Росоховатский Игорь

Каким ты вернешься? Научно-фантастические повести и рассказы

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ

КАКИМ ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ?

ЛЮДИ И СИГОМЫ

От автора

Во многих рассказах и повестях этого сборника рядом с людьми действуют их могучие помощники — сигомы (слово «сигом» обозначает синтезированный человек — гомо) и кибернетические двойники. Сигомы — это не машины и не роботы, а существа, созданные гением человека из веществ, еще более разнообразных по реакциям и ответам на раздражения, чем белки, и в то же время имеющих защитные свойства металлов и пластмасс.

В этих своих созданиях люди усилят все сугубо человеческое, сильное, гуманное, что есть в них самих, разрешат воспользоваться своим опытом, накопленным в библиотеках, музеях, архивах. Человек как бы перешагнет ограничения природы и воссоздаст самого себя в бессмертном организме, мощном и пластичном, с заменяемостью частей и широкими возможностями безболезненной достройки и перестройки, со множеством сигнальных систем, по которым импульсы будут передвигаться с околосветовыми скоростями, с колоссальной памятью.

Тему сигомов автор начал повестью «Смертные и бессмертные» (газета «Киевский комсомолец», 1960 год).

И хоть прошло всего одиннадцать лет, гипотеза, казавшаяся тогда полностью фантастичной, получила неожиданно много подтверждений. Успехи биологии, кибернетики, химии, создание искусственных органов и многое другое позволили ученым в разных странах начать работу по постановке этой проблемы, от которой во многом зависит будущее человечества.

Сигомы станут первыми разведчиками на далеких планетах, за пределами Солнечной системы, они смогут выжить и победить в невероятно трудных условиях и подготовят почву для прибытия своих создателей — людей. Да и на самой Земле, возможно, они помогут людям во многих делах. Их победа всегда будет победой человека.

НЕРЕШЕННОЕ УРАВНЕНИЕ

Научно-фантастический рассказ

Уравнение не решалось. Х-сумма углов увеличивалась до бесконечности. Я проверил расчеты на информационном универсале. Он не обнаружил ошибки и подтвердил мои данные.

И все же уравнение имело решение, должно было иметь. Иначе уловители не построить.

— Послушай-ка, — сказал мне Володя. — Если ты не допустил ошибки в расчетах и уверен, что уравнение должно решаться, остается одно: ты не учел чего-то…

Чего именно? Я не особенно доверял Володе, зная его склонность к излишнему философствованию и слепым экспериментам. Я помнил, как однажды электронный универсал начал путать и нести чушь, и ни один инженер не мог обнаружить неисправности. В конце концов Володя признался, что это он соединил дополнительной связью несколько блоков, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Из «эксперимента» ничего не вышло. Но Володя не успокоился.

И сейчас он повторил то, что я от него слышал уже не один раз:

— Часто познавать природу нам помогают случаи. И не к чему ждать их. Случаи надо создавать.

— Давай не отвлекаться, — прервал я его. Он обиделся, на секунду умолк.

Потом вышел из комнаты и вернулся с небольшим ящичком. Его лицо было жалким, как у человека, который собирается о чем-то просить и заранее знает, что ему откажут.

— Я вмонтирую эту штуку в ЭУ, а ты ему предложишь вторично решить то же уравнение.

— Что это за штука?

— Новый орган, приемник неизвестного вида энергии. Он дает вспышку, а за счет чего — не знаю.

— Ты считаешь меня идиотом? — спросил я. — Ты можешь поручиться, что ЭУ не выйдет из строя?

— Поручиться не могу, — признался Володя. — Но большого вреда он ЭУ не принесет. Я сам все потом исправлю. Если бы спросить об этом у ЭУ, он бы поддержал меня.

Электронный универсал, видимо, воспринял слова Володи как команду.

Послышался его мелодичный звон:

— Неблагоразумно. Риск. Я стою слишком дорого. Я нужен. За меня отвечает он. Могут даже выгнать с работы. Он хочет жить спокойно. Зачем ему рисковать?

Улыбка слегка растянула Володины губы. Я сделал вид, что не замечаю ее.

Неужели универсал приобрел способность ехидничать? Впрочем, он просто сообщает свое мнение. Это я воспринял его слова как насмешку. Тем более, что это правда. Я не хочу рисковать неизвестно из-за чего. К тому же перед защитой диссертации.

Я отвернулся и углубился в расчеты. Володя все еще стоял за моей спиной. Слышалось его дыхание.

— Завтра снова введем в универсал данные, — проговорил я, словно обращаясь к самому себе. — Снова и снова. Уравнение должно иметь решение.

Володя ничего не ответил, тяжело вздохнул. Я знал, что сегодня уйду из лаборатории после него и прикажу сторожу без меня не пускать его к универсалу.

…На второй день ЭУ вел себя странно с самого начала.

Индикаторные лампы загорались не в том порядке, который я предполагал.

— В чем дело? — спросил я у электронного универсала.

— Здесь был тот, кого называют Володей, — последовал ответ. — Вмонтировал в меня новый приемник. Я протянул руку к выключателю.

— Не нужно, — прозвенел ЭУ. — Уравнение теперь решается просто.

— Ответ, — сказал я, стараясь говорить спокойно и четко, иначе ЭУ не поймет.

— Допустил ошибку при составлении уравнения. Икс расширяется до трех тысяч трехсот сорок первого светового года. Потом сжимается и становится равным тридцати Девяти, двадцати четырем, восемнадцати градусам. Плюс деформация объема.

Так я и думал. Ничего хорошего из Володиной затеи не могло выйти. Но что-то — вероятно, любопытство — заставило меня удержаться и тотчас не выключить ЭУ. — Такого ответа не может быть, — раздельно сказал Я. — Ты все смешал и спутал. Время и объем…

— Это ты выделил во Вселенной объем, время, энергию и другие условные измерения. Но Вселенная едина. Ты сам знаешь. В ней нет отдельно ни объема, ни време-ни, ни энергии. Уравнение можно составить и по-другому, Тогда оно будет иметь несколько решений. Но не могу их сформулировать, — звенел ЭУ.-Ты не заложил в меня слова-обозначения, образы. Ты не мог заложить. Не знаешь явлений.

«Он не испортился, — подумал я. — Он говорит нечто безумное, с моей точки зрения. Но ведь те новые открытия и теории, которых мы ожидаем в науке, должны показать-ся вначале безумными. Потому что они перевернут наши представления о Вселенной. ЭУ приобрел новые качества, Как их использовать? Как понять, о чем он сообщает? Видеть, не имея глаз, слышать без ушей? Природа предопределила ощущения человека. Предопределила ли она этим самым предел его знаний? Ведь с помощью наших органов чувств мы узнаем только о части ее явлений».

Все во мне возмутилось против собственных сомнений. В природе нет ни на что запрета. Слепой «видит» с помощью ультразвукового локатора. Глухой «слышит», наблюдая движения губ. Мы знаем о том, чего никогда не ощущали.

Это старые истины. Они мне давно известны. К шунтам сомнения!

ЭУ невозмутимо продолжал:

— С помощью нового приемника уловил вид энергии. О нем нет сведений в моей памяти. Все, что могу, скажу. Эта энергия способна сжимать и расширять время. Время формирует объем. Ты не знаешь об этом виде энергии, ты знаешь только четыре измерения, если учитывать время.

— А сколько их всего? — спросил я.

— Знаю о шести. Пока о шести.

— Расскажи о них.

— Не могу. Нет обозначений. Сначала нужно знать о новом виде энергии.

— Что же ото за энергия? Энергия времени? Можно ее так назвать?

Это уже было гаданием на кофейной гуще. Но ничего лучшего я сейчас придумать не мог.

— Нет. Энергия сквозь… Альфа по таблице Крокера умноженная на время, на скорость движения. Масса — его производное. Но не просто масса покоящегося тела. Есть постоянная — время, деленное на…

Он умолк. Он не имел ни обозначения понятий, ни чисел для уравнений. И я не мог ему дать их, потому что не знал, о чем он сообщает.

«Возможно, овладение этим видом энергии дало бы нам власть над временем и пространством? — начал рассуждать я и с досадой подумал: — Кажется, заразился от Володи тягой к бесполезному философствованию о неизвестном. Впрочем, так ли уж оно бесполезно? Пока нам известно о природе очень много и очень мало. И не потому ли наше воображение иногда вступает на причудливые непроторенные тропы, еще не догадываясь, куда они ведут. Но оно стремится по ним вперед, потому что мы должны знать больше о мире, чтобы больше знать о себе. Без этого мы не будем могучи, а значит, и счастливы».

— Пока не поймешь, не составишь правильного уравнения, — принялся за свое ЭУ, — понять не можешь. У тебя нет органа, чтобы это ощутить, а потом осознать.

Он опять умолк. Вспышки индикаторных ламп сливались в радуги. У меня перед глазами плыли огненные круги от напряжения.

— Ответ на уравнение, — наконец прозвенел ЭУ. — Икс равен тому, чего вы не можете понять.

Мне послышались в его звоне высокомерные нотки. Под «вы» он имел в виду людей.

— Что мне нужно сделать, чтобы узнат? В твоей памяти заложены сведения об анатомии и физиологии человека.

Я так волновался, что вместо «узнать» сказал «узнат». И тотчас ЭУ прозвенел:

— В моей памяти нет слова «узнат».

— Я ошибся. Не «узнат», а «узнать», — покорно поправился я.

— Хорошо, — односложно ответил ЭУ.

Прошло несколько десятков минут. Я думал о том, что окружает нас, что, быть может, бушует в нас самих и о чем мы еще ничего не знаем. Ведь мы не ощущаем его и не замечаем его влияния на окружающее. Я думал о бесчисленных «иксах», от которых зависит наше познание и жизнь… И еще я подумал о новом способе использования вычислительных машин. Мы можем конструировать у них органы-приемники, которых нет у нас, все более чувствительные и разнообразные.

И если наше воображение будет дальнобойным и мы умело составим программу, машины сообщат о явлениях природы, которые скрыты от нас…

Я почесал кончик носа — так делал всегда, когда начинал волноваться. И вдруг что-то заболело. Прыщик? Нет, пожалуй, похуже — фурункул.

Вот еще новость! Я приглашен на завтрашний вечер к знакомым, туда придет и Люда.

Красиво буду выглядеть, когда разнесет нос.

Больше я не мог думать о загадках природы. Болел нос. Мне казалось, что вижу себя в зеркале с искаженной физиономией. Я не выдержал и подошел поближе к книжному шкафу, чтобы разглядеть свое отражение в стекле.

Сзади зазвучал мелодичный звон ЭУ:

— Если ты возьмешь в обе руки прибор, сконструированный Володей, а провода от него вживишь в область «три «д» подкорки и «семнадцать «л» коры головного мозга по карте Шусика, то, возможно, ощутишь. Но разряд, который воспримешь, может оказаться смертельным. Или же парализует зрительный отдел и превратит тебя в слепого. То, что называете «большим риском». Очень большим. Смерть — двадцать пять процентов, слепота — пятьнадцать и семь десятых. Не советую.

ЭУ умолк, тускло посвечивая лампами.

«Но можно сделать иначе, — подумал я. — Провода, вживленные в мой мозг, подключить не к приемнику, а на время через специальный трансформатор к «мозгу» ЭУ. Может быть, найдем способ в дальнейшем не вживлять провода, а накладывать их на кожу. Импульсы универсала передадутся непосредственно в мой мозг. Я и ЭУ станем как бы одним существом, у которого прибавятся органы чувств, а мозг увеличится на сотни тысяч ячеек памяти. Но для этого нужно проделать большую работу, создать новые приборы, А пока…»

Я поймал себя на том, что совсем забыл о предостережении ЭУ, о «большом риске». В этом вопросе все было ясно.

Мне понадобилось около часа, чтобы рассказать обо всем Володе и сотрудникам лаборатории. Потом я вернулся к универсалу:

— Через несколько дней мы дадим тебе новую программу, одновременно начнем опыты по вживлению проводов собакам и обезьянам. Потом будут оперировать меня.

— Не забывай, — отозвался ЭУ. — Разряд, безвредный для них, принесет вред тебе.

— Это уж моя забота, — нетерпеливо проговорил я. — Вместо меня здесь останется Володя. В случае моей гибели тебе сообщат данные об операции, ты учтешь ошибку и определишь точней новые, более безопасные участки для вживления проводов. Следующим будет Володя. Ты понял, ЭУ?

— Понял, — ответил электронный универсал, и опять в его звоне послышались новые нотки. — Я ошибся в формулировке уравнения. Икс равен тому, чего вы ПОКА не знаете.

ВСТРЕЧА ВО ВРЕМЕНИ

Фантастический рассказ

1

Зубчатая линия горизонта была залита кровью. Солнце умирало, испуская последние длинные лучи и прощаясь с землей.

А он стоял у ног гигантских статуй и оглядывался вокруг. Он смутно чувствовал: тут что-то изменилось. Но что именно? Определить невозможно.

Тревожное беспокойство не оставляло его…

Он был археологом. Его худощавая, слегка напряженная фигура казалась моложе, чем лицо, коричневое, обветренное, с усталыми, обычно слишком спокойными глазами. Но когда они, вглядываясь в знакомый предмет, оживлялись, вспыхивали, казалось, что этот человек сделан из того же огненного материала, что и солнце, под которым он ходит по земле.

Теперь его звали Михаилом Григорьевичем Бутягиным, а когда он был здесь впервые, она называла его «Миша», ставя ударение на последнем слоге.

Это было пять лет назад, когда он собирал материал для диссертации, а Света занималась на последнем курсе. Она сказала: «Это нужно для дипломной работы», — и он добился, чтобы ее включили в состав экспедиции. Вообще она вертела им, как хотела…

Михаил Григорьевич всматривается в гигантские фигуры, пытаясь вспомнить, около какой из них, на каком месте она сказала: лМиша, трудно любить такого, как ты… — И спросила, задорно тряхнув волосами: — А может быть, мне только кажется, что люблю?» Губы Михаила Григорьевича дрогнули в улыбке, потом застыли двумя напряженными линиями.

«Что здесь изменилось? Что могло измениться?» — спрашивал он себя, оглядывая барханы. И снова вспомнил с мельчайшими подробностями все, что тогда произошло.

…Направляясь в третье путешествие к останкам древнего города, четыре участника археологической экспедиции отбились от каравана и заблудились в пустыне. И тогда-то среди барханов они случайно обнаружили эти статуи.

Фигура мужчины была немного выше, чем фигура женщины. Запомнилось его лицо, грубо вырезанное, — почти без носа, без ушей, с широким провалом рта.

Тем более необычными, даже неестественными на этом лице казались четко очерченные глаза. В них можно было рассмотреть ромбические зрачки, синеватые прожилки на радужной оболочке, негнущиеся гребешки ресниц.

Фигуры статуй поражали своей ассиметрией. Туловище и руки были очень длинными, ноги короткими, тонкими.

Сколько участники экспедиции ни спорили между собой, не удалось определить, к какой культуре и эпохе отнести эти статуи.

