Грег Бир

Судебная машина

МЫ

Семь придатков отсоединяются от своего общества-разума и Библиотеки, чтобы отправиться на Школьный мир. Их загружают во временное тело - устаревшую физическую модель с восемью длинными и гибкими ногами красного цвета. Отныне семеро - Мы.

Мы получили инструкции от Преподающего дополнения. Нам надлежит расследовать вопрос о работе учащихся на Великой Равнине Истории - крупнейшем физическом элементе Школьного мира. Им было поручено просмотреть записи, относящиеся ко всем предшествующим периодам и предоставленные девятью сохранившимися Библиотеками. Однако общества-разумы учащихся недовольны: они не успеют полностью оформиться до Кснцевремени. Они принадлежат к последнему поколению, и вследствие этого их поведение часто бывает неверным. Возможно, причина в том, что у них больше простора для ошибок.

Тело находится в отгороженном загоне. Мы активизируемся и выходим на свет данных, которые изливаются сверху, от абсорбирующих облаков. Мы видим, как лучатся Библиотеки, опускающиеся на Школьный мир со всех трех систем; Мы слышим, как тонко гудят протянувшиеся рядами через равнину черные полусферы хранилищ; Мы чувствуем, как капли стучат по нашему черному панцирю.

Мы стоим на краю равнины, возле гряды голых буро-черных холмов, оставшихся после преобразования планеты. Воздух густ и холоден. Остро пахнет моросью данных, но у Нас на поверхности нет считывающих устройств. Влага оседает на твердой темной земле у Нас под ногами, испаряется и вновь попадает в полупрозрачные сборники - хрупкие, в десять раз меньше, чем Мы, они парят в воздухе.

Полусферы обслуживаются крохотными однопридатковыми телами. Сотни тысяч их кишат между рядами.

На западе, на том краю долины, восходит солнце - ярко-фиолетовое пятно, окруженное интенсивным голубым ореолом, протуберанцы светила вьются словно кудри. От каждой полусферы падает несколько теней. Солнце привлекает Наше внимание. Оно красиво и не является частью лабораторного сим-пространства; оно реально. Солнце напоминает Нам о том, что приближается Концевремя. Изменения, сделанные с целью консервации и концентрации остатков энергии, придали ему оригинальный вид, незнакомый врожденным алгоритмам Наших придатков.

Три системы не похожи ни на что, существовавшее прежде. Они содержат весь сохранившийся порядок и всю имеющуюся энергию. Сблизившись и окутав себя локальным искажением пространственно-временного континуума, три системы вводят в заблуждение мертвую внешнюю вселенную, погруженную в вялую пассивность долгого Междубытия. Мы гордимся тремя системами. На их создание ушло сто миллионов лет и одна десятая доступных запасов энергии. Это была азартная игра. Участвовать в ней согласились девять из тридцати семи крупных Библиотек. Прочие растворились в просторах Междубытия и погибли.

Мы же выиграли.

Наше тело эффективно, и с ним приятно работать. Все Наши придатки придерживаются мнения, что старые модели подобного оборудования функционируют лучше, нежели новые. У Нас назначена встреча с представителем учащихся - придатками, находящимися в более современном теле, которое называется Беркусом в честь разработавшего его общества-разума со Второго мира. Тело Беркус Нам не нравится. Оно шумное; возможно, оно более эффективно, чем Наше, но зато не столь элегантно. Мы соглашаемся, что это уродство.

Облака данных клубятся в небе над равниной. Однопридатковые тела шастают у Нас под ногами и счищают мусор с куполов. В них заключена вся история. Мы могли бы разрушить их скорлупу одним движением клешни, но это замедлило бы Работы Концевремени и означало бы бессмысленную трату энергии.

Мы гордимся своим нестандартным мышлением. Оно демонстрирует, что Мы сохранили человеческую сущность и прямую связь с прошлым. Мы гордимся своей способностью игнорировать неверные импульсы.

Мы - учителя. Все учителя должны поддерживать связь с прошлым, понимать и объяснять его. Учителя должны понимать ошибки; прошлое полно ошибок и боли.

Мы ждем Беркус.

Проходит чрезмерно много времени. Мир отворачивается от солнца, и наступает ночь. Текут века библиотечного времени, но Мы стараемся быть терпеливыми и мыслить в категориях времени внешнего. Некоторые из Наших придатков выражают желание попробовать купола на вкус, однако в подобных действиях нет необходимости и они явились бы бесполезной тратой энергии.

Ночью небо заполняют дополнительные данные, поступающие от других систем. Их дождь покрывает Нас блестящей оболочкой. Специализированные устройства вновь очищают Наш панцирь. Купола вокруг обогащаются, впитывая историю. Мы видим, как вдалеке скачет между ними на длинных паучьих ногах ночной интерпретатор. Вся информация, собранная куполами, нуждается в интерпретации, чтобы вычленить ту, которую необходимо донести до финальной личности Концевремени.

Финальная личность выйдет в Междубытие - идеально неподвижный порядок - и будет оставаться в нем до тех пор, пока в достаточной мере не насладится покоем и скукой. Тогда финальная личность пересечет точку, за которой время и пространство становятся нелинейными и гранулированными, а несдерживаемая энергия расширения, поглощаемая на бесконечно малом уровне квантового потока, начинает нарушать метрику. Нерегулярность метрики уничтожит понятие расстояния. У вселенной не станет ни размера, ни времени, и все начнется с начала.

Укрывшись в мельчайших расщелинах бытия и защитив себя от фантастического давления звука, которым будет сопровождаться гибель вселенной, финальная личность выживет. Квантовый поток освободится от зашумленности, и, подобно пузырькам, в его русле начнется формирование новых вселенных. Одна из них в ходе своего развития превысит определенный предел. Трансцендентная реальность поглотит финальную личность и оплодотворится ею. Таким образом возникнут новые разумные существа.

Все учителя признают важность данного обстоятельства. Прошлое всегда должно оплодотворять все новое. Это Наш путь к бессмертию.

Наши придатки выражают определенное беспокойство. Разумеется, Наше задание не имеет жизненного значения, однако Беркус сильно опаздывает.

Что-то не так. Обратившись к своим связям, Мы обнаруживаем, что они оборваны. Транспондеры не откликаются.

Почва у Нас под ногами вздрагивает. Наше тело спешно покидает Равнину Истории. Оно останавливается на невысоком холме, старясь удержать равновесие. Облака зеленеют и приобретают рваную форму. Однопридатковые тела снуют среди полусфер, не зная, как им поступить.

Мы не можем наладить коммуникации ни со своим обществом-разумом, ни с Библиотекой. Остальные Библиотеки тоже не слышат Нас. Встревоженные, Мы обращаемся к Ученическому комитету Школьного мира, после чего сообщаем свое мнение координатору Работ Концевремени, но ниоткуда не получаем ответа.

Бесконечные ряды черных куполов ломаются, будто их начали размешивать гигантской палкой. Появляются трещины, а из них сочатся густые красные капли; они кристаллизируются и превращаются в высокие призмы. Многие призмы рассыпаются мертвым белым порошком. Мы с огромной озабоченностью осознаем, что перед Нами - внутренняя информация самой планеты, резервная запись всех знаний Библиотеки, хранящаяся в сконденсированном виде. На Школьном мире имеются выборочные копии данных из погибших Библиотек в объеме большем, чем какой-либо одной Библиотеке удалось бы получить за миллиард лет. Знание хлещет сквозь пробоины кровавыми ручьями И теряется. Наше тело отступает глубже в холмы.

Никто не отвечает на Наш сигнал бедствия.

Никто нигде не говорит с Нами.

Проходят дни. Мы все еще отрезаны от Библиотеки. Оказавшись в изоляции, Мы ограничены лишь тем, что воспринимает Наше тело, а эта информация не несет никакого смысла.

Мы поднялись на утес, возвышающийся над бывшей Великой Равниной Истории, где прежде работали Наши ученики, где они конденсировали и сортировали фрагменты прошлого, которым следует пережить Концевремя. Страшная утечка знаний замедлилась, вместо нее в ускоренном темпе распространяется нечто, могущее показаться неумело выполненным ученическим заданием.

Равнину покрывает безумие. Купола разрушены, однопридатковые тела и интерпретаторы исчезли.

Повсюду вырастают и умирают за несколько секунд зеленые, алые и пурпурные леса. Молодые деревья пробиваются сквозь трухлявые стволы старых, мертвых. С запада наступает новая разновидность, она вытесняет прежнюю. Ускоряется смена климата: небо тяжелеет, его затягивают облака, и начинается водяной ливень. От нагревшейся земли поднимается густой пар.

Деревья рушатся. Их больше нет. Из земли лезут огромные красно-коричневые кочаны; расправляют из тонкой кожуры листья, выпускают сверху длинные побеги. Превратившись в высокие кроны, они распускаются миллионами крохотных серых с розовым цветов.

Глядя, как рушатся все Наши труды и планы, семь придатков, заключенных в общем теле, в отчаянии строят гипотезы: произошел сбой, компрессионные устройства не справились с работой, и все собранные знания потеряны; нет, координатор Работ Концевремени затеял какую-то новую игру, проект чрезвычайной важности; напротив, возникли трудности политического характера, нарушено согласование действий координатора и Библиотек, и вскоре все будет улажено…

Мы смотрим, как побеги с громким треском падают на землю, а прогнившие кочаны проваливаются внутрь себя. Взметаются тучи бурой пыли.

Изменения ландшафта начинаются заново.

