конце 1958-го и в первой половине 1959 года Даниэль путешествовал по Франции, Италии, Испании и Люксембургу. Он категорически отказался посещать Германию, зато заехал в Бельгию и в конце концов оказался в Швейцарии. Измученный постоянными переездами и сменой пищи, он вдруг почувствовал себя несчастным: ему остро не хватало стабильности в жизни, а в этой прелестной маленькой стране, которую он покинул в 1946 году, на него нахлынули тревожные воспоминания.

В начале сентября Фанни приехала из Берлина и присоединилась к нему в Вицнау, живописном селении в четверти часа езды от Люцерна. Однажды вечером она застала его сидящим на толстом белом ковре в его номере «Парк-отеля». Даниэль сидел, неподвижно уставившись в пространство, рядом с ним лежал неразрезанный журнал.

– В чем дело, Дэн?

Она сбросила туфли на высоких каблуках, подтянула кверху узкую юбку и уселась рядом с ним на полу.

– Ничего.

– Не пытайся со мной хитрить, Дэн Стоун! – Она уставилась на него пронизывающим взглядом. – Вид у тебя хреновый. Так в чем проблема?

Даниэль почесал отросшую щетину на щеке. Он уже пару дней не подстригал бороду, под глазами залегли темные круги.

– Я увидел фотографию человека, которого знал когда-то, и вернулся в прошлое, вот и все.

– В журнале? – спросила Фанни, взяв его в руки.

– На обложке.

Удивительно красивая молодая пара ослепительно улыбалась Фанни с глянцевой обложки журнала. Мужчину она узнала сразу.

– Ты знаком с автогонщиком Алессандро? – спросила она. – Или с его женой?

– С автогонщиком. – Глаза Даниэля затуманились от воспоминаний. – Он спас мне жизнь.

У Фанни округлились глаза.

– Когда? Когда это случилось?

Он рассеянно улыбнулся.

– В то время ему было всего девять лет, и он дал мне шанс продолжить мою жизнь.

Фанни вновь бросила взгляд на фотографию.

– Чертовски хорош собой, верно? – Она выждала паузу, но Даниэль ничего не ответил. – Ты ведь не прочь рассказать мне, что тогда произошло? Ну не томи душу.

– Извини.

– Черта с два я тебя извиню! – взорвалась Фанни. – Ты не можешь просто так, мимоходом, сообщить мне, что один из самых обаятельных автогонщиков мира стал твоим спасителем, когда ему было всего девять, а потом взять и проглотить язык!

– Ладно. – Даниэль вдруг почувствовал, как прошлое всколыхнулось и накрыло его холодной волной смятения и страха. – Я стараюсь не вспоминать о таких вещах, Фанни. Все это было очень давно. Мое прошлое кишит привидениями.

– Но Алессандро – отнюдь не привидение! Он очень даже жив! – Фанни перевела дух. – Может, тебе станет легче, если ты для разнообразия выпустишь пар и поделишься со мной своей историей?

– Может быть, – тихо согласился Даниэль.

Выслушав его рассказ, Фанни воскликнула в изумлении:

– Почему же ты ни разу не пытался с ним связаться? Ему было бы интересно узнать о твоих успехах.

Даниэль пожал плечами.

– Я думал об этом, но мне казалось, что это неправильно. Фанни, Алессандро был ребенком, когда все это случилось, он понятия не имел о политике, у него не было предрассудков. Но я вспоминаю его мать… Ты не хуже меня знаешь, что многие дети, став взрослыми, в точности повторяют своих родителей.

– А мне сдается, что он пошел в своего отца-итальянца. – Фанни выпрямилась. – Мне кажется, ты не его боишься обременить, а стыдишься самого себя. Ты все еще думаешь о себе как об умирающем с голоду беглеце, тогда как на деле ты человек весьма преуспевающий. У тебя заниженная самооценка, Дэн.

Даниэль поднялся с ковра и снова сел, но на этот раз на кушетку в белом холщовом чехле.

– Он, наверное, даже не помнит меня. – Такие случаи не забываются, это слишком необыкновенное приключение. – Фанни тоже встала, покряхтывая и разминая затекшие суставы. – Взгляни на этого человека, – велела она, сунув журнал ему под нос. – У него самомнение величиной с небоскреб, и ты думаешь, что он забыл о своем геройском поступке, тем более что там не обошлось без его драгоценного умения водить машину!

Даниэль снова взглянул на обложку. Молодожены явно очарованы друг другом, влюблены без памяти. Он покачал головой.

– Это не имеет значения, Фанни. Слишком поздно. Теперь он женат…

– При чем тут это? Я же тебе предлагаю воссоединиться с другом, а не отбить у него жену!

Даниэль проигнорировал ее слова.

– Он женат, он знаменит, у него, должно быть, сотни друзей! Он не обрадуется, если я вдруг возникну ниоткуда. Я ему не нужен. – Он опять встал, взял ее за руку и запечатлел благодарный поцелуй у нее на лбу. – Забудь об этом, Фанни. Это действительно не имеет значения.

– Ты пребываешь в паршивом настроении с тех самых пор, как я сюда приехала, задолго до того, как увидел этот журнал. Может, объяснишь мне, в чем дело?

Он пожал плечами.

– Я не знаю.

– А я знаю. Я знаю, что ты чувствуешь, Дэн Стоун. Ты думаешь, что у тебя есть многое, но тебе не хватает еще большего, и это мешает тебе наслаждаться тем, что у тебя уже есть. Верно? Эта мысль отравляет тебе всю радость жизни.

Даниэль взглянул на нее с изумлением.

– Это именно то, что я чувствую, Фанни. Как тебе удается видеть меня насквозь?

– Дружба.

– Но ведь так не должно быть! У меня все хорошо, я должен быть на седьмом небе!

– Это усталость, Дэн, вот и все. Ты переутомился, ты слишком долго жил на чемоданах, а это никому не идет на пользу. Тебе нужен дом, ты же не цыган.

Он вздохнул.

– Это верно, но я не знаю, где мне хотелось бы жить.

И опять она уставилась на него своим проницательным взглядом.

– А я знаю. Тебе хотелось бы снова жить в Нью-Йорке, но ты вбил себе в голову, что это невозможно.

– Вбил себе в голову? – Даниэль с досадой отвернулся. – Ты сама не знаешь, что говоришь, Фанни. Ты понятия не имеешь, с чем мне пришлось бы столкнуться, если бы я туда вернулся.

– Ты столкнулся бы только со своим страхом, Дэн, – сказала она уже мягче, – и я полагаю, ты еще не готов с ним справиться. – Фанни положила руку ему на рукав. – Как не готов и прокатиться до Кюсснахта, навестить дом старого друга.

– Ты просто не понимаешь, – сквозь зубы проговорил Даниэль. – Это была не вечеринка в саду, поверь мне.

Он стряхнул ее руку и, выйдя на балкон, стал смотреть на огромное озеро, так густо затянутое туманом, что невозможно было сказать, где кончается небо и начинается вода.

Фанни тоже вышла на балкон и встала рядом с ним. Несколько минут они молчали.

– Ты мне доверяешь, Дэн?

Он криво усмехнулся.

– В разумных пределах. А что?

Она вскинула руку, сделав ему знак замолчать.

– Просто предоставь действовать мне.

– Если это имеет какое-то отношение к Алессандро…

– Фу, как не стыдно! А я-то думала, ты мне доверяешь!

– Извини. Я вовсе не хотел…

– Да ладно, я не обиделась. – Фанни внезапно вновь вернулась в комнату. Она взяла сумку, всунула ноги в туфли, став при этом на два дюйма выше. – Ладно, Дэн, я ухожу. Несколько дней меня не будет. Постарайся развлечься, прогуляйся в горы, найди себе какую-нибудь симпатичную фрейлейн, покатайся на лыжах…

– Сейчас лето.

– Ну тогда искупайся.

– Фанни, скажи мне, куда ты направляешься…

Но дверь за ней уже закрылась.

25

– Ну как? Нравится?

Даниэль и Фанни стояли в тесной, окрашенной в светло-бежевые тона прихожей крошечного трехэтажного домика на Монпелье-Уок в Лондоне. Даниэль скользнул взглядом по резной деревянной стойке для зонтиков, по чисто выбеленным стенным нишам и изящному арочному порталу, ведущему в гостиную.

Фанни взяла его под руку.

– Пойдем посмотрим гостиную.

Она провела его в комнату, окрашенную в тот же нежно-кремовый цвет, что и прихожая, обставленную мягкой мебелью, обитой прелестным английским ситцем, с занавесками на окнах из того же материала. Обстановку довершали антикварный письменный стол красного дерева, увенчанный серебряной георгианской чернильницей, резной антикварный буфет в том же стиле с застекленными дверцами и пара строгих кресел с прямыми спинками по обе стороны от камина.

– Меня заверили, что это подлинный Адам [19]. А статуэтки на буфете из старинного дрезденского и мейсенского фарфора. Ах да, сам буфет и письменный стол – это шератон [20].

– Надеюсь, все это застраховано.

– Я думаю, страховые компании забирают не меньше трети арендной платы.

Даниэль повернулся и, энергично ступая по уилтонскому ковру цвета овсянки, подошел к закрытой двери.

– Давай посмотрим остальное.

Особых сюрпризов не последовало, но библиотека оказалась настоящей сокровищницей. Небольшая комната на втором этаже, втиснутая между хозяйской и гостевой спальнями, предлагала чтение на любой вкус: от детских приключенческих романов, научной фантастики и «страшилок» до солидных, переплетенных в кожу томов Британской и Американской энциклопедий, а также целой полки политических биографий.

– И ни единой поваренной книги, – торжествующе заметила Фанни. – Я велела их вынести, упаковать в ящики и оставить на чердаке, хотя на кухне все-таки есть одна, причем это первое издание знаменитой книги миссис Битон. Я решила, что она тебе понравится.

Фанни позаботилась о том, чтобы Дэн был должным образом представлен Элси, чтобы у него был достаточный запас дров для поддержания огня в камине в течение по меньшей мере трех месяцев без перерыва, а также чтобы он был обеспечен выпивкой, картой города и членскими карточками нескольких лондонских клубов, строго-настрого велела ему не хандрить и развлекаться, после чего отбыла в Париж, пообещав на прощание заверить господ Лорана и Фурне, что работа над новым путеводителем начнется, как только он отдохнет.

Она вернулась в Лондон в сочельник. Весь город светился рождественской иллюминацией. Фанни убедилась, что с помощью Элси Даниэль превратил свой новый дом в уютное гнездышко.

– Счастливого Рождества, дорогой, – прошептала растроганная Фанни, обняв его у горящего камина. – Я по тебе скучала, проклятый упрямец.

– Но не так сильно, как я скучал по тебе, – возразил Даниэль, с трудом проглотив ком в горле и только теперь сообразив, как сильно ему ее не хватало. – Я рад, что тебе удалось вырваться.

Фанни швырнула на диван замшевые перчатки и освободилась от новенькой собольей шубки.

– Тебе очень идет, – заметил Даниэль. – Сделала себе маленький подарок на Рождество?

Она покачала головой, и ее рыжие кудри блеснули в огне камина.

– Это подарок от Селины. Ей, бедняжке, приходится проводить праздники с мужем.

– Когда ты собираешься обратно? – спросил он, стараясь скрыть свое разочарование.

– Еще не скоро, но я пообещала Робин приехать в Нью-Йорк на встречу Нового года. Последние три года мы нанимали лимузин с баром и меховой полостью и катались на нем вокруг Центрального парка, а к двенадцати часам нас подвозили к Таймс-сквер, и мы пили шампанское. Это чудесная традиция – мы вдвоем, тепло укутанные, надежно укрытые в лимузине, а вокруг толпы веселых людей стоят плечом к плечу и дружно ведут обратный отсчет.

– Да, это здорово. Похоже, мне повезло, что удалось залучить тебя сюда хоть ненадолго.

Фанни бросила на него испытующий взгляд.

– Знаешь, Дэн, ты вовсе не обязан сидеть взаперти в своей одинокой келье. Можешь поехать со мной, если хочешь. В Нью-Йорке сейчас весело.

Наступило короткое неловкое молчание, которое Даниэль постарался сгладить, подобрав с дивана ее шубу и перчатки.

– Ты была права, как всегда. – Он подбросил новое полено в камин. – Ты была права насчет этого дома. Именно это мне и было нужно: хоть на время обрести собственный дом.

– Разве он тебе больше не нужен?

– Да нет, было бы неплохо пожить здесь еще немного.

– Тебе удалось хоть немного поработать?

– Немного, – ответил Даниэль. – Не так много, как я рассчитывал, но для начала и это не так уж плохо.

После обеда они долго сидели при свечах, допивая остатки вина. Фанни бросила на него долгий взгляд и внезапно поднялась из-за стола.

– Подожди здесь.

Она выскользнула из столовой, быстро поднялась на второй этаж, немного повозилась там и почти тотчас же снова спустилась к нему.

– Вот.

Оживленная, немного раскрасневшаяся, она опять села и толкнула к нему через стол небольшую коробочку в подарочной упаковке.

– Что это?

– Деловое предложение.

Его глаза загорелись.

– Теперь я действительно ощущаю Рождество!

Он нетерпеливо разорвал упаковку, обнаружил под ней маленькую коробочку и открыл ее. Внутри лежал литой золотой ключ.

Даниэль с любопытством взглянул на Фанни.

– Это для чего?

Она уже открыла было рот для ответа, но передумала.

– Допивай вино.

– Фанни, для чего этот ключ? И не надо играть в таинственность.

Фанни откинулась на стуле.

– Дэн, – сказала она тихо, – давно ты покинул Нью-Йорк?

– В сентябре исполнилось пять лет.

– И ты хотел бы вернуться, но считаешь, что это слишком рискованно. Так?

– Фанни, дорогая, сегодня сочельник. Честное слово, мне не хочется опять начинать этот спор.

– Ты же хотел узнать, для чего этот ключ?

Даниэль молча кивнул.

– Это ключ от входной двери в контору фирмы, которую Харпер и Стоун откроют на Мэдисон-авеню, если ты позволишь этому случиться.

– Фанни! Ты сняла помещение?

– Конечно, нет, – успокоила его Фанни. – Как я могла без твоего согласия? Вот почему на ключе нет нарезки. – Она помолчала. – Но я хотела бы, чтобы это случилось, и, мне кажется, это пошло бы тебе на пользу.

– Может, и так. Но практически это невозможно.

– Но почему, Дэн? – настойчиво спросила она. – Это безумие, чистейшее безумие – бояться Джо Бернарди. За пять лет любой гнев может утихнуть, даже гнев сицилийца. Ты стал на пять лет старше, изменил имя да и сам изменился. И ты сам говорил, что практически не встречался с Бернарди лично.

– Я регулярно встречался с его доверенными лицами. Они могли бы меня узнать.

– Доверенные лица меняются, увольняются. Я твой друг, а не только партнер, и я знаю, что ты и Манхэттен созданы друг для друга.

Даниэль взял золотой ключик и взвесил его на ладони, борясь с искушением.

– Дэн?

Закусив губу, он спрятал ключ обратно в вату и закрыл коробочку.

– Сделай кое-что для меня, Фанни.

Ее лицо загорелось.

– Все, что угодно.

– Прекрати это. Хотя бы сейчас.

– Сейчас? То есть на время?

Он кивнул.

– Я счастлив здесь, Фанни.

– Ты не счастлив, Дэн. Нельзя сказать, что ты безумно страдаешь, но и счастливым тебя назвать нельзя. – Она вздохнула. – Оставь ключ у себя, Дэн. Когда будешь готов, дай мне знать. Сама я больше об этом не заговорю. Но я буду надеяться, что ты передумаешь, пока еще не поздно.

– Тебя послушать, так я просто древний старик.

– У тебя большие возможности, Дэн, – улыбнулась Фанни, – но тебе никогда не реализовать их в Европе. Добиться своей главной цели ты сможешь только в Америке.

Даниэль невесело рассмеялся.

– Ты меня переоцениваешь, Фанни. Здесь у меня есть все, что мне нужно. И разве нам мало того успеха, которого мы уже успели достичь?

Фанни сердито оттолкнула свой стул и встала.

– Ну почему я должна тащить тебя по жизни за волосы? – Она заходила взад-вперед по паркетному полу. – У тебя есть храбрость, Дэн, но каждый раз кто-то должен тебя подтолкнуть, чтобы ты поднял задницу и начал действовать. Те мальчики, что вытащили тебя из лагеря, Алессандро… он, похоже, остановил тебя в ту самую минуту, когда ты уже готов был сдаться. Потом твой друг Мишель, который перетащил тебя в Штаты… А теперь мне, видимо, придется повторить этот подвиг.

Уязвленный правдой, Даниэль вспыхнул.

– Ты же мне обещала, что больше не будешь об этом!

– Обещала. – Она подошла к двери и рывком распахнула ее. – Я об этом больше не упомяну, Дэн. Я просто оставлю тебя отсиживаться в этой норке!

– Фанни! – Он вскочил на ноги. – Фанни, не уходи.

– Я просто иду спать. Не думаю, что нам имеет смысл продолжать этот разговор.

– Возможно, ты права, Фанни. Постарайся понять, что впервые за долгое время я почувствовал себя в безопасности и мне не хочется расставаться с этим чувством.

– Я понимаю, Дэн. Я действительно понимаю больше, чем ты думаешь. – Фанни печально улыбнулась. – Но ты ошибаешься, если думаешь, что здесь ты в большей безопасности, чем где бы то ни было. Наши проблемы, наши ошибки следуют за нами по пятам и находят нас повсюду.

Прошло еще три месяца, прежде чем справедливость слов Фанни дошла до него в полной мере.

После Рождества он вновь начал писать, да так успешно, что его работа вполне удовлетворила господ Лорана и Фурне, хотя сам Даниэль прекрасно понимал, что его стиль лишился прежнего блеска. Но пока дом на Монпелье-Уок служил ему защитным коконом, он был уверен, что лучше Лондона для него нет места на земле.

Пока однажды, в первую неделю апреля, он не встретил Натали Брессон.

Он собирался на встречу за ленчем в отеле «Уэстбери», но вышел из дому задолго до назначенного часа и не спеша прогуливался по Бонд-стрит. Погода стояла необычайно мягкая и сухая для начала апреля, Даниэль с праздным любопытством разглядывал в витрине магазина подарков «Асприз» шахматный набор из слоновой кости и черного дерева, когда позади него у тротуара остановилось дребезжащее такси. Он оглянулся через плечо и увидел, как из такси выходит Натали. Она расплатилась с шофером, повернулась, и ее взгляд упал прямо на Даниэля.

В первую секунду его поразила застывшая, но полная скрытого напряжения красота, он даже успел подумать, что именно такой должна была стать Натали с годами. Прелесть игривого котенка, некогда пленившая его мальчишеское воображение, пятнадцать лет спустя сменилась блеском утонченной элегантности. На ней была мягкая черная шляпа с опущенными полями, украшенная серым страусовым пером, черный в белую полоску кашемировый костюм, серые шелковые чулки и черные лакированные туфельки. На лице сохранилось прежнее вызывающее выражение, его линии были столь же заострены и четко очерчены, как когда-то, но глаза напоминали скорее лисицу, а не серну.

Такси отъехало, но Натали так и осталась стоять неподвижно в пяти шагах от Даниэля. Несколько секунд она смотрела на него, как будто не вполне узнав, словно вспоминая, где видела его раньше. Но вот секунды истекли, и ее глаза грозно потемнели. Она смотрела прямо ему в лицо, и ее тонкие красные губы хищно раскрылись, обнажив маленькие и безупречные, свирепо оскаленные белые зубки. Сила ее ненависти была так велика, что Даниэль едва не покачнулся. Он невольно отступил на шаг, словно в ожидании удара. Ему казалась, что сейчас она плюнет ему в лицо, как много лет назад, но вместо этого она улыбнулась. Эта улыбка предназначалась не ему, а ей самой.

Натали шагнула вперед, все еще не спуская с него глаз. Швейцар «Асприз» распахнул перед ней двойные двери, она проплыла мимо Даниэля и скрылась за ними.

Несколько минут Даниэль стоял неподвижно, словно прирос к месту. Он был потрясен до глубины души, ему даже стало дурно. Потом им овладело желание бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой улицы, подальше от Натали. Механически переставляя ноги, позабыв о назначенной встрече за ленчем, позабыв обо всем, он направился к Пиккадилли.

Даниэль остановил свободное такси и попросил водителя отвезти его домой, на Монпелье-Уок. За всю дорогу он ни разу не шевельнулся – растерянный и встревоженный, погруженный в собственные мысли. Сколько ненависти, сколько лютой злобы! И это после стольких лет!

Голос шофера заставил его вздрогнуть. Оказалось, что машина уже стоит возле маленького белого домика. Даниэль заплатил, оставив шоферу непомерные чаевые, и отпер дверь, ощущая безмерное облегчение оттого, что оказался наконец в тесной прохладной прихожей.

Он торопливо налил себе большую порцию виски и опустился на диван. После виски ему стало немного легче. Даниэль позвонил в отель «Уэстбери» и передал свои извинения за неявку.

Наибольшим потрясением, решил он после второй порции виски, оказалась для него его собственная реакция. В тот момент, когда он и Натали смотрели друг на друга, разделенные узкой полоской тротуара, ему вспомнились слова из письма Мишеля Брессона. В тот краткий миг он понял без тени сомнения, что Мишель был прав насчет нее. Натали расчетливо и хладнокровно разорила и погубила своего родного дядю. Натали все еще была опасна.

Но глупо было бояться ее сейчас. Пятнадцать лет назад он был Даниэлем Зильберштейном, нелегальным эмигрантом и испуганным мальчишкой; сегодня он стал Дэном Стоуном, преуспевающим писателем, состоятельным человеком, имеющим законный статус и влиятельных друзей. Пусть Натали только попробует причинить неприятности ему (для начала пусть попытается его найти!), уж он позаботится о том, чтобы она была наказана за то, как обошлась с Мишелем!

Ему вдруг вспомнились слова Фанни, сказанные на Рождество: «Ты ошибаешься, если думаешь, что здесь ты в большей безопасности, чем где бы то ни было. Наши проблемы, наши ошибки следуют за нами по пятам и находят нас повсюду».

Даниэль побродил по комнате, разглядывая картины и фарфор. Все это было ценным, кое-что – красивым, но ничто не принадлежало ему. Он налил третий стакан виски и отправился с ним наверх, в библиотеку, свою любимую комнату.

Там он снял с полки одну из своих любимейших книг, «Сборник изречений и афоризмов» в сафьяновом переплете.

«Тому, кто боится крапивы, не стоит справлять нужду в траве», – прочел он и улыбнулся. «Упустить золотое яблочко только потому, что не хватило смелости потрясти дерево, – что может быть унизительнее?»

Даниэль потянулся за белым телефоном на маленьком столике. На минуту он остановился, припоминая номер, затем позвонил в квартиру Фанни в Берлине. После третьего звонка в трубке раздался знакомый хрипловатый голос.

– Фанни, – сказал он и сразу же ощутил щекотку радости в горле, – я тут подумал насчет Нью-Йорка…

26

– Ну почему ты такой упрямый? Почему тебе обязательно нужно настоять на своем?

– Ты тоже хочешь настоять на своем! А почему?

– Потому что это важно! Потому что быть с тобой, быть там, где ты, всегда вместе – важнее всего на свете! Разве это не достойная причина?

– Нет, Али, теперь уже нет.

Андреас стукнул кулаком по мраморной полке камина – главной достопримечательности роскошных апартаментов «Венето» в миланском гранд-отеле «Медичи».

Александра изо всех сил старалась подавить раздражение. Нервы у нее были на пределе после двухчасового спора на вечную тему – единственную тему, которая могла бы оборвать беспрерывное счастье их брака.

– Андреас, дорогой, мы это проходили уже сотни раз. Если бы у нас сейчас был ребенок, мне пришлось бы остаться в Нью-Йорке вместо того, чтобы быть здесь с тобой.

Андреас обеими руками стиснул каминную полку.

– На это существуют няни, – проговорил он сквозь зубы. – Можно нанять няню. Мы все могли бы быть здесь. Как настоящая семья.

– Это неправильно, и ты сам это знаешь, – рассердилась Александра. – Таскать маленького ребенка взад-вперед через Атлантику и по всей Европе нельзя. Ребенку нужен распорядок…

– А нам нужен ребенок!

Андреас вышел из гостиной и подхватил на ходу свою куртку со стула в холле.

– Ты куда?

– В Монцу.

Она смотрела на мужа, растерянная и сбитая с толку его озлобленностью. Они часто спорили о детях, но никогда – во время подготовки к гонкам.

– Андреас… – Александра подошла поближе, нерешительно коснулась его щеки пальцами. Щека была шершавая, колючая: он с утра еще не брился. – Еще рано, – тихонько повторила она. – Ты можешь приехать попозже. Мы могли бы…

– Что? – Он отшатнулся от нее. – Вернуться в постель? Заняться так называемой любовью? Ты, я и твоя спираль?

Он тяжело опустился в старинное кресло и закрыл лицо руками.

Александра чувствовала себя совершенно потерянной. Никогда она не видела своего волевого, сдержанного, скрытного мужа в отчаянии. Андреас уронил руки, вскинул голову и посмотрел на нее. Его глаза сверкали, как черные алмазы. Он встал.

– Пожалуй, тебе лучше сегодня остаться здесь, Али, и хорошенько подумать. О нас.

Он повернулся и открыл дверь в коридор. Потом вдруг рванулся обратно и торопливо поцеловал ее в губы. Последнее, что увидела Александра перед тем, как дверь за ним захлопнулась, было его лицо, странно бледное под слоем загара, и его затравленное выражение.

Какое-то время она стояла в холле, надеясь, что он передумает и вернется, хотя и знала, что это не в его духе; порой Андреас бывал упрям, как целая упряжка мулов.

Повернув голову, Александра увидела свое отражение в зеркале. Ее собственное лицо тоже выглядело несчастным: уголки рта опустились и запали, в серых глазах виднелись тревога и подступающие слезы.

– Это безумие, – сказала она вслух.

Решение пришло к ней с такой ясностью, что она даже удивилась, как этого не случилось раньше. Почему она так долго не могла решиться?

Она бросилась к входным дверям апартаментов и распахнула их, но в длинном коридоре, ведущем к лифтам, Андреаса уже не было.

Она закрыла дверь. Вечером, она скажет ему вечером… Они поужинают в номере, она закажет его любимые блюда, но ничего слишком плотного, потому что завтра гонка, и никакого вина… да и зачем им вино, ведь они и без того счастливы…

Она поспешила в ванную. Шкафчик с зеркальной дверцей открылся как по волшебству от одного прикосновения. Пластиковая коробочка лежала на своем месте. Александра сняла ее с полки и взглянула на нее с отвращением. Какое легкомыслие, нет, какое безумие – поставить под угрозу их брак из-за такой ерунды!

Она подняла спираль высоко в воздух и бросила ее в унитаз.

* * *

Телефонный звонок раздался через три минуты после того, как она все увидела своими глазами на экране черно-белого телевизора, установленного в гостиной их апартаментов. Она лежала на ковре, совершенно обнаженная, и делала гимнастические упражнения. Александра так и не поняла, что рекламная пауза вдруг сменилась экстренным объявлением, пока не увидела фотографию. Это был снимок, вделанный в рамку и висевший на почетном месте в их квартире на Манхэттене: Андреас, июньский чемпион Монреаля, со взмокшими и обвисшими от пота светлыми волосами, сжимающий серебряный кубок в правой руке и вскинувший левую, сжатую в кулак, в победном жесте.

Александра замерла, отчаянно прислушиваясь к торопливому, захлебывающемуся голосу диктора. Она ровным счетом ничего не понимала! Только: «Монца… фон Трипс и Гинтер… Алессандро…» Только имена! А потом телеканал как ни в чем не бывало вернулся к показу фильма. Александра вскочила, подбежала к телевизору и начала лихорадочно переключать каналы, но так ничего и не добилась…

Пока не зазвонил телефон.

Медсестра оказалась женщиной средних лет с ранними морщинами и добрым сочувственным выражением на лице. Она тактично отошла от постели, пока Александра беспомощно вглядывалась в распростертое на кровати тело мужа.

– Когда они начнут оперировать?

Кровь тяжко стучала и пульсировала у нее в висках, словно соревнуясь наперегонки с тонким и беспорядочным писком монитора, отмечавшего сердцебиение Андреаса.

– Точно еще неизвестно. Кровопотеря большая, сначала нужно сделать несколько переливаний.

Он лежал без сознания. Если не считать длинной, багрово-красной ссадины на лбу, густо обработанной антисептиком, и уродливой трубки, выходящей у него изо рта и закрепленной пластырем на щеке, других повреждений не было видно. Казалось, он спит.

– А где доктор?

Медсестра подошла и мягко взяла ее под руку.

– Доктор ждет вас, синьора. У себя в кабинете.

Андреас не вписался в поворот во время тренировочного заезда. Машина несколько раз перевернулась, но каким-то чудом не загорелась, поэтому его сумели осторожно вырезать автогеном из красного «Мазератти», но обе ноги и тазовые кости оказались раздробленными, а об обширности и характере внутренних повреждений можно было пока только догадываться. После многочисленных переливаний крови последовала серия хирургических операций.

Больничные коридоры казались бесконечными и совершенно одинаковыми: дезинфицированные, покрытые линолеумом полы, ослепительно белые стены и потолки, распятия на каждом повороте.

Она позвонила Роберто, и он заверил ее, что скоро приедет. Ей стало немного легче при мысли о том, что он будет рядом с ней. Она сама себе казалась привидением, плывущим по морю болезни, боли и страданий. У нее было такое чувство, что, если она остановится, если забудется хоть на несколько минут, Андреас перестанет бороться, исчезнет из ее жизни навсегда, словно его никогда и не было, и тогда от него ничего не останется, кроме фотографии с момента победы в Монреале на стене в нью-йоркской квартире. Ничего. Ни единой его частицы больше не будет. Не будет ребенка.

До несчастного случая на автодроме Андреас почти не испытывал страданий. Физическая и душевная боль приходит к нам разными дозами: от небольших, легко забывающихся недомоганий и дискомфорта до чудовищных и непоправимых терзаний. Если бы страдания были лучше организованы, распределены по постепенно возрастающей шкале, возможно, люди знали бы, чего им ждать, и им было бы легче переносить боль. Но боль, перенесенная Андреасом за первые месяцы после аварии в Монце, казалась настолько несоразмерной с его человеческими возможностями, что ему не хотелось даже открывать глаза по утрам. Зачем? Чтобы убедиться, что он еще жив? А стоит ли? Поэтому через какое-то время, несмотря на все усилия жены и отца, он попросту перестал бороться и часами лежал неподвижно в добровольно навязанном самому себе оцепенении.

– Отнесись к этому как к им лично изобретенному способу обезболивания, Али, – сказал Теодор Салко, хирург-ортопед, взявший на себя уход за Андреасом после его возвращения на Манхэттен, стараясь ободрить Александру.

Этот разговор происходил между ними в ранний послеобеденный час одного из первых дней декабря в квартире Алессандро после того, как она со слезами позвонила ему и попросила о помощи.

– Я стараюсь, – сказала она, – но иногда это становится просто невыносимым.

Они спустились по узкой винтовой лестнице на нижний этаж и вошли в небольшой кабинет, где Александра в последние дни проводила большую часть времени.

– Хочешь выпить, Тео?

Салко ослабил узел галстука и снял пиджак.

– Я бы сейчас все отдал за чашку кофе, Али.

Она слабо улыбнулась.

– Идем на кухню, я включу кофеварку.

Кухня была единственным помещением в доме Алессандро, в обустройстве которого Андреас принимал личное участие. До аварии он исправно играл роль домашнего повара всякий раз, когда они были в Нью-Йорке, поэтому расположение кухонной мебели и утвари отражало его практичное и деловое отношение к готовке.

Александра наполнила кофейник холодной водой, отмерила ложкой нужное количество молотого кофе и высыпала его в контейнер, а затем щелкнула включателем. Салко сел возле стойки бара и похлопал по соседнему высокому табурету. Она села рядом с ним.

– Физиотерапевт утверждает, что Андреас вскоре должен встать на ноги, – тихо сказала Александра.

Салко кивнул.

– Но я также слышу его утверждения о том, что Андреасу не хватает силы воли… – Опять губы у нее задрожали. – Что он не прилагает стараний. Что многие люди, перенесшие более тяжелые травмы, на этом этапе уже начинали ходить.

– И это тоже правда.

– Сколько еще, Тео? Как долго еще это может продолжаться?

– Что именно ты имеешь в виду?

– Когда наконец Андреас добровольно встанет и начнет делать упражнения?

Салко неопределенно пожал плечами.

– Упражнения трудные. Болезненные.

– Я знаю, что они болезненные, черт побери, Тео! Но мы оба знаем, что дело не в боли! Почему мой муж лежит там наверху, как мумия, с закрытыми глазами? Неужели только из-за боли? – Она схватила его за руку. – Когда он наконец захочет помочь самому себе? И что я должна сделать, чтобы помочь ему?

Он криво усмехнулся.

– Для начала отпусти мою руку. Она мне еще понадобится для операций на этой неделе.

– Прости. – Александра смущенно покраснела. – Я сегодня сама не своя.

– Тебе не за что извиняться, Али. Ведь мы друзья, не так ли? Столько времени проводим вместе… И предполагается, что у меня есть ответы на все вопросы.

– Но у тебя их нет, верно? – спросила она еле слышно.

– Я же не психиатр. – Салко взглянул на нее с сочувствием.

– А ему нужен психиатр?

– Возможно. Но не сейчас. Со временем.

– Когда он узнает наверняка, что больше не сможет водить машину?

– Он сможет водить машину. – Салко снова пожал плечами. – Ему очень повезло. Он мог погибнуть или остаться на всю жизнь прикованным к инвалидной коляске.

– Как Руди…

– Кто?

– Наш друг. Он был великим гонщиком, пока его не парализовало. – Александра покачала головой. – Андреас никогда не понимал, как можно так жить. Он был не в состоянии понять, какое это чудо – иметь и не потерять такую силу и волю к жизни.

– Я же тебе сказал, Андреасу повезло. Ему сказочно повезло, но до поры до времени он не сможет этого понять, и ты от него этого не жди. Главное – это чтобы ты понимала.

– Обо мне можешь не беспокоиться, Тео. Но если Андреас не сможет реально претендовать на участие в следующем мировом чемпионате, думаю, он никогда не поймет, как ему повезло. – Александра бросила на хирурга умоляющий взгляд. – Я иногда думаю: может, соврать ему? Сказать, что он сможет снова участвовать в гонках, если приложит старание?

– А если он поймет, что его обманывали? Думаешь, он простит тебе эту ложь?

Они замолчали. Кофеварка замигала красным огоньком.

– Кофе готов, – объявила Александра, пытаясь бодриться. – Давай перейдем обратно в кабинет.

Она поставила на поднос чашки и вазочку с печеньем и первая вышла из кухни.

Салко опустился в большое мягкое кресло и с видимым удовольствием пил кофе. Александра вернулась к волнующей ее теме.

– Тео, что я должна для него сделать?

– Ты могла бы попробовать переспать с ним.

Она уставилась на него в шоке.

– Не смотри на меня так, – улыбнулся он. – Вы женаты. Это ваше законное право.

Оскорбленная, Александра со стуком поставила чашку.

– Тео, он едва может двигаться! Большую часть времени он меня почти не узнает…

– А в остальное время?

– Он меня ненавидит.

– Откуда ты знаешь? Он сам тебе сказал?

– Нет, конечно, нет, но…

– Но что? Ты это чувствуешь? – В голосе Салко вдруг зазвучала насмешка. – Это чушь, Али! Мне кажется, ты совершенно перестала видеть в Андреасе мужчину. Человека.

– Это неправда, Тео! Ты несправедлив. – Голос у нее дрожал от обиды. – Я провожу с ним много часов, когда он спит и когда не спит, даже когда притворяется. Я держу его за руку, читаю ему, стараюсь поддерживать в нем интерес к жизни… Я сообщаю ему, какая стоит погода, хотя он настаивает, чтобы шторы были закрыты, я рассказываю ему, что делают наши друзья…

– Другими словами, – резко перебил ее Салко, – ты стала единственным звеном, связывающим его с нормальной жизнью. И тем не менее ты утверждаешь, что он тебя ненавидит. Без тебя, Али, он с равным успехом мог бы и умереть. Встряхнись и перестань себя жалеть. Твой муж поправится. Насколько полным будет его выздоровление, зависит главным образом от него, но и ты должна сыграть в этом деле не последнюю роль.

Он выбрался из глубокого кресла и сел на ковре у ее ног, схватив ее за руку.

– Секс, Али! – Его глаза сверкнули. – К черту лекарства! К черту упражнения! К черту психиатров! Может, они и нужны, и полезны, но я бьюсь об заклад, что, если Андреас разок хорошенько покувыркается с тобой в постели, это поставит его на ноги быстрее, чем все лекарства на свете!

Александра невольно засмеялась.

– Что ты предлагаешь, Тео? Я должна его изнасиловать?

– Если потребуется. Правда, я сомневаюсь, что тебе придется зайти так далеко. В один прекрасный день… ну, может, через несколько недель, но это непременно случится! Ты будешь сидеть рядом с ним и вдруг заметишь искру… маленький намек на то, что там все еще что-то есть… некая потребность… некое желание… И вот тогда, юная леди, наступит ваш черед! Вам придется превратить больничную палату в нормальную супружескую спальню!

– Хотела бы я, чтобы все было так просто, Тео.

Салко строго посмотрел на нее.

– А я и не говорил, что это будет легко. – Он бросил взгляд на часы. – Мне пора возвращаться на работу.

Уже в коридоре она сказала:

– Отец Андреаса приезжает на следующей неделе. Он не был здесь со времени последней операции.

– Это пойдет ему на пользу. Они ведь хорошо ладят?

При мысли о Роберто Александра улыбнулась.

– Его отец замечательный человек. У них прекрасные отношения. – Ее взгляд вновь стал печальным. – Я бы только хотела, чтобы Андреас был в лучшей форме. Не ради меня, ради Роберто.

Салко взял у нее свой пиджак и открыл входную дверь.

– Я знаком с синьором Алессандро. На вид старикан еще довольно крепок. Не принимай все так близко к сердцу, Али. Ты забываешь, как плох был Андреас еще два месяца назад. В сравнении с тем, что было, отец найдет в нем значительные улучшения. – Хирург похлопал ее по плечу. – Мне действительно пора уходить. – Он посмотрел на нее взглядом гипнотизера. – Ну как, тебе полегчало?

Александра кивнула.

– Гораздо лучше, спасибо тебе, Тео. – Она поцеловала его в щеку. – Я так тебе благодарна… Не знаю, что бы я без тебя делала.

Александра закрыла за ним дверь и прижалась к ней щекой. Прохладная древесина дверной панели немного остудила ее пылающую кожу. Прощальная улыбка сошла с ее губ.

Дверь в ее мастерскую на противоположной стороне просторной прихожей была закрыта уже много месяцев. Александра не могла работать, ей казалось, что она никогда больше не сможет возобновить работу, если только Андреас не поправится. И тогда они снова будут счастливы.

Она взглянула на настенные часы. Почти пять. Пора отнести Андреасу питье.

Нет ничего на свете страшнее чувства вины, подумала Александра. Мучиться и гадать: попал бы он в аварию, если бы они не поссорились в то утро? И отвечать себе, что не попал бы. И оба они это знают, но молчат. Она чувствовала, как это молчаливое обвинение стоит между ними подобно невидимой, но непреодолимой стене.

На миг она закрыла глаза. А потом, легко касаясь одной рукой перил, начала подниматься по винтовой лестнице.

27

Искра, о которой Теодор Салко говорил в тот декабрьский день, вспыхнула через двенадцать дней. Ровно через час после того, как Роберто улетел обратно в Цюрих.

Когда Александра закрыла за собой дверь квартиры, атмосфера показалась ей холодной и жутковатой. Целую неделю ей давали поддержку тепло и сила, исходящие от Роберто, а теперь у нее внезапно возникло ощущение, что она – единственное живое существо в квартире. Ее вдруг поразила мысль, что если она больше не пойдет наверх к Андреасу в его «больничную палату», если совершенно забросит его, он этого даже не заметит, не позовет ее, просто впадет в забытье, даже не пытаясь бороться.

Она опустилась на нижнюю ступеньку лестницы, уронила голову на колени и уставилась в темноту.

Звук был так слаб, что она едва расслышала его.

Александра подняла голову, прислушиваясь, как насторожившееся животное.

Вот опять. Доносится сверху. Слабый и тихий, едва нарушающий тишину и такой необычный, что в течение трех-четырех секунд она не могла распознать в нем голос мужа.

– Али…

Андреас не называл ее так с тех самых пор, как его внесли на носилках в эту квартиру. Она вспомнила, как в больнице, вскоре после аварии, когда он стал отходить от наркоза, Андреас вдруг выкрикнул ее имя полным ужаса голосом, но здесь, в квартире, он всегда разговаривал с ней тихо, никогда не подзывал ее к себе, словно не хотел быть ей в тягость.

– Али!

Александра бросилась вверх по ступенькам, перешагивая через три разом, и распахнула дверь его комнаты.

Он полусидел на краю кровати, его руки слепо шарили по одеялу, широко открытые глаза напряженно вглядывались в полумрак, грудь тяжело вздымалась.

– Дорогой мой, что случилось? – Она подбежала к нему и схватила за руки. – Что-то не так? Тебе больно?

На его лице так ясно читалось отчаяние, что у нее сжалось сердце. Он отпустил одеяло и схватил ее за руки.

– Я не слышал, как ты вернулась… – Его голос прерывался от страха. – Мне показалось… что ты уехала… с папой…

Он вел себя как маленький ребенок, боящийся темноты или напуганный страшным сном. Александра бережно, но настойчиво заставила его опуститься на подушки и погладила по волосам.

– Я была внизу, – успокоила она его. – Ничего не бойся, любовь моя. Я тебя не оставлю.

Она начала вставать, но он остановил ее, потянув за руку.

– Нет, – сказал он чуть более твердым голосом.

– Я всего лишь хочу открыть шторы. Здесь слишком темно.

– Нет, дело не в этом, Али.

– А в чем? – растерянно спросила она.

Андреас покачал головой, его спутанные, слишком сильно отросшие волосы рассыпались по подушке.

– Я не знаю, – пробормотал он, явно тоже пребывая в растерянности.

И вдруг Александра отчетливо и ясно, без тени сомнения, поняла, в чем дело. Она встала, решительно высвободив руку, не слушая его возражений, и вышла из комнаты.

У себя в ванной, на другом конце коридора, Александра разделась догола, сложила одежду, заколола волосы на макушке и встала под душ. Через несколько минут она выключила воду, тщательно осушила тело пушистым полотенцем, попудрилась, подушилась и тщательно расчесала волосы.

Ее движения были размеренными, но сердце бешено колотились в груди. Она потянулась за халатом, висящим на крючке, но передумала. Ее мысли мчались, обгоняя друг дружку. Она сама себе напоминала проигравшегося вчистую игрока, делающего свою последнюю ставку на смеси отчаяния и безумной интуиции.

Мгновенно обернувшись, Александра посмотрела на себя в зеркало. Много месяцев она не изучала свое тело подобным образом, критически оценивая его сексуальную привлекательность, как новобрачная, насильно женившая на себе жениха и теперь опасающаяся неудачи в первую брачную ночь.

Если Теодор Салко дал ей неверный совет, она убьет его!

Она бесшумно открыла дверь ванной и проскользнула по коридору, обнаженная и легкая как призрак, обратно в спальню.

Андреас лежал на спине с закрытыми глазами и напряженно сжатыми губами. Александра закрыла дверь, нарочно щелкнув язычком замка с таким расчетом, чтобы он открыл глаза и посмотрел на нее. Свет в комнате был до того слабым, что ей не удалось различить, что выражает его лицо, но она даже на расстоянии ощутила исходящее от него напряжение и страх. Она подошла ближе.

Он продолжал лежать неподвижно, его черные глаза были непроницаемы, она даже успела с упавшим сердцем подумать, что у нее ничего не выйдет. Но потом она заметила, что губы у него дрогнули.

Очень медленно, боясь сделать что-нибудь не так и все испортить, Александра прошла к дальнему краю широкой кровати, откинула одеяло и забралась в постель рядом с мужем.

Его тело казалось напряженным и неуступчивым, как будто деревянным, руки и ноги словно прикипели к матрацу, зато кожа была удивительно горячей на ощупь. Она тихонько придвинулась поближе, пока наконец не почувствовала его всем телом. А потом она тоже замерла.

Время шло; протекла, как ей показалось, целая вечность мучительного ожидания. Медленно, очень медленно, ее рука поползла по телу Андреаса. Это было бесконечное, неторопливо-томное путешествие, поиски потаенных мест, открывание заново знакомой плоти, сильно похудевшей, но все еще узнаваемой под ее чуткими, любящими пальцами.

Поначалу Александра заставляла себя лежать неподвижно, но потом, когда тело Андреаса задрожало, а его сердце забилось сильно и напряженно, подобно тикающей, готовой вот-вот взорваться адской машине, она склонилась над ним и встала на колени, поставив ноги по обе стороны от его тела. И вот – о, радость! – она почувствовала его возбуждение, его нарастающую силу, увидела, как шок у него на лице сменяется ликованием, и поняла, сколь велик был его страх, что этот момент никогда не настанет.

– Не двигайся, – прошептала Александра, мечтая, чтобы он обнял ее, овладел ею с прежней неистовой страстью, но понимая, что он физически слишком слаб и может лишиться сил в самую критическую минуту и тогда все будет погублено. – Не шевелись, дорогой. Позволь мне…

Андреас судорожно глотнул ртом воздух, когда ее рука обхватила его член, слегка сжала, принялась ласкать и поглаживать. Внимательно следя за выражением лица мужа, Александра увидела, как его глаза потемнели еще больше и наполнились слезами. Слезы облегчения поднялись неудержимо, как волна, сдерживаемая долгими месяцами безнадежного отчаяния.

Александра взяла его руку и направила ее в путь по своей коже, позволила ненадолго задержаться на груди, ощутить ее полноту и тепло, потом потянула его пальцы вниз. И вот случилось чудо: его руки взметнулись и обвились вокруг нее, притянули ее ближе; он целовал ее лицо, губы, глаза, волосы… На несколько минут она позволила себе забыться в его жарких объятиях, но, опомнившись, снова велела ему не двигаться и продолжила свою наступательную тактику, гибко, по-кошачьи прижимаясь к нему, окружая и охватывая его со всех сторон, а ее пальцы тем временем дразнили и ласкали, губы целовали, язык скользил змейкой, пока Андреас наконец не разразился тихим ликующим возгласом, знаменующим возрождение любви и самой жизни, а не просто физическое высвобождение.

Лишь несколько секунд спустя Александра осознала, что что-то было не так.

Гораздо позже в тот же день, или, может быть, уже ночью, когда они лежали вместе в постели, все еще обнявшись и прижимаясь друг к другу, Андреас взял левую руку Александры и нащупал золотое кольцо у нее на пальце.

– А где мое кольцо – не знаю, – сказал он. – Они его сняли сразу после аварии, а потом так и не вернули.

– Это не важно, – прошептала она. – Закажем новое.

Он испустил долгий прерывистый вздох.

– Прости меня.

– Да какое это сейчас имеет значение?

– Не за кольцо. За все. За все последние месяцы, недели… – Он прикрыл глаза согнутым локтем, стараясь скрыть слезы. – Не знаю, сколько я пробыл в этой комнате. Все как будто остановилось. Я тоже хотел остановиться.

Она наклонилась ближе, поцеловала его в губы, заставила снять руку с глаз.

– Я мучил тебя… – Он беспокойно зашевелился, потревоженный каким-то воспоминанием. – Мой отец был здесь.

Александра улыбнулась.

– Он улетел сегодня утром.

– Я с ним почти не разговаривал. Он сидел здесь часами, а я не говорил ни слова.

– Завтра мы первым делом ему позвоним. Он будет счастлив поговорить с тобой.

Андреас крепче обнял ее.

– И докторам тоже. Салко и все остальным. – Он повернулся к ней всем телом и зашипел сквозь зубы, ощутив боль. – Я снова сяду за руль, Али. Чего бы мне это ни стоило.

– Конечно, дорогой.

Андреас осторожно сел, морщась от боли.

– Какой сейчас месяц? Сколько соревнований я пропустил?

– Только два. Риверсайд и Монцу.

– А какое сегодня число?

– Восемнадцатое декабря.

Андреас перевел дух.

– Значит, у меня есть время до мая.

Она потерлась щекой о его спину.

– У тебя впереди вся жизнь, дорогой.

В комнате стало очень тихо. Муж и жена лежали, откинувшись на подушки, каждый думал о своем. Потом наконец, не в силах больше терпеть, Александра спросила:

– Почему это произошло?

– Что?

– Почему ты разбился? – Она задержала дыхание.

– Отвлекся на собаку.

Александра села в постели.

– Какую собаку?

Он пожал плечами.

– Понятия не имею. Какая-то чертова дворняга. Выскочила прямо на трассу. Отвлекся на секунду, и вот я здесь.

Дрожь облегчения пробежала по телу Александры, и она снова откинулась на подушки.

– А я подумала… что это я виновата.

– Ты виновата? – изумленно переспросил Андреас. – Каким образом ты могла оказаться виновата в этом?

– Мы поссорились. Помнишь? Перед твоим отъездом на автодром.

Андреас взял ее руку, поднес к губам и поцеловал кончики пальцев.

– И ты с тех пор этим мучилась?

– Конечно. – Она повернула к нему лицо, ее глаза были полны слез. – Скажи мне, что это не так.

– Я же тебе только что сказал… – Он засмеялся, но взгляд у него был нежный и любящий. – Это не имело никакого отношения к тебе. Бедная моя девочка, ты столько времени несла этот груз помимо всего остального! – Он обнял ее. – Я даже не помню, из-за чего мы поссорились.

– А я помню, – сказала она. – Из-за детей. Когда ты ушел, я пошла в ванную и спустила спираль в унитаз.

Андреас отстранил ее от себя.

– Зачем ты это сделала, Али?

– А ты как думаешь?

Выражение беспредельного счастья разлилось по лицу Андреаса и вдруг сменилось другим выражением – тревоги, сомнения? Внутри у нее что-то болезненно сжалось.

– В чем дело, дорогой?

Он долго не отвечал.

– Ты не заметила?

– Заметила что?

– Когда мы занимались любовью. – Его голос зазвучал безучастно.

Она ответила после секундного замешательства:

– Это было прекрасно.

– Но ты все-таки заметила, ведь так?

– Да, – призналась она.

– Как ты думаешь, почему это случилось?

– Я не знаю. – Александра старалась, чтобы ее голос звучал спокойно, даже беспечно. – Тут может быть много причин.

– Имеющих отношение к аварии? К операции?

– Возможно. – Она снова прижалась к нему. – Я уверена, что беспокоиться не о чем, милый.

– Как ты думаешь… может, нам еще раз попробовать?

– Я думаю, нам лучше подождать хотя бы денек. Нельзя так нагружать твой организм, надо дать ему отдохнуть.

– Ты боишься, что в следующий раз будет то же самое? – Он помрачнел.

– Нет, конечно, нет!

– Пожалуй, ты права. Не стоило ждать, что все сразу войдет в норму.

Александра уставилась в темноту.

– Давай подождем.

– Обратная эякуляция. Так ему сказал уролог.

– А ты понимаешь, что это значит, Али?

– Да. Вместо эякуляции спермы обычным путем она выбрасывается назад, в мочевой пузырь.

– Ты понимаешь, что это означает для тебя?

– Возможное бесплодие, – очень тихо ответила Александра.

Разговор происходил в январе в кабинете Теодора Салко на Парк-авеню. Уже во второй раз она обратилась к нему в полном отчаянии.

– Мне нужна помощь, Тео.

Салко покачал головой.

– Ты обратилась не по адресу, Али. Я не могу решить эту проблему. Я хирург-ортопед.

– Ты можешь помочь, можешь попытаться хотя бы вразумить Андреаса.

– Каким образом?

– Он не хочет что-либо предпринять в сложившемся положении. С той самой минуты, как уролог объяснил ему, в чем проблема, он опять замкнулся в своей скорлупе. Даже слышать ничего не хочет о лечении.

– Я сильно сомневаюсь, что существует лечение, способное ему помочь, Али.

– Оно должно существовать! – воскликнула она.

– Когда Андреаса положили в больницу в Монце, – объяснил Салко, – они обнаружили, что мочеточники рассечены. Это часто случается при тазобедренных переломах. Предстательная железа и…

– Тео, я знаю, что случилось, – перебила она его. – Я хочу знать, что нам теперь с этим делать.

– Может быть, ничего. Али, ты должна понять, в каком-то смысле Андреасу опять повезло… – Он вскинул руку. – Дай мне договорить. – Салко выбрался из-за письменного стола, подошел и сел рядом с ней на кожаном диване. – Андреас мог потерять способность к мочеиспусканию. Кроме того, он мог остаться импотентом. Но ведь подобных проблем нет, насколько я понял?

– Нет, слава богу, нет, но…

– Никаких «но».

Нож, засевший в груди у Александры с тех самых пор, как Андреас вернулся домой после консультации уролога, повернулся в ране и кольнул еще глубже.

– Это моя вина, – сказала она.

– Как ты можешь винить в этом себя, Али? Не сходи с ума.

– Он хотел ребенка, – тихо призналась она, и слезы навернулись ей на глаза. – А я лишила его этой радости.

– Это не ты, это авария.

– Нет, я! – Ярость, клокотавшая в ее груди, выплеснулась в этом возгласе. Она до боли стиснула кулаки, ногти впились в кожу. – Он хотел детей, а мне хотелось побыть с ним вдвоем. Он умолял меня, но я была так упряма, я даже слышать ничего не хотела!

– Ты же не могла предвидеть, что такое случится, – попытался утешить ее Салко. – Ты его любила, потому и хотела…

– И теперь, когда ему придется несколько месяцев преодолевать нечеловеческую боль в попытке выиграть невозможную, безумную битву, чтобы вернуться на автодром к следующему чемпионату, я буду торчать там каждый божий день как живое напоминание о том, что с ним случилось.

– Но ведь именно это и должно ему помочь, как ты не понимаешь? Ты должна быть с ним.

– Чтобы он не забывал! – Александра в отчаянии закрыла лицо руками. – Он будет видеть, как я легко расхаживаю по квартире, пока сам он хромает на костылях. Он будет смотреть, как я рисую, то есть делаю то, что мне больше всего нравится. Я буду приносить ему еду на подносе, как ребенку. Он будет наблюдать за гонками по телевизору. И еще он будет сидеть на нашей террасе и видеть, как отцы и матери прогуливаются с детьми по Центральному парку! Говорю тебе: он меня возненавидит.

Салко осторожно отвел ее руки от лица.

– Он не будет тебя ненавидеть, Али.

Первая слеза покатилась по щеке Александры, но голос у нее был тверд, и она решительно встретила его взгляд.

– Будет, – сказала она. – Он будет меня презирать.

28

Даниэль вернулся домой.

Он даже не подозревал, сколько невероятных мелочей будет на каждом шагу напоминать ему об этом. Стоило ему взглянуть в зеркало, как он читал это у себя в глазах. Его шаг стал более упругим. Даже когда он ложился по вечерам, кровь продолжала петь в его жилах, мешая уснуть. Его губы чаще улыбались, он заметил, что женщины дважды, а то и трижды оборачиваются ему вслед. Приглашая кого-нибудь из знакомых дам пообедать, он буквально фонтанировал остроумием, чего с ним раньше не случалось, а занимаясь с ними любовью, он наконец избавился от мучительного опасения, которое преследовало его после случая с Розой, что одна из них вдруг забьется в агонии и умрет.

Нью-Йорк был тем местом, где ему хотелось повесить свою шляпу, тем местом, где он чувствовал себя как рыба в воде, тем местом, где ему надлежало быть.

Он вернулся домой.

Фанни, как всегда, оказалась на высоте. В апреле 1960 года, стоило ей узнать о перемене в его настроении, как она начала действовать: первым же рейсом вылетела из Берлина в Лондон, вооруженная последним номером «Нью-Йорк таймс» и бюллетенями трех ведущих агентств по сделкам с недвижимостью на Манхэттене.

Она вихрем ворвалась в домик на Монпелье-Уок, открыла самый маленький из пяти своих чемоданов из свиной кожи.

– Ты не передумал?

Даниэль посмотрел ей прямо в глаза и улыбнулся.

– Нет.

– Тогда к делу. – Голос не выдавал ее чувств, но глаза радостно блестели. – Две вещи. Дом для тебя и представительство «Харпер и Стоун». – Она разложила на столе привезенные бумаги. – Начинай искать. Где ключ?

Даниэль встал.

– Пойду принесу.

Он отпер ящик старинного письменного стола красного дерева и извлек оттуда коробочку, которую Фанни подарила ему на Рождество. Он принес ее к столу и, не открывая, положил перед Фанни.

– Вынь его, Дэн.

Даниэль молча повиновался. Литой ключ из чистого золота с неразрезанной бородкой показался ему тяжелым и прохладным.

– Первым долгом, – деловито продолжала Фанни, – давай найдем помещение для конторы. Нарезку на ключ закажем для замка от двери твоего кабинета.

– Нет, Фанни. Этот ключ должен отпирать входную дверь в контору. Это наш ключ. От нашей конторы. От нашего будущего.

Фанни просияла. Этот человек – один из немногих в ее жизни – никогда не давал ей оснований для сожаления. Она всегда знала за собой это умение распознавать настоящих людей, наделенных искрой божьей, и Дэн Стоун был одним из них. Он мог похвастаться не только характером, творческой жилкой и сексуальной привлекательностью: у него была душа.

Она пристально посмотрела на него.

– Ты ведь мне доверяешь, Дэн?

– Всей жизнью.

– Тогда поверь моим словам. Я чувствую, что с тобой в Нью-Йорке ничего плохого не случится. Не знаю, почему ты вдруг изменил свое мнение и решил вернуться, и не собираюсь спрашивать. Но время ты выбрал самое подходящее. Помнишь старую поговорку? Время лечит все раны. К Джо Бернарди это тоже относится, как и к любому другому. У тебя новое имя. Ты изменился с тех пор, как уехал из Штатов. Эта твоя бородка в сочетании со шрамом классно смотрится… Телевизионщики будут от тебя в восторге…

– Эй, притормози! Какие еще телевизионщики?

– Предоставь все мне, – отмахнулась Фанни. – Лучше сосредоточься на том, где ты хочешь жить.

Они нашли для него квартиру в солидном доме на 11-й улице в Гринвич-Виллидж, и Даниэль вселился в нее к июню. Он радовался любым мелочам: швейцары называли его по имени, в соседних магазинах быстро изучили его вкусы и обзавелись запасом его любимых сыров и вин, даже тех сортов мыла и пены для бритья, которые он предпочитал. Все это, вместе взятое, лишь подтверждало один простой факт: он вновь обрел свое место. Он вернулся домой.

Фанни оказалась права во всем, если не считать одной «мелочи»: Даниэль вышел из тени, но страх и чувство вины порой все-таки давали о себе знать. Всякий раз, как ему случалось попасть в район 34-й улицы и Седьмой авеню, на пересечении которых было расположено головное представительство компании Джо Бернарди, он делал крюк, лишь бы обойти его стороной; стоило ему пройти мимо одного из винных магазинов Бернарди, как ему становилось не по себе и он переходил на другую сторону улицы; и, наконец, никакими силами его невозможно было заманить в отель «Карлайл», славящийся своим комфортом и отличным рестораном. Разумом Даниэль понимал, что его страхи нелепы: если бы Бернарди захотел его отыскать, он сделал бы это значительно раньше, и, как правильно заметила Фанни, пять лет спустя его действительно трудно было узнать, так как изменилось не только его имя, но застарелый страх пустил глубокие корни. Даниэлю никак не удавалось от него избавиться.

– Так когда же ты начал писать, Даниэль?

– На что похож нынешний Париж?

– А в Лондоне можно найти приличную еду?

– Ну давай, Даниэль, расскажи нам! Не жмись!

– Вот уж в чем Даниэля Зильберштейна никогда нельзя было обвинить: он не жмот.

– А кроме того, он больше не Зильберштейн!

– Он может назвать себя хоть царем Николаем, но все равно он не жмот!

– Не придирайся к словам, Сара. Я просто сказал, что Даниэль слишком долго тянет со своими ответами.

– А тебе не приходит в голову, что ему хочется спокойно поесть, Леон? Что у нас: обед или пресс-конференция?

– Не ссорьтесь, а то бедняге так и не удастся вставить ни словечка!

Даниэль с любовью взглянул через стол на своих друзей.

– Спасибо, Роли. Я уже стал забывать, на что способны эти двое, когда заводятся с пол-оборота! – Он с нежностью улыбнулся Леону и Саре Готтсманам. – Они вечно не дают другим вставить слово, да и друг другу тоже.

Даниэль упивался радостью: впервые ему удалось свести четверых своих самых близких друзей за одним столом. Готтсманы и Роли встречались лишь пару раз до того, как он бежал из страны в 1954 году, но после второй порции мартини все они уже чувствовали себя одной закадычной компанией, в которой Фанни прижилась, как оливка в рюмке вермута.

– Я приготовил вареники, Сара, – сказал Даниэль, – с вишнями и со сметаной.

– После супа Виши [21], красной рыбы и говядины Веллингтон [22]? – удивилась Сара. – Разве они сочетаются друг с другом?

– Да какая разница? – пробормотала объевшаяся Фанни. – Все было потрясающе вкусно, Дэн.

Чувствуя себя немного разомлевшим от еды и вина, а главным образом от радости, Даниэль поднялся из-за стола.

– Блюда сочетаются так же хорошо, как и собравшаяся за столом компания. – Он повернулся к Роланду. – Суп, мой старый друг, был посвящен тебе, потому что я еще не забыл, что когда-то он тебе очень нравился.

Роланд благодарным жестом отсалютовал Даниэлю своим бокалом.

– И сейчас нравится.

– Красная рыба у тебя все еще числится в первой пятерке любимых блюд, Фанни?

Она улыбнулась и кивнула.

– Говядина Веллингтон была вашим любимым блюдом, когда я работал у Леона, мистер Готтсман, сэр, – шутливо продолжал Даниэль, – а вы, Сара, никогда не могли удержаться от искушения стянуть хоть штучку из порций, предназначенных для клиентов, когда они заказывали вареники с вишнями и со сметаной!

– Могу лишь надеяться, что ты наготовил достаточно и мне не придется воровать у соседей по столу! – Сара улыбнулась, стараясь скрыть подступившие слезы.

– Я готовил на восьмерых. – Даниэль поднял свой бокал. – А теперь я хочу сказать тост. За нашу дружбу.

Несколько минут спустя, пока он в кухне добавлял последние штрихи к десерту перед подачей на стол, Фанни присоединилась к нему.

– Помощь не нужна, – сказал Даниэль. – Отдыхай.

– Я пришла не за помощью. У меня есть вопрос.

– Валяй.

– Когда ты собираешься связаться со своим старым другом? Я имею в виду Алессандро.

Даниэль удивленно поднял голову.

– Почему ты вдруг сейчас о нем заговорила?

– Ты так явно счастлив, пуская тут корни, встречаясь со старыми друзьями, что это невольно приходит на ум.

Он начал перекладывать сметану в резную хрустальную вазочку.

– Какой же он старый друг? Я был мальчишкой, когда мы встретились, за это время столько воды утекло… целые океаны. – Даниэль перегнулся через стол и поцеловал ее в щеку. – Забудь об этом, дорогая.

Она отрицательно покачала головой.

– Ничего не выйдет. Я чувствую: он все еще важен для тебя. Мне кажется, если вы встретитесь снова, это поможет замкнуть круг.

Не было необходимости спрашивать, что она имеет в виду. Даниэль осторожно поставил хрустальную вазу на поднос.

– Может, ты и права. Я возобновлю знакомство… когда-нибудь. – Даниэль говорил медленно, словно нащупывая путь в темноте. – Воспоминание о нем для меня очень важно, но… не сейчас.

– А может, существует, – упрямо продолжала она, – какое-нибудь незнакомое мне народное поверье или правило, согласно которому ты не можешь возобновить знакомство с тем, кто спас тебе жизнь, пока у тебя нет возможности преподнести ему столь же драгоценный подарок?

Даниэль замялся, уже в который раз удивляясь способности Фанни точно поражать невидимую цель.

– Нет такого поверья, – сказал он.

– И все же ты считаешь, что, раз Алессандро спас твою шкуру, когда вы были детьми, ты должен взамен преподнести ему нечто экстраординарное при новой встрече? Ведь ты так думаешь?

– Да, наверное.

Фанни вдруг рассердилась.

– А тебе не приходило в голову, что, спасая тебя, он сам сделал себе подарок? Он стал героем, черт побери! Какой девятилетний мальчишка не мечтает о геройстве? И какой взрослый мужчина, даже автогонщик на пике своей карьеры, откажется от напоминания о том, что в детстве он совершил геройский поступок?

– Черт бы тебя побрал, Фанни! – Даниэль так рассердился, что даже стукнул кулаком по столу, заставив ее вздрогнуть. – Ты не можешь этого знать! Мы не знаем, что случилось, когда он вернулся домой в ту ночь. В сорок третьем году в Швейцарии не давали медалей тем, кто укрывал еврейских преступников!

– Не будь идиотом, Дэн. Ты никогда не был преступником.

– Ты так думаешь? – Он раскраснелся, в нем воскресли старые обиды. – Я нарушил не один закон, Фанни, пока Мишель Брессон не перевел меня на легальное положение!

– Успокойся, Дэн, ради всего святого, а то остальные услышат.

– Я спокоен! – Он опустился на стул. – Я просто пытаюсь тебе втолковать, что Алессандро, возможно, будет не так уж счастлив вновь меня увидеть. Может возникнуть неловкость.

Дверь открылась, и в кухню вошел Роланд.

– Мы сидим и гадаем, какие затруднения может испытывать специалист по обслуживанию банкетов с заранее приготовленным десертом. Ты что, ждешь, пока сметана скиснет?

– Угадал с первого раза, – заметила Фанни, проходя мимо него по пути обратно в столовую.

– С тобой все в порядке? – озабоченно спросил Роланд.

– Абсолютно, – ответил Даниэль, поднимаясь со стула. – Помоги мне сервировать вареники.

Жара на Манхэттене в то лето стояла невыносимая, как, впрочем, и всегда, повышенная влажность и духота заставляли горожан при любой возможности прятаться в зданиях с кондиционерами. Но Даниэль почти не замечал жары.

Фанни заключила сделку с их новым издателем еще до его возвращения в Нью-Йорк и выторговала для них обоих внушительный аванс в счет будущих гонораров за новый сборник под названием «Путеводитель Стоуна по ресторанам для людей с тонким вкусом». Посещение ресторанов должно было начаться только поздней осенью, а пока шла подготовительная работа по выбору заведений, подходящих для исследования.

– Тебе понадобится помощь, верно? – спросил Роланд у Даниэля, заглянув в контору «Харпер и Стоун» на Мэдисон-авеню в начале сентября.

– А я уж думал, ты никогда не предложишь.

– Почему же ты сам не спросил?

– После того, как я сбежал от тебя в прошлый раз? – Даниэль повернулся во вращающемся кресле и выглянул в окно.

– Я давным-давно тебя простил. И потом… жизнь без Зильберштейна кажется мне скучной.

– Забудь эту фамилию, Роли. – Даниэль повернулся в кресле обратно к другу. На этот раз на его губах играла усмешка. – В чем будет заключаться твоя помощь? В поглощении жратвы или в настоящей работе? И как насчет зарплаты? Мы оба знаем, деньги тебе не нужны, но…

– А Фанни не будет возражать?

– Она сама это предложила. Итак… – Даниэль потянулся к телефону, – может, мне позвонить моим адвокатам, и они составят контракт?..

Роланд поморщился.

– Контракты заставляют меня нервничать. Вечно забываю: связан я официальным контрактом с корпорацией моего папаши или нет?

– Никаких затруднений. – Даниэль взял автоматическое перо. – Должность?