Ни за что Михаил Григорьевич не забудет минуты, когда впервые увидел глаза скульптур, У него перехватило дыхание. Он остолбенел, не в силах отвести от них взгляда. А потом, раскинув руки, подчиняясь чьей-то чужой, непонятной силе, пошел к ним, как лунатик. Только ударившись грудью о ноги статуи, он остановился и тут же почувствовал, как что-то обожгло ему бедро. Он сунул руку в карман и охнул.

Латунный портсигар был разогрет, как будто его держали на огне.

Михаил пришел в себя, оглянулся. Профессор-историк стоял абсолютно неподвижно, с выпученными глазами, тесно прижав руки к бокам. Он был больше похож на статую, чем эти фигуры.

Даже скептик Федоров признался, что ему здесь «как-то не по себе».

Когда Светлана увидела фигуры, она слабо вскрикнула и тесно прижалась к Михаилу, инстинктивно ища защиты. И ее слабость породила его силу.

Он почувствовал себя защитником — сильным, стойким, — и преодолел страх перед глазами статуи.

Очевидно, правду говорили, что в археологе Алеше Федорове живет физик.

Он тайком совершил археологическое кощунство — отбил маленький кусочек от ноги женской статуи, чтобы исследовать его в лаборатории и определить, из какого вещества сделаны скульптуры. Вещество было необычным — в нем проходили какие-то завитки, и оно покрывалось бледно-голубоватыми каплями.

Через несколько дней заблудившихся участников экспедиции обнаружили с самолета. Они улетели в Ленинабад, мечтая вскоре опять вернуться в пустыню к статуям.

Но началась Отечественная война. Светлана ушла вместе с Михаилом на фронт. Профессор-историк погиб в осажденном фашистами Ленинграде.

Погиб и Алеша Федоров при взрыве в лаборатории. Взрыв произошел как раз в то время, когда Алеша исследовал вещество статуи. Один из лаборантов утверждал, что всему виной тот кусочек вещества, что он действует как очень сильный катализатор — ускоряет одни реакции и замедляет другие.

Из-за этого и вспыхнула находившаяся в лаборатории легковоспламеняющаяся жидкость…

Окончилась война. Михаил Григорьевич и Светлана вернулись к прежней жизни, к старым, неоконченным делам. И конечно, в первую очередь — к тайне статуй. Оказалось, что в 1943 году в пустыню, к месту нахождения статуй, вышла небольшая экспедиция. Но разыскать статуи не удалось. Возможно, их засыпали движущиеся пески.

Михаил Григорьевич начал организовывать новую экспедицию. На этот раз Светлана не могла сопровождать его — два месяца назад она родила сына.

Михаил Григорьевич сам вылетел в Ленинабад, а оттуда направился дальше, к пустыне, И вот здесь, договариваясь с проводниками, он услышал интересную легенду, которая заставила его задуматься.

Давным-давно, много веков назад, через пустыню двигались кочевники народа газруф. Они бежали от вражеских племен. Кочевники погибали от жары и жажды, и животы их присохли к спинам.

И тогда старейшина племени принес в жертву своим проклятым идолам юную и самую красивую девушку. Он молился: «Не отворачивайтесь от нас, боги! Помогите нам, боги ветра, палящих лучей, песка, воздуха!»

Может быть, еще долго выкрикивал бы он свои молитвы идолам.

Но вдруг кочевники увидели, как от солнца оторвался кусок и начал падать на землю. Он увеличивался на глазах, превращаясь в кривую огненную саблю.

Кочевники упали ниц, закрывая уши, чтобы не слышать ужасного рева и свиста. Но тут чудовищный ураган налетел на них. Через несколько мгновений из всего племени в живых осталось лишь трое.

Еще десять и четыре дня шли они по пустыне и увидели вдали сверкающие горы. Они были совершенно гладкими, в виде двух гигантских колец, связанных между собой. Испугались неверные и в страхе убежали. Еще много дней блуждали они по пустыне, и лишь одному из них было суждено выйти к людям, чтобы рассказать им обо всем… И тогда муллы наложили строгий запрет: все караваны должны обходить «священное» место, где лежат страшные кольца.

И если какие-нибудь путники, заблудившись, приближались к кольцам на расстояние пяти полетов стрелы из лука, они погибали от неизвестной болезни…

«Что бы это могло быть?» — думал Михаил Григорьевич. Ему удалось в рукописях одного древнего историка найти подтверждение легенды.

Историк упоминал о звезде, упавшей на землю, об урагане и гибели кочевого племени.

И тогда у археолога появилась смутная догадка: возможно, в пустыне когда-то приземлился космический корабль, Возможно, разумные существа с него в знак своего пребывания на Земле и оставили эти статуи.

Такая гипотеза объясняла странный вид статуй, загадочное вещество, из которого они сделаны, и многое другое. Но были в ней и уязвимые места.

И самым непонятным было то, что никто никогда не рассказывал о таинственных существах, пришедших из пустыни. А ведь космонавты-пришельцы, наверное, поинтересовались бы жителями вновь открытой планеты и постарались бы вступить с ними в общение.

Михаилу Григорьевичу не терпелось поскорей проверить свою гипотезу. И вот, наконец, с одного самолета экспедиции, пролетающего над пустыней, заметили эти статуи. Тотчас же в путь вышла экспедиция во главе с Минхаилом Григорьевичем.

…Он стоит перед статуями — возмужавший и огрубевший на войне, строгий, научившийся сдерживать свои чувства и порывы, — и думает:

«Сколько я пережил за это время! Фронт, огонь, смерть, поиски, волнения, диссертация, которую я до сих пор так и не успел написать, рождение сына, встречи о разными людьми… Одни становились из чужих родными, другие уходили из жизни. Там, на фронте, кадровикам засчитывался год войны за три года армейской службы. Мы узнали настоящую цепу многим вещам, мы яснее поняли, что такое счастье, жизнь, верность, глоток воды».

Он вспомнил останки древнего города, обнаруженные в этой же пустыне. В развалинах дома он нашел тогда гипсовую женскую голову. Теперь она выставлена в Эрмитаже, и каждый, кто посмотрит на нее, восхищается прекрасным лицом.

«Это все, что осталось от жизни и труда неизвестного скульптора, — думает Михаил Григорьевич. — Но разве этого мало, если спустя столетия люди с волнением смотрят на то, что он создал?» Он представил, что останется от него самого: исследования, очерки, находки. В них запечатлен кусочек истории, иногда кровавой и жестокой, иногда величественной и светлой, но всегда указывающей путь в будущее. И еще останется сын, и сын его сына, и правнуки…

Край солнца еще виднелся над горизонтом. Казалось, что там плавится песок и течет огненной массой. Подул ветер, и песок зашелестел. Только статуи стояли неподвижно, еще более безжизненные, чем пустыня.

Михаил Григорьевич опять подумал, что так же неподвижны они были все эти годы, и ветер оглаживал их со всех сторон, сердясь на искусственную преграду. Время текло мимо них, как песок, унося человеческие радости и страдания…

И все же… Михаилу Григорьевичу казалось, что здесь произошли какие-то изменения. Он не мог увидеть их и поэтому злился и тревожился. Вынул из кармана бумажник, раскрыл его… Достал фотокарточку…

Вот он, вот Света, напротив — статуи… Но что же это такое? Не может быть! Не может…

Михаил Григорьевич переводил взгляд с фотокарточки на статуи и опять на фотокарточку. Аппарат не мог ошибиться. Может быть, ошибаются сейчас его глаза? Он подошел ближе, отступил. Нет, и глаза не ошибаются.

На фотокарточке женская статуя стоит прямо, опустив руки, а сейчас она изменила положение: слегка согнуты ноги в коленях, рука протянута к ноге — к тому месту, где отбит кусок. А мужчина, стоящий вполоборота к ней, сделал шаг вперед, как бы защищая женщину. Правая рука вытянута и сжимает какой-то предмет.

«Что все это означает?» Михаил Григорьевич ничего больше не чувствовал, не мог думать ни о чем, кроме статуй. Его глаза сверкали, сквозь коричневый загар лица проступил слабый румянец. Теперь он казался намного моложе своих лет. Он вспомнил слова Светланы: «Никак не могу отделаться от впечатления, что они живые…» Ритм его мыслей нарушился, в памяти вспыхивали отрывки сведений: слон живет десятки лет, а некоторые виды насекомых — несколько часов. Но если подсчитать движения, которые сделает за свою жизнь какой-то слон и какое-то насекомое, то может оказаться, что их количество приблизительно равно.

Обмен веществ, жизнь… У различных видов они различны, причем это различие колеблется в очень широких пределах. Так, все развитие крупки заканчивается в пять-шесть недель, а секвойя развивается несколько тысяч лет.

Все ясней и ясней, ближе и ближе вырисовывалась главная мысль. Даже у земных существ отрезки времени, за которые протекают основные процессы жизни, настолько различны, что один отрезок относится к другому, как день к десятилетию или столетию.

Деление клеток некоторых бактерий происходит каждые час-два, а клеток многих высших организмов — раз в несколько дней.

У каждого вида свое время, свое пространство, свои отрезки жизни…

Быстрому муравью моллюск показался бы окаменевшей глыбой… А если вспомнить еще и явления анабиоза… Статуи стояли перед ним совершенно неподвижно. Но он уже догадывался, что их неподвижность кажущаяся. И еще он догадывался, что все это вовсе не статуи, а… Ну конечно, это живые существа, космонавты с другой планеты — те самые, которых не видели люди потому, что они не успели дойти до них. Эти существа не только из другого мира и другого вещества, но и из другого времени. Наши столетия для них — мгновения. Очевидно, и процессы неживой природы там протекают в ином, более медленном ритме.

Пять лет понадобилось этой женщине для того, чтобы почувствовать боль в ноге и начать реагировать на нее. Пять лет понадобилось мужчине, чтобы сделать один шаг.

Пять лет… Он, Михаил Григорьевич, за это время прожил большую жизнь, нашел и потерял товарищей, узнал самого себя, испытал в огне свою любовь и ненависть. Он изведал тысячу мук, боль, отчаяние, радость, горе, счастье.

А нервные импульсы этих существ медленно ползли по их нервам, сигнализируя женщине о боли, мужчине — об опасности.

Он шел через фронты, израненный, измученный, неукротимый, — к победе. И его жена шла рядом, деля все трудности и радости.

А женщина, которую считали статуей, все эти годы опускала руку к больному месту, мужчина заносил ногу, чтобы сделать очередной шаг навстречу опасности.

Это казалось невероятным, но Михаил Григорьевич слишком хорошо знал, что в природе может случиться все. Многообразие ее неисчерпаемо.

«Пройдут еще десятки лет, — думал он. — Умру я, умрет мой сын, а для них ничего не изменится, и ни обо мне ни о моем сыне они даже не узнают. Наше время омывает их ступни и несется дальше, бессильное перед ними. И все наши страдания, наши радости и муки для них не имеют никакого значения. Они оценят лишь дела целых поколений». И тут же он спросил себя: «Оценят ли? Все может быть иначе. За боль, нанесенную женщине без злого умысла несколько лет назад, мужчина поднял оружие. А когда же он отомстит? Сколько лет пройдет еще до того? Сотни, тысячи?.. Люди далекого будущего поплатятся за ошибки своих давних предков? И что это за оружие? Каково его действие? И как не допустить, чтобы оно начало действовать?» Михаил Григорьевич остановил поток своих вопросов.

Справиться с этими пришельцами людям Земли нетрудно. Можно выбить оружие из руки мужчины. Можно связать стальными тросами эти существа. В конце концов побеждает тот, чье время течет быстрее.

Но как общаться с пришельцами? Как узнать об их родине и рассказать им о Земле? Ведь вопрос, заданный им сегодня, дойдет до их сознания через десятки лет, и пройдут еще сотни лет, прежде чем они ответят на него.

Но придется задавать много вопросов, прежде чем установится хотя бы малейшее взаимопонимание между землянами и пришельцами. Пройдут тысячи лет… И для потомков вопросы прадедов потеряют всякое значение, и они зададут свои вопросы… И опять пройдут тысячи лет…

Для пришельцев это будут мгновения, для землян — эпохи.

Михаилу Григорьевичу теперь было страшно подумать об отрезке своей жизни. Какой он крохотный, неразличимый, словно капля в океане! Какая незаметная его жизнь а ведь ему самому она кажется целой эпохой! И что он такое? Для чего жил? Что от него останется?

Михаил Григорьевич поднял голову. Останутся его дела — восстановленные для людей страницы истории… Его время не текло напрасно. И вот одно из доказательств. Он разгадал тайну статуй!

Поток мыслей захлестнул археолога. Теперь Михаил Григорьевич понимал: он волнуется напрасно. Земляне найдут способ общаться с пришельцами.

То, что невозможно сегодня, станет возможным завтра. И потомки сумеют ускорить процессы, протекающие в теле пришельцев.

А его жизнь, как жизнь всякого человека, не укладывается ни в какой отрезок времени. Вернее говоря, этот отрезок зависит от самого человека.

Один делает свою жизнь ничтожной и незаметной, другой — великой и многогранной.

Понятие «мгновение» очень относительно. И секунда человеческой жизни — это не то, что натикают часы, а то, что человек успеет сделать за нее. Она может быть ничем и может оказаться эпохой.

Разве не стоит столетий мгновение из жизни Ньютона, когда он сформулировал свой знаменитый закон тяготения? Разве секунды жизни Леонардо да Винчи или Ломоносова — это только то, что отсчитали часы?

За секунду Земля проходит определенный путь, ветер пролетает определенное расстояние, муравей пробежит какую-то тропу. Человек может вообще не заметить секунды, а может нажатием кнопки в одну секунду запустить ракету в космос, может зевнуть от скуки, а может открыть новый закон природы.

Время — хозяин многих вещей в природе, но человек — сам хозяин своего времени.

Михаил Григорьевич задумался о том, какую жизнь прожили эти пришельцы.

Что успели сделать за нее? Больше, чем он, или меньше?

Пламенеющий горизонт пустыни медленно угасал. Огненная стена уже давно опустилась за барханы, и лишь золотисто-красная грива еще указывала место, где солнце скрылось, подчиняясь непреложному времени.

Длинные тени легли от пришельцев и смешались с тенью Михаила Григорьевича…

2

Прошло несколько лет. Самый большой зал на Земле, специально построенный для этого события, был переполнен. Гул из него доносился в вестибюль.

Михаил Григорьевич сунул свой жетон в отверстие автошвейцара, двоюродного брата тех автоматов, что стоят в метро, и вошел в зал. Ему пришлось задрать голову, что-бы увидеть полупрозрачный потолок, не задернутый сейчас шторами. Блеклое небо голубело совсем близко, и оно не было неподвижным, как обычно, а словно струилось и текло куда-то. Михаил Григорьевич понял, что такой вид придают ему плывущие облака, которых отсюда не различить.

Он смотрел на людей в партере и на балконах, но его внимание было приковано к сцене. Половину ее занимали кино- и телекамеры, кресла с вмонтированными в них аппаратами, автоматы-переводчики. На сцене уже суетились операторы и наладчики. Усаживались в свои кресла ученые, каждого из которых почти весь мир знал в лицо. Михаил Григорьевич кое-как преодолел робость перед такими авторитетами и воспользовался правом, которое давал ему именной жетон, он примостился в одном из последних кресел на сцене, сев на самый его краешек, как будто оставлял место для кого-то более важного и значительного, чем сам.