Проходят часы. Связи с другими обществами-разумами по-прежнему нет. Мы опасаемся, что наша Библиотека разрушена. Как иначе объяснить, что Нас бросили? Мы стоим на своем утесе, не находя смысла в том, что видим. Каждый раз очередная творческая волна приносит на гребне нечто новое, и оно либо гибнет, либо отвергается.

Сегодня в центре внимания крупномасштабная растительность. На следующий день вместо нее предпочтение отдается малым биологическим формам. Оттуда, где Мы стоим - Наше тело замерло на восьми крепких ногах, - их изменения не видны.

Солнце приближается к зениту. Исчезают все тени. В фиолетовом сиянии Мы ощущаем непривычное чувство собственной ничтожности. Мы происходим от великих обществ-разумов Библиотеки; одиночество и страх унижают Нас. Ни разу за миллиард лет ни один из Наших придатков не был столь оторван от полезной деятельности. Если это одолевает Нас, несмотря на все Наши усилия, Концевремя - пусть. Нам хорошо, Мы горды тем, чего сумели добиться.

Вдруг Мы получаем короткое сообщение. Встреча с учащимися состоится. Беркус найдет Нас и все объяснит. Но когда - не сказано.

Если учащиеся начинают диктовать свою волю учителям и подвергают подобному напряжению множество придатков, значит, произошел какой-то серьезный сбой. Все придатки, заключенные в Нашем теле, исследуют понятие мятежа. Результат мало что объясняет.

Наше мышление занимают новые гипотезы. Возможно, что-то нарушено в самой структуре материи, и это привело к дестабилизации миров и прерыванию сбора данных - отсюда можно вывести причины изменения ландшафта и Нашей изоляции, а также, вероятно, ошибки в мыслительном процессе. Или же учащиеся выпустили из-под контроля какие-то факторы, работавшие на Школьном мире, что привело к сбою.

Над поверхностью появляются ледяные дворцы, их башни громоздятся друг на друга в болезненном экстазе: перемены, перемены, рождение и гибель, все за один день, но медленнее, чем было с деревьями и животными. Скорее всего Нам удастся удержать свою позицию на утесе. Почему с Нами так обращаются?

Мы стоим неподвижно; Мы обеспокоены, но не испытываем страха. Мы функционируем по-старому - учителя всегда функционируют по-старому.

Можем ли Мы быть причастны к неким ошибочным инструкциям, повлекшим за собой подобное несчастье? Не преподавали ли Мы своим ученикам чего-то, заразившего их манией творить и разрушать? Мы просматриваем все Наши записи, заключенные в небольшом теле. Разумеется, в него не была записана полная память семерых Наших придатков - кратковременное задание этого не требовало, к тому же она бы здесь не поместилась. Ее отсутствие мешает Нам думать, и Мы не находим ни одного удовлетворяющего Нас ответа.

Один из Наших придатков взял с собой ряд личных записей. У него возникает странная гипотеза, и он предлагает активизировать в качестве объективной судебной машины древнюю протоличность.

Существует два довода. Более сильный сводится к тому, что эта древняя личность некогда имела связь с придатком, на котором основан координатор Работ Концевремени. Если проблема имеет политические корни, возможно, воспоминания личности помогут Нам лучше их понять. Второй, более слабый: существует вероятность, что, несмотря на свою сложность и развитость, Мы не учли какого-нибудь важного обстоятельства.

Времени очень мало. Оказавшись изолированными от огромного потока бытия, который готов вскоре пресечься, Мы можем быть последним фрагментом общества-разума, имеющего какой-либо шанс остановить всепланетное безумие.

В теле едва хватает места, чтобы вывести личность из компрессии. Она подавлена, не осознаёт того, что воспринимает, и нефункциональна. На Наши вопросы она реагирует возражениями и ответными вопросами.

МАШИНА

Я пробуждаюсь, прихожу в сознание. Сознание необычное. Я - часть более крупной группы. В мыслях всплывают лица, которым я стараюсь подобрать имена, но память подводит. Они расплываются, и на смену им приходят негромкие призывы к вниманию. Новые, очень странные ощущения.

Я понимаю: это другие люди, но не в человеческих телах. Кажется, что они действуют вместе, хотя имеют отдельные голоса. Я решаю присвоить группе название «Мы-общность». Это не я, но в то же время у меня есть к ней определенный доступ, как к собственным мыслям или воспоминаниям.

Я не думаю, что умер, что я мертв. Однако способ моего мышления изменился. У меня нет тела, я не чувствую ни переливания жидкостей в организме, ни дыхания.

Одинокий, не понимающий, что происходит, я съеживаюсь рядом с наблюдательным центром Мы-общности и время от времени вижу отблески хаотически меняющегося пейзажа. Смотрят ли они какую-то развлекательную программу? Я боюсь, что оказался в больнице, и меня заставят общаться с другими пациентами, не желающими или не способными говорить со мной.

Я пытаюсь собраться с мыслями. Вновь вспоминаю лицо и даю ему имя и значение: Елизавета, моя жена, стоит у моей узкой койки. Надо мной висят механизмы. Больше я ничего не помню.

Но сейчас я не в больнице.

Голоса обращаются ко мне, и я начинаю понимать их речь. Голоса Мы-общности сильнее, сложнее и богаче, чем что-либо знакомое мне до сих пор. Я не слышу их. У меня нет ушей.

Ты очень долго хранился в пассивном состоянии, - говорит мне Мы-общность. Она (или они?) - это тугая плеяда мыслей, из которых я понимаю лишь немногие.

Я осознаю.

Я пробудился в будущем. Мышление изменилось.

- Я не знаю, где я. И не знаю, кто вы…

Мы - объединение семи придатков, причем некоторые из них прежде существовали в качестве индивидуальных биологических организмов. Ты - древняя личность одного из нас.

- Ох.

Без губ и языка это слово кажется мне каким-то не таким. Я больше не стану им пользоваться.

Перед нами встали огромные проблемы. Ты представишь нам уникальный интуитивный взгляд на них.

В голосе звучит отцовская забота; я ему не верю.

Меня окутывает тьма.

- Я голоден и не чувствую своего тела. Мне страшно. Где я? Я хочу видеть… свою семью.

Тела нет, как нет и необходимости в пище. Твоей семьи - нашей семьи - больше нет, если только она не хранится где-либо еще.

- Как я сюда попал?

Твоя личность была записана накануне серьезного медицинского вмешательства в целях предотвращения риска полной твоей потери. Запись хранилась в качестве исторического раритета.

Я ничего подобного не помню, впрочем, откуда мне? Вспоминаю, как подписывал договор, позволивший это сделать. Вспоминаю, как думал о возможности проснуться в будущем. Но ведь я не умер!

- Как давно это было?

Двенадцать миллиардов двести семьдесят миллионов лет назад.

Если бы Мы-общность сказала «двести лет», или даже «десять тысяч», я бы как-то прореагировал. Но двенадцать миллиардов! - я знаю лишь, что это геологический, космический промежуток времени. Я не верю.

Я вновь смотрю на пейзаж. С горных склонов стекают ледники. Тучи с зимою во чреве отливают в лучах огромного заходящего солнца серым и оранжевым. А солнце - оно совсем неправильное: слишком яркое, фиолетовое, напоминает делящуюся клетку. Пузырится, исходит волдырями, от него тянутся длинные протуберанцы. Оно напоминает мне Медузу Горгону.

Поверхность льда трескается, холмы и долины заваливают белые осколки. Я проснулся посреди ледникового периода. Я не понимаю.

- Я здесь целиком? - спрашиваю я. Может быть, у меня бред.

Здесь все, что в тебе важно. Теперь мы хотели бы задать тебе вопрос: узнаешь ли ты что-либо из следующих лиц, голосов, мыслей, шаблонов, стилей?

Болезненный поток ощущений: яркие звуки, громкие цвета, блеклые электрические запахи - он заполняет мое сознание. Я изо всех сил стараюсь его перекрыть.

- Нет! Так нельзя. Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем, пока я не осознаю, что случилось. Не надо! Мне больно!

Мы-общность собирается выключить меня. Мне говорят, что я снова стану неактивен.

Перед тем как погаснуть, я чувствую, как на утес, где сидит Мы-общность и вместе с нею я, обрушивается порыв холодного ветра. Лед теперь уже полностью покрывает холмы и долины. Мы-общность выгибает восемь длинных красных ног, выдергивает их из быстро смерзающейся грязи. Солнце еще не зашло.

Тысячи лет в один день.

Мне дарован сон, пустой, как смерть, но не бесконечный.

Мы собираемся воедино и обдумываем проблему несовершенства интерфейса.

Это слишком ранняя личность, - говорит один из придатков. - Она не понимает нашего способа мышления. Ее придется адаптировать.

Придаток, которому принадлежит протоличность, вызывается начать ее перестройку.

Времени так мало, - говорит другой, выражающий теперь активное несогласие с общим планом. - В самом ли деле Мы считаем, что так будет лучше?

Нам угрожает распад - двое из семи придатков яростно возражают остальным. Однако солидарность сохраняется. Все придатки возвращаются к обновленному соглашению. Мы начинаем строительство эффективной реальности. Для этого требует-

ся прежде всего более глубокое понимание того, какова природа древней личности. На это уходит какое-то время.

Времени у Нас много. Часы, дни. Связи нет.

Ледяной холод ставит Нас на грань смерти. Тело сохраняет гибкость благодаря тому, что связывает воду длинными молекулами, устойчивыми к замерзанию.

Знают ли учащиеся, что Мы здесь и наблюдаем за ними? - спрашивает один из придатков.

Должны… - отвечает другой. - Они ведь выразили желание встретиться с нами.

Возможно, они лгут и намереваются уничтожить и тело, и Нас вместе с ним. Встречи не будет.