– Менеджер. Мне до смерти хочется, чтобы меня называли менеджером. При одной мысли о том, что ее первенец будет называться менеджером, у моей мамаши печенка лопнет как минимум!

– Ну, значит, менеджер. – На столе зажужжал интерком. – Да, Кэт?

– Мисс Харпер на первой линии.

– Соедините ее со мной. – Он подождал. – Фанни?

– Видел вечернюю газету?

– Еще нет.

Повисла долгая пауза.

– Алессандро разбился вчера во время тренировочного заезда.

Даниэль не ответил. Его охватило ощущение нереальности происходящего. Он почувствовал себя отрезанным от окружающего мира.

– Дэн? – окликнула его Фанни. – Он не погиб, но состояние критическое.

Он продолжал молчать.

– Дэн, с тобой все в порядке?

– Да. Да, конечно. – Даниэль заставил себя выйти из оцепенения. – Спасибо, что дала мне знать. Я… куплю газету. Ты сегодня зайдешь?

– Не могу, дела. Если я тебе нужна, звони вечером домой.

– Хорошо. – Даниэль вспомнил о сидящем напротив Роланде. – Кстати, ко мне тут зашел Роли. Он хочет стать нашим менеджером.

– Вот как? Ну-ну. – Она помолчала. – Прости, что принесла тебе плохие новости, Дэн.

– Это же не твоя вина.

– Пока.

Он медленно положил трубку. Роланд смотрел на него вопросительно.

– Зачем тебе покупать газету?

Странное ощущение потери не покидало Даниэля. Он с трудом стряхнул его с себя.

– Кое-что случилось с одним моим старым знакомым.

Он ждал до трех утра, прежде чем позвонил в Италию и разузнал у международного оператора номер телефона больницы в Монце. Ему потребовалось двадцать пять минут, чтобы добиться соединения, и еще восемь, пока его не перевели на нужный этаж больницы.

– Я звоню из Соединенных Штатов. Хочу навести справки о друге, – прокричал Даниэль на спотыкающемся итальянском, стараясь пробиться сквозь помехи. – О синьоре Алессандро.

– Простите, кто говорит?

– Друг.

– Фамилию, пожалуйста.

Даниэль помедлил.

– Зильберштейн, – сказал он наконец.

Наступила пауза, заполненная треском разрядов.

– Синьора Алессандро все еще оперируют.

– Он сильно пострадал?

– У меня больше нет никакой информации, синьор. Хотите что-нибудь передать?

– Нет. Спасибо. – Даниэль повесил трубку.

В одиннадцать утра на следующий день, после бессонной ночи и проведенных в какой-то тупой тоске ранних утренних часов, Даниэль закрыл поплотнее дверь своего кабинета и снова позвонил в больницу.

– Состояние синьора Алессандро соответствует характеру полученных повреждений.

– Но он поправится? – спросил Даниэль.

– Нам разрешается давать информацию только близким родственникам, синьор.

– Я его старый друг! Друг детства! – в отчаянии закричал Даниэль. – Скажите мне хотя бы: его жизнь в опасности?

Телефонный голос сжалился над ним.

– Считается, что синьор Алессандро будет жить.

На том конце положили трубку.

– С ним все в порядке? – спросила возникшая в дверях Фанни.

– Они сказали, что он выживет…

– Почему ты не оставил сообщения, Дэн?

– Войди, Фанни, и закрой дверь.

Она подошла к письменному столу, подняв руки вверх в знак того, что сдается.

– Знаю, знаю, я не имела права подслушивать, и это не мое собачье дело…

– Фанни, ты не могла бы помолчать? Выпьешь?

– Шотландского.

Даниэль встал, подошел к встроенному бару в задней стене и медленно разлил виски по стаканам, стараясь выиграть время и немного успокоиться.

– Ладно, – начал он и отпил глоток, – дела обстоят следующим образом. Новость меня потрясла, это правда. Она отбросила меня на семнадцать лет назад. Всю прошлую ночь я не спал, и, пока не узнал, что он выживет, я просто сидел и ничего не делал.

– Послушай, дорогой мой…

– Нет, это ты выслушай меня до конца. Я не оставил сообщения, во-первых, потому, что он наверняка без сознания или под наркозом, а во-вторых… – Даниэль пристально взглянул в глаза Фанни, – если я и раньше считал, что Алессандро вполне устраивает отсутствие каких-либо известий обо мне, то уж после аварии я тем более уверен, что сейчас не лучшее время восставать из пепла. – Он отхлебнул еще виски. – Есть еще вопросы?

Фанни улыбнулась ему сочувственно и нежно.

– Все понятно, – сказала она и опрокинула свою порцию одним духом.

Даниэль вернулся в свое кресло.

– А теперь, – деловито заметил он, – Кэт нашла для нас еще пять возможных кандидатов. Может, поработаем немного?

29

Для Андреаса и Александры весна и лето 1961 года стали месяцами томительного, тоскливого ожидания, скрытого раздражения и подавленности. Светлые проблески бывали редки и едва скрашивали мрачные, беспросветные нью-йоркские дни.

Июнь оказался наиболее благоприятным месяцем, вернее, наименее тяжким. Андреас был полон решимости преодолеть свои недуги. Он упорно занимался, иногда даже выдавливал из себя шутку. Когда июль ворвался в квартиру подобно огнедышащему дракону, пронизывая двойные рамы и заглушая кондиционеры, на него нахлынула первая волна разочарования, но он продолжал упорно работать каждый день с Яном, своим физиотерапевтом. Хотя его мышцы, безусловно, окрепли, прогресс оказался мучительно медленным. Соревнования в Монако, Зандворте, Спа, Реймсе и Эйнтри прошли без него: заглядывая вперед, он ясно видел, что и к концу сезона не обретет должной формы.

Август стал нижней точкой, надиром. Десятого числа Ян в бешенстве покинул их квартиру, да так и не вернулся. Двадцатого Андреас взял напрокат спортивную машину, втиснул свое негнущееся тело на водительское сиденье, выехал из города на предельной разрешенной скорости, вырвался на платную скоростную автостраду и закончил свой бросок, врезавшись в задний бампер новенького «Кадиллака» с откидным верхом. Ему повезло: он остался цел, но боль и бессильная ярость разочарования обожгли ему душу.

Двадцать первого августа Александра решила, что с нее довольно.

– Ты ведешь себя как свинья, – сказала она как-то вечером, задвинув сотейник в духовку и включив таймер. – Я люблю тебя, но, когда ты ведешь себя по-свински, я начинаю тебя ненавидеть.

Андреас уставился в окно.

– А что, по-твоему, я должен делать?

– Почему бы для начала не смешать нам по коктейлю?

Она присела на табурет у стойки, за которой они обычно завтракали. Андреас вышел из кухни и через несколько минут вернулся с двумя стаканами, протянув жене тот, где выпивки было меньше.

– Это что, часть твоей физкультурной программы? – ворчливо спросила она. – Знаешь, здесь на добрых два пальца спиртного.

– Да, я знаю, но это не часть программы. У меня нет программы.

– Конечно, есть! Ян перечислил…

– Яна здесь больше нет.

– Я его в этом не виню. Как ты думаешь, сколько еще он мог выносить твои оскорбления?

– Пока я не поправлюсь.

– Андреас, смени пластинку! Там за окном ходят тысячи людей, которые с радостью обменялись бы с тобой состоянием здоровья. – Александра немного смягчилась. – Как ты думаешь, может, нам завтра предпринять что-нибудь этакое?

– Что, например?

Она пожала плечами.

– Мы могли бы на денек забыть о проблемах и насладиться жизнью. Просто для разнообразия.

Он поставил свой стакан на стойку.

– Что ты задумала?

– Я подумала, – осторожно начала она, – что было бы неплохо слетать на вертолете в Род-Айленд.

– Почему именно в Род-Айленд?

– Говорят, в Ньюпорте открылся потрясающий новый ресторан, и мне захотелось там пообедать с тобой. – Александра опять пожала плечами. – Но если ты не хочешь, ладно, ничего страшного.

Андреас прищурился.

– А-а, мне все ясно. Сама знаешь, что, когда ты за рулем, это сводит меня с ума… И поездов я не люблю, они напоминают мне, что сам я водить не могу, вот ты и нашла единственный выход, возможный для нас. – Впервые за много недель Андреас улыбнулся ей. – Спасибо.

Облегчение окатило ее живительной волной.

– Так могу я заказать билеты?

– Хочешь сказать, что ты этого еще не сделала?

Она засмеялась.

– Конечно, нет. Телефон у меня наверху. Пойду позвоню.

В спальне Александра порылась в сумочке и нашла вырезку. Андреас все верно угадал, билеты на вертолет для них были уже заказаны, но она воспользовалась случаем, чтобы сделать другой, более важный звонок.

Расправив сложенный листок, Александра глубоко вздохнула и набрала номер.

– Господин Рудесхайм? Говорит Али Алессандро. – Она выждала паузу. – Все в порядке. Он согласен на поездку. Мы будем в полдень.

Андреас и Александра вошли в ресторан и заняли свои места в обитой плюшем кабинке. От первого они решили отказаться, чувствуя небольшую дурноту после тряского полета, но жаренный на открытом огне лангуст, заказанный ими, оказался превосходным.

Андреас удовлетворенно прикрыл глаза.

– Я такого вкусного лангуста не ел уже не помню с каких пор.

Он открыл глаза, все еще пытаясь поймать ускользающее воспоминание, разбуженное вкусовыми ощущениями.

К ним подошла официантка с десертным меню.

Андреас проглядел меню, и его глаза удивленно расширились.

– Salzburger Nockerl? Клецки по-зальцбургски? – Он поднял голову. – В Ньюпорте?

Жужжа электрическим моторчиком, из задней части ресторана выкатилось кресло на колесиках, и знакомый голос прогремел:

– Единственный стоящий Nockerl в Соединенных Штатах!

Андреас повернулся на диванчике, поморщился от боли, но тотчас же забыл о ней, увидев Рудесхайма.

– Руди! Каким ветром вас сюда занесло? – Он выскользнул из кабинки и схватил старого друга за руку. – Али, ты помнишь Руди?

Александра смотрела на старика в инвалидном кресле с затаенной нежностью.

– Мы встречались только раз, но я прекрасно помню господина Рудесхайма.

Рудесхайм подкатил кресло к торцу стола, и официантка тут же выросла перед ним как из-под земли со стаканом шнапса.

– Спасибо, Liebchen.

– Всегда пожалуйста, господин Рудесхайм.

Андреас все никак не мог опомниться от удивления. Великан-немец похлопал его по руке.

– Садись, Андреас.

Он оглянулся на Александру и подмигнул.

Андреас забрался на свое место в кабинке.

– Итак, – заговорил он тоном прокурора, – потрясающий новый ресторан, до которого легко добраться на вертолете. – Он постучал пальцем по меню. – Nockerl в меню! Что происходит? И когда вы двое все это состряпали?

– Считай, что это запоздалый подарок на день рождения, – улыбнулась Александра.

Рудесхайм дал знак все еще вежливо поджидавшей официантке.

– Nockerl для троих, Liebchen. И скажи Карлу, что это особый заказ.

– Непременно, – улыбнулась она.

– Что все это значит? – в недоумении спросил Андреас. – Вы тут хозяин?

Рудесхайм кивнул.

– На паях.

– Но почему здесь? Вы покинули Бонн?

– Уже довольно давно. – Мужественное лицо Рудесхайма помрачнело. – Без Мары мне там совсем разонравилось. Я продал дом.

– Где же вы теперь живете? Уж конечно, не в Ньюпорте?

– Часть времени провожу здесь, – ответил Рудесхайм, пожав плечами, – но большую часть года я живу в Баден-Бадене. – Рудесхайм грустно улыбнулся. – Похоже, мне наконец-то удалось преодолеть свое пристрастие к «Рингу», Андреас. – Он помолчал. – Ты не можешь себе такого вообразить, верно?

Александра потянулась через стол, взяла мужа за руку, сжала ее и быстро выпустила. Ей стало неловко, она почувствовала себя чужой в компании двух мужчин, которых свела вместе. Вероятно, им хотелось остаться наедине.

Рудесхайм как будто угадал ее мысли.

– Ты счастливчик, Андреас. Она стала частью тебя. Вы с ней неразлучны, как были мы с Марой.

– Да.

Несколько мгновений Андреас молча смотрел на старика. Потом его лицо потемнело.

– Если вы сообща собираетесь отговорить меня от участия в гонках, предупреждаю, у вас ничего не получится! – Он обвел гневным взглядом обоих. – Я смогу и буду снова участвовать в гонках.

Рудесхайм остался невозмутим.

– Возможно, если есть на то божья воля. Но доктора не столь оптимистичны, как я слыхал.

Андреас повернулся к Александре.

– Ты не имела права действовать у меня за спиной!

– Не будь дураком, – оборвал его Рудесхайм, увидев огорченное лицо Александры. – Она твоя жена, она волнуется за тебя. Она имела полное право. В любом случае это я сделал первый шаг, – добавил он после небольшой паузы.

– Когда?

– На прошлой неделе.

– Почему же именно теперь? Почему не раньше?

– После твоей аварии, – объяснил Рудесхайм, – я ждал, что ты сам дашь мне знать. Я хотел приехать в Монцу, потом я готов был лететь в Нью-Йорк, когда тебя привезли обратно, но не решился. Я опасался, что, увидев меня, ты потеряешь всякую надежду.

Официантка подала десерт; и несколько минут они ели молча.

– Итак, – Рудесхайм взмахнул ложечкой как дирижерской палочкой, – каковы твои планы?

– А чем, по-вашему, я должен заняться, Руди? – с вызовом спросил Андреас. – Когда вы разбились, вы были уже трижды чемпионом Германии. Вас уважали все в мире автогонок, вы были звездой в течение пяти сезонов. У вас было время.

– Не так уж много, – покачал головой Рудесхайм.

– Конечно, этого недостаточно. Но все-таки вам удалось оставить след в истории автогонок. Вы писали статьи, книги. Если бы мне удалось стать чемпионом мира или хоть приблизиться к этому титулу, тогда, возможно, я бы занялся журналистикой, но я так и не стал знаменитостью – ни здесь, в Америке, ни даже в Швейцарии.

Александра больше не могла оставаться в стороне от спора.

– Могу я спросить: скольким автогонщикам довелось увидеть свои лица на обложке «Тайм» и «Ньюсуик»? Многие ли из них могут похвастаться собственным фэн-клубом?

– Все это ничего не стоит, Али. У меня нет имени. К следующему сезону меня забудут. – Андреас помолчал. – Если только я не вернусь на трассу и не выиграю гонки.

– А если ты проиграешь, тебя сочувственно похлопают по плечу. А потом тебя все равно забудут.

– А если ты погибнешь, – добавила Александра, – тебе посвятят страницу в какой-нибудь книге об автогонках, может быть, и целую главу. Но это тебя не воскресит.

– Во всем этом ничего нового нет, Али, – возразил расстроенный Андреас. – Ты всегда знала, что риск существует, но никогда не жаловалась.

– Конечно, нет! Я идеальная жена гонщика, а если ты настоишь на своем, возможно, стану в скором времени идеальной вдовой гонщика. – В ее голосе прозвучала горечь. – Я всего лишь констатирую факты. Напоминаю тебе, что ты еще жив, и я, например, этому рада, хотя тебе самому наплевать. – Ее прекрасные глаза были серыми, как грозовая туча. – Жизнь и смерть, Андреас. Об этом стоит подумать, тебе не кажется?

Ее слова повисли в воздухе.

– Я задал вам вопрос, Руди, – прервал молчание Андреас. – Как, по-вашему, что я должен делать?

Рудесхайм посмотрел ему прямо в глаза.

– Пройдись под парусом.

– Что?!

– Я приглашаю тебя пройтись со мной под парусом, друг мой. Постой рядом со мной, пока мое кресло крепят к палубе. Пусть тебя обдует соленым ветерком, пусть тебя окатит брызгами волна.

– И что мне это даст, кроме потери времени и отрыва от тренировок?

Рудесхайм грубо фыркнул.

– На борту у тебя будет куча возможностей для накачки мышц, Алессандро. Морской воздух тебя взбодрит, улучшит твой аппетит.

Александра с надеждой взглянула на мужа.

– Это замечательная идея, Андреас, неужели ты не видишь?

– А как же ты?

– Обо мне не беспокойся, у меня куча дел. Я должна закончить портрет дочери Тео Салко ко дню ее рождения.

– Ну, так ты поплывешь?

– А разве у меня есть выбор?

– Браво! – Рудесхайм грохнул кулаком по столу. – Все-таки кое-какие мозги у этого парня есть.

30

Андреас провел две недели в море со своим учителем – четырнадцать незабываемых дней в окружении капризных стихий, – и они оказались именно тем взбадривающим тело и дух средством, в котором он так нуждался. Он вернулся на Манхэттен другим человеком: закаленный, энергичный, как никогда полный решимости вернуться в большой спорт. Он замечательно выглядел, его светлые волосы еще сильнее выгорели на солнце; после своего возвращения на берег новоявленный моряк и его подруга двое суток не выходили из спальни, творя чудеса и достигая новых высот в постели королевских размеров.

– Что тебе больше всего понравилось, дорогой? – прошептала Александра ему на ухо, чувствуя себя обессилевшей, но радуясь его вновь обретенной неутомимости.

– То, что было сегодня в пять утра, – не задумываясь ответил Андреас и еще крепче обнял ее.

Она засмеялась и слегка укусила его за ухо.

– Не со мной, глупыш, а с Руди.

– Ах с Руди! Понятно. Дай подумать… – Он откинулся на подушки и закрыл глаза. – Пожалуй, лучше всего был последний обед.

– Что же вы ели? – спросила она.

– Омара, разумеется. Пойманного собственноручно. Это было объедение. Мы облагородили его кальвадосом на рашпере.

– Кто попал на рашпер? Кальвадос или омар?

– Не придирайся, ты прекрасно меня поняла. Я овладел американским наречием не хуже, чем кулинарным искусством.

Александра села в постели, как подброшенная пружиной.

– Вот оно!

– Что?

– Впервые не знаю, с каких пор… наверное, вообще в первый раз в жизни я слышала, как ты совершенно самозабвенно рассуждаешь о чем-то кроме автогонок.

Он с нежностью улыбнулся.

– После аварии мне еще ни разу не было так хорошо, как сейчас, Али.

Она высвободилась из его объятий.

– Кажется, меня осенила гениальная идея.

– Может, поделишься со мной?

– Только после того, как все хорошенько обдумаю, – сказала Александра с загадочным видом.

Идея, посетившая Александру, выражалась двумя словами: ресторан «Алессандро». Ей пришлось чуть ли не месяц спорить, взывать к его разуму, уговаривать, чуть ли не умолять, прежде чем Андреас согласился хотя бы признать, что эта мысль стоит того, чтобы ее обдумать, и еще два месяца прошло, пока он наконец не решился испробовать ее на практике.

С помощью Рудесхайма, согласившегося вступить с ними в партнерство, ресторан «Алессандро» должен был стать для Андреаса альтернативой прежней жизни. Не заменой автогонок, конечно, но духовной отдушиной, пока время не залечит его раны.

В Нью-Йорке было бесчисленное количество ресторанов, кафе, закусочных, баров и других заведений, предлагавших еду и питье, причем каждую неделю открывались все новые и новые. Лишь очень немногие из них начинали процветать, некоторые имели весьма скромный успех, большинство мгновенно прогорало. Но Андреас и Александра решили рискнуть.

Ресторан «Алессандро», скрытый за солидной дубовой дверью на углу Парк-авеню и 63-й улицы, стал победителем уже на старте. Он был невелик, мог вместить одновременно не более пятидесяти посетителей, цены, указанные в меню и карте вин, могли кое-кого озадачить, но Нью-Йорк полюбил этот ресторан вместе с его очаровательными хозяевами.

Своим успехом ресторан «Алессандро» отчасти был обязан тому, что сюда приходили, как правило, ради какого-нибудь торжественного случая или празднества, но главным образом тому, что Андреас и Александра стали всеобщими любимцами. Андреас – «золотой мальчик» гоночной трассы, потерпел аварию и выбыл из борьбы, но возродился как Феникс из пепла и проявил мужественную готовность начать все сначала; и Александра – прекрасная и верная жена, которая пожертвовала своими собственными талантами, чтобы встать рядом с мужем, помочь ему в борьбе с недугами и разочарованиями, вновь вывести его на старт.

На самом деле до той минуты, когда швейцар Джерри Мюррей впервые распахнул дубовую дверь и приветствовал поклоном первых клиентов, львиная доля подготовительной работы по открытию ресторана легла на плечи Александры. Андреас лишь наблюдал за ней со смесью удовольствия, изумления и уважения. Он-то считал, что женился на красивой женщине, нежной и кроткой, хотя иногда и проявлявшей упрямство, но теперь вдруг оказалось, что он обвенчался с воинственной древнегреческой богиней.

«Алессандро» был готов к открытию в начале ноября, но все согласились, что оптимальной датой станет начало декабря, когда желудки успеют отдохнуть после Дня благодарения, а в воздухе уже будет ощущаться радостное предвкушение Рождества.

Они выбрали пятое декабря.

* * *

Ресторан «Алессандро» безоблачно процветал в течение первых трех месяцев. С момента открытия Андреас с головой окунулся в работу. Александра оказалась права: он нашел дело, в котором мог отличиться и реализовать себя. Он лично осуществлял контроль за кухней, а когда выписанный из парижского «Ритца» шеф-повар через шесть недель затосковал по родине и запросился обратно, Андреас отпустил его, а сам закатал рукава и, почти не прибегая к помощи повара, одолженного на время у Рудесхайма из его ресторана в Ньюпорте, взялся за готовку до прибытия нового шефа.

Однако в начале марта произошла первая крупная неприятность. По роковому стечению обстоятельств кухня «Алессандро «впервые выдала посредственный заказ, доставшийся не кому иному, как инспектору, составлявшему самый авторитетный справочник по ресторанам города. И ничем нельзя было поправить дело вплоть до выхода следующего издания справочника.

Их ресторан стал модным заведением для нью-йоркских снобов, но вкусы этих людей были переменчивы, слухи о любом провале распространялись подобно эпидемии чумы; без поддержки туристов и верных завсегдатаев им вскоре пришел бы конец. Супруги Алессандро и Рудесхайм собрались вместе, чтобы обсудить ситуацию.

– Пожалуй, нам нужен хороший пресс-агент, – высказал свое предложение Андреас. – Настоящий толкач, знающий все ходы и выходы в Нью-Йорке.

– Ты имеешь в виду собирателя сенсаций, – поморщилась Александра. – Заметки в газетах о том, кто с кем сидел в угловой кабинке у «Алессандро» вчера вечером.

– У нас нет кабинок, – возразил Андреас, наливая себе вторую порцию виски.

– Виски не решит наших проблем, – неодобрительно заметил Рудесхайм.

– Он помогает мне думать. Перестаньте изображать из себя мою совесть, Руди.

– Прекратите оба, пожалуйста. – Вид у Александры был озабоченный. – Если мы будем переругиваться, это ни к чему хорошему не приведет. Что нам действительно нужно – так это хорошенько все обдумать. На ближайшие две недели все столики заказаны, а там… что-нибудь да придумаем. Лично я пойду в мастерскую и буду рисовать. И останусь там до тех пор, пока не произведу на свет шедевр или не придумаю, как нам выбраться из этой передряги. Причем одно другому не мешает. – Отлично, – кивнул Рудесхайм. Одной рукой он развернул свое кресло, а другой поднес ко рту стакан. – Будь так добр, Андреас, проводи меня до лифта. Я возвращаюсь в Ньюпорт. Надеюсь, морской воздух проветрит мне мозги, и я найду блестящее решение нашей маленькой проблемы.

– Маленькой? – сухо переспросил Андреас.

Рудесхайм холодно взглянул на него.

– Ведь мы все живы, не так ли? С голоду мы не умираем, в деньгах не нуждаемся, верно? – Он улыбнулся. – Вот я и говорю, друг мой: наша проблема смехотворно мала. Более того: она скоро будет преодолена.

Александра подошла к нему и с благодарностью поцеловала в щеку. Он похлопал ее по руке.

– Скажи этому нетерпеливому мальчишке, пусть поменьше нервничает.

– Непременно скажу, Руди, – улыбнулась Александра, – вы тоже не должны волноваться. – Она пошла рядом, пока Андреас катил кресло к входной двери. – Возвращайтесь домой и найдите нам добрую фею или что-то в этом роде. Ведь в Ньюпорте мы нашли вас.

Но добрую фею-крестную не пришлось искать в Ньюпорте. Она нашлась гораздо ближе к дому.

31

Даниэль, Роланд и Кэт два года работали как проклятые. «Путеводитель Стоуна для людей с тонким вкусом» появился на прилавках книжных магазинов ко Дню благодарения 1961 года. Пока Даниэль и Роланд, не появляясь в конторе, рыскали по городским ресторанам, Фанни старалась быть на подхвате и не отлучалась из города, но, когда Даниэль уединился в своей квартире и начал писать, а Роланд официально занял должность менеджера «Харпер и Стоун», Фанни вернулась в Европу, а в Нью-Йорке стала появляться только набегами.

В последние недели перед выходом издания в твердом переплете интервью с Дэном Стоуном в сопровождении фотографии, на которой Даниэль, снятый на крыше своего дома, был изображен завернутым в банную простыню и пробующим осетровую икру с кончика серебряной лопаточки для кокаина, были напечатаны в «Вог», «Космополитэн» и «Тайм». Он принял участие в радиопередаче «Сегодня» и ответил на вопросы радиослушателей в специальной программе накануне Дня благодарения. Когда первые экземпляры книги поступили в продажу в магазине «Даблдэй» на Пятой авеню, Даниэль в течение шести часов расписывался на каждом купленном экземпляре и с улыбкой пожимал руки покупателям.

В мае 1962 года, когда вышло первое карманное издание, телекомпания Эн-би-си обратилась к нему с предложением сделать собственное телешоу! По замыслу продюсеров, утренняя программа под названием «Гурманы», адресованная домохозяйкам, должна была сочетать в себе кулинарные рецепты изысканных блюд с появлением на экране знаменитостей. В августе была снята пилотная серия: Люсиль Болл показывала Даниэлю, как готовить ее любимые соусы, а Джерри Льюис экспериментировал с десертами. Пробное шоу имело успех, и Даниэль подписал контракт еще на шесть серий для трансляции в будущем сезоне по всей стране от побережья до побережья.

Шестого декабря Даниэль прочитал в «Таймс» заметку об открытии на Парк-авеню нового ресторана – «Алессандро». За этой краткой информацией последовал восторженный отзыв в «Нью-йоркере».

Пять месяцев спустя Фанни подошла к его столу с раскрытой книгой в руках. Ее глаза светились торжеством.

– Он попал под бомбежку. Ты ему нужен.

В тот вечер Даниэль снял с книжной полки свой любимый «Сборник изречений и афоризмов», перелистал страницы и нашел нужное: «Тот недостоин звания друга, кто запаздывает с помощью».

Он специально послал Кэт на разведку и выбрал для своего визита именно тот день, когда Алессандро должен был уехать из города, и все же сердце у Даниэля забилось часто и болезненно, когда метрдотель проводил его и Роланда к угловому столику. Не слушая увещеваний Фанни, он настоял на проведении обычной процедуры без скидок и поблажек, но теперь стал молиться, чтобы новый повар, нанятый Алессандро, в этот вечер оказался на высоте.

Его молитва была услышана. Он заказал на первое Potage Crème de Faisan [23], в то время как Роланд предпочел Terrine aux Trois Poissons [24], на второе им принесли соответственно Turbot au Champagne Rose [25] и Canard Sauvage aux Cerises [26], а на десерт они разделили суфле Алессандро и Tarte Chaude aux Pommes [27]. Пили сухое «Пуйи». Кроме того, выпили шампанского: Даниэль заказал полбутылки «Вдовы Клико», а Роланд предпочел «Помероль». От представленных в широком ассортименте десертных вин оба отказались. Когда они вышли из ресторана, круглое, пухлощекое лицо Роланда зарумянилось, он весь сиял и более, чем когда-либо, походил на херувима, а Даниэль шагал, не чуя под собой земли, его душа плыла над Манхэттеном, а пальцы зудели от нетерпения: ему хотелось поскорее попасть домой и написать свой отзыв.

На следующий день после того, как издательство разослало по экземпляру книги по сорока заведениям, упомянутым в «Путеводителе Стоуна для людей с тонким вкусом», Кэт позвонила по внутренней связи в кабинет Даниэля.

– Андреас Алессандро на линии.

Даниэль выждал паузу.

– Примите сообщение, пожалуйста.

Через минуту она перезвонила:

– Господин Алессандро просил передать, что понимает, насколько вы заняты, но он и миссис Алессандро будут рады с вами встретиться за ленчем или обедом на этой неделе в любое удобное для вас время.

Даниэль ответил после минутного раздумья:

– Перезвоните ему, Кэт, и скажите, что меня устраивает завтрашний вечер.

Даниэль взглянул на свой ежедневник, раскрытый на столе. Завтра наступит четвертое сентября 1963 года. Он не помнил точной даты в том далеком сентябре двадцать лет назад, когда Андреас Алессандро спас не только его будущее, но и его веру в человечество, но разница в несколько дней все равно ничего не меняла. Ему хотелось знать, вспомнит ли Алессандро.

В четверть десятого вечера швейцар распахнул перед Даниэлем двери ресторана.

– Мистер Стоун, – приветствовал гостя возникший как из-под земли метрдотель. – Мистер и миссис Алессандро ждут вас.

Он провел почетного гостя к столику в самом дальнем углу небольшого помещения: в любом приличном ресторане имеется столик, расположенный в укромном уголке, за которым может без помех пообедать хозяин заведения.

– Добро пожаловать, мистер Стоун. – Андреас Алессандро поднялся из-за стола и крепко пожал руку Даниэлю. Их взгляды встретились. В глазах Андреаса не было ни искры узнавания. – Позвольте представить вам мою жену Александру.

Али Алессандро сидела в полутени, поэтому ее переменчивых серо-зеленых глаз, отмеченных светскими хроникерами, невозможно было оценить по достоинству, но он сразу обратил внимание на красоту тонких черт и безупречной кожи, подчеркнутую модной стрижкой «под пажа».

– Здравствуйте, – Даниэль отвесил легкий поклон и пожал ей руку.

– Я так рада нашей встрече, – сказала Александра, не сводя с него глаз. – Прошу вас, садитесь. Мы накрыли на четыре прибора, думали, может, вы захотите прийти не один.

Метрдотель убрал лишний прибор, и мужчины одновременно заняли свои места за столом. Даниэль ощупал обитый тканью подлокотник своего стула.

– Хочу сразу сказать мистеру Стоуну, что скорее всего именно три красных сердечка в его путеводителе спасли «Алессандро» от крушения. Мы вам бесконечно благодарны. – Александра с облегчением перевела дух и улыбнулась. – Ну, слава богу, с этим покончено. Теперь мы можем просто отдохнуть и получить удовольствие от встречи.

– Али, – упрекнул жену Андреас, – ты смутила мистера Стоуна. Такие вещи говорить вслух не полагается.

– Чушь! – ничуть не смутившись, откликнулась она. – Он прекрасно знает, что именно поэтому мы так настойчиво приглашали его на обед, хотя, конечно, это не единственная причина.

– Что привело вас в Нью-Йорк, Дэн? – спросил Андреас два часа спустя. – В моем случае это была американская жена. А у вас какая причина?

– Мне кажется, Дэн уже жил здесь когда-то. Так хорошо говорить по-английски… этому невозможно научиться в школе. А может, вы жили в Англии? – спросила Александра, поворачиваясь к Даниэлю.

– Скажем так: я по натуре цыган, – уклонился от прямого ответа Даниэль, улыбаясь ей.

Вначале Али Алессандро показалась ему царственной холодной красавицей, но он вскоре понял, что ошибся. Она была живая, обворожительная, подвижная. Не суетилась – если ее руки не были заняты ножом, вилкой или бокалом, она спокойно держала их на коленях. Но ее лицо, эти глаза, поминутно обращавшиеся то к нему, то к мужу по ходу разговора, эти волосы, падающие вперед и нетерпеливо заправляемые за ухо, украшенное бриллиантовой сережкой…

– Мы задаем слишком много вопросов, – вдруг заметила она. – Простите, Дэн, но вы должны нас понять: вы очень интересный человек.

– Причем весьма преуспевающий, – с любопытством добавил Андреас, – и, по всей видимости, почти без прошлого.

Даниэль пожал плечами, отметая вопрос.

– Поверьте, мое прошлое, в отличие от вашего, не сравнить с настоящим.

Андреас слегка нахмурился, и Даниэль понял, что раны, нанесенные ему аварией, все еще свежи, и касаться их нужно с осторожностью.

– Могу я переменить тему, Али, – предложил Даниэль, – и спросить о вашей карьере? До меня дошли слухи о потрясающих новых заказах. Это правда – насчет Вашингтона? Александра кивнула. Прошло уже две недели с тех пор, как ей позвонили из Белого дома, а она все никак не могла оправиться от потрясения. Предложение было не только лестным и весьма обязывающим, оно открывало головокружительные перспективы. Бремя ответственности за «Алессандро» соскользнуло с ее плеч и перешло к Андреасу, как только ресторан открылся, хотя она по-прежнему принимала живейшее участие во всех дискуссиях мужа с Рудесхаймом о дальнейшей судьбе заведения. Начиная с весны она вернулась к своим картинам. Произошедшее с мужем несчастье заставило ее пересмотреть многое в своей жизни и научило ценить то, что она раньше принимала как должное. Она еще больше сосредоточилась на работе, рука ее стала тверже, а манера письма увереннее. В заказах у Али Алессандро, современной героини Манхэттена, недостатка не было.

– Еще ничего не решено, – скромно ответила она.

– И вы не хотите говорить, кто будет позировать? – осведомился Даниэль. – Президент? Первая леди?

– Прошу вас, не надо спрашивать, – попросила Александра. – Я все равно не скажу.

Даниэль усмехнулся и перевел взгляд на Андреаса.

– Как насчет вас? Где откроется следующее отделение «Алессандро»?

– Разве одного мало? – удивился Андреас.

– Конечно, мало… для энергичного человека. – Он чуть было не сказал «для человека больших скоростей», но вовремя удержался, хотя намек все равно прозвучал. – Мы с Фанни… кстати, я очень надеюсь, что вы скоро с ней познакомитесь, прикидываем, где лучше: здесь, в центре города, или в Вашингтоне. А вы как думаете?

– Разве не разумнее сперва закрепить успех, а уж потом расширять дело?

– Не хочу прослыть хвастуном, но мне кажется, что трех сердечек вполне хватит для закрепления любого успеха. Неужели мы будем довольствоваться только одним «Алессандро»?

– Может быть, – пожал плечами Андреас. – А может быть, и нет.

– Нас троих объединяют две вещи: здоровое любопытство и чрезмерная скрытность, – улыбнулась Александра.

– Вероятно, нам всем нравится таинственность, – предположил Даниэль.

– Нет, это звучит слишком уклончиво. Как будто нам есть что скрывать.

– Возможно, у Дэна действительно есть свои секреты.

Александра бросила на мужа предостерегающий взгляд.

– Нет ничего плохого в том, что человек не любит распространяться о себе. Это традиционная европейская сдержанность. Уж тебе ли не знать – ты сам замыкаешься в себе, когда считаешь, что тебе так удобнее. – Ее глаза блеснули. – Мне кажется, Дэн прав. Чтобы занять твое воображение, одного ресторана мало.

Даниэль взглянул на часы.

– Мне пора прощаться. Уже поздно, а у меня на утро назначена встреча.

– Нет времени даже на рюмку коньяку?

– Спасибо, но – нет, – вежливо отказался Даниэль. – Все и так было прекрасно. Королевская лилия не нуждается в позолоте.

Он встал, наклонился, взял руку Александры и поднес ее к губам.

– Надеюсь, мы вскоре снова увидимся.

– Непременно, – улыбнулась она.

Андреас тоже поднялся.

– Я провожу вас.

На улице пахло свежестью после сильного дождя. Свободные такси, еще час назад редкие, как золотые самородки, теперь медленно катили в обе стороны по Парк-авеню, высматривая пассажиров.

Андреас крепко пожал руку Даниэлю.

– Рад, что вы приняли приглашение, Дэн, это было очень любезно с вашей стороны. Я прекрасно понимаю, такие встречи иногда вызывают неловкость, но…

– Должен же человек где-то обедать.

– В следующий раз давайте встретимся на нейтральной территории, – предложил Андреас. – «Алессандро» – превосходный ресторан, но я люблю разнообразие.

– Я с вами свяжусь, – кивнул Даниэль и ушел.

Пройдя сто шагов, он остановился на углу 62-й улицы и оглянулся. Алессандро все еще стоял на том самом месте, где они расстались, и смотрел ему вслед.

– Ты ему не сказал? – возмущенно переспросила Фанни, с ожесточением затушив в пепельнице окурок длинной тонкой сигары, к которым она пристрастилась в последнее время.

– Конечно, нет. Думаешь, все так просто? Вот так прямо взять и начать с признания? С места в карьер, на глазах у его жены?

– А почему бы и нет?

– Мне это показалось неуместным.

Они сидели за маленьким угловым столиком в баре «Шерри Незерленд», не опасаясь, что кто-нибудь услышит их разговор в оживленно гудящем помещении в час обеденного перерыва.

– Дэн, дорогой мой, – Фанни наклонилась ближе и с самым серьезным, даже озабоченным выражением заглянула ему в глаза, – я просто не понимаю, что происходит. Ведь ты же не собирался выложить ему какую-нибудь скверную новость. Это всего лишь воссоединение старых друзей, больше ничего. Ну не надо, не смотри на меня так. Я не пытаюсь преуменьшить важность события, у меня этого и в мыслях не было.

– Тогда ты должна понять, как важно для меня правильно выбрать время.

– Но чего же ты ждешь? Знамения? Это не любовный роман, Дэн, и ты не юная девица, вынужденная объявить своему дружку, что она залетела, но не желающая сообщать страшную правду, пока он не признался в любви без принуждения.

Он бросил на нее сердитый взгляд.

– Ты слишком все усложняешь, Дэн. Прости, – добавила она, беспомощно разведя руками, – мне так хотелось бы тебя понять. Давай зайдем с другой стороны. Расскажи мне, какой он? Что ты почувствовал?

– Когда увидел его?

– Угу. Начни с этого места.

– Мне показалось, что я встречаюсь с незнакомцем. Что впервые его вижу. А я, кажется, рассчитывал на мгновенное узнавание.

– С обеих сторон?

– Конечно, нет! Нет, я рассчитывал увидеть что-нибудь в его лице… что-то такое, за что я мог бы сразу ухватиться, но, когда этого не произошло, как ни странно, мне стало спокойнее. От сердца отлегло. Как будто у нас появилась возможность завязать дружбу. Настоящую дружбу, а не что-то такое… основанное на благодарности за то, что случилось двадцать лет назад. – Он сделал глоток мартини. – Ну, теперь ты понимаешь?

– Начинаю понимать, – смягчилась Фанни.

– Это вовсе не значит, что я перестал искать сходство. Весь обед я не отрывал от него глаз, все пытался обнаружить во взрослом человеке того девятилетнего мальчика, который столько сделал для меня.

– Но ты его так и не обнаружил?

– Мальчика? – пожал плечами Даниэль. – В какие-то отдельные моменты. Особенно в глазах, когда он смеялся. Удивительно, как годы слетают прочь с людей, когда они счастливы. И я, конечно, вспомнил этот поразительный контраст: светлые волосы и черные, как уголья, глаза. У него незабываемая внешность.

– Как насчет Али?

– Все, о чем только может мечтать мужчина. Фотографии не отдают ей должного – в жизни она еще красивее, еще интереснее. Очень умна. Очень талантлива, но это все знают. – Даниэль вдруг застенчиво улыбнулся. – И она мне нравится.

– Я так и поняла, – сухо заметила Фанни.

– Алессандро – человек очень скрытный. Мне трудно судить о его физическом состоянии: видимых шрамов нет, но шею поворачивает с трудом, это я заметил. В душе он явно еще не расстался с автогонками. Возможно, он собирается туда вернуться. Ресторанный бизнес для него дело новое и непривычное, но ему нравится чувствовать себя хозяином.– Он усмехнулся. – Я ему посоветовал открыть новый ресторан.

Фанни раскурила новую сигару.

– Предвижу три варианта развития событий. Первый: ты струсишь и отступишь на заранее подготовленные позиции. Второй: ты сделаешь полное признание, будет выпивка и крепкие мужские объятия, вы расстанетесь с теплым чувством и ближайшие десять-двадцать лет будете обмениваться поздравительными открытками на Рождество.

– А третий?

– Взрослый человек произведет на тебя не меньшее впечатление, чем тот девятилетний мальчик, и это сильно осложнит твою жизнь. – Она выдохнула дым. – На тебя произвели сильное впечатление оба Алессандро, не так ли?

– Так, – согласился он.

– Вид у тебя самодовольный.

– Самодовольный?

– Ну, немножко. – Она сделала знак официанту, чтобы принес счет. – Мне надо бежать. Ты договорился о новой встрече с Алессандро?

– Пока еще нет. Я сказал, что свяжусь с ним.

Фанни поставила на счете свои инициалы и поднялась. Два официанта бросились отодвигать ей стул. Она поцеловала Даниэля в щеку.

– Только не тяни слишком долго.

Даниэль позвонил в ресторан «Алессандро» десять дней спустя и предложил пообедать у «Сарди». Во-первых, ему там нравилось, во-вторых, там было шумно, и он рассчитывал, что общий гул голосов покроет разговор, касающийся только их двоих. И хотя у «Сарди» всегда было полно охотников за знаменитостями, взоры любопытных, устремленные на Алессандро в сопровождении Стоуна, неизбежно должны были отвлечься на любого заглянувшего в ресторан киноактера.

Алессандро проявил нерешительность.

– На этой неделе трудно будет организовать встречу. Жена сегодня утром улетает в Вашингтон, а я…

– Может быть, встретимся вдвоем? – Даниэль почувствовал, что Алессандро удивляет его настойчивость. – Или мы могли бы оставить это…

– Нет, давайте договоримся на четверг. Если это вам подходит.

На миг Даниэль задумался. Может быть, обыкновенное чутье делового человека заставляет его собеседника менять свои планы, но Андреас, словно прочитав его мысли, добавил:

– Мне понравилась наша первая встреча. С нетерпением буду ждать четверга.

В тот момент, когда Даниэль переступил порог «Сарди», народу в ресторане было немного, но он знал, что, как только закончатся спектакли в театрах, начнется столпотворение. Андреас еще не пришел, но Даниэль предпочел пройти прямо к заказанному столу, а не ждать в баре.

Двадцать минут спустя, когда он уже заказывал свой второй мартини, его гость наконец появился в дверях. Он был не один. Второго мужчину Даниэль узнал сразу. Роберто Алессандро был все тем же сказочным добрым великаном, воспоминание о котором он хранил все эти годы. Правда, фермерский комбинезон и рубашку с закатанными рукавами сменил безупречно сшитый костюм, черные волосы стали белоснежными, а на лице прибавилось морщин.

– Я пытался дозвониться до вас, Дэн, но вы уже ушли, – объяснил Андреас. – Я понятия не имел, что папа прилетит именно сегодня. Он любит делать нам сюрпризы… – Он остановился. – Извините. Это мой отец, Роберто Алессандро. Прибыл из Цюриха два часа назад без предупреждения и позвонил мне из аэропорта. – Коснувшись руки отца, он представил ему Даниэля: – Папа, это Дэн Стоун.

– Очень рад встрече с вами, сэр, – сумел выговорить Даниэль, хотя в голове у него царил хаос.

– Я тоже очень рад, – ответил Роберто. – Вы извините меня за это вторжение? – спросил он с очаровательным простодушием. – Я уже сказал сыну, что запросто могу пообедать один или с друзьями, но он настоял, чтобы я присоединился к вам. Я ему говорил, что вам, наверное, нужно обсудить какие-нибудь дела или что-то личное, но…

– Я и думать об этом не хочу, сэр, – возразил Даниэль с притворным спокойствием в голосе, хотя внутри у него все дрожало. – Прошу вас, присаживайтесь. – Он сделал знак официанту, чтобы принесли еще один прибор.

Начался вежливый застольный разговор: о погоде в Цюрихе, о соотношении между долларом и швейцарским франком, о головокружительной карьере Александры, о недавнем визите Роберто в Лондон для закупки нового оборудования…

– Вы бывали в Англии, мистер Стоун?

– Я несколько месяцев прожил в Лондоне. У меня сохранились самые приятные воспоминания об этих днях.

– Согласен с вами, – кивнул Роберто, – только климат уж больно сырой. – Он устремил на Даниэля пристальный взгляд. – Странно, но ваше лицо кажется мне знакомым, мистер Стоун.

– Дэн – знаменитость, папа, – засмеялся Андреас. – Должно быть, ты видел его лицо в журналах или по телевизору.

Роберто задумчиво кивнул.

– Наверное, так, и все же… – Он пожал плечами. – Должно быть, память у меня слабеет.

Даниэля охватило неприятное чувство. Все его планы рухнули, неформальная атмосфера, на которую он так рассчитывал, стала недосягаемой мечтой. Он-то надеялся, что, если все пойдет как надо, этот вечер завершится его признанием, но теперь это было невозможно. Двадцать лет назад отцу Андреаса досталась роль бессильного наблюдателя. Он был человеком добрым и щедрым, но находился под каблуком у жены. Даниэль не забыл ледяной враждебности Анны Алессандро, и воспоминание о ней мрачной тенью нависло над обеденным столом.

Метрдотель принял у них заказ. Оправившись от неожиданности, Даниэль стал привычно подбирать нужные вина, но через минуту уже не помнил, что заказал, а его ум в это время лихорадочно искал выход…

Внезапно он вскочил на ноги. Андреас и Роберто удивленно взглянули на него. Стол покачнулся, и их напитки расплескались.

– Извините. Я… мне нужно… – Стиснув кулаки, Даниэль спрятал руки в карманах. – Прошу меня извинить.

Он вышел из-за стола, пересек шумный, забитый людьми ресторан, не обращая внимания на вежливые расспросы метрдотеля, проскользнул мимо швейцара и вышел на улицу.

Ночь оказалась слишком холодной для сентября, но сухой и тихой. Машины проносились по улице, шурша шинами, но их было немного: покинувшая театры толпа уже рассосалась по ресторанам и барам. Какой-то тихий звук у ног Даниэля привлек его внимание. Он посмотрел вниз и увидел бездомного черного котенка. Даниэль присел и протянул руку. Котенок принюхался и потерся об нее.

– Ну, что скажешь, котик? – Котенок замяукал и доверчиво прижался тощим тельцем к его ноге. – Почему я стою на тротуаре вместо того, чтобы поступить по-честному со своим лучшим другом, сидя в уютном и теплом ресторане?

Даниэль присел на корточки.

– Давай заключим договор, – предложил он. – Ты мне дашь знак, должен ли я вернуться туда и все объяснить, пока еще не поздно, а я раздобуду тебе кусочек рыбы. Ну как? Договорились?

Котенок внимательно смотрел на него янтарными глазами.

– Может, мне уйти, сесть в такси… сбежать? – Даниэль затаил дыхание. Котенок не издавал ни звука. – Или мне вернуться обратно и все рассказать?

Он закрыл глаза. Котенок лизнул его руку шершавым язычком и мяукнул.

Даниэль открыл глаза и улыбнулся. Облегчение накатило на него волной целебного бальзама.

– Спасибо, малыш. – Даниэль выпрямился. Двери ресторана снова открылись, и он придержал одну створку рукой, чтобы не дать ей захлопнуться. – Ты сегодня заслужил омаров. – С этими словами он вернулся в ресторан.

Роберто и Андреас, не зная, вернется он или нет, уже принялись за первое блюдо. Вид у них был смущенный.

– Извините, – сказал Даниэль, усаживаясь на свое место. Он отпил глоток белого вина, оставшегося в его бокале. – Мне нужно вам кое-что сказать, – начал он, – но сначала мне нужно переговорить со старшим официантом.

Даниэль подозвал метрдотеля.

– Можно подавать вам горячие закуски, мистер Стоун?

– Да, благодарю вас. Но я хотел спросить: у вас сегодня есть омары?

– Я бы не рекомендовал их вам, сэр, по правде говоря. Только хвосты, да и то мелкие.

– Мне это как раз подходит.

– Хотите заменить заказанные закуски, мистер Стоун, или горячее блюдо? – Вид у метрдотеля был встревоженный. – Они действительно очень мелкие.

– Это не для меня, – с улыбкой пояснил Даниэль. – У дверей ресторана сидит маленький черный котенок. Они для него.

– О, я понимаю! – Метрдотель вздохнул с таким облегчением, словно клиенты «Сарди» чуть ли не ежедневно привязывали кошек у входа, как лошадей до наступления эпохи Генри Форда. Капризам клиентов в разумных пределах полагалось потакать, таково было правило заведения. – Это ваш кот, сэр? – спросил он доверительным тоном. – Зачем же вы оставили его на улице? Гардеробщица могла бы за ним присмотреть.

– Благодарю за великодушное предложение, – усмехнулся Даниэль. – Нет, я прошу вас всего лишь поручить кому-нибудь извлечь мякоть омаров из скорлупы и положить на тротуар – в салфетке, разумеется. Ну и, естественно, внесите это в мой счет.

– Да, конечно. Но, вы, может быть, не в курсе, мистер Стоун, городские власти запрещают…

– Хотите, чтобы я сделал это сам?

– Нет, разумеется, нет. – Несчастный метрдотель нервно сглотнул. – Хвосты омаров. Для кота. Заказ принят.

Он ретировался.

Оба Алессандро, отец и сын, оказались на высоте положения.

– А это и вправду ваш кот? – спросил Роберто. – Представляешь, Анди, как повезло бы неапольским котам, будь у них такой покровитель, как Дэн Стоун: омары на обед! – И он громко расхохотался.

– Вы хотели что-то нам сказать, Дэн? – с любопытством напомнил Андреас.

– Совершенно верно.

Даниэль отпил еще глоток вина, чтобы подстегнуть свою решимость.

– Герр Алессандро, – начал Даниэль, стараясь сохранить спокойный, ровный тон, – вы сказали, что мое лицо кажется вам знакомым.

Роберто кивнул.

– Вы были правы.

– Вы хотите сказать, что раньше уже встречались с моим отцом? – удивился Андреас.

Даниэль выждал минуту. Весь его страх куда-то улетучился.

– Я встречался не только с вашим отцом, Андреас. – Он вдруг почувствовал, что у него горят щеки, ему уже не терпелось выложить всю правду. – Помните 1943 год?

Андреас растерялся. Он чуть было не сказал, что не помнит, да и с какой стати ему помнить, но передумал.

– 1943-й? Мне было восемь… нет, девять лет.

Роберто невольно ахнул, и Андреас посмотрел на отца.

– Папа? Ты знаешь, о чем он говорит?

– Неужели ты не помнишь, Анди? – проговорил Роберто своим глубоким, рокочущим басом. – Постарайся вспомнить.

– Мое лицо, Андреас. Взгляните на это. – Он коснулся маленького шрама под левым глазом.

– Не могу поверить, – прошептал Андреас. На мгновение он побледнел, потом покраснел от волнения. – Даниэль? Даниэль Зильберштейн? – Он привстал со стула и рухнул обратно. – Папа, это он! – Андреас повернулся к отцу и схватил его за руку. – Папа, помнишь, как мы все гадали, что с ним случилось после той ночи?

– Ну вот, теперь мы знаем, – кивнул Роберто. Его глаза говорили куда больше, чем слова.

– Почему ты изменил имя?

– Многие люди изменили имя, переехав в Америку.

– Я не менял.

– Ты же не еврей.

Такой уклончивый ответ, видимо, удовлетворил Андреаса.

– Господи боже, мне все еще не верится! И ты его узнал, папа?

– Нет, просто он показался мне смутно знакомым.

Глаза Андреаса вдруг затуманились, его память все больше погружалась в прошлое.

– Я не вспоминал о Даниэле Зильберштейне – то есть о тебе – уже очень-очень давно, но раньше, всякий раз, когда я все-таки вспоминал, гадал, что с тобой сталось, я радовался, что ты позволил мне помочь, что ты мне поверил. Я впервые в жизни действовал самостоятельно, я был самим собой, а не просто мальчишкой, сыном своих родителей… – Он умолк и пристально посмотрел на отца. – Ты ведь это понял, правда, папа?

– Да.

– А мама не поняла. Она не могла понять. Подвергнуть семью опасности, риску разоблачения, скандала – для нее это было немыслимо, – объяснил Андреас Даниэлю. – Долгое время я думал… верил, что ненавижу ее за это.

– Но ведь на самом деле это было не так, – торопливо вставил Даниэль.

– Конечно, нет. Говорят, любовь и ненависть – родственные чувства, но я в это не верю. Я не всегда был доволен своей матерью, но я всегда любил ее.

Роберто отодвинул тарелку.

– Наш бедный метрдотель, наверное, решит, что мы недовольны обедом, но я удаляюсь.

– В чем дело, папа?

– Герр Алессандро, нет необходимости…

– Нет, есть. – Роберто внимательно посмотрел на Даниэля. – Это встреча друзей.

– Для нас троих, – сказал Даниэль.

– Для вас двоих, – возразил Роберто. – Если не ошибаюсь, вы именно это планировали на сегодня, а я вломился как медведь и разрушил ваши планы.

– Вы же не могли этого знать, сэр.

– Это верно. Но теперь, когда я знаю, мне кажется, самое меньшее, что я могу сделать, это ретироваться с достоинством. – Он улыбнулся. – Прошу вас, не думайте, что я не рад вас видеть. Одна мысль о том, что вы живете здесь, в Нью-Йорке, и добились столь ошеломляющего успеха, наполняет мое сердце радостью. – Роберто поднялся из-за стола.

Его сын и Даниэль тоже встали.

– Доброго вам вечера, Даниэль, – тихо сказал Роберто. – Еще увидимся.

Даниэль пожал ему руку.

– Надеюсь на это.

Они снова сели, и через несколько минут метрдотель опасливо приблизился к столу.

– Все в порядке, мистер Стоун?

– Все в полном порядке, – заверил его Даниэль. – К сожалению, один из моих гостей был вынужден нас покинуть, поэтому мы, как и планировалось, будем обедать вдвоем.

– Очень хорошо, сэр, – с облегчением вздохнул метрдотель и удалился.

Андреас пристально посмотрел на Даниэля.

– Нам о многом нужно поговорить. Мой отец правильно сделал, что ушел.

– Ты на меня не обиделся? За то, что я не открылся сразу?

– С какой стати? – пожал плечами Андреас. – Ты действовал осторожно, и это оправданно. Мы могли бы с первого взгляда невзлюбить друг друга, и тогда встреча старых друзей была бы испорчена. Ладно, ешь свою ветчину, – добавил он. – Терпение здешней администрации велико, но не безгранично.

Даниэль отрезал ножом длинный, тонкий кусок пармской ветчины.

– Кто начнет? – спросил он. – Двадцать лет прошло… как мы поступим? И как много мы в действительности хотим узнать?

– Сначала ветчина, потом ты. – Андреас придвинулся ближе, его глаза возбужденно заблестели. – В последний раз я видел тебя, Даниэль Зильберштейн, или Дэн Стоун, или как там тебя еще, на темном грязном поле неподалеку от Эмменбрюкке, в 1943 году. Месяцами я вспоминал тебя чуть ли не каждый день, все спрашивал себя, на свободе ты или в тюрьме, и вообще, жив ли ты. – Он взял свой бокал и отпил немного холодного терпкого вина. – Так что начинай ты.

Было уже больше двух часов ночи, когда они решили покинуть ресторан. Оба много выпили, утомили друг друга рассказами и не слишком уверенно держались на ногах.

– Такси не желаете, мистер Стоун? – спросил швейцар.

– Мы немного пройдемся, а потом проголосуем, – ответил Даниэль, сунув ему в руку десять долларов.

Они прошли несколько шагов в молчании, когда у них за спиной послышалось мяуканье.

– Твой кот? – засмеялся Андреас.

Вместо ответа маленькое существо прижалось к ноге Даниэля.

Он наклонился и тихо сказал:

– Еще раз здравствуй, котик. Хорошо поужинал?

– Похоже, хвосты омаров оказались не такими уж маленькими, – предположил Андреас.

– Я твой должник, – продолжал Даниэль. – Ты был прав.

– Ты ведь уже угостил его ужином. Разве этого мало?

Даниэль выпрямился.

– Видимо, нет.

Когда они достигли Бродвея, оказалось, что котенок все еще следует по пятам за Даниэлем с пронзительным и жалобным мяуканьем.

– Полагаю, он мнит себя собакой, – заметил Андреас, – и, судя по его виду, своего дома у него нет. Что ты намерен делать?

– Остановим такси?

– И бросишь его? Ты этого не сделаешь. Он может попасть под машину, или его заберут полицейские.

– За что? За бродяжничество? Приставание к прохожим?

Даниэль наклонился и взял котенка на руки.

– Бьюсь об заклад, у него вши. Придется найти ему ветеринара.

Андреас огляделся по сторонам.

– Лучше найди сначала такси. Высадишь меня у дома, а потом уж вы с ним можете познакомиться поближе. – Он заметил свободное такси и подозвал его взмахом руки, потом повернулся к Даниэлю. – А знаешь, это невероятно. Я все смотрю на тебя и пытаюсь разглядеть того оборвыша, которого описал мой отец, а вместо этого вижу тебя, Дэна Стоуна. И единственная верная примета – это вот… – Он протянул руку и коснулся давно зарубцевавшегося шрама на левой щеке у Даниэля.

– Твой первый подарок, – усмехнулся Даниэль.

– Это верно. – Андреас рывком распахнул дверцу машины, его глаза вдруг увлажнились. – Ну поехали. Все втроем.

32

– Почему бы тебе не пригласить его на обед? – стоя босиком посреди своей мастерской, Александра энергично месила непослушный ком глины.

– Я так и знал, что в Вашингтоне от тебя будут в восторге, – отозвался Андреас из своего угла, где он неуклюже примостился на деревянном табурете. Это было единственное место в мастерской, где ему разрешалось находиться, да и то из милости, когда жена работала. – Художник ты неплохой, а на вид – гораздо сексуальнее Пикассо.

– А вот это, – возразила Александра, – дело вкуса. Я задала вопрос и хотела бы услышать ответ, – напомнила она мужу.

– Какой вопрос?

– Почему бы тебе или, точнее, нам не пригласить Дэна на обед?

Андреас пожал плечами.

– Я тебе уже говорил. Он едой зарабатывает себе на жизнь. Все равно, что шутки ради пригласить генерального прокурора посидеть на скамье присяжных. Дэн за месяц съедает куда больше кулинарных шедевров, чем я, и это при том, что я владею одним из лучших ресторанов на Манхэттене.

– Ну, я не знаю, Андреас, ну пригласи его на коктейль или просто так, мне все равно. А то он подумает, что я что-то имею против него.

– Ничего подобного он не подумает.

Тут ее осенило:

– А может, это он что-то имеет против меня? Он так сказал?

– Ты что, шутишь? Он был от тебя без ума, как и все, и ты это прекрасно знаешь.

– Он только раз меня и видел. Как он мог составить мнение?

Андреас со стоном соскользнул с неудобного табурета.

– Куплю тебе настоящий стул, Али, вместо этого оскорбления дна человеческой плоти.

– И не вздумай. Это место для работы, а не салон для бездельников. И перестань ворчать.

– Ладно. – Андреас подошел ближе и погладил ее волосы. – Помнишь Лондон? – Он поцеловал ее в шею и попытался развязать ленточку, стягивающую волосы. – Там в Лондоне у тебя в мастерской была отличная кушетка, вся такая старая и расшатанная… Конский волос врезался в кожу, когда мы ложились на нее. В те дни, насколько мне помнится, ты не жаловалась, что тебя отвлекают…

– А сейчас я замужняя женщина, – безуспешно протестовала Александра, но глина кусками падала на пол. Она вытерла руки о его старую шелковую рубашку, которую приспособила вместо рабочего халата. – Я взяла себе за правило, – сказала она не слишком убежденно, – никакой любви в мастерской.

– Ты установила слишком много правил, золотко. – Андреас расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, легонько укусил ее за ухо, потом отстранился и заглянул ей в глаза. – Отлично, – возликовал он, – они зеленые.

Пальцы Андреаса нащупали сосок под тонким шелком и принялись ласкать его.

– М-м-м… какая ты вкусная! – прошептал он, щекоча кожу на ее левой груди кончиком языка.

Александра предприняла последнюю слабую попытку остановить его.

– Опять ты уклоняешься от темы разговора. Я хотела поговорить от Дэне Стоуне.

– Не будем сейчас о Дэне Стоуне! – Андреас вытащил большое полотнище из кипы холстов, бросил на пол и опустился на него, увлекая ее за собой. Сильными и нежными руками он принялся обводить контуры ее тела, постепенно раздвигая полы шелковой рубашки. – Знаешь, – заметил он лукаво, – я могу пойти и принести тебе зеркало.

Александра недоуменно нахмурилась.

– Какого черта тебе понадобилось зеркало, скажи на милость?

Он прижал ее к полу своим телом и рассмеялся.

– Чтобы ты могла убедиться собственными глазами, дорогая, что я говорю правду: они зеленые! Зеленее не бывает! – Андреас с жаром поцеловал ее раскрытый рот, потом отстранился в притворном испуге. – А как же глина? – прошептал он. – Она засохнет!

– К черту глину, – ответила она.

– Жаль, что Али не смогла прийти сегодня, – сказал Даниэль две недели спустя, передавая Андреасу чашку кофе и зажигая для Фанни одну из ее любимых тонких сигар.

– Спасибо. – Андреас поставил чашку с блюдцем на маленький столик рядом с креслом. – Жаль, конечно, но, когда Али увлечена работой, ее танками с места не сдвинешь.

– Над чем она сейчас работает? – спросил Даниэль, усаживаясь на диван рядом с Фанни.

– Мне велено это не разглашать. Если скажу – она меня убьет.

Фанни вопросительно подняла бровь.

– Заказчик хочет сохранить анонимность?

– Да, что-то в этом роде.

– В таком случае это знаменитость, в данный момент находящаяся в городе? – попыталась она выудить побольше сведений.

– В том-то и дело, что нет. Уж это я могу вам сказать: Али пока работает по фотографиям. Она часто так поступает на подготовительном этапе.

– Ей вскоре предстоит новая поездка? – вступил в игру Даниэль. – За пределы страны?

– Ну да. В Европу. – Андреас вскинул руки. – И это мое последнее слово. Больше ничего не скажу.

– Ну ладно, но мне все-таки жаль, что она не смогла сделать перерыв на пару часов. Всем когда-то надо отдыхать.

В коридоре послышалось тихое мяуканье. Даниэль встал и открыл дверь.

– Эх ты, падшее создание, – с нежностью выбранил он кота, – разве можно шляться по улицам в столь поздний час?

– Как он попадает внутрь? – спросила Фанни. – По воздуху? Это же шестой этаж!

– Через окно моей спальни.

– Это невозможно.

– Ты даже не представляешь, что для него возможно, а что нет, – засмеялся Даниэль. – Кот хорошо усвоил, что на улицах было опасно, а еда попадалась редко. Зато здесь все квартиры снабжены террасами, расположенными так близко друг от друга, что он может пойти на разумный риск и прыгнуть.

– И что он находит на террасах? Птичек? – Андреас похлопал по краю своего кресла. Грациозный черный зверь бесшумно проскользнул по комнате и устроился на указанном месте, не сводя глаз с Даниэля.

– Чтобы мой Кот ел птичек? Да он обожает птичек! Мне кажется, он с ними беседует. – Даниэль стал расхаживать взад-вперед по ковру, кошачьи глаза следили за каждым его шагом. – Нет, Кот завел себе друзей. Через две квартиры от меня живет миссис Леви – богатая и одинокая.

– И чем она его угощает? Омарами, надо полагать?

Даниэль пожал плечами.

– Возможно. Но еще больше ему везет в угловой квартире. Оттуда он возвращается перемазанный сметаной. И я готов поклясться, что как-то раз видел у него на усах остатки черной икры.

– То-то, я смотрю, он прибавил в весе, – Андреас погладил животное по голове. – Ты здорово раздобрел, Кот.

– Хотела бы я, чтобы ты дал ему нормальное имя, Дэн, – вздохнула Фанни. – А то «Кот» будет просто ужасно выглядеть в твоих мемуарах.

– В мемуарах! – насмешливо фыркнул Даниэль. – Нет уж, Котом он был, Котом и останется. Если я сейчас начну менять ему имя, это лишь собьет его с толку. Взгляни на него – хотел бы я, чтобы Али его увидела! Она могла бы сделать для меня набросок.

– По крайней мере тогда у нас появится шанс ее увидеть, – Фанни выпустила колечко дыма. – Вот уже в третий раз, – правда, Дэн? – наши приглашения приходятся как раз на тот момент, когда Александра работает над каким-то срочным заказом. Разве она совсем перестала есть, Андреас? Или предпочитает только кухню своего мужа?

Глаза Андреаса потемнели.

– В следующий раз, Дэн, – продолжала Фанни, не обращая на него внимания, – тебе придется нажать на все кнопки и обнаружить «окно» в рабочем расписании Александры. Бывают же и у нее перерывы?

– Замолчи, Фанни, – кротко посоветовал Даниэль.

Опираясь подбородком на руку, она продолжала задумчиво следить, как Андреас поглаживает кошачью шерстку.

* * *

Александра еще не спала, уютно свернувшись под одеялом.

– Включи свет, дорогой, я не сплю.

Андреас включил свет в гардеробной и открыл дверь.

– Я тебя разбудил? Извини.

Швырнув галстук на стул, он подошел к кровати с ее стороны, наклонился и поцеловал ее в губы.

– Ничего страшного, я все равно не могла уснуть. Хорошо провел вечер?

– М-м-м… неплохо.

– Серьезный мужской разговор? Как поживает Дэн?

Андреас сбросил башмаки и спрятал их в стенной шкаф.

– Прекрасно. Передает тебе привет. – Он вышел в гардеробную и прошел через нее в ванную.

– Ты пригласил его на обед? – громко спросила Александра ему вслед, но он не ответил, а через минуту до нее донеслись звуки воды, льющейся в душе.

Когда он вышел, обернувшись полотенцем вокруг пояса, на его лице играла смущенная улыбка.

– Вот врут люди, когда советуют принять холодный душ! Мне ни капельки не помогло, я ужасно тебя хочу. Как ты? Очень устала?

– Я же тебе говорила: начинаю только на следующей неделе. – Она скорчила рожицу. – Сказать тебе по правде, Алессандро, я жутко нервничаю. Эта работа меня просто пугает. Уж лучше бы она не была так красива.

– Ты рисовала красивых женщин дюжинами.

– Но не таких, как Одри Хэпберн. – Александра села и выдвинула ящик столика возле кровати. – Взгляни на них! – Она помахала у него перед носом пачкой фотографий. – Трудно будет удержаться от слащавости.

Андреас отобрал у нее фотографии и решительным жестом спрятал их обратно в ящик.

– Все будет прекрасно, как только ты с ней встретишься. – Он с улыбкой присел на край кровати и взял ее за руку.

– Ты пригласил Дэна?

Андреас щелкнул пальцами и тихонько выругался.

– Забыл! Прости, любовь моя, я собирался, но совершенно забыл. Я ему позвоню на днях, обещаю.

– Ладно, – вздохнула она и легла, натянув одеяло до подбородка.

Андреас опять протянул руку и наклонился, чтобы ее поцеловать, но Александра отвернулась.

– Ты все еще мокрый, – прошептала она и закрыла глаза. – Спокойной ночи.

Онфлер, Франция. 1983 год

33

…Все мы процветали.

Андреас прислушался к совету Дэна и открыл второй ресторан в Вашингтоне. К лету 1964 года мы планировали открытие еще двух подразделений «Алессандро» – в Париже и в Цюрихе.