Посмотрел вправо на соседнее кресло — там восседал физик, лауреат многих и многих премий; бросил взгляд влево — увидел математика, действительного члена и нашей и зарубежных академий, встретился с ним взглядом и покраснел, как студент, перебравшийся с галерки на чужое место.

Больше он не крутил головой, а смотрел только на сцену, ожидая, когда же они появятся, Археолог напряг слух, стараясь еще издали услышать шаги, но это было излишним. Даже многослойные войлочные дорожки не заглушали шагов.

Они зазвучали, как отдаленный гром, и все люди — сколько их было в зале — встали, вытягивая шеи. Это могло бы показаться смешным постороннему наблюдателю, но таких не было. Пожалуй, вся планета замерла сейчас у телеэкранов, привстав на цыпочки и затаив дыхание.

А когда они наконец появились, единый вздох вырвался у миллиардов людей. Михаил Григорьевич наклонился вперед, всматриваясь в гигантские фигуры. Они были не такими величественными, как в пустыне, освещаемые лучами заката. Но зато сейчас они двигались. «Катализатор времени», созданный в лабораториях Объединенного научного центра Земли, ускорил обменные процессы в телах пришельцев и перевел их во время, соизмеримое с часами человеческой жизни.

Гиганты остановились, разглядывая зал и людей.

Президент Академии наук сделал шаг вперед, к микрофону, и поспешно проговорил заранее приготовленные торжественные слова:

— Здравствуйте, разумные! Люди Земли рады вам!

Автоматы-переводчики тут же разделили его слова на форманты и перевели их в системы радиоимпульсов, понятные гигантам. Но их лица оставались невозмутимыми, как будто они ничего не поняли.

Президент взглянул на старшего наладчика, но тот только пожал плечами, как бы говоря: переводчики ни причем, они работают нормально.

— Мы все… Все люди Земли приветствуют вас, — снова начал президент.

Лица пришельцев не изменили выражения, но, когда президент растерянно спросил: «Вы слышите?» — раздался ответ:

— Слышим.

Михаил Григорьевич с восхищением подумал о тех, кто расшифровал язык пришельцев. С их помощью были созданы автоматы-переводчики — терпеливые учителя гигантов, объяснившие им земные понятия. Разговаривать с людьми пришельцы долго не соглашались. По этому поводу высказывались различные предположения, но все они так и остались догадками.

Михаил Григорьевич подумал о Светлане и сыне. Они, конечно, сидят у телевизора и волнуются. Подумать только, пришельцы заговорили!

Светлана, наверное, теребит край скатерти, а Сема никак не усидит на месте, нетерпеливо спрашивает: «Они подружатся с нами? Вот будет здорово! А почему папу не показывают?»

Михаил Григорьевич непроизвольно изменил позу, выпрямился, словно и впрямь его могли увидеть родные.

Гиганты повторили:

— Слышим и понимаем. Учеба не прошла напрасно.

Определить, кто именно из пришельцев говорит, было невозможно. Они не раскрывали ртов, а посылали радиоимпульсы, трансформируемые автоматами в слова. После паузы раздалось:

— Чего вы от нас хотите?

Президент был обескуражен этим вопросом еще больше, чем молчанием. Он пробормотал, забыв, что следует произносить слова отчетливо:

— Мы хотим… говорить с вами…

— Зачем?

— Чтобы общаться.

— Почему вы изменили время нашей жизни?

Михаил Григорьевич заметил, что по невозмутимому лицу гиганта мелькнула какая-то тень. У археолога появилось смутное предчувствие.

Он не мог бы определить, откуда оно взялось, но было оно недобрым.

Президент вконец растерялся. Видно, и его поразил скрытый подтекст вопроса. Улыбка, постепенно линявшая, теперь совсем исчезла с его лица. Но на вопрос надо было отвечать. Президент ответил не наилучшим образом.

Он просто повторил свои слова:

— Чтобы общаться.

Михаил Григорьевич услышал слева от себя сдавленный вздох.

Математик зашептал своему соседу:

— Мы считали, что главное — найти способ разговаривать с ними. А того, что они не захотят говорить с нами, мы даже не допускали. Еще бы, человеческое высокомерие…

Он умолк, потому что снова прозвучали слова пришельцев:

— Зачем нам общаться? Кто от этого выиграет?

Теперь Михаил Григорьевич почти не сомневался, кто из них ведет разговор. Лицо гиганта только казалось невозмутимым. На нем мелькали тени — и это не была игра света. Как видно, именно так происходила смена выражений, и археолог готов был поклясться, что он даже различает одно из них, мелькающее чаще других. Он поежился и откинулся на спинку кресла.

Между тем президент справился с растерянностью. Он снова улыбался, извинительно и смущенно, как в тех случаях, когда ему приходилось мирить ученых мужей или объяснять им, что новых ассигнований они не получат. Он тщательно готовил эту свою улыбку, которая должна была означать, что президенту неудобно объяснять простые вещи собеседникам, знающим, конечно же, больше его только на этот раз почему-то упорно не желающим согласиться с тем, что очевидно. И тон его стал соответствующим улыбке, так как президент забыл, что автоматы не передают оттенков голоса.

— Мы должны общаться, чтобы найти то, что может быть полезным и вам и нам. Выигрыш будет общим.

— Разве есть то, что полезно и вам и нам?

— Мы живем в разных временных измерениях, в разных мирах и представляем разные цивилизации. Да, у нас много разного. Но у нас есть и то общее, что объединяет любых разумных. И вы и мы познаем мир. Расскажите о том, что вы знаете о нем, и мы расскажем о том, что успели узнать.

Истина, заключенная в его словах, была настолько очевидной, что с ней трудно было спорить. И все же Михаил Григорьевич заметил, что та самая тень на лице гиганта, которая так беспокоила и пугала его, появляется все чаще и чаще, как будто пришелец не слышит слов человека, а думает о чем-то своем. Предчувствие непоправимой и близкой беды надвигалось на археолога.

Гигант подтвердил его подозрения. Он сказал:

— Зачем мне ваши знания, люди? Их значительную часть уже передали нам в процессе обучения ваши улучшенные копии — автоматы. Мы могли убедиться, что ваши энания о мире по сравнению с нашими ничтожны, польза от них сомнительна. Да и могло ли быть иначе? От вас скрывает истину не пространство, а время. Вы живете лишь миг и по этому мигу осмеливаетесь судить о мире, который в следующее мгновение становится другим. Вы даже не можете наблюдать, как рождаются и умирают планеты — эти однодневные мотыльки в круговороте огня, Что может знать о дне и ночи тот, кто живет секунды по вашему счету? Что может знать цивилизация, которая живет минуты по нашему времени? Чтобы хоть что-то понять в окружающем мире, нужно знать, как рождаются галактики и взрываются звезды, распуская огненные бутоны, как несутся сквозь мрак и холод звездные системы, и наблюдать, чем они становятся на каждом этапе своего пути.

Убийственная логика была в словах гиганта, и многие люди в зале втянули головы в плечи, зал показался им нереальным и призрачным, как тусклое небо, голубеющее сквозь пластмассу. А Михаил Григорьевич отчего-то вспомнил тот день, когда он проник в тайну статуй, фотокарточку — застывший слепок мгновения. Оно было действительно очень малым, ничтожно малым, но благодаря ему Михаил Григорьевич догадался о тех, кто живет в другом времени. А его жизнь, его любовь, путь через войну? Для гиганта все это не имеет значения, но ведь именно это помогло ему, Михаилу Григорьевичу, раскрыть тайну пришельцев.

Может быть, в логике гиганта есть червоточина, и дело вовсе не в логике, а в желании, в чувстве, которое прячется за ней и направляет ее?

Но почему оно возникло? Михаилу Григорьевичу стало душно, жарко, он обливался потом, стараясь понять загадку, от которой сейчас так много зависело…

А гигант взглянул на часы, висящие в центре зала, и продолжал:

— Ваша цивилизация похожа на куколку насекомого. Что стоят ваши знания, если все они исходят из ощущения, что куколка есть, что она существует, что она — существо? Но ведь здесь-то и скрыта основная ошибка. Когда куколка думает, что она есть, ее уже нет, когда она ощущает себя существом, ее уже не существует. Она — заготовка, предназначенная для чего-то, переходная форма, которая кем-то станет, миф о ком-то, кто существовал давно. Никогда куколке не узнать, ни откуда она взялась, ни кем станет, потому что тогда она будет уже не собой, а кем-то другим, кого еще нет, пока она живет и мыслит, и кого не может быть до тех пор, пока она им не станет. Вы должны понять, что общение с вами ничего нам не дает, для нас оно бесполезно.

Пришелец снова взглянул на часы, как показалось Михаилу Григорьевичу, нетерпеливо. Археолог понял, что надо торопиться, что на счету каждая минута для решения загадки, от которой, может быть, зависит жизнь очень многих или даже всех людей. Необходимо вспомнить, что происходило тогда в пустыне, каждую деталь. Но, возможно что-то случилось после, в лабораториях Объединенного научного центра, и об этом он ничего не знает, не может знать…

Он хотел подать президенту знак, что должен немедленно поговорить с ним, но тот обратился к пришельцам:

— Мы поняли ваши слова. В них есть истина, но, как всегда, только часть истины, и ее другая часть противоречит этой. Разве первопричины движения скрыты в галактике, а не в мельчайших кирпичиках, из которых она состоит? Чтобы понять, почему горит звезда, надо знать о фотонах и кварках, об их взаимодействии, так же как, чтобы узнать, почему светится вот эта лампочка, необходимо исследовать движение электронов. А этот мир по времени ближе к нам. Вы, долгоживущие, не замечаете, как уходят минуты, как из них слагаются часы, как за эти часы море намывает песчинки, которым предстоит стать скалой. И вам трудно понять, что природа этой скалы иная, чем у других скал…

«Слова ничего сейчас не значат», — думал Михаил Григорьевич.

Он вспомнил, как на фронте к ним в блиндаж привели худущего пленного с ввалившимися глазами. Командир разведки и политрук долго допрашивали его: сколько фашистов в селе, где у них штаб, есть ли противотанковые орудия, а он в ответ мычал что-то невразумительное. Так продолжалось до тех пор, пока Светлана — она была тогда медсестрой — не протянула ему сухарь. Пленный с жадностью схватил сухарь и стал грызть его не зубами (зубы у него выпали), а кровоточащими деснами. Ему принесли пшеничную кашу. И, поев, он заговорил. Дело было не в том, что он не понимал вопросов или не хотел на них отвечать. Он НЕ МОГ говорить от голода. И вот сейчас тоже надо было найти «сухарь» или что-то другое. А времени для поисков осталось совсем мало, если Михаил Григорьевич правильно оценил значение того, КАК гигант смотрел на часы.

Археолог не мог дождаться, когда же президент закончит говорить и можно будет рассказать ему о своем подозрении.

Но дальнейшие слова президента показали, что он и сам ищет «сухарь», необходимый для контакта.

— Можно высказать здесь немало противоречивых истин, — сказал президент, — но суть не в этом. Он бросил взгляд на телеэкраны — на лица людей, обращенные к нему, живущие в одном с ним времени. А лицо гиганта было таким, будто он заранее знал, что собеседник не скажет ничего значащего. Он просто ожидал, какие новые доводы найдет человек.

— Суть в том, — продолжал президент, — что и время человеческой жизни, которое по сравнению с вашим мгновение, и ваше, которое кажется нам эпохой, — маленькие капли в море времени. И если они ничтожны, то одинаково ничтожны оба…

Этого гигант не ожидал. Это были не только слова примирения, не просто истина, а истина примирения. Главное было не в словах и не в мысли, которую они выражали, а в добром чувстве, с которым были сказаны.

Но президент видел, что ответить таким же чувством пришелец почему-то не может или не хочет. Президент уже начал отчаиваться и, чтобы не наступило зловещее молчание, произнес:

— Именно поэтому мы должны доверять друг другу.

Лицо гиганта — это заметили все в зале и те, что сидели у телевизоров, — стало угрюмым. Люди услышали откровенно насмешливые слова:

— Если это так, быстроживущие, то почему же вы забрали и присвоили или уничтожили мое оружие?

Вместо ответа президент нажал на кнопку, что-то скомандовал в микрофон.

Открылась боковая дверь, и в зал въехал автокар. На его площадке стоял открытый ящик, а в нем лежал тот предмет, который когда-то в пустыне гигант держал в руке. Автокар подъехал к гиганту и остановился.

Михаил Григорьевич даже привстал из кресла от волнения.

«Этого нельзя допускать, — подумал он, но тут же спросил себя: — А может быть, это и явится «сухарем»?

— Как видишь, мы не присваивали и не уничтожали того, что принадлежит тебе, — спокойно сказал президент. — Возьми его.

Гигант недоверчиво взял и осмотрел оружие, будто проверяя, осталось ли оно таким, каким было раньше. Лицо пришельца изменилось. Та тень, которую Михаил Григорьевич определил как выражение злобы, исчезла и больше не появлялась.

Гигант снова посмотрел на часы, и археолог понял, что опасность не исчезла.

— Все равно ничего изменить нельзя, — сказал пришелец. — Посеянное семя должно дать плод. А оно посеяно — и уже принадлежит истории. Теперь его не вернуть, Одному из нас вы причинили боль, пусть и по незнанию нанесли рану, и расплата неминуема, даже если я хочу что-то изменить…

Михаил Григорьевич сразу вспомнил о куске, который отбил у «статуи» покойный Алеша Федоров. И хоть не все в зале поняли, о чем идет речь, но все ощутили опасность которая парила над ними. И оттого, что они не знали, ни как она называется, ни как выглядит, ледяная, сковывающая тишина наполнила зал до самого потолка, как вода наполняет аквариум с запертыми в нем рыбами.

И тогда из кресла на сцене встал человечек, казавшийся совсем маленьким в этом огромном зале, немолодой, с седыми висками, с ничем не примечательными чертами лица. Он был рядовым археологом, не имел высоких научных званий, хоть и находился на сцене среди академиков и лауреатов. Но он подошел к президенту, и тот протянул ему микрофон. Михаил Григорьевич сказал:

— Возможно, ты прав, долгоживущий. Но разве все люди виноваты в том, что случилось? Человека, который нанес рану, уже давно нет в живых. За ошибку он заплатил жизнью. Я был тогда рядом с ним и не остановил его. Что ж, возьми и мою жизнь, если история так распорядилась, и пусть старая рана больше не стоит между нами.

Он понял, что наконец попал в самую точку, повторил то, что тогда Светлана сделала с пленным. Гигант с отвращением глянул на оружие, на часы, его лицо исказилось. Казалось, что на этот раз бесстрастный автомат-переводчик заговорил по-другому, донес чужую муку, сожаление о том, чего не поправить:

— Время! Если бы я имел его в запасе! Но истекают последние секунды… Время — вот чего всем разумным всегда не хватает, какой бы длинной ни была их жизнь! Ничего не изменишь, ничего…

— Погоди, — сказал президент, снова выступая вперед. — Объясни.