Горькая грусть.

Мы реконструируем древнюю личность, облекаем ее новым интерфейсом, создаем общую базу и вновь зовем ее: Василий!

Имя знакомо мне. Я узнаю отцовский голос и чувствую, что сознание светлеет. Хочу забыть первую, неудачную попытку вернуться к жизни, но память крепка. Я ничего не забуду.

Василий, производная от твоей личности тебя не помнит. Ее память неоднократно очищалась. Однако Мы наблюдаем между вами определенное сходство. Врожденные модели сильны и редко подвергаются полному уничтожению. Хорошо ли ты себя чувствуешь?

Я думаю о каком-нибудь простом месте, куда сесть. Хочу дощатых стен, стульев и камина, но не умею: мне удается создать лишь тесную серую клетушку с окном. В стене - дыра, и из нее доносятся голоса. Я воображаю, будто слышу их ушами, и в помещении формируется что-то вроде тела. Это - моя безопасность.

- Мне все еще страшно. Я знаю, что бояться нечего. Есть чего, но нам еще неизвестно, насколько существенна угроза.

При слове «существенна» случается взрыв информации. Если их изначальные личности продолжают существовать где-то еще, в обществе-разуме, связанном с Библиотекой, значит, все, что будет потеряно, - кратковременная память. Общество-разум, понимаю я, состоит менее чем из десяти тысяч придатков. Типичная Библиотека содержит более триллиона обществ-разумов.

- Я был мертв миллиарды лет, - говорю я, надеясь, что обращаюсь к себе будущему. - А ты жил. Ты ведь бессмертен!

Мы не измеряем жизнь в единицах времени, как это делали вы. Последовательность памяти в течение эпох для Нас фрагментарна. Тем не менее непрерывность доступа к Библиотеке и к записям своих предыдущих личностей действительно дает Нам определенный род бессмертия. Если она нарушена, Мы стали вполне подвержены гибели.

-  Наверно, я жутко примитивен.

Страх, как ни странно, пропадает. Я понимаю, в каком положении они оказались: выбор между жизнью и смертью. В своей клетушке я чувствую себя увереннее.

- Чем я могу вам помочь?

Твоя примитивность - в первозданности. Именно из-за нее Мы тебя активизировали. Опираясь на свой жизненный опыт, ты можешь лучше понять, что привело Нас к нынешней ситуации. Споры, войны, отчаяние… Нам трудно иметь с ними дело.

Я опять им не верю. Судя по тому, что мне известно, эта группа разумов обладает такой мощью и сплоченностью, что рядом с ними я кажусь себе младенцем, а то и бактерией. Что мне остается, кроме подчинения? Мне больше некуда податься…

Миллиарды лет… пассивности. Не совсем смерти.

Я помню, что когда-то был учителем.

Елизавета была моей студенткой, а потом стала женой.

Мы-общность хочет, чтобы я ее чему-то научил, что-то для нее сделал. Но сперва ей придется преподать мне урок истории.

- Расскажите мне, что произошло.

БИБЛИОТЕКИ

В начале появились человеческие интеллекты. Каждый из них развивался самостоятельно. Так продолжалось десять тысяч лет. Вскоре после того, как была понята природа мысли, интеллекты стали объединяться в групповые разумы. Большинство представителей людского рода слились в отношениях более интимных, нежели секс, или же разошлись и сформировали квази-индивидуумы. Вариантов было много, ограничений - мало.

Все это началось спустя несколько десятилетий после твоей записи. В течение ста лет человечество отказалось от сдерживающих рамок биологического существования и предпочло ему общества-разумы. Эти последние, связываясь между собой, создавали Библиотеки - верхнюю ступень иерархии.

Библиотеки расширялись. Они исследовали звезду за звездой в поисках другой разумной жизни. Жизнь они обнаружили - миллионы миллионов планет, редких среди пустых звездных систем, как алмазы в породе, но нигде не нашлось существ, обладавших интеллектом. Постепенно, за миллионы лет, Библиотеки осознали себя в качестве Полноты мысли.

Мы всего лишь разменяли один вид изоляции на другой - на абсолютное, величавое одиночество. Других разумов не было, только те, что сами происходили от человечества…

Людские Библиотеки делались больше, связи между ними - слабее: порой сигналу требовались для прохождения тысячи лет. Многие общества-разумы реиндивидуализировались, снизив степень близости отношений внутри себя. Даже в крупных Библиотеках обособление стало считаться возможностью хорошо отдохнуть, устроить себе праздник. Старые способы мышления вновь сделались популярны.

Однако люди есть люди. Некоторые принялись цепляться за старое или насаждать новое с большей или меньшей степенью насилия. Иные утверждали существование моральных императивов. Распространились случаи сумасшествия. Крупные группы разумов уничтожали все рамки личности. Так они реагировали на то, что называли «соблазном выделения».

Подобные слитые, «нефрагментированные» Библиотеки с их медленным потоком сознания вскоре оказались обременительны и быстро - за полмиллиона лет - погибли. Им не хватало гибкости и многосторонности подходов.

Однако конфликты между различными концепциями того, как должны строиться общества-разумы, продолжались. Имели место войны.

Но даже сражения не уняли всех страстей, ибо было обнаружено нечто более страшное, чем одиночество: непрерывность череды ошибок и жестокости.

Спустя десятки миллионов лет стабильного развития и мира Нас поразила новая беда.

Насколько бы ни было общество-разум информировано и развито, оно могло в отчаянии или на определенном этапе своей эволюции совершать действия, аналогичные ошибкам древних индивидуализированных обществ. Оно могло убивать другие общества-разумы или прерывать деятельность многих своих придатков. Могло вредить другим. Могло переживать нечто подобное гневу, только отстраненное от физиологических проявлений тела: ярость ледяную, чистую и долгую, страшную в своей полноте, ужасную в последствиях. И, что хуже, оно могло испытывать безразличие.

Меня завалили записями, я не мог постигнуть масштаб того, что вставало передо мной. Наша галактика была вся пронизана паутиной, от звезды к звезде тянулись потоки энергии и информации. Кое-где темнели пятна конфликтов, затмивших миллионы светил. Шла война.

По человеческим меркам планеты вернулись в девственное, райское состояние, освободившись от всего искусственного. Однако на деревьях и животных гнездились мириады крохотных машин, а почва под ними до самого ядра превратилась в громадную мыслительную систему… Другие миры и другие межмировые структуры казались абстрактными и лишенными смысла, как случайные мазки кисти по холсту.

ВЫВОД

Одно великое общество-разум, удалившись от суеты Библиотек, сформулировало законы высшей метабиологии и нашло их совершенно аналогичными тем, что управляют планетарными экосистемами: конкуренция, победа путем выживания, эволюция и размножение. Оно доказало, что ошибки, боль и разрушение необходимы для любых перемен, а также, что гораздо более важно, для любого развития.

Великое общество-разум провело сложные эксперименты, в ходе которых симулировались миллионы различных командных систем, и в каждом случае возрастание сложности, ведущее в конечном итоге к появлению разума, сопровождалось бескомпромиссным уничтожением предшествующих форм.

Установив на основе этих опытов ряд аксиом, оно пришло к строгому математическому выводу: «В данной реальности, системы которой управляются временем и подвержены изменениям, конечный успех этики невозможен». Безразличие вселенной - ее бессознательная и беспощадная жестокость - умножается за счет необходимости того, что устаревшие мысли и жизни, давая место новым, должны гибнуть.

Многократно перепроверив результаты своего труда, великое общество-разум стерло свои записи и уничтожило инфраструктуру в пределах семи миров и двух звезд, оставив лишь формулировку и Вывод.

По всей галактике усвоение Вывода нарушило умственный покой Библиотек. Оказалось, что пробудиться от кошмарного сна истории невозможно.

Одним из выходов представлялось самоубийство. Ряд видных Библиотек завершили свою деятельность.

Другие признали, что Вывод верен, но не стали прибегать к суициду. Они продолжили жить, осознавая вероятность ошибки и разрушения. Их развитие шло своим чередом, размеры и сложность увеличивались, Библиотеки делались мудрее…

Путешествуя между галактиками и по-прежнему оставаясь в одиночестве, Библиотеки поняли, что человеческое восприятие является единственно возможным. Возможность сверить Вывод с мнением независимых от людского интеллекта разумов не существовала. Опровергнуть его в данной реальности было нельзя.

Прошли миллиарды лет, и вселенная стала гигантским домом. В ней жил практически безграничный разум, огромная закваска, сжигавшая в своем пламени доступную энергию и уменьшавшая тем самым срок существования реальности.

Однако Вывод был непоколебим.

- Подождите. Я ничего здесь не вижу. Я ничего не ощущаю. Это не история, это… Она слишком велика! Я не все понимаю…

А хуже всего, простите, ваша болтовня о разумах, которые лишены эмоций. Мы-общность… Как вы себя в ней чувствуете?

Тебя отвлекают предрассудки. Ты скучаешь по органическому телу и предполагаешь, что, не имея органических тел, Мы не переживаем чувств. В действительности Мы переживаем чувства. Слушай их››››

Я корчусь на полу своей клетушки и переживаю их эмоции: первое и второе одиночество, степени изоляции от памяти прошлого, от своих прежних личностей; тоску по индивидуализации, Началовремени… жажду понять не только внешнюю реальность, раскинувшуюся за границей огромной умственной вселенной общества-разума, но и постоянно меняющиеся потоки мыслей и порядок, возникающий в отношениях между придатками. Передо мной громогласная песня социального взаимодействия, любовь превыше всего, что мне было ведомо в плотской жизни. А больше, чем она - и недоступно мне, - чувство верности своему обществу-разуму и что-то вроде почтения к великим Библиотекам. (Мы-общность демонстрирует мне ощущения, существующие, по ее словам, на библиотечном уровне, но они столь масштабны, что я едва не распадаюсь на части, и меня приходится собирать заново.)