В октябре и в начале ноября я провела три чудесных недели с Одри Хэпберн и Мелом Феррером в Бель-Эйре, а после этого я полетела в Лондон для заключения своего первого договора на королевский портрет.

Компания «Харпер и Стоун» тоже процветала. Пока Фанни курсировала на реактивном самолете между Старым и Новым Светом, Дэн нанял новых служащих, а сам начал делать вылазки на Западное побережье для составления путеводителя по Калифорнии. Нью-Йорк продолжал ткать свою волшебную паутину, все крепче привязывая нас к лестнице, ведущей на вершину успеха. И мы поднимались все выше и выше, каждый своим путем. Каждого из нас толкали вперед свои, особые силы, каждого вели свои причины. «Весь фокус, – сказала однажды Фанни Дэну, – состоит в том, что скучно карабкаться все выше и выше, если нет возможности, достигнув высокогорного плато, остановиться и с удовольствием сделать несколько глубоких вздохов».

К концу ноября того года все мы вместе с остальным миром достигли очередного плато и замерли, не шевелясь и не дыша, когда президент отправился в Даллас, а Ли Харви Освальд превратил национальный гимн в реквием.

Дэн остался дома, снял с полки свой любимый сборник афоризмов, читал Еврипида, Омара Хайяма и Ф. Скотта Фицджеральда, но ничего утешительного так и не нашел. Андреас отправился в Уоткинс-Глен, взял напрокат «Лотос-Клаймэкс» и начал гонять его по автодрому, которому через две недели предстояло стать ареной шестого чемпионата США, но добился лишь того, что позвоночник и ноги у него свело судорогой. Фанни открыла контору, хотя день был выходной, и просидела там десять часов подряд, просматривая старые бумаги и высиживая новые идеи. Когда она вышла на улицу в три часа ночи, уже продавались воскресные утренние газеты, и кругом было полно народу. Жители Нью-Йорка с потемневшими от горя лицами, многие еще с непросохшими слезами, вчитывались в мелкий газетный шрифт и всматривались в фотографии.

Я написала письмо Жаклин Кеннеди, а потом прошла в свою мастерскую и заперла за собой дверь. Я не знала, который час, не помнила, какой сегодня день, лишь примерно представляла себе, чем занят мой муж, и обнаружила, что работать не могу.

Не только смерть президента привела меня в такое потерянное состояние, дорогая моя Бобби, и не только мысль о том, что Андреас может сломать себе шею на автодроме. Мне было нужно, нет, просто необходимо тихо посидеть в одиночестве и подумать над открытием, к которому я постепенно пришла в последние несколько недель. Оно захватило меня с головой, овладело всеми моими мыслями.

Я достигла своего плато. Сперва оно показалось мне прекрасным, потом я вдруг обнаружила, что оно пустое, голое и бесплодное. И я приняла решение.

Я хотела ребенка.

ЧАСТЬ IV

34

– Усыновить? Да ты с ума сошла!

– А почему нет? – Она старалась говорить как можно рассудительнее. – Люди вроде нас делают это каждый день.

– Вроде нас? Что, черт побери, это значит?

– Такие, как ты и я. Люди, которые хотят завести детей, но не могут.

– Хотели, – ледяным голосом напомнил Андреас. – Я больше не хочу, Али. Мне пришлось отказаться от этого, пришлось к этому привыкнуть, как и к тому, что я больше не гонщик…

– Но это не одно и то же! Как ты можешь сравнивать? – Александра почувствовала, что начинает горячиться, и заставила себя понизить голос. – Почему ты не хочешь хотя бы обсудить такую возможность? Давай не будем решать сгоряча, пусть пройдет время, подумай об этом.

– Говорю тебе, для меня вопрос закрыт.

– А для меня нет! – Она схватила его руку и крепко сжала, ее голос зазвучал умоляюще: – Прошу тебя, не наказывай меня, Андреас. Знаю, я сама виновата, что мы не завели детей раньше, до аварии, я много раз проклинала себя за это, но сейчас…

– Сейчас уже слишком поздно. – Он осторожно высвободил свою руку. – Я тебя не наказываю, но я понял, что есть в жизни вещи, которых нам никогда не добиться, как бы сильно мы этого ни хотели.

Александра схватила его за руку и прижала ее ладонью к своему плоскому животу.

– Этого у нас быть не может, ты прав, и мне пришлось с этим смириться, но в мире есть сотни маленьких детей, которым нужны родители. А мы так много можем предложить…

Она осеклась, пораженная тем, как резко Андреас вырвал у нее руку.

– Ты закончила? – ядовито спросил он. – Прекрасно. Тогда, может, выслушаешь, что я хочу сказать? Мысль об усыновлении кажется мне отвратительной. Уролог и твой друг Салко предлагали мне этот вариант, и не однажды, но я сказал им, что об этом не может быть и речи… Удивляюсь, почему Салко тебе это не передал.

– С какой стати он стал бы это делать?

– Долгое время вы с ним были так близки, – пожал плечами Андреас, – я полагал, что он тебе донес. – Его рот презрительно искривился. – А может, вы были слишком увлечены друг другом, и это вылетело у него из головы?

– Андреас! – воскликнула Александра. – Это недостойно тебя! Мы затронули слишком болезненную тему, так что перестань попрекать меня еще и выдуманными грехами.

– Я извиняюсь, – холодно сказал Андреас. – Прости меня.

– Конечно, я тебя прощаю, дорогой.

Она была смущена и обижена, но в то же время ей хотелось его обнять.

– Вот и хорошо. – Он направился к двери, но на полпути обернулся. – Но только уясни себе одну вещь, Александра. Больше никаких разговоров об усыновлении, никогда.

Он вышел из комнаты, а у Александры осталось такое чувство, будто ее ударили по лицу.

– И ты больше об этом не упоминала? – с сочувствием спросил Теодор Салко. – Ни разу ни слова?

Александра в отчаянии вскинула руки.

– Как я могла, Тео, после всего, что он мне сказал? В конце концов, он вправе отказаться. Ведь при усыновлении и отец и мать должны одинаково этого хотеть, разве не так?

– Конечно, Али. Но вопрос следует всесторонне обсудить, прежде чем принимать окончательное решение в ту или иную сторону. – Он откинулся на спинку кресла. – Хочешь, я поговорю с Андреасом?

– Боже упаси! Ты что, хочешь поджечь запал, чтобы мы взлетели на воздух? Представляешь, он и так уже к тебе ревнует!

– Ты шутишь, – усмехнулся Салко.

– Если бы! Мы с тобой провели много часов вместе, пока он болел, и Андреас напридумывал невесть чего. На самом деле он в это не верит, но ему нравится бросать мне такие обвинения, когда разговор заходит в тупик.

– Я понятия не имел, – присвистнул Салко. – Значит, ты осталась совсем одна, и тебе не на кого опереться… Мне очень жаль, Али. Ты, видимо, права, надо дать ему время успокоиться, а уж потом попытаться еще раз.

– А если у меня ничего не выйдет?

Он не стал лгать.

– В таком случае тебе просто придется отказаться от мечты о материнстве и научиться с этим жить. Ты сильная женщина. И работа у тебя творческая, это должно помочь. Старайся работать больше. – Салко ласково улыбнулся. – Кто знает, может, он еще передумает?

В течение пяти месяцев Александра работала как одержимая, выплескивая на холст все, что скопилось на сердце, но желание иметь ребенка глубоко засело у нее внутри, неумолимое и пугающе сильное, пронизывающее тело и душу подобно неизлечимому вирусу. Всего раз за это время она попыталась вновь заговорить об усыновлении, однако добилась лишь того, что Андреас на неделю перестал с ней разговаривать.

Но однажды утром в начале июня, составляя на кухне список покупок и слушая радио, она случайно услыхала слова, изменившие всю ее жизнь.

– Иногда, – сказал мужской голос, – чтобы сделать ребенка, требуются трое.

Александра прислушалась. Это была программа для бездетных пар. В ней, в частности, рассказали об ИДО – искусственном донорском оплодотворении.

Александра выключила радио и позвонила на работу Теодору Салко.

– Тео, мне нужна твоя помощь. Ты не мог бы приехать?

– Неприятности? – встревожился Салко.

– Нет, ничего подобного. Но мне нужен твой мудрый совет.

– У меня сегодня утром еще два пациента, Али, но я могу приехать в обеденный перерыв, если ты сделаешь мне бутерброд.

– Сейчас пойду в магазин, – засмеялась она, – куплю все, что нужно, и устрою тебе чемпионский завтрак. Увидимся позже. Спасибо тебе.

– По правде говоря, – сказал Салко два часа спустя, наполовину прикончив свой чемпионский завтрак, – мне кажется, ты сошла с ума.

– Почему? – спросила Александра.

– Сама знаешь почему, Али. С твоим-то мужем? Если ему противна мысль об усыновлении, хотя оно считается естественным и общепринятым актом милосердия… – Он взял салфетку и вытер рот, глядя на нее сквозь очки. – Я хочу сказать, Али, что усыновление – это не одолжение, которое кто-то делает кому-то. Усыновление становится счастьем для всех заинтересованных сторон. Вот почему я думал, что у тебя все-таки есть отдаленный шанс убедить Андреаса пойти на этот шаг. У тебя появился бы ребенок, у него – возможность поиграть в итальянского папочку, а какой-то обездоленный малыш обрел бы прекрасный дом. Раз уж Андреасу такой вариант не по нутру, – и не думай, я его не осуждаю, многим мужчинам эта мысль невыносима, – было бы безумием даже заикаться об ИДО. – Он покачал головой. – Мне очень жаль, Али, но дело обстоит именно так.

– Тео, а что ты сам думаешь об ИДО?

– Как врач или как мужчина? – нахмурился Салко.

– И то, и другое.

– Помни, я ортопед, Али, а не гинеколог. – Он задумчиво вытянул губы трубочкой. – Ладно. С профессиональной точки зрения, я с большой охотой объявил бы ИДО правонарушением, заслуживающим тюремного срока, если только речь не идет о сперме мужа, вводимой искусственным путем, когда у жены…

– Я все об этом знаю. Дальше.

– Это минное поле, Али. И в моральном и в юридическом плане. – Тео зябко передернул плечами. – Генная инженерия – страшное дело… От одной этой мысли кровь в жилах стынет, не то что сперма!

– Но ведь есть и хорошая сторона?

– Конечно, есть. Блестящее достижение, позволяющее верной жене бесплодного мужа родить ребенка естественным путем.

– Вот видишь! – возбужденно воскликнула Александра. – Если бы мы убедили Андреаса хотя бы подумать об этом…

– Погоди, не торопись! Насчет «мы» можешь сразу забыть, Али. Действуй сама. Минуту назад ты спросила, что я об этом думаю как мужчина. Что ж, я тебе отвечу. Я думаю, это одно из самых эгоистичных изобретений последнего времени. Полагаю, его можно применять с успехом, но только в тех семьях, где муж – человек с непробиваемым самомнением, либо в тех, где он твердо вознамерился стать святым.

– Ты кое-что забываешь! – сказала она, не в силах скрыть разочарование. – Ты не женат, Тео. Я думаю, ты понятия не имеешь о супружеской любви. Мы с Андреасом через многое прошли вместе. Когда он погрузился в эту ужасную черную депрессию, я все время была рядом…

– Хочешь медаль? Звезду на погоны? Думаешь, он перед тобой в долгу?

– Конечно, нет! – сердито воскликнула Александра. – Но я говорю о любви. О том, что объединяет людей, о том, что они дают друг другу, о том, чем делятся… Я прекрасно понимаю, что поначалу Андреас будет против.

– Извини, Али, но ты слишком оптимистична. Сказать, что он будет против, значит ничего не сказать.

– Но если я буду с ним спорить, если заставлю его прислушаться, уговорю сходить со мной к консультанту… Я же не буду требовать с него обещаний, Тео…

– Да уж надеюсь, что не будешь! – сказал Салко, но тут же растерянно замолчал, когда она закрыла лицо руками и разрыдалась. – Господи, Али, прости меня! Я сказал, не подумав… Прости меня, милая, прошу тебя.

Александра продолжала плакать. Он подошел к ней, обнял, тихо приговаривая:

– Вот так, все хорошо, тебе надо выплакаться. Это самое разумное, что ты сделала с тех пор, как я здесь.

Она прижалась лицом к его груди, и Тео почувствовал, как ткань костюма увлажняется ее слезами. Безудержная дрожь сотрясала все ее тело.

– Если ты считаешь, что тебе удастся уговорить Андреаса, если твое желание иметь ребенка так велико, что ты решишь попытаться, чего бы это ни стоило, тогда, конечно, надо действовать.

Салко вытащил из кармана носовой платок и бережно вытер ее заплаканное лицо.

– Честное слово, я даже не представлял, что в тебе так силен материнский инстинкт, Али.

– Я сама этого не знала до недавних пор. Я была молода, и мне казалось, что нам надо подождать, – слезы вновь навернулись ей на глаза и повисли на ресницах. – Я думала, нам необходимо несколько лет провести вдвоем… что ребенок будет еще более желанным, если мы заведем его не сразу, а немного погодя… Я не знала…

Она выхватила платок из пальцев Тео и прижала его ко рту, пытаясь сдержать рыдания.

– Конечно, ты не знала. Кто же мог предвидеть, что такое случится? А теперь перестань плакать, – сказал он ласково. – Возможно, мне удастся немного помочь.

– Как?

– На многое не рассчитывай, – предупредил Салко. – Как я уже сказал, тебе придется действовать самой. Во всяком случае, налаживать диалог с Андреасом я не берусь, но я мог бы кое-что разузнать для тебя: имена специалистов, консультанта, который мог бы вам помочь.

– Ты сделаешь это для меня? – Конечно, сделаю.

Александра благодарно обняла его.

– Что бы я без тебя делала, Тео? Ты мой самый лучший друг… после Андреаса.

Салко покраснел и с грустью посмотрел на нее.

– Будем надеяться, что это так.

Ее первая попытка «наладить диалог с Андреасом» закончилась полным провалом. Стоило ей упомянуть об искусственном оплодотворении, как он притворился, что ничего не слышит. Она стала настаивать, и тогда Андреас набросился на нее в неистовом гневе, у него даже глаза побелели. А главное, он сказал ей то же самое, с чего начал Теодор Салко:

– Ты сошла с ума!

После этого он покинул квартиру и вернулся лишь на следующий вечер, сделав вид, что разговора не было.

Александра поняла, что не может бросить дело на полпути. Она позвонила первому из списка специалистов, переданного ей, как и было обещано, Теодором Салко. Доктор сказал, что супруги могут обратиться за консультацией только вдвоем. Следующие два сказали то же самое. Четвертому доктору Александра солгала с первых же слов, заявив, что придет с мужем.

Доктор смог назначить время для встречи только через три недели, раньше все было занято. Все это время ей пришлось хранить секрет. Она мучилась, нервничала, злилась и чувствовала себя виноватой. Даже признаться Салко не посмела, помня, что он согласился помочь ей только при условии, что она сумеет уговорить Андреаса сходить на консультацию.

Никогда еще ей не было так одиноко.

– И вы говорите, что ваш муж в принципе согласен с ИДО? – уточнил доктор Манетти.

Он был серьезным человеком лет сорока пяти, с темными, курчавыми, слегка растрепанными волосами и вечно прищуренными, близко посаженными глазами. Увидев, что она пришла одна, он рассердился, его пришлось уговаривать хотя бы выслушать ее.

– Безусловно, – с чистым сердцем солгала Александра. – Просто он пережил столько разочарований, что мы решили – лучше мне сперва прийти к вам одной и узнать, подхожу ли я физически для искусственного оплодотворения.

– Понятно. – Доктор Манетти бросил взгляд на ее медицинскую карточку. – Что ж, судя по всему, вы совершенно здоровы. Вам тридцать лет, поздновато для первого ребенка, но ничего страшного: анализы показывают, что вы способны к деторождению, и с ИДО проблем у вас будет не больше, чем с обычной беременностью.

– И если это сработает, успеха следует ожидать в течение первых шести месяцев?

Доктор Манетти кивнул.

– Совершенно верно. Но ничего больше я вам сказать не могу, пока ваш супруг не появится здесь вместе с вами. – Он нахмурился. – Если вы ищете гарантий, боюсь, вам не повезло.

Александра посмотрела ему прямо в глаза.

– Разумеется, я не ищу гарантий, доктор Манетти. Я просто хочу ребенка.

Доктор Манетти закрыл медицинскую карту.

– Что ж, полагаю, я рассказал вам все, что мог, о методах и подготовке. Теперь вы должны прийти вместе с супругом.

Никогда раньше Александра не видела Андреаса таким разгневанным. Он смотрел на нее, словно не узнавая, настолько чуждым казалось ему ее предложение.

– Нет, ты действительно сошла с ума.

Александра изо всех сил старалась не повышать голос. «Ты же заранее знала, что так и будет», – напомнила она себе. Андреас был слишком горд и до болезненности стыдился своего бесплодия, – надо было запастись терпением.

– Вовсе нет. Я просто хочу поговорить об этом… обсудить такую возможность.

– Тут не о чем говорить.

– Нет, есть о чем! – воскликнула она и тут же смягчилась, прекрасно понимая, что ей нельзя выходить из себя и тем более ударяться в слезы. – Нам очень о многом нужно поговорить, Андреас… Наш брак под вопросом.

Он взглянул на нее с отвращением.

– Не дави на меня, Александра. Я знаю, как женщины умеют шантажировать своими эмоциями, у меня по этой части большой опыт. Моя мать была в этом деле магистром, но от меня так ничего и не добилась.

– Я не пытаюсь тебя шантажировать! – возмутилась она. – Я не прошу тебя соглашаться на ИДО, но позволь мне хотя бы изложить факты!

Андреас встал и подошел к двери гостиной.

– У меня нет ни малейшего желания выслушивать то, что мне кажется противоестественным… и аморальным!

Александра вскочила и загородила собой дверь.

– Нет, Андреас! На этот раз тебе придется меня выслушать! Нравится тебе это или нет, для меня сейчас нет на свете ничего важнее! – Она задыхалась от волнения. – Я уже устала каяться в том, что не была готова завести ребенка до несчастного случая… потому что произошло именно это: несчастный случай!

– Прочь с дороги! – прогремел он.

– Не уйду, пока не выслушаешь! – Она дрожала всем телом. – Я не знала, что буду так это переживать, Андреас… я думала, что смогу смириться… справиться с тем, что у меня не будет ребенка. Я думала, что нашей любви будет довольно… нашей любви и моей работы. Но теперь мне этого мало. – Она стиснула руку в кулак и стукнула себя по животу. – Каждый день, каждый час я ощущаю здесь пустоту! Я чувствую себя пустой, бесплодной и бесполезной… Раньше я только в книжках об этом читала, но никогда по-настоящему не понимала.

На миг ей показалось, что она наконец сумела до него достучаться. Какая-то искра сочувствия промелькнула в этих горящих гневом черных глазах.

– Тебе нужна помощь, Александра. Тебе нужен психиатр.

Она схватила его за руку.

– Нет! Мне нужно только одно: чтобы ты пошел со мной к консультанту. Может, если он объяснит, ты поймешь. Конечно, тебе отвратительна мысль о том, что во мне будет сперма другого мужчины. Это совершенно естественно. Тебе это должно казаться чем-то чудовищным… чем-то вроде измены. Но в том-то все и дело – никакой измены не будет! – Александра начала захлебываться и путаться в словах, но остановиться не могла. – Никто никогда не узнает, что это не твой ребенок, все совершенно анонимно, особенно когда используют банк спермы…

Краем глаза она заметила взмах его руки, но уклоняться было уже поздно: удар обрушился ей на щеку со всей неистовой силой его гнева. Александра прислонилась к двери и ошеломленно уставилась на мужа. Щека у нее горела. Она почувствовала, как в груди поднимается неудержимое рыдание, но ее глаза остались сухими.

Андреас был в ужасе. За всю свою жизнь он ни разу не поднял руки на женщину, а теперь… Ему хотелось обнять ее, умолять о прощении, но ее жестокие, бесчувственные слова все еще звучали у него в ушах.

Не спуская друг с друга глаз, они оба замерли, как дикие животные, готовые к смертельной схватке.

Первой пришла в себя Александра.

– Извини, – проговорила она глухим голосом. – Не так я себе все это представляла.

Он поднял руку и нежно коснулся ее горящей щеки. Она отшатнулась.

– Это я должен извиниться, – сказал Андреас, проглотив болезненный ком в горле. – Ни за что на свете я не хотел причинить тебе боль. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг как будто обезумел…

– Больше ничего не говори, – остановила его Александра. – Только не сейчас, это бесполезно. Может, мне вообще не стоило заводить этот разговор, но мне казалось, что брак для того и существует, чтобы муж и жена могли честно высказать друг другу все, что у них на душе…

– Али, – умоляюще проговорил Андреас.

Никогда он не видел свою жену такой печальной, и это глубоко ранило его.

Александра покачала головой.

– Нет, Андреас, только не сейчас. – Она заставила себя улыбнуться. – Ладно, все в порядке. Я прощаю тебе эту пощечину. Небольшой взрыв, выпускание пара. – Слезы вдруг навернулись ей на глаза. – Но я так сильно тебя люблю, и есть способ завести ребенка… Ведь мы оба так его хотели! – Она закусила губу. – Но я вижу, что для тебя это невозможно, и постараюсь сделать все, что смогу, чтобы забыть об этом.

– Али, Herzchen, иди сюда и сядь. – Андреас попытался обнять ее за плечи, но она отстранилась.

– Нет, не сейчас. Может, позже. – Ее голос звучал тихо и обреченно; вся смелость, вся решимость, которую она собрала для разговора с Андреасом, покинула ее. – Мне нужно побыть одной. – Она ласково коснулась пальцами его лица. – Давай постараемся оба забыть об этом, хорошо?

– Думаешь, ты сможешь?

Александра помедлила, положив руку на дверную ручку.

– Я не знаю.

35

– Как насчет небольшого отпуска на Лазурном берегу? – спросил Андреас у жены в середине августа.

– Там слишком людно, – ответила Александра, накладывая увлажняющий крем и критически разглядывая свое отражение в зеркале. – Толпы народу, а жара почти такая же, как здесь. Манхэттен невыносим, но у нас в квартире хоть кондиционер работает.

– Я не предлагаю ехать сейчас. Может, в сентябре?

– Вот это другой разговор! – улыбнулась она. – У тебя есть на уме какое-нибудь особое место? Особая причина?

– А что, непременно нужны особые причины?

– Нет, конечно. У нас уже давным-давно не было настоящего отпуска.

– Что ж, и впрямь давно пора. Между прочим, была у меня мысль открыть новый ресторан в Каннах или в Ницце.

– Я так и думала, – кивнула Александра. – Ты считаешь, что это удачная мысль?

– Может быть, и нет, но это стоящий предлог, чтобы увезти тебя отсюда. Мы много путешествовали в доброе старое время, до того как… – он отвернулся.

– Это прекрасная мысль! – весело откликнулась она.

Андреас пристально посмотрел на нее, подмечая тонкие морщинки, появившиеся у нее на лбу, и темные круги под глазами.

– Отлично. Пойду закажу для нас места. У тебя усталый вид, Али.

Она вздохнула и вновь повернулась к зеркалу. Говорить о чувствах было бесполезно. В последнее время между ними оставалось слишком много недосказанного. После того страшного июньского вечера Александра сказала себе, что надо жить дальше, радуясь тому, что есть. А было у нее не так уж мало: приходилось признать, что она живет лучше многих. Только вот это затянувшееся молчание постоянно напоминало о неискренности, появившейся в ее отношениях с мужем. Это делалось с добрыми намерениями, ради сохранения мира в семье, но напряжение уже стало сказываться на них обоих.

Импозантный отель «Негреско» на Английской набережной Ниццы встретил чету Алессандро прохладой просторного вестибюля с высокими потолками. Они заняли номер «люкс» ранним вечером, заказали ужин в номер и предпочли лечь спать пораньше.

Следующее утро выдалось сухим и ясным: чистое голубое небо и ласковое солнце, мечта отдыхающих, наслаждающихся бархатным сезоном. Андреас вышел на раннюю прогулку, оставив Александру наслаждаться завтраком в постели. Пока он любовался сверкающими свежей краской яхтами в гавани, стараясь выбросить из головы мысли о работе, она лежала, откинувшись на белоснежные подушки, и перебирала в уме художественные замыслы, вдруг нахлынувшие на нее свободным потоком впервые за много месяцев.

– Это новое начало, – пообещала она себе.

Хватит с нее бесплодных сожалений о том, чему все равно не бывать. Поднос с завтраком унесли, Александра наполнила ванну душистой пеной, вымыла волосы и опять забралась в постель, дожидаясь возвращения мужа.

Два дня прошли безмятежно. На третий вечер, когда они выходили рука об руку из Каминного зала ресторана, мужчина в бледно-голубом костюме окликнул Александру по имени. Это был доктор Манетти.

Покраснев от смущения, Александра представила мужчин друг другу. Манетти энергично пожал руку Андреасу.

– Рад с вами познакомиться.

Александра покрепче подхватила Андреаса под руку, надеясь увести его поскорее.

– Рада была снова вас повидать, доктор Манетти.

– Я тоже. Как вы поживаете?

– Прекрасно, благодарю вас, – через силу улыбнулась она.

Выйдя в холл, Александра послала ему красноречивый взгляд, но Андреас, сам того не подозревая, затянул петлю у нее на шее: пригласил Манетти выпить с ними послеобеденный ликер.

– Откуда вы друг друга знаете? – спросил он, когда они заняли места в гостиной.

Манетти наконец заметил ее смущение.

– Мы познакомились через общего друга, доктора Теодора Салко, – ответил он.

Андреас сделал знак официанту.

– Я подумал, может, моя жена консультировалась с вами. Вы терапевт?

– Я акушер-гинеколог.

– Вряд ли доктор Манетти хочет говорить о своей работе, – торопливо вставила Александра. – Ведь вы здесь в отпуске?

– По правде говоря, я приехал на симпозиум, но нарочно прибыл на пару дней раньше срока, чтобы немного отдохнуть.

Андреас заказал бутылку «Реми Мартен».

– У вас есть дети, доктор?

– Двое. Девочка и мальчик.

– Вы носите с собой их фотографии?

Александра насторожилась. Никогда в жизни, насколько ей было известно, ее муж не интересовался фотографиями чужих детей. На нее накатило скверное предчувствие.

Манетти вынул бумажник из внутреннего кармана пиджака.

– Я типичный любящий папаша, – пояснил он с довольной улыбкой. – Готов уморить любого, кто поинтересуется моими чадами.

И он показал им пару фотографий улыбающихся темноволосых детишек – мальчика и девочки.

– Они так похожи на вас, – заметил Андреас. – Вы счастливый человек.

– Они прелестны, – добавила Александра.

Андреас проглотил коньяк и вновь наполнил свою рюмку.

– А какова тема симпозиума? – Последнее слово он произнес с издевкой.

Манетти помедлил лишь секунду.

– Бесплодие, – сказал он, бросив сочувственный взгляд на Александру.

– Странный предмет для акушера. Я думал, вы имеете дело с готовым результатом, а не с его отсутствием.

– Я же сказал: я акушер-гинеколог, – спокойно напомнил Манетти. – Многие мужчины не понимают разницы.

– Я не совсем профан в этой области, – возразил Андреас, – я наводил справки. Как, впрочем, и моя жена. Но об этом, полагаю, вам уже известно.

Манетти встал.

– Я чувствую себя несколько утомленным. Прошу меня извинить, но, если вы не возражаете, я поднимусь к себе в номер.

– Ну конечно, – сказал Андреас, не поднимаясь.

– Спокойной ночи, миссис Алессандро. Надеюсь, вы получите удовольствие от пребывания здесь.

Александра молча кивнула.

Андреас выждал, пока Манетти не скрылся из виду.

– Какое удивительное совпадение! Это ведь тот самый доктор, к которому ты обращалась в Нью-Йорке, не так ли? Тот самый, что вбил тебе в голову всякую чушь насчет… – Он умолк, его душил гнев.

– Насчет искусственного оплодотворения? – закончила за него Александра. – Да, это был Манетти. Но я ничего не подстраивала, я понятия не имела, что встречу его здесь, если ты на это намекаешь. Вспомни, это была твоя идея – поехать в Ниццу.

– Что-то мне подсказывает, что ты виделась с ним не один раз.

– Ничего подобного.

Андреас выпил еще коньяку, его глаза потемнели.

– Ну, как скажешь. В конце концов это ведь я виноват в том, что наш брак неполноценен.

– Андреас, прошу тебя.

– Но ведь так оно и есть, разве нет? – воскликнул он так громко, что на них стали оборачиваться. – А я-то думал, что это будет наш второй медовый месяц…

– Андреас, – Александра умоляюще взяла его за руку, но он отдернул ее. – Ты не должен так думать. Я прекрасно понимаю, как ты к этому относишься. Я решила отказаться от этой идеи задолго до того, как мы сюда приехали.

– Сколько раз ты к нему ходила?

– Да какая разница? Раз уж мне известна твоя точка зрения…

– Моя точка зрения! – подхватил он. – Ты так это называешь? Я чувствую себя ничтожеством, я в ужасе от того, что вы с ним задумали…

– Ради бога, Андреас, – прошептала она, – заплати по счету, и давай продолжим этот разговор наверху.

Андреас откинулся в кресле и взглянул на нее с такой ненавистью, что ей стало страшно. Потом он вдруг щелкнул пальцами, подзывая официанта, и нацарапал на счете номер их гостиничных апартаментов.

– Пошли, – скомандовал он, грубо схватил ее за руку и потащил к лифту.

В номере он повернул ключ в замке и включил все лампы.

– А теперь, Александра, давай посмотрим, насколько ты преданная жена!

Он швырнул свой пиджак на ковер и расстегнул ремень.

– Ты пьян, – прошептала она в ужасе.

– Ах, теперь я пьян? Скажи еще, что я пить не умею! Мало того, что я не способен к воспроизводству… кажется, это так называется? – спросил он с сарказмом.

– Не говори так! – умоляюще попросила она. – Ты знаешь, что я так не думаю… Это я чувствовала себя виноватой все последние…

– А ты докажи! – Он расстегнул «молнию» ширинки.

Александра отвернулась и направилась в другую комнату, но Андреас схватил ее за плечо и развернул лицом к себе.

– Не смей отворачиваться от своего мужа, Александра! Раз ты такая замечательная жена, почему бы тебе не ублажить своего мужа, а? Это самое малое, что ты можешь сделать!

– Андреас, что с тобой?

Не отпуская ее, он быстро разделся. Александра в ужасе смотрела на своего мужа. Обладатель неистового темперамента, он в то же время всегда был нежным и внимательным любовником, но сейчас перед ней стоял разъяренный бык. Его чудовищная эрекция могла напугать кого угодно.

– Смотри на меня, – прорычал он. – Спермы я тебе дать не могу, поэтому ты хочешь купить ее на стороне, но я все еще способен затрахать тебя до смерти!

– Перестань! – закричала она и вывернулась из его рук, но Андреас тут же обхватил ее за талию.

– Я сказал, посмотри на меня! Размер тебе подходит? А может, пойдешь поищешь Манетти? Он сделает тебе детей!

Александру охватила паника, она поняла, что он совершенно потерял контроль над собой.

– Андреас, отпусти меня, пока не поздно! Ты потом пожалеешь!

– Это что, угроза?

– Не говори ерунды! Мне больно! – воскликнула Александра, когда он еще сильнее стиснул ее талию.

– А мне, думаешь, не больно? Долго ты сговаривалась с Салко, а теперь с этим ублюдком Манетти?

Андреас толкнул ее на пол. Она стала сопротивляться, заколотила его кулаками по груди, даже попыталась лягаться, но он всем своим весом прижал ее к полу.

– Какой темперамент! Просто дикая кошка! – грубо засмеялся Андреас.

Он рванул ее юбку. Послышался треск ткани, Александре стало больно, когда порвались трусики, но это была мимолетная боль. Андреас схватил ее за плечи и толкнул вниз с такой силой, что она стукнулась затылком об пол. Он коленом грубо раздвинул ей ноги.

Она вдруг обессилела и перестала сопротивляться, просто лежала и смотрела ему в лицо, не веря своим глазам.

– Не делай этого, Андреас, я тебя умоляю. – Ее голос звучал безжизненно. – Если ты меня изнасилуешь, как я смогу тебя простить?

– А почему бы и нет? – Дыхание клокотало у него в горле. – Чего бояться, ты же не залетишь!

Он овладел ею сокрушительным ударом, закрыв глаза и погружаясь в черноту, выплескивая в нее всю накопившуюся ярость и боль. Александра лежала неподвижно, не пытаясь двигаться, не в силах плакать. Ее губы распухли и болели от его грубых поцелуев, остановившиеся глаза слепо смотрели в потолок.

Александра покинула отель на следующее утро и взяла такси до аэропорта. Ей пришлось долго сидеть в узком и длинном, как кишка, зале вылета, дожидаясь самолета на Париж, где можно было пересесть на рейс до Нью-Йорка. Чувство отрешенности, охватившее ее подобно защитному кокону, когда Андреас взял ее силой, до сих пор не исчезло; она куталась в него и молила бога, чтобы оно не покидало ее до самого дома: ведь когда спасительный наркоз кончится, придется принимать решение, а она не могла… пока еще не могла даже подумать об этом.

Андреас долго сидел в номере, не двигаясь, силы оставили его. Одна и та же мысль бесконечно прокручивалась у него в голове подобно заезженной пластинке: «Что я наделал? Что я наделал?» Ответа не было.

Около семи вечера прозвонил телефон, и он вскочил на ноги в надежде, что это Александра, но звонил всего лишь управляющий отеля, желающий знать, не хочет ли он, чтобы в номере убрали.

– Почему бы и нет? – сказал Андреас.

Когда в дверь номера постучала горничная, он спустился в вестибюль.

– Забронируйте мне билет на ближайший рейс до Нью-Йорка, – сказал он администратору.

Тот покачал головой.

– Это не так-то просто. Все билеты практически уже раскуплены.

Андреас дал ему огромные чаевые.

– На ближайший рейс, – повторил он и направился к вращающимся дверям: ему нужен был свежий воздух.

Дорогу ему преградил Манетти.

– Можно вас на два слова, мистер Алессандро?

– Я занят, – бросил на ходу Андреас, но Манетти удержал его за руку.

– Извините, но это очень важно.

Андреас остановился.

– Уберите руки.

– Не могли бы мы где-нибудь присесть? – настойчиво спросил Манетти. – Я отниму у вас всего несколько минут.

Андреас отдернул обшлаг пиджака и взглянул на часы.

– У вас десять минут.

Манетти провел его в бар и сел за угловой столик.

– Виски вас устроит?

– Устроит, – пожал плечами Андреас.

Официант принес стаканы, и Андреас торопливо и жадно отхлебнул из своего. Манетти не сводил с него глаз.

– Ну? – раздраженно спросил Андреас. – Время пошло.

Еще секунду доктор колебался, потом взял быка за рога.

– Я слышал, как вы заказывали обратный билет.

– Верно. Моя жена улетела этим утром, – кратко сообщил Андреас. – Но вам это, наверное, уже известно?

– Я видел, как она уезжала, – кивнул Манетти. – Вчера вечером вы поссорились… – Он помедлил. – Из-за меня?

– Не обольщайтесь.

– И в мыслях не держал! Конечно, не из-за меня. Из-за ИДО. – Он вскинул руку. – Нет-нет, прошу вас, позвольте мне продолжить.

Андреас стиснул стакан побелевшими пальцами.

– Ваша жена обратилась ко мне несколько месяцев назад. Она приходила один раз. Я ответил на ее вопросы и напомнил, что продолжить разговор смогу только в вашем присутствии с полного вашего согласия. Насколько я понял, вам эта идея не понравилась.

Андреас издал короткий смешок.

– Вам она показалась мерзостью. Я прав?

– На все сто.

Наступила еще одна долгая пауза.

– Я чувствовал то же самое.

Андреас удивленно уставился на него.

– Когда Морин – это моя жена – впервые завела об этом разговор, меня чуть не стошнило.

– Но ваши дети… на фотографии?

– Сын и дочь, – кивнул Манетти. – Появились на свет путем искусственного оплодотворения.

– Я вам не верю.

Манетти не обиделся.

– Зачем мне лгать? Мы хотели детей. Я бесплоден. Как и ваша жена, Морин мечтала о ребенке. Это правда, мистер Алессандро.

– Но они похожи на вас!

– Должна же быть у доктора хоть какая-то привилегия, – усмехнулся Манетти. – Но при желании это можно устроить для любого отца…

– Отца?!

– О да, я отец этих двух детей, можете не сомневаться. Многие родители, решившие завести детей методом ИДО, надеются, что ребенок будет похож на отца. И большинство, разумеется, хочет, чтобы вся процедура была совершенно секретной и анонимной.

Андреас скрипнул зубами.

– Это аморально.

– Многие с вами согласятся, – спокойно кивнул Манетти. – Лично я нахожу эту процедуру абсолютно нормальной и гуманной.

Он бросил взгляд на настенные часы.

– Мое время вышло. Пожалуй, я могу уделить вам еще несколько минут, – буркнул он.

– Прекрасно. Еще виски?

Андреас сделал знак бармену.

– Я угощаю.

Только теперь Манетти немного расслабился.

– Странно, – сказал он.

– Что?

– Я думал, вы захотите врезать мне по физиономии.

На мгновение Андреас закрыл глаза.

– Вы ведь, как правило, не склонны к насилию? – мягко спросил Манетти. Он явно обо всем догадался и не ждал ответа на свой вопрос. – Не возражаете, если я дам вам один совет, мистер Алессандро?

– Валяйте.

– Не торопитесь возвращаться домой. Останьтесь здесь на несколько дней. Дайте себе шанс привести мысли в порядок.

– Прежде всего я должен уладить отношения с женой, – возразил Андреас, ощущая в душе странную благодарность к этому человеку.

– Она вас любит?

– Да.

– Скорее всего она вас простит.

Андреас невольно содрогнулся.

– Все так плохо?

– Хуже некуда.

Им принесли выпивку. Манетти вновь подался вперед.

– Подождите с отъездом. Вам обоим нужно время. Пусть гнев уляжется. Послушайте… – Он помедлил. – Не думайте, что я прямо сейчас пытаюсь навязать вам некое решение. Я ничего о вас не знаю, мистер Алессандро, если не считать того, что вы были гонщиком, и очень мало знаю о вашей жене. Она красивая женщина, талантливая художница, и она хочет ребенка. Вот все, что мне известно. Но в конечном счете вы оба должны этого захотеть. ИДО – это сильное лекарство, предназначенное только для тех, кто в него верит. Для всех остальных это смертельная отрава.

Андреас глотнул виски.

– Вы мне разрешите еще разок взглянуть на эти снимки?

– С удовольствием, – улыбнулся Манетти.

Он вынул из кармана бумажник и вытащил фотографии. Андреас взял их и принялся внимательно изучать. Манетти молчал. Андреас вернул их.

– Чудные ребята.

– Согласен, – Манетти спрятал бумажник в карман.

Несколько минут они просидели в молчании, потом Андреас медленно проговорил:

– А вас не интересовало, кто он такой? Вы не ревновали?

– К человеку, который помог появиться на свет этим детям? – Манетти покачал головой. – Никогда.

– Я не такой хороший человек, как вы, доктор.

– Позвольте кое-что спросить. Вы, когда попали в аварию, потеряли много крови?

– Порядочно.

– Стало быть, вам делали переливание? Да небось еще и не одно? А вам не приходило в голову поинтересоваться, что собой представляет донор? Ну, конечно, нет. Человек, оплодотворивший своей спермой яичники моей жены, был студентом третьего курса медицинского факультета с темными курчавыми волосами и карими глазами, примерно моего сложения. Вот все, что я о нем знаю, больше ничего.

– Это не одно и то же, – упрямо возразил Андреас.

– Ну, разумеется. Дети должны рождаться у людей, любящих друг друга. Они спят в одной постели и мечут дротики до тех пор, пока не поразят цель… в идеальном мире. Но мы живем не в идеальном мире, вот в чем штука.

Андреас невольно улыбнулся.

– Вы со всеми своими пациентами так разговариваете, доктор?

– Я не ваш доктор, мистер Алессандро, – напомнил Манетти. – Но я хочу, чтобы вы поняли: у вас с женой еще все может быть впереди. Просто цель поразит чья-то невидимая рука. – Он поднял свой стакан. – Нет, я не ревную к тому студенту. Он имеет к нашей семье такое же отношение, как к вам – тот донор, чья кровь теперь течет в ваших жилах.

– Ну и аналогия!

– Вы правы, она никуда не годится. Она слишком легковесна. Но если мужчина и женщина, любящие друг друга, имеющие крепкую семью, единые в своем желании завести детей, не воспользуются шансом родить своего собственного ребенка, даже не попытавшись испробовать ИДО, я считал бы это трагедией.

Андреас тихонько присвистнул.

– Весьма впечатляющая речь.

– Насколько впечатляющая?

– Ну… не настолько, чтобы обратить меня в вашу веру.

– Я на это и не рассчитывал. – Манетти изучающе взглянул на собеседника. – Вы не хотите обсудить все это с вашей женой?

– Вряд ли она захочет обсуждать со мной что бы то ни было, – вздохнул Андреас.

Манетти откинулся на спинку стула.

– Примите мой совет, – сказал он. – Дайте ей время.

Андреас остался в Ницце еще на сорок восемь часов, но больше не выдержал. На третье утро он вылетел в Лондон и успел на полуденный рейс в Нью-Йорк. Домой он позвонил из автомата в аэропорту. Александра сняла трубку.

– Можно мне вернуться?

Наступила краткая пауза.

– Да, – откликнулась она наконец.

Александра была в холле, когда он отпер дверь своим ключом. Она стояла неподвижно, как статуя, и Андреасу даже показалось, что она стоит вот так с тех самых пор, как он позвонил. На ней было простое черное шелковое платье безо всяких украшений. Она выглядела похудевшей и очень красивой.

– Можно войти?

Вместо ответа она отступила на пару шагов назад, давая ему возможность пройти с чемоданом. Андреас тихонько закрыл дверь и посмотрел на нее.

– Больше всего на свете… – он попытался проглотить ком в горле, – я хотел бы вычеркнуть то, что случилось.

Александра стояла по-прежнему неподвижно. На лице у нее не было косметики, ее кожа казалась белой и почти прозрачной, но губы были плотно сжаты, глаза смотрели твердо. Несмотря на хрупкость, в ней ощущалась внутренняя сила.

– Я был не в себе, – Андреас с трудом подбирал нужные слова. – Этот разговор о детях и… – он запнулся, но заставил себя выговорить ненавистные слова, – искусственном оплодотворении… Мне казалось, что ты… интригуешь против меня… что ты… в общем, что я тебе больше не нужен…

На лбу у него выступил пот. Никогда в жизни ему не было так страшно, как теперь при мысли, что он может ее потерять.

Ее голос пролился как прохладный дождь.

– Я понимаю.

– Когда ты уехала, я поговорил с Манетти.

Александра подняла брови, но ничего не сказала.

– Он кое-что мне объяснил. Я сам кое о чем подумал… нет, это неправда, я о многом подумал.

– В этом не было нужды, – сказала она, и губы у нее задрожали. – Я прекрасно знаю, что ты обо всем об этом думаешь… что ты чувствуешь… Я же тебе говорила, что уже отказалась от этой мысли!

– Но не от желания! – взорвался он. – Ты же не перестала хотеть ребенка?

– Нет, конечно, нет, – тихо ответила она. – Просто, как и ты, я смирилась с ситуацией. Есть вещи, которых мы оба хотим, но иметь не можем.

– Нет, можем! – воскликнул Андреас. – Теперь я это понял. Я был эгоистичен и слеп.

– Что ты такое говоришь, Андреас?

– Я говорю, что готов попробовать.

– Попробовать что, Андреас? – Она все еще боялась поверить в чудо.

– Завести ребенка.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Иначе я не стал бы говорить.

Александра бросилась ему на шею, как благодарный ребенок. Андреас обнял ее, зарылся лицом в ее теплые, душистые волосы, и его собственное сердце переполнилось благодарностью.

36

В первый понедельник октября супруги Алессандро впервые пришли на прием к Джону Манетти.

– Следующий этап для вас – визит к семейному консультанту.

– В этом нет необходимости, – сказал Андреас.

– Как это так? – удивился Манетти.

– Мы уже все обсудили и пришли к единому мнению. Мы с женой оба этого хотим. Можете не беспокоиться на мой счет, доктор Манетти. Я уже пережил свои отрицательные эмоции. И теперь я готов.

Несколько минут Манетти молча изучал его, потом повернулся к Александре.

– А вы готовы, миссис Алессандро?

Ее глаза радостно засветились:

– Жду не дождусь, доктор!

Манетти задумался.

– Ну что ж… – Он выдвинул ящик стола и вытащил конверт. – Здесь бумаги, с которыми вы должны ознакомиться, и бланки документов. Заполните их и подпишите. Только после этого мы сможем начать процедуру.

Андреас вынул из нагрудного кармана золотое «вечное» перо, но Манетти не отдал конверт.

– Не торопитесь. Возьмите бумаги домой и внимательно изучите. И только потом, если ни у одного из вас не останется сомнений, можете подписывать документы.

Александра тепло улыбнулась ему.

– Спасибо вам, доктор. Мы все внимательно прочтем, я вам обещаю.

– Хорошо. – Манетти повернулся к Андреасу. – Если у вас, мистер Алессандро, все-таки появятся вопросы любого рода – морального, юридического, религиозного, – немедленно обращайтесь ко мне. Я хочу все прояснить до подписания документов. Если оплодотворение пройдет успешно, я передам свою пациентку под наблюдение авторитетному акушеру – он проведет подготовку и примет роды. И прошу вас обоих помнить: никаких гарантий в этом деле не существует.

Когда они вышли на улицу, Александра поцеловала Андреаса. В глазах у нее блестели непролитые слезы. – Как я смогу тебя отблагодарить?

– Не забывай, это ведь и мой ребенок тоже, – усмехнулся он.

– Точней не скажешь! – Крошечная вертикальная морщинка появилась у нее между бровей. – Ты ведь правда этого хочешь? Ты решился не только ради меня?

Он нежно погладил ее по щеке.

– Клянусь тебе, Али, я хочу этого ради нас обоих.

Вернувшись домой, он попросил:

– Дай-ка мне этот конверт.

– Я думала, вечером, после обеда… посмотрим документы вместе…

– Я не хочу ждать.

– Ну ладно, – с замирающим сердцем согласилась Александра. – Я просто не хотела тебя торопить. Давай прочтем прямо сейчас.

– Если не возражаешь, – медленно проговорил Андреас, – я предпочел бы прочесть их один.

– Как хочешь, дорогой. – Она поцеловала его в щеку. – А я пойду сварю кофе.

– Лучше чего-нибудь покрепче, – улыбнулся он. – Как насчет шампанского?

– А что? Отличная мысль!

У себя в кабинете Андреас закрыл дверь, сел за письменный стол и выложил из конверта все бумаги. Небольшие листовки с объяснениями он отложил в сторону и сразу взялся за документы.

«Мы, муж и жена, – читал он, – лишенные возможности зачать ребенка, рассмотрев все альтернативные варианты…»

Пропустив несколько строк, Андреас перешел к следующему абзацу:

«Мы полностью отдаем себе отчет в том, что предложенная процедура включает введение донорской спермы в шейку матки жены…»

Андреас перестал читать. Его рука дрожала, когда он ставил свою подпись и дату. Потом он спрятал бумаги обратно в конверт и пошел к Александре. Она была в кухне и, раскрасневшись от натуги, безуспешно пыталась вытащить пробку из бутылки «Вдовы Клико». Андреас протянул ей конверт.

– Я сейчас, – пробормотал он еле слышно и бегом бросился по винтовой лестнице в ванную.

Он едва успел добежать. Его вырвало.

– Опять осечка?

Тео Салко заглянул в лицо Александре, пока она усаживалась напротив него за столиком в «Русской чайной» после своего последнего визита к Манетти.

Она покачала головой, закусив губу.

– Не унывай, детка, – утешил ее Салко. – Ты же знаешь, на это иногда уходят годы.

– Только не в случае ИДО, Тео, ты же знаешь. Манетти нам сказал, что обычно полгода – это предел. Если не уложимся в этот срок, можно считать, что ничего не вышло, и распрощаться с этой мыслью. – Она нервно накручивала на палец прядь волос. – А мы уже бьемся больше трех месяцев.

– Ну и что? Жаловаться будешь, когда время истечет, Али. Сейчас ты должна быть настроена на положительный результат, а главное, перестань себя изводить. Выпьешь что-нибудь?

– Ничего. Разве что фруктового сока.

– Ты же еще не беременна! Даже будущим мамашам время от времени не возбраняется пропустить глоток-другой.

– Андреас пьет за двоих.

Салко бросил на нее проницательный взгляд.

– Боишься, передумает? Или он просто нервничает из-за задержки?

– Хотела бы я знать, Тео. Стоит мне попытаться об этом заговорить, он меня уверяет, что все в порядке, но что он на самом деле чувствует, я уже не знаю. – Александра понизила голос. – Пойти со мной к Джону он не хочет: ни разу не ходил с тех пор, как мы подписали бумаги. Когда я прихожу домой после процедуры, он смотрит на меня так странно… как будто я ему изменила.

– Ему следовало пройти курс терапии у семейного консультанта.

Александра кивнула.

– Думаешь, я этого не знаю? Тео, мы сейчас должны быть близки, как никогда, но он проводит больше времени со своими друзьями, чем со мной!

– Мужчине нужны друзья.

– Это я тоже знаю. Не думай, что я выступаю против. Новая встреча с Дэном Стоуном была для него очень важна, и я пыталась дать ему понять, что разделяю его чувства, но он встречается с Дэном чуть ли не чаще, чем со мной. И потом, эти его мужские комплексы… Он держит Стоуна и меня за сотню миль друг от друга.

– Как твоя сексуальная жизнь?

– Никак. Нам не полагается заниматься сексом до сеанса оплодотворения, но после сеанса Манетти это рекомендует… наверное, считает, что, если я забеременею, мой муж будет в большей степени чувствовать себя отцом. – Она вздохнула. – Сейчас мы с ним далеки друг от друга как никогда.

– Может, Андреас опасается уменьшить твои шансы на зачатие? – предположил Салко, понимая, как убого звучат его слова.

– Может быть. Скажу тебе честно, Тео, мне страшно и одиноко. Иногда мне кажется, что у меня мужа вовсе нет, что я одинокая женщина, решившая во что бы то ни стало завести ребенка…

В начале апреля Александра справила свой тридцать первый день рождения у себя дома в полном одиночестве. Ранее в этот день Манетти в двенадцатый раз провел процедуру искусственного оплодотворения. Пока она, как и было рекомендовано, неподвижно лежала на спине в течение получаса, по щекам у нее покатились слезы отчаяния.

Манетти вошел в медицинский кабинет, сунул ей коробку с бумажными салфетками, подтянул к себе табурет и начал ее расспрашивать.

– Ваш муж должен быть с вами каждый раз, но он здесь вообще не показывается. В чем дело, Али?

– Он слишком сильно переживает, – солгала она. – Я вам уже говорила.

– Да, вы говорили, но я вам не верю. Мне совершенно ясно, что ваш муж по-прежнему решительно настроен против ИДО; вы слишком напряжены и глубоко несчастны. Мне кажется, нам пора смириться с поражением.

– Нет! Прошу вас, Джон, не говорите так! – Перепуганная Александра села и схватила его за руку. – Прошу вас, не отказывайтесь, ведь у нас есть еще целый месяц, не меньше, вы сами так говорили!

– А если мы преуспеем? Кто сказал, что Андреас почувствует себя лучше, если вы забеременеете? Вы уверены, что справитесь?

Александра подняла на него заплаканные глаза.

– Мне придется справиться, разве у меня есть выбор?

В этот вечер она по-прежнему была одна. Андреас позвонил из Вашингтона с фальшивыми извинениями. Еще годом раньше разве что атомная война смогла бы удержать его вдали от жены в день ее рождения. Но теперь все изменилось. Александра чувствовала, что их брак разваливается, и не знала, что предпринять, чтобы его спасти.

«Занимайтесь любовью после каждого сеанса оплодотворения», – говорил ей Манетти в предыдущих случаях. Но с кем ей было заниматься любовью, когда муж покинул ее?

Александра свернулась клубочком на полу в своей мастерской и в пятый раз наполнила свой бокал шампанским, которое открыла всем назло.

В мастерской было холодно и тоскливо, привычные запахи краски, растворителя и лака вдруг показались ей тошнотворными. Все свою жизнь, еще с колыбели, она помнила эти запахи и любила их. Они напоминали ей о жизнелюбивом Джоне Крэйге и его бесчисленных пассиях, которых он запечатлевал на полотне, пока она, его верная дочь, вела хозяйство в его доме; о счастливых временах в Европе, когда расцвел ее собственный талант; о днях и ночах в Лондоне, когда этот самый талант помог ей сблизиться с человеком, ставшим ее мужем.

Внезапно в груди у нее вспыхнул и разгорелся удушающий, неистовый гнев, злость на Андреаса, на его непробиваемый эгоизм, слепоту и глухоту к ее нуждам. О, он любил ее, несомненно любил! Мысли не допускал, что она может его оставить! Иначе зачем он подписал тот документ? Ей не следовало доводить до этого, надо было вовремя понять, что он просто пытается такой ценой сохранить их брак, не имея ни малейшего намерения помочь ей в обретении ребенка.

Александра уронила бокал, и тонкое стекло разбилось на тысячи осколков. Выдернув кусок чистого холста из кипы на полу у окна, она сорвала коричневую бумажную обертку и набросила полотно на мольберт. Она долго стояла, глядя на белый как саван холст, потом подошла к столу с аккуратно уложенными в коробки свежими красками и разорвала картонную крышку. Надо работать! Надо выплеснуть свою ярость на полотно!

Она сорвала крышечки с тюбиков, и они попадали на пол, раскатились по темным углам. Александра сбросила туфли, даже не замечая, что ступает босыми ногами по осколкам бокала. Надо работать! Краску на холст! Самыми широкими кистями, шпателем, руками! Она надавила изо всех сил, и разноцветные краски подобно жирным червям расползлись по полотну. Красные, синие, зеленые, желтые… Нет, не те цвета. Все эти яркие краски означали веселье и тепло. Она нетерпеливо разбросала коробки по столу в поисках черной краски. Нашла наконец и самым широким шпателем стала наносить траур и мрак поверх ослепительного буйства основных цветов. Слезы разъедали ей глаза. Почти вслепую она с размаху шлепнула по холсту обеими ладонями и с надсадным воплем, прокатившимся по всей мастерской, разодрала непросохший слой краски ногтями, оставляя на полотне безобразные борозды.

Она проснулась с раскалывающейся от мигрени головой и увидела, что лежит, раскинувшись, поверх одеяла в спальне на их огромной кровати. Подушки были перепачканы масляной краской и тушью для ресниц, черная краска засохла у нее под ногтями, ступни ног пульсировали, наливаясь болью. Она со стоном села, спустив ноги на пол, и тут же вскрикнула, как только они коснулись ковра.

– Черт!

Александра наклонилась и осторожно осмотрела подошвы. Насчитала не меньше пяти крупных осколков, покрытых засохшей кровью, глубоко впившихся в ступни обеих ног. Левая пятка буквально переливалась блестками мелкой стеклянной крошки. Еле-еле ковыляя, она дотащилась до ванной и попыталась исправить положение при помощи пинцета и пузырька с антисептиком.

Час спустя, еще лежа в горячей ванне и пытаясь смыть с себя хотя бы часть напряжения и боли, Александра решила, что ей нужно уехать. Нервы у нее ни к черту, это ясно. Может, следует благодарить бога, что она не беременна…

Она вытерлась, наложила новую порцию антисептика на ступни и забинтовала их. Оставаться в Нью-Йорке, в этой квартире, пока она в таком состоянии, было бы ошибкой. Весна на Манхэттене, конечно, вдохновляет, но только тех, чей мир целен, а жизнь полна гармонии. Если же смотришь из окна на свежую зелень Центрального парка, а видишь только золу и сажу своих несчастий, пора принимать меры. Надо уезжать немедленно, решила Александра.

К полудню она упаковала два чемодана, убрала квартиру, заперла мастерскую, даже не заглянув в нее, и написала короткую записку Андреасу.

«Возможно, я жду слишком многого. Ты для меня все – муж, любовник, лучший друг.

Мне нужно немного времени для себя, вот и все. Дома сейчас слишком грустно, слишком много разочарований. Я вытащу себя из этого мрака, обещаю, и надеюсь, ты сделаешь то же самое. Я верю, что мы нужны друг другу.

Юг Франции. То, что было раем для Пикассо, Матисса и Шагала, уж конечно, сгодится и для скромной Алессандро, верно?»

В Сент-Поль Александра прибыла на следующий день после полудня, проведя первую ночь в парижском «Ритце». Чувствуя себя глубоко несчастной, она не хотела выходить из комнаты и окунаться в дразнящую и вызывающе романтическую атмосферу Вандомской площади. Перелет местным рейсом на Юг в маленьком реактивном самолете никак не улучшил ее настроения. Особенно неприятно было вновь оказаться в тесном аэропорту Ниццы: ее тут же охватили болезненные воспоминания, и она даже подумала, что напрасно сюда вернулась. Это чувство преследовало ее до тех самых пор, пока она не оставила взятый напрокат желтый «Ситроен» на узкой деревенской улице, а сама, прихрамывая, направилась к воротам отеля «Золотой голубь».

Александра зарегистрировалась и сразу поднялась к себе в номер. Войдя в комнату, она распаковала чемоданы и легла на кровать немного отдохнуть.

Только теперь она поняла, насколько была измучена. Неудачи последних месяцев лишили ее не только физических сил, но и душевного равновесия. Она торопливо помолилась богу, прося у него стойкости. В последнее время ей редко приходило в голову молиться, в церковь она не заглядывала с тех самых пор, как побывала в часовне при больнице в Италии, где Андреас лежал после аварии. Ей пришла в голову мысль, что бог, должно быть, наказывает ее, но вскоре она заснула.

Утром официант принес на подносе завтрак и раздвинул шторы. Светило солнце, кофе был сварен отлично, булочки только что из печи, джем явно не покупной, а домашний. «Благоприятное начало», – подумала Александра.

Перед выходом из комнаты она попросила телефонистку соединить ее с Нью-Йорком. Телефон звонил долго, но никто не отвечал, и она повесила трубку. Пять часов утра, а Андреаса нет дома. Ей пришлось стиснуть кулаки, чтобы побороть в душе горькое разочарование.

Александра посетила художественную галерею, искренне восхитилась работами молодого испанского художника, а потом решила прогуляться. Погода оказалась прохладней, чем она предполагала, а она не захватила с собой ничего теплого. Александра купила у уличной торговки связанный вручную пуловер и натянула его через голову. Когда ее голова вынырнула из бледно-голубого пуха, она увидела в двух шагах от себя знакомое лицо, отраженное в витрине магазина. Ошибиться было невозможно.

– Дэн? – Он не расслышал, и она позвала громче: – Дэн Стоун!

Даниэль обернулся и посмотрел на нее. Его брови недоуменно сошлись на переносье, но он тут же узнал ее и расплылся в улыбке

– Али! – Он крепко пожал ей руку. – Я и не знал, что вы в Сент-Поле. Андреас мне ни слова не сказал. Где вы остановились?

– В «Золотом голубе». Но я тут одна.

– А я снял здесь дом на несколько недель. Вот уж верно говорят: мир тесен!

– И впрямь.

– Полагаю, вы приехали рисовать?

– Там видно будет, – ответила она уклончиво. – А вы?

– Мне надо написать книгу, а в Нью-Йорке невозможно сосредоточиться. Слишком многое отвлекает. Как всегда, Фанни обо всем позаботилась и выслала меня сюда.

– Похоже, она настоящий командир.

– О, я забыл, что вы с ней не знакомы! Слишком много заказов.

– Простите, вы о чем? – не поняла Александра.

– Да я не обижаюсь, – простодушно продолжал Даниэль. – Просто всякий раз, как мы приглашали вас на обед, вы были заняты срочной работой. – Он улыбнулся. – Ничего, в один прекрасный день мы что-нибудь придумаем.

Они замерли в неловком молчании на узкой деревенской улице, не зная, что еще сказать. Мысли Александры неслись, обгоняя друг друга. Пожаловаться на свою память она не могла: ни разу в жизни у нее не было случая отклонить приглашение Дэна Стоуна или Фанни Харпер. Отсюда напрашивался логичный вывод: ее собственные приглашения Дэну Андреас тоже не передавал.

– Хотите выпить кофе? – вдруг спросил Даниэль. – Мы могли бы посидеть на террасе, если вам не холодно.

– С удовольствием, – кивнула она.

Они вернулись на центральную площадь. Александра с облегчением села: ноги у нее опять не на шутку разболелись. Даниэль заказал кофе для них обоих, и они удобно устроились, откинувшись на спинки стульев.

– Давно вы здесь? – спросила она.

– Чуть меньше недели.

– И как продвигается работа?

– Более или менее. – Он пожал плечами. – Я, конечно, не Пруст, но то, что я делаю, нужно людям. Во всяком случае, я на это надеюсь.

На этот раз он показался ей куда более интересным, чем при первой встрече. Его большие карие глаза светились и невольно притягивали взгляд, тонкий нос с горбинкой и заостренная бородка придавали его лицу оригинальность.

– Откуда у вас этот шрам? – поинтересовалась Александра.

– Разве вы не знаете? – удивился Даниэль. – Им меня наградил ваш муж.

Настал ее черед удивляться.

– Правда? – Александра вгляделась пристальнее. – Он ведь у вас уже давно? Вы тогда были детьми?

– Совершенно верно.

– Он мне не говорил. – Когда Даниэль промолчал, она добавила: – Вы с ним оба такие скрытные…

– Он вам говорил, что спас мне жизнь?

– Что? – Тут она кое-что вспомнила. – Его отец однажды упоминал об этом, но Андреас стал все отрицать. Как же это случилось?

– Может, когда-нибудь я вам расскажу, – улыбнулся Даниэль. – Сейчас я просто не в настроении вспоминать прошлое.

Молчание между ними стало неловким. Из всех окон, выходящих на площадь, доносились кухонные запахи, смешивающиеся с нежным ароматом зацветающего жасмина и свежескошенной травы.

– Ну, – сказал Даниэль, одним глотком осушив свою чашку, – мне пора возвращаться к работе. Здесь можно было бы просидеть целый день, ничего не делая… Это единственный недостаток здешних мест.

Александра тихонько вздохнула.

– Вот поэтому я сюда приехала. Чтобы сидеть и наблюдать за жизнью со стороны.

– В Нью-Йорке все не так, верно? – заметил он. – Там здорово, но как-то даже слишком. Я люблю этот город, но иногда чувствую, что надо от него отдохнуть. – Он вытащил из кармана несколько франков и положил их на стол. – Извините, но мне надо бежать, Али. Если в какой-нибудь из вечеров не найдете ничего лучшего, может, пообедаем вместе? – Он встал и вопросительно посмотрел на нее.

Она улыбнулась.

– Я с удовольствием.

– Отлично. Я позвоню вам в «Золотой голубь», как только разберусь со следующей главой.

В семь часов тем же вечером телефон у ее кровати внезапно зазвонил. Это был Даниэль.

– Ни за что не поверю, что вы уже разобрались со следующей главой, – сказала она.

– Угадали. Весь день я бездельничал, так что теперь мне придется работать весь вечер и большую часть ночи.

– Что ж, придется мне наслаждаться обедом в одиночестве.

– Я тут подумал, не сделать ли завтра перерыв на ленч, – предложил Даниэль. – Мы могли бы устроить пикник…

– Звучит заманчиво.

– Вот и хорошо. Я все подготовлю и заеду за вами около полудня.

Александра с улыбкой опустила трубку на рычаг, потом снова оглянулась на телефон, спрашивая себя, стоит ли еще раз позвонить домой, и решила, что не стоит. Впервые за долгое время она ощутила душевный покой, а если окажется, что Андреаса все еще нет дома, это целебное чувство может исчезнуть.

В своем маленьком и уютном белом домике Даниэль тоже смотрел на телефонный аппарат. Что-то в только что состоявшемся разговоре его смущало. Неужели это рискованно – пригласить на ленч жену друга? Дурацкая мысль. Что может быть невиннее обычного пикника? Но ему вспомнился другой пикник, много лет назад в Веве, с Натали Брессон. Почти забытое воспоминание о впервые вспыхнувшем тогда влечении воскресло у него в уме, и ему стало не по себе.

37

Они расположились на вершине невысокого и пологого, поросшего травой холма, вокруг расстилались луга, а в сотне метров от них открывался головокружительный вид на горное шоссе, знаменитый Карниз, обрывавшийся прямо к Средиземному морю.

Но Александра не любовалась видами. Полузакрыв глаза, она исподтишка наблюдала за Даниэлем. Он сбросил пиджак и закатал рукава рубашки. У нее было такое чувство, будто из настоящей жизни они перенеслись на полотно Ренуара. Она перевела взгляд на свои собственные оголенные руки. Может, здесь свет такой особенный или воздух? Все вокруг как будто отсвечивает… ее кожа и сочная зелень. Надо было бы заняться зарисовками, но ее охватило какое-то летаргическое состояние, и не было ни малейшего желания браться за грифель.

– Еще вина? – предложил Даниэль.

– Нет, спасибо.

От солнца и молодого вина у нее слегка кружилась голова. Она согнула ноги, обхватила их руками и прижалась лбом к коленям. Ей пришло в голову, что им на редкость легко друг с другом. Когда Даниэль вошел в вестибюль отеля, ее кольнула иголочка сомнения: не в тягость ли ей будет провести с ним наедине несколько часов? Но вот они выехали на загородную дорогу, и она начала понимать, как ей повезло со спутником. Он был наделен от природы тихим, несуетным очарованием.

Выехав из Сент-Поля по направлению к Грассу, они сделали несколько остановок, гуляли, лазали по скалам, и состояние эмоционального напряжения стало наконец покидать Александру. Она все еще чувствовала себя измученной, но черпала силу и спокойствие в окружающей природе, отбросив все свои переживания, разлетевшиеся по ветру, как пушок одуванчика.

– Вам нехорошо?

Александра выпрямилась.

– Все в порядке. Немного заболела голова.

– А что у вас с ногами? – спросил Даниэль, заметив бинты, когда она сбросила сандалии на веревочной подошве.

– Я случайно наступила на стекло… еще дома, – ответила она нехотя. – По правде говоря, стекла было довольно много.

– Что же вы мне раньше не сказали! – с тревогой воскликнул он. – Мы столько ходили, взбирались по скалам… Вам очень больно?

– Утром было совсем не больно, а вот сейчас немного саднят…

На самом деле ступни пульсировали болью, и эта боль молоточками отдавалась в голове. Только этого не хватало! Она всегда отличалась отменным здоровьем, годами не обращалась к врачам, а тут вдруг почувствовала, как весеннее солнце становится неприятно жарким, а все тело покрывается потом. И тут же ее внезапно зазнобило.

– Али? – Даниэль не сводил с нее встревоженного взгляда. – Вам плохо?

Она слабо улыбнулась.

– Я оказалась никудышной спутницей для пикника.

Даниэль поспешно упаковал остатки завтрака в корзину, не слушая ее слабых протестов.

– Идемте, – мягко, но решительно скомандовал он. – Я отвезу вас обратно в отель.

– Простите меня, Дэн. Это все солнце и вино…

– Извините, это больше походит на приступ лихорадки. – Он наклонился и взял ее под руку. – Вы сможете дойти до машины?

– Конечно, – заверила его Александра, но на полпути к дороге голова у нее закружилась, она споткнулась, и сильные руки Даниэля подхватили ее и усадили на сиденье «Рено».

Неподалеку от отеля «Золотой голубь» собралась небольшая толпа поглазеть на драку, затеянную двумя местными забулдыгами, поэтому подъехать поближе ко входу Даниэлю не удалось. Он взглянул на Александру. Ее сотрясала легкая дрожь, на лбу выступила испарина, похоже было, что у нее жар.

– Ладно, – пробормотал он, – вернемся ко мне, и я уложу вас в постель, где вам и место.