— Я ничего не успею даже объяснить вам, быстроживущие, как вас всех уже не будет. Этот предмет — универсальное оружие разведчиков. В нем находится заряд, достаточный для того, чтобы разрушить целую звездную систему. У аппарата есть искусственный мозг, решающий выбор волны, приемник и передатчик. Нужно лишь перевести вот эту стрелку, и аппарат начинает поиск противника, а найдя, анализирует колебания его клеток. Аппарат начинает излучать волны энергии, убивающие любые существа, ритм колебаний которых совпадает с заданным. Как только я узнал о ране, нанесенной моей любимой, то перевел стрелку. Если бы не ваш катализатор времени, оружие начало бы действовать почти через год по вашему счету. За это время его все равно нельзя забросить на безопасное расстояние, но можно было бы попытаться придумать что-нибудь. Теперь же остались секунды, а вскрыть аппарат нельзя — это повлечет взрыв…

Он посмотрел на часы. Туда же смотрели и люди, сидящие в зале и находящиеся дома у экранов, Один пожалел, что не ус», не успею доиграть партию с соседом», седьмой испугался…

Михаилу Григорьевичу хотелось закричать: «Неужели ничего нельзя сделать? Мы боялись атомной войны, роковых ошибок в отношениях между странами, но никто бы не подумал, что роковой для всего человечества окажется ошибка покойного Алеши Федорова!» Он посмотрел на президента и с удивлением увидел, что тот сохраняет спокойствие и собирается ответить пришельцу.

— Надежда осталась, — сказал президент. — Мы не знали, что за предмет в твоей руке, но догадались, почему ты взял его в руку. Мы поняли, что он может оказаться оружием, приготовленным к бою. Значит, на него нельзя было действовать катализатором. Именно поэтому оружие было вынуто из твоей руки. Мы знаем: если разум заговорит раньше, чем оружие, — оно не выстрелит. У нас есть время, немного времени, но можно попытаться…

Снова наступила тишина, но она была не такой, как раньше.

Михаил Григорьевич подумал, что тишина, как море, имеет сотни оттенков, меняется, оставаясь сама собой. И в этой тишине отчетливо прозвучали слова пришельца:

— Спасибо вам, люди. Чтобы спасти жизнь, иногда необходимо вернуть секунду. Но никто не может этого сделать, ибо нельзя нарушить главный закон природы. А вы, живущие мгновение, подарили нам время, и, может быть, наша жизнь не станет преступлением… Разве это не самый дорогой подарок, который может сделать один разумный другому?

Снова, как тогда в пустыне, они стояли друг против друга — высшие существа — такие разные и все же сходные в основном. Ведь это они, существа, обладающие разумом, могли независимо от времени сделать свои жизни ничтожными или бесконечными…

НАПИТОК ЖИЗНИ

Фантастический рассказ

Я не вор. Не ради богатства полез я в эти пещеры. Их обнаружили досточтимые господа, приезжие ученые, и наняли меня и еще двоих в помощники. Но помощником я буду завтра, если доживу до восхода. А сегодня я сам по себе. Пусть досточтимые простят меня — я не возьму лишнего и ничего здесь не нарушу. Не нанесу ущерба ни им, ни их делу. Упаси аллах!

Если легенда подтвердится и это действительно вход в гробницу царя царей Айрамеша, то в ней должны храниться большие богатства. Я возьму себе меньше малого. Ровно столько, чтобы можно было повезти моих ребятишек в город и показать их лекарю. И еще немного, чтобы хватило на обильную еду после лечения. А если что-нибудь останется, я отдам мулле — да простит аллах мои прегрешения!

Сырые каменистые стены давят на меня со всех сторон, тьма тихонько шелестит, шуршит. Она замыслила против меня недоброе, дала приют враждебным духам, и они затаились в ней.

Я боюсь их, боюсь камней и тьмы. Очень боюсь. Но, если поверну назад, дети умрут. Болезнь сделала моих ребятишек такими жалкими и тихими, а глаза их — большими и выразительными. Эти глаза я часто вижу во сне; они говорят со мной молча, иногда просят, иногда требуют. И тогда я решаюсь на то, против чего протестует душа.

К моей спине привязаны факелы, которыми можно пробить окна во тьме, рассеять ее на время, загнать в углы. Но я зажигаю факелы лишь в тех случаях, когда пещеры разветвляются. Иначе факелов не хватит.

Лучше бы и вовсе не приходилось пользоваться ими. Я бы привык к тьме, как привык ко многому в жизни.

Пещера расширяется. Становится легче дышать. Имеющий ум да насторожится! Здесь, наверное, выход на поверхность или, скорее всего, душник.

Зачем его пробили?

В гробницах властителей много ловушек, каждая таит смерть для незваного гостя.

Зажигаю факел. Пламя колеблется — значит, не ошибся: душник есть.

Передо мной возвышается несколько камней. Они похожи на зубы, готовые стиснуть и разданвить жертву. Но почему эти камни кажутся мне такими страшными? И почему мои глаза прикованы к одному месту? Не могу отвести взгляда…

Да, да, вот, оказывается, в чем дело… Там, под огромным камнем, раздавленный человеческий скелет. Блестит череп. Камень упал на человека, как только он наступил вон на ту плиту. Я тоже наступил на нее, но он был здесь до меня. Он уже заплатил жизнью, а в эту ловушку может попасться лишь одна жертва. Удача отметила меня своей печатью. Но сколько ловушек впереди?

Достойнейший царь царей взял с собой на тот свет богатства не для нищих и не для детей бедняков. Может быть, через минуту и меня настигнет смерть.

Повернуть, пока не поздно! Быстрей!

Я так спешу, что больно ударяюсь плечом о камень.

Вспоминаю детей, становится стыдно. Если вернусь ни с чем, они умрут. Я вижу их, как если бы они были передо мной. Скажите, разве не удивительно, что мы можем увидеть тех, кто далеко от нас? Грамотные люди объясняют, почему это происходит. Я тоже учился немного, но моих знаний хватает только для того, чтобы удивляться. А для того, чтобы любить своих детей, и вовсе никаких знаний не надо. Зато чтобы вылечить их…

Вот и выходит, что дело тут не в любви. Чего стоит моя любовь к детям без денег, которые необходимы, чтобы их вылечить? Может быть, любовь — это очень хорошо, но сама по себе она что-то значит только в песнях. А в жизни к ней всегда требуется много приправ, каждая из которых стоит больше, чем любовь. Это мне говорили и отец, и мулла, и мать моей жены, и еще многие…

Я гашу факел — владения тьмы обширны. Продолжаю путь к гробнице. Аллах, я вверяюсь в твои руки! А если аллах не спасает таких, как я, пусть поможет шайтан! Кто спасет, тому и буду молиться.

Мое тело уже не болит, руки не ноют. Прошло. И усталости больше не чувствую. Наверное, если бы подсчитать зарубки, которыми я отмечаю свой путь, их наберется больше сотни. Смогу ли я по ним отыскать обратный путь?

Или это окажется ловушкой, когда буду возвращаться с дорогой ношей и подумаю, что перехитрил судьбу? То-то шайтан повеселится…

Пробираюсь на четвереньках, ползу… Что-то подсказывает мне: цель близка. Протягиваю руку к потолку и не нахожу его.

Зажигаю факел.

Моя тень начинает приплясывать, и во все стороны от нее разлетаются солнечные блики. Но откуда здесь солнце? Эх ты, нищий, это не солнце, а золото. Золото здесь повсюду: в сундуках, в креслах, фигурках, украшениях.

Золотыми листами украшен гроб царя царей, сделанный в виде яйца.

Отсветы пламени зажигают разноцветные огни. Главный среди них — желтый, цвет солнца и золота. Никогда я не видел такого богатства. Каким счастливым должен быть обладающий им!

Глажу золотые фигурки людей и священных животных, запускаю руки в сундуки и слушаю, как между пальцами льется звенящий дождь.

Чей это смех раздается в сокровищнице? Прячусь за сундук, прислушиваюсь… Тихо… Но вот опять раздается смех. Да это же я смеюсь!

Вот осел! Неужели ты никогда не слышал своего собственного смеха? Нет, мой смех никогда не был таким.

«Стоп, — говорю себе. — Очнись, дурак, иначе ты и вовсе свихнешься. Возьми, сколько нужно, и отправляйся обратно. Не мешкай. Ничего не переворачивай и не рассыпай. Не уподобляйся хрюкающему нечистому животному, которое перепортит больше, чем съест. Пусть ученые найдут все, как было. Они ведь надеялись обнаружить гробницу, в которой не побывали грабители. Да исполнятся их надежды!»

Я оглядываюсь вокруг. Во что бы насыпать монеты из сундука?

Мешка или сумки я с собой, конечно, не взял. Ибо ничто так не раздражает шайтана, как человеческая самоуверенность. Идти надо ни с чем — будто ожидаешь подарка. А возьмешь мешок — ничего не найдешь.

У самого гроба стоит небольшой сосуд, накрытый кожаной крышкой. Снимаю ее. Горло у сосуда широкое. Там отсвечивает какая-то темная жидкость.

Наверное, благовония, которыми умащивали тело царя. Ну что ж, ученым придется обойтись без них. Досточтимые господа видели всякие благовония, потеря невелика.

Куда бы вылить эту жидкость? Лужу могут заметить.

Ведь завтра сюда придет много людей.

Сосуд легкий, я без труда переношу его в дальний угол пещеры. Замечаю нору — похоже, крысиная.

«Что делать здесь крысам?» — приходит почему-то в голову посторонняя мысль. А, вот в чем дело: царь царей взял с собой в загробную жизнь множество пшеницы, наверное, урожай целого года. Крысам ее хватило на века. Но скорей отсюда! Я выливаю благовония в нору, затем наполняю сосуд золотыми монетами, которые так радостно звенят…

* * *

— Итак, я оказался прав, — сказал один из ученых другому, когда страсти, вызванные находкой, несколько улеглись. — Легенда подтвердилась. Гробница Айрамеша и сокровища не выдумка.

Он говорил под стук лопат и заступов. Рабочие расширяли вход в пещеры.

— Вы правы лишь наполовину, — невозмутимо возразил второй, и его длинные ловкие руки продолжали сортировать находки. — Ведь главного сокровища- «напитка жизни» — нет. А в легенде сказано: «Но дороже всех богатств грозного Айрамеша напиток жизни, подаренный ему людьми с вершин. Одной капли его достаточно, чтобы снять усталость после битвы, одного глотка — чтобы исцелить болезнь и залечить рану, одной чаши — чтобы продлить жизнь дряхлого старика на пять лет. Благодаря напитку прожил царь царей, величайший из великих, солнце из солнц, непогрешимый Айрамеш триста и еще тридцать лет. А если бы не надоело ему жить, правил бы благословенный Айрамеш и сегодня…»

Подошедший испытующе посмотрел на собеседника:

— Я знаю эту легенду. Она довольно оригинальна. В других цари умирали на поле битвы, а этому лнадоело жить»…

— А если и в самом деле было так? — улыбнулся длиннорукий, рассматривая сверкнувший на солнце необыкновенной красоты бриллиант. — Представьте себе: триста тридцать лет, и все битвы, походы, парады, борьба за власть и прочая бессмыслица. И опять парады, походы, битвы… Разве это не может смертельно надоесть? Как там в легенде: л…И сказал ангел горестно: «Что наделал я? Хотел многим благо принести, а продлил жизнь одному извергу и тирану на сотни лет. Нет мне прощения». И утешил его другой ангел: «Не горюй, брат. Не будет тирану радости от тиранства его. Но протекут столетия, и найдет напиток жизни униженный и бедный человек с сердцем, наполненным любовью. Принесет напиток исцеление и счастье ему и детям его…»

— Так вы все еще утверждаете, что напиток существовал? Вы верите в эликсир жизни?

— Это мог быть очень сильный стимулятор. Судя по жизнеописанию Айрамеша, в их семье было наследственное заболевание типа серповидной анемии. Братья и сестры царя умерли в раннем возрасте, а он, даже если отбросить число триста тридцать, жил достаточно долго. Ведь для всех перечисленных походов и завоеваний понадобилось время…

Ученый отвечал собеседнику совершенно спокойно, нарочно не замечая его насмешки.

Но тот не отставал:

— А кто же ему преподнес такой стимулятор, которым не располагает даже современная наука? Что это за «люди с вершин»? Может быть, космонавты с других планет? Это теперь модное утверждение, — ехидно поинтересовался он.

— Модное еще не значит неверное, — запальчиво ответил его товарищ. — Но это могли быть и жрецы. Разве мы знаем все о древних цивилизациях? Чем больше узнаем, тем сильнее удивляемся. Представьте себе, какой шум подымется в академии, когда я завтра сообщу о находке…

Он почувствовал прикосновение чьей-то руки и обернулся.

Перед ним стоял один из проводников. Он несмело попросил:

— Господин, вы сказали, что едете завтра в город. Не смогли бы вы взять с собой меня и моих мальчиков? Я уже говорил вам…

— Да, да, помню. Тебе нужно к врачу. Ладно, я захвачу вас.

* * *

Лучше бы я и не ездил в город. Ведь у меня была надежда — самое большое, что может быть у человека. Ничего, что надежда обманывает, — все обманывает нас в этом обманчивом мире. Теперь и надежды нет. Правда, лекарь оставил моих мальчиков в больнице. Боюсь, что он просто не в силах был отказаться от золота. Я хорошо запомнил его слова, и особенно как он их сказал: «Против серповидной анемии пока что медицина бессильна. Сделаю все, что смогу. Но я не бог».

Да, он не бог, а золотом но вернешь здоровья. Разве я не знал этого раньше? Или ждал, чтобы аллах напомнил? Нет, я просто боялся неизбежного, искал выход там, где его нет, и пытался откупиться от судьбы золотом. Это единственное, что роднит меня даже с царем царей, будь проклято его имя и его богатство, которое он пытался забрать на тот свет!

Песок скрипит под ногами. Я нащупываю в кармане монету.

Это все, что осталось от золота моих надежд…

* * *

Первыми обнаружили удивительных крыс жители деревни, вблизи которой год назад была открыта гробница Айрамеша. Грызуны отличались необычайной подвижностью и прожорливостью.

Экспедиция зоологов выяснила, что они живут по крайней мере в пять раз дольше обычных, гораздо быстрее размножаются, и это обстоятельство делает крыс настоящим бедствием.

Они уничтожали посевы, загрызали домашнюю птицу, нападали даже на коз и овец. Не помогали облавы с применением газов и химикатов.

Разоренные семьи крестьян в ужасе покидали эти места.

А навстречу им двигались экспедиции зоологов, услышавших о странных животных. И ученые долго, очень долго спорили, являются ли эти крысы только разновидностью или же их следует выделить в особый вид…

ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ

Фантастический рассказ-шутка

Умирает человек — гаснет звезда,

Падает звезда — умер человек.

Восточная поговорка

Дождь стучал в окно старческими дрожащими пальцами. Стучал монотонно и настойчиво. Казалось, что он просачивается в уютную комнату, постепенно наполняя ее сыростью и холодом, что и одежда на мне становится влажной и скользкой. Иногда дождь перемежался порывами ветра, выдувающего последние крохи тепла и уюта.