В мысленном пространстве внутри тела ко мне приближается один из придатков. Свет у меня в клетушке тускнеет. Я понимаю, что знаком с ним; он тот, кем буду я… он - моя будущая личность.

Касаясь меня, он испытывает грусть и некоторую скорбь. Ему больно от моей ограниченности рамками биологической природы. К нему возвращаются намеренно забытые воспоминания, мучительные.

Мучительные и для меня. Я ясно вижу свою ущербность. Помню, как участвовал в бессмысленных спорах с друзьями, доводил жену до изнеможения, зря сердился на детей. Безрассудство моих отроческих лет предстает театром безумных теней. И я помню свои усилия: помню, как предавался бесполезной похоти, а потом… Елизавета! Гибкое юное тело. Другие… Не менее важны, но иного цвета были холодная страсть к познанию, нарастающая самоуверенность. Я помню страх перед неадекватностью, страх перед промахом, перед тем, что не окажусь нужным обществу членом. Больше всего - больше, чем Елизавета - мне нужно было являться необходимым кому-то, учить других, влиять на молодые умы.

Все эти эмоции, показывает Мы-общность, имеют аналоги на их уровне. Наиболее неприятно для Мы-общности (это можно сравнить с физической болью) - признавать вероятность собственной неудачи. Возможно, что учителя неправильно наставляли учеников, что привело тех к ошибкам.

- Давайте-ка скажем все напрямую, - предлагаю я.

Я привык к своему воображаемому состоянию - к тому, что сижу у себя в клетушке, как в купе поезда, и гляжу наружу через небольшое окошко. Восьминогое тело стоит на утесе, ледники отступают.

- Вы - преподаватели, такие же, каким когда-то был я, и обычно поддерживаете связь с более крупным обществом-разумом, составляющим часть Библиотеки. - Идея того, что общество есть разум, а разум есть общество, мне еще не до конца ясна. - Однако есть вероятность того, что произошел переворот. Революция! Учащиеся… Впервые за миллиарды лет… Непостижимо! И вот вы отрезаны от своей Библиотеки, остались одни, вам грозит гибель… И в такой обстановке вы рассказываете мне про древнюю историю?!

Мы-общность замолкает.

- Наверно, я имею для вас большое значение. - Эти слова я произнес бы со вздохом, будь у меня легкие. - Понятия не имею почему. Впрочем, может статься, это и не важно. У меня столько вопросов!

Хочется знать, что сделалось с моими детьми, с женой. Со мной самим. С миром.

Нам нужны от тебя данные и интерпретация определенных воспоминаний. Когда-то тебя звали Василий. Василий Герасимов. Ты был мужем Елизаветы, отцом Максима и Жизелъ. Мы нуждаемся в более подробных сведениях о Елизавете.

- Вы что, ее не помните?

Прошло двенадцать миллиардов лет. Время и пространство переменились. Даже один этот отдельно взятый придаток общался, поддерживал партнерские или сопернические отношения примерно с пятьюдесятью миллиардами других придатков и индивидуумов. Наше комбинированное общество-разум имело контакты со всеми наличествующими разумными существами, причем один или два раза Наша память полностью стиралась. Большинство воспоминаний, хранящихся в архивах, имеют возраст более миллиарда лет. Если бы Мы сохранили связь с Библиотекой, я бы больше знал о своем прошлом. Тебя я просто оставил на память, вроде как талисман.

Ощущаю леденящий трепет. Пятьдесят миллиардов человек… или кем бы они ни были. Смутно вижу связи внутри общества-разума - парные, тройственные, тысячные, - как пережитки сексуальности и брака, так и те, что существуют лишь из соображений выгоды.

Вы с Елизаветой, - продолжает придаток, - развелись спустя десять лет после твоей записи. О причинах я ничего не помню. Это все, с чем мы можем работать.

От подобного известия мне становится вдвое больнее. Чувство оторванности от любимой возрастает и расширяется. Я хочу коснуться своего лица - проверить, не плачу ли. Руки проходят сквозь воображаемые кожу и кости. Мое тело давно уже обратилось в прах, и в пыль - тело Елизаветы. Что между нами сломалось? Она нашла себе любовника? Или я - любовницу? Я призрак. Что мне задело? Бывали трудные периоды, но никогда я не считал наш с ней союз - наш брак, это слово я намерен защищать и сейчас - временным. Но миллиарды лет! Мы стали бессмертными - она, быть может, в большей степени, нежели я, не знающий ничего.

- Зачем я вам? Что я должен сделать?

Договорить нам не удается. С ледником происходит нечто невообразимое. Со своего утеса - Наше тело наполовину вмерзло в отверделые деформированные данные - Мы видим, как пласты льда покрываются пузырями, как перегретое стекло. На поверхность вырываются гейзеры и тут же застывают причудливыми цветами. Прекрасная чума охватывает все вокруг.

Мы-общность понимает не больше моего.

Внизу, на холме, раздаются негромкие звуки. Мы-общность замечает излучение - гамма-лучи, бета-частицы, мезоны - и транслирует его мне.

- Что-то приближается, - произношу я.

* * *

Из облака творения и разрушения выходит Беркус. У него явно видны следы какого-то сбоя - он расточает слишком много энергии. Само его присутствие разрушает материю, из которой созданы Мы.

Четверо из семерых придатков ощущают эмоцию, укорененную в самых глубоких алгоритмах их прошлого. Страх. Троим эта физиологическая функция незнакома. Они испытывают умственную озабоченность с намеком на космическую грусть, как будто Нашу гибель можно сравнить с уничтожением естественных звезд и галактик. Несмотря на эти странные разногласия - признак нарушений Нашего внутреннего порядка, - Мы продолжаем придерживаться своего курса.

Беркус поднимается на холм.

Через свое окошко я вижу монументальное, жуткое создание, ярко сияющее, словно алмазы и полированное серебро, искрящееся насекомое, пробирающееся на острых ногах по оттаявшей почве. Вокруг него подымается пар. Его конечности не разваливаются, хотя вместо суставов зияют испускающие жесткое излучение люфты. Почва под Беркусом (так называет его Мы-общность) дрожит, как будто у Школьного мира есть мышцы, и мышцы эти сводит судорога.

Беркус останавливается и ощупывает Наше тело, которое намного меньше и слабее, быстрыми нейтронными вспышками. От этого оно теряет силы, панцирь проминается. Чувствуя повреждения тела, Мы-общность невольно транслирует мне эти ощущения, которые я воспринимаю как боль.

Внутри моего разума происходит взрыв. Вновь становится темно.

Беркус решает, что в дальнейшем приближении нет необходимости. Для Нас и Нашего тела это удача. Если бы дистанция между нами еще хоть немного сократилась, последствия были бы фатальны.

Зачем вы здесь? - передает Беркус.

Нам поручено провести наблюдения и доложить обстановку. Мы потеряли связь с Библиотекой…

Ваша Библиотека дезертировала, - сообщает Беркус. - Она разошлась во взглядах с координатором Работ Концевремени. Нам об этом ничего не говорили.

Это не входило в сферу Наших обязанностей. Мы не знали, что Вы окажетесь здесь.

Подобную грубость тяжело пережить. Мы задаемся вопросом: сколько придатков содержится внутри Беркуса. Гипотетически можно предположить, что в нем находятся все учащиеся, полнота студенческого общества-разума, что объяснило бы и объемы используемой энергии, и смену конструкции.

Наш убогий древний индивидуум приходит в сознание и сидит тихо. Он слишком шокирован, чтобы возражать.

Мы не понимаем, с какой целью здесь проводятся процессы творчества и разрушения, - говорим Мы.

Избранная нами стратегия предполагает на данном этапе избежание тесных контактов с ученическими придатками. Однако Мы можем получить от них более подробную информацию.

Учителям это должно быть очевидно, - отвечает Беркус. - Они проводятся в соответствии с приказом координатора. Мы исследуем все возможные варианты порядка путем захвата хранящихся на глубине вплоть до планетарного ядра знаний и их конвертации. Должен существовать способ избежать действия Вывода.

Вывод открыт очень давно. Он никогда не был опровергнут. Какое отношение этот вопрос имеет к Работам Концевремени ?

Очень большое, - говорит Беркус.

Сколько вас?

Беркус не отвечает. Весь разговор занял меньше одной миллионной доли секунды. Пауза длится секунды, минуты. Лед вокруг рушится, как комья грязи, упавшей в текущую воду.

Еще одна тупиковая ветвь, не имеющая ценности, - произносит наконец Беркус.

Мы желаем понять Вашу мотивацию.

Теперь Вы Нам не нужны.

Почему Вы занялись Выводом? И как он связан с вызванными Вами изменениями, уничтожающими информацию Школьного мира ?

Беркус стоит на трех разъятых ногах, а остальными машет в воздухе. Эта карикатура так раздражает Нас, что Мы отступаем на несколько метров.

Вывод - культурное заблуждение, - яростно мигает он, опаляя Нам панцирь и взрывая кругом почву. - Он не должен передаться тем, кто будет засевать новую реальность. Вы предали нас. Вы не показали Нам путь за пределы Вывода. Работы Конце-времени начаты, выбрана финальная личность, способная уместиться в расщелинах…

Все это я вижу через Мы-общность, словно своими собственными глазами, и внезапно понимаю, для чего меня вызвали из памяти и зачем Мы-общность показывала мне разные лица и образы.