Он развернул машину и поднялся вверх по дороге к своему дому.

Два часа спустя Даниэль сидел на стуле у кровати в гостевой спальне, промокая пот на ее пылающем лбу и проклиная ненадежность французских докторов. Александра металась по постели, ее черные волосы взмокли от испарины, губы беспрерывно шевелились, шепча какие-то бессвязные слова.

Даниэль откинул одеяло в ногах кровати и осмотрел ее ступни. Они опухли и покраснели. Даниэль вышел из комнаты и вскоре вернулся с миской свежей прохладной воды, бутылкой антисептика и ножницами. Со всей возможной осторожностью, хотя Александра, казалось, совершенно ничего не замечала, он срезал бинты и озабоченно уставился на подошвы ее ног. И без врачебного диплома можно было догадаться, что у нее сильное воспаление. Это означало, что одним только антисептиком дела не спасти.

Он прошел в свою спальню и снова набрал номер врача. Ответила его жена. Голос у нее был раздраженный. Нет, доктор еще ходит по вызовам. Да, как только он вернется… в ту же секунду… А теперь, если месье будет так любезен и освободит линию… возможно, ее муж как раз сейчас пытается с ней связаться…

Александра выглядела более спокойной, когда он вернулся в спальню для гостей, но, приглядевшись, Даниэль заметил, что ее сотрясает озноб. Ее руки были холодны как лед. Он бросился обратно к себе, сгреб в охапку одеяла с кровати и укрыл ими Александру. Через десять минут она уже горела жаром и бредила. Даниэль отер ее лицо, смочил губы прохладной водой, сел и стал наблюдать. Ему оставалось только ждать.

Доктор появился только около одиннадцати вечера. Лицо его было багровым. От него несло чесноком и спиртным, Даниэль с трудом удержался, чтобы не высказать все, что он думает.

Однако врач тщательно осмотрел больную, не обращая внимания на Даниэля, не спускавшего с него глаз.

– Безусловно, серьезная инфекция. – Доктор склонился к ее ногам и внимательно осмотрел ступни. – Кроме того, я все еще вижу осколки стекла в левой пятке.

– Насколько все это серьезно? – с тревогой спросил Даниэль.

– В легких чисто, сердце здоровое, но у нее перемежающаяся лихорадка. Мне придется вернуться в свой кабинет и взять все необходимое.

– Разве у вас нет с собой того, что нужно? – сердито спросил Даниэль. – Я подробно описал все симптомы вашей жене.

Француз снисходительно улыбнулся.

– Она не может упомнить все. – Он со щелчком захлопнул свой саквояж. – Не беспокойтесь, я скоро вернусь.

Верный своему слову, он вернулся через полчаса, сделал укол пенициллина и прививку от столбняка.

– А теперь, месье, вам остается только ждать. – Доктор поднялся. – Давайте ей пить почаще и понемногу. Прохладное, но не холодное.

Даниэль проводил его до дверей.

– Вы еще вернетесь?

– Завтра утром. Если леди станет лучше, она сможет принимать антибиотики в таблетках, а я займусь ее ногами. – Он укоризненно покачал головой. – Полагаю, она пыталась самостоятельно извлечь осколки. А это могло для нее плохо кончиться.

К утру Александре стало значительно лучше. Температура снизилась, и, хотя она испытывала страшную слабость, а ступни по-прежнему пульсировали болью, Александра сумела ответить на вопросы доктора и поговорить с Даниэлем.

– Почему вы не обратились к своему лечащему врачу, мадам?

Она пожала плечами.

– Думала, что справлюсь сама. Кто угодно может вытащить занозу.

– Это очевидное заблуждение. – Доктор сделал ей еще один укол пенициллина. – А теперь позвольте мне применить местную анестезию, чтобы я мог удалить остатки стекла.

Вечером Александра уже захотела встать с постели. Куриный бульон, которым Даниэль покормил ее с ложечки, сделал свое дело. Она решила принять ванну, но после мытья почувствовала слабость.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спросил Даниэль, склонившись над ней.

Она покачала головой.

– Ничего. – Она взяла его за руку. – Вы были так добры… Я даже не знаю, как вас благодарить, Дэн.

– Благодарить? За что? Вы подарили мне отличный повод увильнуть от работы.

Несколько мгновений Даниэль пристально изучал ее лицо. До сих пор она всегда представала перед ним в наилучшем виде: элегантно одетая, тщательно причесанная, с безупречным макияжем… Сейчас она лежала в постели, закутанная в одну из его рубашек, без следа косметики на лице, с все еще влажными и слипшимися волосами, и все же казалась ему прекрасной как никогда.

– Постарайтесь уснуть, – сказал Даниэль и поцеловал ее в лоб.

Ее глаза послушно закрылись.

Он тихонько вышел из спальни, прошел в гостиную, открыл бутылку кальвадоса и налил себе большой стакан.

Какой-то скрип разбудил Александру. Она зашевелилась в чужой постели, и скрип раздался снова. Сердце у нее заколотилось, она села в постели, судорожно комкая простыню.

На окне не было занавесок, лунный свет, проникая сквозь ветви деревьев в саду за окном, отбрасывал поперек кровати узкие черные тени, напоминавшие прутья решетки. За окном послышался голос ночной птицы, и Александра вскрикнула в испуге. Через секунду дверь распахнулась, и вбежал Даниэль, на ходу завязывая пояс халата.

– Али? Что случилось? – Он щелкнул выключателем, и свет от люстры под потолком залил комнату.

– Я… Мне послышалось… – Взгляд ее широко раскрытых серых глаз устремился к окну.

– Тебе плохо? – Он присел на край кровати и пощупал ладонью ее лоб. – Может, позвать доктора?

Она покачала головой, стараясь оправиться от паники.

– Тебя что-то напугало?

– Я… Да, мне так кажется. Вон там. – Александра уставилась через окно в сад, теперь, при электрическом свете, казавшийся чернильно-черным.

Даниэль встал, выключил свет и подошел к окну, вглядываясь в темноту.

– Ничего не видно. Что тебе почудилось, Али?

– Я услыхала… Нет, наверное, ничего. Просто проснулась в страхе, сама не знаю почему.

Даниэль снова сел на край кровати.

– Незнакомый дом, чужая постель… к тому же ты все еще нездорова. Ничего удивительного, что ты испугалась.

Она откинулась на подушку.

Сидя так близко от нее в полутьме, Даниэль вдруг особенно остро ощутил ее наготу. Ему стало неловко. Надетая на ней рубашка была не застегнута, полы разошлись, пока она металась во сне, ему был виден плавный изгиб груди, освещенной лунным светом. Во рту у него пересохло. Он поднялся на ноги.

– Не уходи, Дэн.

– Тебе надо поспать.

– Нет, я не усну.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Или съесть?

– Еще куриного бульона? Нет, спасибо, – улыбнулась она.

– Ну ладно, – кивнул Даниэль. – Тогда я останусь, посижу тихонько, а ты постарайся заснуть.

– Спасибо тебе. – Вдруг губы у нее задрожали, глаза наполнились слезами. – Дэн?

– Да, милая?

– Ты не мог бы меня обнять?

Он застыл, не решаясь переступить грань и прикоснуться к женщине, внезапно ставшей для него дороже всего на свете.

– Прошу тебя, – прошептала она. – Только на минутку.

Даниэль придвинулся ближе и обнял ее. Она задрожала в его объятиях, какой-то неясный звук вырвался из ее груди – не то вздох, не то рыдание. Он прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, что тонет в блаженстве тепла и мягких изгибах ее тела.

Она замерла, прижавшись правой щекой к его груди, потом отстранилась немного, взглянула на него, и он увидел, что ее лицо залито слезами.

– Что с тобой, Али?

Александра не ответила, но вновь потянулась к нему, ее губы легким, дразнящим движением скользнули по его губам, и он не удержался, поцеловал ее в ответ, сперва нежно, потом страстно, самозабвенно, так что у обоих перехватило дух. Ее руки тем временем уже нетерпеливо дергали и развязывали пояс на его халате, а его руки пробрались под рубашку, обхватили ее груди, ощутили твердые, набухшие соски. «Али, мы не должны!» – билась у него в мозгу отчаянная мысль, но он ничего не сказал вслух. Сам не понимая, как это случилось, он оказался рядом с ней на постели, в ее объятиях, внутри ее, а она раскрылась ему навстречу, сначала медленно и томно, потом нетерпеливо и страстно. Даниэль как будто плыл по воздуху на волнах мечты, туманной и смутной, но прекрасной, а женщина, которую он обнимал, – удивительная, волшебная, самая желанная, – со страстными вздохами выгибалась ему навстречу и обвивала его руками и ногами. За окном опять протяжно закричала ночная птица. На краткий миг Александра открыла глаза, но они тотчас же закрылись сами собой. Мужчина и женщина слились воедино, и уже ничто не могло их остановить.

За час до рассвета погода переменилась. Темные грозовые тучи, пришедшие с севера, затянули небо, поднялся ветер и загремел черепицей на крыше маленького домика. Даниэль и Александра проснулись в объятиях друг друга на узкой кровати.

Вслед за сном, медленно покидавшим их тела и души, пришел страх. Он возник в виде смутного тревожного чувства где-то на краю сознания, но постепенно проник в сердца, заполнил их целиком.

Чувствуя, что в любой момент Александра готова его оттолкнуть, что больше ему никогда в жизни не суждено держать ее в объятиях, Даниэль прижался лицом к ее лицу. Ему хотелось большего, он просто умирал от желания, но заставил себя довольствоваться тем, что было: ощущением ее тепла, запахом ее шелковистой кожи.

Александра осторожно высвободилась из его объятий и отодвинулась. Ее охватило чувство вины – такое огромное, что казалось, оно вот-вот ее раздавит и она умрет. И ей хотелось умереть.

– Не надо так смотреть, – прошептал Даниэль.

В комнате было еще довольно темно, но ее горящий взгляд прожигал его насквозь.

Александра встала с постели. В комнате было холодно, и ее пробрала дрожь. Наклонившись над Даниэлем, она нащупала оставленную в кровати рубашку и надела ее.

– Тебе нельзя стоять на холодном полу, – сказал Даниэль, поднимаясь с постели, – у тебя опять поднимется температура. Али, тебе нужно лечь.

Она упрямо покачала головой, хотя зубы у нее уже начали выбивать дробь.

– Нет, я должна уйти.

– Еще не рассвело. Подожди несколько часов. Я уйду в свою комнату, а потом отвезу тебя в отель.

Александра посмотрела в окно. Заря уже занялась, но было еще темно, по небу катились тяжелые тучи, по стеклу барабанили капли дождя.

– Я уйду прямо сейчас.

– В отеле все двери заперты.

– Мне отопрут. – Она взглянула на него с мольбой. – Дэн, где моя одежда?

– Сейчас принесу.

Когда она, бледная и молчаливая, в нелепо выглядевшем на ней сейчас легком летнем платьице, надетом на пикник, остановилась у дверей, Даниэль взял ее за руки, но они были холодны и безжизненны.

– Али, прошу тебя. Сердись на меня, если хочешь, но только не на себя.

– Я не сержусь на тебя. – Губы у нее дрогнули. – Ты ни в чем не виноват.

– Конечно, я виноват! Но это стечение обстоятельств подтолкнуло нас…

– Тебя – возможно, Дэн. Но только не меня. – Она подняла руку и коснулась его щеки. – Я не только предала Андреаса, я причинила зло вам обоим.

– Нет! Не смей даже думать так, Али! Это была ночь моей…

– Ничего больше не говори! – остановила его Александра. – Я и без того готова провалиться сквозь землю.

– Но тебе нечего стыдиться! Ты приехала сюда в депрессии… не знаю причины, но я ясно видел, что ты чем-то сильно угнетена… а потом ты заболела. Я воспользовался ситуацией…

– Это неправда. Я взрослая женщина, и прошлой ночью я прекрасно сознавала, что делаю. Но у меня есть муж.

– И ты его любишь, – тихо добавил Даниэль.

– Это верно, – прошептала она с болью в голосе. – А теперь прошу тебя, Дэн, отвези меня обратно в отель. Я тебя очень прошу.

К тому времени, как они добрались до «Золотого голубя», солнце уже встало. Когда Даниэль остановил машину, Александра повернулась к нему.

– Завтра я вернусь в Нью-Йорк, Дэн. – Она с грустью взглянула на свои забинтованные ноги. – Дам им возможность поджить еще немного.

– Лучше ты оставайся здесь, Али, а я вернусь в Нью-Йорк. Тебе нужен отдых.

Она отрицательно покачала головой.

– Ты же приехал сюда работать, Дэн. Ты же сам говорил, что в Нью-Йорке слишком многое отвлекает.

– Кажется, теперь я буду этому рад, – тихо признался он.

Наступило молчание, потом Александра в отчаянии взглянула на Даниэля.

– Я должна вернуться домой, пока еще не поздно.

– Наверное, ты права, – вздохнул он.

Она бросила на него проницательный взгляд.

– Я не хочу, чтобы это встало между вами. От меня Андреас никогда ничего не узнает о случившемся.

Даниэль посмотрел на нее с обидой.

– Неужели ты хоть на секунду могла предположить, что я ему расскажу? Он же мой лучший друг!

– Ты ничего не сделал ему во вред, Дэн. Ты позаботился обо мне, когда мне было плохо, вот и все. Даже прошлой ночью ты просто заботился обо мне… – она осеклась, не в силах продолжать.

«Неужели для нее это больше ничего не значило? – подумал Даниэль. – А может, так оно и к лучшему».

– Все верно, – прошептал он.

– Значит, останешься здесь на время?

Он кивнул, не доверяя собственному голосу. Она наклонилась к нему и поцеловала его в щеку.

– Спасибо тебе, Дэн. За все.

– А знаешь, – вдруг сказал Даниэль, – я даже рад, что Андреас держал нас подальше друг от друга. Я этого никогда не понимал. Фанни считает, что это какая-то обоюдоострая ревность. То есть он хотел бы, чтобы мы оба принадлежали ему по отдельности. Во всяком случае, Фанни так говорит.

– Возможно, она права. Похоже, Фанни очень умная женщина.

Александру опять пронзило острое чувство вины.

– Я надеюсь, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче, – что когда-нибудь мы станем друзьями, Дэн.

– Мы уже друзья, – возразил Даниэль. – В любое время, когда тебе понадобится помощь… – Он перегнулся через нее, открыл пассажирскую дверцу, и в машину хлынул холодный утренний воздух.

– Береги себя, Али, – торопливо проговорил он на прощание. – И будь счастлива.

Александра стремительно обняла его, прильнула к нему, как испуганный зверек, ищущий тепла и успокоения, а потом вышла из машины и, прихрамывая, направилась к воротам.

Когда она скрылась из виду, Даниэль на мгновение прижался лбом к холодному рулевому колесу. На него нахлынуло одно из старых, незабываемых воспоминаний: его мать, склонившаяся над ним, обнявшая его в ту далекую ночь в Нюрнберге. В ту ночь он видел ее в последний раз. И хотя он знал, что эту, перевернувшую всю его жизнь женщину он, безусловно, еще когда-нибудь увидит, и даже не раз, его вновь охватило чувство безысходности и безвозвратной утраты.

Александра позвонила Андреасу из аэропорта Кеннеди.

– Алло?

Александра закрыла глаза.

– Можно мне вернуться домой?

– Али?! Слава богу! Где ты? – В аэропорту.

– Жди там, я за тобой приеду.

– Нет, – сказала она, – я возьму такси, это быстрее.

– Ну ладно. – Он помолчал. – Я взломал дверь в твою мастерскую. Прости, я был на грани безумия.

– Ничего страшного, – сказала Александра, и слезы покатились из-под ее закрытых век. – Я скоро буду.

Две недели спустя у нее обнаружилась задержка. «Может, это из-за болезни, – подумала Александра. – Или из-за перелета. У женщин бывают задержки после путешествия в самолете». У других женщин, может, и бывали, но у нее-то никогда не было!

Джон Манетти не спешил ее обнадежить.

– Я рад, что вы относитесь к этому разумно, Али, – сказал он. – Мне бы не хотелось, чтобы вы раньше времени начали предаваться восторгам, когда еще ничего точно не известно.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я не чувствую себя беременной.

Он улыбнулся.

– Ставлю вас в известность, что отнюдь не все беременные женщины страдают тошнотой по утрам.

Но уже на следующий день выяснилось, что Александра не принадлежит к числу счастливиц. Она села завтракать вместе с Андреасом, но стоило ей взглянуть на гренки и кофе, как она бросилась в ванную.

Андреас оторвался от «Нью-Йорк таймс» и вопросительно посмотрел на нее, когда она вернулась в столовую.

– С тобой все в порядке?

– Меня стошнило, – беспечно ответила она. – Теперь со мной все в порядке.

– Может, тебе записаться на прием к Манетти?

Александра взяла в руку чашку кофе.

– Я уже записалась. Иду к нему сегодня после обеда.

В тот вечер, когда они уже ложились в постель, Александра сказала мужу:

– В шесть часов мне позвонил Манетти.

Андреас завел будильник.

– Я думал, у вас назначена встреча.

– Мы действительно встречались. – Она помолчала. – Я сдала тест на беременность.

Андреас поставил будильник на тумбочку у кровати.

– Ну и как?

Она крепче стиснула руками край одеяла.

– Все получилось.

Андреас сел на кровать. Александра взглянула на его спину.

– Что ты чувствуешь?

Он повернулся к ней. Его глаза были пусты.

– Я рад за тебя.

– Ты не мог бы меня обнять?

– Конечно. – Он забрался в постель и небрежно обнял ее. – Вы с Манетти вскочили в последний вагон. Он уже небось думал, что дело не выгорит.

С этими словами Андреас вытянулся под одеялом, повернувшись к ней спиной, и погасил свет на ночном столике со своей стороны кровати. Александра выждала немного, потом придвинулась к нему, и их тела соприкоснулись. Она осторожно положила руку ему на плечо, но он так и не обернулся.

Новая жизнь у нее внутри трепетала и разрасталась. Ощутив первый толчок, Александра засмеялась и взяла Андреаса за руку.

– Чувствуешь? – прошептала она с радостным блеском в глазах, но он отдернул руку, и вся ее радость погасла.

«Как я смогу его любить? – подумала она. – Если ребенок унаследует глаза Дэна, это уничтожит все, что еще осталось от нашего брака». Андреас был внимателен и заботлив, но не желал даже прикоснуться к ней, пока она носила в утробе чужого ребенка.

По вечерам перед сном и по утрам, встав с постели, Александра запиралась в ванной, опускалась на колени на коврике и молилась: «Господи, сделай так, чтобы ребенок был похож на Андреаса, чтобы он мог его полюбить». В конце концов, – рассуждала она, – не исключено, что ее беременность – результат ИДО, а Манетти поклялся ей сделать все возможное, чтобы ребенок напоминал Андреаса по своим физическим характеристикам. «Боже милостивый, – умоляла она, торгуясь со всевышним, – я сделаю все, брошу живопись, не буду заниматься сексом, все, что угодно, только пусть он будет похож на Андреаса!» Но тут ребенок вновь начинал толкаться, и она обо всем забывала, охваченная всепоглощающим чувством любви к нему.

Схватки начались утром одиннадцатого января 1966 года. Андреас ушел на какую-то деловую встречу, поэтому Александра сама взяла чемоданчик со всем необходимым, стоявший наготове уже неделю, и поехала на такси в больницу. Роды продолжались уже семь часов, когда в родильное отделение с побелевшим лицом примчался Андреас.

– Почему ты мне не позвонила?

Она покачала головой, не в силах говорить после только что отпустившей схватки.

– Как ты могла так поступить?

– Я думала… – Александра удивленно замолчала, увидев, как Андреас берет из рук медсестры прохладный компресс и бережно укладывает его ей на лоб. – Я думала, ты не захочешь…

– Ты моя жена, – тихо сказал он. – Я люблю тебя. Тебе больно, значит, я должен быть рядом.

Александра с радостью схватила его за руку.

– А ребенок?

– Ребенок тут совершенно ни при чем. – Он подтянул стул поближе к больничной койке и сел рядом. Его глаза были полны сочувствия. – Не огорчайся, Али, – сказал он ласково. – Я ничего не могу с этим поделать.

Девочка родилась в два часа ночи и оглушительно заорала, едва появившись на свет. Когда медсестра принесла ее Александре, всю запеленатую в белое, Андреас отвернулся.

Александра продолжала молиться, хотя и понимала, что уже слишком поздно: «Господи, пусть она будет похожа на него». У малютки были темные волосики, ее глазки были плотно закрыты.

– Мистер Алессандро? – Медсестра слегка подтолкнула Андреаса. – Не хотите взглянуть на свою прелестную дочурку?

Андреас медленно обернулся, его лицо было пепельно-серым. Александре стало жаль мужа.

– Подойди и поздоровайся, – мягко предложила она.

Сестра пододвинула стул, и Андреас тяжело опустился на него. Его вдруг охватило любопытство: он протянул руку и коснулся крошечного, туго сжатого кулачка младенца. Девочка открыла глаза.

– Нет, ты только посмотри! – воскликнул он. – У нее глаза – в точности как у тебя! Такие же серо-зеленые.

– Что за вздор! – фыркнула медсестра, выходя из палаты. – У всех младенцев глаза голубые! В крайнем случае карие!

– Взгляните и убедитесь сами, – предложил Андреас.

Сестра вернулась и внимательно заглянула в лицо девочке.

– Бог мой, да вы правы! – признала она. – Редчайший случай.

Александра не сводила глаз с красного, сморщенного личика дочери.

– Дай маме тоже посмотреть, солнышко мое, – прошептала она.

Все было верно. Она как будто смотрела на свое отражение в зеркале. «Спасибо тебе, господи!»

Девочка вдруг замахала крошечными ручками и уцепилась за палец Андреаса.

– Господи, – ахнул Андреас, – она меня держит! – Его глаза наполнились слезами. – Она меня узнала! – изумленно проговорил он.

– Сестра! – позвала Александра, пытаясь справиться с охватившим ее волнением. – Вы не могли бы подержать ее минутку? Я хочу обнять своего мужа.

Андреас крепко обнял ее.

– Мне было так страшно, – сказал он, глотая слезы. – Я думал, она будет чужая… Я боялся, что у нее не будет ничего общего со мной… что я возненавижу ее…

– Все позади, дорогой. У нас есть наша дочь.

Сестра вернулась с ребенком.

– Еще несколько минут, и мы уложим ее спать в детской, чтобы ее мама тоже могла отдохнуть.

Опять маленький теплый сверток очутился у нее в руках. Александра вдохнула ни с чем не сравнимый детский запах, чтобы запомнить его навсегда.

– Я тут подумала… – начала она, – насчет имени. Как тебе Роберта?

Андреас посмотрел на нее с благодарностью.

– Папа будет счастлив. Но, может, ты хочешь назвать ее в честь своей матери?

Александра улыбнулась.

– После тебя у меня нет более близкого человека на свете, чем Роберто.

– Роберта – красивое имя.

– А уменьшительное – Бобби. Надеюсь, ей подойдет.

Ее внезапно охватила слабость, и она откинулась на подушки. Бдительная медсестра тут же подхватила ребенка и помогла Александре устроиться поудобнее. Андреас встал.

– Тебе надо поспать.

Она благодарно кивнула.

– И тебе тоже, папочка. Увидимся позже.

Это было адресовано и мужу и дочери.

Когда дверь за ними закрылась, ее осенила внезапная мысль: «Теперь я никогда не узнаю, кто на самом деле отец моего ребенка».

38

Весной 1966 года Даниэль не был счастлив.

Когда дела не требовали его присутствия в «Харпер и Стоун«, он возвращался домой и садился писать очередную книгу или статью. Периодически ему приходилось ездить в телестудию для съемок очередной серии «Гурманов». Стоило ему устроить перерыв в общении с режиссерами, операторами и гостями, приглашенными на шоу, как его звали отобедать в каком-нибудь из самых престижных ресторанов города. Его открыто обхаживали лучшие рестораторы, а когда удавалось от них отбиться, его столь же открыто начинали преследовать их жены.

Когда Даниэль не работал, он чувствовал себя бесконечно одиноким. С Фанни он виделся довольно редко – только когда она бывала в городе, с Роли встречался всякий раз, когда бывал в конторе, но, хотя он был искренне привязан к Роли, Даниэль всегда утверждал, что «можно вынести лишь определенную дозу Роли за один сеанс». Сара и Леон, занятые делами в своем ресторане, могли лишь изредка уделить ему пару часов. Даниэль, конечно, продолжал встречаться с Андреасом, но Андреас в последнее время был целиком поглощен умиленным созерцанием своей маленькой дочурки. С Али Даниэль виделся после встречи в Сент-Поле только раз, на крестинах Роберты, да и то издали.

Только Кот готов был уделять ему все свое время.

Даниэль чувствовал себя несчастным.

В начале мая он съездил в Калифорнию взглянуть на конторское помещение для вновь образованной компании «Харпер и Стоун» по обслуживанию банкетов. Он прилетел в Лос-Анджелес в пятницу, и в тот же вечер в одном из особняков Беверли-Хиллз был дан прием в его честь – одно из тех мероприятий, которые Даниэль научился тихо ненавидеть. Женщины были ослепительны, но слишком уж самовлюбленно демонстрировали свои эксклюзивные наряды от Сен-Лорана и великолепный загар. Мужчины были либо телепродюсерами, либо кинодеятелями; в большинстве своем они носили белые свитера, туфли от Гуччи и курили толстые сигары. Все либо орали во все горло, стараясь перекричать друг друга, либо шептали на ухо. Все поминутно хохотали. Утонченности не было ни в чем, кроме еды. Очевидно, решил Даниэль, хороший вкус умер и отправился в рай.

Опасаясь утонуть в «Дом Периньоне» или задохнуться в ароматах «Эсти Лаудер», он отправился на поиски кухни: ему хотелось увидеть, чьим талантом создан сервированный ужин. В кухне Даниэль застал кризис в самом разгаре. Шеф-повар, толстый коротышка француз, с почти совершенно лысой головой и обезумевшим взглядом, только что порезал себе указательный палец на правой руке разделочным ножом почти до самой кости. Кровь заливала его белый поварской халат, но ни боль, ни кровотечение его не смущали. Как выяснилось, он впал в истерику оттого, что Gateau aux Fraises des Bois [28] и шоколадный мусс уже готовы к подаче на стол, а вот к Omelette Norvegienne [29] никто еще и не приступал.

– Это любимый десерт месье Стоуна! – разорялся француз. – Но если я начну взбивать яйца, я все залью кровью!

Молодой американец, видимо, его помощник, попытался его успокоить, но темпераментный француз и слушать ничего не желал.

Во всей этой кутерьме никто не обращал ни малейшего внимания на Даниэля, а он застыл, как человек, гулявший по берегу и вдруг увидевший в реке утопающего. Он мог бы уйти, а мог и протянуть руку помощи. С одной стороны, рассудил Даниэль, его все это не касается. А с другой… этот несчастный страдает и рвет на себе последние волосы из-за его десерта.

Он решительным жестом сбросил смокинг, ослабил галстук, закатал рукава рубашки и снял часы.

– Кто-нибудь, отведите этого человека к врачу! – громко приказал Даниэль и, подойдя к раковине, принялся тщательно мыть руки, как хирург перед операцией. – И найдите для меня халат или хотя бы фартук.

Вся кипучая деятельность в кухне замерла. Все уставились на него.

– Да кто ты такой, черт побери? – Шеф-повар побагровел от негодования.

– Я повар, – отчеканил Даниэль.

– Откуда ты взялся?

– Спустился по трубе, как Санта-Клаус. А теперь скажите: у вас есть какие-то особые причины стоять тут, истекая кровью? Между прочим, – тут Даниэль внимательнее присмотрелся к пораненному пальцу, – такой исход вполне вероятен, дайте только срок.

– Может, ты еще и врач? – огрызнулся француз.

– Нет, всего лишь повар.

– Но Omelette Norvegienne!

– Вам повезло, – мягко пояснил Даниэль. – Мне не раз приходилось готовить этот десерт для мистера Стоуна. – Он круто повернулся на каблуках. – Надеюсь, яйца не в холодильнике? Прекрасно. А где ликер? Мистер Стоун предпочитает двойную дозу в своем омлете!

На полчаса Даниэль перенесся в далекое прошлое, и на душе у него потеплело.

– Сэр? – вежливо окликнул его помощник повара. – По-моему, уже готово.

Даниэль заглянул в духовку. Десерт был испечен безупречно, остроконечные пики, образованные яичными белками, приобрели легкий золотистый оттенок.

– Хорошо, – изрек он, снимая фартук. – Можете подавать.

– А вы куда? – удивился молодой человек.

– Обратно в печную трубу, – улыбнулся Даниэль.

Он покинул кухню, перебросив смокинг через плечо и на ходу застегивая браслет своих «Картье». В эту самую минуту какой-то подвыпивший гость выскочил из дверей, отчаянно сражаясь с пробкой огромной подарочной бутылки «Дом Периньона». Даниэль понял, что должно произойти, и попытался уклониться, но было уже поздно. Пробка с оглушительным хлопком вырвалась из горлышка бутылки, и Даниэля окатило шампанским с головы до ног. Вместе с ним пострадала и стена, затянутая шелковыми обоями. Пьяница с досадой взглянул на бутылку, поднес горлышко к губам и пошатываясь удалился.

– Вот пьяная скотина!

Даниэль оглянулся на голос. В дверях кухни, подбоченившись и возмущенно сверкая глазами, стояла официантка.

– Только из-за того, что вы работаете по найму, он считает, что может окатить вас шампанским и спокойно уйти, даже не извинившись!

Губы Даниэля невольно дрогнули в улыбке.

– Не знаю, чему вы улыбаетесь! – продолжала девушка. – Вид у вас нелепый, костюм погублен! Идемте.

– Куда?

– У нас в задней комнате что-то вроде раздевалки. – Она ободряюще потянула его за руку. – Пошли, не надо стесняться.

В узкой, плохо освещенной комнате, больше похожей на кладовую, она велела ему снять костюм.

– Не беспокойтесь, – усмехнулась она, – я не буду подглядывать. И вообще у меня трое братьев. – Она осмотрела промокшую ткань. – Классная штука, выглядит почти как шелк. Но я мало что могу сделать: разве что отжать и повесить сушиться.

– А я тем временем что надену?

Девушка открыла шкафчик.

– Это одежда Джо, помощника месье Жерара.

Она протянула Даниэлю джинсы и ковбойку в красную и синюю клеточку.

– Месье Жерар – это шеф-повар?

– Конечно! – Она посмотрела на него с удивлением. – Вы же повар! И вы не знаете, кто он такой?

– Я с Восточного побережья, – с улыбкой пояснил Даниэль. – Я здесь с визитом.

– Правда?

Они с интересом посмотрели друг на друга. Она была очень молода, не старше двадцати, с волосами цвета меда и удивительно синими глазами. Ноги у нее были длинные, как у жеребенка, и даже в служебном костюме нельзя было не заметить высокую округлую грудь и тонкую талию. Даниэль почувствовал, что глазеет на нее и не может отвернуться.

– Ну? Чего вы ждете? – поторопила она его. – В мокрой одежде и простуду подхватить недолго.

Он снял свою белую рубашку и брюки, радуясь, что, несмотря на годы дегустации вкусной пищи, все еще сохранил приличную физическую форму.

– Неплохо, – одобрила она, глядя, как он безо всякого труда застегивает «молнию» на джинсах. – Джо всего двадцать восемь лет, они сидят на нем как влитые.

Даниэль спросил себя, кем ей приходится этот Джо. Неужели дружком? Почему-то эта мысль ему очень не понравилась.

– Как вас зовут? – вдруг спросила она.

Ему не хотелось ее смущать.

– Даниэль, – ответил он после небольшого раздумья.

– Даниэль, а дальше?

– Зильберштейн.

Она склонила голову набок, и ее мягкие, кудрявые волосы упали на левое плечо.

– Вы еврей? – спросила она, отжимая его мокрые брюки.

Он оторопел.

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Просто так. Как увидела эти ваши глубокие темные глаза, так и подумала, что, наверное, вы еврей. Или итальянец.

Он застегнул рубашку.

– А вас как зовут?

– Барбара Забриски. Это польское имя, – добавила она. – А как вы попали на эту вечеринку? Вы знаете этого парня… Стоуна?

– Я пришел с друзьями, – небрежно ответил он.

– Хотите, я найду их и расскажу, что случилось?

Он покачал головой.

– Нет, спасибо, не нужно. Хватит с меня этой вечеринки.

Она взяла его за запястье и взглянула на часы.

– Мне пора на работу.

– Как вы думаете, Джо не будет возражать, если я воспользуюсь его вещами?

– Ну конечно! – с легкостью согласилась она. – Мы все тут застряли до поздней ночи. Ваш смокинг к тому времени уже высохнет.

– Я оставлю его здесь в залог за джинсы и ковбойку, – усмехнулся Даниэль.

Она улыбнулась в ответ, и на обеих щеках у нее появились ямочки.

– Давайте я покажу вам, как отсюда выбраться.

– Через черный ход, надеюсь.

– Конечно, через черный ход! У этих снобов будет заворот кишок, если вы появитесь в зале в таком виде.

Даниэль взял такси до отеля «Беверли-Хиллз», принял душ и переоделся. Потом он спустился на лифте в вестибюль и дал ночному портье пятьдесят долларов, чтобы тот отпер для него цветочный магазин. Там Даниэль отобрал целую охапку ярких, свежих, нежно пахнущих весенних цветов.

В два часа ночи он все еще стоял на улице, ожидая, пока последние гости разойдутся с приема. Он прекрасно знал, что уборка займет еще какое-то время, сразу по окончании вечеринки официанток домой не отпустят. Поэтому он сел на ступеньках заднего крыльца, прижимая к себе букет и одежду Джо, и стал смотреть на небо. Ночь была ясная, на черном небе, усыпанном звездами, мерцал молодой полумесяц. «Может, загадать желание?» – подумал Даниэль и загадал, одновременно скрестив пальцы на счастье.

– Даниэль?

Ее нежный и ласковый голос вывел его из полузабытья. Он все еще сжимал в руках цветы.

– Я, должно быть, задремал.

Барбара подняла со ступенек сверток с одеждой Джо.

– Да, наверное. – Она помолчала. – Я думала, вы не придете. А потом одна из девушек сказала, что какой-то парень ждет снаружи, и я решила, что это вы.

Он поднялся на ноги и протянул ей цветы.

– Это вам.

Она явно падала с ног от усталости, но при виде цветов просияла.

– Какие красивые! Где вы их раздобыли посреди ночи? – Она опустила лицо в цветы и полной грудью вдохнула их аромат.

– Это было не так уж трудно, – ответил Даниэль, любуясь ею. – Барбара?

Она подняла голову.

– Да?

– Я хотел бы пригласить вас на обед, но вы, наверное, слишком устали? Легкий обед, ничего особенного! – прибавил он торопливо.

– Я не знаю, – растерялась она. – Уже очень поздно.

– Вам не следует ложиться спать на пустой желудок.

– Да я перекусила перед приемом.

– Это не считается.

Она вдруг решилась.

– Ладно, сейчас только занесу эти вещи Джо и вернусь. – Она взбежала по ступенькам, но у дверей обернулась. – У вас есть машина? Автобусы так поздно не ходят.

– За углом ждет такси.

– Да это же вам обойдется в целое состояние! – всплеснула руками Барбара. – Давно вы тут ждете?

– Нет, я недавно приехал, – солгал он.

– Я сейчас вернусь, – и она скрылась в доме.

Они нашли ночной ресторан на шоссе неподалеку от Санта-Моники. Даниэль хотел попросить водителя подождать, но Барбара воспротивилась.

– В таких местах всегда есть телефоны ближайших таксопарков.

Она заказала похлебку из моллюсков и горячий бутерброд с индейкой на ржаном хлебе; Даниэль ограничился похлебкой. Он с удовольствием отметил, что ест она с аппетитом. Многие женщины, которых он приглашал пообедать, клевали как птички, ревностно следуя советам своих диетологов о том, что есть надо медленно, а еда не должна доставлять удовольствия. Барбара Забриски была голодна и ела не стесняясь. Когда первый голод был утолен, она перешла к расспросам:

– Вы давно в Лос-Анджелесе?

– Прилетел сегодня днем. Вернее, вчера.

– Ну и как вам тут?

– Еще не решил.

– Вам не нравится? – Ее брови поднялись, как золотистые арки.

Ему не хотелось ее разочаровывать.

– Наверное, я видел слишком мало.

– На пляже были?

– Здесь нет. Но я повидал множество пляжей.

– Это не одно и то же, – она снова впилась зубами в бутерброд с индейкой. – Я вам покажу, если хотите, – предложила она, прожевав и проглотив.

– Я с удовольствием. А вы когда-нибудь бывали на Восточном побережье?

Она покачала головой.

– Никогда. Мне, пожалуй, следует туда наведаться, пока я еще не состарилась. Работу надо искать там.

– А вы все время работаете с этим Жераром?

– Кто? Я? Господи, нет, конечно! Я танцовщица.

Даниэль посмотрел на нее. Ну конечно! Вот откуда такая прямая осанка, стройная шея, длинные и быстрые ноги.

– А вы сейчас работаете по специальности?

– Ставлю восьмилетних девочек на пуанты, но это по два-три часа в день, а по вечерам, если Жерару нужна лишняя пара рук, Джо мне звонит. А в промежутках я довожу до исступления своего агента и изучаю объявления всех театров и клубов.

– Хотите что-нибудь на десерт? – улыбнулся Даниэль.

Она от души расхохоталась.

– Вы небось думаете, что я ем как лошадь! Вы правы: я с удовольствием съем кусочек яблочного пирога. Обожаю! Стоит мне начать, как меня уже за уши не оттащишь.

– Я бы и пытаться не стал.

И опять на щеках у нее появились прелестные ямочки.

– Но вы же наверняка скажете, что ложиться спать на полный желудок вредно.

– Я пока не думал посылать вас ложиться спать.

– Прекрасно. Все равно у меня с утра никаких дел нет, кроме упражнений у станка.

Около пяти они пошли на берег, сбросили обувь и долго бродили по песку босиком. Стояла чудесная, умиротворяющая тишина, слышался только шорох волн и их тихие голоса. Даниэль написал ее имя на влажном песке.

– Барбара Забриски, – прошептал он. – Это будет прекрасно смотреться в неоновом свете, как ты думаешь?

Она ничего не ответила, только сжала его руку.

– А чего бы ты хотела добиться, Барбара?

– Ну, я не знаю… – Она вздохнула. – Я танцую, потому что больше ничего не умею. Когда я была маленькая, стоило кому-нибудь включить музыку – любую музыку, – как меня точно пружиной подбрасывало. Я вскакивала и начинала танцевать. Даже в церкви, во время воскресной службы.

– Ты родилась в Лос-Анджелесе?

– Нет, в городке под названием Нортфилд в Миннесоте.

– Для танцовщицы перспективы небогатые.

– И не говори. Мои родители погибли в автокатастрофе, и меня с братьями воспитывали тетя и дядя. Они добрые люди, простые и честные. Мне бы надо навещать их почаще, да не получается.

– Неудивительно, что ты так любишь Калифорнию, – заметил Даниэль. – О Миннесоте я знаю только одно: у них там чертовски холодно зимой.

– И чертовски жарко летом.

– Твое место в Нью-Йорке, – сказал Даниэль, пристально посмотрев на нее, и тут же тихо спросил: – Ты не потанцуешь для меня, Барбара Забриски?

– Надеюсь, мне еще выпадет такой случай. Когда-нибудь.

– А сейчас?

Даже в полумраке раннего утра он разглядел смущение в ее глазах.

– Здесь?

– А ты знаешь место получше?

Милая, лукавая улыбка изогнула ее губы.

– Это будет как в кино, да, Дэнни?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, это реальная жизнь.

Но когда она отошла от него на несколько шагов, и первые солнечные лучи коснулись ее волос, и Даниэль увидел грациозные линии ее тела, когда она начала без музыки плавно скользить по мокрому песку, делая на ходу легкие пируэты, словно морская нимфа, плещущаяся в волнах прибоя, он подумал, что все это слишком прекрасно для реальной жизни.

Потом они занимались любовью на перине, лежащей прямо на полу в однокомнатной квартирке Барбары, и Даниэля вновь охватило чувство нереальности. Теплота ее кожи, маленькие, но безупречные, похожие на яблочки груди, – все это казалось неправдоподобно прекрасным. Они немного поспали, крепко прижавшись друг к другу, а когда проснулись, он сказал ей правду о себе. Ему не хотелось ни в чем ее обманывать.

– Почему ты притворился поваром? – спросила она без упрека, просто с любопытством.

– Я был когда-то поваром. Я понял, что могу помочь, и подумал, что это будет даже забавно. Я был не прав?

– Нет, это был добрый поступок.

– Я как-то об этом не думал. Просто хотел вернуться в прошлое.

– Разве жизнь так печальна для Дэна Стоуна, что надо бежать от нее в прошлое?

– Да нет, я бы так не сказал. Скорее его можно назвать везучим сукиным сыном.

– А кто такой Даниэль Зильберштейн?

Он прижался лицом к ее груди. – О нем я как-нибудь в другой раз расскажу.

Она обхватила его лицо ладонями.

– Только если ты сам этого захочешь, Дэнни.

Они не расставались ни на минуту за все время его пребывания в Лос-Анджелесе. Барбара ничего не знала о путеводителях Стоуна, никогда не видела телешоу «Гурманы». Она поверить не могла, что можно так неплохо зарабатывать на жизнь, просто поедая хорошую пищу. Его роскошные апартаменты в отеле привели ее в неистовый восторг, каждый вечер он водил ее в рестораны по своему выбору.

Даниэль с удивлением обнаружил, что ему нравится ее богемная жизнь. Он привык наслаждаться комфортным существованием, которое принес ему успех, но в ее крошечной, бедной, почти пустой квартире было что-то неуловимо трогательное, напоминавшее ему первые годы, проведенные в Нью-Йорке.

Каждую ночь они с наслаждением предавались любви на ее лежащей на полу перине или на королевских размеров кровати в его номере «люкс», и каждое утро он заставал ее обнаженной у зеркала, выделывающей свои экзерсисы.

– Моя мать вела балетный класс, – сказал он ей на второй день, с восхищением следя за ее головокружительными движениями.

Барбара разогнулась и вернулась в постель, прижалась к нему всем своим гибким телом, с легкостью повторяя его позу, и он рассказал ей о своем детстве, о родителях, а она плакала, пока он говорил о расставании с матерью и о годах, проведенных с отцом в лагере для интернированных. Потом она оставила его в постели и ненадолго исчезла, а когда вернулась, в руках у нее был большой бумажный пакет с теплыми бубликами.

– Тут за углом есть еврейский магазинчик деликатесов. Я спросила, что у них самое лучшее, и они сказали: бублики, копченая лососина и сливочный сырок. Все правильно?

– Абсолютно.

После завтрака они стряхнули с постели крошки и снова легли.

– Расскажи, что было дальше, – шепотом попросила Барбара и потерлась щекой о его грудь. – Прошу тебя, Дэнни, я хочу знать.

И он рассказал ей, как сбежал из лагеря, как скитался по Швейцарии, как его спас Андреас, как Мишель дал ему приют и безопасность и как он все потерял из-за Натали.

– Почему она так сильно тебя ненавидела? – простодушно спросила Барбара. Ей такая ненависть была так же чужда и непонятна, как убийство или издевательство над детьми.

– Думаю, главным образом потому, что я еврей, – задумчиво ответил Даниэль. – И еще потому, что я ее раскусил и выставил дурой. Ну а потом, позже, и из-за денег, конечно, тоже. – Он покачал головой. – Это трудно понять. Ее ненависть кажется чистейшим помешательством. Вот потому-то она так и пугает.

Барбара поцеловала его в губы.

– Никогда ничего не бойся, Дэнни.

Он вдруг сел в постели и пристально посмотрел на нее.

– Ты бы согласилась переехать и жить со мной в Нью-Йорке, Барбара?

Темное облачко мгновенно затуманило ее лицо, и он испугался, что она откажет.

– Там все будет не так, как здесь, Дэнни, – тихо сказала она.

Он взял ее за обе руки и крепко сжал в своих.

– Верно, там все будет по-другому. Мы будем спать в большой удобной кровати, а не на полу, ты будешь упражняться в просторной студии с зеркальной стеной и позволишь мне тратить на тебя деньги. Но мы по-прежнему будем любить друг друга.

Она испустила глубокий вздох, все ее тело вздрогнуло, и Даниэль вдруг вспомнил маленького олененка, которого однажды видел в швейцарских лесах. На несколько долгих секунд грациозное животное застыло, не сводя с него огромных печальных глаз, а потом в страхе бросилось спасаться бегством. Даниэль закрыл глаза и мысленно произнес краткую молитву.

– Ладно, Дэнни, – сказала она. – Я поеду.

– Ну что? Нравится она тебе?

Фанни стряхнула пепел с сигареты в пепельницу из оникса у себя на столе.

– Ты прекрасно знаешь, что она мне нравится, Дэн.

– Почему?

– Ну, во-первых, она тебя любит. Во-вторых, она совершенно не похожа на большинство женщин, с которыми ты до сих пор встречался. Она ребячливая, непосредственная и великодушная.

– Ребячливая? – нахмурился Даниэль.

– Я не имею в виду инфантильность. Но она молода, этого ты не станешь отрицать.

– Слишком молода для меня?

Фанни покачала головой.

– Я никогда не верила в возрастные барьеры, Дэн. Несколько седых волосков ничего не значат, так что не бери в голову. – Она улыбнулась. – Твоя Барбара – типичное дитя любви, позлащенное калифорнийским солнцем. А что думает о ней Андреас?

– Мне кажется, он влюбился с первого взгляда. Только учти, – напомнил Даниэль, – в последнее время я мало его вижу. Мы часто встречаемся, но всегда ненадолго, и разговор обычно вращается вокруг его дочки.

– Говорят, маленькая Роберта – настоящая похитительница сердец, – усмехнулась Фанни.

– Вылитый портрет своей матери. – Небольшое облачко набежало на лицо Даниэля. – Правда, мы практически не встречаемся.

– Что, Андреас все еще играет в свои игры?

– Должно быть, у него есть на то свои причины, – пожал плечами Даниэль.

– Хотела бы я понять, в чем они заключаются, – сухо заметила Фанни.

Барбара совершенно преобразилась за первые месяцы пребывания на Манхэттене. Она сознательно и целенаправленно во многом изменила себя, чтобы вписаться в мир Дэна Стоуна, но воздвигла барьер вокруг оставшейся части, доступ в которую был открыт только самым близким друзьями и ее дорогому Дэнни.

Даниэль предоставил ей полную свободу в переустройстве своей квартиры: сразу по приезде Барбара нашла ее элегантной, но чересчур холодной. Она делала набеги на художественные галереи и магазинчики в Гринвич-Виллидж, приносила домой всякие мелочи – лампы, декоративные подушки, ковры, растения, постепенно преображавшие квартиру, вносившие в обстановку оживление и разнообразие.

По утрам, когда Даниэль уходил, Барбара звонила своему новому агенту, узнавала новости о прослушиваниях, а потом шла в свой танцкласс на Университетской площади, где занималась до седьмого пота всю первую половину дня. По окончании занятий она отправлялась с новыми друзьями куда-нибудь поесть и выпить кофе, потом гуляла в парке, заглядывала в магазины или снова шла заниматься в классе.

По вечерам, когда их с Даниэлем приглашали на обед, Барбара обязательно возвращалась домой пораньше, чтобы привести себя в порядок и одеться так, чтобы сразить всех наповал – больше всего на свете ей хотелось, чтобы ее Дэнни гордился ею. Но еще больше ей нравилось, когда он приходил домой, чтобы побыть с ней наедине. Тогда она готовила что-нибудь простенькое, они делили на двоих бутылку вина, потом ложились в кровать и смотрели какое-нибудь кино. Дэнни нравилось, как она готовит. Он говорил, что именно о такой простой пище мечтает любой мужчина, когда проголодается по-настоящему. К тому же раньше о нем никто никогда не заботился.

Месяцы безмятежного счастья летели незаметно. Барбара получила роль в небольшом театре и в двух рекламных роликах на телевидении. Даниэль не мог припомнить времени, когда он чувствовал себя таким счастливым.

Весной 1968 года он вернулся домой как-то вечером и застал Барбару сидящей со скрещенными ногами на ковре в холле. Одной рукой она поддерживала кота, в другой держала большой конверт.

– Это для тебя, – сказала она.

Даниэль наклонился, поцеловал ее в волосы и взял конверт. Кот спрыгнул с ее рук и с мурлыканьем потерся о его ноги.

– Что это? – спросил он.

– Открой – и узнаешь.

Внутри были два авиабилета.

– Нью-Йорк – Тель-Авив? – Он изумленно уставился на нее. – Но почему?

Она так и осталась сидеть на полу со скрещенными ногами.

– Потому что ты там ни разу не был.

– Это ты купила?

– Конечно, это я их купила. Я теперь сама зарабатываю, у меня есть деньги. – Она запрокинула лицо и взволнованно посмотрела на него. – Разве ты не хочешь съездить в Израиль, Дэнни?

Любовь вспыхнула в нем с такой силой, что он уронил билеты, опустился на колени рядом с ней и обнял ее дрожащими от волнения руками.

– Дэнни? – прошептала она. – Почему ты плачешь?

Даниэль еще крепче прижал ее к себе.

– Потому что ты для меня – все.

– И ты для меня. Но почему тебя это огорчает?

– Меня это не огорчает, Барбара. Просто мне хочется плакать. Этого словами не выразить. Это слишком много.

– Нет, – заявила она с искренней убежденностью, – это не слишком много. Это то, чего ты заслуживаешь. Ты имеешь право быть любимым, Дэнни.

– Но ты так хорошо меня понимаешь!

Она торжественно кивнула.

– Это правда.

Они остановились в отеле «Шератон», поели кошерной пищи, отдохнули, потом взяли напрокат автомобиль и поехали в Иерусалим. В Старый город они прошли пешком, оставив машину у Яффских ворот, и долго бродили по базарам, держась за руки, – темноволосый еврей с бородкой и златокудрая девушка-христианка. Старые арабы провожали их косыми и нелюбопытными взглядами, пока они, как зачарованные, любовались достопримечательностями, вдыхали экзотические запахи и впитывали звуки.

К мечети Аль-Акса Барбару не пропустили, потому что на ней была легкая блузка с короткими рукавами, а у Стены Плача она сама решила подождать в сторонке, когда Даниэль вместе с другими мужчинами подошел коснуться старинных, выбеленных солнцем камней и постоять в раздумье несколько минут.

– Ну и как это было? – опять спросила она, когда он вернулся к ней.

– Странно, – ответил он. – Я хотел бы пережить нечто большее, копнуть поглубже и обнаружить свои еврейские корни, понять их, прочувствовать… но не смог.

Барбара коснулась ладонью его щеки.

– Хотела бы я понять, чего ты ищешь, – вздохнула она. – Но, мне кажется, что бы это ни было, за ним не надо далеко ходить. Оно всегда при тебе.

– Может быть, – согласился он.

Посетив мемориальный комплекс Яд-Вашем, посвященный еврейским жертвам холокоста, Даниэль вышел с посеревшим лицом и не разжимал губ, пока они забирались в ожидавший их автомобиль.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он уже в машине.

– Я хотела узнать о тебе все, – простодушно призналась она. – Теперь, мне кажется, я все поняла.

В тот же вечер, вернувшись в Тель-Авив, в номер своего отеля, и оказавшись в постели, Барбара потерлась щекой о его щеку.

– Люби меня, Дэнни.

Он охотно пододвинулся поближе и обнял ее.

– Сделай мне ребенка, – прошептала она.

Он улыбнулся в темноте.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас, – ее голос звучал торжественно и вместе с тем нетерпеливо. – Этой ночью. Здесь, пока мы еще в Израиле.

– Почему?

– Потому что я никогда не смогу подарить тебе еврейского ребенка, но мне кажется, что он тебе нужен, и если он будет зачат здесь, в столице еврейского государства, это будет почти то же самое.

В тысячный раз он почувствовал, как его захлестывает любовь к ней.

39

Репортеры устроили засаду в аэропорту Кеннеди и набросились на супругов Алессандро, как только они вышли из таможенного зала.

– Мистер Алессандро, это правда, что вы планируете триумфальное возвращение в мир автогонок?

Андреас добродушно улыбнулся.

– Это всего лишь слухи. – Он взял Роберту из рук Александры и вскинул ее высоко над головой. – Вот, дамы и господа, единственный триумф, который мне нужен.

– Кем будет Бобби – художницей или хозяйкой ресторана?

– Она будет красавицей, как и ее мать.

Объективы фотокамер дружно повернулись к Александре, защелкали вспышки.

Потом журналисты вновь обратились к Андреасу:

– Мистер Алессандро, у нас тут на стоянке есть гоночный автомобиль. Мы хотели бы сделать несколько снимков с Бобби за рулем.

Во взгляде Андреаса появился ледяной блеск.

– Ни в коем случае. Это ребенок, а не цирковая обезьянка. – Он снова передал Роберту жене. – Пошли.

– Этот автомобиль – подарок от нашего журнала, сэр, – настойчиво продолжал один из фоторепортеров. – Если бы вы позволили нам сделать несколько эксклюзивных снимков…

– Нам не нужны ваши подарки! – отрезал Андреас и начал проталкиваться сквозь толпу. – А теперь позвольте нам пройти.

– Мы очень устали после перелета, – смягчила его резкость Александра, – я уверена, что вы сможете нас извинить, дамы и господа.

– Еще один кадр…

Раздался звон бьющегося стекла: Андреас выбил камеру из рук фотографа.

– Так нельзя, мистер Алессандро! Это дорогая камера! – возмутился тот.

– В следующий раз это будет твоя рожа!

Журналисты расступились, давая им дорогу. Александра сочувственно обернулась к пострадавшему.

– Пришлите нам счет за камеру, прошу вас.

– Уж будьте уверены, пришлю!

В такси она повернулась к мужу.

– Не надо было так сердиться, дорогой.

– Как они смеют так смотреть на Бобби? Что она им – зверь в зоопарке?

– Папа? – Роберта обратила вопросительный взгляд своих зеленых глаз к отцу, потом к матери. – Почему папа сердится?

– Папа был совершенно прав, моя маленькая. – Александра погладила черные, как вороново крыло, волосы дочери. – Ведь ты же устала, правда?

– Не устала, не устала, не устала!

Три минуты спустя она крепко уснула, положив головку на колени матери. Андреас нежно погладил ее пухленькую ручку. Ему снова пришлось выругаться, когда шофер резко срезал поворот и машину занесло, но на этот раз он понизил голос, боясь разбудить дочь. Она стала центром его существования, зеницей ока, – никто не смог бы это отрицать. Если бы не Бобби, от него осталась бы лишь пустая холодная оболочка. Она была его жизнью, его радостью и гордостью, его чудо-девочкой.

Позже в тот же вечер Роберта проснулась в слезах. Андреас ворвался в детскую, опередив Александру, и пощупал лоб девочки.

– Горячий. По-моему, у нее жар.

– Дай-ка мне. – Александра приложила ладонь сперва к щеке дочери, потом пощупала грудку под ночной рубашкой. – Да, небольшой жар есть.

– Я позвоню доктору Колдуэллу.

Джек Колдуэлл считался ведущим педиатром Нью-Йорка, и Андреас не успокоился, пока не добился, чтобы он нашел место для Роберты в своем и без того перегруженном списке пациентов.

– Погоди, Андреас, не сейчас, уже очень поздно. Я дам ей детский аспирин и попробую сбить температуру.

– Бобби, ангел мой, – тихонько обратился Андреас к дочери. – Что болит?

– Голова.

Александра принесла ей растворенный в воде аспирин.

– Дай маме измерить температурку, детка.

Роберта послушно открыла рот и взяла градусник. Потом Александра вытащила его, взглянула на показания и дала девочке аспирин.

– Сколько? – нетерпеливо спросил Андреас.

– Тридцать семь и пять.

– Звони Колдуэллу.

– Андреас, не впадай в панику. У детей бывает слегка повышенная температура. Давай подождем и посмотрим, вдруг аспирин сделает свое дело.

Через полчаса температура у Роберты снизилась до нормальной, она крепко уснула, и Александра заметила, что им обоим тоже не мешало бы поспать.

– Ты иди, – сухо проговорил Андреас. – Я останусь с ней: вдруг она опять проснется?

– Дорогой, я уверена, что она проспит до самого утра. Мы можем оставить дверь открытой на всякий случай…

– Я с ней посижу, – упрямо повторил Андреас. – Подремлю в кресле.

Она знала, что спорить с ним бесполезно.

Странный звук разбудил Андреаса около четырех часов утра: Роберта стукнулась головкой об изголовье своей кроватки. Он одним прыжком выскочил из кресла и склонился над ней.

– Бобби, ангел мой, что с тобой?

Ледяной страх пробрал его до костей. Она вновь горела огнем, полуоткрытые глаза смотрели слепо, словно затянутые пленкой, маленькое тельце подергивалось в судорогах.

Андреас бросился к двери и позвал Александру. Перепуганная, с широко открытыми глазами, она была рядом уже через полминуты.

– Что случилось? О, мой бог! Звони Колдуэллу!

– Я же тебе говорил, надо было…

– Забудь об этом, Андреас, звони сейчас же! – Александра осторожно откинула одеяльце и прикоснулась к пылающей щеке дочери. Она говорила ласковые слова, но Бобби, казалось, ничего не слышала: она металась по постели, ее тело непроизвольно подергивалось.

Андреас вернулся.

– Колдуэлл уже едет. Ей не лучше?

– Когда это началось?

– Не знаю, я задремал…

– Пойди принеси тазик теплой воды. Не холодной и не горячей – только шока ей не хватало. И принеси фланелевую пеленку.

Следующие десять минут показались им обоим вечностью. Они хлопотали вокруг Роберты, моля бога, чтобы доктор Колдуэлл приехал поскорее. К его приходу конвульсии прекратились и температура снизилась до приемлемого уровня.

– Сейчас, похоже, с ней все в порядке, – заверил он их, выйдя из детской. – Дайте ей еще немного аспирина и переоденьте в сухое. Завтра я еще раз заеду.

– А вдруг приступ повторится? – спросил Андреас.

– Это маловероятно, хотя и не исключено.

– Разве это не опасно? – Андреаса бесило спокойствие доктора.

– Тревожно, но не опасно. Главное – держать все под контролем.

– Но что вызвало температуру? – не отступал сгоравший от нетерпения и беспокойства Андреас.

Колдуэлл пожал плечами.

– Это может быть грипп или начало любой из обычных детских болезней. Если появится сыпь, будем знать точнее. Хотя это может быть и какой-то вирус. – Тут его осенила другая мысль. – У кого-нибудь из вас в прошлом бывали конвульсии?

– Нет, – поспешно ответил Андреас.

Александра бросила на него удивленный взгляд, но промолчала.

– Я спросил только потому, что причиной нередко является наследственность, но, очевидно, не в данном случае.

Как только за Колдуэллом закрылась дверь, Александра сказала:

– Может, нам обратиться к Манетти? Надо проверить…

– Проверить что? – перебил ее Андреас, все больше мрачнея и хмурясь.

– Ты же слышал, что сказал доктор, милый. О наследственности.

– Мы ему сказали, что дело не в этом.

– Да, но мы же не можем быть совершенно уверены. – Она взглянула на мужа в растерянности. – Андреас, сейчас не время бередить старые раны.

– Вот и не начинай.

– Но это всего лишь предосторожность. Ради Бобби! Я уверена, они тщательно проверяют доноров, но, может, нам стоит узнать, не было ли у ее отца…

– Я ее отец.

– Конечно, ты! – торопливо поправилась она. – Ты прекрасно понимаешь: я имею в виду ее биологического отца.

В его голосе появился металл:

– Я ее единственный отец.

– Никто этого не оспаривает, дорогой.

– До того, как ты родила Бобби, – с трудом подбирая каждое слово, заговорил Андреас, – у меня были проблемы. Я не испытывал к ней родственных чувств. Я этого не отрицаю. Но когда она появилась на свет, я понял, как глубоко заблуждался. Между нами существует связь, которую никто и никогда не сможет разорвать.

– Конечно, нет.

– Вот и отлично. Поэтому я больше не желаю слышать имя Джона Манетти в своем присутствии. Своим друзьям можешь говорить все, что угодно, это твое дело, но только если это не повредит нашей дочери.

– Андреас, я бы никогда в жизни…

Он повернулся к ней спиной.

– Я собираюсь посидеть с ней до утра. Позову тебя, если понадобится.

Александра опустилась на нижнюю ступеньку, закрыла глаза и постаралась успокоиться. Не стоит паниковать только из-за того, что Андреас ведет себя неразумно. Разве не об этом она молила бога? Андреас поверил, что он настоящий отец Бобби.

Но одна мысль не покидала ее: «Хотела бы я знать: не страдал ли конвульсиями кто-нибудь в семье Дэна Стоуна?»

На следующий день жар у Бобби пропал, головная боль тоже, и, хотя есть ей не хотелось, Александре удалось влить в нее немного куриного бульона.

– Вкусно. – Крошечная, как куколка на фоне большой белой подушки, девочка легла и закрыла глаза. – Спать хочу.

Александра наклонилась и поцеловала дочку.

– Умница моя, – сказала она. – Поспи, а потом поедим еще супчика.

Выйдя в коридор, она взглянула на полупустую кружку у себя в руке и вспомнила ту ночь, три года назад в Сент-Поле, когда Дэн тоже поил ее куриным бульоном.

Несколько дней спустя Андреас встретился с Даниэлем в баре «Кинг Коул».

– Отлично выглядишь.

– А у тебя усталый вид. Как Бобби?

– Ей гораздо лучше. Уже и слышать не хочет о том, чтобы поспать днем.

– Прекрасно. Передай Али, что я очень рад.

– Спасибо. – Андреас откинулся на своем стуле. – Что ты пьешь?

– «Шивас». Составишь компанию?

– Охотно.

Бармен принес новую бутылку и налил им обоим.

– Ну и как тебе Израиль?

– Потрясающе. – Даниэль смущенно засмеялся. – Как говорит Барбара, там еще больше евреев, чем в Нью-Йорке.

– А знаешь, – сказал Андреас, – я тут подумал и сообразил, что ты практически не знаком с Али. Чушь какая-то.

Даниэль отхлебнул глоток виски, стараясь выиграть время.

– Я думал, ты сам этого хотел.

Теперь уже заколебался Андреас.

– Может, и хотел, но… теперь у тебя есть Барбара, а у нас – Роберта. В общем, все изменилось.

– Мы стареем.

– Только не ты. Только не с Барбарой. – Андреас наклонился над столом. – Почему бы нам не пообедать всем вместе? Что скажешь?

– Когда?

– Не знаю. Где-нибудь на днях. Я поговорю с Али.

– Нам с Фанни вскоре предстоит довольно длительная поездка в Европу, – сообщил Даниэль. – Представляешь? Теперь меня впрягли в чтение лекций!

– В Германию поедешь? – поинтересовался Андреас.

Даниэль решительно покачал головой.

– Приглашают, но я не поеду. Мне и в Швейцарию-то возвращаться тяжело, но там по крайней мере есть что вспомнить хорошее, а не только плохое.

– Мой отец будет очень рад, если ты его навестишь.

– Позвоню ему, как только узнаю точную дату прилета. – Даниэль бросил взгляд на часы. – Мне пора. Барбара ждет меня к обеду.

Андреас поднял свой стакан.

– А мне пора в ресторан. Перезвоню тебе на днях.

Даниэль вошел в квартиру, ярко освещенную множеством свечей.

– В чем дело? Перебои с электричеством или сцена искушения? – Он поцеловал ее. – Я предпочел бы второе.

Она грациозно ускользнула от него.

– Второе. В любом случае – раздевайся.

Он последовал за ней на кухню.

– Что-то готовится?

– Ничего.

– Ну ладно, – с легкостью согласился он. – Может, пообедаем в городе?

– Нет. – Она открыла дверцу холодильника. – Иди в спальню. Я принесу обед. – Тут она оглянулась. – Кажется, я велела тебе раздеться.

– Да, мэм, – усмехнулся он.

Когда Даниэль выбрался из-под душа и босиком прошел в спальню, Барбара сидела на покрывале. Увидев его, она улыбнулась.

– Мне нравится твое тело. Не толстей, прошу тебя.

– Не буду, раз ты этого хочешь.

Обед был сервирован на серебряном подносе, стоявшем в изножии постели, и состоял из большой плоской вазы с черной икрой, тарелки с гренками и ломтиками лимона, серебряного ведерка со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского «Боллинджер», и двух высоких бокалов.

– Только не говори мне, – сказал Даниэль, присаживаясь рядом с ней на постели, – что ты нашла себе богатого покровителя.

– Он у меня уже есть. – В ее глазах замелькали веселый искорки. – У меня две новости, и обе хорошие. С какой начать?

Даниэль коснулся рукой ее щеки.

– Ты и есть самая лучшая новость, – тихо сказал он.

– Но это еще не все. Может, попробуешь угадать?

– Ты получила роль.

– Да! – Она бросилась к нему, обвила руками его шею и обняла крепко-крепко.

– Когда ты узнала?

– Сегодня я прошла третий отборочный тур. Тебе я нарочно не сказала, чтобы ты зря не волновался.

– И что же?

– И я ее получила! «Волосы»! [30] Нет, ты представляешь, Дэнни?

– Да, я представляю. И меня это ничуть не удивляет. Ты очень талантлива. Я всегда знал, что это лишь вопрос времени.

Ее глаза увлажнились.

– А вторую новость хочешь узнать?

– А она такая же хорошая?

– Еще лучше. Гораздо лучше.

Он догадался прежде, чем она заговорила. Он уже заметил произошедшую в ней перемену. Она вся лучилась каким-то сиянием.

– Ты беременна.

Она кивнула, и ее волосы вспыхнули золотом в пламени свечей.

– У нас будет наш собственный маленький сабра [31], Дэнни. Все как я и говорила!

– Иди сюда. – Даниэль нашел ее губы и приник к ним. Ее слезы смешались с его собственными. – А как же роль? – вдруг спохватился он.

– Я буду играть… хотя бы первое время, – улыбнулась Барбара. – Роль небольшая, а «Волосы» – такой спектакль, что даже если будет заметно, это не важно. Доктор говорит, что я здоровая и сильная. Неужели ты думаешь, что я стала бы рисковать здоровьем ребенка?

– Боже мой, – сказал он, – как я счастлив! Я никогда не думал, даже представить не мог, что можно быть таким счастливым! – Даниэль нежно обнял ее. – Барбара, нам надо пожениться.

– Знаешь, это вовсе не обязательно, – покачала головой она.

– Может, и не обязательно, но я этого хочу. – Он торопливо перебрал в уме предстоящие дела. – Как только мы с Фанни вернемся из Европы. – Он взглянул на нее с беспокойством. – Ты сможешь подождать?

– Что это ты вдруг так заспешил сделать из меня порядочную женщину? – засмеялась Барбара.

Он ощущал биение ее сердца сквозь бирюзовый шелк пеньюара.

– А это можно? Это не повредит ребенку?

– Конечно, нет, глупый! – улыбнулась Барбара.

40

Лондон, 3 августа 1968 г.

«Дорогая Барбара!

Прошло всего несколько часов, любимая моя, а я уже на другом конце света. В 1946-м, когда я отплывал из Марселя, путешествие заняло целую неделю. Слава богу, времена изменились.

Лондон тоже. Когда я был здесь в последний раз, жил в своем уютном убежище, город выглядел солидно, но был невыносимо скучен. Теперь все не так. Теперь эти люди задают тон по всей Европе.

Фанни в Париже с Селиной. Она заставила меня пообещать, чтобы я не волновался из-за тебя, сказала, что ты здоровая и умная. Надеюсь, ты простишь меня за то, что в вечер твоей премьеры я нахожусь так далеко от Бродвея. Не надо было мне мешать, когда я хотел порвать свои контракты.

Все это время мысленно я буду с нашим малышом и с тобой».