«Имею ли я право быть равнодушным ко всему этому безобразию? Ведь это же не капризы погоды! Пожалуй, я один знаю, в чем тут дело, кто виноват». Тихая злоба медленно накапливалась и оседала во мне.

И снова, как это случалось каждый день на протяжении этих недель, дождь мгновенно прекратился, ветер утих, и июльское солнце ударило сквозь промытую, как стеклышко, синь немилосердно жгучими лучами. Я глянул на термометр. Синий столбик успел взлететь с восьми до сорока пяти градусов.

Духота… Нечем дышать… Пот заливает глаза, приходится все время шевелить лопатками, чтобы отклеить рубашку.

С улицы донесся короткий гудок автомобиля. Я выглянул в окно. Сразу три «скорые помощи» въезжали в наш двор. Разбежались детишки, которые, на зависть старшим, обливали друг друга из шланга, оставленного дворником.

Ледяной порыв ветра захлопнул мое окно так, что зазвенели стекла. Стало темно. На улице раздались испуганные крики и топот ног.

Наискось, подгоняемые ветром, полетели крупные снежинки, устилая густую зеленую траву и цветы на клумбах.

Мое терпение лопнуло, как туго натянутый канат. Раздраженно шлепая домашними туфлями, я прошел в переднюю, накинул плащ.

На лестничной площадке столкнулся с соседом.

— Срывается пикник! — с досадой сообщил он, как будто меня это интересовало.

— Да что там пикник! — послышался женский голос с лестницы. — Дети простуживаются. То жара, то холод. Такого еще не бывало. Прямо конец света!

«Ничего, сейчас конец превратится в начало», — зло подумал я, представляя его торжествующее лицо, его голос, которым он спросит: «Значит, признаете, что я был прав?»

Когда я спустился во двор, снега уже не было, и только дымящиеся лужицы на асфальте подтверждали, что это не была галлюцинация.

Дворник Аркадий Юрьевич сокрушенно размахивал руками, доказывая каждому встречному, что убирать двор в таких условиях невозможно.

Увидев меня, он явно обрадовался еще одному собеседнику:

— Вот вы, ученый человек, скажите: разве такая погода может быть сама по себе? Да это же невиданно и не-слыханно! История такого не знала! Да что история, когда дед Саня и тот не помнит!

Его лицо лоснилось от удовольствия: еще бы, он присутствует при событиях, которых не знала история!

— Оно конечно, — продолжал Аркадий Юрьевич, — если всякие атомы разлеплять да автоматические станции заяривать…

Я демонстративно прошелестел плащом мимо него, с ужасом представляя, что бы он говорил, если бы узнал правду.

Ступеньки лестницы гудели под моими ногами. Из-за закрытых дверей квартир то и дело слышались чихи, сморканья, стоны, детский плач. Если закрыть глаза, покажется, что вошел в длинный коридор поликлиники в разгар эпидемии гриппа.

Я остановился перед дверью с номером «8», изо всей силы надавил кнопку звонка.

— Минуточку! — донесся из глубины квартиры удивленный голос.

Я не снимал руки со звонка.

— Иду, иду! — послышались шаркающие шаги, и дверь открылась.

Передо мной стоял Он, придерживая рукой распахивающийся мохнатый халат.

Из халата, словно из черепашьего панциря, высовывалась длинная шея, а на узком лице блуждала всегдашняя растерянная и застенчивая улыбка — улыбка неприсутствия. В минуты раздражения мне казалось, что он прикрывается ею, как щитом.

Морщинистое выразительное лицо пришло в движение, толстые губы шевельнулись:

— Вы?

Его глаза смотрели выжидающе, и мне заранее стало горько от того, что я должен буду сейчас сказать. Идя за ним в комнату, глядя на его тонкие волосатые ноги и коричневые пятки, я чувствовал, что задыхаюсь от негодования. Он опустился в кресло, от которого тянулись провода к аппарату, похожему на стабилизатор, надвинул на голову проволочный шлем.

Его руки сами собой легли на выгнутые пластины контактов, и я, сделав над собой усилие, сказал:

— Николай Николаевич, вы должны прекратить это… Краска радости залила его втянутые, плохо выбритые щеки:

— Значит, вы признаете…

— Да, да, — поспешно сказал я.

— Хотите посмотреть графики и журнал наблюдений? — Он снял одну руку с контактной пластины, и тотчас прокатился раскат грома.

Я с тоской посмотрел на синее безоблачное небо, отвел протянутый мне журнал:

— Скажите лучше, как вам удалось построить усилитель?

Он довольно зачмокал губами:

— Я использовал магнитное поле Земли. По сути дела оно и служит усилителем. Оставалось лишь построить прибор, который бы передавал данные со снимателя биотоков к усилителю. Вы ведь помните, как удалось выяснить, что ритмы биотоков мозга точно соответствуют ритмам солнечной деятельности?

— Да, да, — сказал я, — Но…

— Вы и тогда говорили «но», дорогой мой, — с легким укором произнес он. А помните, какой переполох вызвало в академии мое сообщение о том, что характеристика некробиотического излучения человека точно соответствует характеристикам излучения «сверхновых» звезд? Но что же тут было удивительного? Разве не общеизвестна связь солнечной активности с заболеваниями сердца и мозга, с эпидемиями, с процессами размножения? Разве не было доказано, что ритмы биотоков мозга идентичны ритмам пульсации звезд, что угасание мозга и звезды сопровождается теми же ритмическими характеристиками? И разве не вы сами, не вы все говорили о гармонии природы и человеческого мозга — этого удивительного органа, с помощью которого природа осознает самое себя? Почему же мое утверждение об обратной связи вызвало бурю протеста?

Тяжелые громовые раскаты раздавались один за другим. Тучи заволокли небо, которое еще несколько минут назад было безоблачным. Выпуклые наивные глаза Николая Николаевича смотрели на меня удивленно, брови и уши поползли вверх. Это было в его манере — делать неожиданные выводы из общеизвестных положений и удивляться, почему их не понимают другие.

— Прямую связь «звезда — человек» признают все, — проговорил он, не изменив выражения лица. — Отчего же не согласиться с существованием и обратной связи — «человек-звезда»? Или люди полагают, что когда они злят-ся, ненавидят, радуются, ничего во Вселенной не меняется? Вспышки на солнце, например, резко меняя погоду, вызывают у нас изменение настроения — подавленность, злобу или, наоборот, радость, бодрость… А вспышки человеческой ненависти или радости ничего не меняют на солнце? И это в мире, где все связано? Но ведь возникают новые варианты взаимоотношений частиц в коллоидном растворе-новая информация. Достаточно кому-то полюбить- и вот вам еще вариант мира, в котором на одну любовь больше. Ну погодите, когда я представлю графики погоды и моих биотоков, спорить об обратной связи не придется!

Солнце растекалось по настольному стеклу… Слабая надежда пришла ко мне, и я с нетерпением спросил:

— Когда же это будет? Когда вы закончите свои опыты?

— Но, голубчик, я их только начал, — мечтательно проговорил он, как бы предвкушая будущие успехи. — Нужно еще проследить влияние процессов тоски, ярости, осмысливания прекрасного, рождения великих мыслей не только на наше солнце, но и на отдаленные звезды и созвездия. Я уже связался с Крымской обсерваторией, с Пулковом…

Я не мог больше сдерживаться:

— А знаете ли вы, что творится на улице, как влияют резкие перемены погоды на людей? Сколько детишек простудилось в эти дни?

— Неужели? — встрепенулся он, и за окном промчался порыв ветра. Ай-я-яй, в эти дни я читал детективы. Нужно перейти на другие литературные жанры.

Он искренне качал головой и огорчался. Он не был ни извергом, ни преступником. Но он экспериментировал, и ему казалось, что Вселенная только и существует для его опытов, а до всего остального ему не было никакого дела. И он, на секунду пожалев простуженных детей, тут же забыл об их существовании, чтобы начать новую серию опытов. Я подумал, что, будь на свете бог, он выглядел бы так же.

— Нужно прекратить опыты, — как можно суровее и тверже сказал я.

— Что вы? Что вы? — замахал он руками, и вспышки молний слились в нестерпимом блеске. — Шутите… Интересы науки… Я только постараюсь поменьше волноваться, чтобы не было резких перепадов…

Я знал этого человека достаточно хорошо и понимал, насколько бесполезны уговоры. «Необходимо немедленное заседание Президиума академии, — подумал я. — Сегодня же. Сейчас! Полностью согласиться с его гипотезой обратной связи, наметить план исследований…»

— Вы правы во всем, — сказал я, и довольная улыбка расползлась по его лицу. В ту же минуту стих ветер, последним порывом сдунув с неба облака. До свидания, мы проведем экстренное заседание Президиума, — как можно любезнее говорил я. — Включим проверку вашего предположения в план.

— Очень, очень хорошо, — облегченно вздохнул Николай Николаевич. — Знаете ли, все-таки перегрузки сказываются. В последние дни что-то барахлит давление. А ведь у меня в прошлом году был инсульт…

— Инсульт, — бормочу я, пятясь к двери. — Инсульт? Тогда и солнце…

Он понял мой испуг, попытался успокоительно поднять руку, но вовремя вспомнил о контактной пластине:

— Ну, это совершенно не обязательно. Уверен, что успею отключиться от усилителя.

Люди изумленно оглядываются на меня. Никогда в жизни я не бегал так быстро. Комнатные туфли сбросил — босиком легче. Время от времени подымаю голову, чтобы взглянуть на солнце, шепчу про себя: «Только бы не было инсульта, только бы не было…» — и невольно вспоминаю восточную пословицу:

«Умирает человек — гаснет звезда…» Недаром говорят, что в каждой пословице есть свой смысл…

ВОЖАК

Научно-фантастический рассказ

Профессор включил микрофон. Тотчас из репродуктора раздалось:

— Слушаю вас, Семен Евгеньевич.

Профессор уловил в голосе нотки тревоги и ожидания, подумал:

«Ну что ж, это естественно — волноваться перед опытом. Особенно в его возрасте».

Он ласково улыбался, представляя, как нетерпеливо вздрагивают пальцы юноши на рукоятке генератора.

Пальцы Аркадия действительно слегка дрожали. Они касались руки Лены.

Аркадий тихо спрашивал, наклонившись к ней:

— Придешь?

— Включайте! — скомандовал профессор в микрофон.

Рука Аркадия потянулась к рукоятке. Послышалось два щелчка.

Профессор придвинул к себе чистые листы бумаги. Нужно было закончить статью для журнала.

Первыми почуяли запах молодые волки. Они настороженно повернули влажные носы в ту сторону, принюхиваясь. Затем, словно по команде, облизнулись и застыли, высунув шершавые красные языки.

Теперь и вожак почувствовал запах, незнакомый, приятный, чуть горьковатый. Это было похоже на то, как пахли телята в хлеву, и все же это не был запах телят. Если бы не снег и холод, могло показаться, что настала весна и волчица зовет, манит его к себе. Но это не был и запах волчицы.

Вернее, это был запах и еды, и волчицы, и еще чего-то; чего именно, вожак не знал.

Поэтому он медлил. Так, безусловно, не мог пахнуть никакой враг. И все же…

Вожак еще слишком хорошо помнил о коварстве людей, Но вот запах послышался явственнее, и вожак не выдержал.

Сначала медленно, затем быстрее и быстрее он повел стаю. При свете луны на снегу волки отливали коричневым. Рядом с ними бесшумно летели синие тени, а сзади оставались цепочки следов.

Вожак добежал до холма и задержал бег. Здесь он впервые познакомился с людьми. Здесь они пытались загнать его в ловушку, кричали и улюлюкали.

Слух подвел его, но чувство запаха спасло. Он почуял, где скрыта западня, и побежал в другую сторону.

А потом недалеко отсюда в голодную зиму вожак наткнулся на тушу лошади.

Он долго выжидал, но ни уши, ни глаза не могли обнаружить ничего опасного.

И когда он почти решился выйти из-за деревьев, ветер донес до него людской запах. И он опять ушел невредимым из западни.

Вожак остановился и глухо зарычал. Он рычал всегда, когда вспоминал об извечных врагах. Они травили его собаками — этими продажными собратьями, променявшими свободу на обглоданные кости. Вожак знал, что никто из волков не пошел бы на это, не мог бы подчиняться человеку, охранять его дом и его стадо. Ни один волк не позволил бы лапе извечного врага гладить его по шерсти. Ни один волк не стал бы при этом вилять хвостом! Нет! Волк щелкнул бы зубами, и человек взвыл бы от боли. Разве можно променять па что бы то ни было волю! Беги куда угодно, ищи добычу по силе, лакай дымящуюся кровь, побеждай слабого и погибай в схватке с сильнейшим… Разве мог волк забыть леса, где бродят сотни подобных ему.

Ветер, взметая снежную пыль, пронесся над землей и донес до вожака слабое мычание. Значит, запах не обманул и на этот раз. Там, впереди, идет еда. Надо спешить.

На экранах, вмонтированных в стены лаборатории, загорались разноцветные карты, вспыхивали и бежали огоньки. Приходящие сигналы улавливались особочувствительными приемниками, записывались и расшифровывались электронными приборами. Длинные ленты ползли из-под самописцев. Автоматы свертывали их в тугие рулоны и укладывали в коробки. Миллиарды тончайших и разнообразнейших сообщений о том, что чувствует подопытный объект, хранились на лентах: на первоначальных — в виде извилистых линий, на последующих — в колонках цифр.

Профессор иногда отрывался от бумаг, всматривался в экраны, читал ленты, довольно кивал головой: опыт протекает нормально. Он давал указания Аркадию, и тот фокусировал излучения генераторов — волны определенных частот. Далеко от лаборатории они воспринимались органами чувств объекта Б-47 и, превращенные в нервные импульсы, шли к его мозгу.

Вожак рванулся с места. Почти рядом с ним бежали волчицы и несколько матерых волков, а немного позади, не решаясь опережать старших, — легконогие переярки. Стая пересекла поляну. Здесь летом травы и цветы пахли по-особенному, у них был особый вкус, и больные волки приходили сюда лечиться.

Конечно, они не могли знать: травы пахнут так оттого, что под ними залегает магнитная руда. Просто больные волки ощущали потребность именно в этих травах, им нравились этот запах и вкус.

Внезапно вожак резко остановился. Совсем близко он увидел хлев и телят.

И около них ни одного человека, ни одной собаки.

Слюна потекла по языку, вожак сглотнул ее. Волки за его спиной облизывались, тихо рычали и повизгивали. Но так же внезапно хлев с телятами исчез, растаял. Ничего подобного вожак еще не встречал.

В нем снова проснулось опасение. Может быть, это западня?

Все, что люди ни делают, направлено против волков. Люди убрали с дорог лошадей и пустили по ним несъедобные страшилища с огненными глазами и пронзительными голосами. Они оградили свой скот уже не деревянными, а каменными стенами. Они пустили в небо рокочущих птиц, чтобы пугать волков.

И, наконец, они осветили улицы огнями, наверное, для того, чтобы водки не могли в темноте пробираться к еде, спрятанной в хлеву.

С каждым годом огней становится все больше и больше. Они наступают на лес, теснят вожака и его стаю. Очевидно, люди решили полностью уничтожить волков.