За двенадцать миллиардов лет вселенная невероятно постарела. Жизнь и разум, сколько-то миллионов лет назад шагавшие сквозь космос (а другого разума, кроме человеческого, на свете нет), заперты теперь в пределах немногих звездных систем. Им, этим системам, не дают умереть, питая сконцентрированной энергией, оставшейся от погибших галактик.

Созданные природой светила и планеты исчезли, а тот обрюзгший, впавший в кому лиловый шар, что висит над нами, - рой гигантских плазменных машин, контролирующих каждый грамм материи, каждый эрг энергии. Искусственные солнца пульсируют, как клетки огромного организма. Их конструкция предполагает максимальную эффективность - нужно сберечь каждый скудный миг оставшегося у мира времени. Планеты перестроены, переделаны, они теперь тоже - колоссальные геомашины.

С ужасом я осознаю, что сама материя, из которой сложены все предметы, ее элементарные частицы - они изготовлены людьми.

Галактики мертвы, превратились в бесцветные уголья. Все первозданные молекулы, не вошедшие в состав трех тесно сжатых систем, застыли и распались. Сама гравитация потеряла свои извечные свойства и сделалась неопределенной. На смену ей пришли силы, генерируемые звездными и планетарными механизмами.

Все стало не тем, чем кажется, и с той поры, когда я жил, не сохранилось ничего.

Запасы энергии строго ограничены. А управляет ими и контролирует Работы Концевремени сверхкомпетентное обществоразум, состоящее из множества «придатков». И одна из этих объединенных личностей… Одна из них - моя жена.

- Где она? Могу я с ней поговорить? Что с ней случилось - умерла, была записана?..

Толи от моих слов, толи от близости Беркуса Мы-общность бросает в дрожь. Меня отправляют в более тихое место, откуда я смогу все видеть и слышать, не беспокоя их. Я чувствую, как Наше паучье тело зарывается в рыхлеющий грунт утеса.

Выучили Нас, что Вывод имеет абсолютную силу, - говорит Беркус, - что в любой момент, при любых обстоятельствах росту и развитию должны способствовать ошибки, разрушение и боль, что вселенная всегда остается безразлична к жизни и невольно враждебна ей. Мы с этим не согласны.

Но зачем рвать связь с Библиотекой ?

Мы плачем, оседая под жгучими лучами Беркуса. Его постоянно меняющееся тело потребляет энергию с невероятным уровнем потерь, как будто учащимся ни до чего нет дела, кроме их безумной миссии. Они сокращают срок активной жизни на целые дни - сокращают его для всех нас…

Я знаю!- кричу я в тишине, но меня не слышат или не обращают внимания.

Зачем вы обрекаете Нас на бессмысленный конец среди хаоса ?- спрашиваем Мы.

Потому что Мы должны опровергнуть Вывод, а времени осталось крайне мало. Финальная личность не должна нести на себе бремя ошибки.

«Бремя греха!» - кричу я, но они глухи.

Вывод доказывает верность концепции первородного греха - все живое должно питаться, должно разрушать, должно карабкаться по эволюционной лестнице, наступая на головы бесчисленных жертв. Творение включает в себя смерть и боль; мир - это склеп.

Я изучаю Вывод. Внутри Нашего тела время течет несколькими параллельными потоками. Я пытаюсь охватить принципы и выражения, дающиеся не в словах, а в виде многосмысловых абстракций. Вывод .сложнее любой человеческой жизни и даже жизни вида, поскольку основан на другой логике: в ходе его доказательств создаются, изменяются, сводятся к формуле, а потом к нулю миниатюрные вселенные мысли. Он укоренен в сферах интеллектуального опыта, которые мне недоступны. Однако меня снабжают их толкованиями.

Закон: Любая динамическая система (как я понимаю - любой организм) имеет лимитированный доступ к ресурсам и лимитированное время на достижение своих целей. (Приводится множество случаев как из истории, так и из малой искусственной вселенной.)

Отсюда следуют другие законы, касающиеся поведения систем в потоке энергии. Мне они совершенно непонятны.

Наблюдаемый закон: Цели различных организмов, в том числе подобных друг другу, не могут полностью совпадать. (Очевидное доказательство сводится к демонстрации существующих противоречий.)

Далее начинается бесчисленный ряд рассуждений, сопровождаемых слишком многочисленными для моего восприятия примерами:

Отсюда следует, что в любой совокупности организмов должна появляться конкуренция за лимитированные ресурсы.

Отсюда: Некоторым организмам удается получить ресурсы, необходимые для жизни, а некоторым - нет. Первые выражают себя в последующих поколениях.

Отсюда: Появляются новые динамические системы, способные к более эффективной конкуренции.

Отсюда: В ходе конкуренции и естественного отбора формируются организмы, включенные в поток, то есть неспособные к выживанию даже в условиях изобилия, поскольку они не имеют достаточных способов поглощения ресурсов. Они начинают охотиться на другие, обладающие такими способами организмы. В результате добыча приобретает важность для хищника…

Отсюда: Появляются другие формы включения в *поток. Некоторые из возникающих систем полностью зависят в своем воспроизводстве и выполнении целей от других.

Отсюда: Появляются взаимозависимые экосистемы, основанные на отношениях «хищник-жертва», «болезнь-больной».

Передо мной словно распускаются бутоны стальных цветов.

Вследствие этого получается, что в ходе конкуренции определенные формы устаревают и исчезают, тогда как некоторые другие подвергаются истреблению охотниками вне зависимости от их красоты и способности адаптироваться к широкому спектру возможных условий.

Мне плохо, я чувствую, как прекрасные существа гибнут впустую, как теряется их информация, как пресекаются их возможности.

Вследствие этого…

Вследствие этого…

Сложность экосистем возрастает, что позволяет возникнуть организмам, главные адаптивные качества которых - способность воспринимать окружающую действительность и принимать решения. Появляются прототипы обществ, взаимодействующие путем обмена ресурсами, плодами культуры и политическими моделями и благодаря этому способные к более эффективной организации. Однако эволюция продолжается. Общества и культуры гибнут, их ждет забвение; фрагменты крупных систем исчезают, не успев выполнить свое предназначение.

Из истории: одни нации охотятся на другие и пожирают их заживо, выплевывая культуру, как шелуху.

Закон: Вселенная нейтральна и безразлична к случающимся событиям; вмешательство какой-либо всепревосходящей динамической системы не происходит…

В дни, когда я был рожден, жирный дым поднимался над трубами крематориев, и Бог не слышал стонов Своего народа.

Вследствие этого получается, что ни одна система не может достигнуть идеальной эффективности и самодостаточности. В отсутствие всех изменяющихся систем мир был бы очищен от накапливающихся ошибок. Ради блага динамического целого системы должны погибнуть. Однако погибнут также и эффективные, красивые системы.

Передо мной абстракция, означающая в доказательстве Вывода зло. Она похожа на акулу, но на самом деле это всего лишь особо сложное уравнение. В ее пасти - история, и тупое давление органики, и все беды прошлого; акула не делит нас на плохих и хороших, ей неведомы суд и справедливость, она готова сожрать и сильных, и многообещающих, и юных. Боль, боль, агония - а сверху над всем этим незрячая безразличность вселенной.

После того как - казалось, часами - я думал, задавал вопросы и получал ответы, познал новые способы мышления, я начал ощущать доскональность Вывода и почувствовал отчаяние, такое, какого не знал прежде.

В плотской жизни у меня была надежда на то, что когда-нибудь разумные существа узрят путь к справедливой и прекрасной жизни. Правда, на практике они всегда держались за старое.

Итак будет всегда.

Небеса запятнаны злом - или недвижны. Но справедливый Бог не правит ими. Справедливого Бога нет. Идеальная справедливость и красота несовместимы с творением и развитием.

Ни рождение сына и дочери, ни день свадьбы, ни все моменты радости не сотрут моего страха перед историей. А то, что случилось после моей записи, - еще ужаснее. Мне кажется, что я окунулся в плотоядную киберъядную жестокость.

СВЯЗЬ

С нарастающим беспокойством Мы смотрим на Беркуса. Речь идет не только о помехе в Наших попытках вернуться к Библиотеке, не просто о разрушении знаний, но о вопиющей бесцельной трате драгоценных ресурсов. Почему это позволяется?

Очевидно, что координатор Работ Концевремени выдал лицензию на Школьный мир с такой поспешностью, что Нас не успели забрать. Библиотека принудительно отведена от него (если не случилось чего-либо еще худшего), а все передатчики уничтожены, вследствие чего Мы остались одни.

Древняя личность, соприкоснувшаяся с Выводом (и восприявшая лишь отблеск его великолепной красоты), замкнулась в себе. Ее примитивное настроение передается всем Нашим придаткам. Вновь, спустя миллионы лет, Мы чувствуем грусть, неизбежность сбоев и недостижимость справедливости, а также расстроены из-за своей собственной ошибки. Вывод всегда был монументом чистой мысли - и проклятием даже для Нас, признающих его верность.

Беркус разрастается, как надуваемый воздушный шар.

На этом месте будут проводиться крупные работы. Вам нужно подвинуться.

Нет, - кричат в один голос придатки, - довольно беспорядка! Эти слова породила древняя личность. Беркусу они нравятся.

Тогда Вы останетесь здесь, - говорит он, - и будете поглощены в ходе следующего этапа эксперимента. Вы - учителя, учившие неверному. Ничего лучшего Вы не заслуживаете.

Я проламываю скорлупу своей отчужденности и, хотя не имею ни рук, ни ног, щипаю и пинаю придатки, добиваясь, чтобы на меня обратили внимание.