Париж, 8 августа

«Вчера вечером Фанни и Селина устроили для меня званый обед в своем любовном гнездышке на авеню Клебер. По такому торжественному случаю я надел свой смокинг (тот самый, что свел нас с тобой), но атмосфера была весьма натянутой. Похоже, они поругались до моего прихода, хотя наверняка я скорее всего ничего не узнаю. Частная жизнь Фанни по-прежнему остается тайной.

Я не люблю Париж: он всегда нагоняет на меня тоску. Вот будь ты со мной, наверное, все было бы по-другому. Мы могли бы гулять, взявшись за руки, в саду Тюильри, заниматься любовью в Латинском квартале, танцевать ночами напролет на Монмартре. Да, любовь моя, с тобой все было бы по-другому».

Лион, 11 августа

«Этой части нашей поездки я ждал, как мальчишка рождественского подарка. Я скоро вновь увижу моих дорогих друзей, Жана и Габи де Люк. Слава богу, они здоровы, но они уже очень старенькие, так что нам с тобой придется поторопиться и пересечь океан еще раз, чтобы ты могла познакомиться с ними.

Я немного волнуюсь перед встречей с замечательной дамой – мадам Эдуар. В 54-м она отнеслась ко мне очень по-доброму, указала мне верный путь, научила многому из того, что я сейчас знаю.

Фанни пребывает в каком-то странном настроении и напоминает насторожившуюся кошку. То есть не кошку, а скорее пуму. Но она шлет тебе самый сердечный привет. Кстати, как там Кот?»

Рим, 16 августа

«Жаль, но мы проведем здесь меньше суток. Я разве что через окошко машины смогу мельком увидеть здешние достопримечательности: дама, ответственная за рекламную кампанию, отвезет меня в очередной книжный магазин, на сей раз на улице Корсо. Оттуда мы отправимся прямо в аэропорт и вылетим в Милан.

Фанни все еще ведет себя очень странно. Послезавтра, когда я отправлюсь в Вену, она опять меня покинет на два дня и поедет в Берлин.

Сегодняшнюю ночь я проведу в Риме, близко от здешних красот, но, увы, далеко от моей собственной красотки».

Вена, 19 августа

«Почти не остается времени для письма, любовь моя; австрийцы навязали мне очень жесткое расписание. Они транслируют по местному каналу моих «Гурманов» и назначили интервью на радиостанции и на телевидении, потом выступления в двух книжных магазинах, и при этом я надеюсь посетить столько ресторанов и кафе, сколько позволит столь плотный график.

Твой голос по телефону звучал устало. Все дело в спектакле или в том, что я разбудил тебя среди ночи? Я чувствовал себя последней скотиной, но что мне было делать? Позвонить днем я не мог: в это время у тебя как раз репетиция. Дождаться более позднего часа? Ты уже на сцене. Старайся не переутомляться, любовь моя. Хотя бы ради нашего малыша, если не хочешь думать о себе.

Фанни встретит меня в Цюрихе. Голос у нее по телефону был вроде бы довольный. У меня такое чувство, что она готовит мне сюрприз».

Цюрих, 22 августа

«В 43-м, когда я видел этот город впервые, Барбара, любовь моя, я был беглецом, скрывающимся от закона, я был одинок, неописуемо грязен и умирал с голоду. А вот сегодня я прошел по Банхофштрассе под липовыми деревьями, мимо банков и ювелирных магазинов… Мне тридцать семь лет, но по бумагам я на четыре года старше, мне так и не удалось опровергнуть ложь, к которой я когда-то вынужден был прибегнуть по необходимости. Как бы то ни было, сегодня я состоятельный человек, настоящий джентльмен в приличном темном костюме и сшитой на заказ белой рубашке с шелковым галстуком, к тому же будущий счастливый папаша. Все, что произошло со мной раньше, было на самом деле, но мне трудно в это поверить. Реален только нынешний миг, не правда ли?

Фанни влюблена. Это мы с тобой ее заразили. Она положила конец своим отношениям с Селиной и Робин. Ее новую пассию зовут Ли Шихлер: француженка по происхождению, однажды уже разведенная, вышла замуж во второй раз за немца, владельца мебельного производства, но в конце концов поняла, что предпочитает женщин. В настоящий момент все еще живет в Берлине, но Фанни говорит, что она скоро переедет в Нью-Йорк.

Завтра вечером я обедаю с Роберто Алессандро, а на следующее утро, если время позволит, он устроит мне тур по старинной ферме Пфиштер—Алессандро неподалеку от Люцерна. Опять мне придется ворошить воспоминания…

Самое главное, что через несколько дней я вернусь домой. Поэтесса Эмили Дикинсон писала: «Мой дом там, где ты». Я побывал во многих местах, мало кому выпадает на долю столько скитаний, Барбара, но я готов согласиться с ней.

Твой Дэнни».

41

За неделю до свадьбы Барбара с криком проснулась среди ночи: ей приснился кошмар.

– Все в порядке, – пытался успокоить ее Даниэль. – Это всего лишь сон.

– Дэнни, – проговорила она задыхаясь, – мне показалось, что они пришли за ребенком.

– Кто пришел за ребенком?

– Соседи.

– Нашим соседям уже под восемьдесят, милая, – улыбнулся. – Я точно знаю, что наш ребенок им не нужен.

Она постепенно очнулась от сна, ее взгляд стал осмысленным.

– Это все кино, – сказала она, немного успокоившись.

– Какое кино?

– Один из наших актеров пригласил меня сегодня посмотреть в перерыве между спектаклями новый фильм Романа Поланского «Ребенок Розмари».

– Чтоб его черти взяли! – взорвался Даниэль. – Он что, не знал, что ты беременна?

– Нет, – призналась Барбара. – Не сердись, пожалуйста.

– Легко сказать «не сердись»! – продолжал он с досадой. – Это же безумие – идти тебе смотреть этот фильм!

– Знаю, Дэнни, знаю. Прости меня.

– Я не уверен, что тебе следует продолжать участие в спектакле, Барбара.

Наступило короткое молчание.

– Но мне очень хочется! Ты решительно против?

– Нет, если для тебя это так важно, – вздохнул Даниэль. – Я же вижу, ты без этого шоу жить не можешь. – Он все никак не мог успокоиться. – Ты слишком легко поддаешься чужому влиянию. Нельзя доверять всем и каждому, детка, это небезопасно. Запомни это хорошенько.

Она теснее прижалась к нему.

– Нью-Йорк меня иногда пугает.

– Если вести себя разумно, бояться совершенно нечего. Неужели в Лос-Анджелесе все не так?

– Там мне никогда не было страшно.

Он крепко обнял ее.

– Но ведь ты счастлива, правда, любовь моя?

Ее хрупкость и уязвимость встревожили его; он выругал себя за то, что так надолго оставил ее одну.

– Ну, конечно, Дэнни, – прошептала она и поцеловала его. – Меня просто расстроило это дурацкое кино. Не волнуйся.

Даниэль погладил ее по волосам и выключил свет.

– Выбрось из головы все эти глупости и думай только о нас. О нас троих.

Они поженились восемнадцатого сентября в синагоге на Парк-авеню. Леон Готтсман был посаженым отцом невесты, а Андреас – шафером жениха. Раввин благословил чету и произнес прочувствованную речь о могуществе и радости, проистекающих из сочетания двух любящих душ. Слишком часто, заметил он, смешанный брак оказывается обреченным, но, если поместить два отдельных существа в купель жизни и расплавить, их слияние может стать более плодотворным, чем бывает в традиционном браке. Дэн Стоун и Барбара Забриски пришлись впору друг другу, они составили идеальную пару.

После завершения церемонии они в течение пяти часов пировали в ресторане «Алессандро», а затем Даниэль устроился в первом ряду театрального зала и в десятый раз посмотрел мюзикл «Волосы».

Позже, лежа в постели, они обнялись и посмотрели в глаза друг другу.

– Раввин это имел в виду, когда сказал, что мы «пришлись впору друг другу»? – шутливо спросила Барбара.

– Забудь о сексе, – попрекнул ее Даниэль. – Ты же знаешь, что он имел в виду. И как тебе это нравится?

– Мне кажется, что я ношу в животе тебя, – ответила она очень серьезно. – Что с этого момента я буду носить тебя в себе до скончания века.

Он положил ладонь ей на живот.

– Хотел бы я знать, как он будет выглядеть.

– Надеюсь, он будет похож на тебя. Только без бороды и без шрама.

– Возможно, он будет похож на кого-то из наших родичей.

Она придвинулась так близко, что их сердца забились как одно.

– А мне все равно, на кого он будет похож, Дэнни, главное – чтобы мы все втроем были вместе.

Он поцеловал ее в губы.

– Я собираюсь заняться вами вплотную, миссис Стоун. Обожаю ваши ямочки, ваши маленькие груди, ваши классные длинные ноги и ваш крепенький, кругленький животик.

Ее глаза заблестели влагой.

– А я обожаю вас, мистер Зильберштейн.

Через две недели после свадьбы Андреас позвонил Даниэлю на службу и пригласил молодоженов на обед.

– Лучше поздно, чем никогда, верно?

– Буду рад, – улыбнулся в ответ Даниэль.

– Фанни мы тоже пригласили, и она приведет свою новую подругу. Насколько я понял, она прилетает в конце этой недели.

* * *

Устроившись в гостиной у Фанни на новеньком, обитом блестящей кожей диване с бокалом шампанского в руке, Ли Шихлер обвела взглядом комнату и слегка поморщилась.

– Что-то не так, Ли? – спросила Фанни.

Ли постучала кончиком длинного, покрытого красным лаком ногтя по ножке бокала.

– Эта мебель…

– А что с ней не так?

– Ничего, если тебе нравится кожа.

– Я думала, тебе нравится кожа.

– Нет, дорогая, мне нравится замша.

Фанни ненадолго растерялась.

– Тебе здесь совсем не нравится?

Ли решила ее не обижать.

– Ну… все не так уж плохо. Просто… ты же мне говорила, что я должна чувствовать себя как дома, а мне становится не по себе при виде кожи. И запах ее раздражает.

Фанни села рядом с ней.

– Завтра с утра первым делом пойдем по магазинам. Выбери сама все, что тебе нравится.

– А это возьмут назад?

– Конечно, – улыбнулась Фанни, – если мы постараемся не оставить следов. – Она посмотрела на часы, стоящие на буфете. – Я должна позвонить Дэну. Ему не терпится тебя увидеть.

– Но только не сегодня, милая Фанни, – томно протянула Ли. – Уже очень поздно, я так устала…

– О, прости, дорогая, ну конечно! Я так привыкла к перелетам, что совершенно не замечаю разницы во времени, вот мне и кажется, что никто от нее не страдает.

– Не все так сильны, как Фанни Харпер. – Ли обняла Фанни за талию. – Как ты думаешь, твоя горничная уже распаковала мой багаж?

– Пойду посмотрю. – Фанни встала, но тут же нагнулась и обняла свою новую подругу. – Я так рада, что ты здесь, cherie, просто слов не нахожу!

Губы Ли изогнулись в улыбке.

– Я тоже. А теперь иди, избавься от горничной и побыстрее возвращайся ко мне.

Фанни вернулась через четверть часа, но Ли уже места себе не находила от нетерпения.

– Извини, – с улыбкой объяснила Фанни, – но Дженна любит идеальный порядок во всем, так что я ей немного помогла.

Изящный носик Ли брезгливо сморщился.

– Мне кажется, эти черные служанки невыносимо ленивы. Давно она у тебя работает?

– Довольно давно, и я очень к ней привязана.

– Можно подумать, что я прошу тебя ее уволить! – и похлопала рукой по кушетке. – Я просто хочу, чтобы мы с тобой поскорее остались одни, Фанни.

– Потерпи еще минутку, дорогая. Я все-таки обещала Дэну, что обязательно позвоню.

– Merde! – Ли с такой силой стукнула бокалом шампанского по журнальному столику, что вино выплеснулось на полированную поверхность. – Неужели он не может подождать до завтра?

Фанни взглянула на подругу с удивлением.

– Это не займет и минуты.

– Ну, если ты считаешь себя обязанной… – надула губки Ли. – Только учти, я вовсе не жажду встречи с ним. Может, в Нью-Йорке Дэн Стоун считается большой знаменитостью, но в Берлине о нем никто слыхом не слыхивал.

– Это был выбор самого Дэна.

– Почему? Он что-то имеет против Берлина?

– Против Германии вообще, – неохотно объяснила Фанни. – Нацисты уничтожили его семью.

– Ах да, ты об этом упоминала. Ты еще, кажется, говорила, он не то еврей, не то цыган.

– Ты забыла перечислить гомосексуалистов и умалишенных. Позволь тебе напомнить, что Гитлер уничтожал и тех и других, так что мы с тобой тоже вряд ли уцелели бы при нем. А что касается Дэна – да, он еврей. Это имеет значение?

– Только не для меня, cherie, – пожала плечами Ли. Она взяла сигарету из серебряной папиросницы на столике и закурила. – Ну так иди и звони своему другу.

– Спасибо, дорогая. Это много времени не займет, поверь.

Ли снова раздраженно пожала плечами.

– Можешь не спешить.

Она небрежно взмахнула сигаретой, и раскаленный докрасна столбик пепла упал на обитую кожей кушетку. Ли даже не попыталась его смахнуть. Она сидела не шевелясь и наблюдала за появлением маленькой черной дырочки.

42

Александра нервничала. Она твердо знала, что в кухне все в полном порядке. Она знала, что выглядит как надо в вечернем туалете от Живанши из бархата и крепа. Она знала, что приглашенные к обеду гости в принципе должны составлять идеальную компанию. И все же…

Шестеро друзей. Три пары, крепко привязанные друг к другу, любящие, спаянные… Пристрастия, выплескивающиеся наружу и пропитывающие все вокруг… Веселые, улыбающиеся лица, обращенные друг к другу, тайные маски, повернутые внутрь… Друзья. Старые, новые, непредсказуемые…

Александра нервничала.

– Что с тобой сегодня творится, Дэнни? – спросила Барбара, пристально глядя на него. – Ты плохо себя чувствуешь?

– Я чувствую себя превосходно, – улыбнулся Даниэль. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что вот уже в шестой раз ты повязываешь один и тот же галстук, хотя он и с первого раза сидел прекрасно. На тебя это не похоже. Ты никогда раньше не придавал такого значения внешнему виду.

– Все мужчины тщеславны.

Она покачала головой.

– Только не ты. Тебя что-то беспокоит.

Даниэль снова посмотрел на себя в зеркало и ощупал старый шрам.

– Тебе просто показалось, любовь моя. Это все из-за твоего положения. – Он повернулся кругом. – Ты готова?

– Вот уже двадцать минут, как я тебя жду.

– Прошу тебя, Ли, поторопись. Мы ужасно опаздываем.

– Бога ради, перестань меня понукать, cherie. Если бы эта идиотка твоя служанка не погубила мое платье, я бы давно уже была готова.

– Дженну никогда раньше не просили отгладить платье от Диора за двадцать минут до выхода. И ничего она не погубила, оно чудесно выглядит.

Польщенная Ли отвернулась от зеркала.

– Правда? Ты вправду так думаешь, Фанни?

Фанни обняла ее за плечи, не забывая о воздушном шиньоне, воздвигнутом на голове у Ли ее парикмахером. Сооружение прически заняло два часа.

– Иногда, дорогая, ты ведешь себя как красивый, но избалованный ребенок. – Она снисходительно улыбнулась. – Да, оно действительно выглядит чудесно.

– А ты, Фанни, выглядишь просто шикарно, как, впрочем, и всегда. – Две морщинки омрачили безупречное во всех отношениях чело Ли. – Но, cherie, я не могу обещать, что приду в восторг от твоего Стоуна. Ты не должна огорчаться или сердиться, если он мне не понравится.

– Понравится, – сказала Фанни. – Я это гарантирую. Ведь ты всегда восхищаешься моим вкусом.

– В большинстве случаев – да.

– И в этом тоже. – На какой-то миг обычная уверенность вдруг изменила Фанни. – Ли, прошу тебя, постарайся понять, как дорог мне Дэн. Он для меня не просто деловой партнер, он мой самый близкий друг.

– Ты его любишь.

– Да, я люблю его. – Фанни заглянула в глаза подруге. – Но совсем не так, как люблю тебя.

– Но я не всегда тебе нравлюсь, угадала?

– Да, не всегда, – честно призналась Фанни и нежно провела рукой по блестящим каштановым волосам Ли. – Но я давно уже, с самой ранней юности, ни к кому не испытывала таких сильных чувств, как к тебе. Ты мне очень, очень дорога.

Глаза Ли загорелись.

– И ты мне тоже, Фанни. Ты переменила всю мою жизнь. – Она осторожно отстранила руку Фанни от своих волос. – А теперь, любовь моя, мы должны это прекратить, а не то мы обе расплачемся и погубим макияж.

Фанни взяла сумочку.

– Могу я сказать администратору, что мы уже спускаемся?

– Я бы хотела подождать, пока машина не будет у подъезда.

– Ну, разумеется, Ваше Высочество, – усмехнулась Фанни. Она взялась за телефон.

– Еще одна мелочь, cherie.

– Что именно?

– Не заставляй меня ревновать.

– Не говори глупости, Ли. Ты же знаешь, кроме тебя, у меня никого нет.

– Нет, есть. Дэн Стоун.

Андреас открыл дверь.

– Добро пожаловать!

Фанни поцеловала его.

– Ты сегодня красив до неприличия, дорогой.

– А это обворожительное создание, как я понимаю, Ли?

– Угадал.

– Рада познакомиться с вами, мистер Алессандро, – улыбнулась Ли. – Всегда приятно встретиться с живой легендой.

За спиной у Андреаса появилась Александра.

– Фанни, как я рада снова тебя видеть! – Она тепло поцеловала Фанни и повернулась к Ли. – Мадам Шихлер, очень рада с вами познакомиться.

– Прошу вас, не называйте меня так, – недовольно поморщилась Ли. – Шихлера я оставила далеко позади, в Берлине, и предпочитаю, чтобы именно там он и находился.

Александра засмеялась.

– В таком случае я буду называть вас Ли. А я всем своим друзьям известна как Али.

– И поклонникам тоже.

– Вам знакомы работы моей жены? – Андреас провел всех в гостиную.

– Как и всем любителям изобразительного искусства.

– Ну, за такие слова вы заслуживаете коктейля, – улыбнулась Александра. – Прошу вас, садитесь. Мой муж о вас позаботится, а я пойду позову остальных. Они на террасе, любуются видом на парк.

– Что тебе налить, Фанни? – спросил Андреас.

– Меня вполне устроит шампанское.

– Ли?

– Ли пьет шампанское, как другие люди пьют кофе.

– Шампанское гораздо полезнее для здоровья. – Ли вскинула взгляд, потому что в комнате опять появилась Александра, ведя за собой остальных.

– Фанни? – спросил Андреас. – Ты не проведешь церемонию знакомства?

– Да, конечно. – Фанни встала и обняла Барбару. – Привет, красотка. – Она повернулась к Ли: – Это Барбара Стоун.

– Ах да, новобрачная с младенцем, – улыбнулась Ли.

Барбара с очаровательной застенчивостью протянула руку.

– Я очень рада с вами познакомиться. Мы оба давно уже об этом мечтали, особенно Дэнни.

Внезапно наступившее молчание буквально раскололо воздух, треснувший подобно глыбе льда. Смущенная Барбара опустила свою так и не пожатую руку и, ничего не понимая, оглянулась на мужа.

– Дэнни?

Взгляд у него остекленел, как будто он увидел привидение.

– Дэн? – резко окликнула его Фанни. – В чем дело?

Его застывший взгляд по-прежнему не отрывался от Ли. Мучительно выдавливая из себя каждое слово, он спросил:

– Фанни? Это… и есть Ли?

– Ну, разумеется, это Ли. – Фанни покровительственно взяла Ли под руку. – А этот чрезвычайно эксцентрично ведущий себя господин, Ли, дорогая, и есть мой самый близкий друг Дэн Стоун.

Ли явно намеревалась что-то сказать, но передумала. Ее лицо превратилось в неподвижную маску. Она протянула правую руку, высоко вздернула подбородок, ее губы растянулись в механической улыбке.

– Мистер Стоун, – твердо отчеканила она, – как поживаете?

Даниэль взял протянутую руку, быстро пожал ее и выпустил с такой поспешностью, словно его ужалила оса, спрятанная у нее в ладони. «Ради Фанни, – сказал он себе. – Ты должен это сделать ради Фанни».

– Рад познакомиться с вами, – промямлил он и, заметив досаду на лице Фанни, выдавил из себя подобие улыбки, хотя его душила поднимавшаяся к горлу желчь.

Ли Шихлер стояла неподвижно, как статуя, в своем великолепном шелковом платье ярко-синего цвета. Черты такие же заостренные и безупречные, губы тонкие, плотно сжатые. И карие глаза, коварные и хищные, как у лисицы.

В Ли Шихлер он узнал Натали Брессон.

* * *

– Дэнни, ты не заболел?

Даниэль неподвижно лежал в кровати, закрыв глаза.

– Дэнни, я же знаю, что ты не спишь.

Он продолжал держать веки закрытыми, чтобы она не увидела по глазам, как отчаянно и безнадежно мечутся его мысли.

– Я полагаю, существует какое-то разумное объяснение тому, что ты из кожи вон лез, чтобы испортить вечер всем, особенно Фанни. Может, все-таки скажешь, в чем дело?

Даниэль продолжал молчать.

– Ну и чудно! – бросила Барбара ему. – Можешь со мной не разговаривать. С какой стати? Я всего лишь твоя жена!

Барбара вытянулась на постели и натянула на себя одеяло. Даниэль вздрогнул и открыл глаза.

– Прости меня.

– Тут одним «Прости меня» не отделаешься.

– Знаю.

– Это из-за Али? – вдруг спросила Барбара.

Даниэль задохнулся, как будто получил удар в солнечное сплетение. Такого подвоха он не ожидал.

– Али? – осторожно переспросил он. – При чем тут Али?

– Не знаю, – глухо сказала Барбара. – Но я давно уже замечаю, что между вами что-то есть. Я не имею в виду роман, по крайней мере не сейчас, – добавила она торопливо.

– О господи, конечно, нет!

Она вынырнула из-под одеяла, ее щеки пылали в свете лампы на ночном столике.

– Это из-за Али ты весь вечер вел себя как ненормальный или тут дело в чем-то еще?

– Конечно, нет. Это не имело никакого отношения к Али, и я вообще не понимаю, откуда у тебя взялась такая мысль.

Барбара вдруг улыбнулась.

– Так в чем же дело?

– Иди сюда, – вздохнул он и протянул руки. – Ну давай, иди сюда, и я тебе расскажу.

Она бросилась ему на шею, прижалась головой к его груди.

– Расскажи мне. – Тут она почувствовала, как дрожь прошла по его телу, и в тревоге подняла голову: – Дэнни, ради всего святого, что сегодня произошло?

– Я узнал Ли Шихлер.

Ну вот, слово сказано. Но он не почувствовал облегчения.

– Правда? Ты ее раньше знал?

– Да.

– Как? Где?

– Ты забыла «когда».

– Ладно. Когда?

Он тяжело перевел дух.

– Я впервые встретил Ли Шихлер в 1945 году.

Она вновь положила голову ему на грудь.

– Это год моего рождения.

– Я знаю, детка, – улыбнулся он. – Можешь не напоминать.

– Почему нет?

– Это напоминает мне о моем возрасте, вот и все.

Барбара начала накручивать на палец темные волосы у него на груди.

– Иногда ты рассуждаешь как дурак, Дэнни. Можно подумать, что ты старая развалина. А тебя пока еще даже нельзя назвать человеком средних лет.

– Спасибо тебе за «пока еще».

– На здоровье. – Она опять нетерпеливо задвигалась. – Так что же насчет Ли Шихлер? Ты сказал, что познакомился с ней в 1945 году.

– Все верно. – Он помолчал. – Только в те дни ее звали Натали Брессон.

Барбара на секунду задумалась.

– Это ее девичья фамилия, да? А Ли – просто сокращение от Натали.

– Ты что, не помнишь это имя? Я ведь уже упоминал его раньше.

В комнате наступила тишина. Вдруг Барбара подняла голову и заглянула ему в лицо.

– О боже мой, Дэнни! Это она?

– Она самая.

– Вот черт! – воскликнула Барбара. – Бедная Фанни. Какое невероятное совпадение!

Даниэль ничего не ответил.

– Ты ведь не собираешься рассказать Фанни всю правду, да, Дэнни?

Он судорожно сглотнул.

– Дэнни, ты должен молчать, – всполошилась она.

– А промолчать и не сказать ей ничего, думаешь, было бы правильно?

Барбара немного отодвинулась от него.

– Я не знаю. Может быть, и нет. – Она коснулась его руки. – Фанни влюблена, Дэнни. Ты же сам говорил, что она стала другим человеком с тех пор, как они встретились.

– Да, она стала другим человеком, – согласился он. – Она все время в напряжении, растеряла всю свою былую уверенность, настроение у нее меняется по десять раз в минуту. Я никогда раньше ее такой не видел.

– Но ты же говорил, что никогда не видел ее такой счастливой!

– Да, говорил, – кивнул он. – Я не забыл, ты не думай.

– Я и не думаю, – сочувственно заметила Барбара. – Для тебя это просто ужасно.

– А знаешь, она не изменилась, – задумчиво прищурился Даниэль. – Она меня сразу узнала, и в ней тут же вспыхнула прежняя ненависть.

– Ну, этого ты знать не можешь.

– Я говорю о ненависти, – грустно улыбнулся он.

Барбара покачала головой, в ее синих глазах светилось искреннее недоумение.

– Я никогда не понимала, что означает это слово, Дэнни. Я только знаю, что ты не должен ничего говорить Фанни. Она тебя любит, и ты ее любишь. Не разрушай ее счастье.

– Даже если Натали представляет для нее угрозу?

– Это тебе только кажется, что она представляет угрозу. – Барбара серьезно посмотрела на него. – Слушай, Дэнни, в 45-м году она была совсем еще девчонкой, да и сам ты был еще подростком. Прошло столько времени. Ты изменился, она тоже. Ты серьезно думаешь, что она может причинить боль Фанни?

– Честное слово, не знаю. Если она не изменилась по сути, – и поверь мне, я видел ее в Лондоне несколько лет назад, она посмотрела на меня так, словно хотела, чтобы я упал замертво прямо там, на месте, – так вот, если по сути она осталась прежней, тогда – да, я верю, что она может причинить вред Фанни, хотя бы ради того, чтобы поквитаться со мной.

– Но это же безумие!

– Ты совершенно права, – кивнул он, – это безумие.

Откинув покрывало, Натали опустилась на колени, нежно провела рукой по спине обнаженной Фанни и начала медленно втирать ароматическое масло в тело подруги. Фанни чуть приподнялась на локтях, и чуткие пальцы Натали заскользили по ее плоской груди, по животу вниз, к треугольнику темных волос.

Фанни тихонько застонала.

– Нравится? – промурлыкала Натали.

– Что за вопрос!

Одной рукой Натали раздвинула ноги Фанни, и три сведенных вместе пальца, имитирующих напряженный пенис, проникли во влажное лоно.

– Не понравился мне твой Стоун, – зло проговорила Натали.

Фанни задрожала.

– Я не хочу сейчас обсуждать Дэна. – Из ее груди вырвался стон, когда пальцы Натали проникли глубже. – Господи! Дай же мне повернуться.

– Нет! – Натали оседлала Фанни, крепко сжав коленями ее бедра. – Ты столько говорила о его шарме. Но я была разочарована. – При этом она беспрерывно касалась клитора Фанни, то надавливая на него, то легонько щекоча. Фанни бросало в дрожь от наслаждения.

– Не знаю, почему он сегодня так странно себя вел, – сказала она, с трудом переводя дыхание.

– Может быть, он просто был не в настроении, – предположила Натали. Она поднялась с колен и накрыла своим телом блестевшее тело Фанни. – Евреи обычно умеют очаровывать. – Спустя секунду она приподнялась, и ее трепещущие груди словно замерли в воздухе, а затвердевшие соски коснулись спины Фанни.

Фанни попыталась приподняться на локтях.

– Прошу тебя, Ли, дорогая, давай не будем ссориться. Дай мне повернуться, я хочу обнять тебя.

– Ты не должна уделять столько времени такому несимпатичному человеку.

– Ли, прошу тебя… Ты такая тяжелая… Мне трудно дышать.

Натали продолжала крепко держать ее.

– Мне бы следовало раньше догадаться. В конце концов чего еще ждать от убийцы…

– Ты о чем? Что это за бред? – Фанни начала сердито вырываться.

Натали облизнула губы и вонзила свои длинные красные ногти в нежную кожу Фанни на внутренней стороне бедер.

– Он же убил эту Бернарди, не так ли? – Она засмеялась. – Фанни, cherie, ты же сама мне рассказала!

– Черт бы тебя побрал, Ли! Ты делаешь мне больно!

Натали внезапно отпустила ее.

– О господи, Ли! – Судорожно глотая воздух, Фанни все никак не могла отдышаться. – Лучше бы я вообще не говорила с тобой о Дэне.

– А зачем же ты говорила?

– Это называется доверием, черт возьми! – Слезы ярости и обиды навернулись на глаза Фанни. – Я хотела, чтобы ты узнала его, поняла получше, потому что он дорог мне. И потом ты сама все время приставала ко мне с расспросами и так обижалась, когда я пыталась о чем-то умолчать, что в конце концов я сдалась. – Она вдруг вспыхнула, что с ней случалось редко, багровая краска залила ее обычно бледные щеки. – Если Дэн когда-нибудь узнает, что я предала его доверие, это будет означать конец нашей дружбы. А если ты хоть словом обмолвишься о том, что я тебе рассказала, я…

– А что ты сделаешь? – Натали внезапно перекатилась на спину и заложила руки за голову, сплетя пальцы. – Ты меня больше не хочешь, Фанни?

– Нет, не хочу. Пока ты ведешь себя как первостатейная стерва, между нами не может быть ничего общего.

– А как же еще должна вести себя первостатейная стерва?

Губы у Фанни побелели.

– Предупреждаю тебя, Ли, если ты посмеешь сказать хоть слово о…

Глаза Натали превратились в ледяные щелочки.

– А я спросила, что ты собираешься предпринять в этом случае? К тому же, Фанни, – добавила она уже мягче, – ты же не можешь отрицать, что Стоун убил эту женщину. Ты мне сама об этом сказала.

– Ты прекрасно знаешь, что именно я сказала! Эта несчастная сучка умерла, пока они были вместе. Это ведь не одно и то же, верно?

Натали откинула со лба волосы и пожала плечами.

– Я никакой разницы не вижу. Он затрахал ее до смерти, разве не так?

На следующее утро, пока Барбара, лежа на кожаном гимнастическом мате, делала упражнения, Даниэль остановился в дверях спальни с чашкой кофе в руках.

– Я покормил Кота, – сообщил он. – Учти это, если он попытается выцыганить у тебя второй завтрак.

– Я это учту. – Барбара осторожно приняла сидячее положение и похлопала себя по животу. – Еще максимум пара месяцев, – сказала она, – и придется распрощаться с «Волосами».

– Ты хорошо себя чувствуешь? – встревожился он.

– Я чувствую себя потрясающе, – улыбнулась она, – но наш сабра начинает занимать все больше места.

– Тебе будет тяжело? Я хочу сказать – расстаться со сценой?

– Ты шутишь? – Она покачала головой. – Дэнни, мне повезло, что меня вообще взяли в спектакль. Хоть на время. – Она с легкостью вскочила на ноги. – Просто, хочешь верь, хочешь нет, но есть вещи более важные для меня, чем карьера. – Подойдя к нему, Барбара поцеловала его в шею. – От тебя так чудно пахнет… Ты уверен, что тебе надо куда-то идти?

– А если я скажу «нет», ты уделишь мне время?

Она наморщила носик.

– Ну… Майк просил меня прийти сегодня утром пораньше. У нас были замечания после субботнего спектакля и…

Даниэль остановил ее поцелуем в губы.

– Увидимся позже.

– Дэнни?

– Да, любовь моя?

Барбара заговорила не сразу:

– Ты ведь не скажешь Фанни? Насчет Натали?

Даниэль задумчиво покачал головой.

– Я просто не представляю, как ей об этом сказать. Тем более что ты скорее всего права: ее чувство к Фанни может быть и искренним.

Барбара сжала его руку.

– Постарайся поверить в это, Дэнни. Тебе станет легче.

Он заставил себя улыбнуться.

– Мне придется что-то придумать… как-то объяснить свое вчерашнее поведение. И мы оба должны называть ее Ли, не забывай. – Улыбка на его лице превратилась в кривую усмешку. – Хотя вряд ли нам придется часто сталкиваться. Что-то подсказывает мне, что после вчерашнего фиаско Ли Шихлер жаждет новой встречи со мной не больше, чем я с ней.

За завтраком у Фанни Натали так явно искала примирения, что даже заставила себя поблагодарить Дженну за свежевыжатый сок, яйца, гренки и кофе.

– Пожалуй, она не так уж и плоха, – заметила она, обращаясь к Фанни, когда Дженна вышла из комнаты.

– У меня просто дух захватывает, когда я слышу от тебя такие слова, – ледяным тоном отозвалась Фанни.

– Я же извинилась за то, что сказала вчера. Неужели ты не можешь простить меня, cherie?

Она потянулась к Фанни, но та отпрянула.

– Честно говоря, Ли, я не знаю. Дело не столько в том, что ты сказала, нет, дело в том, как ты это сказала. Ты иногда бываешь настоящей стервой. – Взгляд у Фанни был настороженный. – И я тебя уже предупреждала: мне не нравятся садистские игры. Я считаю, что они не имеют ничего общего с настоящим чувством.

Натали виновато опустила голову.

– Я знаю, – сказала она покаянным тоном. – Прошу тебя, поверь мне, Фанни, я очень, очень сожалею. – Она сложила руки на коленях как примерная девочка. – Сказать тебе по правде, cherie… – Она вздохнула. – Я ревновала тебя к Стоуну.

– Не морочь мне голову, Ли. Можно подумать, что мы с Дэном любовники!

– Ты мне сама говорила, что любовь бывает разная.

Фанни смягчилась.

– Иногда, Ли, я не уверена: то ли ты ребячишься, то ли ты стерва, то ли просто круглая дура.

– Вот так-то лучше, – захихикала Натали. Она вскочила на ноги и обвила руками шею Фанни. – Так гораздо лучше. Вот теперь ты похожа на мою прежнюю обожаемую Фанни.

Фанни задумчиво поджала губы.

– Знаешь, ты для меня полнейшая загадка.

– Я знаю. – Натали, ласкаясь, потерлась щекой о щеку Фанни. – Поцелуй в знак примирения?

– Только если ты пообещаешь сделать над собой усилие и наладить отношения с Дэном.

Натали снова села.

– Послушай меня, – заговорила она резко. – Только давай начистоту, без всяких фиглей-миглей, хорошо?

Фанни кивнула.

– Я твоему Стоуну понравилась не больше, чем он мне, в этом я уверена. Нет, не спорь, ты сама знаешь, что это правда. – Она передернула плечами. – Может, нам лучше просто избегать друг друга? Хотя бы на первое время. В конце концов, я приехала в Нью-Йорк к тебе, а не к Стоуну.

Фанни откинулась на спинку стула. В ее глазах ясно читалось разочарование.

– Против этого нечего возразить, не так ли? – устало вздохнула она.

– Нечего, – с улыбкой подтвердила Натали и взяла со стола кофейник. – А теперь, когда со всем этим дерьмом покончено, пойду-ка я сварю нам немного приличного кофе.

Фанни невольно рассмеялась.

– Ты неисправима, Ли.

– Верно замечено, – просияла Натали. – Итак, куда мы сегодня направимся? Я чувствую, нам надо потратить побольше денег.

– Ты иди, но боюсь, что сегодня тебе придется обойтись без меня.

– А я думала, мы пойдем вместе.

– Мне бы очень хотелось пойти с тобой, но сегодня это невозможно.

Натали опустила кофейник с подчеркнутой осторожностью.

– Почему?

– Я занята. У меня дела. Это же очевидно.

Натали выключила кофейник и выплеснула жидкость в раковину вместе с гущей.

– Только не для меня.

– Совершенно очевидно, что у меня нет и не может быть никаких причин, кроме деловых, чтобы не пойти с тобой, – терпеливо объяснила Фанни.

Глаза Натали холодно блеснули.

– А если я скажу, что для меня очень важно… что это жизненно важно не только для меня, а для наших отношений, чтобы мы провели сегодняшний день вместе?

Фанни опять вздохнула.

– Я могла бы встретиться с тобой позже. Возможно, после обеда. Такой вариант тебя устроит?

Натали резко повернулась к ней.

– Такой вариант?! – взвизгнула она. – Я что, ребенок, которого нужно немного побаловать? Ты предлагаешь уделить мне часок после обеда и хочешь, чтобы я этим удовольствовалась? Объясни толком, что за жизненно важные дела у тебя сегодня утром? Разве тебе мало твоего успеха? У тебя мало денег в банке? Неужели дела могут быть так важны?

Фанни подняла бровь.

– Ты закончила?

– Нет! – Натали перешла на крик, не помня себя от ярости. – Скажи мне, почему это так важно, черт подери?

Фанни с достоинством поднялась из-за стола.

– Уже меньше чем через час у меня назначена встреча, – негромко сказала она.

– Могу я узнать, с кем?

– С Дэном.

С этими словами она покинула комнату.

Лицо Натали побелело, она вся затряслась в припадке ярости и не смогла сразу совладать с собой.

– Je me rappelle de vous [32], Зильберштейн, – прошептала она.

43

Три дня спустя после званого обеда у Алессандро Даниэль вылез из такси возле своего дома и заметил молодого человека, слоняющегося на углу 11-й улицы и Пятой авеню. В нем было что-то смутно знакомое, как показалось Даниэлю, но он не мог вспомнить, где видел этого парня раньше. На вид ему было лет восемнадцать-девятнадцать, и он казался чужаком в этих местах: замызганные джинсы, немытые патлы… Он все время переминался с ноги на ногу и растирал руками предплечья, словно страдая от холода, хотя погода стояла необычайно мягкая для середины октября.

Даниэль поздоровался со швейцаром и снова оглянулся на угол. Незнакомец, казалось, смотрел прямо ему вслед, но Даниэль был слишком далеко и не мог судить о выражении его лица.

– Тут какой-то парень слонялся поблизости, – сказал он Барбаре в тот же вечер, когда она вернулась домой из театра. – Где-то я его уже раньше видел. Ты не заметила никого из знакомых у входа в дом?

Она выжала воду из мокрых волос полотенцем и взялась за фен.

– Нет, но я особо не приглядывалась.

Даниэль взъерошил ее мокрые кудри и поцеловал в шею.

– С завтрашнего дня начну заезжать за тобой после спектакля.

– Ты и так почти всегда заезжаешь.

– А теперь буду всегда заезжать.

– Но почему, Дэнни? – нахмурилась она. – Что-то случилось?

Он опять взлохматил ей волосы и сел на край кровати.

– Ничего не случилось. Просто мне не нравятся типы, слоняющиеся ночью по улицам. Ты не должна ходить одна.

– Я всегда беру такси, ты же знаешь. – Барбара положила фен, подошла к кровати и села рядом с ним. – В этом нет необходимости, честное слово. Ты устаешь к концу дня. Ты вовсе не должен ждать меня после театра, к этому нет причин.

– Нет причин, говоришь? А то, что ты моя жена и носишь моего ребенка, разве это не веская причина?

– Носить твоего ребенка я могу и в такси, – засмеялась она, – с тем же успехом, что и в твоей машине.

– Можешь считать это блажью, – сказал он серьезно, – но сделай мне такое одолжение.

Барбара погладила его по щеке.

– Ладно.

На следующий вечер, как и было условлено, он встретил Барбару у служебного выхода. Группа подростков окружила их, как только Барбара и еще кто-то из актеров показались из-за дверей, требуя автографов.

Даниэль коснулся руки Барбары.

– Вон он, – сказал он тихо. – Вон там, у стены. – Он указал на парня, терпеливо ожидавшего в стороне от толпы. – Ты его знаешь?

Барбара расписалась на очередной программке.

– Конечно, – ответила она. – Это Луис. Он часто дожидается меня после спектакля. – Его тревога ее явно позабавила. – Да он мухи не обидит, Дэнни. Он милый мальчик. – Она понизила голос: – Мне кажется, он в меня влюблен.

Даниэль снова посмотрел на парня, стоявшего в сторонке. Тот стоял, не сводя глаз с Барбары, и ощупывал висящий на шее крестик.

– Не нравится мне, как он на тебя глядит, – шепнул он на ухо жене.

Барбара потянула его за рукав обратно к служебному входу. Ее прелестное личико стало торжественно-серьезным. – Дэнни, я знаю, ты хочешь мне только добра, но эти люди – мои поклонники. Ну, может, не совсем мои, скорее поклонники спектакля, и Луис Родриго один из них. Он каждый день дожидается меня здесь в любую погоду.

Даниэль решительно взял ее под руку.

– Идем, пора убираться отсюда.

Она осторожно высвободилась.

– Я не могу уйти, пока не подпишу все их книжки и программки.

– По-моему, на сегодня довольно.

– Нет. Ты должен понять, Дэнни. Они же нас здесь ждали! Было бы просто невежливо взять и пройти мимо.

– Ладно, – согласился он. – Я подожду в машине.

– Я недолго. – Она поцеловала его в щеку.

Даниэль отпер дверцу с водительской стороны и сел за руль. В зеркальце дальнего вида он наблюдал, как Барбара болтает с поклонниками и отдельно обменивается несколькими словами с Родриго. Над служебной дверью горел яркий фонарь, и ему было хорошо видно, как выражение восторга разлилось по смуглому лицу парня. Потом Барбара отошла от него, и Даниэль заметил, что Родриго тотчас же схватился за крестик на шее.

– Он что, фанатичный католик? – спросил Даниэль у Барбары, когда она забралась в машину рядом с ним

– Почему ты спрашиваешь? – удивилась она.

– Просто поинтересовался. – Даниэль завел мотор.

– Да, если хочешь знать, он очень набожный. – Она улыбнулась. – Он только что сказал мне, что молится за меня каждую ночь.

– Что еще он тебе сказал?

– Ничего особенного. – Ее щеки окрасились румянцем. – Он сказал, что ребенок обязательно пойдет в меня и будет такой же красивый.

Даниэль оторвал взгляд от дороги.

– Ты сказала ему, что беременна?

– Нет… не совсем, – растерялась Барбара. – Я… он подслушал как-то раз мой разговор с подругой, когда мы выходили из театра. Честное слово, Дэнни, я не понимаю, из-за чего ты так волнуешься. Он просто милый мальчик, немного чудаковатый, вот и все. У каждого свои проблемы.

– А какие проблемы у него? – прищурился Даниэль.

Барбара нервно сжала пальцами сумочку.

– Я больше не скажу о нем ни слова. Он имеет ко мне такое же отношение, как и все остальные люди, которых ты видел у дверей театра. Ты же меня о них не спрашиваешь!

– Ни один из них не поджидал тебя возле нашего дома.

– Дэнни, ну прошу тебя!

Она была явно расстроена.

– Прости, детка. – Он взял ее за руку и крепко сжал. – Я просто волнуюсь и ничего не могу с собой поделать. Сам не знаю, почему.

– Это все с тех пор, как ты узнал про Ли. С той самой минуты ты просто сам не свой. Ты видел Фанни сегодня на работе? Как она?

– Она в порядке. Выглядит вполне довольной… ну, может, чуть более напряженной, чем всегда, но я этому не удивляюсь. Жизнь с этой женщиной просто не может быть ложем из роз, даже если у них наилучшие отношения.

– И все-таки я считаю, что ты поступаешь правильно, скрывая от Фанни правду.

– Хотел бы я разделить твою уверенность.

– Ты всегда можешь переменить свое решение. Если у Фанни в будущем возникнут проблемы с этой женщиной, если мы поймем, что она несчастна, ты всегда сможешь вмешаться, пока еще не поздно. – Барбара откинулась на спинку сиденья, ее одолела усталость. Такое с ней всегда случалось после спектакля, но на первых порах, взбудораженная шумным зрелищем и еще не остывшая, она этого не замечала. – Будем надеяться, что это время никогда не наступит.

У поворота Даниэль включил мигалку.

– Будем надеяться.

В следующую субботу Даниэль высадил Барбару у театра перед дневным спектаклем, а затем вернулся домой, чтобы поработать над бумагами для представительства «Харпер и Стоун» в Лос-Анджелесе. Выйдя из подземного гаража на Шестой авеню, он увидел на противоположной стороне улицы Луиса Родриго, погруженного в разговор с двумя мужчинами.

Даниэль замер на месте. Оба собеседника были гораздо старше Луиса; оба в темных, хорошо сшитых пальто. Один из них был лыс, голову другого скрывала фетровая шляпа. Похоже, они что-то настойчиво втолковывали Родриго, а он в ответ упрямо качал головой и отчаянно жестикулировал. Вид у него был явно расстроенный и сердитый.

Даниэлю хотелось пересечь улицу и задать парнишке прямой вопрос, но под каким предлогом? Слоняться у служебного входа в театр не было преступлением, разговаривать с друзьями на улице тоже не запрещалось. Даниэль присмотрелся к ним. Друзья? Непохоже. Родриго беспокойно переминался с ноги на ногу, как и в первый раз, когда Даниэль впервые заметил его неподалеку от своего дома. Мужчина в шляпе сунул руку в карман, и Даниэль увидел, как что-то белое мелькнуло, переходя из рук в руки. «Наркотики», – подумал он.

Вернувшись домой, Даниэль позвонил вниз швейцару.

– Джо, насколько тщательно вы и ваши сменщики соблюдаете меры безопасности?

– А что? – забеспокоился Джо. – У вас там что-то случилось, мистер Стоун?

– Нет-нет. Я просто проверяю меры предосторожности. Лишняя бдительность не помешает.

– Конечно, не помешает, мистер Стоун, – с облегчением вздохнул Джо. – Мы тут всегда на страже, не сомневайтесь. Ни один незваный гость мимо нас не пройдет.

– Но время от времени приходится покидать свой пост?

Джо засмеялся.

– Вы хотите сказать, когда надо отлучиться по нужде? Двери запираются, пока я не вернусь на место. Уверяю вас, волноваться не о чем.

В квартире зазвонил телефон. Даниэль поблагодарил швейцара и пошел отвечать.

– Дэн, это Фанни. Звоню, чтобы напомнить тебе о сегодняшнем вечере.

– О сегодняшнем вечере? Ах да, званый обед в «Лютесе»! [33] Нет, я не забыл.

Кот вошел в комнату, проворно вспрыгнул на колени Даниэлю и громко замяукал.

– Отлично. Кстати, мы просидим там допоздна.

– Но я должен встретить Барбару. Может, я смогу уйти пораньше?

– И думать забудь! – Голос у Фанни был усталый. – Тебе не придется страдать одному. Ли дуется вот уже два дня, а все потому, что мы не можем провести вместе субботний вечер. – Она издала сухой смешок. – Знаешь, чего мне не хватало все эти годы? Любовных ссор.

Даниэль почувствовал смутную тревогу.

– Дела идут не блестяще, Фанни?

– Да нет, я не жалуюсь. Увидимся в десять.

Даниэль тут же перезвонил в театр. Барбара была на сцене, и он оставил для нее сообщение: взять такси и ехать домой после вечернего спектакля.

Он позвонил Барбаре из ресторана по домашнему номеру сразу после полуночи.

– Привет, ненаглядная. Благополучно добралась до дому?

– Нет, я в метро по пути в Квинс, меня как раз грабят.

– Ну и шуточки у тебя! Как прошел спектакль?

– Очень неплохо. С полным аншлагом. Дэнни?

– Да, любовь моя?

– Мне кажется, ребенок сегодня шевельнулся.

– Ну и как это было?

– Чудесно. Дэнни, ты скоро придешь?

– Хотел бы прямо сейчас, но, боюсь, придется мне проторчать тут еще час, если не больше. Мне очень жаль. Я куда охотнее провел бы это время с тобой.

– Ах, бедняжка! Застрял в «Лютесе»! – В трубке послышался смешок. – Но за свою жену ты не волнуйся, у меня тут отличная компания. Во-первых, сабра, а во-вторых, только что ко мне в постель забрался черный красавец-атлет.

– Опять Кот претендует на мое место?

– Ясное дело.

– Не давай ему тянуть одеяло на себя. – Даниэль услышал, как провалился в щель автомата его последний десятицентовик. – Ложись спать, милая, – сказал он. – Я люблю тебя.

Ее голос прозвучал тихо и нежно, как легкий летний дождь:

– Я тоже люблю тебя, Дэнни.

Было уже больше двух часов ночи, когда Даниэль вошел в вестибюль своего дома, стряхивая с пальто капли дождя. Ночной дежурный сонно приветствовал его из-за стойки.

Наверху в коридоре было пусто. Даниэль нащупал в кармане пальто ключи от входной двери, вставил первый из них в замок, но он не повернулся. Даниэль недовольно хмыкнул. Опять Барбара забыла запереть на два замка! Он вставил второй ключ, повернул его и услыхал, как щелкнул язычок. Дверь открылась, и он вошел в темную прихожую.

Без шума закрыв за собой дверь, он снял пальто и осторожно, стараясь не звякнуть, чтобы не разбудить Барбару, положил ключи на столик.

Полоска света пробивалась из-под двери спальни.

Он приоткрыл дверь и замер на пороге.

Долгое время – казалось, прошла целая вечность – он думал, что у него галлюцинация. Барбара спала на полу под красным одеялом.

«Но у нас нет красных одеял», – машинально отметил Дэн.

Потом его пробрал сильнейший озноб, когда он заметил жидкость, сочащуюся медленно, как кларет, и пропадающую в густом ворсе ковра.

Жидкость была повсюду вокруг нее. Постель была пропитана ею – на изголовье и шелковом абажуре лампы, даже на потолке остались брызги.

Кровь. Кровь Барбары. Вся ее кровь.

Она лежала на спине как распятая, ночная рубашка была задрана к подбородку. Ее запястья были привязаны к ножкам кровати, а лодыжки подтянуты к запястьям той же веревкой.

Ее голова слегка завалилась налево, золотистые волосы, липкие от крови, прикрывали правый глаз. Левый глаз был закрыт.

Она была перечеркнута.

Ее не закололи, не зарезали. Перечеркнули двумя прямыми линиями. Одна шла от основания горла вниз, между маленькими грудями, по животу и прямо к лобку. Вторая, горизонтальная, пересекала все тело поперек чуть пониже грудей.

Две черты. Крест.

Даниэль опустился на колени. Пульса не было. Дыхания не было.

Он положил руку на ее влажный от крови живот. Сабры не было.

До него донесся какой-то звук из угла, и он повернул голову.

Кот лежал, растянувшись у окна, под самыми занавесками. Его шерстка отливала алым цветом. Он открыл один желтый глаз и посмотрел на Даниэля.

Даниэль подполз к тому месту, где лежал Кот. Он услыхал какой-то незнакомый звук, напоминавший перестукивание сумасшедших кастаньет, и не мог понять, откуда он доносится. Эту дробь выбивали его собственные зубы.

Он прикоснулся к животному. Нож задел его по боку, но не проник глубоко.

Даниэль услышал еще один звук.

Мяуканье.

А потом еще один.

Свой вопль.

44

Без двадцати пяти семь в то утро ранний бегун обнаружил в Центральном парке тело молодого человека латинской наружности, лежащее в кустах возле заднего входа в музей искусств «Метрополитен». Яремная вена с левой стороны была полностью рассечена, рядом валялись окровавленный нож и Библия.

В девять пятнадцать, сразу после звонка из департамента полиции Нью-Йорка в контору «Харпер и Стоун», помертвевшая от шока Кэт дрожащими пальцами позвонила сначала к «Пьеру», в апартаменты Фанни, а затем Андреасу домой.

Три часа спустя в кабинете патологоанатома тело, найденное в Центральном парке, было официально опознано как принадлежащее Луису Альберту Родриго. Его старшая сестра, Мариетта Родриго, впала в истерику от горя, а когда два детектива из 90-го участка сообщили ей, что, согласно их данным, перед тем, как наложить на себя руки, ее брат совершил убийство женщины в Гринвич-Виллидж, Мариетта набросилась на них как безумная, попыталась выцарапать им глаза с криком, что Луис был самым кротким и богобоязненным мальчиком во всем их квартале и что бог накажет их в будущей жизни за их злобную клевету.

– Нам очень жаль, мисс Родриго, – сказал старший детектив, – но все сходится. Вы говорите, ваш брат был религиозен?

– Он был глубоко верующим.

– Рядом с его телом была найдена Библия.

Она в замешательстве покачала головой.

– И это делает его убийцей? Да вы что, с ума сошли?

Детектив вынул из внутреннего кармана маленькую фотографию и положил ее на стол перед Мариеттой.

– Вы знаете эту женщину?

Она бросила быстрый взгляд на фотографию и покачала головой.

– Нет. Это она?..

– Совершенно верно, мэм. Мы думаем, что именно эту женщину убил ваш брат. Ее сценическое имя Барбара Забриски. В замужестве Стоун.

– Актриса? – Мариетта чуть не выплюнула это слово.

Заговорил тот детектив, что помоложе:

– Двадцать три года, недавно вышла замуж, беременна на четвертом месяце.

Мариетта вызывающе вздернула подбородок.

– Но почему вы обвиняете моего брата?

– Ее муж утверждает, что Луис преследовал миссис Стоун.

– Он лжет!

– Мистер Стоун сейчас в больнице, мэм, его накачали наркотиками по самую макушку, потому что он только что обнаружил свою беременную жену, всю порезанную ножом, на полу в спальне их квартиры, – беспощадно отчеканил младший детектив.

Второй заговорил мягче:

– Мы не думаем, что он лжет, мисс Родриго. Эту фотографию мы нашли в кармане у вашего брата.

Глаза у нее округлились и остекленели от ужаса.

– И только из-за того, что мальчик носил в кармане фотографию актрисы… вы обвиняете его в убийстве? – Ей никак не удавалось собраться с мыслями. – А Библия тут при чем?

Детективы переглянулись.

Старший из них пожал плечами и вытащил из заднего кармана записную книжку, перелистал несколько страниц.

– Вот при чем, мисс Родриго. В Библии были особо помечены насколько строк. Новый Завет, Послание к римлянам, глава шестая. – Он поднес записную книжку к носу и, запинаясь, прочитал: – «Ибо умерший освободился от греха». И вот еще. Кстати, очень знакомое изречение: «Ибо воздаяние за грех – смерть, а дар божий – жизнь вечная во Христе Иисусе, господе нашем».

– Ну и что? – дрожащим голосом спросила Мариетта. – Я же вам сказала: Луис был богобоязненным. – Слезы снова навернулись ей на глаза. – Возможно, вы правы, он действительно убил себя. Я не знаю, может, он и впрямь считал себя грешником. Все мы грешники. Но это еще не делает его убийцей!

– Мы не считаем, что ваш брат имел в виду себя, когда подчеркивал эти строчки, мисс Родриго. Мы думаем, они относятся к жертве.

– Я не понимаю.

– Тому есть три причины. Он пометил еще одну строчку. – Детектив снова взял записную книжку. – «Посему, если при живом муже выйдет за другого, называется прелюбодейцею».

– Эта женщина была прелюбодейкой? – тихо спросила Мариетта.

– Этого мы не знаем. Вторая причина, мэм, заключена в том, что эти строки были подчеркнуты кровью.

– Чьей? – прошептала она.

– Этого мы не узнаем, пока не будут готовы результаты экспертизы.

– Но вы думаете, что это ее кровь?

– Проверим, тогда узнаем. – Вы сказали – три причины.

– Да. – Детектив помолчал. – Убийца вырезал на своей жертве крест.

Мариетта покачнулась и закрыла глаза. Младший из детективов вскочил, налил в бумажный стаканчик воды и сунул ей в руку.

– Попейте.

Мариетта повиновалась, и через минуту ее глаза открылись.

– Извините, мне придется задать вам еще пару вопросов. Вы сможете отвечать?

Она слабо кивнула.

– Вы знали, что ваш брат употреблял наркотики?

– Да, – ответила Мариетта так тихо, что они едва расслышали.

Детектив сделал пометку в блокноте.

– У него была работа?

– Да, – ответила Мариетта и снова заплакала. – У него долго не было работы… он так старался найти себе место… любое место.

– Но в конце концов он все-таки нашел работу?

– Всего неделю назад, – всхлипнула она. – Он был так горд… так счастлив!

– А что за работа, вы знаете?

– Конечно, знаю. Луис мне рассказал. Он работал на доставке в винном магазине «Бернарди», – пояснила Мариетта. – Ну, знаете, бегал по всему городу, собирал заказы, а потом развозил клиентам ящики с вином.

Детектив сделал еще одну пометку в своем блокноте. Название магазина ему ничего не говорило.

Даниэлю оно могло сказать все.

* * *

На пятом этаже больницы Святого Винсента Андреас, осунувшийся и постаревший от пережитого шока и усталости, расспрашивал врача-интерна о Даниэле. Было пять часов пополудни, Фанни только что отправилась домой немного отдохнуть.

– Вам тоже не помешал бы отдых, мистер Алессандро, – заметил молодой доктор. – Ваш друг накачан седативными средствами и пробудет в таком состоянии до утра.

– А вдруг он проснется посреди ночи? Я не хочу оставлять его одного.

– Если он проснется, медсестра тут же сделает ему еще один укол. – Интерн покачал головой. – Сказать по правде, я видел множество пациентов в шоке, но никогда… – Он замолчал. – Вам сказали про кота?

– Нет. А что?

– Похоже, когда соседи услыхали шум, они вошли и обнаружили, что мистер Стоун держит черного кота, покрытого кровью.

– Господи!

– Похоже, он не желал с ним расставаться. Цеплялся за несчастное животное всю дорогу до больницы. При поступлении ему сделали укол, после того как он поговорил с полицией, и только тогда кота забрали.

– Кот мертв?

– Нет, – улыбнулся интерн. – Честно говоря, я слыхал, что кота заштопали прямо там, в перевязочной, и он вроде бы держится. Чего только на свете не бывает! – добавил врач, покачав головой.

В своих апартаментах у «Пьера» измученная Фанни, не веря своим глазам, заглянула в последний из пустых гардеробов Ли и тяжело рухнула на постель.

– Почему? – спросила она вслух. – Ради всего святого, Ли, почему?

Она потащилась в кухню и там, на разделочном столе, увидела записку, написанную четким почерком Ли.

Дрожащей рукой Фанни взяла записку.

«Мне очень жаль, Фанни, мне правда очень жаль, но я должна исчезнуть, причем немедленно.

Спроси у жида. Он объяснит.

Думай обо мне плохо, если хочешь, но знай, что я люблю тебя.

Натали».

Фанни перестала дышать, не в силах отвести взгляда от записки. Детали безобразной мозаики постепенно складывались у нее в голове в чудовищную картину, прожигая ум и сердце, оставляя глубокие, незаживающие шрамы.

Уже объявили посадку на ее рейс, но Натали протолкнула в щель автомата еще один десятицентовик. Экземпляр «Нью-Йорк пост» был зажат у нее под мышкой; пот тек у нее по спине, оставляя мокрые пятна на шелковой блузке.

– Я сказала, что хочу поговорить с Джо Бернарди, – повторила она, едва не прижимаясь губами к трубке.

– Кто его спрашивает?

– Просто соедините его со мной.

– Сначала представьтесь, мадам.

– Скажите ему, что это насчет Зильберштейна.

– Кого?

Она повторила имя. Стремительно текли секунды.

– Да.

– Бернарди?

– Это его коллега. Что вам нужно?

У «коллеги» был грубый гундосый выговор типичного обитателя Бронкса.

– Я хочу поговорить с Бернарди.

– Он занят, леди, вам придется поговорить со мной.

Натали скрипнула зубами. Она повернулась лицом к стене и понизила голос до шипения:

– Я хочу знать, что, черт побери, произошло.

– Произошло?

– Ты прекрасно знаешь, о чем речь, ублюдок. Я говорю об убийстве.

– Об убийстве?

– Salaud! [34] Дай мне поговорить с Бернарди!

– Я тебе сказал, он занят.

– Слушай, imbecile [35], – прошипела она в телефон, чувствуя, как испарина россыпью выступает на лбу. – Я дала Бернарди наводку, чтобы он мог рассчитаться с Зильберштейном за прошлое. Но речь не шла об убийстве! Я понятия не имела, что вы зарежете его жену! – В трубке послышался странный щелчок, и Натали догадалась, что кто-то еще, возможно сам Бернарди, подключился к разговору. – Этот парень, Родриго… – Она перехватила свободной рукой газету. – Они говорят, что он ненормальный. Что вы с ним сделали, чтобы заставить его убить таким зверским способом? А может, Родриго ее вовсе не убивал? – Натали замолкла, сообразив, что сболтнула лишнее. – Ты меня слушаешь?

– Слушаю. – Голос в трубке стал еще более зловещим. – И могу дать два совета.

– А именно?

– Мистер Бернарди не любит анонимных звонков, а ложные обвинения приводят его в бешенство, так что тебе лучше заткнуться, а не то…

– Передай ему, пусть катится прямо в пекло! – завизжала она.

Пауза была короткой.

– Он тебя там встретит, милочка, но он предпочитает дальний путь, так что скорой встречи не жди. Хочешь послушать второй совет?

– Ничего я не хочу от грязной итальянской свиньи!

– Не забывай молиться каждый вечер.

Скользкая от пота трубка едва не выпала из ее руки. Если Джо Бернарди ее когда-нибудь найдет, ей конец.

Натали подхватила свой новенький саквояж из крокодиловой кожи, последний подарок Фанни. Они выбирали его вместе у «Марка Кросса» всего несколько дней назад.

К этому моменту, с горечью думала Натали, Зильберштейн наверняка уже все разболтал Фанни, и та теперь будет ее ненавидеть до скончания дней.

Словно издалека до нее донеслось последнее приглашение на парижский рейс. Ей уже пришлось потратить столько драгоценного времени и усилий, чтобы раздобыть место на первом самолете, улетающем в Европу, – будь она проклята, если теперь рискнет пропустить свой рейс. Ее охватило странное чувство: смесь ненависти, горя и желания истерически расхохотаться. И еще чувство приближающейся опасности.

Она проклята. Проклята, если улетит, и проклята, если останется.

В четыре часа той самой ночи, когда Барбара была убита, Даниэль проснулся в больничной палате. В этот страшный час он оказался один.

На один блаженный и краткий миг лекарства отсрочили приговор. Дверь открылась, и он увидел золотистые волосы. Его душа подобно ракете взмыла к небесам из отяжелевшего тела.

– Барбара?

И тут он увидел больничный халат.

– Все в порядке, мистер Стоун?

Даниэль закрыл глаза и увидел Барбару, лежащую на ковре, увидел зияющие раны, услыхал свой собственный крик и учуял запах крови…

Он открыл глаза. В руке медсестры, стоявшей над ним, был зажат шприц. Он схватил ее за запястье.

– Помогите мне, – прошептал он.

– Ну, конечно, мистер Стоун. – Она успокаивающе похлопала его по руке. – Позвольте, я сделаю вам укольчик…

Даниэль крепче стиснул ее руку.

– Я хочу умереть, – отчетливо произнес он. – Прошу вас, пожалуйста, помогите мне. Убейте меня.

У медсестры было молодое и милое личико. Она сочувственно склонилась над ним, и рука Даниэля бесчувственно упала на одеяло.

– Вы должны жить, мистер Стоун, – послышался ласковый шепот, беспощадный, как приговор.

Игла вонзилась ему в руку, сознание покинуло его.

Его привезли вместе с Котом в квартиру у Центрального парка и поместили их, опять-таки вместе, в спальню для гостей. Их пичкали седативными средствами, куриным бульоном и любовью, пока боль не начала наконец понемногу отпускать. На пятый день они оставили Бобби и Кота на попечение Роберто, а сами улетели в Миннеаполис, откуда гроб с телом Барбары перевезли в Нортфилд с печальным эскортом, состоявшим из Андреаса, Александры, Фанни, Леона и Сары, Роланда и Кэт. Барбару вместе с их неродившимся младенцем похоронили на местном кладбище, где уже покоились ее родители. Друзья беспомощно стояли рядом, опасаясь того момента, когда нужно будет бросать землю в могилу. Никто не знал, чего ждать от Даниэля. Но Даниэль ничего такого не сделал: просто бросил ком земли на полированную крышку гроба и отошел.

Когда они вернулись в Нью-Йорк, Даниэль четыре дня подряд просидел неподвижно на жестком стуле с прямой спинкой и четыре ночи пролежал, стараясь не смыкать глаз. Он не плакал, ничего не говорил. Кот не отходил от него ни на шаг. Ничего не понимающая, но полная сочувствия маленькая Бобби терпеливо простаивала часами возле Даниэля, своими теплыми маленькими ручками согревая его холодные руки. Ее мать с беспокойством наблюдала за ними, а Андреас как безумный метался взад-вперед по коридору в бессильном гневе.

На одиннадцатый день Даниэль сказал, что должен вернуться домой, поэтому Андреас и Александра перевезли его туда и остались на ночь, опасаясь, что он может что-то сделать с собой. Когда Андреас заглянул к нему утром, он обнаружил Даниэля сидящим на ковре, с которого пятна крови уже успели удалить в химчистке. Взгляд у него был затравленный. Верный Кот сидел у него на руках.

– Он должен выплеснуть свое горе! – сказал Андреас Александре.

– Дай ему время, – ответила она. – Пожалуй, нам сейчас следует оставить его одного.

– Я не могу!

– Придется.

Когда Даниэль после долгого перерыва вновь обрел способность общаться с окружающими, он мог говорить только о собственной вине. Чувство вины поглотило его целиком. Он сидел в своей библиотеке и листал книгу афоризмов; он обнаружил, что Софокл, Эсхил и Корнель с ним заодно: Бернарди нельзя осуждать за то, что он отомстил за смерть своей жены. Если бы Даниэль не сбежал тогда, в 1954 году, сицилиец наказал бы его, а не Барбару… Его терзали прошлые грехи… его мать и сестра, оставшиеся в Германии и погибшие, в то время как он бежал и остался жив… его отец, которого он тоже бросил на произвол судьбы… И, наконец, его жена и ребенок.

Грехи Даниэля, реальные и воображаемые, ворочались в нем, как клубок змей, и пожирали его изнутри.

– Я должен что-то сделать! – заявил Андреас Александре.

– Но ничего сделать нельзя. Полиции нельзя рассказать правду о Бернарди или о Натали, в этом мы все сошлись с самого начала. Это лишь принесет Дэну еще больше горя.

– Я должен что-то сделать, – упрямо повторил он.

– Будь Дэну хорошим другом. Вот все, в чем он нуждается, – посоветовала Александра.

– Он говорит о Натали так, будто она просто сыграла роль катализатора!

– Возможно, так оно и было. Она настоящее чудовище.

Андреас нанял частного детектива, чтобы разыскать Натали, сам не зная, что будет делать, когда найдет ее. Потребовалось почти два месяца, чтобы ее выследить. Она обосновалась в Париже, в восьмикомнатной квартире на авеню Нейи рядом с Булонским лесом. Получив отчет сыщика, Андреас выжидал еще пять дней. Ему нужно было разобраться в своих собственных мотивах и кое о чем спросить свою совесть. Он не сомневался, что, если передать полученные сведения Даниэлю, это ничего ему не даст, кроме лишних страданий. Но если вообще ничего не предпринять, Натали Брессон так и останется безнаказанной. Этого он так оставить не мог.

На шестой день Андреас вошел в будку телефона-автомата на Лексингтон-авеню и сделал анонимный звонок Джо Бернарди.

За пять дней до Рождества Натали, жившая под девичьей фамилией матери – Журден, – пришла домой и обнаружила, что ее дожидаются трое вооруженных мужчин.

Они предложили ей выбор. Либо она проглотит в их присутствии полный пузырек барбитуратов, либо спрыгнет с парапета своего балкона.

Натали умоляла, плакала, вопила, уговаривала и пыталась подкупить, но они были неумолимы. Они заталкивали ей пузырек с таблетками чуть ли не в горло, она визжала и в конце концов выбрала балкон.