Запах снова стал сильнее. Ночной лес для людей — темный, враждебный, непонятный. А для волков он еще гостеприимнее, чем днем, и все это только благодаря запаху…

Вожак больше не опасался. Он несся впереди стаи, из его глотки вырывалось торжествующее рычание. Он слышал, как мычат беззащитные телята; ощущал теплоту живого мяса, видел кровь на снегу. И еще он чуял победу над человеком, над его собаками и огнями. Скорей! Скорей!

Профессор заканчивал статью. Он писал: «Запах есть не что иное, как прием электромагнитных колебаний молекул особыми нервными окончаниями. Молекула пахучего вещества попадает в нос и воспринимается нервными клетками, молекулы которых колеблются с близкой ей частотой. В последнее время выяснилось, что можно подобрать такое электромагнитное излучение генератора, которое бы воспринималось живыми существами, как различные явления: запах, звук, форма и цвет».

Вожак с размаху ударился грудью обо что-то твердое и покатился по земле. Он тут же вскочил на ноги, ощетинясь и щелкая зубами.

Увидел решетки впереди себя и по сторонам — свернул назад.

Но было поздно. Железная решетка упала перед ним, загородив проход, отделив его и стаю от леса, свободы, разбоя… И тогда вожак завыл, завыл от злобы, ненависти, беспомощности. Он вызывал на поединок человека, который превратил даже запах в ловушку. Он словно увидел человека — всемогущего, умного, охраняющего от хищников овец и свиней, лошадей и коров и преследующего всех, кто на них охотится. Наверное, зто цель его жизни, и сейчас он радуется, торжествует победу. Еще бы: ведь он наконец поймал самого вожака!..

— Семен Евгеньевич, звонили с седьмого участка, просили передать вам, что объект Б-47 прибыл в назначенный пункт, — доложила лаборантка профессору и спросила: — А что это за объект Б-47?

— Биологический объект, индекс 47,- ответил профессор. — В эту группу входят собаки, волки, шакалы. Довольно сложные и чувствительные объекты.

Он перевернул несколько страниц лабораторной книги. Сюда заносились общие итоги опытов. Под записями «Истребление комаров, летящих на запах» и «Подтвердились данные о» — «Б-47 прибыл в заданный пункт».

ДРЕВНИЙ РЕЦЕПТ

Научно-фантастический рассказ

1

Послышался тихий и нерешительный стук в дверь… Василий Кузьмич постарался представить человека, который сейчас войдет. Пока дверь медленно открывалась, он успел подумать: «Загнанный и отвергнутый врачами или же один из местных знахарей?» Человек был и похож и не похож на тех, кого представлял себе Василий Кузьмич. Худое, обветренное лицо.

Болезненная бледность не смогла совсем смыть с него загар. Резкие морщины у глаз, как у каждого, кто привык щуриться на южном солнце. Веки полуопущены, и выражения глаз не увидеть. Нос с горбинкой. Больше похож на араба, чем на таджика.

Василий Кузьмич ответил на приветствие и указал на стул:

— Слушаю вас…

И словами и всем своим видом он откровенно показывал, что у него очень мало свободного времени. Посетитель понял это.

— Возьмите меня с собой в экспедицию.

«Откуда он мог узнать о моих планах?» — удивился Василий Кузьмич.

Попытался заглянуть в глаза посетителю, но тот почему-то упорно отводил взгляд.

— Я несколько раз водил на Памир геологов. Был проводником, рабочим, оператором…

— У вас язва желудка? — спросил Василий Кузьмич. Посетитель не удивился, что врач сумел определить по его внешнему виду болезнь. Но он догадался, что последует за этими словами, и предупредил последующую фразу Василия Кузьмича:

— Не беспокойтесь, я выдерживаю большие нагрузки.

— Этого и не следует делать, — поучительным, типичным для врача тоном сказал Василий Кузьмич.

— Меня лечили два года, а болезнь обострилась, — объяснил посетитель, и теперь его гортанный акцент прозвучал явственней. — Остается операция…

— Ну и что же? — пожал плечами Василий Кузьмич.

— Вы пойдете за ягодами галуб-явана? — вопросом на вопрос ответил посетитель. В его голосе не осталось нерешительности. — Мне сказали, что вам удалось найти записки Сейкила и вы проверите его рецепты.

— А вы знаете о Сейкиле, о сжигателях трупов? — заинтересовался Василий Кузьмич.

Он предполагал, что предками сжигателей трупов были греки — воины Александра Македонского. Завоеватель поселил их в предгорьях Памира в качестве колонизаторов. И если догадки верны, то медицина сжигателей трупов уходила корнями в медицину древних греков.

— Кое-что знаю, — сказал посетитель. — Я хотел бы попробовать полечиться по их рецепту. А не поможет — останется операция.

— Подождите моего возвращения. Если найду ягоды…

— Я помогу вам их найти. — В голосе посетителя слышалась странная уверенность.

— У меня есть один помощник. Больше мне никого не нужно, — нетерпеливо проговорил Василий Кузьмич, придвигая к себе книгу.

Но посетитель и не думал уходить:

— Вам не придется мне ничего платить.

— Вы больны, ослаблены. Вам нельзя отправляться в такой путь, — раздраженно сказал Василий Кузьмич. — Кстати, откуда вы узнали о моих делах?

— Слухи подобны воде, а человеческое молчание — решету.

«Он к тому же и скрытен, — подумал Василий Кузьмич. — Интересный типчик. Авантюрист, что ли? Жаль, что у меня нет времени выяснить это».

Открывая книгу, он сказал:

— Извините, до свидания.

Посетитель сделал шаг к столу, впервые подняв глаза. Они оказались цепкими и далеко не робкими.

— Все-таки вы возьмете меня. Я — правнук Сейкила.

«Авантюрист!» — решил Василий Кузьмич, уже соображая, как бы поскорее отделаться от посетителя. А тот достал из кармана паспорт, положил на стол перед врачом.

Василий Кузьмич прочел: «Руми Сейкил».

— Почему сразу не сказали об этом?

— Боялся, что вы суеверны.

Василии Кузьмич вспомнил закон сжигателей трупов:

«Наши тайны живут с нами и уйдут с нами». Если кому-то из чужих удавалось проникнуть в тайны племени, его убивали. Известны случаи, когда люди племени находили такого чужака и в других странах, за много сотен километров. Они не останавливались ни перед чем, чтобы уничтожить похитителя их секретов.

Руми подошел еще ближе к Василию Кузьмичу, заглянул в глаза:

— Думал, вы испугаетесь…

Прежде чем ученый понял, что это ловушка, он попался в нее:

— Ладно, раз вы — правнук Сейкила, имеете право идти со мной. Только не подумайте, будто я доказываю свою смелость…

Руми улыбнулся:

— Все знают, что глупые обычаи умирают раньше людей.

— Оставьте заявление и документы, я попрошу оформить вас, — предложил Василий Кузьмич. — А пока расскажите немного о племени и прадеде. Историки упоминают, что Сейкил был когда-то знаменитым врачевателем. Я думаю, что он использовал знания древних греков, объединив их с местной народной медициной.

— Очевидно, вам известно больше моего, — сказал Руми. — Я слышал от деда, что его отец был великим лекарем. Но дед протоптал для себя иную тропу — стал охотником. И мой отец принял от него ружье, но очень рано умер. За ним тенью ушла и мать. В тринадцать лет я остался сиротой, воспитывался у деда, потом — у друзей отца. Сейчас мне тридцать восемь, а я ничего не сделал в жизни. Был чужой тенью, шел чужими тропами, даже гнезда не свил… — В его голосе звучало сожаление об упущенном; — И книга прошлого раскрыта перед вами, а не передо мной. Записки прадеда разыскали вы. Я лишь слышал о них. Мало быть потомком великого — надо постигнуть величие. — Он быстро взглянул на ученого: — Говорят, вы большой специалист не только в народной медицине, но и в истории Памира.

— Ну, слухи значительно преувеличены, — польщенно сказал Василий Кузьмич.

2

Василий Кузьмич и Руми вылетели вдвоем — помощник ученого неожиданно заболел. Самолет нес их над степью, покрытой кустами янтака — верблюжьей колючки. Маленькие, круглые, они с небольшой высоты были похожи на полчища ежей. Рядом с аэродромом, куда приземлился самолет, журчала вода в арыке и сухо шелестел песок. Вода журчала громче, песок лишь вкрадчиво напоминал о себе, ожидая, когда люди выйдут в путь.

Мощный вертолет проглотил людей и в своем чреве легко перенес их через песок и воду, промчал над берегами Сырдарьи, где, по преданиям, когда-то властвовали тигры.

Василий Кузьмич показал вниз, на густо заросший камышом берег, и прокричал в ухо Руми:

— Рассказывают, будто там можно поохотиться на тигров — Я их не встречал, — ответил Руми. Неожиданно без тени улыбки добавил: — Наверное, тигры превратились в кошек. Те, что решили уцелеть…

Василий Кузьмич засмеялся, представив себе этот процесс превращения под дулом ружья.

Вертолет изверг людей из своей утробы уже за подножиями Памира, оглушительно застрекотал и улетел…

Василий Кузьмич разложил на большом камне карту, вынул блокнот с записями.

— Если верить Сейкилу, то отсюда надо идти через Змеиное ущелье. Но разве нет пути короче?

— Есть, — ответил Руми. — И не надо соваться в Змеиное.

Он показал путь на карте.

— Отлично! — обрадовался Василий Кузьмич. — Значительно короче и к тому же безопаснее. Ведь ущелье не зря зовется Змеиным?

— Не зря, — подтвердил Руми.

— Значит, пойдем вот так… — Карандаш уже начал вести линию.

— Надо верить старому Сейкилу, — неожиданно сказал Руми. — Он знал много дорог, но выбрал одну. Как думаете — почему?

— Не знаю, — растерянно сказал ученый.

— И я не знаю. Значит, надо идти по его тропе.

— Странная логика, — пожал плечами Василий Кузьмич.

— Хотите проверить его рецепт? Так идите его дорогой.

«Пожалуй, он прав. Во всяком случае, стоит рискнуть», — подумал Василий Кузьмич. Он был не из боязливых, но напрасного риска не любил.

Они переобулись в чокои — легкие охотничьи башмаки из сыромятной кожи — и взвалили на плечи тяжелые рюкзаки. Тропа то круто уходила вверх, то петляла между скал и камней. Василий Кузьмич и Руми не сворачивали с нее.

Здесь нечего мудрствовать: тропу проложил не один человек. Она прокладывалась и проверялась тысячами людей на протяжении многих лет. И если тропа вьется змейкой, то значит, так легче взбираться на гору. Если идет в обход камня через ручей, то ненадежен камень, а если в обход ручья, то опасен ручей. Говоря точно, тропу не прокладывают, а сочиняют как песню, как легенду.

Руми легко отыскивал неброские приметы тропы: вытоптанную или примятую траву, следы на камнях. Вот тропа ринулась вниз. Руми предостерегающе поднял руку.

Перед ними лежало Змеиное ущелье. Оно ничем не отличалось от других ущелий — яркая, будто рисованная зелень с густыми тенями, из которой подымаются посеребренные зазубренные скалы. Оно ожидало людей молча — без пугающего шипения и многозначительного шелеста.

Руми достал нож, срезал две ветки с развилками, обстругал.

Одну дал Василию Кузьмичу.

Опираясь на палки, они начали спускаться. Камешки не катились из-под их ног, — значит, Руми верно ступал по тропе. Тени шли рядом с ними, то исчезая, то появляясь.

Вот Руми нагнулся, проходя под свисающими ветками, подал знак, чтобы ученый сделал то же. Василий Кузьмич приготовился отвести ветку в сторону и вздрогнул. Ветка посмотрела на него блестящими глазами и зашипела.

Это была змея. Она взбиралась на дерево, видимо, чтобы полакомиться птичьими яйцами.

Василий Кузьмич инстинктивно поднял палку. Древесная гадюка проворно поползла по ветке, стараясь побыстрее скрыться в листьях. Запоздалый луч блеснул в ее ярко-зеленой, с желтыми крапинками, чешуе.

Василий Кузьмич опустил палку и пошел дальше по тропе. Руми быстро взглянул на него, но ничего не сказал. Им пришлось двигаться гораздо медленнее и осторожнее. Теперь змеи встречались на каждом шагу. Несколько раз Василий Кузьмич замечал щитомордника, однажды на поляне увидел кобру.

Хорошо, что она была достаточно далеко и лишь повернула голову к людям. На ее коже не было характерного рисунка очков. Василий Кузьмич знал о молниеносности нападений этой змеи. Она выбрасывала голову так быстро, что на небольшом расстоянии даже опытный путешественник не успевал защититься.

Внезапно с дерева на плечо Руми упала зеленая лента. Василий Кузьмич едва сдержал крик. Как можно спокойнее, подавляя дрожь в голосе, сказал:

— Руми, старайтесь не делать резких движений. У вас на плече змея.

Руми чуть-чуть повернул голову, скосил глаза, затем быстро схватил змею за голову. Зеленая лента изогнулась, забилась, силясь вырваться, но было поздно.

Руми ножом раскрыл змее пасть и сказал; — Она не ядовитая. Довольно безобидное создание.

— Все же не рекомендую… — начал было Василий Кузьмич, но Руми ужо поднес змею к ветке, и она исчезла в листьях.

— У сжигателей трупов есть поверье, что после смерти в змей превращаются добрые люди, а в голубей — самые злые, чтобы скрыться от наказания за грехи, — как бы между прочим сказал Руми.

— Это поверье они сохранили от древних греков, Чподтвердил Василий Кузьмич. — У многих древних змея олицетворяла не подлость, а мудрость.

Он сделал несколько шагов и неожиданно сказал;

— Человеку всегда было свойственно переносить свои качества на животных.

Руми поманил его к себе и показал на полянку, где резвилось несколько змей. Они переплетались в живой канат, терлись головами друг о друга, будто целовались, затем отводили головы, подымали их, раскачиваясь…

— Танец змей, — прошептал Василий Кузьмич, с интересом наблюдая за пресмыкающимися.

— Они любят, как люди, — проговорил Руми и продекламировал:

— «В любви и ненависти змея сравнится с орлом, а орел — с человеком».

— И все-таки древние зря приписывали змеям мудрость, — сказал Василий Кузьмич, вызывая Руми на спор. — В сущности, змеи и даже ужи довольно примитивные животные.

— Вы правы, — вопреки его ожиданиям согласился Руми. — Но разве чувства людей иногда не бывают примитивными? Разве голодЧтакой же примитивный, как у змей, — не способен заглушить другие, сложные чувства?

— Не у всех, — насупился ученый. — Разница между людьми больше, чем между любыми животными внутри вида. В этом как раз и состоит одно из главных отличий человека.

— И в этом тоже, — как бы про себя проговорил Руми, ускоряя шаг.

Василий Кузьмич шел за ним и думал уже не о змеях, а о Руми.

Этот человек интересовал его — и чем дальше, тем больше. Иногда казалось, что знание леса и гор он унаследовал, как инстинкты, от своих предков. Но Василий Кузьмич понимал, что это только кажется. Правда, чувства Руми сохранились более обостренными, чем у жителей городов: запахи и следы говорили ему больше, чем им, но в основе его знания был опыт.