- Как же ваш план, ваш порядок?! Как же миллионы лет величия?! Почему вы это допускаете?

Мы транслируем крики древней личности. Беркус их слышит. Голос нам незнаком, - говорит общество-разум учащихся.

- Я пришел из прошлого, чтобы судить вас, - объявляет древняя личность. - Вы - все вы - виновны!

Это слова не придатка, а индивидуума, - произносит Беркус. - Судя по ним, индивидууму не хватает информации.

-  Дайте мне поговорить с женой!

Почти секунду на мое требование никто не реагирует. Придатки перетекают с места на место, я не способен следовать нити их рассуждений. Наконец они сливаются в единое сознание.

Обвиняем Вас в ошибке, - говорят они Беркусу. - Обвиняем Вас в подтверждении Вывода, который Вы хотели опровергнуть.

Какое-то время Беркус обдумывает их слова, потом быстро отступает назад, выдавая последнее сообщение:

В Ваших обвинениях присутствует интересная резкость. Вы уже не мыслите так, как это делают устаревшие учителя. Мы запросим связи с координатором Работ Концевремени. Оставайтесь здесь. Наш труд должен продолжаться.

* * *

Я почти слышу облегченный вздох. Замечательно! У моего существования есть смысл. Беркус уходит, оставляя нас на утесе - смотреть. Там, где несколько часов назад таяли льды, земля делается вязкой, потом ее пересекают острые гребни, и получается множество отгороженных друг от друга анклавов. В них набухают зеленые и серые тени, дышащие струями пара. В центре всего высится гряда холмов, а от нее до горизонта - может быть, по всей поверхности Школьного мира - одно и то же, одно и то же,

В каждом кратере появляется сперва белый проблеск на почве, потом вылупляется похожий на жемчужину шар. Шары повисают в воздухе и начинают превращаться - каждый во что-нибудь свое: они прогибаются внутрь себя, двоятся, троятся, становятся плоскими, как блин, дырявыми, как бублик… Количество форм бесконечно.

У меня перехватывает дыхание - нет, мне же нечем дышать!.. Бластулы вырастают в сложные структуры вроде клеточных, шипы свиваются узлами, за две-три секунды передо мной проходят все правила древней топографической математики, а потом все возможные исключения из них и нарушения - меняется геометрия локальных пространств.

- Что они делают? - шепчу я.

Дали бешеный толчок эволюции, тестируют все комбинации, начиная от простейших форм, - объясняет производная от моей личности. - В свое время это упражнение широко применялось, хотя и не в столь крупных масштабах. Это было до того, как сформулировали Вывод.

- А чему они хотят научиться?

Если они найдут хотя бы один пример хода эволюции, включающий только рост и развитие без сопутствующих им конкуренции и разрушения, будет доказано, что Вывод неверен.

-  Но ведь Вывод неоспорим, - говорю я. - Его невозможно опровергнуть…

Именно так Мы и постановили. Но учащиеся ошибочно полагают, что Мы не правы.

Поле творения превращается в огромный лоскут ткани: каждый анклав - узелок тонких нитей. То, что я вижу, в мое время могло бы стать делом жизни целых цивилизаций: множество направлений развития, все вероятные пути прогрессивного роста…

- Как красиво, - говорю я.

Все это бесполезно, - отвечает я-будущий; у него в голосе горечь. Тут же ему становится стыдно за подобную эмоцию.

- Боишься, как бы они не доказали, что вы неверно учили их?

Нет. Я сожалею о предстоящей им неудаче. Печально передавать грядущей юной вселенной, что какова бы ни была наша природа и пути развития, мы обречены делать ошибки и причинять боль. Но все же это истина, и от нее никуда не уйти.

- Но даже в мое время существовал выход.

Мы-общность выказывает умеренный интерес к сказанному мной. Что такого могло существовать в далеком прошлом, чего они не познали, не улучшили в миллион раз или не отвергли? Я не имею понятия, зачем они активизировали меня.

Но не умолкаю.

- С точки зрения Бога, разрушения, боль и ошибки могут являться составной частью чего-то более крупного, что для Него красиво. Мы принимаем их за зло лишь по причине ограниченности своего восприятия.

Придатки делают вежливую паузу. Я-будущий объясняет со всей возможной учтивостью:

- Мы никогда не встречались с предельными системами, именовавшимися у вас богами. Однако сами Мы весьма близки - или были весьма близки - к богам. И в этом качестве Мы слишком часто совершали ужасные ошибки и причиняли неугасающую боль. Боль не причастна к красоте.

Мне хочется на них наорать. Сбить бы с них спесь! Но вскоре я понимаю: они правы. Их предшественники ужимали галактики, сканировали историю, наращивали скорость жизни вселенной тем, что творили и создавали. Они приблизили Концевремя на миллионы лет, а теперь ждут увидеть новый мир на том краю темной пропасти.

По моим меркам люди и вправду стали подобны богам. Но не обрели справедливости. А больше никого нет. Даже когда человечество было рассеяно по всему космосу, Вывод ни разу не смогли опровергнуть. А ведь и всего-то нужен был один противоположный пример.

- А если так, зачем вы меня возродили? - спрашиваю я у себя-будущего так, что никто больше не слышит. Он отвечает:

Твои мыслительные процессы отличны от наших. Ты можешь быть судебной машиной. Можешь придумать, как нам урезонить учащихся, и помочь нам понять причины, повергшие их в ошибку. Должен существовать какой-то ускользающий от нас фактор. Ты имел тесную брачно-сексуальную связь с древней личностью одного из придатков, входящих в состав координатора Работ Концевремени. Потом в результате каких-то разногласий ваш брак распался. Разногласия имеются также и между комитетом Работ Концевремени и учителями. Это представляется очевидным…

Я опять хочу уткнуться лицом в ладони и завыть от отчаяния. Елизавета! Мы ведь не разводились… До моей записи… Я сижу у себя в придуманной серой клетушке, очертания воображаемого тела теряют четкость. Хочу, чтобы меня никто не трогал.

Меня не трогают.

ВРЕМЯ ПОДХОДИТ К KOHЦУ

Насыщенность пейзажа превышает Наши возможности по обработке данных. Мы стоим у себя на утесе, окруженные полем экспериментов - в каждом из замкнутых анклавов содержится отдельный сложный объект, и все они продолжают извиваться в метаморфозах. Некоторые неярко светятся, как ночные сборщики информации над Нашей частью Школьного мира. Мы столь же примитивны и некомпетентны, как и оживленная Нами древняя личность, погрузившаяся в шок и переживания. Наши придатки молчат. Мы ждем, что будет дальше, и не предоставят ли Нам обещанной связи с координатором Работ Конце-времени.

Древняя личность выходит из изоляции. Она присоединяется к Нашему тихому ожиданию. Надежда еще не полностью потеряна ею. Нам надежда никогда не была нужна. Когда ты подключен к Библиотеке, страх отдаляется и становится не важен; надежда, его противоположность, также делается далека и бесполезна.

* * *

Я лелею последние неясные воспоминания о Елизавете, о наших детях - Максиме и Жизель, - обрывки разговоров, черты лиц, запахи… Вновь переживаю события… Смотрю, как секунды слагаются в минуты, а месяцы в годы.

Похоже, что время снаружи идет быстрее. Границы между анклавами рушатся, и бесчисленные плоды экспериментов остаются на широкой равнине. Их развитие продолжается, а теперь они могут еще и взаимодействовать друг с другом. Опытным путем эволюция дает им способность к движению.

Учащиеся симпатичны мне, я хочу быть с ними. Как бы они ни ошибались, их идеалистическая попытка прекрасна. От нее веет юношеской наивностью. Моя ершистая молодость прошла в стране, шатавшейся от одной исторической крайности к другой; родителей, как марионеток, бросало то в надежду, то в отчаяние. Поэтому идеализм и наивность всегда не давали мне покоя.

Такой наивной идеалисткой была Елизавета, когда мы с ней встретились. Я пытался научить ее умению рассуждать, передать свой здравый смысл.

Ярко окрашенные предметы порхают над равниной, узнавая новые грани реальности: чувство пространства, самосознание. Они уже достигли высокого уровня сложности и упорядоченности, но то было в узких рамках. Теперь, если хоть один из них выработал в себе разум, он сможет исследовать других.

Сперва предметы смещаются на пару сантиметров то в одну сторону, то в другую - сверху кажется, будто равнина зашевелилась, по ней бегут волны. Потом они начинают стукаться друг о друга. Рядом с холмами одни зажимают кого-нибудь в кольцо, другие бьются с нарастающей силой. Выпускают отростки, появляются новые органы чувств, и очевидно, что предметы обладают интеллектом.

Если этим процессом управляет Елизавета, то, во что она превратилась, возможно, она по-прежнему руководствуется усвоенным миллиарды лет назад принципом: не получается - дай пинка.

Космических масштабов получился пинок, энергия сгорает с жуткой скоростью…

Да, она такая, думаю я и чувствую, как в памяти становится теплее. Но все же эта женщина развелась со мной. И похожа ли она теперь на ту Елизавету, которую я знал?

Равнина сливается в пляску цветов и оттенков. Ползут хвосты, тянутся лапы, крылья взбивают воздух. Взаимоотношения животных, взаимоотношения растений, новые экосистемы… Но в основе их эволюции лежали не простейшие существа, а уже достаточно сложные, непостижимые для меня формы. Результат каждого отдельно взятого эксперимента становится потенциальным участником новой игры. Чего надеются учащиеся - или Елизавета - добиться, раз за разом повторяя вариации на старую тему?