Тот, что был за старшего, приглашающим жестом похлопал по парапету.

– Сюда, мадам.

Она сопротивлялась и рыдала, ей зажимали рот кожаной перчаткой.

– Быстрый путь гораздо легче медленного, – назидательно заметил главарь.

Они взяли ее за ноги – осторожно, чтобы не оставить синяков, – и подняли на парапет. Кожаная перчатка, зажимавшая ей рот, исчезла, и инстинкт самосохранения зверем взметнулся на дыбы у нее внутри: Натали открыла рот и завопила, как царица ада. Но сильные руки толкали ее в поясницу, она перевалилась через парапет и полетела вниз, переворачиваясь в ледяном ночном воздухе, а темный цемент двора был все ближе, ближе…

Во время визита в Цюрих накануне Рождества Андреас прочел заметку в «Геральд трибюн» с описанием неудавшейся попытки самоубийства известной светской красавицы в Париже. Отныне ей предстояло провести остаток своих дней в почти полном параличе, лишенной даже дара речи.

По возвращении в Нью-Йорк Андреас показал вырезку Александре.

– Бедная женщина! – воскликнула она в ужасе. – Это же как пожизненное заключение.

Андреас промолчал.

– Делай что хочешь, – торопливо добавила Александра, – но ни в коем случае не показывай это Фанни. – Она покачала головой. – Бедная Натали! Какое ужасное чувство вины она должна была испытывать, чтобы решиться на такое.

– Ты ее жалеешь?

Александра взглянула на него удивленно:

– Конечно! Что бы она ни сделала, никто не заслуживает такого приговора.

Андреас больше ничего не сказал. Он надеялся, что она никогда не узнает о его звонке Бернарди. В собственных чувствах ему трудно было разобраться. Вина? Пожалуй, но совсем немного. Он не сомневался, что Бернарди сыграл свою роль в ужасной судьбе Натали. Но жалость? Конечно, паралич подобен погребению заживо… А потом он подумал о Даниэле, о Барбаре и о ребенке и понял, что не испытывает ни малейшей жалости.

Ранним утром в день Рождества Андреас пришел в квартиру Даниэля на 11-й улице и, не говоря ни слова, выложил перед ним на столе вырезки из «Геральд трибюн», «Монд» и «Франс суар».

Даниэль прочел заметки молча, кивнул Андреасу и вышел из комнаты. В ванной его буквально вывернуло наизнанку, пока в желудке ничего не осталось, после чего он вышел в коридор и взял на руки Кота. Он отнес Кота в спальню и сел, усадив верного друга к себе на колени. Он склонил голову, зарылся лицом в мягкую черную шерстку и наконец зарыдал.

Онфлер, Франция. 1983 год

45

«…Ты начинаешь понимать, Бобби, как все это было? Как нам стало тяжело?

После убийства Дэн вел себя мужественно. Было мучительно смотреть со стороны, как он протащил себя через тот первый год, как заново построил свою жизнь, жизнь одинокого холостяка. Он сказал мне как-то раз, что иногда ему кажется, будто Барбара ему приснилась, будто ее на самом деле не было. Время, проведенное с ней, наполненное весельем и теплом, так отличалось от всей его остальной жизни, что он мог бы вычленить его словно замкнутое кольцо, вырезать, как вырезают идеальный круг из раскатанного теста формочкой для печенья, и запереть навечно в дальнем ящике памяти, оставив все остальное нетронутым.

Смерть Барбары стала тяжелым испытанием для всех нас. Фанни так мучилась сознанием собственной вины, что чуть не превратилась в калеку. Не думаю, что она сумела по-настоящему возненавидеть Натали, обреченную на полную неподвижность. Говорят, каждый в жизни имеет право на одну ошибку. Так вот, ошибается тот, кто так говорит.

А что могла я сделать для Дэна? По прошествии нескольких первых недель я уже не могла вот так запросто пойти к нему, обнять его, утешить, хотя, признаю, мне этого очень хотелось. Я не могла заменить ему жену и ребенка, которых он потерял. День за днем я вглядывалась в твои глазки, дорогая моя доченька, изучала твои жесты, мимику и думала, думала, думала…

После твоего рождения, когда ты была еще совсем маленькая и во всем зависела от нас, центр нашей вселенной надежно переместился в наш дом, а когда Дэн и Барбара тоже устроили свое гнездо, Андреас наконец обрел способность свести вместе дорогих ему людей, а не отгораживать их друг от друга. Мне кажется, мы образовали какой-то зачарованный круг в его сознании, и когда этот круг оказался жестоко разрушенным, вместе с ним твоего отца покинуло и чувство уверенности. Ты выросла, и наш уютный домашний триумвират распался. Ты пошла в детский сад, у тебя появились новые друзья, твои ровесники. Я вернулась к работе и опять оказалась в центре общественного внимания. Существование художника на Манхэттене не слишком уединенно и идиллично, оно тесно связано с торговцами и хозяевами картинных галерей, а кроме них, есть еще менеджеры, адвокаты и консультанты по налогам! Ото всего этого невозможно было отгородиться, запираясь каждый день на несколько часов в мастерской, пока ты была в детском саду. Короче, твоя мать была слишком занята и не видела, что творится у нее под носом.

А творилось вот что: Андреас решил, что он мне больше не нужен. Он мне сам признался как-то раз, когда было уже поздно: сказал, что я красива, преуспела в жизни, могу сама о себе позаботиться, даже ребенка родила без его помощи! Он начал обращаться со мной, как многие итальянские мужчины обращаются со своими женами: уважал меня как мать своего ребенка, но перестал быть мне любовником и другом. Я не могла винить его за то, что он стал интересоваться другими, более молодыми женщинами: они не служили ему постоянным напоминанием о том, что он ошибочно считал собственной никчемностью.

Что же мне оставалось делать? Я еще больше погрузилась в работу, и это лишь укрепило Андреаса в его ошибочном мнении обо мне. Ты была главным смыслом, надеждой и опорой моей жизни. Ты поддерживала меня, когда наш брак покатился под откос. Моя работа в конечном счете тоже пострадала. Я все больше обращалась к скульптуре, потому что она оказывала на меня терапевтическое воздействие. По мере того как счастье покидало меня, мои скульптуры становились все более безобразными, но критики были от них в восторге. Казалось, в профессиональном плане я была обречена на успех…»

ЧАСТЬ V

46

Однажды, в знойный августовский полдень 1970 года, Александра вышла из квартиры, чтобы забрать Бобби, гостившую у подруги. Обычно по средам они отправлялись прямо в танцкласс на другом конце города. Александра наблюдала за занятиями дочери или коротала время вместе с другими мамашами, но в этот день Бобби неважно себя чувствовала, и они отправились домой.

Александра ощутила присутствие чужой женщины в квартире, не успев переступить порог: до нее донесся запах незнакомых духов. Она окликнула Бобби, но было уже слишком поздно. Девочка отбросила в сторону сумку с балетным костюмом и устремилась бегом вверх по винтовой лестнице, ища своего папочку.

Александра бросилась за ней. Дверь в спальню распахнулась раньше, чем она добралась до площадки, и жуткое, мучительное молчание, наступившее в квартире, оглушило ее громче, чем колокола на соборе Святого Патрика.

Они сидели на кровати, обнаженные и словно окаменевшие. Девица оказалась миниатюрной блондинкой с маленькими вздернутыми грудями и пылающими щеками. На ее коже тут и там поблескивали ручейки пота. Андреас был бледен, его полный ужаса взгляд был прикован к Бобби.

Александра схватила дочь за руку, силой вытащила ее в коридор и завела в детскую.

– Оставайся здесь, солнышко.

Бобби заплакала.

– Побудь у себя в комнате. Я скоро вернусь.

Она заперла дверь и опустила ключ в карман юбки.

В хозяйской спальне царила суета: любовники торопливо натягивали на себя одежду. Александра схватила чулки и туфли незваной гостьи и подняла их высоко в воздух.

– Убирайся отсюда немедленно, – тихо и грозно скомандовала она.

– Мои туфли… – блондинка протянула руку.

– Там обуешься, – Александра прошла к открытому окну и вышвырнула их наружу.

– Ты с ума сошла! – заорал Андреас. – Ты же могла убить кого-нибудь!

Александра не обратила на него внимания.

– Разве я не велела тебе убираться? – осведомилась она, обращаясь к девушке.

Та выскочила из спальни и молнией пролетела по квартире.

– Он мне не говорил, что у него ребенок! – пронзительно закричала она уже у входной двери. Дверь захлопнулась с грохотом, прокатившимся по всему дому.

Из коридора до Александры доносился плач Бобби, но она повернулась к Андреасу, стараясь унять охватившую ее нервную дрожь.

– Я многое терпела, Андреас, – сказала она дрожащим голосом. – Я знала о твоих изменах и мирилась с этим; почти все свое свободное время ты проводил с Дэном и Фанни, но только не со мной; все, что с тобой происходит, хорошее или плохое, ты скрываешь от меня… – Слезы жгли ей глаза, но она сдерживала их. – Всему есть предел. Это конец.

Андреас упрямо выдвинул вперед подбородок.

– Я понятия не имел, что вы с Бобби вернетесь домой.

– Это очевидно.

Он двинулся к двери.

– Дай мне поговорить с ней.

Александра преградила ему путь.

– Не смей даже близко к ней подходить! Я заперла Бобби в ее комнате, и она останется там, пока ты не уйдешь.

– Прочь с дороги!

Он оттолкнул ее, подбежал к двери Бобби и нажал на ручку. За закрытой дверью детский плач перешел в испуганный рев.

– Все хорошо, солнышко, – окликнул ее Андреас из-за двери. – Не плачь, Бобби, все хорошо. – Он повернулся. Александра стояла у него за спиной. – Дай мне ключ! – потребовал он.

– Ни за что. Ты в таком состоянии, что напугаешь ее.

– Дай мне ключ!

– Нет!

Андреас в бешенстве протопал вниз по лестнице в ее мастерскую и, как бешеный зверь, принялся громить помещение, разрывая холсты руками и разбивая скульптуры об пол. Гипс, глина и терракота кусками раскатились по полу, пыль облаком повисла в воздухе. С треском, похожим на выстрелы, ломались деревянные рамы, стеклянные банки с карандашами, кистями и грифелями разбивались со звоном. Андреас уже готов был схватить упакованную картину, стоявшую в дальнем углу, когда его остановил звенящий от гнева голос Александры:

– Посмей только прикоснуться к этой картине, Андреас, и я богом клянусь, ни меня, ни Бобби ты больше никогда не увидишь!

Она слишком поздно заметила взметнувшийся в воздух кулак, не успела уклониться… удар отбросил ее к двери, свалил с ног.

Когда зрение вернулось, нечеткое и расплывчатое, она с трудом различила его бледное перепуганное лицо, склонившееся над ней.

– Не беспокойся, – пробормотала она сквозь стиснутые зубы, – со мной все в порядке. Ты меня не убил.

– Я не хотел, – проговорил он, запинаясь. – Али, я…

Она поднялась на дрожащие, непослушные ноги, не желая демонстрировать ему свою слабость.

– Прощай, Андреас.

Позже, когда Бобби немного успокоилась, а Александра поцелуями осушила ее слезы, они спустились вниз, легко поужинали, а потом прошли в библиотеку.

– Посиди здесь немножко, милая, пока я кое-что принесу из мастерской.

– Не запирай дверь, мамочка!

У Александры разрывалось сердце.

– Больше не буду, честное слово.

Она вернулась действительно минуту спустя с завернутой в упаковочную бумагу картиной, той самой, которую не дала Андреасу уничтожить несколькими часами ранее.

– Давай повесим ее вместе, хорошо?

Пальцы у нее дрожали, когда она разрывала коричневую оберточную бумагу.

– Что это, мамочка?

Девочка осторожно, уважительно, как учила ее мать, прикоснулась к холсту.

– Для меня это самая важная картина из всех, что я успела написать за свою жизнь. – Александра выпрямилась и оглядела стену. – Пожалуй, мы повесим ее вон там, над камином.

Бобби закусила нижнюю губку, изучая туманные силуэты и маленькую сияющую фигурку в середине холста.

– Не понимаю, что здесь нарисовано, мамочка.

– Да, детка, – тихо откликнулась Александра, – тебе пока трудно это понять. Но когда-нибудь я тебе объясню.

Бобби перевела взгляд на мать.

– Почему эта леди была в твоей постели с папой?

До чего же мучительно смотреть в эти невинные серо-зеленые глаза, похожие на твои собственные, словно зеркальное отражение!

– Они… играли.

– А почему вы с папой так рассердились?

Александра протянула руку и взъерошила мягкие кудряшки.

– Давай повесим картину.

Нижняя губка ее дочери задрожала.

– А когда папочка вернется домой?

Четыре дня и ночи Александра ждала его. «Я та пресловутая жена, которая, – думала она, – готова простить все, что угодно, ради своего ребенка». Внешне она держалась как обычно ради Бобби.

– Конечно, папа вернется домой, солнышко. Он уехал по делам на несколько дней, вот и все. А теперь поторопись и доедай свой завтрак.

«Пусть он хоть позвонит, – молилась Александра. А потом: – Пусть он вернется».

В своей квартире на 11-й улице Даниэль как мог пытался помочь Андреасу.

– Почему ты не хочешь ей позвонить? Ты ведь ее любишь… Да, ты совершил ошибку, очень скверную, но вполне обычную… и ее никак нельзя назвать непоправимой.

Мрачный, подавленный Андреас продолжал молча почесывать Кота за ушами.

– Ничего не выйдет, Дэн. Теперь уже ничего не выйдет.

Даниэль в бессильной досаде уставился на друга.

– Что с тобой, Андреас? Что это, новый способ самоуничтожения? Ты с ума сошел!

– Вот тут ты попал в самую точку, – вздохнул Андреас.

– Нет, ты не сошел с ума, ты просто притворяешься. – Даниэль сжал его плечо. – Сделай одолжение нам всем и возвращайся домой.

– Нет смысла, – упрямо покачал головой Андреас. – Все кончено, Дэн.

На пятый день он позвонил домой.

– Прости, – проговорил он глухо.

– Это ты? – воскликнула она. – Я с ума схожу от беспокойства.

– Я был у Дэна.

– Я так и подумала, но все равно волновалась. Андреас?

– Да.

– Возвращайся домой.

– Я не могу. – Он выждал секунду. – Я хочу, чтобы ты оформила развод, Али.

– Что?! Нет, Андреас, нет!

– Поверь мне, так будет лучше.

Александра стиснула свободную руку в кулак.

– Я тебе не верю. – Ей хотелось наорать на него, но Бобби спала за стеной, и это ее удержало. Она почувствовала себя как боксер, оглушенный и отброшенный на канаты. – Ты не можешь говорить всерьез. Подумай как следует.

– Я только об этом и думаю. – Его голос звучал все так же глухо и безучастно.

– Возвращайся домой. Давай по крайней мере вместе все обсудим. – Отчаяние прорвалось в ее голосе. – Двенадцать лет! У нас есть ребенок! Мы любим друг друга!

– Я знаю, – сказал он.

В первый раз с начала разговора она почувствовала трещинку в его броне.

– Ну тогда я тебя очень, очень, очень прошу – возвращайся домой!

Но трещина вновь сомкнулась.

– Я хочу, чтобы ты подала на развод, Али.

– Нет, – ответила она, – ни за что. Я отказываюсь своими руками разводить костер подо всем, что мне дорого в этой жизни.

– Тогда я сделаю это сам.

Все произошло очень быстро. Впоследствии им обоим пришло в голову, что все случилось как бы само собой, без их участия. Они были главными героями представления, однако основную партию спел хор. С той самой минуты, как за дело взялись адвокаты, брак был обречен. Александра отправилась на первую встречу со своим адвокатом в робкой надежде уцепиться за ниточку и как-то распутать завязавшуюся неразбериху, но ниточка порвалась у нее в руках, а потом и весь клубок вспыхнул, подожженный солидной золотой адвокатской зажигалкой от Дюпона, загорелся и превратился в кучку пепла.

– Полагаю, мы понимаем друг друга, – сказал он. – Мы потребуем все.

– Нет, – растерялась она. – Я не хочу все…

– Ну, конечно, вы не хотите, – перебил ее адвокат, – но вы тем не менее обязаны подумать о будущем и о вашем ребенке… – он сверился с бумагами на столе, – о Роберте.

– Мой муж желает только добра нашей дочери.

Он снисходительно улыбнулся:

– Я в этом не сомневаюсь, миссис Алессандро. Но ведь у него превосходный адвокат, не так ли?

– Я не знаю.

– А я знаю. Это мое дело – все знать.

– А я знаю своего мужа.

– Который нанял первоклассного адвоката, чтобы защищать свои интересы.

Александра ощутила к нему острую неприязнь.

– Он нанял хорошего адвоката, потому что он не хочет затягивать… – ей все еще с трудом давалось это слово, – с разводом.

Адвокат невесело рассмеялся.

– Советник мистера Алессандро будет защищать от нас своего клиента всеми возможными способами, поверьте мне. Мне понятно ваше нежелание взглянуть в лицо неприятным фактам, но от этого их суть не изменится. – Он постучал холеным, тщательно отполированным ногтем по папке из крокодиловой кожи, в которой лежали документы. – А теперь, я полагаю, нам следует перейти к делу, миссис Алессандро.

Александра дважды меняла адвокатов, пока не нашла такого, который понял ее нравственные колебания. Андреас тоже даром времени не терял, хотя и прилагал усилия в несколько ином направлении: он искал лучшего в городе специалиста по опеке над детьми. Ему больно было терять Али, но мысль о расставании с Бобби была для него хуже ада. Тот самый демон разрушения, что толкнул его на расторжение брака, внушил Андреасу еще одну безумную мысль: он вдруг уверовал, что Александра, особенно если ее надоумит адвокат, попытается использовать его бесплодие, чтобы отнять у него Бобби.

– Этого спора следует всеми силами избегать, мистер Алессандро, – пытался внушить ему его адвокат. – Предупреждаю, у вас нет ни единого шанса выиграть. Гораздо разумнее настаивать на возможно более широком праве посещения.

– Нет! – взорвался Андреас. – Я вам уже говорил: не позволю сделать из себя «воскресного папочку»! Бобби не будет болтаться между нами как чертик на ниточке! Я не стану покупать любовь дочери экскурсиями в зоопарк! Я ее не отдам!

Его адвокат сокрушенно покачал головой.

– Боюсь, вам придется это сделать.

Андреас грохнул кулаком по столу.

– Мне говорили, что вы лучший специалист по опеке во всем этом проклятом городе! Это так или нет?

Адвокат пожал плечами.

– Бывает и так, когда повезет. – Он устало вздохнул. – Почему бы вам не попытать счастья с кем-то другим, мистер Алессандро? Я не против. У меня за спиной действительно внушительный список выигранных дел. Я вовсе не жажду его испортить.

17 мая 1971 года судья присудила Александре единоличную опеку над дочерью. Андреаса она проинформировала о том, что его превосходные отцовские качества никем не ставятся под сомнение, и ознакомила с расписанием свиданий, включающим посещения каждое второе воскресенье, два выходных раз в месяц и ежегодные двухнедельные каникулы либо единовременно, либо поделенные на два недельных периода по соглашению.

Андреас швырнул бумаги в лицо судье, был дважды предупрежден, а затем оштрафован за неуважение к суду. Три часа спустя он пришел в квартиру у Центрального парка, забрал свои вещи и в присутствии Бобби поблагодарил Александру за то, что она разрушила его жизнь.

Девочка безутешно проплакала до самого вечера. Это был самый длинный день в ее юной жизни.

– Когда мы его увидим? – спросила она за завтраком на следующее утро, гоняя по тарелке ломтик хлеба, поджаренного по-французски с молоком и яйцом. Глазки у нее были красные, заплаканные, а под ними залегли глубокие темные круги.

Александра чувствовала себя такой же обездоленной, как и ее дочь.

– Скоро, – обещала она, все еще уверенная, что говорит правду.

Воскресенье пришло и миновало. Последние выходные мая настали и прошли – такие же пустые, как и предыдущие. Растерянная, сбитая с толку Александра придумывала отговорки для Бобби, а на душе у нее самой становилось все мрачнее.

Она позвонила Даниэлю.

– Его здесь нет, Али. Он в Европе.

– Поехал к отцу?

– Вряд ли. Роберто никогда бы этого не понял.

– А ты понимаешь, Дэн?

– Конечно, нет.

– Это разрывает сердце Бобби.

– Его сердце уже разорвалось.

Прошел 1971 год. Андреас оставался недосягаемым, Александра и Бобби были вынуждены сами справляться со своим одиночеством. Раньше, бывало, Александра с трудом выкраивала время для творчества, теперь, когда Бобби почти все время, за исключением каникул, проводила в школе, у нее не осталось иных занятий, кроме работы в мастерской. Друзья относились к ней с большим участием, особенно Тео Салко и Руди, каждую неделю справлявшиеся, все ли у нее в порядке. Знакомые, движимые наилучшими побуждениями, приглашали ее на вечеринки и званые обеды, во время которых Александру неизменно усаживали рядом с каким-нибудь многообещающим холостяком. Для нее эти светские мероприятия превращались в сплошное мучение.

Ей не нужен был другой мужчина, она все еще любила своего мужа, но сама мысль о любви не вызывала у нее никаких иных ассоциаций, кроме боли. Александра понимала, что это пройдет, что холодные одинокие ночи, проведенные в большой супружеской постели, со временем перестанут мучить ее бессонницей, что спазмы в горле, нападавшие на нее приступами всякий раз, как она смотрела на портрет Андреаса, висевший в холле, или слышала его имя, постепенно сойдут на нет.

Ей все острее стало не хватать женской компании, близкой подруги. В прошлом ее жизнь была переполнена: у нее был муж, ребенок и столько заказов, что на все остальное времени просто не оставалось. В столь плотное расписание невозможно было втиснуть дружескую женскую болтовню за чашкой кофе или совместный поход по магазинам. До сих пор, вдруг осознала Александра, ей хватало ее собственного общества, она была слишком поглощена собой.

Теперь, как и прежде, в критические моменты жизни, Александра с головой бросилась в работу. Новая персональная выставка была запланирована на лето 1972 года, и она искала новые темы и мотивы для экспозиции. В прежней мастерской ее преследовали болезненные воспоминания, поэтому она сняла другую на Западной стороне – где стала работать над триптихом, а когда он был закончен, над серией гигантских абстрактных полотен, основанных на мотивах нью-йоркской жизни.

Александра работала слишком быстро и слишком много, часто жертвуя сном и здоровьем, но она справлялась и с работой и с собой. Муж осуждал ее за независимость, решительность и силу. Значит, так тому и быть, сказала себе она.

Андреас тоже стал трудоголиком. Ресторанов ему уже было мало, для заполнения пустоты он открыл сеть небольших кафе, где царила неформальная атмосфера и подавались стандартные обеды с омарами и бифштексами. Он гарантировал свежесть, высокое качество приготовления и быстрое обслуживание. Он купил себе вертолет, научился управлять им и стал порхать от одного кафе «Алессандро» к другому, лично следя за тем, чтобы клиенты сполна получали все то, что было им обещано. К осени 1972 года эти инспекционные рейсы, получившие название «Полет Алессандро», стали еженедельным субботним аттракционом: как бог из машины, Андреас появлялся из своего вертолета в свете прожекторов поочередно в Грейт-Неке, Ист-Хэмптоне, Монтоке и Уэстпорте, чтобы приветствовать своих гостей, проверить качество провизии и лететь дальше. По рабочим дням он летал из Нью-Йорка в Вашингтон, оттуда в Цюрих и в Париж, раз в месяц навещал Роберто, но категорически отказывался отвечать на вопросы об Али или Бобби.

Он привык к одиночеству и забыл, что счастье существует.

Рудесхайм говорил, что он пристрастился к своему горю как к наркотику и стал походить на ребенка, находящегося в состоянии перманентного истерического припадка. Даниэль проявлял больше сочувствия и пытался уговорить друга обратиться к психоаналитику.

Андреас автоматически поднимался с постели каждое утро, жил, дышал, работал, не пропускал ни одной юбки.

Он существовал.

47

Весной 1973 года, отчаянно стараясь излечить Бобби от тоски, Александра взяла ее в Европу. Успех превзошел все ее ожидания. Это была любовь с первого взгляда. Едва успев сойти с трапа лайнера «Пан-Америкэн» в лондонском аэропорту Хитроу и услышав добродушный говор грузчиков-кокни, а затем величавые, почти шекспировские интонации служащих паспортного контроля, семилетняя девочка запрокинула голову и засмеялась от удовольствия. И – о чудо! – чопорные английские чиновники, годами закованные в броню своей важности, засмеялись вместе с ней. Их очаровала эта малышка, слишком высокая для своих семи лет, говорящая с американским акцентом, наделенная безупречной персиковой кожей и нежным румянцем, напоминающим об английской розе, черными, отливающими атласом, как у мексиканок, волосами и необыкновенными глазами, непохожими ни на что на свете, кроме разве что… Тут их взоры обратились к ее матери, и они увидели те же глаза, прохладно-серые, но вспыхнувшие малахитовым блеском, когда она улыбнулась им в ответ. Они узнали эти глаза, неоднократно появлявшиеся на обложках дюжин иллюстрированных журналов на протяжении последних десяти лет.

Паспорта были беспромедлительно проштампованы, охранники отсалютовали Бобби, взяв под козырек, после чего мать и дочь отбыли в роскошный отель «Конно». Целую неделю они наслаждались прогулками и верховой ездой в Гайд-парке, где Бобби мгновенно освоила английское дамское седло и с веселым визгом смело неслась вперед, а ее черные волосы летели за ней по ветру из-под защитного шлема, надетого по настоянию матери.

Роман с Европой продолжился в Париже, где Бобби в хвост и в гриву эксплуатировала свой примитивный школьный запас французских слов, раскатывая «р», как Фернандель, и охотно пуская в ход к месту или не к месту не вполне приемлемые выражения. При этом она обворожительно улыбалась строгим продавщицам на улице Фобур Сент-Оноре и официантам в «Серебряной башне», «Лассерре» и «Ритце» на Вандомской площади.

Но не в столице, а в Нормандии увлечение Европой переросло в нечто большее. Они сделали своей базой Довиль, поселившись в огромном номере «люкс» изящного белого отеля «Руаяль», пока еще свободного от богатых картежников и игроков в поло, обычно осаждающих роскошные отели и богатые окрестные особняки в разгар сезона.

Каждое утро Александра и Бобби по очереди купались в большой мраморной ванне, завтракали на террасе, а потом забирались во взятый напрокат «Рено» и отправлялись в путешествие по Нормандии. Александра неторопливо вела машину в глубь страны от Трувиля, мимо Понлевека к Лизье, а потом назад в сторону побережья, к Онфлеру.

– Здесь здорово, мамочка, – говорила Бобби, выставив руку в окошко и чувствуя, как свежий ветерок ласкает кожу.

Александра сбрасывала скорость до десяти миль в час, твердо зная, что не услышит нетерпеливых гудков сзади, что никто не помешает им не спеша наслаждаться красотами края – одного из самых изобильных, спокойных и безопасных в мире.

Ею овладел душевный покой – чудесная уверенность в том, что впервые за долгие годы она что-то делает правильно и для себя и для Бобби.

– Тебе не жалко отсюда уезжать? – спросила она. – Мне ужасно жалко.

– Мне бы хотелось, чтобы нам вообще не нужно было уезжать, мама. Это самое красивое место на свете! Правда?

– Правда, детка. Я всегда любила Нормандию.

Бобби подняла на нее умоляющий взгляд.

– А мы не можем остаться здесь? Нам обязательно ехать в Швейцарию?

– Да, милая, мы непременно должны ехать, иначе твой дедушка ужасно огорчится. Ты же знаешь, он очень хочет тебя повидать.

Бобби состроила гримаску.

– Я его почти не помню.

– Роберто Алессандро один из самых добрых, самых прекрасных людей, каких я когда-либо знала, – сказала Александра, решительно пресекая все дальнейшие споры. – Вот увидишь, ты обязательно полюбишь его, Бобби.

– А можно нам потом вернуться сюда?

Александра не отрывала глаз от дороги. Детское упорство позабавило ее.

– А вот это уже совершенно другой вопрос. Тебе еще надо закончить школу. Но когда-нибудь мы сможем снова приехать сюда, – смягчилась Александра.

– Скоро? – нетерпеливо спросила Бобби.

– Там видно будет. – Она повернула голову и прямо посмотрела на Бобби. – Если бы у тебя был выбор… где бы ты хотела жить?

– Неужели мы могли бы здесь жить, мамочка? По-настоящему? Не только на время?

– Да, мы могли бы здесь поселиться. – Александра взглянула в зеркальце заднего вида. – В Довиле?

– В Онфлере, – решительно ответила девочка.

– Почему?

Бобби сосредоточенно наморщила носик.

– Там красиво.

– А ты не думаешь, что тебе будет скучно? Жизнь в маленьком городе может показаться очень однообразной. Каждый день одно и то же.

– Дома все точно так же, мамочка. Школа, домашнее задание, потом надо ждать, пока ты не кончишь работу в мастерской…

– Но у тебя есть друзья. Ты будешь по ним скучать, если уедешь из Нью-Йорка?

Девочка задумалась.

– Мы могли бы переписываться. А в Онфлере тоже есть дети. Я могу с ними подружиться. Александра повернула направо и остановила машину у старинной нормандской фермы, где можно было купить кальвадос.

Взяв стаканы с золотистой жидкостью, они вышли на залитый солнцем двор. Бобби отхлебнула глоток и сделала вид, что ей нравится. Александра огляделась. Кругом, насколько хватало глаз, до самого горизонта тянулись цветущие яблоневые сады. Через несколько недель нежные лепесточки облетят, засыплют землю словно снег, а на их месте начнут наливаться соком яблоки. Она поглядела на Бобби, мирно играющую с собакой. В душе у Александры появилось ощущение гармонии: что-то дрогнуло подобно чуткой струне хорошо настроенной старинной скрипки, издающей чистый, верный звук.

– У меня появилось такое чувство, что все правильно, – объясняла она Роберто несколько дней спустя. Они сидели в столовой его цюрихской квартиры. Обед только что закончился, горничная принесла им кофе с коньяком. Бобби уже спала у себя в комнате. – Я знаю, вам это может показаться безумием, – продолжала Александра, – но я прямо там в тот же миг решила, что нам надо переехать.

В шестьдесят один год Роберто сохранил роскошную густую шевелюру, но в ней не осталось ни единого черного волоска. Александра снова, уже не в первый раз, удивилась, почему он так и не женился снова. Анна умерла уже более пятнадцати лет назад, наверняка множество женщин оспаривало его руку. «Какой же сильной женщиной она была, – подумала Александра, – если сохранила такую власть над ним даже под крышкой гроба».

Роберто нахмурился.

– Это ведь не просто переезд в другой дом, Александра, cara. Это другой континент, это несколько тысяч миль.

– Я уже проделывала это раньше, папа, – напомнила она ему. – Дважды, нет, даже трижды, если считать тот раз, когда мама разошлась с отцом и увезла меня в Англию еще до войны.

– Значит, ты должна сознавать все последствия. – Он погладил ее по руке. – Конечно, для меня будет настоящий подарок – иметь вас обеих практически под боком.

– Даже если мы не переедем в Европу, все равно нам вскоре придется уехать из нашей квартиры. В Нью-Йорке Бобби часто бывает грустно, особенно дома. Воспоминания мешают ей чувствовать себя счастливой. – Она взглянула на Роберто, и в ее глазах вдруг заблестели слезы. – Я так хочу, чтобы она была счастлива, папа.

– Это естественно. – Лицо Роберто нахмурилось и потемнело. – Доживи я хоть до ста лет, мне все равно ни за что не понять, как мог мой сын…

– Папа, прошу вас, не надо, – мягко остановила его Александра. – Есть причины. Вы просто не знаете.

Он покачал головой.

– Нет никаких причин. Для развода – может быть, но Роберта – его ребенок, его чудная, прекрасная дочка, его плоть и кровь!

Александра немного помолчала. Она никогда и никому не рассказывала правды; она поклялась сама себе, что никогда не поступит так с Андреасом. Но сейчас перед ней был его отец – он ни за что на свете не стал бы вредить собственному сыну, он продолжал любить сына как никто другой.

– Нет, – сказала она тихо.

Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошел смысл ее слов.

– Что?..

– Она не его плоть и кровь, папа. – Александра перевела дух. – Она его дочь, это бесспорно, но не он дал ей жизнь.

– О боже. – Слова сорвались с его губ тихо, почти безо всякого выражения, но в них прозвучала непереносимая боль. Он смотрел на Александру таким взглядом, что ей стало страшно. – Расскажи мне.

Это был приказ.

Потом они оба плакали, пытаясь утешить друг друга в своем горе.

– Если бы Андреас узнал, что я вам сказала, я думаю, он бы меня убил.

Роберто вытащил из кармана большой белый носовой платок.

– Девочка ничего не знает?

– Конечно, нет!

Он покачал своей большой головой с пышной шапкой волос.

– Как же тяжело ему было! – Роберто взглянул на Александру. – И тебе тоже, mia cara.

– Я не так сильно страдала, как Андреас. Он до сих пор страдает.

– Пока он не научится разделять свою боль с другими, боюсь, у него не будет другого выбора. – Роберто встал. – Идем, – сказал он своим глубоким басом. – Давай пойдем к ней.

Спящая Бобби, как и большинство детей, напоминала ангелочка. Ее нежно-розовые губки, еще не знающие помады и мужских поцелуев, были чуть полуоткрыты, невероятно длинные черные ресницы трепетали во сне, кожа была окрашена легким румянцем.

Роберто наклонился и запечатлел нежный поцелуй у нее на лбу, потом тихонько увел Александру прочь из комнаты.

– Если бы Анна пришла ко мне с таким предложением, – сказал он, когда они вернулись в столовую, – не знаю, что бы я сделал.

– Я думаю, рано или поздно вы бы согласились. Вы так сильно ее любили… вы бы все для нее сделали.

– Может быть. – Он покачал головой. – Но мне было бы тяжело. – Его глаза затуманились. – Чтобы она пришла ко мне, беременная от другого мужчины… нет, для Анны это было бы немыслимо. Но вообще-то, мне бы казалось, что легче стерпеть неверность. Это было бы не так искусственно, не так нарочито, не так… похоже на научный эксперимент.

– Но весь смысл в том, чтобы пресечь в корне самую мысль о неверности! – горячо возразила она. – Это было заранее обдуманное решение, мы оба пришли к нему сознательно, потому что хотели ребенка. – Тут она смутилась, ощутив лицемерие в своих словах. – Вернее, потому что я хотела ребенка.

– Он тоже хотел ребенка, Александра, – заверил ее Роберто. – Ты сама говорила, что чрезмерная враждебность стала результатом его огромной любви к Бобби, потому что для него непереносима мысль о разлуке с ней.

– Но он сам до этого довел! – в отчаянии вскричала Александра. – Мысль о разводе принадлежала ему, он сам на этом настоял!

– Я знаю, cara, знаю. – Он вдруг решительно кивнул. – А знаешь, ты, пожалуй, права насчет переезда в Онфлер. Это пойдет вам на пользу.

– Я этого не сделаю, если Андреас не согласится, хотя до сих пор он соглашался со всем, что бы я ни предложила. Как будто ему все равно. Когда я с ним связалась, чтобы получить разрешение увезти Бобби на эти каникулы, он ответил мне через адвоката. – Она беспомощно развела руками. – Раз уж он все равно отказывается с ней встречаться, не могу себе представить, с какой стати он стал бы возражать на этот раз.

Роберто задумался.

– Возможно, это его шокирует, – медленно проговорил он, – приведет его в чувство. Все еще может наладиться. Жизнь – штука долгая. – Роберто обнял ее за плечи. – Я рад, что ты наконец решила поделиться своей тайной со мной.

– Мне жаль, что Андреас сам вам не рассказал много лет назад. Вы могли бы ему помочь.

– У меня есть предложение, – вдруг объявил Роберто.

– Какое?

– Я полагаю, нам следует откупорить ту бутылочку кальвадоса, что ты мне привезла. Это будет как раз к месту.

Роберто подошел к отделанному ореховым деревом бару и вынул бутылку.

– Присядь, – сказал он, открывая бутылку и наливая кальвадос в коньячные рюмки.

– За что пьем? – спросила Александра.

– За Онфлер, – предложил он, протягивая ей рюмку и придвигая поближе свой стул. – За новое начало, новые надежды и за старую дружбу.

– Я люблю вас, папа, – тихо призналась Александра. Она протянула руку и погладила его по щеке, уже колючей от отросшей к ночи щетины. – И вашего сына я тоже люблю.

– Я знаю.

Александра подняла свою рюмку.

– За наше будущее, – сказала она. – За нашу девочку.

Кальвадос блеснул золотом в их рюмках.

– За Бобби, – сказали они хором.

Александре понадобилось всего семь дней, чтобы найти для них дом, но это произошло совершенно случайно.

«Жаворонок» стоял в отдалении от других домов на вершине пологого холма над дорогой, соединявшей Онфлер с Довилем. Агент по продаже недвижимости из Трувиля пришел в ужас: он намеревался продать этой богатой и знаменитой американке один из самых престижных особняков, расположенных поблизости. «Жаворонок» представлял собой заброшенное строение с облупившейся штукатуркой, частично сгнившими стропилами и вздыбившейся соломой на крыше. Внутри все было еще хуже: устаревшая проводка, сгнившие трубы и птичьи гнезда. Но Александра увидела этот дом на закате, случайно выглянув из окна машины по дороге в Довиль: штукатурка порозовела, беспорядочно оплетавший стены и крышу плющ как будто горел огнем, а дикие розы, в беспорядке разросшиеся в саду, напоминали букет невесты.

Александра с трудом заставила себя отвести взгляд. Ей сразу захотелось нарисовать этот живописный дом.

К весне следующего года «Жаворонок» уже приобрел вид жилого дома. Александра через адвоката связалась с Андреасом и сообщила ему, что решила продать квартиру у Центрального парка. Она ожидала уже привычного формального ответа в письменном виде и была удивлена, когда Андреас попросил о личной встрече.

* * *

Пятого июня они встретились на нейтральной территории – в Дубовом зале ресторана гостиницы «Плаза». Встреча оказалась болезненной для обоих, но они успешно скрывали это. Они говорили друг с другом, как вежливые незнакомцы, обменялись бумагами, на мгновение слегка соприкоснулись пальцами и так же быстро отдернули руки. Наконец они заговорили о Бобби.

– Давно хотел тебя поблагодарить, – смущенно проговорил Андреас, – за фотографии и школьные отчеты.

– Мне казалось, что это будет справедливо.

– Это более чем справедливо.

Наступило молчание. Александре хотелось поскорее уйти; она знала, что все так и будет – мучительно и невыносимо. Она силой заставила себя усидеть на месте и даже пыталась есть свой салат, хотя он вкусом напоминал солому.

Наконец Андреас нарушил затянувшееся молчание вопросом:

– Как она?

– С ней все в порядке, – с фальшивой бодростью улыбнулась Александра. – Хорошеет с каждым днем. Здорова, слава богу. – Она опустила глаза. – Ей не терпится переехать во Францию.

– Не сомневаюсь. – Он вдруг весь залился темной краской гнева. – Я хочу видеть ее, Али.

Она положила вилку. Ее сердце беспорядочно застучало.

– Прошло больше трех лет, Андреас. Не думаю, что это будет справедливо по отношению к ней.

На миг в его глазах явственно проступила слепая ярость, но он тут же снова овладел собой, словно шторы опустились.

– Понимаю. Она привыкла к тому, что меня рядом нет. Ей будет слишком больно, если я вдруг явлюсь с кратким визитом.

Он торопливо отхлебнул глоток вина. Александру захлестнула жалость, и она тут же рассердилась на себя за это.

– Почему именно сейчас, Андреас? – спросила она еле слышно. – Почему не раньше, когда она так нуждалась в тебе?

Он опять покраснел и опустил голову, невидящим взглядом уставившись в тарелку перед собой.

– Я хожу к психоаналитику.

Александра молчала, ожидая продолжения.

– Несколько месяцев назад я позвонил Джону Манетти и попросил рекомендовать кого-нибудь.

От изумления она не нашлась с ответом. Трудно было даже вообразить, чего ему это стоило: обратиться не к кому-нибудь, а к Манетти, к человеку, которого он изначально обвинял во всех своих несчастьях!

– Я очень многое узнал о себе… и многое понял.

Подошел официант и налил им еще вина.

Андреас облизнул пересохшие от волнения губы.

– Как ты думаешь, могу я ей написать? – спросил он с не свойственным ему смирением.

– Написать Бобби? Почему же нет? Я думаю, это прекрасная мысль.

– Думаешь, она ответит? – Его лицо вспыхнуло надеждой.

– Честно говоря, не знаю. Полагаю, это будет зависеть от содержания твоих писем.

– Она меня очень ненавидит?

– Я думаю, у нее вообще нет к тебе ненависти, Андреас. Но она глубоко обижена.

Он схватил свой бокал с такой силой, что Александра испугалась, как бы его пальцы не переломили хрупкую ножку.

– И теперь уже слишком поздно?

– Надеюсь, что нет, – ответила она. – Ведь ей всего восемь. – Тут ей вспомнились слова Роберто. – Жизнь – штука долгая.

Оба они в своих рассуждениях не учли, насколько сильно, несмотря на ее возраст, у Бобби было развито женское упрямство и верность матери. Когда в ячейке с ключом от их номера в отеле «Руаяль» в Довиле, где они поселились, пока в «Жаворонке» заканчивались последние приготовления к переезду, стали появляться первые письма, на девочку напал такой страх, что она даже не решалась читать их сама.

– Чего он хочет, мама?

– Он хочет заново познакомиться с тобой.

– Но почему сейчас? Мы только-только начали все снова…

Александра участливо заметила:

– Он почувствовал себя сильнее, Бобби, но ведь мы на это и надеялись. Теперь он в силах встретиться с тобой, не пытаясь тебя удержать.

Письма продолжали приходить, теперь их бросали в почтовый ящик «Жаворонка». Но, вопреки словам матери, Бобби почувствовала не силу, а трусость в этих осторожных письмах, лишь усугублявших в ней ощущение заброшенности.

– Он ничего не знает обо мне, мамочка. Он пишет, что хочет меня видеть, когда я сама буду к этому готова.

Бобби скатала последнее письмо в шарик и с силой запустила им в корзинку для бумаг, стоявшую в углу ее спальни.

– Никогда я не буду готова его увидеть! – с детской категоричностью заявила она.

Как только Бобби ушла в сад играть с Легавым, недавно приобретенным щенком немецкой овчарки, забракованным полицией Трувиля, Александра вернулась в спальню дочери и вытащила скомканное письмо из корзины.

Она села за письменный стол Бобби и расправила листок, исписанный неровным, с сильным наклоном почерком Андреаса. Она быстро пробежала глазами письмо. Бобби была права: письмо оказалось неискренним, фальшивым, чересчур вежливым. Это чувствовалось даже в подписи: «Твой отец, Андреас Алессандро».

Неудивительно, что Бобби боялась этих писем и не доверяла им. Андреасу предстоял долгий путь, если он надеялся на воссоединение со своей упрямой дочерью.

Она подошла к окну и посмотрела в сад, который Виктор, их новый садовник, лишь недавно начал приводить в порядок. Бобби и Легавый катались в высокой траве в опасной близости от клумбы, только что засаженной дельфиниумом.

Александра подняла руку, собираясь постучать костяшками пальцев по стеклу, но замерла на полпути: девочка и собака успокоились сами. Бобби, как всегда, в джинсах, растянулась на спине, а Легавый устроился рядом со своей юной хозяйкой в позе сторожа, скрестив лапы и высоко подняв голову.

Александре вспомнились рассказы Андреаса о Рольфе, ставшем его верным спутником и защитником в детские годы в Швейцарии. «Хоть это их объединяет», – подумала она и мысленно дала себе слово написать Андреасу, посоветовать ему отыскать, если они сохранились, свои старые фотографии с Рольфом и послать их Бобби.

48

В один из сумрачных ноябрьских дней 1980 года Бобби Алессандро, только что вернувшаяся домой из школы, бросилась ничком на кровать. С минуту она разглядывала лежащий перед ней чистый листок бумаги, потом начала писать:

«Дорогой папа,

я решила провести с тобой Рождество, если предложение еще в силе. Мне, конечно, придется вернуться в Онфлер к Новому году; мы с мамой всегда справляем его в «Жаворонке» вместе с нашими близкими друзьями.

Извини, что так долго тянула с ответом. Если уже слишком поздно, так и скажи. Не беспокойся, я пойму.

Роберта».

Она быстро перечитала письмо, сложила листок и спрятала его в конверт, надписала адрес и положила письмо в портфель, чтобы отправить на следующее утро по дороге в школу. Потом она села за стол и углубилась в домашнее задание.

– Мам? – начала она, когда они сели обедать за длинным сосновым столом в кухне, где обычно проходили их повседневные трапезы.

– Да, Бобби? – Александра опустила серебряный половник в фарфоровую супницу и щедро зачерпнула дымящегося и ароматного, только что сваренного овощного супа.

Бобби тщательно расправила салфетку у себя на коленях. «Есть ли на свете способ аккуратно бросить бомбу?» – подумала она, решила, что нет, и бросила как пришлось.

– Я написала отцу.

Александра продолжала разливать суп как ни в чем не бывало.

– Это хорошие новости, – сказала она мягко. – Есть какая-нибудь особенная причина?

Бобби кивнула, но ничего не объяснила.

– Мне сообщат эту причину или я должна догадаться сама?

– Я написала, что принимаю его приглашение.

– Это… какое приглашение?

– На Рождество.

– Довольно неожиданное решение, тебе не кажется?

– Нет. – Бобби зачерпнула суп, подняла серебряную ложку над тарелкой и медленно вылила густую, горячую жидкость обратно в тарелку. – Это не было неожиданное решение, мам. Я долго его обдумывала.

У Александры вдруг пропал аппетит. Она не знала, смеяться ей или плакать.

– В этом я не сомневаюсь. И все же мне оно показалось несколько неожиданным.

– Я сама еще твердо не решила, хотя написала письмо.

Глаза Бобби, большие и испуганные, казалось, молили мать о помощи.

Александра заговорила, стараясь как можно тщательнее подбирать слова.

– Я пытаюсь понять, почему ты выбрала именно этот момент, чтобы передумать?

Бобби упорно смотрела в тарелку с супом.

– Я подумала, может, надо дать ему шанс?

– И ты решила, что Рождество – это самое благоприятное время? Мир на земле и в сердцах?

Она взяла свою ложку и заставила себя есть остывающий суп, утративший вдруг весь свой вкус.

– Не сердись, мам.

– Я не сержусь.

– А похоже, что сердишься.

Одно из поленьев в камине с треском раскололось, выпустив тучу искр. Легавый, дремавший у камина, жалобно взвыл во сне.

– Сделай мне одно одолжение, – попросила Александра.

– Все, что хочешь, мам.

– Если вдруг снова передумаешь, не смущайся. Не исключено, – добавила она поспешно, – что твой отец успеет передумать первым.

– Я написала в письме, что не обижусь, если он передумает, – словно оправдываясь, пояснила Бобби.

– Я в этом сильно сомневаюсь, солнышко, – ласково сказала Александра, – но нет смысла притворяться, будто мы забыли, сколько раз он разочаровывал тебя в прошлом.

– Это было давно, мам. Много лет назад.

– Ты много лет его не видела.

Взгляд у Бобби был по-прежнему боязливый.

– Я даже и не помню его толком. Ты хранила для меня все эти вырезки, фотографии… но это всего лишь бумага. Точно я знаю одно: вот только что он был лучшим отцом в Америке – я помню, какой он был красивый и сильный, прямо сказочный герой, готовый подарить мне весь мир, – а минуту спустя он исчез.

Александра протянула руку над столом и крепко сжала ладонь дочери.

– Как тебе кажется, ты сумеешь простить его, солнышко?

Бобби покачала головой; ее густые волосы, завязанные на затылке «конским» хвостиком, закачались и вспыхнули сотнями искр в свете камина.

– Я этого никогда не пойму, – сказала она, – но, может быть, когда-нибудь я сумею его простить.

Вновь наступило молчание; в кухне слышалось только потрескивание поленьев и шорох электрического вентилятора в духовом шкафу.

– И еще одно, – осторожно посоветовала Александра. – Не романтизируй своего отца. Не попадайся на эту удочку. Твой отец привлекательный мужчина, к тому же окруженный ореолом успеха…

– Ну и что? – спросила Бобби обиженно и сердито.

– Просто не забывай, – спокойно ответила Александра, – что он при этом еще и человек, а людям свойственно ошибаться.

– Ты всегда говоришь, что все совершают ошибки.

– Так оно и есть. Я только стараюсь объяснить, что если ты поедешь к нему на Рождество, а я от души надеюсь, что ты поедешь… Не жди слишком многого, чтобы потом не разочароваться.

– Я не буду, мам, честное слово.

Легавый у камина насторожил уши, медленно поднялся, потянулся и воровским шагом направился к плите.

– Должно быть, цыпленок готов. – Александра тоже встала.

Она открыла дверцу духовки, надела стеганые рукавицы и вытащила противень. Легавый одобрительно заколотил хвостом по полу.

– Мама?

– А?

– Я думаю, мне понадобится новая одежда перед поездкой в Нью-Йорк.

Александра отрезала кусок куриной грудки, подула на нее и бросила Легавому.

– Если отправимся в путь в пятницу вечером, – невозмутимо предложила она, – у нас будет целая суббота на покупки в Париже.

– Ой, мам! – Бобби лишь недавно начала ценить преимущества гардероба, состоящего не только из пары драных джинсов, нескольких мешковатых свитеров и ковбоек. – Правда, мы поедем?

– Конечно, но только при одном условии: если ты съешь свой обед.

– Ну давай, режь курицу! Я умираю с голоду!

В сочельник мать с дочерью прибыли в аэропорт Руасси ранним утром, героически стараясь сдержать слезы. Бобби в свои почти полные пятнадцать лет попала в ловушку на нейтральной территории, протянувшейся между детством и юностью: никогда в жизни она не казалась Александре такой испуганной и уязвимой.

– Береги себя, слышишь? – сказала она, обнимая дочь с излишней горячностью.

– И ты тоже, мамочка. – Бобби утерла нос тыльной стороной ладони. – А обо мне не беспокойся, со мной все будет в порядке.

– Ты уверена? – Александра наклонилась и пристально заглянула в лицо дочери, стараясь проникнуть за дрожащую и соскальзывающую маску самообладания. – Ты уверена? И не заводись, пожалуйста, с пол-оборота: я вовсе не предлагаю тебе отказаться от поездки, просто напоминаю, что можно изменить условия.

Бобби вдруг успокоилась. Мать и дочь как будто поменялись ролями.

– Я уверена, мам. Даже если ничего не получится, даже если окажется, что мы с ним друг другу чужие… Я не хочу больше ждать ни дня. Надо дать ему шанс.

– Пошли мне открытку, – улыбнулась Александра.

– Я вернусь раньше, чем она дойдет.

Бобби потрогала толстую защитную обертку картины, которую мать дала ей в подарок для Андреаса.

– Он этого ждет?

– Нет, конечно, нет.

– А он поймет?

– Содержание поймет, суть – вряд ли.

– Тогда зачем ты посылаешь ему такой подарок?

Взгляд Александры смягчился.

– Хочу, чтобы у него было что-то от меня.

Бобби подхватила большую сумку-рюкзак из мягкой красной замши, который сама для себя выбрала в Париже: он был одного цвета с пуговицами и отделкой ее нового серого пальто.

– Как я выгляжу? Ничего?

– Ты выглядишь прекрасно.

«Интересно, чего ждет Андреас? Она не похожа на американскую девочку-подростка. Я посылала ему фотографии, но будет ли он готов к встрече с этой французской красавицей?»

Она ласково подтолкнула Бобби к выходу на посадку.

– Тебе лучше поторопиться, детка.

Личико Бобби вдруг погрустнело.

– Ой, мам, вот было бы здорово, если бы…

– Не будем заниматься гаданием. В конечном счете это пустая трата времени, поверь мне.

– Ладно, босс, – усмехнулась Бобби. – Картина мне ясна. – Она вскинула сумку на плечо и еще раз проверила паспорт и билет. – Я буду тебя вспоминать сегодня вечером. А ты не ешь сама всю индейку: поделись с Легавым.

– Разве я когда-нибудь оставляла Легавого без ужина? – Александра еще раз крепко обняла дочь. – Благослови тебя господь, Бобби. И не забудь вернуться до Нового года: я бы не хотела провести еще один праздник без тебя – это уж слишком.

Бобби вернулась на два дня раньше условленного срока, и на этот раз, когда Александра встретила ее в Руасси, она была потрясена произошедшей переменой. Лицо дочери было напряженным и осунувшимся, казалось, она потеряла в весе за четыре дня отсутствия. Когда Александра попыталась вытащить из нее причину столь явного расстройства, Бобби полностью замкнулась в себе.

«Я хочу домой», – вот и все, что она сказала.

Позже, когда за ней закрылась дверь спальни, Александра услыхала рыдания. Она спустилась вниз, в свой кабинет, поплотнее прикрыла дверь и позвонила Андреасу.

– Что, черт побери, произошло? – потребовала она.

– Кому же знать, как не тебе?

– Что ты хочешь сказать?

– Это ведь ты заставила ее уехать!

– О чем ты говоришь, Андреас?

– Как будто ты не знаешь! Вчера, когда я вернулся домой после деловой встречи, которую не смог отменить, Бобби сказала мне, что говорила с тобой по телефону. Что ты была ужасно расстроена и жаловалась на одиночество.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – повторила Александра. – Я никогда…

Тут до нее кое-что дошло, и она умолкла. Было ясно, что он говорит правду, а это означало, что Бобби явно нуждалась в оправдании, чтобы сбежать. Пусть лучше Андреас винит ее и не узнает правды.

– Будешь отрицать, что ты ей звонила? – тоном прокурора спросил Андреас.

– Нет, – ответила Александра. – Прости. – Она помолчала. – Ну, как она тебе? Вы так давно не виделись…

«Скажи правду, – мысленно молила она его. – Скажи, что это были небо и ад, смешанные друг с другом, что четырех дней мало, чтобы заделать все трещины, образовавшиеся за эти годы. Тогда, может быть, я постараюсь дать тебе еще один шанс; может быть, мы смогли бы вместе поговорить о нашем ребенке, как настоящие родители».

– Все было бы прекрасно, – сухо ответил Андреас, – если бы у нас было все обещанное тобой время.

Александра тихонько вздохнула.

– Прости, – повторила она и повесила трубку.

На следующее утро после завтрака они вместе пошли погулять по лесу, примыкавшему к саду. Бобби вернулась к своим излюбленным старым джинсам и куртке военного образца. Легавый носился вокруг нее кругами, не отходя далеко. Он был безумно рад, что его хозяйка вернулась, и в то же время ему было боязно, что она вдруг опять исчезнет.

– Я по нему соскучилась, – сказала Бобби, шагая рядом с матерью и поддевая носком палые листья и комья земли.

Александра взглянула на нее искоса.

– Ты поэтому сказала отцу, что я раньше времени отзываю тебя домой?

– Нет. – Бобби упорно смотрела только в землю.

– Тогда почему? – Александра остановилась и прокричала вслед удаляющейся спине дочери: – Может, все-таки скажешь мне, что произошло?

Бобби остановилась, но так ничего и не сказала.

– Я в общем-то не против, когда из меня делают козла отпущения, – продолжала Александра, едва сдерживаясь, – но мне было бы легче, если бы я знала, в чем дело.

Бобби повернулась к ней лицом. Легавый, уловив витающее в воздухе напряжение, подбежал к ней и, тяжело дыша, уселся у ее ног.

– Ничего не вышло.

– Я так и поняла. Но в чем все-таки дело?

– Да во всем, – поморщилась Бобби.

– Не надолго же тебя хватило. А ведь я предупреждала: не жди слишком многого.

– Знаю. Я очень старалась, честное слово. Но он ждал слишком многого.

– Понимаю.

– Правда? Ты правда понимаешь, мам?

– Начинаю понимать.

Бобби присела на корточки и обняла собаку за шею, крепко прижимая ее к себе.

– Я с самого начала поняла, что шести дней ему будет мало. Но я надеялась, что все будет развиваться постепенно, естественным путем… что мы узнаем друг друга получше, а потом, может, он пригласит меня еще раз.

Лицо Бобби потемнело.

– С самого первого вечера он требовал все или ничего. Я ужасно устала после полета и разволновалась… потому что вернулась в Нью-Йорк и опять его увидела… Но мне хотелось остаться с ним дома, пообщаться, а потом лечь спать пораньше, чтобы с утра быть в форме.

– Но у него были другие планы? – без труда догадалась Александра.

– Он подготовил для меня грандиозную вечеринку в ресторане: целая толпа друзей, украшенный зал, только фейерверка не хватало.

– Бедная девочка, – посочувствовала ей Александра, присаживаясь на поваленное бревно. – Разве ты не сказала ему, что устала?

– Конечно, сказала, но он считал минуты. Мне кажется, он бы не стал возражать, если бы вечеринка сорвалась, но, если бы я в тот вечер ушла спать на два часа раньше, он считал бы, что я их украла.

– Разве ты не понимала, что он чувствует?

– Да, я понимала, я даже отчасти радовалась, что он так сильно переживает. И в то же время я обиделась, рассердилась на него. Ему бы следовало об этом подумать много лет назад. А потом я решила, что мне с этим не справиться. Ему все равно ничего не растолкуешь.

– И ты пошла на вечеринку?

Бобби кивнула.

– Если бы я не была такой усталой, очень может быть, мне бы понравилось. Я помню кое-кого из тех, кто там был: Дэна Стоуна, дядю Руди, и партнершу Дэна Фанни Харпер, и швейцара Джерри – он все еще там работает. Я рада была всех их повидать, и они были рады меня видеть, но…

– А потом? После первого вечера?

– Все было распланировано по минутам. Даже когда мы оставались одни, я чувствовала, что это тоже рассчитано заранее. «Три часа на взаимопонимание». – В лице у нее была горечь. – Как будто несколько часов могут заменить почти десять лет.

– Вот что я не совсем понимаю, – осторожно заметила Александра, – так это зачем ты отняла у него целых два дня. Тебе не кажется, что это было слишком жестоко, зная, как много значит для него каждая минута?

Легавый лизнул Бобби в лицо и лег. Бобби покачала головой.

– Я не хотела быть жестокой. Я просто не знала, что мне еще делать. Он хотел, чтобы я осталась на Новый год.

– Но он же знал, что ты должна вернуться сюда.

Бобби кивнула, с трудом сдерживая слезы.

– Знаю. Я пыталась ему объяснить, но он слушать ничего не хотел. Сказал, что хочет устроить для меня нечто совсем особенное. И еще, что ты праздновала со мной Новый год последние десять лет, а теперь его очередь.

– Поэтому ты попыталась улизнуть, не раня его чувства.

– Прости, что он винит в этом тебя, мамочка. Я больше ничего не могла придумать. Это было нехорошо.

– Нет, ты поступила совершенно правильно. Как бы то ни было, он это переживет. – Александра протянула руку и погладила Легавого по голове. – Ошибка в другом: напрасно мы выбрали Рождество и ограничили твое пребывание только шестью днями. В следующий раз, я думаю, мы должны…

– Следующего раза не будет, – резко перебила ее Бобби.

Александра взглянула на дочь.

– Обязательно будет, Бобби. Дай себе время успокоиться, все обдумать и…

– Я серьезно, мам. Он сам выбрал этот путь, и все мы слишком долго по нему шли. Теперь уже поздно что-то менять.

– Изменить маршрут никогда не поздно, если сильно кого-то любишь, – мягко заметила Александра.

– Может быть, – мрачно откликнулась Бобби. – Но это слишком больно.

В Нью-Йорке, в библиотеке городской квартиры Андреаса на Саттон-плейс, Даниэль пытался вразумить друга.

– Не обвиняй Али, Андреас, ты сам виноват. Ты не принял во внимание, что Бобби – самостоятельная личность. Ты считал, что у тебя в доме появится милая, послушная дочурка, готовая следовать всем твоим планам и задыхаться от радости, потому что ты подарил ей золотое сердечко на цепочке. Готовая любить тебя по заказу. Ты забыл, что сначала тебе следовало узнать ее получше.

– Все это чушь и ерунда!

– Нет, не ерунда. Где твоя чуткость, Андреас, где понимание? Ты должен был предвидеть, что она не готова обнажить перед тобой душу в первый же момент. Она проявила смелость, решившись явиться сюда одна после стольких лет. Надо было действовать не спеша, проявить понимание.

Андреас бросил на друга злобный взгляд.

– Она уехала раньше срока, потому что ее мать решила сыграть на ее сердечных струнах, а не потому, что я сделал что-то не так!

– Я в это не верю, да ты и сам знаешь, что это неправда. Прежде всего Али никогда бы так не поступила, это не в ее духе. Она не эгоистична.

– Что ты вообще знаешь об Али? Ты с ней практически не встречался, когда мы были женаты, и много лет ее не видел.

Даниэль многое мог бы на это возразить, но прикусил язык.

– Хочешь знать, что я думаю? – упрямо продолжал он. – Я думаю, ты сам все испортил. И я думаю, ты сам это понимаешь.

Еще минуту Андреас смотрел на него волком, потом бессильно поник.

– Я все так тщательно распланировал, – признался он устало.

– В том-то все и дело, неужели ты не видишь? – участливо спросил Даниэль. – Через пару лет тебе стукнет пятьдесят, Андреас, а ты так и не усвоил одно из основных жизненных правил.

– Это какое же?

– Любовь запланировать нельзя.

В камине потрескивало пламя. Даниэль взглянул на незнакомую ему картину над каминной полкой.

– Это Бобби привезла?

Андреас кивнул.

– Очень интересное полотно. – Даниэль пристально всмотрелся в дату в нижнем углу под подписью. – Но не новое: 1966 год.

Андреас рассеянно улыбнулся.

– Это всегда была ее любимая картина. Она говорила, что для нее это полотно много значит, но вешать не хотела, держала в упаковке. Бобби мне сказала, что они повесили ее в кабинете в нашей старой квартире, когда я ушел.

– И вот теперь она послала ее тебе. – Взгляд у Даниэля был загадочный. – А название у нее есть?

– Она называется «Источник жизни».

Стоя рядом, согретые пляшущим пламенем камина, два друга в сосредоточенном молчании рассматривали картину.

49

Весной 1981 года Даниэль купил дом в Ист-Хэмптоне на Лонг-Айленде. По размерам он ничем особенным не выделялся среди своих соседей: девять спален, четыре ванные комнаты наверху и две внизу, четыре гостевые, кабинет, библиотека, огромная кухня и отдельный домик для гостей со всеми удобствами. В добавление к этому имелась просторная, частично закрытая терраса, круглый бассейн с подогревом, шестью кабинками для переодевания и двумя душевыми, теннисный корт и площадка для пикника с тремя стойками для барбекю. Но самым замечательным местом были сады, разделенные на три части: розовый сад, наполненный буйным цветением, великолепными красками и нежными ароматами; расположенный на пологом склоне английский ландшафтный сад, ведущий к берегу; и, наконец, почти скрытый от глаз плакучими ивами водяной сад с кувшинками, стилизованный под картину Моне.

Крыша основного дома была покрашена в нежно-розовый цвет, поэтому прежний владелец дома, бельгиец, окрестил его «Le Chapeau Rose» – «Розовая шляпа».

Этот дом стал прибежищем для Даниэля, здесь родилось его новое, совместное вместе с Фанни и Андреасом и самое удачное начинание: школа высокой кухни. Четверть здания была отгорожена от жилой его части и превращена в школу, где Даниэль лично проводил ежегодно двухмесячные курсы, нанимая на остальное время первоклассных преподавателей и приглашая самых выдающихся и авторитетных поваров и рестораторов из Америки и Европы для проведения мастер-классов, отдельных лекций и семинаров. «Розовая шляпа» принесла Даниэлю больше душевного покоя и удовлетворения, чем все его прежние деловые начинания. Его навестили старые друзья, у него появились новые. Мадам Эдуар, хотя ей было уже за восемьдесят, приехала с визитом из Франции и задержалась гораздо дольше, чем планировала: дом и сад ее буквально очаровали.

А еще у Даниэля были студенты, не дававшие ему окончательно замкнуться в своей скорлупе. Для Кота расставание с Манхэттеном стало настоящей трагедией, но он быстро приспособился к новому месту и зажил как в раю. Не прошло и шести месяцев, как курсы были забронированы на два года вперед. Дипломы «Розовой шляпы» стали считаться высокоавторитетными и престижными сертификатами, а съемки сериала «Гурманы» на Эн-би-си, прерванные семь лет назад, возобновились в новом доме.

В феврале 1982 года у Фанни по дороге на работу случился инфаркт. Через час она очнулась в палате интенсивной терапии в больнице «Гора Синай» и почувствовала себя не столько встревоженной, сколько раздосадованной. Когда в больницу прибыл бледный от тревоги Даниэль, она рявкнула на него:

– Только не начинай квохтать надо мной, как вся здешняя публика! Я тут лежу, как новорожденный младенец: каждую минуту кто-нибудь заходит, глазеет на меня, причмокивает и уходит.

Даниэль улыбнулся.

– Слава богу, ты все еще прежняя Фанни Харпер.

– А кем же я, по-твоему, должна быть? – проворчала Фанни и указала на мониторы возле больничной кровати. – Может, они и связали меня как рождественскую индюшку, но разума, благодарение богу, пока не лишили.

Даниэль покачал головой.

– Можешь мне кое-что обещать?

– Смотря что.

– Слушайся их во всем. Я хочу, чтобы ты ко мне вернулась.

– Я вернусь к тебе. – Она закрыла глаза.

– Тебе больно? – забеспокоился Даниэль.

– Уже нет. Сначала мне показалось, что меня переехал автобус, но они так накачали меня снотворными, что я теперь поминутно засыпаю.

– Вот и хорошо, – тихо сказал он, наклонился и поцеловал ее. – Отдыхай. Я зайду к тебе позже.

– Забудь сюда дорогу, Дэн, – прошептала Фанни. – Я собираюсь в самом скором времени вернуться на работу.

– Ну конечно.

Ее глаза открылись.

– И нечего мне поддакивать! Можно подумать, будто я твоя старая тетушка!

Она пробыла в больнице две недели и еще четыре – в своей квартире на Парк-авеню. Даниэль хотел перевезти ее в «Розовую шляпу» на период выздоровления, но она отказалась. Ни один из них годами не упоминал о Натали; вскоре после смерти Барбары Фанни покинула свои апартаменты у «Пьера», стремясь оставить воспоминания позади. Даже Джо Бернарди умер от рака восемь месяцев назад. Прошлое умерло и исчезло, но чувство вины, преследовавшее Фанни, не давало ей принимать доброту Даниэля, в чем бы она ни выражалась.

Она вернулась в «Харпер и Стоун» в середине мая, на целый месяц раньше, чем рекомендовали врачи. Ей всего шестьдесят девять лет, заявила Фанни Даниэлю, испепеляя его яростным взглядом, когда он попытался робко возразить, и она больше ни секунды не потерпит, чтобы с ней обращались как со старухой.

– Если хочешь меня убить, – сказала она, – ты действуешь в правильном направлении.

Он сдался.

– Я только прошу тебя быть благоразумной. Не бросайся в работу с места в карьер.

Ему бы следовало знать, что Фанни Харпер органически не способна на благоразумие и умеренность. Через неделю после возвращения на работу у нее случился второй, гораздо более обширный инфаркт прямо в конторе. Даниэль сидел рядом с ней в машине «Скорой помощи» и держал ее за руку на протяжении всего пути в больницу «Гора Синай», но она так и не пришла в сознание. По прибытии врачи констатировали смерть.