«Какую же роль в данном случае играет инстинкт? Не преуменьшаю ли я его значение?» — думал ученый.

Они прошли ущелье, и Василий Кузьмич достал карту. Теперь тропа круто уходила вверх. «Будешь идти, карабкаться, оступаться, ползти, — писал Сейкил. — Глаза дикого человека гор будут следить за тобой. Остерегайся разгневать его. Помни: ты вошел в его дом и хозяин — он. Каким бы удивительным ни показалось тебе его поведение, не обнаруживай удивления: он — у себя дома. Смиренно прими его обычаи, и он не причинит тебе зла».

Василий Кузьмич дал Руми прочесть эту часть записок.

Спросил:

— Вам приходилось видеть галуб-явана? Руми понял скрытый подтекст вопроса.

— Нет, — ответил он. — Но я не видел и далеких звезд. Мне говорят о них астрономы.

— Вы слышали о споре вокруг снежного человека, — с уверенностью сказал ученый.

— Если не можешь увидеть и не хочешь верить, не говори поспешно ни «да», ни «нет». Сейкила вы тоже не видели. Но если идете за его лекарством по его пути, то выполняйте его советы.

— Уговорили. Не будем дразнить галуб-явана.

— Не будем, — совершенно серьезно сказал Руми. И от этой его серьезности Василию Кузьмичу стало не по себе. Показалось даже, что чувствует на себе чей-то тяжелый взгляд из лесной чащи. И потом никак не мог отделаться от этого ощущения: не помогали ни холодная рассудительность, ни обидные слова, обращенные к себе.

«Как мало нам нужно для тревоги, — подумал он. — Может быть, потому, что весь процесс жизни — хождение по тонкому канату над пропастью. Чем больше знаешь, тем больше тревожишься. Но погоди. Ведь должно быть наоборот. Бояться должен тот, кто знает меньше о мире. Суеверный. А я свободен от суеверий. Во всяком случае, мне так много говорили об этом, что я почти поверил. Чего же я теперь боюсь? Если даже снежный человек существует, то он не обладает никакими сверхъестественными силами. У него нет даже ружья, а ведь человека с ружьем следовало бы бояться больше…»

Василий Кузьмич присмотрелся к Руми, и по его настороженной походке, по напряженной шее понял, что он боится тоже и пытается скрыть свой страх.

Ученый услышал шорох за спиной, в чаще. Подумал:

«Чудится». Шорохи сопровождали его неотступно. Руми, очевидно, тоже слышал их, но не решался оборачиваться. Василий Кузьмич стал за дерево — шорох затих, пошел — шорох повторился. Что-то белое мелькнуло в зарослях, сверкнули двумя огоньками глаза.

— Руми, кто-то идет за нами.

— Это галуб-яван. Не оборачивайтесь.

Василий Кузьмич снял ружье:

— Кто бы там ни был, лучше всего отпугнуть. Руми поспешно напомнил:

— Вы сами говорили: не будем дразнить. Его охрипший от волнения голос подействовал на Василия Кузьмича. Но ружье ученый не повесил опять за спину — понес в руке.

Они вышли к горному озеру, расположились на привал. Руми развел костер, вскипятил воду, бросил в нее тюбики концентрата. В чистый запах леса и гор влился дразнящий аромат. Шорох в чаще усилился: как видно, преследователь стал нетерпеливее.

— Вот что, Руми, — сказал Василий Кузьмич, зачерпывая ложкой суп, — надоели загадки. Я выйду на свой след и посмотрю, кто идет за нами.

— Это делают, когда охотятся на тигра. Но мы ни на кого не охотимся, — возразил Руми.

Он съел совсем немного супа — болел живот, язва все настойчивее напоминала о себе. Иногда он кусал губы, чтобы не застонать.

— Да, да, мы сейчас не охотники, но я не согласен быть и дичью, — решительно сказал Василий Кузьмич. — Как хотите, но я выйду на след.

Резкие складки у губ Руми показали, как глубоко он осуждает решение своего начальника.

«Вот тебе и необычный человек! — подумал Василий Кузьмич. — А суеверия вполне обычные. Неужели я ошибся в своих предположениях и он самый заурядный полуграмотный бродяга?»

Василий Кузьмич встречал немало и таких людей. Каждый из них казался на первый взгляд колоритной фигурой, но за этим колоритом и загадочностью, за нахватанными, чужими манерами и фразами скрывались бессилие, лень, неприспособленность к жизни.

Не глядя на сердитое лицо Руми, ученый вымыл свою чашку, собрал рюкзак и первым тронулся в путь. Походка Руми была такой осторожной, что Василий Кузьмич не мог разобрать, откуда слышится шорох. Он специально шел через заросли и несколько раз сворачивал, чтобы, сделав петлю, выйти на свой след и неожиданно для преследователя столкнуться с ним лицом к лицу.

Василий Кузьмич скорее ощутил, чем увидел опасность. Что это за снежная горка выросла метрах в пяти впереди, почему она шевелится?

Почему в ней сверкают янтарные злобные глаза? В сотую долю секунды его мозг «проявил» принятое изображение, и ученый различил впереди себя снежного барса, изготовившегося к прыжку, оскалившегося, с подрагивающим хвостом. Ученый не успел вспомнить, что за секунду барс одолевает прыжком пятнадцать метров, и значит, пять он одолеет за треть секунды, — это сделало подсознание. И одновременно о тем, как он молниеносно вскинул ружье, еще молниеноснее мелькнула мысль:

«Поздно!» В тот самый миг сзади него послышалось рычание. Удар в локоть, выстрел. Ружье отлетело в траву. Барс почему-то не прыгнул, а тоже зарычал и попятился. Затем, напуганный выстрелом, прыгнул в сторону, скрылся за деревьями.

Василий Кузьмич обернулся, увидел искаженное лицо Руми, его горящие глаза, напряженное тело, словно он собирался прыгнуть навстречу барсу.

Руми стоило большого труда вернуться в прежнее состояние. Улыбка тронула его губы, а глаза все еще меняли выражение. Наконец он улыбнулся по-настоящему и проговорил, вспоминая только что пережитое, отвечая на свои мысли:

— Значит, не разучился…

— Чему? — спросил Василий Кузьмич.

— Слышали, как я крикнул? Этому меня научил дед. Он говорил: «Если сможешь так крикнуть, и тигр и барс не тронут тебя — уйдут».

— Фирменный секрет племени? — пошутил Василий Кузьмич и, сразу став серьезным, добавил: — Вы спасли мне жизнь, спасибо.

— Нет, это благодаря вам мы из дичи превратились в охотников, — ответил Руми. — Если бы не вышли на след, зверь мог выбрать более удачный момент для прыжка. Барс или очень голоден, или ранен. Иначе он бы не спустился с гор и тем более не охотился за людьми.

Василий Кузьмич посмотрел вверх, на возносящиеся скалы, где в поисках пищи бродят киики[1] и архары и где властвуют барсы и орлы. Он перевел взгляд на Руми и впервые отметил, как весь облик этого человека соответствует окружающей природе: выверенный прищур глаз и смуглая кожа, гибкая легкая фигура, наклоненная вперед. Вот только болезнь слегка исказила его облик.

«Место, где живет человек, привязывает его к себе и накладывает свой отпечаток. Оно проникает в человека, поселяется в нем навсегда, становится частью его, — думал Василий Кузьмич. — Раньше так было всегда. Но теперь печать местности затмевается печатью профессии. Все больше и глубже. Затрагивая даже интимные стороны характера. Затушевывая и стирая национальные черты. Хорошо это или плохо, когда работа, которую выполняет человек, постепенно становится самым важным и определяющим в нем?..»

Его отвлекло от своих мыслей восклицание Руми. Над ними как раз пролетела огромная птица. Она тяжело взмахивала крыльями, неся в лапах какую-то добычу.

— Сильная птица, однако! — с восхищением сказал Руми. — Это орел-ягнятник. Молодого архара взял. В воздухе никому не хочет уступить власти. На самолет нападает…

— А зайца взять не может, — засмеялся Василий Кузьмич.

— Да, волка берет запросто, а зайца — никак, — развел руками Руми. — Длинноухий тактику против орла придумал: ложится на спину и барабанит ногами по воздуху. Орел устанет низко над землей висеть, поднимется — заяц опять бежит. И так повторяет свой прием, пока не доберется до укрытия. Охотники говорят: «Заяц зенитки включил». Под удар его задних ног орлу лучше не попадать…

Руми умолк, нагнулся, поднял несколько камешков:

— А здесь, однако, имеются выходы медной руды. Надо эти места на карте отметить.

Он вытащил карту, а Василий Кузьмич раскрыл записки Сейкила:

— «…И земля становится желтой, и камни начинают сверкать по-особому. Ты проведешь там ночь, и дикий человек с гор проведет ее рядом с тобой, не видимый тебе…»

— Руми, смотри, что пишет Сейкил.

Руми задышал над ухом Василия Кузьмича. Ученый не сомневался, что сейчас его спутник скажет о необходимости готовиться к ночлегу. А так как сам Василий Кузьмич изрядно устал, то указания Сейкила его вполне устраивали.

«…Путь ты продолжишь за час до рассвета, — писал Сейкил. — Подымешься на гору. Там увидишь поляну. Разденься и голым ползи по траве, не оглядываясь, но помни о том, кто следит за тобой. И едва лишь первые лучи солнца коснутся травы, загорятся каплями крови ягоды. Ешь их, если тебе разрешит хозяин — дикий человек гор. Ешь, как ест архар, не срывай руками. Ешь, сколько сможешь, до икоты. Потом сорви и возьми с собой на три дня. В это время ничего, кроме ягод, не ешь. И болезнь оставит тебя навсегда…»

Руми после недолгих поисков нашел неглубокую пещеру. Они собрали сухие ветки и разожгли костер. Ученый сразу же уснул и не слышал, как долго ворочался Руми, корчась от боли, пытаясь найти позу, чтобы хоть немного успокоить зверя, грызущего его внутренности.

Василия Кузьмича разбудил протяжный стон. Он приподнялся на локте, осмотрелся. Костер горел маленьким ровным пламенем. Стонал во сне Руми.

Крупные капли пота стекали по его лбу.

«Бедняга, — подумал Василий Кузьмич. — Сдерживал стоны целый день».

Он прикоснулся ко лбу Руми, к горячей влажной коже.

«Он сам себе навредил этим путешествием, — подумал ученый. — Такое напряжение нервов и мышц не может не сказаться при язве. Хорошо, что скоро конец пути».

Тени еще только начинали сбегать в ущелье. Время от времени слышалось два крика: торжествующий — хищника и отчаянный, последний, — его жертвы.

Живые существа выполняли программу природы, охотясь друг на друга.

Василий Кузьмич и Руми двинулись в путь. Тропу едва можно было угадать по незначительным приметам: ярче других блестел стертый камень, более низкая трава казалась темнее… Василий Кузьмич испытующе поглядывал на спутника — одолеет ли подъем? Но по гибкой фигуре Руми ничего нельзя было определить — он словно бы и не делал особых усилий, чтобы взбираться на скалы.

А его худое лицо в те минуты, когда он поворачивал его к ученому, выражало лишь напряженность и желание поскорее достигнуть цели.

Наконец подъем окончился, началось обширное плато.

— Здесь, — шепнул Руми и стал раздеваться.

Василий Кузьмич только пожал плечами: дескать, делай как знаешь; но опустился в траву рядом с ним. Тревога спутника передалась ему.

Снова слышал потрескивание веток, чувствовал на спине чей-то следящий взгляд; Трава была мокрой от росы, даже сквозь одежду проникал сырой холодок. Немного впереди Василия Кузьмича бесшумно стлался по траве, как ночной хищник, Руми. Его мокрая кожа блестела, будто чешуя.

Они передохнули не больше пяти секунд и снова поползли.

Первые розовые лучи пробились сквозь листву, пробежали по траве, и, когда Руми развел рукой кусты, сверкнули кровавые капельки. Можно было подумать, что он сильно поранил руку и на кусты брызнула кровь.

Руми сделал несколько быстрых движений и стал срывать ягоды губами и есть их. Василий Кузьмич несколько секунд наблюдал эту комическую картину ночного выпаса, затем решительно поднялся, сорвал несколько ягод и попробовал их.

Его губы запрыгали, лицо исказила гримаса, и он оглушительно захохотал.

Ученый видел удивленные, осуждающие глаза Руми, но не мог остановиться: смех переходил в истерику. Он всхлипывал, пытаясь произнести какое-то слово, но звуки сливались, и ничего нельзя было разобрать.

Наконец первый заряд был израсходован, и Василий Кузьмич проговорил, все еще давясь смехом:

— Земляника!

Руми, продолжая есть ягоды, с недоумением посмотрел на него.

— Да, да, обычная земляника. И за ней — идти на Памир!

Василий Кузьмич кое-как справился со вторым приступом смеха и сказал:

— Великое открытие, а? В любом справочнике по лекарственным растениям сказано, что земляникой лечат желудочные заболевания, в том числе и язвы. Естественно, лечение длится годами и не всегда приносит результат. Позабавился над нами ваш предок. Остроумным человеком, однако, был Сейкил!

Руми невозмутимо продолжал поедать ягоды.

— Да полноте вам, Руми! Пора и в обратный путь. Будем вспоминать эту экспедицию, как забавный анекдот, рассказанный с помощью древнего юмора. Пошли!

Но прошло еще около часа, прежде чем Руми наелся ягод и нарвал их в корзину на три дня пути, как советовал старый Сейкил. Василий Кузьмич продолжал посмеиваться над ним, но чем больше времени проходило, тем серьезнее становился ученый.

Руми менялся на глазах. Пот больше не бежал по его лбу, судороги страданий не искажали лицо.

«Самовнушение,» — думал Василий Кузьмич, но для самовнушения такой результат был слишком эффективным. Изменилась даже окраска лица Руми, исчезла синева и характерная желтизна.

А когда через несколько дней они добрались до города, рентген и исследования показали, что язва начала зарубцовываться.

Василий Кузьмич вертел в руках фотопленку, глядя то на нее, то на Руми.

«Что же произошло? — напряженно думал он. — Острая язва. Заживление за три дня, о которых говорилось в древнем рецепте. Обычная земляника и самовнушение… Погоди, старина, не спеши. Вспомни еще раз рецепт…»

Слабый свет догадки вспыхнул в мыслях: «Земляника, растущая на горах. Там, где имеются выходы медной руды. Может быть, у земляники есть особые свойства, связанные с местом, где она растет. И еще — особые условия, в которые нас поместил Сейкил: трудный путь, опасности, нервное напряжение на пределе… Возможно, именно это учитывал старый мудрец. Весь комплекс. То, о чем иногда забываем мы. А потом удивляемся, почему выращенный на плантациях женьшень не приносит того эффекта, который ему приписывали древние лекари. И обвиняем древних в излишней фантазии…»

Василий Кузьмич вынул записи Сейкила, перечитал их. Он так увлекся, что забыл о присутствии Руми, и опомнился только тогда, когда услышал его голос:

— Если идешь по тропе мудреца, выполняй его советы. Василию Кузьмичу вдруг захотелось возразить то ли Руми, то ли себе. Он уступил «бесу противоречия»:

— Не все советы надо выполнять. К чему, например, Сейкил требовал раздеваться на поляне и ползти?