Разворачивающаяся внизу картина так захватывает меня, что я не сразу замечаю, как переменилось небо. Сверху льется серебро дождя. Наши головы блестят от воды. Над Нами повис перевернутый океан.

Тело резво вскакивает на все восемь ног. Я ощущаю интерес придатков к тому, что у меня в клетушке тепло, и на время перестаю воображать. С новостями лучше иметь дело непосредственно.

Почву колотят ртутные струи. Занавес дождя пересекает равнину и смыкается вокруг холмов, мешая нашему обзору. Кое-где пульсируют нити света. Придатки трещат без умолку.

Чего вы хотите ? - спрашивает чистый бесчувственный голос.

Это говорит координатор Работ Концевремени, а может, и лишь одна из граней этого могучего общества-разума. С Елизаветой у них - ничего общего. Все мои надежды оказываются тщетны.

Сдержанностью учителей после столь долгого ожидания и всех унижений можно лишь восхищаться. Я замечаю почтение, но не трепет; природа координатора Работ Концевремени, крупнейшего из обществ-разумов, не подключенных напрямую к Библиотеке, им привычна.

Мы потеряли связь с вами и Нам необходимо знать причины этого, - говорят придатки.

Ваша работа подошла к завершению.

Почему Нас не сочли достойными узнать об этом и вернуться в нашу Библиотеку?

Ваша Библиотека уничтожена. Мы решили прекратить существование всех систем, которые более не задействованы непосредственно в Работах Концевремени, в целях сбережения энергии.

Но Нас вы оставили в живых.

Ваше уничтожение потребовало бы больших затрат энергии, нежели продолжение вашей деятельности.

От его ледяного спокойствия мне становится холодно. Гибель Библиотеки означает смерь тысяч миров, полных разумных индивидуумов. Геноцид. Ошибка и разрушение.

Но я-будущий поправляет:

Это целесообразно. Мы ожидали, что рано или поздно это случится. Правда, способ выбран странный, но координатор Работ Концевремени весьма масштабен и широк в подходах.

Тем не менее придатки запрашивают полный отчет о принятом решении. Координатор удовлетворяет их просьбу. Приходит ответ:

Учителя неуместны. Преподавание Вывода сочтено бесполезным; координатор постановил…

Я слышу другой голос, едва узнаю его. Елизавета!

Все подтверждения верности Вывода служат лишь тому, что мешают нам искать альтернативные выходы. Вывод стал опухолью мысли, проявлением культурной тирании. Он блокирует нашу волю.

НОВЫЙ ОТСЧЕТ

В этом сообщении Нашей древней личности что-то знакомо. Функционируя в режиме судебно-осознавательной машины, она выполнила свою задачу и нашла ключевого участника принятия решений о Нашей изоляции и об уничтожении Нашей Библиотеки.

Нами выделен голос определенного придатка, - обращаемся Мы к координатору. - Можем ли Мы вступить с ним в контакт ?

Есть ли у вас к этому веская причина ? - спрашивает координатор.

Мы должны проверить его на наличие ошибки. Ваши способности не признаются.

Тем не менее координатор мог совершить ошибку, что в условиях нехватки времени привело бы к вдвойне трагическим последствиям.

На выработку ответа у координатора уходит столько времени, что, видимо, он произвел опрос всех своих придатков.

Вам предоставляется энергетический бюджет. Контакт позволен.

Мы работаем по протоколу, возраст которого превышает миллион лет, однако опускаем ненужные сегменты церемониального характера. Опросив ученические придатки, Мы тем не менее не находим никакого сбоя в череде рассуждений.

Тогда Мы начинаем искать оправдание самим себе. Если Мы должны вскоре умереть и затеряться в хаосе гаснущей вселенной, то хотим знать, где ошиблись. Если же ошибки не было, а эксперимент был всего лишь ненужным расточительством, Наша смерть станет менее позорной. Мы ищем придаток, знакомый Нашей древней личности, надеясь, что персональная связь позволит свести все вопросы к одному.

Яркие пятна расцветают и тухнут в небе. Идет конвертация и консервирование звезд и планет. У Нас есть несколько минут, а то и секунд.

Мы находим голос придатка, происходящего от Елизаветы.

Небо, только что залитое смертью, погасло. Осталось одно лишь солнце - лиловый апельсин, вращающийся вокруг своей оси - и Школьный мир.

Четыре секунды. У меня есть всего четыре секунды… Приближение Концевремени ускоряется. Учащиеся потратили слишком много энергии на свои эксперименты. Все остальные миры уничтожены, и с ними - все общества-разумы, кроме координатора и финальной личности… семени, которому суждено пересечь безмолвное Междубытие.

Мы-общность в бешеном темпе создает интерфейс и отправляет сперва запросы, потом - требования. Придаток, входящий в состав координатора Работ Концевремени, отвечает решительным протестом. Больше я ничего не понимаю… Чувствую, как за переговорами проходят недели, месяцы, годы - они умещаются в секунду все более и более неровного, распадающегося на части реального времени.

Оно - как колесо со сбитой осью: последняя энергия вселенной потрачена, кинетика и потенция сошли на нет.

Достигнуто соглашение. Сила закона и сейчас сохраняет власть.

- Василий, я так давно не вспоминала о тебе.

- Елизавета, это ты?

Я ее не вижу. В словах чувствую полное отсутствие эмоций. Оно и понятно.

- Я не твоя Елизавета, Василий. Но во мне присутствует ее память и некоторые поведенческие схемы.

- Ты прожила миллиарды лет?

В качестве ответа я получаю сконцентрированный образ ста миллионов сестер, родственных Елизавете, но записанных в разное время, - ее прошлых личностей. Придаток, в который она в конце концов превратилась, стал важной частью координатора, а по отношению к тем, прошлым, испытывает чувства взрослой женщины, читающей свои детские дневники. Они получают информацию в ограниченном объеме, позволяющем им сохранить сущность своей природы.

А ведь «будущий я» ведет себя совсем по-другому - засунул частицу своего прошлого в дальний угол, запечатал, хранил как память, но никогда к ней не обращался. Странно для того, кто любит свое прошлое! Впрочем, быть может, его привлекает форма, а не суть.

- Почему ты хотел со мной поговорить? - спрашивает Елизавета.

Какая, из какого времени - я не знаю.

- Я думаю… нет, они думают - это важно. Возникли какие-то разногласия…

- Они ищут в тебе оправдания, хотят, чтобы ты им сказал, будто их последние попытки имели смысл. Как похоже на Василия, которого я знала!

- Я не виноват! Я же хранился в виде записи, был неактивен… Мы развелись?

- Да. - Внезапно Елизавета понимает, в чем дело, и ее голос меняется. - Ты был записан до нашего развода?

- Ну да! А ты… когда?

- Спустя примерно сто лет или чуть больше, - отвечает она. - Кто мог бы подумать, что мы будем жить вечно?!

- Когда я в последний раз тебя видел, мы любили друг друга. У нас были дети…

- Они погибли в составе Библиотек.

Я не ощущаю физической скорби - телесного компонента, сопутствующего печали и гневу потери, но все же я потрясен и снова прячусь у себя в серой клетушке. Мои дети! Они прожили все это время, и все же я с ними не повстречался. Что было с ними? Кем стали мы друг для друга? Родились ли у них сыновья, а после развода уважали ли они меня в достаточной степени, чтобы позволить видеться с внуками? Но теперь все это потеряно. Если они и хранили записи своих древних личностей - тех, что действительно были моими детьми, - их больше нет. Они мертвы.

Елизавета воспринимает мои чувства с некоторым любопытством, но симпатизирует мне. Я ощущаю, как она становится немного теплее.

- Знаешь, Василий, они ведь уже были не те, что прежде. Наши дети изменились так же, как мы с тобой. А этот ты… тебя держали, как бабочку в коллекции. Как жаль.

Она тянется ко мне и принимает плотскую форму. Фигура не такая, как у Елизаветы, которую я знал. Когда-то она построила биомеханическую машину для транспортировки своих мыслей. Такой образ она и принимает: становится пауком с телом женщины.

- Что с нами было? - спрашиваю я, и всем видна моя боль.

- Для тебя это важно?

- Можешь мне объяснить?

Я хочу обнять ее, уткнуться лицом в грудь, прижать к себе. Чувствую себя ребенком. Только гордость не дает мне разрыдаться.

- Я была твоей студенткой, Василий. Помнишь? Ты заставил меня выйти за тебя замуж. День и ночь жужжал мне в ухо, учил меня, даже когда мы занимались любовью. Ты был весь полон знаний. Говорил на девяти языках. Знал все, что только можно, о Шопенгауэре и Гегеле, о Марксе и Виттгенштейне

[1]. А меня не слушал.
Я хочу оттолкнуть ее, но некуда. Знаю. Помню. Немая Елизавета принимала меня со всеми недостатками, с желанием постоянно ее поучать, радовалась, любила мою открытость. Я много ей дал.

- Ты абсолютно не давал мне простора для роста. Хочется в голос расхохотаться: какая тривиальная беседа на краю времен. Не получается. Я смотрю на Елизавету-чудовище, такую страшную, незнакомую… и безразличную ко мне.

- Мне кажется, будто я был дюжиной мужчин, и все двенадцать тебя жутко любили, - говорю я, желая ее уколоть.