На похоронах, когда гроб опустили в могилу, Даниэль отвернулся, не в силах смотреть, как Фанни уходит в землю, и удивленно замер. Примерно в двадцати ярдах от собравшихся проводить Фанни в последний путь остановился черный лимузин с тонированными стеклами. Двое мужчин в шоферской униформе вылезли с переднего сиденья. Один из них открыл багажник, извлек оттуда складное инвалидное кресло, разложил его и подкатил к задней дверце. Второй открыл дверцу, согнулся в три погибели и вытащил на руках женщину. Медленно и осторожно он усадил ее в кресло, аккуратно уложил ее руки на коленях и отошел в сторону.

Даниэль не мог оторвать от нее взгляда.

Она была похожа на паучка – высохшая, хрупкая, вся в черном. Кружевная вуаль почти полностью скрывала ее лицо, руки выше локтя были затянуты в длинные замшевые перчатки, ноги в толстых, лишенных элегантности черных чулках и туфлях без каблуков покоились на подножке инвалидного кресла.

Он узнал ее мгновенно.

Андреас тихонько толкнул его локтем в бок, и Даниэль вновь повернулся к раскрытой могиле, наклонился и поднял горсть влажной, сладко пахнущей земли. Он медленно выпрямился, разжал кулак, и комья с глухим стуком упали на сверкающую крышку гроба Фанни. Потом он медленным, решительным шагом направился к Натали Брессон Шихлер и остановился в нескольких шагах от ее кресла.

Немногие смогли бы узнать ее сейчас. Нижняя часть лица, едва видневшаяся из-под вуали, казалась серой и сморщенной. Она сидела, прямая и неподвижная, как восковая кукла, прислоненная к мягкой спинке кресла.

Даниэль почувствовал руку Андреаса у себя на плече и стряхнул ее.

– Я в порядке, – сказал он.

Он смотрел на живой труп, и что-то похожее на жалость всколыхнулось в его душе. Он различал ее глаза сквозь вуаль. Они потеряли свою лисью остроту, в них больше не было злобы. Веки у нее обвисли и закрывались сами собой, она даже не могла поднять на него взгляд. Она смотрела мимо него, мимо Андреаса, на могилу Фанни. Две крупных слезы медленно покатились по ее впалым щекам и упали на парализованные руки.

ЧАСТЬ VI

50

Глядя на себя в зеркало на двери своей спальни, Бобби жалела, что у нее нет никаких особых талантов. По крайней мере, таких талантов, каких от нее ждали учителя и ее мать.

Мадам Морье, учительница рисования в ее школе в Трувиле, была горько разочарована, обнаружив, что у нее нет способностей к изобразительному искусству. Поначалу учительница из провинциальной школы, которой доверили воспитание дочери прославленной художницы, чувствовала себя взволнованной и польщенной. Она предавалась мечтам о том, как она разовьет скрытые таланты юной Роберты, когда та пойдет в местную школу. Увы, ее мечтам не суждено было сбыться. Чуть ли не каждый день Роберта Алессандро приходила в школу с ободранными и исцарапанными от лазания по деревьям и игр на спортплощадке руками! Ее длинным и сильным пальцами не хватало чуткости, грифель ломался в них и безбожно пачкал не только лист бумаги, но и ее лицо и руки.

Бобби, бесспорно, была неглупа, поэтому, когда мадам Морье рассталась с надеждой, другие преподавательницы вступили в бой, стараясь выявить, чем дочь такой матери несомненно одарена от природы. В конце концов, рассуждала мадемуазель Дели, школьная директриса, Али Алессандро была не только знаменитой художницей, но и преуспевающей деловой женщиной, сумевшей заработать миллионы. Никто из учителей ни разу всерьез не задумался об отце Бобби. Автогонщик, одержимый безумной манией скорости и опасности, вряд ли мог что-то предложить своей дочери.

К 1982 году мадемуазель Дели и ее коллеги отказались от всех своих попыток. Бобби была «твердой четверочницей», она никогда не опозорила бы школу, но и прославить ее не смогла бы. Хорошо еще, вздыхали они в учительской над традиционной чашкой кофе с молоком во время большой перемены, что она перестала лазать по деревьям, как обезьянка, и наконец поняла, что с мальчиками можно не только драться.

Бобби снова взглянула на себя в зеркало. Может, ей и не хватало интеллекта или творческих талантов, но местных мальчишек это, похоже, ничуть не смущало. Их вполне устраивали простой здравый смысл и сообразительность, а кроме того, – Бобби улыбнулась, пробуя закрутить свои густые, блестящие волосы в замысловатую прическу и прикидывая, не пора ли ей, несмотря на прекрасный естественный цвет лица, начать пользоваться тональным кремом, – они находили ее привлекательной. Особенно, – она слегка покраснела, вспомнив о нем и заметив, как ее переменчивые глаза начинают светиться зеленым светом, – Люсьен Жоффрей, сын владельца конной фермы в окрестностях Довиля. Последние семь недель он уделял ей все свое внимание.

Бобби взглянула на часы и подскочила на месте. Люсьен заедет за ней меньше чем через час, а она еще даже ванны не приняла. Она бросилась в ванную, отвернула краны на полную мощность и вылила в воду мерный колпачок ароматического масла. Душистый пар наполнил комнату. На мгновение Бобби прислонилась к мраморной стене – у нее закружилась голова от чего-то, внезапно нахлынувшего… наверное, это называлось желанием.

До недавних пор, до встречи с Люсьеном, вдруг поняла Бобби, ее основной инстинкт спал – не то что у других девчонок ее возраста. Но этот красивый восемнадцатилетний юноша с аристократическими манерами и ртом искусителя заставил ее очнуться. Когда Люсьен впервые поцеловал ее, Бобби отпрянула, удивленная и слегка встревоженная, но он обхватил ладонью ее затылок и тихонько, но властно притянул обратно к себе. Ей показалось, что он нашел глубоко спрятанный переключатель глубоко у нее внутри, ловко включил его и вызвал искру, с тех пор ярко вспыхивающую всякий раз, когда она всего лишь думала о нем.

Бульканье в ванне напомнило ей о том, что вода вот-вот хлынет через край. Бобби торопливо завернула краны, сняла длинную футболку, которую предпочитала любой другой домашней одежде, заколола волосы на макушке и залезла в ванну. Намылив натуральную губку мылом «Шанель», она принялась растирать ею тело, стараясь не замочить волосы, вымытые только этим утром. Потом она встала в ванне, намылила между ног, и опять ее пронзил электрический разряд желания. Она быстро нырнула обратно в воду, напрягая всю свою волю, чтобы удержаться от искушения задержаться и заняться исследованиями. Она не должна опаздывать: Бобби не уважала людей, которые нарочно заставляли других ждать. Кроме того, сам Люсьен как-то раз сказал ей, что это глупые игры и ему нравится, что она в них не играет.

Вытираясь большим махровым полотенцем, Бобби пожалела, что не может надеть в этот вечер что-нибудь мягкое и женственное, но Люсьен собирался отвезти ее на картинг неподалеку от Гавра. Было бы нелепо появиться на спортивных состязаниях в чем-нибудь кроме джинсов. Зато никакие обстоятельства не могли ей помешать надеть что-нибудь сногсшибательное сверху, и она быстро перебрала в уме весь свой гардероб. Изумрудно-зеленую шелковую блузку, купленную матерью в Довиле? Нет. Она, может, и подходит по цвету к глазам, но с синими джинсами будет смотреться ужасно. Бобби остановила свой выбор на блузке алого шелка с подходящим по цвету поясом. К такому наряду, помимо всего прочего, очень пойдут ее новые кроссовки с ярко-алыми боковинами.

Домой в тот вечер Бобби вернулась поздно, причем в состоянии крайнего возбуждения. Ее джинсы были перепачканы машинным маслом, рукав блузки порвался по всей длине, волосы были растрепаны, но щеки горели, а глаза светились изумрудным блеском.

Ее мать сидела в своей спальне, прислушиваясь к звукам у входной двери и даже не думая о сне. Бобби вступила в опасный возраст, и хотя она всеми силами старалась не стеснять свободу дочери, заставить себя не волноваться Александра не могла.

– Мам, ты еще не спишь? – Бобби заглянула в спальню.

– Как видишь. Заходи.

Бобби вошла в комнату, и Александра в тревоге вскочила с кресла.

– Что случилось? Ты попала в аварию?

– Да нет, мам, какая авария?

Улыбка Бобби была такой широкой и счастливой, что Александра вдруг догадалась: только одно событие могло ее вызвать. Она лихорадочно попыталась настроить себя на правильный лад; весь последний год она готовилась к этому моменту, но теперь чувствовала себя растерявшейся и сбитой с толку. Она ясно видела, что Люсьен не разочаровал и не расстроил Бобби, хоть за это можно было благодарить судьбу. А Бобби пришла прямо к ней, чтобы рассказать обо всем, – это тоже хорошо.

– Так что же все-таки произошло? – спросила Александра, все еще не понимая, каким образом ухаживания воспитанного и приличного Люсьена Жоффрея могли привести к порванной блузке и перепачканным джинсам.

Бобби опустилась во второе кресло, по другую сторону от камина. В «Жаворонке» многие комнаты были оборудованы открытыми каминами, и один из самых красивых находился в спальне Александры. Дверь еще немного приоткрылась, в комнате, виляя хвостом, появился Легавый и уселся рядом с Бобби.

– Мама, – сказала она с новым вздохом, – это было замечательно.

– Что именно?

Бобби мечтательно улыбнулась.

– Мы ездили в Гавр на соревнования по картингу.

– Вот как?

Это было не то место, которое она сама выбрала бы для обольщения.

– Ты когда-нибудь ездила на карте, мам?

– Что-то не припоминаю.

– Это классно, мам! Никогда в жизни мне не было так здорово!

– Ты сидела за рулем? – нахмурилась Александра.

– Люсьен меня научил, – пожала плечами Бобби. – Он говорит, что я способная – сразу все поняла. И еще он сказал, что мало кто из девушек чувствует скорость.

– Он так и сказал? – Александра помолчала. – А потом?

– Что – потом?

– Чем вы потом занимались?

– Ничем. Провели весь вечер вместе, а потом вернулись домой.

Александра была в полной растерянности.

– Может, все-таки объяснишь мне, почему у тебя такой вид, будто тебя застиг ураган?

– Это машинное масло, мам.

– Только не на рукаве.

Бобби с сокрушенным видом ощупала блузку.

– Мне очень жаль. Я случайно зацепилась.

Александра выпрямилась в своем кресле, ее глаза прищурились.

– Поправь меня, если я ошибаюсь. Карты – это такие маленькие машинки, состоящие практически из одного каркаса.

– Точно! – кивнула Бобби.

– В таком случае я буду не слишком рада, если ты поедешь туда снова.

Лицо ее дочери вытянулось.

– Ма-ам, только профессионалам и опытным членам клуба разрешается гонять на больших скоростях. А такие, как я, катаются как на электрических машинках на ярмарке.

– С какой скоростью ты ездила?

– Не больше двадцати миль в час.

Александра неодобрительно поджала губы.

– Люди погибают на дорогах примерно на такой же скорости.

– Мам, люди погибают и на пешеходных переходах.

– Не уклоняйся от темы, Бобби.

– Я не уклоняюсь! – возмутилась Бобби. – Это ты нарочно меня путаешь. Я сегодня провела лучший вечер в своей жизни!

– Надеюсь, он не станет последним. У тебя будет еще много таких вечеров, причем вместе с Люсьеном. Но не на картинге. Это ясно?

– Нет, не ясно.

– Бобби, не заставляй меня играть роль деспотичной матери, я тебя очень прошу. Я ведь не так уж часто прибегаю к запретам, верно?

– Вот и не нужно начинать сейчас, – угрюмо проговорила Бобби.

– Но это опасное увлечение, и меня оно пугает.

– Я знаю, почему ты так говоришь! Это из-за моего отца, так?

– Что? – изумилась Александра.

– Это напоминает тебе о его гонках, – Бобби вскочила, с вызовом глядя на мать.

– Ничего подобного! Тебе всего шестнадцать, а это опасный спорт, вот в чем все дело! – Александра была потрясена несправедливостью обвинения. – И вообще, при чем тут твой отец? Ты месяцами о нем даже не упоминала, а теперь вдруг заговорила только потому, что это играет тебе на руку?

– Отец тут ни при чем! – Глаза Бобби стали наполняться слезами обиды. – Хотя я впервые в жизни нашла то, что нас с ним объединяет!

Александра встала и попыталась обнять дочь, но Бобби сердито вырвалась.

– Дорогая, прошу тебя, ты же устала. Постарайся успокоиться.

– Спасибо за совет, но я совершенно спокойна и иду спать.

Бобби направилась к двери, и Легавый пошел за ней, прижав уши, недовольный их громкой ссорой.

– Отличная мысль, – сухо заметила Александра. – Утром мы все подробно обсудим.

– Обсуждать нечего.

Дверь за Бобби со стуком захлопнулась.

Александра медленно вернулась к креслу и опустилась в него. Такого поворота событий она никак не ожидала. Взглянув на свои руки, она заметила, что они дрожат. Александра закрыла глаза, и тут же перед ней возник образ Бобби за рулем хрупкого карта. Она содрогнулась. Будь проклят Люсьен!

Она вновь устало поднялась с кресла и развязала пояс пеньюара. Сейчас уже ничего не поделаешь, надо лечь и постараться уснуть. Утро вечера мудренее. Их размолвки всегда бывали краткими, ни одна из них не умела долго дуться. Бобби разумная девочка; она скоро поймет, что мать просто беспокоится о ней.

Три недели спустя в их почтовый ящик опустили предназначенный для Бобби конверт с фирменным тиснением Гоночного клуба по картингу в правом верхнем углу. Александра всеми силами попыталась не выдать своей тревоги, она убеждала себя, что речь идет лишь о подростковом капризе. Большинство сверстников Бобби увлекались картингом: это было не более опасно, чем езда на заднем сиденье этого проклятого мотоцикла, на котором Люсьен гонял по всей округе. Она дрожала и умирала со страху всякий раз, когда Бобби напяливала ярко-синий шлем и махала ей на прощанье рукой у ворот.

– Ну ты скажешь тоже, мам! – засмеялась Бобби как-то раз воскресным утром, когда Александра спросила, почему бы Люсьену не воспользоваться для разнообразия своим «БМВ» вместо мотоцикла. – На дворе 1982 год! Детей уже не опекают на каждом шагу, чтобы с ними ничего не случилось! Ты же не хочешь, чтобы я круглые сутки сидела дома взаперти?

– У меня и в мыслях не было держать тебя дома. Мне бы просто хотелось, чтобы твой приятель гонял на мотоцикле без тебя, вот и все.

– Но Люсьен потрясающе водит: с ним на мотоцикле надежнее, чем с другими в машине.

– В таком случае в его машине будет еще безопаснее, не так ли?

Бобби скорчила рожицу.

– Ну зачем из-за пустяков поднимать шум, мам?

Александра почувствовала, что ее терпение на пределе.

– Разве я не проявила понимания, когда ты захотела вступить в клуб? Ведь я тебе разрешила, разве нет?

– Разрешила, – согласилась Бобби. – Ты же не видишь в этом ничего страшного, так? – «Момент настал, – подумала она. – Если я ей сейчас не скажу, то потом уже никогда не решусь». Бобби отвела глаза. – Я рада, что ты больше не волнуешься из-за клуба, мам, – начала она.

Встревоженная ее фальшивым тоном Александра пристально взглянула на дочь. – В чем дело?

– В клубе есть другая секция, и я хочу в нее вступить.

– Что за другая секция?

Бобби вызывающе вздернула подбородок.

– Мотокросс.

Впервые после рождения дочери Александру охватил такой неистовый гнев против нее, что она не нашла слов.

– Мам? – нервно спросила Бобби.

Александра наконец обрела голос.

– Надеюсь, это шутка. – Она смотрела на дочь, не веря своим глазам. – Это что, еще одна из гениальных идей Люсьена?

– Люсьен входит в клубную команду, это правда, – ответила Бобби со спокойствием, поразившим ее саму, – но это не его идея. Я сама решила записаться.

– На этот раз ответ – нет.

– Но мне очень хочется, мам. – Бобби сердито вспыхнула.

– Ты еще школьница, Бобби. Тебе надо заниматься, если ты еще не забыла. Люсьен и его клуб и так отнимают у тебя слишком много времени.

– Ты не поэтому мне отказываешь, – сердито буркнула Бобби. – И если на то пошло, я вовсе не обязана оставаться в школе. В шестнадцать лет я имею право оставить школу, а мне уже шестнадцать.

– А ведешь себя, как будто тебе тринадцать! Ты будешь учиться, пока не получишь аттестат зрелости, – не допускающим возражений тоном отрезала Александра.

– На кой черт он мне сдался? Я не собираюсь поступать в университет.

– Не смей ругаться.

– Дерьмо!

– Бобби!

– Когда мы приехали во Францию, я ругалась, и тебе это казалось смешным.

– Потому что ты была ребенком и не понимала, что говоришь. – Александра изо всех сил пыталась погасить ссору, пока разговор не зашел слишком далеко. – Дорогая, думаешь, мне приятно что-то тебе запрещать? Думаешь, это легко – быть сразу и матерью и отцом?

– За меня можешь не беспокоиться, – огрызнулась Бобби. – Может, ты забыла, но у меня действительно есть отец! Он пишет мне каждый месяц и уж он-то будет рад услышать, что его дочь унаследовала от него любовь к скорости!

Александра не нашлась с ответом.

Перед следующим свиданием с Люсьеном Бобби вынула из ящика комода спрятанное в самой глубине у задней стенки золотое сердечко на цепочке, подаренное ей Андреасом во время визита в Нью-Йорк, и повесила его себе на шею.

Александра ничего не сказала. Она поняла, что у нее нет выбора. Ей оставалось только наблюдать и ждать.

Ждать пришлось недолго. Наступил июль, у Бобби были каникулы. Появилась масса свободного времени. Картинга ей уже мало, заявила она. Александра прочитала свод правил Международной федерации мотоциклистов, добавила к ним дюжину своих собственных и скрепя сердце дала согласие.

Бобби была на седьмом небе.

– Ой, спасибо, мамочка! – воскликнула она, бросившись на шею Александре и обнимая ее. – Клянусь, я буду осторожной, приезжай и посмотри сама, если ты мне не веришь… И, честное слово, я больше ничего не буду просить!

Александра похолодела. Можно было не сомневаться, что слова дочери означают нечто прямо противоположное тому, что она сказала. И как долго придется ждать на этот раз?

– Надо ковать железо, пока горячо, – убеждал ее Люсьен. Он бросил взгляд на Бобби, взял вправо, остановил машину на обочине и пристально посмотрел на нее.

– Ты хочешь сесть за руль или нет?

– Прямо сейчас? Да нет, не очень.

– Не сейчас, дурочка. Ты хочешь участвовать в гонках?

– Ты же знаешь, что хочу, Люсьен, – вздохнула Бобби. – Но все не так просто.

– Да брось! Конечно, если ты хочешь стать секретаршей или домохозяйкой…

– Ты прекрасно знаешь, что есть и другие возможности.

Люсьен пожал плечами.

– Ну да, конечно. Можешь остаться в школе до получения аттестата. А потом поступить в университет и проучиться там еще пять лет. Очень благоразумно. Я обеими руками за.

– Но я против.

– Ну наконец-то!

– Придется мне поговорить с мамой, – неохотно признала Бобби. – Просто мне ужасно не хочется ее расстраивать. Она все это уже проходила с моим отцом…

– Это же не твоя вина, cherie, что в твоих жилах течет его кровь! – Люсьен придвинулся ближе, насколько позволял рычаг переключения скоростей. Последние несколько недель они перестали пользоваться мотоциклом: автомобиль оказался куда удобнее. – Малышка, – прошептал он и обнял ее за плечи.

За лето она еще больше похорошела, и он порадовался, что попал в самое удачное время, когда девичья красота только расцветает и нежные, соблазнительные округлости становятся все более заметными внимательному взгляду с каждым месяцем. Он нашел ее рот и поцеловал, причем нежный поцелуй вскоре перешел в страстный.

– Люсьен, – попыталась выговорить Бобби, отбиваясь от него.

Но он не мог расстаться с ее сочными и нежными губами. Свободной рукой он нашел верхнюю пуговицу ее блузки и расстегнул ее, потом вторую и третью. Его рука нащупала ее грудь – такую юную, такую безупречную… Слава богу, Бобби никогда не носила лифчиков…

– Люсьен! – запротестовала она еще более энергично.

– В чем дело? – Удивленный, он наконец остановился. – Разве тебе не нравится?

Не сумев удержаться, Бобби расхохоталась. Люсьен нахмурился.

– Могу я спросить, что тут такого смешного? Знаешь, я не люблю ломак.

Бобби задыхалась от смеха.

– Да я и не думала… Просто у тебя такое лицо и…

– И что еще? – спросил он сердито.

Она заглянула через его плечо.

– И еще жандарм стоит у машины вот уже четыре минуты.

– Merde! – Люсьен отскочил от нее как ошпаренный. – Застегни блузку, Бобби!

– А в чем дело? – спросила она, глядя на него невинно-круглыми глазами. – Я-то думала, Франция – это страна романтики.

Его губы побелели.

– Так и есть, черт побери. Но здесь стоянка запрещена. – Он опустил окно и выглянул. – Добрый вечер, офицер. Какие-то проблемы?

Позже, пока они прощались у входной двери, изнутри до них донесся нетерпеливый вой Легавого.

– Заходи, – пригласила Бобби. – Мама еще не спит, она будет рада тебя видеть.

Он покачал головой.

– Только не сегодня.

– Почему? Еще рано.

Люсьен с нежностью заглянул ей в лицо.

– Потому что ты ведь собиралась с ней поговорить, ты не забыла?

– Разве я собиралась?

Люсьен приподнял ей подбородок и ободряюще заглянул в глаза.

– Собиралась. И помни: вали все на гены. Ты же не виновата, что она вышла замуж за автогонщика.

– Пожалуй, ты прав, – вздохнула Бобби. – Да, ты прав, – повторила она решительно.

– Молодец, девочка!

Бобби тряхнула волосами.

– Моя мать гордится своей логикой. – Она усмехнулась. – Ведь против такого довода ей нечего будет возразить, верно? Я такая, какой они меня сделали.

Три дня спустя, охваченная дурным предчувствием, Александра позвонила Андреасу в Нью-Йорк, оставив сообщения у него дома, в «Алессандро» и во всех его кафе. Наконец, двенадцать часов спустя, он ей перезвонил.

– Что случилось? Что-то с Бобби?

– Да, – ответила она, с облегчением услыхав его голос.

Когда Александра закончила рассказ, на другом конце провода наступило молчание.

– Ты должен мне помочь, – сказала она.

– Каким образом?

– Отговори ее от этой затеи.

– Каким образом? – повторил он. – Я не видел ее и не разговаривал с ней почти два года.

Александра крепче стиснула в руке телефонную трубку.

– Андреас, ради всего святого, мы должны ее остановить! Вся эта затея нелепа, просто безумна!

– Почему это она нелепа? Только потому, что Бобби девочка? На дворе 1982 год, Али. Если женщина хочет водить гоночные автомобили, теперь уже никто не считает, что она сошла с ума.

– Я скажу тебе – почему! – От возмущения Александра уже чуть ли не кричала в трубку. – Потому что она думает, что гонки у нее в крови, вот почему!

Опять наступило короткое молчание. Потом Андреас тихо сказал:

– Именно это я когда-то пытался объяснить моей матери.

– Может, и так, – безжалостно продолжала Александра, – но по крайней мере в твоем случае это было правдой. – Она заставила себя смягчиться. – Извини, Андреас, я никогда бы об этом не заговорила, если бы не крайняя необходимость, но Бобби ошибочно убедила себя, что в этом ее призвание. Мне кажется, она в конечном счете пытается таким образом установить родственную связь с тобой.

– А это так плохо?

– Нет, конечно, нет. Я была бы счастлива, если бы вы нашли способ снова сблизиться. Но только не такой способ. Он безрассуден и опасен.

– А почему ты считаешь, что меня она послушает, Али? Вы с ней так близки, прямо как закадычные подружки, уж кому убеждать ее, как не тебе?

– Я старалась, поверь мне, – ответила она устало, – но это классический подростковый сценарий: мать внезапно становится врагом, потому что в чем-то не соглашается с дочерью. Просто обычно разногласия возникают из-за мальчиков, спиртного или наркотиков. Честно говоря, я в замешательстве.

– Так, ну а от меня-то ты чего хочешь? Чтобы я сказал ей, что из нее выйдет никудышная гонщица?

– Нет! – воскликнула Александра. – Я не хочу, чтобы до этого дошло! Я хочу, чтобы она близко не подходила к автодрому!

– А почему нет? – возразил Андреас. – Боишься, что она добьется успеха?

– Да при чем тут успех? Я тебя умоляю, очнись, неужели ты не видишь? Если Бобби начнет водить гоночные машины, она не сумеет верно оценить свой потенциал. Ее отец был чемпионом, и она будет считать, что унаследовала его талант, надо только его проявить. – Александра перевела дух. – Я не хочу рассказывать Бобби правду, Андреас. Никогда. Ни за что.

На линии послышался треск разрядов, напомнивший ей о разделявшем их огромном расстоянии. Ее последние слова эхом отдались у нее в ушах.

– Ну хорошо, – вдруг отозвался Андреас, несказанно удивив ее. – Если я опять приглашу ее в Нью-Йорк, думаешь, она приедет?

– Я не уверена, но думаю, что приедет.

– Может, ты предпочитаешь, чтобы я приехал во Францию?

– Нет, – задумчиво проговорила она. – Лучше на время увезти ее подальше от Люсьена.

– Кто такой Люсьен? Поклонник?

– Да. Очень милый молодой человек, но его влияние порой оказывается слишком сильным.

Андреас заколебался.

– Ты уверена, Али? Ты не будешь возражать, если она проведет какое-то время здесь?

– Никакого другого способа я не вижу, – ответила она. – И, насколько я понимаю, мы могли бы одним махом решить сразу две проблемы. Вы с ней снова стали бы друзьями.

– Или врагами. Это может навеки настроить ее против меня, – тихо заметил он.

– Будь осторожен, и ничего такого не случится. Я думаю, Бобби придет в восторг, узнав, что ты заинтересовался ее увлечением. Для нее это будет означать проявление истинной любви с твоей стороны.

– Я напишу ей, – пообещал Андреас.

– А позвонить ты не можешь? Почта идет так долго…

– Али, Бобби же не дура. Если я вдруг свалюсь ей как снег на голову со своим звонком, она непременно заподозрит, что это ты меня подговорила. Нет, я напишу прямо сегодня, и она получит письмо через несколько дней.

Облегчение Александры было так велико, что она едва не расплакалась.

– Спасибо тебе, Андреас, – сказала она с чувством, – от всей души спасибо. Честное слово, мне очень жаль, что приходится взваливать это бремя на твои плечи, но я просто не знала, к кому еще обратиться.

– Я рад, что ты вспомнила, что я все еще ее отец.

– Я этого никогда не забывала ни на секунду. – Ее вдруг вновь охватили сомнения. – Ты напишешь прямо сегодня, обещаешь? Не откладывай.

– Это тот самый редкий случай, Али, – заметил он не без ехидства, – когда тебе придется мне довериться.

Бобби вылетела из парижского аэропорта Орли двадцать второго сентября, рассчитывая пробыть в Нью-Йорке месяц. Люсьен проводил их до аэропорта, Александра тактично отвернулась, когда юная пара обнялась на прощание, но, когда Бобби бросилась ей на шею, губы у нее задрожали, как у испуганной девчонки.

– Я скоро вернусь, мам, ты и оглянуться не успеешь, – горячо прошептала Бобби на ухо Александре.

– Но только на этот раз, – сказала мать, отстранив ее от себя и внимательно глядя ей в глаза, – дай отцу настоящий шанс. Он всего лишь человек, Бобби, и он может ошибаться, но он очень тебя любит.

Из глаз Бобби полились слезы.

– Я люблю тебя, мамочка. Спасибо, что уговорила меня сделать еще одну попытку.

Они снова крепко обнялись

– Я ведь желаю тебе самого лучшего, – задыхаясь от подступающих слез, сказала Александра. – Ты это понимаешь, правда, солнышко?

Со смущенным видом подошел Люсьен.

– Посадка заканчивается, мадам.

Бобби выбралась из материнских объятий и утерла слезы тыльной стороной ладони.

– Я позвоню сразу после прилета, хорошо? – Бобби подхватила свои сумки и заставила себя улыбнуться. – Клянусь, что буду писать вам обоим каждый день.

– Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, – сказал Люсьен.

Бобби показала ему язык.

– Ну, может, через день.

Верная своему слову, она позвонила Александре сразу же по прибытии. Голос у нее был усталый, но взволнованный. Через четыре дня от нее пришло первое письмо, написанное на фирменной тисненой бумаге Андреаса.

«Дорогая мама,

дела обстоят лучше, чем я смела надеяться. После того раза я боялась, что отношения между нами испорчены окончательно, но теперь я верю, что, если есть любовь, все остальное возможно.

Я поняла, что все будет хорошо, уже в аэропорту. Отец вел себя очень тактично, обнимать не стал, только пожал руку. Но уже через секунду мы обнимались и оба плакали! Потом он опять немного отстранился, даже замкнулся, и я тоже, но мы понимали, что это просто защитная реакция: нам обоим не хотелось сразу все испортить. За годы наросло столько льда – надо было дать ему время полностью растаять.

На эти выходные мы собираемся на Лонг-Айленд в гости к Дэну Стоуну. Говорят, там очень красиво. На следующей неделе папа говорит, что ему нужно съездить в Вашингтон навестить свой ресторан и он возьмет меня с собой.

Не скучай, мамочка, и пусть тебе даже в голову не приходит беспокоиться обо мне: я в хороших руках.

Я тебя очень, очень люблю. А ты бы не хотела приехать к нам?

Бобби».

В течение первых трех недель подробные письма приходили регулярно. Двадцатого октября Александра позвонила Бобби, чтобы спросить, когда она собирается возвращаться, и почти не удивилась, услыхав в ответ, что Бобби хочет остаться еще на пару недель. Голос у нее был такой счастливый, что у Александры не нашлось возражений. Но вот прошло еще три недели, и она уже готова была рвать на себе волосы за то, что вовремя не распознала тревожные симптомы.

«Дорогая мама,

не буду ходить вокруг да около: я хочу остаться здесь на какое-то время. Возможно, даже на год. Во-первых, хочу, чтоб ты знала: папа изо всех сил старался заставить меня отказаться от мысли о гонках. Все его доводы звучат довольно логично, но в результате просто ни к чему не приводят, когда я сравниваю их с тем чувством, что сидит у меня внутри. Ты должна понимать, что это такое, мама, когда хочешь чего-то так сильно, что внутри все горит. Если бы кто-то потребовал, чтобы ты оставила живопись, ты бы не смогла, ведь верно? Твой отец был художником, и он передал это тебе. Вот так и у меня.

Папа хотел тебе позвонить, но я попросила его подождать, пока я сама не напишу. Не хочу, чтоб ты думала, будто мы сговорились.

Я хочу остаться прежде всего потому, что знаю: мой отец – тот самый человек, который больше всех может мне помочь. Он, конечно, не разрешит мне остаться, если ты не согласишься, и еще он хочет, чтобы я обещала, что брошу это дело, если он и дядя Руди решат, что у меня нет способностей. Не представляю, как я могла бы бросить. Надеюсь, ты дашь согласие.

Я, конечно, понимаю, что ты сейчас чувствуешь, читая это письмо. Я ужасно скучаю по тебе, мам, прошу тебя, поверь мне, и я скучаю по «Жаворонку» и по Легавому тоже. Люсьен мне написал, что он хочет приехать и погостить, если можно. Я была бы счастлива, если бы ты тоже могла быть здесь с нами. Но я понимаю, что тебе, наверное, будет очень тяжело.

Ну, пожалуйста, постарайся меня понять!

Бобби».

Крупный округлый почерк дочери расплывался перед глазами у Александры. Она уронила письмо на стол. Ничто в ее прежней жизни – ни смерть отца, ни авария Андреаса, ни их развод – не ранило ее так больно, как это письмо. Это было предательство. Это была такая сокрушительная несправедливость, что она не могла поверить в ее реальность. Как будто все происходило не наяву.

Она бессмысленно пробегала глазами строчки письма. «Папа хотел тебе позвонить…»

Чтоб ему гореть в аду! Какое безумие, какое затмение на нее нашло? Как она могла довериться ему хоть на миг? Нет, она точно сошла с ума.

Она все еще была вне себя от возмущения и гнева, когда поздним вечером того же дня позвонил Андреас.

– Я получила письмо. – Она сама чувствовала, что никогда еще в ее голосе не звучала такая горечь. – Как ты мог так поступить, Андреас?

– Я через все это уже проходил, Али. Меня оставили на морозе за дверью. Я пробыл там больше десяти лет.

– Стало быть, это твоя месть.

– Конечно, нет.

– А что же тогда?

– Все очень просто, Али. Я не хочу снова ее потерять.

– Значит, теперь моя очередь?

– Ты прекрасно знаешь, что я этого не хотел.

Молчание зияло между ними как пропасть.

– Али, – вдруг заговорил он просительно, – почему бы тебе тоже не приехать сюда?

Она горько рассмеялась.

– Ты хочешь, чтобы мы все снова стали счастливой семьей, Андреас? Ты этого хочешь? Ты еще более сумасшедший, чем я думала!

– Может, и так.

Это было невыносимо.

– Я доверилась тебе! – воскликнула Александра в отчаянии. – Ты обещал отговорить ее от этой безумной затеи! Вместо этого ты использовал отпущенное тебе время, чтобы похитить ее у меня!

– Мне очень жаль, что ты так это воспринимаешь, – обиженно и сухо ответил он. – На самом деле все не так.

– А по-моему, все именно так.

– Ради всего святого, дай мне шанс! – вдруг заорал Андреас.

– Именно это я и сделала! Я дала тебе шанс и теперь горько об этом жалею.

– Я не мог ее отговорить! Ты дольше моего с ней прожила, уж тебе ли не знать, какая она упрямая!

Потрясенная, подавленная, Александра не нашлась с ответом.

– Поверь, это было нелегко – давить на нее, пытаться разрушить ее честолюбивую мечту, – продолжал Андреас, отчаянно стараясь до нее достучаться. – Для меня это была первая возможность найти что-то общее между нами, это сблизило нас, у меня появился шанс…

– Я дала тебе этот шанс, а вовсе не автогонки.

– Думаешь, я этого не понимаю? Я прекрасно знаю, что твоей вины в этом не было… во всем, что произошло. Ни в нашем разрыве, ни в том, как я бросил Бобби. Я был безумен, но я пострадал за это…

– Ну, а ты разве не понимаешь, что мы все пострадаем, если ты позволишь ей упорствовать в этом помешательстве, Андреас? – закричала она в исступлении. – Я уже через все это проходила, когда ты участвовал в гонках, я жила в страхе изо дня в день! Ты действительно хочешь все это испытать на себе – когда Бобби сядет за руль вместо тебя? Когда она скроется за поворотом и ты услышишь голос, объявляющий, что произошло столкновение, а ты даже не будешь знать, цела Бобби или нет!

– Али, успокойся! Бобби пока еще далека от гонок. Она ездит на мотоцикле и только однажды села за руль спортивной машины.

– Но ведь этим дело не кончится.

– Вот тут-то я и могу оказаться полезным! Я не позволю ей сделать что-нибудь безрассудное. Бобби придется чертовски много работать, чтобы доказать, что она действительно что-то умеет, а без этого я ее близко не подпущу к более мощным моторам.

– Спортивные машины тоже опасны!

– Езда на тренировочной трассе куда безопаснее, чем на открытом шоссе, Али, – возразил Андреас, – а как только она получит права, ей будет разрешено по закону ездить повсюду. Здесь по крайней мере она научится водить лучше, чем многие другие в этом штате.

Он замолчал. Александра попыталась взять себя в руки.

– Есть ли у нее способности? – спросила она наконец.

– Честно говоря, я не уверен. Пока что я наблюдаю только энтузиазм и старание, но умения явно не хватает. Ты была права: ею движут ошибочные представления о призвании. Клянусь тебе, Али, если выяснится, что ничего за этим не стоит, я не дам ей продолжать. Я хочу послать ее к Дику Морану, – разумеется, с твоего разрешения. Он держит профессиональную автошколу. Хочу знать, что он о ней скажет.

– А вдруг этот Моран решит, что она подходит?

– В таком случае она, наверное, подаст заявку на получение официальной лицензии, которая дает право участвовать в гонках. Но не сомневайся, Али, если станет ясно, что это не для нее, я ее отговорю, даже если придется проявить жестокость.

Он говорил так искренне, что Александра почти поверила ему. Ей хотелось верить.

– Как насчет школы? – спросила она. – Я имею в виду общеобразовательную школу.

– Я наведу справки и обращусь к тебе за советом, как только получу информацию.

– Мне потребуются подробные сведения о нескольких школах. Причем самых лучших.

– Все, что пожелаешь.

– Ладно.

– Ты согласна? – Андреас не поверил своим ушам.

– А у меня есть выбор? Если я за волосы приволоку Бобби обратно, мы все проиграем.

– Не могу выразить, насколько я тебе благодарен, Али. И Бобби будет тебе благодарна, когда я ей скажу.

– Я сама ей скажу, – резко перебила его Александра. – Не хочу, чтобы у нее создалось ложное впечатление, будто победа уже у нее в кармане.

Андреас помедлил.

– А ты не хочешь приехать сюда? Хоть на время?

– Я очень занята.

– Мы были бы очень рады… Бобби была бы просто счастлива.

Что-то шевельнулось глубоко у нее внутри. «Неужели он говорит серьезно? Или просто из благодарности?»

– Не думаю, что это удачная мысль. И я согласилась только в принципе, не забывай, – напомнила она. – Мне нужна информация о школах. Я хочу знать, что представляет собой твой дом, как…

– Все понятно, – торопливо вставил Андреас. – У тебя гораздо больше мужества, чем когда-либо было у меня, Али, – тихо добавил он. – Я восхищаюсь тобой.

– Лучше позаботься о нашей дочери, Андреас, – сказала она сурово, – это все, о чем я прошу. Если с ней что-то случится по твоей вине, если я узнаю, что из-за тебя она рисковала, я…

– Али, – перебил он ее, – ты же решила дать мне шанс. Если я сейчас все испорчу, другого уже не будет. Никогда.

51

Бобби была принята в среднюю школу Спенса с середины осенне-зимнего семестра через день после того, как она впервые посетила автошколу Дика Морана. Она знала, что придется носить школьную форму, но ее больше интересовало остальное время суток и другие занятия. Для этой цели она купила две пары джинсов и выварила их в отбеливателе, чтобы они сидели как влитые и выглядели ношеными. После этого она углубилась в изучение «горячей двадцатки». Ей предстояло внедриться в закрытый кружок одноклассниц, проучившихся вместе в течение последних пяти лет: это и само по себе было непросто, не могла же она проявить невежество в столь важном вопросе, как знакомство с американской рок-музыкой! Успеваемость ее не беспокоила: школа в Трувиле отличалась высокими стандартами и дала ей хорошую подготовку, а главное, после получения лицензии КСАА Бобби не собиралась оставаться ни у Спенса, ни в какой-либо другой школе!

Александра была больна от волнения и страха. Ни ее бывшему мужу, ни ее упрямой дочери невозможно было полностью доверять: они были не способны рассуждать здраво и принимать взвешенные решения. Она не сомневалась, что Андреас был с ней честен и верил в то, что обещал, но, поскольку он сам так и не смог до конца примириться с потерей возможности участвовать в гонках, а Бобби, если бы у нее ничего не вышло, вполне могла бы пожелать вернуться назад в Онфлер, скорее всего он просто совершенно искренне обманывал себя и Бобби, сам о том не подозревая.

Ей нужен свой человек, решила Александра, еще одна пара глаз и ушей поближе к месту событий. У нее был один-единственный реальный кандидат для этого задания, единственный человек, которому она могла доверять; по крайней мере она знала, что сможет ему довериться, как только он узнает правду. Весь вопрос в том, как ее сказать, эту правду?

Ровно в полдень они встретились в вестибюле парижского отеля «Ритц» в День благодарения. Александре показалось, что он выглядит несколько моложе, чем положено человеку за пятьдесят, но у Дэна Стоуна вообще было одно из тех лиц, на которых годы сказываются благотворно. Ни обвислых щек, ни мешков под глазами, ни двойного подбородка. Седеющие, но на зависть густые волосы, а главное – стройная фигура, что само по себе можно было считать чудом при его профессии.

Даниэль, в свою очередь, счел, что Александра стала еще красивее, чем раньше, хотя это казалось невозможным. Одним из самых ярких воспоминаний его жизни стала ее изящная фигура в нелепом летнем платьице, храбро ковыляющая прочь от его машины к воротам «Золотого голубя» в Сент-Поле. И вот теперь, увидев ее снова после долгих лет, он решил, что она так и светится здоровьем. Ее волосы были такими же густыми и темными, как раньше, а необыкновенные глаза, хоть и омраченные тревогой, оживленно искрились. Ему пришлось проглотить ком в горле, прежде чем он сумел заговорить.

– Ты замечательно выглядишь, Али.

Он поцеловал ее в щеку.

– Ты и сам выглядишь неплохо, – улыбнулась она и ответила на поцелуй по-французски: в обе щеки.

Она сознавала, что отвечает всем стандартам элегантности, принятым в «Ритце»: коричневато-желтая замшевая шляпа, костюм и туфли в тон, но это не добавляло ей уверенности в себе, она остро ощущала необходимость глотнуть спиртного, чтобы набраться пьяной смелости, что в принципе было ей несвойственно.

– Жизнь не так уж плоха, – заметил Даниэль. – Она сложилась не так, как мне бы хотелось, это точно, но могло быть и гораздо хуже. – Он кивнул в сторону бара. – Выпьем что-нибудь там или прямо за столом?

– За столом, если ты не против.

Она улыбнулась и взяла его под руку.

– Итак, – Даниэль отхлебнул мартини и пристально посмотрел на нее, – теперь, когда мы сделали заказ, что будет дальше? Восполним пробелы как старые знакомые? Или ты предпочитаешь сразу сказать мне, что тебя тревожит?

– Я тебе очень благодарна за приезд, Дэн, – тихо ответила Александра.

– Я же тебе говорил много лет назад, что буду на месте в любой момент, стоит тебе только свистнуть. – Он улыбнулся. – Я понимаю, сейчас тебе явно не с руки ехать в Нью-Йорк.

– Это правда, но я все-таки очень тебе благодарна. – Она сделала огромный глоток мартини, словно запивала лекарство, и наконец решилась. – Именно в этом и состоит моя проблема.

Выслушав все, Даниэль закрыл глаза и замер.

Александра затаила дух.

– Дэн? – нерешительно спросила она после долгого молчания. – С тобой все в порядке?

Его глаза все еще были закрыты, но губы задвигались.

– Со мной все в порядке, не беспокойся.

Молчание затянулось. Поверхность суповых тарелок тонкого фарфора, поставленных перед ними, курилась легкими облачками пара, а потом подернулась тонкой пленкой. Суп-пюре из фазана безнадежно остывал.

Наконец Даниэль открыл глаза и хрипло заговорил:

– Я был бы лжецом, если бы сказал, что такая мысль не приходила мне в голову, когда она родилась, но… – он беспомощно посмотрел на нее, – я эту мысль отбросил. Шансы были ничтожно малы. – Мучительно болезненная улыбка искривила его губы. – К тому же думать иначе казалось мне еще более черным предательством по отношению к Андреасу, чем то, что я уже совершил.

– Я понимаю, – кивнула она.

– Что говорят тебе твои инстинкты, Али? – спросил он. – Ведь для тебя незнание должно было стать сущей пыткой. Неужели не было никакого признака, никакого намека… – Он замолчал, не в силах продолжать.

– Хотела бы я дать тебе прямой ответ, Дэн, но не могу, – искренне призналась Александра. – В тот день, когда она родилась, я от всего сердца поблагодарила бога за то, что Он дал ей мои волосы и мои глаза. В тот день я решила раз и навсегда, что Андреас ее отец – ее единственный отец – и что я сделаю все от меня зависящее, чтобы забыть о том, что было между нами. – Она посмотрела прямо ему в глаза. – Мне жаль, Дэн, мне очень, очень жаль. Должно быть, это звучит страшно жестоко. Могу только сказать, что решение далось мне с большим трудом.

Даниэль медленно потянулся через стол и накрыл ее руку своей.

– Я понимаю. Ничего другого ты сделать не могла, ты должна была вести себя только так. Не только ради него, но и ради дочери.

– И ради себя самой. Поверь, мною в значительной степени двигал эгоизм. Больше всего на свете я хотела, чтобы у меня была Бобби, но в то же время я хотела сохранить Андреаса.

– Ты его любила.

– Да.

– Это многое объясняет. Да, теперь мне многое стало ясно: и насчет Андреаса, и вашего с ним разрыва, и даже того, через что тебе пришлось пройти, когда ты приехала в Сент-Поль. – Он покачал головой. – Я понятия не имел о таком последствии аварии и об искусственном оплодотворении тоже. Андреас мне ни слова не сказал.

– А ты думал, он скажет? Ты же его хорошо знаешь. Он никому не сказал, даже отцу.

Несколько минут они сидели в молчании. Официант маялся неподалеку, не зная, убирать суповые тарелки или нет.

– После развода прошло больше десяти лет, – наконец заговорил Даниэль. – Ты не пыталась вступить в новый брак, и он тоже.

– Моя жизнь была полна, – возразила она, словно оправдываясь. – Были мужчины…

– Я не сомневаюсь, что были, – улыбнулся он, – но ни один из них, по-видимому, не стал единственным.

– Верно. Но, ты понимаешь, это отчасти из-за того, что я решила жить в Нормандии. Там, как нигде, люди ценят покой и не любят суеты.

– Нет, Али, это не объяснение. Ты же практически жила в двух шагах от Довиля, куда год за годом толпами стекаются в поисках развлечений самые богатые люди планеты! Если бы ты только захотела… стоило тебе высунуть нос из своей башни слоновой кости, как тебя подхватили бы мгновенно.

– Спасибо, – засмеялась Александра.

– Ты все еще его любишь, да?

Вопрос поразил ее.

– Прошло больше десяти лет, Дэн, ты сам так сказал. – Она пожала плечами. – Конечно, я хорошо к нему отношусь… он всегда был мне дорог, но все остальное умерло уже давным-давно.

Даниэль снова взял ее за руку.

– Ели бы я мог в это поверить, Али, – заговорил он, взвешивая каждое слово, – если бы я думал, что между тобой и Андреасом все кончено, ты же знаешь, я бы…

– Дэн, прошу тебя, не надо… – Она отняла руку.

– Прости, – смутился он.

– Не извиняйся, прошу тебя. Я вовсе не хотела… – Она умолкла в растерянности.

– Я знаю, что ты не хотела. Все в порядке. Мне не следовало начинать этот разговор. – Он грустно улыбнулся. – И вообще мы отклонились от темы. Бобби, ты не забыла? Сейчас важнее всего она.

– Надеюсь, я не слишком сильно тебя расстроила, Дэн, дорогой. Ты имеешь полное право меня возненавидеть.

– Господь с тобой! За что?

– За то, что взвалила на тебя такую ношу! И за то, что скрывала от тебя все эти годы.

Даниэль сделал знак официанту убрать суп и заверил его, что повар ни в чем не виноват. Потом он повернулся к Александре.

– Не стану отрицать, я был потрясен, и все же… как я уже говорил, эта мысль пришла мне в голову, когда она родилась, и… – Он вздохнул. – Как оказалось, мне так и не удалось полностью от нее избавиться.

– Мы не должны забывать, – напомнила Александра, – существует пятидесятипроцентная вероятность, что это не так.

– Я бы сказал, что этот процент может быть еще выше, но не думаю, что статистика в данном случае так уж важна. Ты согласна?

Она кивнула.

– Давай посмотрим в лицо фактам: сегодня, в День благодарения 1982 года, я узнал, что у меня, возможно, есть шестнадцатилетняя дочь. Это чудо. Дитя моей мечты. – Его лицо помрачнело. – У меня уже был ребенок, Али, призрачный, как мечта, но ему не суждено было родиться. А это дитя существует. Эта девочка живет и дышит, смеется и плачет, причиняет своей матери боль и дарит радость. – Его глаза заблестели от слез. – И ты думаешь, я должен ненавидеть тебя, Али? За то, что ты подарила мне возможность хоть помечтать о Бобби?

Александра не смогла сразу заговорить. Теперь настал ее черед потянуться через стол и взять его за руку.

– Одно можно сказать точно, – проговорила она наконец, – мне очень приятно думать, что Бобби могла бы быть твоей дочерью. – Она изо всех сил старалась найти верные слова. Честные слова. – Для Андреаса это было ужаснее всего… эта невозможность зачать собственного ребенка…

– Андреас – отец Бобби, – решительно перебил ее Даниэль. – Это факт, и ничто на свете не сможет его изменить. Для них двоих ничто не должно измениться, Али.

– Надеюсь, для них ничего не изменится, – согласилась Александра. – Вот потому-то я и решила обратиться к тебе за помощью. – Ты хочешь, чтобы я за ней приглядывал.

– Я хочу, чтобы ты оберегал ее, Дэн.

– Это будет непросто, раз она не должна знать, почему меня так волнует ее судьба. – Он встревоженно взглянул на Александру. – Мне придется ее обманывать.

– Дэн, дорогой… – Она наклонилась ближе. – Уж теперь-то, когда ты знаешь, почему Андреас так странно себя вел в течение многих лет, почему у него бывают эти приступы гнева…

– Но сейчас он изменился к лучшему, Али. Он осознал свои ошибки, понял, как много потерял…

– Я не хочу, чтобы он еще раз потерял Бобби. Но я волнуюсь… нет, я просто в ужасе при мысли о том, что в один злосчастный день он может хотя бы на минуту утратить с таким трудом обретенную ясность ума, что эмоции опять возьмут верх… – Она закусила губу. – Бобби может пострадать, Дэн. Физически пострадать. Даже погибнуть.

– Я это понимаю, Али, но…

– Я прошу только об одном: держи меня в курсе всего, что происходит. Бобби всегда была правдивой девочкой, но в последнее время она боится мне доверять, боится, что я не одобрю… и в этом она скорее всего права. А сейчас, находясь за тысячи миль от нее, я ужасно боюсь утратить последний контроль над ней.

– Может, тебе следует подумать о переезде в Нью-Йорк? Ну хоть на время?

– Не думаю, что это правильный шаг. С таким же успехом я могла бы открыто заявить, что не доверяю им обоим. Я действительно хочу, чтобы они укрепили свои отношения, Дэн. Я должна сделать для Андреаса хотя бы это.

Он долго обдумывал ее слова, но в конце концов кивнул.

– Хорошо. Я понаблюдаю за ходом дел. Я даже готов, если хочешь, посылать тебе письменные отчеты о ее успехах. Только за рулем, конечно. Я не собираюсь совать нос в их личные отношения.

– Безусловно, – согласилась она. – Мне нужен не частный детектив, а разумный человек с чутким и добрым сердцем. Не могу тебе даже передать, какое это облегчение для меня. – Александра с признательностью посмотрела на него, потом опустила глаза на нетронутые блюда. – Знаешь, я совсем не голодна. Что о нас подумают?

– Спишут со счетов как невежественных американцев.

Александра задумалась, ее губы тронула улыбка.

– Хорошо бы это был уже следующий День благодарения, Бобби вернулась бы домой целая и невредимая, а все тревоги были бы уже позади.

Она опять взглянула на него с тревогой.

– Обещай, что позаботишься о ней, Дэн!

– Она дитя моей мечты, Али, я же тебе говорил. Что еще я могу сделать?

* * *

Штормовое предупреждение прозвучало в седьмом отчете Даниэля, полученном в конце июня 1983 года. Александра взялась за телефон, не успев дочитать его до конца.

– Но почему, Дэн? Почему ты даже не сказал мне, что это затевается?

– Если бы я знал, поверь мне, я первым долгом сообщил бы тебе. Но они скрывали свой план ото всех, включая даже Люсьена.

– А с каких пор там околачивается Люсьен?

– Он здесь уже больше двух месяцев, Али.

– Понятно. Скажи честно, Дэн, Андреас окончательно свихнулся?

– Таково единодушное мнение всех окружающих, – неохотно ответил Даниэль. – Одно могу тебе сказать: он абсолютно уверен, что у них все получится.

Александра в бессильной ярости стукнула кулаком по столу.

– Ты считаешь, мне следует приехать?

– Не вижу иного выхода.

Она задумалась. – Мне понадобится пара дней, Дэн. Если будут какие-то новости, ты мне сообщишь?

– Конечно.

Несколько минут спустя Александра вновь перечитала письмо Даниэля.

«…я только что узнал, что Андреас планирует вернуться к состязаниям. Это само по себе плохо, но есть новости и похуже.

Бобби и Люсьен Жоффрей, которого тебе, я думаю, представлять не нужно, собирались осенью участвовать как партнеры в большом ралли на открытом шоссе, но тут выяснилось, что у Андреаса иные планы. Он оттеснил Люсьена и собирается вновь появиться на трассе в качестве сменного водителя и штурмана своей дочери в ее дебютном заезде. Я уверен, что он не сомневается в своей способности ей помочь, но все объективные данные говорят о том, что это опасно.

У нас есть около двух месяцев, чтобы это остановить. Я думаю, ты должна приехать».

Александра закрыла глаза, а когда вновь открыла их, они затуманились слезами, но возле плотно сжатых губ залегла решительная складка. Она поняла, что иного выхода у нее нет. Надо сказать правду, и помоги им всем бог.

Она дождалась позднего вечера, чтобы начать. Окна и шторы в ее кабинете были оставлены открытыми; мягкий теплый воздух и мирные ночные звуки нормандской деревни проникали в комнату, неся с собой успокоение. Весь Онфлер уже затих и погрузился в темноту.

«С чего мне начать? – думала Александра. – Когда все это началось?»

Она взяла перо и положила на подставку чистый лист бумаги.

«Моя дорогая доченька,

я не знаю, с чего начать. К этому решению меня привело отчаяние.

Многие художники довольствуются лишь своим искусством, картины и скульптуры составляют всю их жизнь, больше им ничего не нужно. Для твоей матери в течение многих лет это было не так. Любовь была нужна мне больше, чем искусство…»

Пальцы Александры задвигались быстрее.

Уведомленный телеграммой, Андреас встретил ее в аэропорту Кеннеди в обеденное время три дня спустя. Он выглядел гораздо старше, чем ей запомнилось, но, несмотря на бушующий в душе и подавляемый силой воли гнев, она вынуждена была признать, что он по-прежнему необычайно хорош собой.

– Что-то явно пошло тебе на пользу, – заметила Александра, стараясь сдержать бурно бьющееся сердце.

– Солнце, – пояснил он с приветливой улыбкой. – Ты тоже бальзам для усталых глаз.

– Спасибо.

Она огляделась кругом в поисках носильщика.

– Не беспокойся, – Андреас с легкостью подхватил ее вещи и направился к выходу, – мне надо тренировать мускулы. Я оставил машину у входа.

Пройдя впереди нее через автоматически открывающиеся двери, Андреас отпер багажник новенького, сверкающего лаком спортивного «Мерседеса».

– А где «Порше»? – спросила Александра. – Бобби от него в полном восторге.

– Я ей его одолжил на пару дней. – Андреас захлопнул крышку багажника и открыл для нее пассажирскую дверцу. – Не беспокойся, – добавил он, угадав ее мысли. – Бобби отлично водит.

– Где она?

Усаживаясь за руль, Андреас бросил на нее удивленный взгляд.

– Ты же меня просила не привозить ее в аэропорт.

– Я не об этом. Она у тебя дома?

– Она в Коннектикуте. Тренируется.

– Люсьен с ней? – невинно осведомилась Александра.

Андреас явно замешкался.

– Нет.

– Понятно.

– Ты в своей телеграмме ничего не объяснила, – принялся оправдываться он, – поэтому я сказал ей, что ты приедешь дня через три-четыре. К пятнице она вернется в город.

– Прекрасно.

– Мы могли бы ей позвонить, если хочешь. Сделать ей сюрприз. Она пулей прилетит, как только узнает, что ты здесь.

– Нет, я подожду до пятницы. – Александра не отрывала взгляда от скоростного шоссе и открывающейся по обе стороны от него панорамы. Трудно было поверить, что она не видела всего этого так долго. – Нам нужно кое-что обсудить до ее приезда.

– Я так и думал. – Андреас увеличил скорость и перевел машину в левый ряд. – Неужели ты не могла предупредить хоть немного раньше, Али? Завтра утром мне придется уехать из города. У меня назначена встреча, и я уже не могу ее отменить.

Она ничем не выдала своего раздражения.

– Когда ты вернешься?

– В четверг вечером.

– Не могли бы мы поговорить сегодня вечером?

– Могли бы, конечно, но я пригласил Дэна и Руди в ресторан на обед. Они оба хотят с тобой увидеться. – Он снова взглянул на нее. – Ты не против? К нам хочет присоединиться еще один твой старый друг: я рассказал Теодору Салко о твоем прилете.

– Очень мило с твоей стороны, – отозвалась Александра, искренне радуясь предстоящей встрече и в то же время спрашивая себя, не для того ли он устроил этот обед, чтобы как можно дольше оттянуть неприятный разговор. Может, догадался, что ей известно о его планах возвращения на автодром? А иначе почему он так нервничает?

– Мы еще успеем отменить обед, если хочешь.

– Конечно, нет.

– Надолго ты приехала? Надеюсь, это не летучий визит?

– У меня билет с открытой датой, – уклончиво ответила Александра.

Он улыбнулся, и эта мимолетная улыбка вызвала у нее дрожь. «Какая нелепость! – подумала она с досадой. – Я девять лет его не видела, я приехала сюда только из-за его предательства. Почему он все еще вызывает у меня это… это… притяжение, стоит мне только его увидеть? Почему я вся дрожу, как глупая школьница?»

Обед в тот вечер из приятной встречи превратился в пытку. Андреас усадил Александру между собой и Тео Салко, увы, сильно постаревшим. Семидесятипятилетний Руди, проведший почти пятьдесят лет в инвалидном кресле, мужественно перенес лишения, болезни, разочарования, выстоял под ударами судьбы и не покачнулся. В веселье и в гневе он по-прежнему напоминал неукротимого быка и не утратил своей способности усмирять Андреаса одним взглядом. А рядом с ним сидел Даниэль – тихий, молчаливый, мучающийся сознанием своего предательства и с опаской ожидающий наступления завтрашнего дня.

Где-то в середине вечера Андреас ошеломил Даниэля и Александру, объявив во всеуслышание, что ей следует выписаться из отеля и переехать в «Розовую шляпу».

– Вот увидишь, тебе понравится у Дэна, – уговаривал он Александру, явно успев оправиться от смущения, пережитого при встрече. – Меня в городе не будет, Бобби вернется только в пятницу. Тебе все равно придется туда съездить, Али: ни один человек в здравом уме не упустит возможность увидеть дом Дэна – это рай на земле. Что скажешь, Дэн?

– Это прекрасная идея, – осторожно ответил Даниэль, – но, возможно, у Али есть другие планы.

– Да нет у нее никаких планов, – торопливо ответил за нее Андреас. – Она сама сказала. Поход по магазинам можно отложить на следующую неделю, не правда ли, Али?

Александра была в полной растерянности. Ее злило бесцеремонное вмешательство Андреаса, она чувствовала, что поездка в дом Дэна – это крайне неудачная идея, но не могла отказаться от приглашения, не выставив себя невоспитанной невежей перед всеми присутствующими.

– Хорошо, – согласилась она, – если это не создаст неудобств для Дэна.

– Конечно, нет. Места сколько угодно, – любезно ответил Даниэль. – Буду очень рад, хотя боюсь, что тебе придется делить сад с двадцатью студентами. Правда, в жилую часть дома они никогда не заходят, но я не мешаю им свободно пользоваться территорией: мне кажется, это справедливо. Ведь отчасти из-за этого они и приезжают.

– Ты совершенно прав, – улыбнулась Александра. – Спасибо за приглашение.

Обед из пяти блюд растянулся надолго, к концу вечера у Александры уже гудела голова от разницы во времени, усталости и страха перед тем, что ей еще предстояло сделать до окончания вечера. Вспоминая о письме, лежащем у нее в сумке, она ощущала тошноту от отвращения к себе.

– Андреас, ты отвезешь меня в отель?

– С удовольствием.

«А ведь он говорит искренне», – подумала она с растущим чувством вины.

Сидя в «Мерседесе» у входных дверей «Пьера», Александра знаком дала понять швейцару, подошедшему открыть дверь, что его услуги не требуются.

– Полагаю, ты слишком устала и не захочешь выпить на посошок? – спросил Андреас.

– Просто смертельно устала. – Александра заставила себя продолжать, хотя это требовало от нее невероятных усилий. – Кроме того, – добавила она тихо, – после того, как ты услышишь, что я хочу сказать, вряд ли тебе самому захочется пить со мной.

В его глазах тотчас же появился испуг, резанувший ее ножом по сердцу. «Но ведь все это его вина, – настойчиво напомнила она себе. – Если бы только он сдержал свое обещание не подвергать Бобби опасности, ничего бы этого не случилось».

Александра все еще пыталась утихомирить отчаянно бьющееся сердце и смотрела прямо перед собой сквозь ветровое стекло, не в силах взглянуть ему в лицо.

– Я знаю, – сказала она.

– Что?

– О твоих планах.

– О каких планах? – спросил Андреас, но она почувствовала, как он напрягся.

– О твоих планах снова участвовать в гонках вместе с нашей дочерью. – Она повернулась к нему. Его лицо было непроницаемым. – Это правда?

– Да.

Александра опять отвернулась.

– Я этого не позволю.

Он ничего не ответил.

– Я не могу этого позволить. Я уверена, это опасно для вас обоих. Я не могу помешать тебе делать что тебе вздумается, у меня нет на это права. Но как мать Бобби я имею полное право удостовериться, что она отдает себе отчет в том, во что ввязывается.

– Что ты имеешь в виду, Али?

Александра заставила себя продолжать: открыла сумку и извлекла пухлый конверт.

– Я написала ей письмо. – Она с трудом перевела дух. – Больше, чем письмо. Всю историю. Полный отчет. Здесь все сказано.

Андреас промолчал.

– Я могу не отдавать ей письмо, – отчетливо проговорила Александра. – Это зависит от тебя. От твоего решения.

– Шантаж? Вообще-то это не твой стиль.

– Да, не мой.

– Тогда почему?

– И ты еще спрашиваешь? – Александру била дрожь. – Я в отчаянии, Андреас.

Его лицо окаменело.

– И ты считаешь, что поступаешь правильно?

– Правильно? – вдруг вскричала она. – Ничего тут правильного нет! А разве с твоей стороны было правильно лгать мне?

– Я никогда тебе не лгал.

– Черта с два ты не лгал! – Голос у нее задрожал. – Ты обещал, что, если у нее нет способностей, ты ее остановишь.

– А кто сказал, что у нее нет способностей?

– Да практически все так говорят! – Ей уже было все равно, она больше не боялась причинить ему боль: ведь речь шла о Бобби, о ее жизни и безопасности. – Я знаю, Руди считает, что у нее нет способностей. Даже Люсьен беспокоится о ней. Он хотел ехать с ней на пару, чтобы уберечь ее от ошибок. И еще я знаю, что большинство людей считают твой план возвращения в большой спорт полным безумием. Они считают, что ты…

– Мне бы следовало догадаться, – с горечью перебил ее Андреас. – Как я мог так обмануться, как мог предположить хоть на минуту, что ты мне поверишь? Мне надо было предвидеть, что ты будешь шпионить за мной.

– Называй как хочешь, – ответила Александра. – Но дай себе время немного подумать, и, возможно, ты поймешь, что это называется любовью.

– Любовью?

– Да.

– Ты называешь уничтожение всего, что нам с Бобби удалось наконец построить, «любовью»?

– Нет, это я называю трагедией. Я бы весь мир отдала, чтобы этого избежать. Но если ты не оставишь мне иного выбора, Андреас, мне придется это сделать. – Она спрятала конверт обратно в сумку и взялась за ручку дверцы. – Я подожду, пока вы оба не вернетесь в город. Хочу, чтобы у тебя было время обо всем подумать хорошенько.

– Как это мило с твоей стороны.

– Пожалуйста, постарайся понять, – умоляюще произнесла она, чувствуя, что силы покидают ее, и открыла дверцу. – Если захочешь поговорить со мной, ты знаешь, где меня найти.

Александра быстро обогнула машину, прошла мимо швейцара, мимо мраморных колонн и вошла в отель. Она не оглянулась, но услыхала, как завизжали шины, до нее донесся даже запах паленой резины, когда «Мерседес» сорвался с места по Пятой авеню и скрылся в темноте.

52

Для Даниэля четыре дня, проведенные Александрой в «Розовой шляпе», стали сладкой пыткой. Она чувствовала его боль, понимала всю остроту его сожаления. Просто удивительно, размышляла она, как некоторые чувства живут годами, а другие тускнеют, забываются, уходят из памяти. Теперь она знала, что какой-то частью души Даниэль всегда был влюблен в нее, но она предпочла этого не замечать из-за своей любви к Андреасу. Это никак не сказалось на его чувствах к бедной милой Барбаре, которая дала бы ему только счастье и радость, подарила бы ему его собственного ребенка. Если бы Барбара не умерла, любовь Даниэля к Александре постепенно превратилась бы в дружескую привязанность, согревающую душу, и не более, но теперь, много лет спустя, любовь опять ожила, терзая душу, заставляя его недоумевать и страдать. Он страдал, зная, что она по-прежнему любит Андреаса, и недоумевал, потому что считал себя больше не способным на подобные чувства: он думал, что они умерли вместе с Барбарой и их ребенком.

«Мы соединены друг с другом, – поняла Александра, – все трое. Мы переплетены так, что разорвать эту связь невозможно».

Все это окончательно стало ясно для нее лишь тогда, когда она описала всю историю для Бобби.

«Развод ничего не значит; время ничего не значит; точно так же, как все эти годы, проведенные вдали друг от друга, ничего не значили для Даниэля и Андреаса».

На пятый день ее пребывания в «Розовой шляпе», когда завтрак в самой солнечной комнате дома с дверями, распахнутыми в розовый сад, уже подходил к концу, горничная позвала Александру к телефону.

Звонил Андреас.

– Я вернулся, – сказал он. – И Бобби вернется завтра утром.

Александра почувствовала, как время остановилось.

– Ты принял решение?

– Принял.

Она ждала.

– Я не уступлю шантажу, эмоциональному или любому другому.

Боль ударила ее с такой силой, что она не могла говорить. Она была так уверена, так твердо убеждена, что он прислушается к голосу разума и уступит.

Он вновь заговорил.

– Возможно, тебе небезынтересно будет узнать, что мой отец вылетел в Нью-Йорк вчера вечером.

«Роберто… – подумала Александра. – Теперь мне придется причинить боль и ему тоже».

– Бобби будет у меня дома завтра к десяти утра. Мы с отцом уйдем. Ты сможешь поговорить с ней наедине.

Голос Александры зазвучал хрипло, когда она наконец заговорила:

– Ей… потребуется время, чтобы прочесть…

– Ничего страшного, – ответил он. – Можешь оставить сообщение для меня в конторе на Парк-авеню. Я не вернусь домой, пока не получу его.

В трубке зазвучали частые гудки.

«Я не могу! – подумала она в отчаянии. – Я просто не могу позволить этому случиться! Я должна дать ему еще один шанс!»

* * *

Она ждала в такси у дома на Саттон-плейс, пока не увидела темно-синий «Мерседес», нырнувший в подземный гараж. Когда Андреас появился с ключами в руке, она уже стояла, дрожа, у парадной двери.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Говорить больше не о чем. – Он вставил первый ключ в замок, повернул его, вставил второй… Дверь открылась.

– Андреас, прошу тебя, нам надо поговорить.

Он помедлил.

– Ладно.

– Роберто здесь?

– Нет, он обедает с друзьями.

Они вошли в прихожую, маленькую, но красивую, обшитую дубовыми панелями.

– Идем в библиотеку. Похоже, ты замерзла, а там всегда тепло. Ее картина висела над потухшим камином, в точности как писала Бобби. Александра опять содрогнулась. Пять фигур. Интересно, понял ли Андреас, что она означает?

– Выпьешь что-нибудь?

– Нет. Спасибо.

– Ну а я выпью. – Он открыл шкафчик между двумя книжными шкафами и налил себе большую порцию шотландского виски.

– Я думаю… – начала Александра.

– Да?

Андреас повернулся к ней. Вид у него был воинственный и непримиримый, как ей показалось.

– Я думаю… Я надеялась, что мне все-таки удастся тебя убедить.

– Нет, – жестко ответил он.

Она беспомощно всплеснула руками.

– Но разве можно платить такую чудовищную цену за нечто столь…

– Банальное? Никчемное?

– Нет! Я так не говорила и никогда не думала! Ничего банального в этом нет, Андреас, уж тем более для тебя! Но по сравнению с возможностью потерять ее…

– Это твоя дилемма, Александра, а не моя. – Он отхлебнул большой глоток виски. – Все просто. Ты отнимаешь одной рукой то, что давала другой. Это твое исключительное право. Ты ее мать.

– Все совсем не так.

– Нет? – Андреас направился к ней, и в эту минуту она поняла, что он по-настоящему ее ненавидит. – Ты поступаешь в точности как моя мать. Тебе плевать на нужды Бобби, они для тебя куда менее важны, чем твои собственные. Ты считаешь, что у нее нет способностей, хотя ни разу даже не видела ее за рулем!

– У меня нет ничего общего с Анной! – возмутилась Александра. – Все совсем не так. Бобби юная девушка, а не мальчишка, обуреваемый желанием продемонстрировать миру свои мужские качества. Гонки были в крови у тебя, а не у нее!

Он угрюмо взглянул на нее.

– Думаешь, я хочу вернуться к гонкам, чтобы продемонстрировать миру свои мужские качества? Ты наслушалась сплетен, Али! Я «бывший», думаешь, я этого не понимаю? Но одного ты еще не знаешь, Александра: я так и не разучился быть гонщиком!

– Тогда делай это без Бобби.

– Не могу.

– То есть не хочешь! – Александра попыталась сдержать прорывающийся в словах жгучий гнев. – Ты все еще отказываешься понять, Андреас, что твоя связь с дочерью не сводится к генетике! Вас объединяет нечто куда более значимое. Ты всегда был отцом Бобби. Почему же ты не хочешь удовлетвориться любовью? Почему требуешь чего-то еще?

– Потому что есть кое-что еще, – ответил он. – Потому что Бобби – совершенно самостоятельно – ощутила в себе страсть к скорости, к мощным моторам. В точности то же самое произошло со мной, когда я был мальчишкой. То же самое произошло и с моим отцом. Причем заметь: она была бесконечно далека от меня, от моего влияния. – Его глаза блеснули. – Я не могу это объяснить, и ты тоже не можешь, но это, безусловно, перечеркивает все законы биологии.

– Андреас…

– Все, Александра, я больше ничего не хочу слушать. Ей это нужно, она этого хочет. И уж кто-кто, а я не стану это у нее отнимать. – Он повернулся на каблуках и с такой силой опустил свой стакан на стол, что тот чуть не треснул. – Она будет здесь завтра к десяти утра, как я тебе уже говорил.

– Да, – подавленно кивнула Александра.

Андреас гневно дернул ртом.

– Делай свое черное дело.

Такси остановилось на углу Второй авеню и 57-й улицы. Александра заплатила водителю и вышла из машины. Остаток пути она решила проделать пешком. Ей требовалось время. Стоял прекрасный июньский день. Мягкий воздух ласкал щеки подобно шелку, деревья зеленели сочными молодыми листьями, которым через три-четыре недели предстояло преждевременно побуреть под воздействием жары и загрязнения; мелкие птахи заливались пением, мечтая о богатых кормом загородных лугах.

Александра старалась идти не спеша, прогулочным шагом, изо всех сил оттягивая неизбежное, но ноги механически несли ее к Саттон-плейс, высокие каблуки выбивали смертельную дробь на бетонных плитах тротуара, кровь в висках стучала в такт сердцу. «О господи, если я не права, останови меня, порази меня громом, пока еще не поздно».

Ее ноги продолжали двигаться, все ускоряя шаг, гром не поразил ее.

Дверь открылась прежде, чем она успела дотянуться до звонка. На пороге стояла Бобби с протянутыми для объятий руками и со слезами на глазах.

– Мама.

Александра застыла неподвижно, глядя на дочь как зачарованная. Бобби стала выше ростом, окрепла, лицо и руки у нее сильно загорели, а серо-зеленые глаза светились особенно ярко.

– Ты выглядишь… великолепно.

Бобби застенчиво улыбнулась.

– Почему ты не заходишь?

Тут они обе рассмеялись, и Александра переступила через порог. Мать и дочь крепко обнялись и заплакали.

– Я так по тебе скучала, – прошептала Бобби, прижимаясь своей нежной, юной щечкой к материнской щеке. – Я так рада, что ты здесь.

– Дорогая, я тоже по тебе соскучилась, ты даже не представляешь, как сильно…

Проходили минуты, а они так и не разжимали объятий. Александра отчаянно цеплялась за дочь, зная, что скоро, очень скоро чистой, непосредственной радости встречи придет конец. «Простит ли она меня когда-нибудь? Сможет ли когда-нибудь снова мне доверять?»

Бобби первая высвободилась из объятий, вытирая глаза.

– Пошли, – сказала она и провела мать в комнату, отделанную в яблочно-зеленые и терракотовые тона, выходящую на маленький задний дворик.

– Нравится? – спросила Бобби.

– Очень милый дом.

– Папа сказал, что ты была здесь вчера вечером. Он показал тебе квартиру?

– Да нет, не совсем.

– Хочешь покажу? – оживленно предложила Бобби.

– Нет, доченька, спасибо, но… не сейчас. Попозже.

– Ах да, – сказала Бобби, усаживаясь с ногами в кресло. – Какие-то тайны. Папа сказал, что ты хочешь о чем-то со мной поговорить, но больше ничего не объяснил. – Она усмехнулась, ее глаза искрились весельем. – Надеюсь, ты не будешь поднимать большой шум из-за гонок, мам? Я все равно не стану слушать, хотя я тебя очень люблю, ты же знаешь.

Губы Александры растянулись в улыбке, но глаза остались печальными.

– Да, это я знаю.

– Тогда в чем дело? – Бобби выпрямилась в кресле. – Ты снова выходишь замуж?

– Нет, конечно, нет.

– А что же тогда? – Веселье на ее лице сменилось тревогой, а потом и страхом. – Это что-то серьезное? Ты не больна?

Александра медленно покачала головой. Она с трудом заставила себя посмотреть в глаза дочери.

– Нет, Бобби, я не больна.

– Мама, что случилось? Ты меня пугаешь.

Но Александра все еще медлила.

– Мама?

– Ну ладно, – вздохнула она.

Александра открыла сумку и достала письмо.

– Что это?

Александра сглотнула, но ком у нее в горле не сдвинулся с места.

– Это письмо, – проговорила она еле слышно. – От меня к тебе. Не хотела я показывать его тебе, но теперь я знаю, что другого выхода нет.

Бобби взволнованно и озадаченно взглянула на мать.

– Как видишь, оно довольно толстое. – Она встала и дрожащей рукой протянула конверт дочери.

– Ты хочешь, чтобы я прочла прямо сейчас?

Александра кивнула.

– А я пойду погуляю. Есть тут парк поблизости?

– Да, на 60-й улице. – Бобби все еще смотрела на нее в испуге. – Чего ты хочешь, мама? Что я должна сделать?

– Я хочу, чтобы ты прочитала письмо. На это потребуется время. А потом, если сможешь, я хочу, чтобы ты пришла ко мне и сказала, что ты думаешь.

– Ладно, – тихо сказала Бобби.

– И еще, Бобби…

– Да?

– Прости меня.

Александра высоко держала голову, пока не дошла до угла, зная, что Бобби следит за ней из окна, но потом силы оставили ее, она поникла, как увядший цветок. Страшный груз, который она несла много лет, вдруг обрушился на нее всей своей тяжестью, грозя раздавить.

В парке она нашла скамейку и села, рассеянно гадая, сколько пройдет времени, прежде чем Бобби придет, если она вообще появится. Женщины проходили мимо нее, катя перед собой детей в колясках, ведя на поводках собак. Некоторые улыбались ей, другие взглядывали на нее с любопытством.

Александра сидела и смотрела в пространство.

Два часа спустя Бобби подошла к концу письма. Несколько раз на нее накатывали слезы и ей приходилось прерваться. Сердце болезненно сжималось, но она продолжала читать.

Она перевернула последнюю страницу.

«…Вот, Бобби, мы и дошли до самого конца. Завтра утром я покину Онфлер, мое надежное убежище, и приеду к тебе с этим повествованием, с этой хроникой нашей жизни.

Я не хотела, чтобы ты знала правду; возможно, в этом была моя ошибка. Как я уже говорила, мне не хватало мужества. И теперь я решилась открыть тебе все только потому, что ты готова совершить страшную ошибку, приводящую меня в такой ужас, что я просто не могу позволить своей единственной дочери рисковать своей жизнью только из-за того, что от нее когда-то скрыли правду.

Посмотри еще раз на картину. Она говорит правду. Бог мне свидетель, Бобби, Андреас твой отец. Это так же точно, как если бы ты была зачата от его семени. Возьми от него любое наследие, какое хочешь, дорогое мое дитя, но бери его с открытыми глазами и мудрым сердцем.

И, если можешь, прости нас всех…»

Что-то шевельнулось глубоко внутри у Бобби – скребущая боль. Она встала, подошла к камину и посмотрела на картину.

«Источник жизни». Она вспомнила, как спрашивала у матери, что означает эта картина, как ее притягивало и зачаровывало причудливое сочетание света и тени.

Бобби осторожно коснулась пальцами каждой из пяти фигур по очереди, пока не остановилась в самой середине, с удивлением чувствуя, как боль покидает ее.

«Почему мне не больно? – в смятении спросила она себя. – Почему я ощущаю… такое умиротворение?»

Ответ пришел к ней с такой ослепительной ясностью, что на мгновение вся картина как будто осветилась изнутри и запульсировала жизнью.

«Потому что теперь, наконец, я понимаю».

Она нашла свою мать в парке, все еще сидящую на скамейке.

– Мама?

Александра медленно повернула голову. Ее глаза, затуманившиеся от слез, смотрели куда-то вдаль. Бобби коснулась ее руки и почувствовала, что она холодна, как лед.

– Идем домой.

Взгляд матери прояснился.

– Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Бобби села рядом с ней на скамейку. Их тела слегка соприкоснулись.

– Я даже представить себе не могла, – сказала она, – какая ты храбрая.

Александра повернула голову и уставилась на нее в изумлении.

– Храбрая? Вот уж нет!

– Да, очень храбрая. Прошу тебя, идем домой.

Александра все еще колебалась.

– А… Андреас?

– Мы можем ему позвонить, когда вернемся.

Они вместе вышли из парка и направились по Саттон-плейс к дому. Большую часть времени они молчали, но у самой входной двери Александра заговорила:

– Он не знает. О Даниэле.

– Я понимаю. А он должен знать?

Александра покачала головой.

– Нет, если только ты сама не захочешь ему сказать. Решение за тобой.

– Тогда – нет.

Войдя в дом, они не сговариваясь прошли в библиотеку.

– Однажды я спросила папу, – после того как привезла ему картину, – знает ли он, что она означает.

– Он знал?

– Нет, не думаю. Он знает, что картина очень важна, я часто видела, как он смотрит на нее… Она его завораживала – как и меня, впрочем.

– Но теперь ты ее понимаешь.

– Да.

– А что ты думаешь о Дэне? – после паузы спросила Александра. – Что ты чувствуешь?

– Я к нему очень привязана, – улыбнулась Бобби. – Он всегда был добр ко мне. Заботился обо мне.

– Он хороший человек. И его всю жизнь преследовали несчастья.

– Я знаю, – согласилась Бобби. – Несмотря на весь его успех, он всегда кажется немного грустным. Но я не думаю… мне не кажется, что он мой отец.

– Это был бы далеко не худший вариант.

– Я это понимаю, мама. Но мне почему-то кажется… теперь, когда я знаю правду, ты не думаешь, что у меня должно было появиться какое-то чувство узнавания? – Она вопросительно взглянула на мать. – Ну… если бы это был он.

– На этот вопрос я ответить не могу. Дэн спросил, не было ли у меня каких-нибудь интуитивных ощущений, но я действительно ничего такого не чувствовала. Ты никогда не напоминала мне о нем… возможно, потому, что ты слишком сильно похожа на меня. И к тому же я столько времени потратила, убеждая себя, что ты дочь Андреаса… – Она сочувственно взглянула на Бобби. – Для тебя все это так трудно, так мучительно.

– Да нет, ничего страшного, – задумчиво ответила Бобби. – Наверное, все было бы иначе, если бы наша жизнь протекала гладко до этой самой минуты… если бы ты вдруг, как гром среди ясного неба, сказала мне, что я приемный ребенок или что-то в этом роде. – Она улыбнулась. – Но я столько лет гадала, почему отец меня бросил, что легче оказалось принять правду, чем разные жуткие фантазии, приходившие мне в голову. Теперь по крайней мере я знаю, что была желанным ребенком.

Александра долго молчала.

– А Дэн? Ты не презираешь меня? Из-за того, что между нами было?

Ответ Бобби оказался и философским, и в то же время реалистичным.

– Я думаю, любовное сближение с ним оказалось вполне разумным при сложившихся обстоятельствах.

Ее мать неподвижно смотрела в камин.

– Не знаю, смогла бы я проявить такое же понимание, будь я на твоем месте.

– Конечно, смогла бы. Ты мне рассказывала, что твой отец был ужасным бабником, но ты все-таки его любила. – Бобби с удовлетворением заметила улыбку на лице матери. – А уж тебя-то я вряд ли могла бы упрекнуть в неразборчивых связях, верно?

– Верно.

– Кто знает, – продолжала Бобби, становясь более серьезной, – может быть, я действительно была зачата во Франции. Но где бы это ни случилось – во Франции или в кабинете доктора в Нью-Йорке, – у меня все равно только один отец: один настоящий отец.

– Может, пора ему позвонить? Они с твоим дедушкой небось уже на стенку лезут.

– Я позвоню.

Александра обняла дочь и нежно поцеловала.

– И когда они приедут сюда, я думаю, мы с Роберто на время тактично исчезнем. Хорошо?

– Спасибо, мам.

– Не за что.

Бобби пристально посмотрела на нее.

– Только не вздумай плакать.

Александра покачала головой и вытерла глаза.

– Я просто подумала, как нам с Андреасом повезло, что у нас такая дочь.

Андреас медленно шел, с трудом переставляя ноги. Прожитые им на свете почти пятьдесят лет вдруг навалились на него страшной тяжестью. Отец следовал в нескольких шагах позади него.

Входная дверь открылась. Он заметил мелькнувшие в проеме черные волосы, раздуваемые ветерком, сияющую свежесть и чистоту юного личика.

«Если я потеряю ее сейчас, как мне это пережить?»

Ее руки были раскрыты ему навстречу. Ее глаза, полные слез, переливались, меняя цвет, превращаясь из серых в нефритовые.

– Привет, папа.

Некоторое время спустя они собрались вчетвером подальше от картины в очаровательной, гостеприимной комнате, отделанной в цвета зеленого яблока и терракоты. Все чувствовали себя счастливыми.

Бобби то и дело переводила взгляд с матери на отца и обратно. Искры действительно высекаются, думала она. Это не просто слова.

Александра взглянула на свои руки, спокойно сложенные на коленях. «Предстоит еще один неприятный разговор». Она мысленно собралась с силами.

– Бобби, – начала она. – Теперь, когда ты знаешь правду… – Она остановилась, подыскивая правильные слова. – Теперь ты должна понимать, почему я была так категорически настроена против твоего участия в гонках.

– Конечно.

Краем глаза Александра заметила, как напрягся Андреас, и посочувствовала ему всем сердцем.

– Я не хочу никаких поспешных решений, поверь мне, – осторожно продолжала она, – но по крайней мере теперь мы все можем сесть и спокойно все это обсудить…

– В этом нет нужды, – прервала ее Бобби.

– Но мы должны…

– Поверь, я все понимаю.

Александра бросила еще один участливый взгляд на Андреаса, сидевшего с непроницаемым лицом.

– Нам действительно нечего обсуждать, – повторила Бобби.

Взгляд Александры потеплел.

– Я очень рада.

Бобби переглянулась с отцом.

– Мне кажется, это ты не понимаешь, мама.

– Что ты хочешь… – Александра осеклась на полуслове.

– Я хочу сказать, – ответила Бобби, – что обсуждать нечего, потому что все это не имеет значения. Да, я теперь знаю, почему ты была так обеспокоена, честное слово, я все понимаю. Но ты была не права.

– Бобби, я всего лишь прошу тебя…

– Я знаю, о чем ты меня просишь, но это невозможно. – Бобби бросила на мать умоляющий взгляд. – Может, любовь к гонкам у меня и не в крови, но каким-то образом, мам, она возникла во мне. И никакие письма на свете не могут этого изменить. – Она подошла к Александре, взяла за руку, но та вырвала ее. – Может, настала твоя очередь взглянуть в лицо фактам, мам, – обиженно протянула Бобби. – Ты приехала сюда, так почему бы тебе не взглянуть, что я умею. – Она попыталась улыбнуться. – Я не буду делать глупости, поверь. Папа заставил меня поклясться, что я брошу это дело, если не буду делать успехи, если не сдам экзамен, и я сдержу слово. И потом, я ведь не буду заниматься этим вечно…

– Вечно! – отчаянный крик Александры поразил их всех. – Бобби, если твои кости будут размолоты в кашу, если твое лицо будет изрезано до неузнаваемости, если ты окажешься на цинковой плите в морге, – вот тогда ты узнаешь, что такое «вечно»! «Вечно» ты будешь лежать в могиле!

Ответ Бобби прозвучал тихо, но с достоинством:

– Я это знаю. Мне хватает здравого смысла испытывать страх.

– Все гонщики испытывают страх, – впервые подал голос Андреас. – Все хорошие гонщики.

Александра перевела взгляд с Андреаса на Бобби.

– Вы уже все обговорили, не так ли? Я оставила вас наедине… чтобы вы могли успокоить друг друга… но вы даром времени не теряли, верно?

– Али, дорогая…

– Не смей называть меня так!

Теперь, когда она проиграла, Андреас смотрел на нее с жалостью.

– Папа, – беспомощно обратился он к Роберто, – ты можешь что-нибудь сказать?

Роберто посмотрел на сына долгим взглядом и покачал головой.

– Un cerchio [36], – пробормотал он. – Sono colpevole [37].

– Нет, папа! Это неправда!

– Что сказал дедушка? – тихо спросила Бобби, но никто ей не ответил.

Александра встала, подошла к Роберто и нежно погладила его седую голову.

– Это не ваша вина, папа. Вы ни в чем не виноваты. Вы не должны винить себя.

Он прижал ее руку к своей щеке.

– Mia cara, – его глаза увлажнились от слез, – ты не можешь попытаться их понять?

– Нет, папа, это невозможно.

Он тяжело вздохнул. Потом медленно, с трудом поднялся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

– Пожалуй, тебе следует побыть с ним немного, – холодно сказала Александра Андреасу.

– Али, ради всего святого…

– Мне ты больше ничего не можешь сказать, так что даже не пытайся.

– Мама, ну неужели ты не можешь хотя бы…

– Нет, – отрезала Александра. – Я ухожу.

– Куда ты пойдешь? – в смятении спросила Бобби.

– Али, прошу тебя! Останься здесь, – умоляюще попросил Андреас. – Давай поговорим, давай все обсудим вместе!

– Зачем? Ты уже слышал, что сказала наша дочь. У тебя есть возражения? Разумеется, нет, откуда им взяться! Ведь ты получил все, о чем мечтал!

Она решительно направилась к двери и распахнула ее.

– Мам, ну пожалуйста, скажи нам хотя бы, куда ты идешь! – В голосе Бобби слышалась неподдельная тревога. – Ты же не собираешься вернуться во Францию?

Александра так резко обернулась, что едва устояла на ногах.

– А это имеет значение?

Она с громким стуком захлопнула за собой входную дверь и закрыла глаза.

«Одна дверь закрывается, – подумала она с горечью, – а другая захлопывается».

53

– Ты не против того, что я вернулась?

– Неужели об этом нужно спрашивать?

– Вообще-то нет.

Даниэль и Александра сидели у пруда с кувшинками в «Розовой шляпе» на белых садовых стульях с мягкими подушками. Было шесть часов пополудни, солнце стояло еще высоко в небе, согревая их.

– Мне бы хотелось познакомиться с Клодом Моне, – задумчиво произнесла Александра. – Знаешь, он провел свое детство в Нормандии.

Даниэль улыбнулся.

– Чего бы тебе еще хотелось? Или хочется?

– Ничего особенного. – Она пожала плечами и вздохнула. – А может, очень многого. Наверное, мне бы хотелось обрести хоть немного покоя. Как у Моне.

– Как тебе работается в последнее время?

– Неплохо. Думаю, Онфлер пошел мне на пользу. – Она зевнула и потянулась. – С тех пор, как я там поселилась, мне совершенно расхотелось писать портреты. Природа куда более естественна, чем люди. Она все принимает как должное. Когда наступает время увядания, она умирает с достоинством.

– Ты когда-нибудь рисовала Бобби?

– Очень часто. Особенно когда она была помладше.

Даниэль пошевелил траву босой ногой.

– Я помню написанный тобой портрет Андреаса. Он показывал его мне.

– Сильверстоун, Англия, – улыбнулась Александра. – Этот портрет нас и свел.

– В нем было что-то драматическое и в то же время загадочное. Помню, как ты изобразила автомобиль: словно живое, дышащее существо. Он казался неотделимой частью Андреаса.

– Так я их и воспринимала: один казался продолжением другого.

Даниэль немного помедлил.

– Но Бобби ты так не воспринимаешь.

Она подняла на него немного обиженный взгляд.

– Только не начинай, Дэн. Неужели и ты тоже против меня?

Он покачал головой.

– Нет, Али, ты меня не так поняла. Я просто спросил, не пыталась ли ты увидеть ее в таком свете.

– Он и она – это не одно и то же.

– Да, ты права. – Он немного помолчал, потом все-таки спросил: – Почему ты была так расстроена, когда вернулась сюда из города?

– Я бы не хотела об этом говорить, Дэн, – ответила она с болью, – если ты не против.

– Конечно, нет.

До них донеслось тихое мяуканье. Из-под навеса плакучих ив появился маленький черный котенок. Он подошел к Даниэлю и грациозно вспрыгнул к нему на колени.

– Это кто? – спросила удивленная Александра.

Даниэль улыбнулся.

– Это Клод. Один из сыновей Кота. – Он пощекотал котенка под подбородком, и тот принялся довольно мурлыкать. – Он так же умен, как и его отец.

– А давно умер Кот?

– Скоро будет два года.

– А почему ты назвал его отпрыска Клодом?

– В честь Моне. Мы с Котом оба решили, что он свое уже отгулял, когда перебрались сюда. Но стоило ему увидеть этот сад, как он стал назначать здесь свидания своим подружкам.

– Вот как, – улыбнулась Александра.

Даниэль внимательно посмотрел на нее.

– Как видишь, это весьма романтическое место.

Она ничего не ответила.

Посреди ночи, когда «Розовая шляпа» и весь Ист-Хэмптон были погружены в сон, Александра поднялась с постели в гостевой спальне и подошла к окну.

Подсветка была выключена, но полная луна заливала небо холодным, серебристым сиянием. Александра закрыла глаза; боль и тоска вдруг сделались невыносимыми. Как она позволила всему этому случиться? Как могла она, всегда так гордившаяся своим здравомыслием и широтой взглядов, подойти так близко к тому, о чем все они страстно мечтали, и в последний момент дать мечте ускользнуть, оборваться, скатиться в тартарары?

Александра резко повернулась спиной к прекрасному ночному виду и вышла из комнаты. Пройдя по коридору, она вошла в ту часть дома, где размещались личные апартаменты Даниэля. Никаких колебаний не было. Она подняла руку, негромко, но отчетливо постучала по двери и открыла ее. Комната оказалась просторной и почти совершенно темной, но Александра сразу почувствовала, что он тоже не спит и ждет ее прихода.

Он лежал на боку, опираясь на локоть, его темные глаза были открыты и следили за ней. Александра опустилась на колени у кровати, наклонилась к нему и поцеловала его в губы. Не веря своему счастью, Даниэль обнял ее свободной рукой за плечи.

– Ты совсем замерзла, – прошептал он. – Ложись в постель.

Он отодвинулся, давая ей место. Она быстро легла и укрылась одеялом.

– Ты не против? – прошептала она в смятении.

– Против? – Он приглушенно и горько рассмеялся.

Это было то, о чем он мечтал, о чем молился, зная, что его мечта никогда больше не сбудется.

Она скользнула в его объятия, как сладко пахнущий шелк, как теплая волна, сбившая его с ног. Он зарылся лицом в ее густые волосы и вдохнул запах ее кожи.

– Али, дорогая, я так рад…

Она преследовала его восемнадцать лет, эта удивительная женщина. Воспоминание о ней было глубоко похоронено, но все-таки не забыто. Хоть это и казалось невероятным, она стала как будто еще прекраснее, ее красота расцвела, созрела и превратилась в совершенство. Он был тронут до слез печалью в ее глазах и мечтал прогнать эту печаль, увидеть, как она сменяется спокойствием и счастьем.

– Дэн, – прошептала она.

– Да, любовь моя?

Он почувствовал, как она потерлась щекой о его щеку.

А потом Александра слегка отодвинулась, лунный свет попал ей в глаза, и он увидел в них слезы. Он убрал руки. Глубокий скорбный вздох вырвался из его груди. «Нет. Она не моя».

– Я не могу, – расстроенно прошептала она. – Мне очень жаль. Прости.

Губы Даниэля болезненно сжались, глаза закрылись, но это продолжалось лишь мгновение.

– Тебе не в чем извиняться.

– О боже, – Александра вдруг разозлилась на себя, – я веду себя возмутительно, Дэн. Прости меня.

Она хотела встать, но он ее удержал.

– Нет, не уходи, Али. Я все понимаю, клянусь тебе. – Он потянулся через нее, она услыхала тихий щелчок, и комнату залил мягкий свет. – Видишь? Все в порядке, честное слово. – Его улыбка была горькой и вымученной. – Не стану отрицать, мне бы хотелось, чтобы мы продолжили… – Она хотела что-то сказать, но он прижал палец к ее губам. – Нет-нет, не начинай извиняться. – Неожиданно Даниэль встал с кровати, но тотчас же вернулся, держа халат. – Почему бы тебе не надеть вот это? Мне кажется, тебе в нем будет уютнее. А потом нам нужно поговорить.

Она недоверчиво взглянула на него.

– Ведь на самом деле ты для этого пришла, верно? Просто я тебя не так понял.

Впервые Александра позволила себе расслабиться.

– Вот так-то лучше, – одобрительно заметил Даниэль. – А теперь сядем в постели поудобнее, как старые друзья, и ты расскажешь мне, что именно произошло в Нью-Йорке.

Выслушав ее рассказ, Даниэль откинулся на подушки и закрыл глаза.

– Хочешь услышать мое мнение?

– Конечно, – кивнула Александра.

– Честно?

– Да.

Он открыл глаза.

– Всего три соображения. Но тебе они могут не понравиться. Первое: Андреас – ослиная задница. Второе: я думаю, – нет, поправка, – я знаю, что ты все еще его любишь, каким бы он ни был. И третье: неужели тебе действительно нужно напоминать, что Анна Алессандро потеряла своего единственного сына только из-за своего проклятого упрямства?

Лицо Александры было мрачно, но она ничего не ответила.

– Однако, – продолжал Даниэль, – Анна как женщина не годится тебе в подметки, Али. Небо и земля! Она была узколобой, провинциальной мещанкой, не способной заглянуть дальше забора своей драгоценной фермы. Но ты-то не такая! Просто тебе придется это доказать.

Наступила долгая, долгая пауза.

– Что я должна делать, Дэн?

– Ты прекрасно знаешь, что тебе надо делать. Попытайся немного отдохнуть, а утром я отвезу тебя в город.

– И что я им скажу? – взмолилась она. – Мы так скверно расстались…

– В нужный момент ты сама поймешь, что им сказать.

– Но я права! – с болью воскликнула Александра. – Бобби может умереть.

– Люди рано или поздно умирают, – пожал плечами Даниэль.

– А знаешь, – вдруг сказала она, – я в последнее время многое обдумала. Может быть, это ужасная ошибка – пытаться изменить свою точку зрения на людей. Причем в любую сторону. Если человек с самого начала вызывает у тебя восхищение, лучше восхищаться им издалека, не стараясь узнать его поближе. И наоборот, если вы уже близки и любите друг друга, не стоит стремиться отойти подальше, чтобы понаблюдать со стороны.

– Любые отношения рано или поздно претерпевают подобные изменения.

– Но ведь это может их уничтожить! Именно это произошло с Андреасом и Анной. Так было у Андреаса со мной. Я до смерти боялась, что то же самое случится у меня с Бобби! – Она схватила руку Даниэля и крепко сжала ее. – Я подозреваю, Дэн, дорогой, что, если бы мы с тобой сблизились и ты узнал бы, какая я есть на самом деле, ты испытал бы ужасное разочарование.

– Я в этом сомневаюсь, – усмехнулся Даниэль.

Она все еще сжимала его руку.

– Можно мне побыть здесь до утра? Просто поспать. Я не хочу оставаться одна.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, впитывая все детали дорогого ему лица; томную бледность, проступающую сквозь легкий загар, тонкую сеточку морщин у наружных уголков глаз, улыбчивые складочки, пролегшие от носа к губам, и сам этот нос – тонкий, изящный, чуть длинноватый, но невольно, как указательная стрелка, привлекающий внимание к чувственному, полному рту. И наконец глаза. Он не мог дольше мгновения задержаться взглядом на ее глазах, не выдав при этом своих собственных чувств.

Он мягко высвободил свою руку и погасил свет.

Александра проснулась как от толчка и с минуту лежала, собирая разбросанные кусочки головоломки, увиденной во сне. Даниэль рядом с ней спал неглубоким беспокойным сном.

Кто-то что-то жарил. Ее ноздри дрогнули и раздулись, вдыхая незнакомые запахи. Древесный уголь… подгоревшее мясо, оставленное без присмотра и дымящееся в воздухе. Глаза Александры закрылись, веки дрогнули… и тут догадка поразила ее подобно грому.

– Даниэль!

Он зашевелился и тихонько застонал. Она резко встряхнула его за плечо.

– Даниэль! Пожар! Дом горит!

Он мгновенно проснулся, широко раскрыл глаза. Он все понял еще до того, как она добежала до двери и взялась за бронзовую ручку…

– Нет, Али, не надо!

Слишком поздно. Дверь распахнулась, и клубы едкого, удушающего дыма ворвались в комнату, наполняя легкие и разъедая глаза.

Даниэль захлопнул дверь, схватил ее за плечи и потащил к балконным дверям. Он дернул за ручку, но двери были заперты. Тогда он повернулся, сорвал простыню с постели и кое-как намотал ее на правую руку.

– Назад! Прикрой глаза!

Он ударил кулаком в стекло – один, два, три, четыре раза – и расчистил пространство, сквозь которое можно было пролезть. Осколки стекла прилипли к его руке, кровь сочилась через простыню, но он ничего не замечал.

– На балкон! – скомандовал он.

– Ты тоже!

– Выбирайся скорей! Я буду через минуту.

Даниэль схватил телефон и набрал номер пожарной охраны. Он кратко переговорил с оператором и бросил трубку.

– Пожарные скоро будут. Я тебе велел выбираться на балкон, Али. – С поразительной силой он подсадил ее и чуть ли не выбросил через дыру в стекле. – А теперь хоть раз в жизни сделай, что тебе говорят, и оставайся на месте! Я проверю, как там слуги…

– Нет, Дэн, не ходи! Это безумие!

– Это мой дом, Али! – Впервые в ее присутствии его охватил гнев, и ей показалось, что он возвышается над ней, как великан. – Я должен знать, что в нем происходит.

Даниэль разорвал надвое еще одну простыню, бросился в ванную и принес назад обе половинки, смоченные водой.

– Вот, держи. – Он отдал ей полпростыни. – Если огонь проникнет в комнату, она послужит тебе защитой. Если будет много дыма, дыши через нее! Оставайся на балконе, и с тобой ничего не случится. Пожарная бригада скоро подъедет, они спустят тебя вниз.

Ее охватил безрассудный страх.

– Дэн, останься со мной, я тебя умоляю!

– Я попробую найти другой путь наружу, так что не паникуй, если я не вернусь.

Он торопливо поцеловал ее в губы и ушел, прежде чем она успела повторить свою мольбу, вышел в дверь и скрылся в безобразном черно-желтом дыму, наполнявшем коридор.

Спустившись вниз, Даниэль добрался до входной двери, отодвинул засовы и распахнул ее настежь. Он подумал, не вернуться ли за Али, но она была в безопасности на балконе, да и времени не оставалось. Он опять замотал лицо мокрой простыней и пробежал по заднему коридору в помещение для слуг.

– Сэм! – заорал он, запрокинув голову к лестнице. – Все вышли?

Не услышав ответа, он бросил взгляд в окно и увидел двух молоденьких горничных и садовника Сэма на тропинке. Они стояли, слепо, как контуженные, оглядываясь вокруг. Рукой, все еще обмотанной простыней, Даниэль разбил стекло.

– Все в порядке? – прокричал он.

Сэм обрадовался, увидев его.

– Все в порядке, сэр, мы все целы! – отрапортовал он по-военному. – Уходите оттуда! Выходите! – повторил он. – Загорелось где-то в школе и горит, похоже, все сильнее!

Даниэль машинально повернул голову на звук сирен, разорвавший ночной воздух. Первый из пяти пожарных грузовиков подъехал к «Розовой шляпе».

– Сэм! Скажите им, чтобы прежде всего спустили вниз миссис Алессандро! Она на балконе моей комнаты. Прежде всего, вы меня поняли?

– Так точно, сэр!

Сэм повернулся и побежал. Горничные на дорожке, вцепившись друг в дружку, испуганными глазами смотрели на Даниэля.

– Почему вы не выходите? – позвала одна из них. – Оставьте все пожарным и бегите!

– Я сейчас выйду! Только найду кота!

Даниэль бросился обратно в дом.

Александра стояла на балконе, трясясь от страха, холода и тревоги. Волна облегчения накатила и накрыла ее с головой, когда наконец послышался приближающийся вой сирен. Перегнувшись через парапет, она различила в предрассветном полумраке плотную, коренастую фигуру Сэма, показавшуюся из-за угла. Следом за ним бежал кто-то еще.

– Сюда! – закричала она. – Я здесь!

Второй человек внезапно остановился. Гравий на дорожке шрапнелью разлетелся из-под подошв его башмаков. Он вскинул голову. Александра уставилась на него, не веря своим глазам.

– Андреас!

Его лицо побелело от страха.

– Али! Слава богу, ты жива! Оставайся там, сейчас тебя спустят вниз.

Она не могла в это поверить. Стараясь усмирить неистово бьющееся сердце, она поднесла к лицу простыню и протерла глаза.

– Андреас, что ты тут делаешь?

При виде его у нее по щекам покатились слезы, а потом она захлебнулась дымом и закашлялась.

– Где приставная лестница? – проорал Андреас Сэму.

– Пожарные уже идут сюда, сэр. С леди ничего не будет, если она останется на месте, сэр. Пожар с другой стороны дома, там, где школа.

– Да черт с ним со всем! Принеси мне лестницу!

– Да, сэр!

Сэм побежал к хозяйственным постройкам.

– Андреас! – позвала Александра, вновь охваченная страхом. – Ты видел Дэна?

– Я его не видел, но, думаю, все выбрались! И ты спустишься через минуту, дорогая!

– Прошу тебя, пойди поищи его! – истерически выкрикнула Александра.

Андреас затопал ногами в бессильной досаде.

– Да где же эта чертова лестница?

С другой стороны дома прямо по лужайке, приминая траву, подъехала пожарная машина.

– Сюда! – закричал Андреас и замахал руками, чтобы привлечь внимание.

Трое выскочили из нее и побежали к нему. В ту же минуту с другой стороны появился Сэм, с покрасневшим от натуги лицом таща лестницу. Один из пожарных обратился к Андреасу:

– Она одна осталась в доме?

– Я не уверен. Слуги все во дворе, но хозяина дома я не видел.

– Мистер Стоун был еще внутри, когда я видел его в последний раз, – тяжело отдуваясь, проговорил Сэм. – Он искал Клода.

– А кто такой Клод? Ребенок?

– Да это кот, черт бы его побрал.

Через несколько минут Александра благополучно оказалась в объятиях Андреаса. Один из пожарных пытался набросить ей на плечи плед.

– Не знаю, что ты тут делаешь, – рыдала она у него на плече, – но никогда в жизни я никого не была так рада видеть, как тебя!

– Али, дорогая, не плачь! – утешал он ее, потом отстранил от себя и заглянул в лицо. – С тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке, – подтвердила она, все еще плача. – Дэн вытолкнул меня на балкон… он разбил стекло руками и заставил меня вылезти… – Внезапно ее глаза округлились от страха. – Где он? Где Дэн?

Андреас посмотрел на нее с подозрением.

– Его ищут, – ответил он.

Даниэль открыл массивную дверь, отделявшую основную часть дома от школы, и отшатнулся от невыносимого жара, пахнувшего ему в лицо.

– Клод! – позвал он. – Клод!

Он напряг слух, но за ревом пламени ничего нельзя было расслышать. Даниэль закашлялся и отвернулся, из глаз у него непроизвольно текли слезы.

Звук был настолько слаб, что он было решил, будто ему почудилось. Но звук повторился. Даниэль зажмурился, чтобы сориентироваться и понять, откуда он доносится.

– Клод! – закричал он.

В ответ раздалось жалобное мяуканье. Даниэль закрыл почти уже высохшей простыней нос и рот и начал шарить в том направлении, откуда доносился звук. Вот мяуканье послышалось снова – яснее, ближе, но явно слабее. Он опять позвал кота, задыхаясь и кашляя в дыму. А потом он увидел испуганного зверька, забившегося в щель между дубовым буфетом и дверью в кладовую.

– Привет, котик, – прошептал он, радуясь до слез, что Клода удалось найти. – Не горюй, у тебя в запасе осталось еще восемь жизней.

Бережно прикрывая ладонью кошачью мордочку, чтобы Клод еще больше не наглотался дыма, Даниэль выбрался в главный коридор и выбежал через переднюю дверь на свежий воздух. У них за спиной в школьной кухне рухнул потолок, взрывом разнесло окна, повсюду рассыпались осколки оплавленного стекла и щепки.

Еще не оправившись от шока, но целые и невредимые, они собрались в домике для гостей, пока пожарные тушили огонь. В углу, рядом с батареей, съежившись, сидела Александра. На ней ничего не было, кроме халата Даниэля и пледа, наброшенного на нее пожарным. Ее сотрясал озноб, и она маленькими глотками отхлебывала горячий сладкий чай из кружки, принесенной Андреасом. Он старался держаться к ней поближе, словно оберегая ее, и молча наблюдал за Даниэлем.

Даниэль подошел к Андреасу и Александре. Он все еще не выпускал из рук Клода.

– Как там дом? – спросила Александра.

– Выстоит, – ответил он. – Можно сказать, что нам повезло.

– Да, – с жаром согласилась Александра.

– Да уж. – Голос Андреаса прозвучал до странности резко.

Они взглянули на него с удивлением.

– Как ты здесь оказался посреди ночи, Андреас?

– Я приехал поговорить с Александрой.

– Посреди ночи?

– Вот именно, – кивнул он.

– Ты получил больше, чем ожидал, – улыбнулся Даниэль.

– Так и есть.

Нервное, напряженное молчание наступило между ними.

– Андреас, – тихо предложила Александра, – может, нам стоит поговорить?

– Нет, – ответил Андреас. – Я хочу поговорить с Дэном. – Он бросил взгляд на друга. – У тебя хватит сил?

– Конечно, – пожал плечами Даниэль. – Почему бы и нет? – Он протянул Александре спящего котенка. – Али, ты не против?

– Конечно, нет. Бедный Клод, он пережил тяжелый шок.

– Да, но он крепкий парень.

– Как и его папаша, – улыбнулась Александра.

Мужчины вышли во двор. Круглый бассейн отсвечивал золотом, отражая восход. Их встретил птичий хор и усилившийся шум прибоя. Легкий бриз, долетавший с океана, шевелил листья и ветки деревьев. Они миновали сад и через калитку вышли на берег. Даниэль, одетый в один только халат, продрог до костей, песок забился внутрь кроссовок, найденных им в летнем домике, и натирал босые ноги. Но он не жаловался.

Наконец Андреас остановился и повернулся к нему.

– Что она делала в твоей спальне, Дэн?

Даниэль невольно вспыхнул.

– Мы разговаривали.

– Понимаю, – на скулах у Андреаса заходили желваки.

– А по-моему, ничего ты не понимаешь.

– Прекрасно понимаю! Али мне больше не жена. Мы давно в разводе. Но только… – Он отвернулся от Даниэля и устремил взгляд на розовеющую воду. – Я-то думал, что ты мой лучший друг.

Он зашагал по берегу, на каждом шагу с силой вдавливая каблуки в мокрый песок.

Усталый, обессилевший Даниэль уставился вниз на свои собственные ноги. Потом он вскинул голову:

– Андреас!

Андреас продолжал идти вперед.

– Андреас, остановись!

Андреас остановился, но не обернулся.

– Ладно, друг мой, – прокричал Даниэль, и его голос, подхваченный ветром, донесся до Андреаса, – мне нужно тебе кое-что сказать. А ты постарайся меня выслушать.

Андреас повернулся кругом.

– Я слушаю, – угрюмо проворчал он.

– Хорошо. – Даниэль подошел к нему и остановился в трех шагах.

– Ну?

Даниэль собрался с силами.

– Во-первых, о твоем предполагаемом возвращении в большой спорт.

Глаза Андреаса блеснули.

– Ты-то что об этом знаешь? Это она тебе сказала?

– Нет, это я ей сказал.

– Что?!

– Я узнал об этом сравнительно недавно и написал Али, потому что считал, что она имеет право знать.

– Это было не твое собачье дело, Дэн!

– Может быть, и нет. Я не собираюсь дискутировать с тобой об этом. – Даниэль твердо выдержал взгляд Андреаса. – Но я хочу высказать все, что намеревался сказать.

– Ты не имел права…

– Я имел все права! А знаешь почему? Потому что для меня это важно. Судя по всему, что мне довелось услышать, ты не в том состоянии, чтобы участвовать в каких-либо состязаниях.

– Я тебя предупреждаю, Дэн, лучше остановись прямо сейчас! – Андреас воинственно нахмурился, его руки то и дело сжимались в кулаки.

– Я знаю, почему ты хочешь сделать Бобби своим сменным водителем! Потому что никто другой с тобой не поедет, и ты знаешь, что в одиночку у тебя не получится. Ты вышел в тираж! – Даниэль чувствовал, что теряет контроль над собой; долгая страшная ночь наконец сказалась на его нервах, но остановиться он уже не мог. – Бобби на самом деле тоже вовсе не такая уж блестящая гонщица, не так ли? Тебе это тоже известно, и если ты думаешь, что сможешь стать для нее чем-то вроде попутного ветра, надувающего ее паруса, можешь об этом забыть, потому что на самом деле ты будешь жерновом у нее на шее!

– Ах ты подлый сукин сын! – заревел Андреас.

Лицо Даниэля потемнело.

– Кто-то должен был сказать тебе правду рано или поздно, – резко бросил он в ответ. – Годы твои не те! И эти годы должны были тебе подсказать, что Али больше не намерена терпеть твой эгоизм! – Он чувствовал себя боксером, готовым послать соперника в нокдаун. Он наносил удар за ударом страшной правдой, а его беспомощный противник, прижатый к канатам, ничего не мог поделать. – И я скажу тебе, почему Али была в моей комнате. Она действительно пришла поговорить со мной, но я отдал бы все на свете – мое дело, школу, этот дом, все, чем я владею, – чтобы разделить с ней постель!

Андреас с воплем бросился на Даниэля, сбил его с ног и сам рухнул на песок вместе с ним. Он бил дико, слепо, безумно, бездумно, словно одержимый дьяволом, ничего не слыша, кроме сердитого рева Атлантики в ушах, но с наслаждением ощущая отдачу всякий раз, когда костяшки сжатых в кулаки пальцев врезались в плоть. Пот лил с него градом, ему надо было выплеснуть накопившуюся внутри ярость.

Сначала Даниэль просто лежал, обессиленный только что высказанными страшными словами, молча принимая побои, но потом он начал защищаться и вступил в драку, блокируя удары и нанося их сам, пустив в ход локти и колени… Память вдруг унесла его далеко от этого берега, они оба вновь оказались в яблоневом саду в Кюсснахте. Они снова стали мальчишками, и его звали Даниэлем Зильберштейном, он был умирающим с голоду беглецом с затравленным взглядом, и Рольф носился вокруг них с отчаянным лаем… И несмотря на кровь, текущую по лицу, несмотря на боль в ребрах и в ногах, Дэн Стоун перестал драться и расхохотался.

Андреас тоже остановился.

– Ты что… – он задохнулся и полным ртом глотнул воздух. – Ты с ума сошел?

Даниэль закивал как безумный и коснулся вновь открывшегося старого шрама под левым глазом. Из серповидной ранки, той же, что и сорок лет назад, сочилась кровь. И Андреас понял.

Он опустился на песок и взглянул на свои трясущиеся руки.

– Андреас, – все еще задыхаясь, начал Даниэль. – Я говорил всерьез и не возьму назад ни единого слова. Я отдал бы все на свете, чтобы Али была моей. – Он пристально глядел прямо в черные, полные боли глаза друга. – Но у нас ничего не было, потому что она не захотела.

– Да ладно, Дэн, все в порядке.

– Нет. – Даниэль медленно, с трудом покачал головой, все еще лежа на холодном песке. – Нет, не все в порядке. Она любит тебя, Андреас. Не меня.

– Дэн, я не знаю, что…

– Я клянусь тебе в этом. – Он опять потрогал шрам. – Клянусь кровью и сорокалетней дружбой.

Андреас был вынужден замолчать. Даниэль зашевелился и застонал.

– Помоги мне встать, старый друг.

Ощущая вдруг выступившие на глазах слезы, сам морщась от боли, Андреас наклонился вперед и протянул руку Даниэлю.

– Черт возьми, – проворчал он, пытаясь улыбнуться, – да мы с тобой оба постарели.

– А уж для таких стычек и подавно.

– Мы слишком стары для многих вещей.

Измотанные до предела, они еле поднялись на ноги, а потом, обнявшись, побрели обратно по направлению к «Розовой шляпе».

Оба одновременно заметили бегущую к ним Александру.

– Андреас, – торопливо скомандовал Даниэль, – дай мне что-нибудь обтереть лицо. Быстро. И сам утрись.

Но она как будто даже не заметила ни крови, ни ссадин, ни их растерзанной одежды и виноватого выражения на лицах, как не заметила и дружески переплетенных рук. Ее лицо было бледно, глаза казались огромными от страха и горя. Она направилась прямо к Андреасу и обхватила его лицо ладонями.

– Твой отец… – проговорила она дрожащим голосом, стараясь не заплакать. – У папы был сердечный приступ. Бобби позвонила. Его увезли в больницу.

54

Роберто балансировал на грани жизни и смерти и сознавал это. Всякий раз, как ему удавалось неимоверным усилием разлепить веки, он видел провода и трубки, бегущие во все стороны от его груди, больничные халаты и чьи-то внимательные глаза. Иногда он видел Андреаса, стоявшего в ногах кровати, или Александру, тихонько сидевшую в уголке и улыбавшуюся ему, а однажды, когда болезненный укол в руку вырвал его из забытья, он увидел Роберту. Она говорила с каким-то человеком в темном костюме, и на ее юном личике был написан испуг. Когда Роберто снова закрыл глаза и погрузился в безымянную, сумрачную дрему, он увидел свою мать за работой в задней комнате их дома в Неаполе и услыхал ворчливый голос отца: «Ты всегда баловала парня, Марина, ты его испортила. Он должен был остаться здесь со своей родней». А потом вдруг как по волшебству появилась Анна, его Анна, снова юная и хорошенькая, как картинка, сидящая на их брачной постели и ждущая его в ночной сорочке белого батиста. «Это будет мальчик, – говорила она, сияя радостью и уверенностью, – это будет сын. Он вырастет и будет помогать тебе и моему отцу».

– Папа? Папа, это я, Андреас. Ты меня слышишь?

Веки дрогнули и неохотно открылись; взгляд, ставший мутным, медленно сосредоточился, потом прояснился, когда пришло узнавание.

– Анди, – прошептал он.

Андреас взял отца за руку, стараясь не задеть прикрепленную к ней трубочку капельницы.

– Как ты себя чувствуешь, папа?

– Мне не больно, – заплетающимся языком ответил Роберто.

– Это хорошо, папа.

Голова Роберто с разлохмаченными седыми волосами беспокойно заметалась по подушке.

– Мне казалось, я видел Александру и Роберту.

– Ты их видел. Мы все здесь, папа. И Даниэль тоже. А теперь поспи. Отдых тебе нужен больше всего. Мы все будем здесь, когда ты проснешься.

Взгляд отца устремился на Андреаса.

– Я видел Анну, – мечтательно сказал Роберто.

– Правда, папа?

– Она была такой молодой…

Он закрыл глаза, его голос перешел в невнятный шепот и замолк.

За дверью палаты доктор, молодой человек с печальными глазами, посоветовал им всем не покидать больницы.

– Мой отец умирает? – спросил Андреас.

– Это не исключено. – Молодой доктор похлопал его по плечу. – Если вам что-нибудь понадобится, например отдельная палата, это можно устроить.

Роберто был в сознании, но его лицо так осунулось, что под кожей явственно проступили кости, а его голос, всегда такой басовитый и звучный, снизился до еле слышного шепота.

– Ты подрался, – сказал он Андреасу, заметив синяки у него на лице.

– Да, папа, – улыбнулся Андреас. – С Даниэлем.

– Но вы снова с ним друзья?

– Да, папа.

Роберто напряг глаза.

– Где он? Я хочу его видеть.

Андреас кивнул Александре, она тихо вышла из палаты и вернулась с Даниэлем.

– Покажи мне свое лицо, Даниэль, – прошептал Роберто. Когда Даниэль подошел поближе, старик одарил его теплой улыбкой и сделал слабый жест, пытаясь дотянуться до него рукой. – Все как в первый раз, – заметил он.

– В точности, – подтвердил Даниэль срывающимся голосом.

– Анди…

Андреас наклонился над отцом, а Даниэль отошел в сторону.

– Да, папа.

– Un cerchio grande [38], – задумчиво произнес Роберто. – Жизнь – это круг, Анди, это большой круг.

Андреас кивнул, не доверяя своему голосу. Все глубоко спрятанные, подавленные много лет назад чувства вдруг поднялись со дна его души, как вода в колодце, и выплеснулись наружу слезами. Ему отчаянно хотелось обнять отца, оторвать его от больничной подушки и крепко-крепко прижать к себе, пока еще не поздно, но датчики и трубки капельниц стояли между ними подобно неприступной стене.

– Ты больше не должен участвовать в гонках, Анди, – прошептал старик. – Это огорчает твою мать.

Андреас посмотрел на Александру, потом перевел взгляд обратно на отца.

– Я не буду, папа.

– Ты мне обещаешь?

– Я клянусь тебе.

Слезы потекли неудержимо, он опять оглянулся на Александру и увидел, что она тоже плачет.

– Отведи меня обратно к Анне, – шепнул Роберто.

– Хорошо, папа.

– Bene, – сказал Роберто и закрыл глаза.

– Ты говорил правду, – с глубоким удивлением заметила Александра какое-то время спустя, когда они вновь оказались в маленькой темной комнатке ожидания. – Ты действительно больше не будешь участвовать в гонках.

– Да, – Андреас твердо взглянул ей в глаза.

– Что ж, спасибо.

Простые слова, но он понял, как много они значат. Все остальное досказали ее глаза.

Бобби беспокойно заерзала на жестком стуле. Она не знала, куда девать свои длинные ноги, онемевшие от долгого ожидания, нехватка сна вызвала у нее головную боль.

– Может, тебе стоит поехать домой, доченька? – ласково предложил Андреас. – Надо немного отдохнуть.

– Нет, папа.

– Здесь ты больше ничем не сможешь помочь.

– Я останусь, – упрямо заявила она. – Со мной все в порядке. – Бобби вопросительно посмотрела на отца. – Значит, мы не будем участвовать в этом ралли вместе, да, папа?

– Нет, Бобби, не будем. Мне ужасно жаль, что я тебя подвел. – Он помолчал. – Но я думаю, что такой большой перегон – это слишком тяжело для новичка.

Она встретила новость, не моргнув глазом.

– Дедушка был рад.

– Я знаю.

– Но ведь ты уже все решил еще до того, как он попросил, правда?

– Да, я уже все решил.

Бобби понимала, что сейчас не время и не место для подобных разговоров, но один вопрос она не могла не задать.

– Ты хочешь, чтобы я продолжала?

В комнате наступило молчание.

– Я хотел бы задать этот вопрос твоей матери, – ответил наконец Андреас и посмотрел на Александру.

– Но, папа, я…

Строгий взгляд Андреаса заставил ее замолчать.

– Али?

Ее память унеслась в прошлое. Она уже была в этой больнице в другое время, в другой комнате, но испытывала страх, а потом радость после появления на свет дочери… А потом вспомнилась другая больница, это было давно и на другом конце света… Здание с ослепительно белыми стенами и линолеумом на полу… с длинными коридорами, по которым она ходила безостановочно в бесконечной агонии ожидания приговора…

– Али? – мягко напомнил Андреас.

– Мама?

Александра подняла голову и увидела, что они ждут ответа. Она поняла, что в конечном счете они ей доверяют. О большем она не могла и мечтать.

«Семья… – подумала она. – Семья приносит страдания. Но иногда без этого нельзя».

– Что ты скажешь, Али?

«Андреас в конце концов нашел в себе мужество. Хватит ли мне сил ответить ему достойно?»

– Я скажу… – Она колебалась лишь секунду. – Я скажу, что Бобби должна сама выбирать себе дорогу. – Она заглянула в глаза дочери и тихо добавила: – Как и все мы.

Боль и радость слились в ее душе.

Через час Роберто умер во сне.

Когда они наконец вышли на улицу, было три часа дня. Шум и суета Манхэттена оглушили их.

Андреас взял Даниэля под руку и отвел его в сторону.

– Поедешь к нам домой?

– Не стоит, дружище.

– Ты не можешь вернуться в «Розовую шляпу». Ты не в состоянии вести машину, а твой дом…

– Я немного отдохнул, а мой дом, – мягко возразил Даниэль, – это как раз то место, где мне надлежит быть.

– Если ты боишься нам помешать, даже не думай об этом. Мы будем тебе рады.

– Нет. Хотя бы несколько часов тебе надо побыть наедине с семьей.

– Ты член нашей семьи, Дэн.

Даниэль покачал головой.

– Я не член твоей семьи. Я твой друг. И мне этого довольно.

Андреас вздохнул.

– Я провожу тебя до машины. – Он повернулся к Александре и Бобби. – Вы можете подождать пару минут? – Конечно, мы подождем, – ответила Александра. – Посидим в вестибюле.

В дружеском молчании мужчины дошли до конца квартала, где Даниэль оставил свою машину на платной стоянке ранним утром.

– Если тебе что-то понадобится – все, что угодно, любая помощь… можешь рассчитывать на меня, – сказал Даниэль, нащупывая в кармане ключи.

– Знаю. Спасибо.

– Ты же всегда мне помогал.

– Не всегда.

Внизу, на Франклин-Рузвельт-драйв, вдоль сверкающей Ист-Ривер, как яркие костяшки на счетах, передвигаемые рукой невидимого великана, сновали взад-вперед казавшиеся сверху крошечными автомобили. Даниэль взглянул на небо – ярко-голубое, без единого облачка.

– Твой отец выбрал хороший день, – заметил он.

– Да.

Они помолчали.

– После похорон, – тихо продолжал Даниэль, – я на какое-то время уеду.

– Куда ты собрался?

– Пожалуй, поживу немного в Европе.

– Дэн… – встревожился Андреас. – Надеюсь, это не из-за меня? Ты не должен уезжать только потому…

– Я это знаю, – с мягкой улыбкой остановил его Даниэль. – Просто мои издатели уже давно меня осаждают, требуют автобиографию. И я решил, что пора этим заняться, более подходящего времени не будет. Во всяком случае, попробую.

– А это не будет слишком больно? Нет, я прекрасно понимаю, читатель проглотит твои мемуары вместе с переплетом, но ты-то сам действительно хочешь через все это пройти?

Даниэль открыл дверцу машины.

– Я не уверен. Какая-то часть меня не хочет бередить старые раны. Но я всю свою жизнь от чего-то убегал, и сейчас, пожалуй, настал момент остановиться и взглянуть в глаза правде.

Андреас внимательно заглянул ему в лицо.

– Кстати о старых ранах, как твой глаз? – Он бережно коснулся пальцами затянувшейся ранки. – Тот еще подарочек, а?

Даниэль схватил его руку и крепко пожал ее.

– Я знаю, что ты дал мне, – сказал он, обратившись к одной из своих любимейших цитат, – но не знаю, что ты получил.

Они обнялись и минуту простояли, крепко сжав друг друга.

– Больше, чем я когда-либо смогу выразить, – прошептал Андреас.

Потом он повернулся и ушел.

Позже в тот же вечер, когда Бобби уже спала наверху, они разожгли камин в библиотеке и сели перед ним на ковре. Александра с улыбкой посмотрела на свой наряд, состоявший из мужской рубашки и просторного пуловера, способного с легкостью вместить трех таких, как она.

– Мне надо будет забрать свои вещи из «Розовой шляпы».

– Я уверен, что Дэн пришлет их завтра же.

Она посмотрела на него.

– Ты не против, если я останусь здесь, пока мы не поедем на похороны?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, Бобби будет довольна.

– Не только она одна.

Александра уставилась на огонь и невольно поежилась.

– В чем дело?

– Я не уверена… Наверное, все дело в огне. Мне вспомнилась прошлая ночь.

– Хочешь, я его погашу?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, это было бы глупо. Я люблю, когда горит камин.

– Ты просто измучена.

– Но не так, как ты. Тебе бы надо лечь поспать.

– Мне не хочется.

Они снова замолчали. Каждый догадывался, о чем думает другой, но оба не решались высказать свои мысли вслух.

– Александра, – заговорил он после долгого молчания, – что ты думаешь о будущем?

– Я не знаю. А что?

– Как ты ко мне относишься?

Она заметила жилку, бьющуюся у него на виске, и ей захотелось погладить ее пальцами.

– Я люблю тебя всей душой.

На мгновение его глаза закрылись. Александра смотрела, как вздрагивают его золотистые ресницы.

– Я всегда тебя любила, – тихо добавила она.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на нее.

– И что же нам теперь делать?

– А как ты сам думаешь, Андреас?

– Некоторые люди женятся по второму разу.

Она улыбнулась, и вся теплота ее души отразилась в этой улыбке.

– Это не для нас, Андреас. По крайней мере не сейчас.

– А когда? Когда нам стукнет шестьдесят? Семьдесят?

Александра развела руками.

– Может быть, никогда. Может быть, скоро. Но не сейчас.

На время в комнате опять наступила тишина. Потом Александра вдруг выпрямилась и сказала:

– Ты никогда не видел «Жаворонок».

– Нет.

– Мне кажется, ты не сможешь узнать меня по-настоящему, пока не увидишь мой дом.

– Я тебя знаю, Али…

– Это не совсем верно. Ты не можешь понять мою жизнь, мою индивидуальность. Я европейская женщина, я художница. Ты столько лет был американцем, Андреас…

– Я всегда много путешествовал.

– Это не одно и то же. Ты всегда был в пути, ты всю жизнь кочевал. У автогонщиков нет постоянного дома, во всяком случае, пока они не уйдут из спорта, а ты, даже когда перестал участвовать в гонках, все равно не сидел на месте. Ты так и не смог угомониться.

– Таким уж я родился, Али.

– Но я не родилась такой. Я обожала переезды, пока мы были молоды, но только найдя свой прекрасный дом, я обрела внутренний покой. Мне это необходимо, Андреас. Я не хочу от этого отказываться. Никогда. Ни за что.

– Я и не стану требовать этого от тебя.

– Нет, станешь. Я думаю, станешь. Вряд ли тебе удастся справиться с собой, со временем натура возьмет свое. Мы разные.

– Но мы любим друг друга.

– Да, – сказала она, и ее глаза увлажнились.

– Как же нам решить эту задачу? Как примирить эти противоречия?

– Надо принять их как должное. – Она взяла его за руки. – Нам нужно провести время вместе. Заново узнать друг друга. Если хочешь, приезжай в Онфлер… Я надеюсь, что Бобби вернется и опять поселится там, хотя бы на какое-то время. Посмотришь, как я работаю, как я жила последние двенадцать лет без тебя. Может быть, и ты мне позволишь снова войти в твою жизнь.

– Ты же знаешь, как я этого хочу.

– Но неужели ты не видишь, как опасно было бы для нас просто взять да и пожениться снова? Нам обоим… нет, нам всем троим пришлось держать под контролем такие сложные чувства… в течение стольких лет… Они требуют высвобождения, а для этого нужно время.

Ее слова, казалось, повисли в воздухе, смешиваясь с гудящим пламенем в камине.

– Шаг за шагом, – тихо сказал Андреас.

– Вот именно.

Он откинулся головой на кушетку и закрыл глаза.

– Господи, – сказал он, – я вдруг понял, как страшно устал.

– Тебе необходимо поспать, дорогой. Завтра тебе понадобятся все твои силы.

– А что будет после похорон?

Она тепло улыбнулась ему.

– Может, я останусь еще на какое-то время. Поживу немного здесь перед возвращением в Онфлер.

Андреас глубоко вздохнул.

– Бобби скоро будет готова к своей первой гонке. – Он пристально посмотрел на Александру, проверяя ее реакцию. – Это будет на Лонг-Айленде. Осталось меньше четырех недель.

Александра взглянула на картину.

«Иногда, – напомнила она себе, – боль бывает необходимой».

Она повернулась к нему лицом, и вся ее душа засветилась в ее глазах.

– Я этого не пропущу, – пообещала она.

55

Они сидели на самом краешке жесткой деревянной скамьи в конце ряда, едва касаясь друг друга. Справа от Андреаса находился в своем инвалидном кресле Рудесхайм. Андреас закрыл глаза и погрузился душой в давно знакомую музыку звуков. Сидевшая слева от него Александра тоже закрыла глаза, мечтая оказаться за миллион миль отсюда.

– Вон! Вон там, видишь ее? – Его громкий голос, кричавший прямо ей в ухо, заставил ее очнуться.

Александра открыла глаза.

– Где? – Яркое солнце ослепило ее. – Где она?

– Вон там, внизу! Стоит рядом с Люсьеном! – Он вытянул руку, указывая направление.

Она проследила за его рукой и увидела дочь.

– О боже, – ахнула Александра, – она выглядит такой крошечной!

– Она выглядит, – заявил Андреас, едва не лопаясь от гордости, – как настоящая гонщица, черт бы меня побрал! Ты посмотри на этот костюм, Али, это же скафандр! Ты только взгляни на этот шлем у нее под мышкой! Да будь у меня такое снаряжение…

– Замолчи! – умоляюще воскликнула она. – Прошу тебя, не говори ничего.

Он замолчал, щадя ее чувства, но молчание далось ему с трудом. Андреас искоса взглянул на нее. Страх, изводящий душу страх. Как он мог требовать от нее, чтобы она с этим смирилась?

– Али?

– Прошу тебя, Андреас, помолчи.

– Я скажу только одно. – Он нежно взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. – Я клянусь тебе, что с этой самой секунды буду следить за ней, не спуская глаз, как сторожевой пес. Если в какой-то момент я замечу хоть малейший сбой, хоть какую-то слабину, я найду способ ее остановить. Я тебе обещаю, Али. Я клянусь тебе.

Ее глаза были по-прежнему полны страха.

– А если этого не будет?

Он не отвел взгляда.

– Ты сама сказала Бобби, что это ее путь. Ее выбор.

Они снова посмотрели вниз, на трассу. Гонщики уже заняли места в машинах, застегнули шлемы, сжали рули затянутыми в перчатки руками.

Судья на старте вскинул флажок.

Моторы дружно взревели. Вместе с ними в две тысячи глоток взревели зрители.

– Али! – крикнул Андреас в ухо Александре. – Не смотри туда. Смотри на меня.

Он протянул руку, и Александра сжала ее.

Их пальцы сплелись.

Примечания

1

»Евреи не обслуживаются» (нем.). – Здесь и далее прим. перев.

2

Мама (нем.).

3

Шикса (идиш) – женщина нееврейской национальности.

4

Бар-митцва – торжественный обряд посвящения во взрослые члены синагоги 13-летнего мальчика, успешно прошедшего специальный курс изучения иудаизма.

5

Деревянная коробочка с окошком в крышке, в которую кладут кусочек пергамента со строчками из Ветхого Завета и именем бога, причем пергамент сворачивают так, чтобы имя бога было видно в окошечко. Мезузы по традиции прикрепляют на счастье к дверям еврейских домов.

6

Еврейский храмовый праздник, длящийся семь дней и отмечаемый зажжением ритуальных светильников – менор.

7

Немедленно (итал.).

8

А ваши родители? (фр.).

9

В пути (фр.).

10

Вы не говорите по-французски? (фр.).

11

Ну что ж (фр.).

12

Дерьмо (фр.).

13

Улитки, филе-миньон, салат а-ля Ницца.

14

Печенье с горьковатым миндальным ликером.

15

Я хочу умереть (итал.).

16

Американский журнал для замужних женщин.

17

Художественное училище при Лондонском университете, основанное в 1871 г. и названное в честь Феликса Слейда, филантропа и коллекционера произведений искусства.

18

Титул женщины, награжденной орденом Британской империи.

19

Фамилия двух братьев, Джеймса (1730–1794) и Роберта (1728–1792), английских архитекторов и дизайнеров мебели.

20

Стиль мебели, отличающийся неоклассической простотой и изяществом и получивший свое название по имени прославленного дизайнера Томаса Шератона (1751–1806).

21

Суп-пюре из картофеля с луком-пореем.

22

Мясо, запеченное в тесте.

23

Суп-пюре из фазана (фр.).

24

Тройная уха в горшочке (фр.).

25

Палтус в розовом шампанском (фр.).

26

Дикая утка с вишнями (фр.).

27

Горячий пирог с яблоками (фр.).

28

Печенье с лесной земляникой (фр.).

29

Омлет по-норвежски (фр.).

30

Мюзикл композитора Макдермотта, пользовавшийся необычайной популярностью в Америке, особенно в годы вьетнамской войны.

31

Сабра – еврей, родившийся на земле Израиля.

32

Я тебя помню (фр.).

33

»Лютес» – лучший и очень дорогой ресторан французской кухни в Нью-Йорке.

34

Мерзавец (фр.).

35

Недоумок (фр.).

36

Круг (итал.).

37

Я виноват (итал.).

38

Большой круг (итал.).

Content

Хилари Норман
Гонки на выживание

Онфлер, Франция. 1983 год

1

ЧАСТЬ I

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Онфлер, Франция. 1983 год

13

ЧАСТЬ II

14

15

16

17

18

Онфлер, Франция. 1983 год

19

ЧАСТЬ III

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Онфлер, Франция. 1983 год

33

ЧАСТЬ IV

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Онфлер, Франция. 1983 год

45

ЧАСТЬ V

46

47

48

49

ЧАСТЬ VI

50

51

52

53

54

55

Примечания