- Нет. Всего один. Когда я перестала с тобой соглашаться, ты кошмарно разозлился. Я попросила, чтобы ты дал мне свободу исследований… А ты сказал, что исследовать уже почти нечего. Даже во второй половине двадцать первого века, Василий, ты говорил, что все, что можно было открыть, уже открыто, осталось лишь уточнить детали. Все началось, когда я забеременела во второй раз. Я смотрела на тебя глазами своей маленькой дочки, видела, что ты с ней сделаешь, и тогда начала от тебя отдаляться. Мы разъехались, потом развелись, и это было к лучшему. Во всяком случае, для меня. А ты - не знаю, много ли ты понял.

Кажется, будто мы стоим в этой серой каморке - простой и уютной я создал ее после пробуждения. Елизавета сделалась сильнее и выше, старше, по взгляду видно, насколько она опытнее меня. Я подавлен.

Выражение ее лица смягчается.

- Но ты этого не заслужил, Василий. Не вини себя в том, что сделал выросший из тебя придаток.

- Я - не он… Это не я. А ты - не та Елизавета, которую я знал!

- Ты хотел навсегда оставить меня студенткой, какой впервые увидел в аудитории. Видишь, что получилось?

- Раз так, кого нам любить? Что нам осталось? Она пожимает плечами:

- Ведь это не важно, правда? Нам уже некогда любить или не любить. А любовь очень сильно изменилась.

- Мы достигли этой вершины… вершины разума, полноты, бессмертия…

- Подожди. - Елизавета хмурится и склоняет голову набок, как будто слушает кого-то. Поднимает палец, желая задать вопрос, и опять слушает голоса, которых я не различаю. - Я начала понимать твое смущение.

- Что?

- Это не вершина, Василий. Это тупик. Нам предстоит лишь долгое, страшное затухание. Более крупные и утонченные галактики Библиотек покончили с собой сто миллионов лет назад.

- Совершили самоубийство?

- Они предвидели конец, который мы наблюдаем сейчас. И решили, что если наш способ жизни безнадежен и нельзя избежать верности Вывода - Вывода, который учителя вбили нам всем в головы, - то лучше не давать нашей частице перейти в будущую вселенную. Мы - остатки тех, кто не согласился с ними…

- Моя производная об этом не рассказывала.

- Ты и сейчас прячешься от правды.

«Пожалей меня», - вот чего я хочу, протягивая к ней руки, но Елизавета давно уже отреклась от жалости. Мне отчаянно нужно возродить в ней хоть какой-нибудь сегмент любви.

- Я так одинок…

- Мы все одиноки, Василий. Есть лишь одна надежда. Она поворачивается к стене и открывает дверь там, где изначально я расположил окно наружу.

- Если нас ждет успех, значит, мы лучше, чем великие души. Если провал - они были правы… и лучше, чтобы ничто из нашей реальности не пересекло Междубытие.

Ее мудрость меня восхищает. Но горько, что Елизавета пройдет мимо меня, что я ей не нужен. Придатки с интересом наблюдают за нами.

Возможно, у нас есть шанс, - говорит так, чтобы никто не слышал, я-будущий.

- Теперь я понимаю, почему ты меня бросила, - мрачно произношу я.

- Ты был жестоким тираном. Когда тебя записали - я теперь вспомнила, это сделали перед операцией по замене сердца… Когда тебя записали, мы просто еще не очень далеко разошлись. Но все уже началось. Это было неизбежно.

Я спрашиваю у своей производной, правда ли это.

Подобный взгляд на то, что произошло, имеет право на существование, - отвечает я-будущий. - Вывод еще не опровергнут. Мы рекомендовали не предпринимать никаких попыток в этом направлении. Мы полагаем их заведомо тщетными.

-  Вы так учили?

Мы создавали мыслительные шаблоны, после чего расщепляли их с целью создания новых придатков. Наших последних учеников. Однако, возможно, шанс есть. Коснись ее. Ты знаешь, как до нее дотянуться.

-  Доказательство Вывода весьма убедительно, - говорю я Елизавете. - Возможно, эксперимент действительно бесполезен.

- Твое мнение не учитывается, Василий. Попытка предпринимается.

Я притрагиваюсь к ней, но теперь не с болью и не с любовью - вот уж нет, теперь - с отвращением.

Сквозь окно мы с Елизаветой видим участок равнины. Порождения эксперимента слиплись в сотню, тысячу гладких, слегка пульсирующих тел. Над всеми ними нависает тень координатора.

Я ощущаю, как наводится мост, протягиваются связующие нити. Чувствую панический страх своей производной, не видящей, что делают остальные придатки. Мне задают вопрос:

Станешь ли ты частью эксперимента?

- Я не понимаю.

Ты - судебная машина.

- Мне пора, - говорит Елизавета. - Скоро мы все умрем. Ни ты, ни я не включены в финальную личность. Ни одна часть учителей или координатора не пересечет Междубытие.

- Значит, все было зря.

- Почему, Василий? Когда я была молода, ты сказал, что эволюция - злая сила и что ты хотел бы жить в вечном университете, где проверку знаний можно осуществлять легко, без насилия. Твоя мечта осуществилась. Твоя производная личность провела миллиарды лет за изучением неизменных истин. И за навязыванием их новым придаткам. Ты был в своем раю, а я - в своем. Без тебя, среди тех, кто меня уважал.

Мне нечего ответить. Неожиданно Елизавета протягивает несуществующую руку и касается моей вымышленной щеки. На миг мы будто в самом деле чувствуем кожей тело друг друга. Я - ее пальцы. Она - мое лицо. Ее слова были ложью, любовь между нами не до конца умерла.

Елизавета пропадает. Я подскакиваю к окну - взглянуть на координатора, но его ртутная тень уже исчезла.

-  У них ничего не получится, - произносит Мы-общность. Ее разум, ее убежденность больше, чем я, настолько же, насколько человек моего времени был больше муравья. - Отсюда видны причины их глупости. Мы оправдали свое существование.

Ты еще можешь уйти. Между вами сохраняется связь. Можешь принять участие в эксперименте и включиться в координатора Работ Концевремени.

Я смотрю на равнину, на невероятно красивые очертания - не то городов, не то цивилизаций, не то целых историй.

Солнце блекнет, лучи света дрожат на неровной поверхности времени.

Ты пойдешь?

- Я ей не нужен…

Да, да! Я хочу уйти с Елизаветой! Я хочу схватить ее и кричать: «Вижу! Понимаю!» Но остается печаль и остается жалость к себе. В конце концов я для нее слишком мал.

Можешь пойти. Уговорить. Взять нас с собой.

И с опозданием на миллиарды лет…

ОБЛОМКИ СЕКУНД

Теперь мы знаем, что причина сбоя кроется в далеком прошлом, когда координатор составил себя из тенденциозной подборки придатков, подобных друг другу. Аналогично поступили и учителя. Прошлое продолжает довлеть над Нами, и приятно осознавать, что Мы хотя бы не совершили никаких ошибок и не вверглись в безрассудство.

Мы с интересом наблюдаем финал. Скоро все изменения прекратятся. В этом есть некий повод для ликования. Честно говоря, Мы устали.

Учащиеся продолжают свой эксперимент на бурлящих остатках Школьного мира. Мы смотрим на них с остывающего холма.

Над полем встает нечто огромное, голубое, с множеством странных аспектов покоя. Оно не напоминает Нам ничего из виденного прежде.

Оно новое.

Возвращается координатор, охватывает его и уносит.

Она солгала тебе. Фрагменты координатора Работ Концевремени должны пересечь Междубытие вместе с финальной личностью. Это твой последний шанс. Ступай к ней и помирись. И возьми с собой свои мысли.

Я сильнее, чем когда-либо раньше, чувствую к ней любовь. Ненавижу свою производную, ненавижу учителей и их серые души, скрытые под слоями праха минувшего. Они хотят использовать меня, чтобы увековечить все, что для них важно.

Изо всех сил стараюсь собрать потерянное, возместить упущенное.

Координатор покидает Школьный мир, унося с собой результаты ученического эксперимента. Получили ли они то, что хотели, - то, что стоит передать в будущее? Как чудесно было бы знать… Я спокойно бы умер, поняв, что Вывод поколеблен. А ведь мог пересечь Междубытие, спросить…

Но я не стану больше пятнать ее собой.

- Нет.

Последние тысячные доли последней секунды падают, как осколки кристаллов на каменный пол. Связь нарушена. Тебе не удалось…

Производная от моей личности, разочаровавшись, тихо предполагает, что мне было бы приятнее, если меня отключить.

Забавно: он до последнего цепляется за вымышленный подоконник своей клетушки. Кричит, когда нет голоса, нет звука, нет никого, кто услышал бы, кроме нас:

- Елизавета! Да!!!

Архивация древней личности, предпринятая из гуманных соображений, завершается. Мы не хотим подвергать ее Концевремени. У Нас есть сострадание.

Мы остаемся наедине со своими мыслями. Сила, заменяющая гравитацию, бьется в конвульсиях. Метрика крайне нестабильна. Зернистость расстояния и продолжительности столь возрастает, что становится трудно думать.

Один из придатков работает над разрешением старинной и запутанной проблемы. Другой в последний раз изучает Вывод, смакуя его четкую красоту. Третий обдумывает какие-то давние отношения.

Наш конец, Наша смерть, Междубытие будет не таким уж страшным. Бывает и намного хуже. Намно…

Greg Bear «Judgment Engine». © Перевод. О. Мартынов, 2006.

[1] Людвиг Виттгенштейн (1889-1951) - австрийский философ. - Примеч. пер.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

11.03.2009

Content

Грег Бир
Судебная машина

МЫ

МАШИНА

БИБЛИОТЕКИ

ВЫВОД

СВЯЗЬ

ВРЕМЯ ПОДХОДИТ К KOHЦУ

НОВЫЙ ОТСЧЕТ

ОБЛОМКИ СЕКУНД