— Там была роса. Она тоже лечит, — уверенно сказал Руми.

«Он умеет думать, этот человек. Я не ошибся в нем. И кто знает, кем бы он стал, если бы избрал другой путь в жизни и учился? Но речь сейчас но о нем. И не о Сейкиле, который не мог ставить многих опытов, доступных нам, но умел думать. Речь о нас — обо мне, о моих коллегах и товарищах. Неужели все дело в том, что мы научились ставить опыты и разучились наблюдать? Вернее, у нас уже не хватает времени на наблюдения, на пристальное созерцание природы. А ведь она ставит в миллионы раз больше опытов, чем мы. Каждое ее движение и дыхание — опыт. А мы так заняты экспериментами в своих лабораториях, что у нас едва остается время, чтобы осмыслить их результаты. Добиваясь объективности, мы делаем свое познание слишком субъективным, оставляя ему один путь и отсекая все иные. Где же выход? Терять и приобретать, приобретать и терять — и всегда терзаться сомнением: не теряем ли мы больше, чем приобретаем?»

Он поднял взгляд на Руми, будто надеясь услышать от него ответ на свой немой вопрос. А Руми с любопытством смотрел на него, ожидая, что скажет ученый человек о чудесном исцелении. Он и сам не понимал, как же это его излечила обычная земляника.

Они смотрели друг на друга, ожидая ответа…

КОМНАЗПРЕДРАС

Из «Записок доктора Буркина»

Фантастический рассказ-шутка

Щеки Петра Ильича покрылись пятнами.

— Быстрей, док! — умолял он и тащил меня за руку.

— В чем дело?

— Ради бога, быстрее в авто! Уф! По дороге расскажу. Он впихнул меня в кабину, плюхнулся рядом и тяжко засопел. Наконец, когда мое терпение готово было лопнуть, Петр Ильич заговорил:

— Роботы-дорожники… уф… испортились…

— Все сразу? — спросил я, подозрительно глядя на Петра Ильича и вспоминая, что до комкороба (комитета по комплектованию роботов) он был актером.

— Представьте… уф… штук двадцать… уф… и знаменитый И-пятнадцатый тоже. Организовали какой-то комназпредрас… уф… Главный инженер строительства заболел, Грипп в тяжелой форме. Своим заместителем временно назначил И-пятнадцатого. Роботы, которые входят в этот комназпредрас, возятся с больным, даже пробуют лечить, готовят ему пищу и присматривают за его детьми…

— Что же в этом плохого?

— Вот увидите, как они это делают. И к тому же, на строительстве путей осталась меньшая часть…

Наш автовоп с легким шипением остановился. Вслед за Петром Ильичом я вбежал во дворик коттеджа, где жил главный инженер. И тут увидел картину, живо напоминающую концерт самодеятельности в психолечебнице.

Окна коттеджа были распахнуты, и со двора можно было увидеть то, что творилось в кухне и двух комнатах. Посредине двора стоял шпалоукдадчик М-первый (устаревшей конструкции) и очень властно командовал:

— Быстрей! Живей! Есть шпалы! Нет шпал! Он выбрасывал вперед повелительным жестом то правую, то левую клешни, будто указывал направление.

Впрочем, во время приемки шпал он бы совершал такие же движения… Из домика время от времени выбегали роботы, кланялись М-первому и спрашивали:

— Разрешаешь?

В ответ раздавалось одно из четырех:

— Быстрей! Или:

— Живей! Или:

— Есть шпалы! Нет шпал!

Независимо от ответа роботы стремглав убегали обратно в дом.

Увидев меня, М-первый гордо сверкнул зеленым глазом и заорал:

— Я — зампред комназпредраса, главный над главными смотрителями шпал пенохролвигасовых, нитроновиниловых, верховный прямокриводержатель шпунтов металлических, генеральный командир гаек пластмассовых…

Я все еще не мог ничего понять в этой картине и продолжал приглядываться, не обращая внимания на возмущенный шепот Петра Ильича. В моей профессии главное — хладнокровие.

В кухне хозяйничали четыре робота. Один реэал овощи, другой мыл посуду.

А третий и четвертый ходили с важным видом по кухне и что-то приказывали.

Заметив, что я смотрю на них, они тотчас представились:

— Начальник приготовьпродукта!

— Директор мойбейпосуды!

В спальне, у постели больного, находились пять роботов.

Один держал наготове чашку с лимонадом, другой готовил компресс.

Остальные руководили ими, причем функции были четко распределены. Главный руководитель сидел за столом, в одной клешне сжимал пластмассовую гайку, второй придерживал большой пласт ваты. Его по-мощники подбегали, протягивали листики бумаги. А руководитель клал их поочередно на ватную подстилку и бил по ним гайкой, приговаривая:

— Разрешаю! Не разрешаю!

«Хорошо, что они предусмотрительные, — подумал я о роботах. — Если б не вата, стук был бы такой, что больной превратился бы в мертвого, а мертвый проснулся бы».

Но непонятней всего зрелище было в детской. Пятилетние девочки-близнецы сидели на тахте, а около них суетилось никак не меньше десятка роботов. И только один из них делал что-то полезное, рисуя забавные картинки.

Остальные указывали, как это надо делать:

— Крепче держи карандаш!

— Береги грифель. Без грифеля карандаш не пишет. Графит — брат алмаза.

— Веди ровную линию, дурак!

А наиглавнейший из них многозначительно мигал индикаторами и провозглашал:

— Правильное воспитание — хорошо. Неправильное воспитание — плохо. Хорошие дети — правильно. Плохие дети — неправильно.

Девочкам вся эта канитель, как видно, нравилась, и они смеялись, болтая ножками. Но вот одна из них сказала роботу, рисующему картинки;

— А теперь расскажи сказку.

— Сказку? — переспросил робот, вспоминая это слово. — Да, да… Жил-был А-первый со своею старухой…

— Если жил, значит, был, — глубокомысленно заметил один из роботов. — Хорошо.

— Зачем роботу старуха? — возмутился второй, — Это неправильно. Не-пе-да-го-гич-но.

— Старуха, старушка, старушенция, старая карга, старая конструкция, баба-яга, — показывал свою эрудицию третий, с вызовом глядя на четвертого.

Четвертый, по всей видимости, не мог похвастаться такой памятью. Не имея иных аргументов, он изо всей силы стукнул по голове эрудита, и тот на время умолк, а затем мог выговорить только по одному слогу:

— Стар… стар… стар… баб…

Пятый с возмущением что-то говорил наиглавнейшему, указывая клешней на хулигана, а наиглавнейший невозмутимо тянул свое:

— Правильное воспитание — хорошо. Неправильное воспитание — плохо…

— Ну, ничего страшного для жизни больного и его детей пока что не вижу, — сказал я Петру Ильичу. — Поехали на строительство к И-пятнадцатому. Может быть, он сумеет все объяснить.

— Выключить всех, и дело с концом, — попробовал сопротивляться Петр Ильич.

— А потом сколько времени уйдет на наладку, — напомнил я, решительно направляясь к автовопу. Вслед нам неслось:

— Быстрей! Живей!

Наш автовоп остановился у семафора, рядом с которым стоял шпалоукладчик последней конструкции. Этот робот ритмично размахивал клешнями и торжественно провозглашал:

— Грунт мерзлый. Оттаивание производить! Не производить! Превратить семафор в шпалу!

— Как быстродействуешь? — спросил я.

— Нормально! — бодро доложил он. — Назначен верховным председателем комвыха, главруком семафорящих и сифонящих!

— Кто тебя назначил?

— И-пятнадцатый!

— А кто же он теперь? — поинтересовался я, желая поскорей узнать, каких вершин общественного положения успел достигнуть И-пятнадцатый.

Я не сомневался, что уж он-то, обладая сложным самопрограммирующимся устройством, носит титул не менее чем из ста слов. Но, к моему удивлению, шпалоукладчик ответил:

— Самопрограммирующийся робот конструкции И-пятнадцать. А вот и он спешит к вам, люди!

Я взглянул туда, куда указывала клешня шпалоукладчика. Над нами кружил, выпустив шасси, быстро снижался И-пятнадцатый. Едва он коснулся земли, как шпалоукладчик закричал, обращаясь к нему:

— Оттаивание производить! Слушать команду! И-пятнадцатый не обратил на него никакого внимания, почтительно обратился к нам:

— К вашим услугам, люди.

На всякий случай я включил свой автожетон, похожий на Карманный фонарик, и направил мигающий луч на индикатор робота. (При этом «в мозгу» любого робота должен автоматически включаться орган безусловного подчиненения.)

— Что здесь происходит? — спросил я.

— Строительство участка дороги, — доложил И-пятнадцатый. — ЭтапЧустановка автоблокировки. Человек — главный инженер — заболел. Он временно назначил меня выполнять его функцию по строительству.

— А что делают этот шпалоукладчик и те роботы в доме главного инженера?

И-пятнадцатый смутился. Он был настолько сложен по конструкции, что, оказывается, мог даже смущаться.

— Дело в том, что мы производим сложные работы, и роботы типа НГТ-пять, уже не говоря об М-один, участвовать в них не могут. Выключить их, а потом терять время на наладку нерентабельно. Оставить включенными без всякого занятия — накопление избыточной энергии. Вот я и организовал игру в комназпредрас.

— Что это такое?

— Комитет по назначению, предназначению и распределению. Нескольких более сложных роботов я уполномочил ухаживать за больным и детьми. И остальным пришлось подыскать какое-то занятие, присвоить какие-то звания и титулы. Но разве это запрещенная игра?

— А почему робот Т-шесть бьет гайкой по куску ваты?

— Его основная специальностьЧзаколачивание костылей, гвоздей… Сейчас он играет роль главного печатедержца. Ставя печати, он производит те же движения, что и на работе, поэтому может сразу же перейти к основному делу. Игра для него — подобие зарядки…

— А этот шпалоукладчик почему здесь командует?

— Но он в данное время не нужен ни для чего иного. Он тоже участвует в игре и машет руками, повторяя движения укладки шпал…

Петр Ильич все еще хмурился. Подозрительно глядя на И-пятнадцатого, он спросил:

— А если ему так понравится командовать, то он потом не захочет работать?

И-пятнадцатый секунду помолчал. Я знал: его удивил вопрос.

Но вот робот почтительно ответил:

— Я его выключу, подожду, пока остынет лампа Ц-один, и снова включу.

…Когда мы возвращались, Петр Ильич упрямо сказал:

— А все-таки я не доверяю И-пятнадцатому. Следовало бы лишний раз проверить наладку.

— Ну что вы, он вполне налажен, — без тени сомнения ответил я. — Об этом свидетельствует его логика.

— Что именно?

— Хотя бы то, как он распределил обязанности между роботами…

У ЛЕСНОГО ОЗЕРА

Научно-фантастический рассказ

На столе перед моим товарищем лежала газета. Одна из заметок была обведена красным карандашом.

— Можно? — спросил я, придвигая к себе газету.

Он молча кивнул.

В газете сообщалось, что в австралийской бухте, почти полностью отгороженной от океана скалами, рыбаки заметили пятнадцатиметровое чудовище, похожее на гигантского краба. Предполагают, что это доисторическое животное — представитель вида, который размножался и дожил до наших дней в исключительно благоприятных условиях.

Я прочел заметку и вопросительно взглянул на товарища — немногословного молодого человека с гладко причесанными волосами, в неизменном сером костюме. Люди, мало знавшие его, не поверили бы, что он может мгновенно преображаться, что его глаза приобретают ястребиную цепкость и лицо становится дерзким и красивым. Это случалось всякий раз, когда нужно было принять смелое решение, разрешить необъяснимую загадку природы. И сейчас он заговорил не о чудовище. Заметка была лишь поводом для его рассуждений:

— Тот, кто прочитает книгу природы, станет всемогущим. Но природа говорит загадками, как мы — словами. Она задает загадку и отвечает на нее загадкой. И так без конца…

По глазам его было видно: он вспоминал. И я догадался, о чем он вспоминает.

* * *

— Нет, товарищ молодой начальник, я не могу повести туда, — сказал Курсандык. — Я очень беспокоюсь за ваше и за свое драгоценное здоровье.

— Ладно, — махнул рукой Валерий. — Тогда хоть расскажи об озере. Только подробнее.

— Это можно, — обрадовался Курсандык. Глаза его еще больше сузились, словно он увидел все, о чем рассказывал:

— Мой отец, большой охотник, не видел озера Желтых Чудовищ. И мой дед, большой охотник, тоже не видел озера. Но дед нашел в лесу больного человека, и человек рассказал ему все.

Курсандык откинул голову и посмотрел на небо. «Зачем на земле существуют такие страшные вещи? Наверное, они созданы богом за грехи людей», — думал он. Но мужчине далеко не все мысли подобает произносить вслух. Он снова заговорил, слегка напевно, раскачиваясь всем телом:

— За большим холмом, который называется Холмом Трех Дорог, начинается путь. Он лежит не по правой дороге, которую сделали твердой и блестящей мои и твои братья. Средняя дорога ведет через лес к пустыне. Но и не по ней тянется путь. Надо ступать ногами по левой дороге…

Валерий подумал, что если Курсандык говорит лступать ногами? то по дороге действительно не проехать.

— Четыре дня надо ступать по дороге широким шагом, а потом тропа уводит в гору. Подъем очень тяжел. Со скал можно упасть и убиться, в лесу из-за листьев не видно неба. Тот, кто осмелится, пробудет в пути еще девять дней, если пойдет широким шагом и даст сну завладеть собой не больше, чем на пять часов в ночь. Он узнает о близости озера Желтых Чудовищ по тому, что трава и деревья станут желто-красными. И сам человек тоже пожелтеет, и силы покинут его тело…

Курсандык посмотрел на Валерия, словно хотел прочитать по лицу, не боится ли тот, и продолжал;

— «Силы покинут его тело, — сказал больной человек моему деду», — но если смелость останется в его душе, он проползет по тропе и увидит озеро. Нет, первое, что увидит тот, кто осмелится, будут чудовища. Они стерегут священное озеро и выползают на берег, на черные камни. Они похожи на огромных червей, больше роста человека, и на палицы богатырей, и на головы, отделенные от тела…» — Курсандык вздохнул и тихо добавил: — Больше тот человек ничего не видел. Как только чудовища заметили человека, они устремились к нему. Он успел уползти по тропе, и чудовища его не преследовали. Можно подумать, что их власть лежит в узком круге… Валерии перевел взгляд на своих товарищей-студентов, участников научной экспедиции. «Кто из них пойдет со мной к озеру? Никто не знает, какая опасность там ожидает…» И, не колеблясь, ответил себе: «Все пойдут. Аркадий пойдет потому, что смел и любопытен, как всякий исследователь. Олег ни за что не отстанет от товарищей. Петя пойдет потому, что боится, но не сознается себе в этом».

А в Курсандыке нечего было сомневаться. Как только он увидит, что участники экспедиции готовы тронуться в путь, он займет свое место проводника — впереди отряда. Он похлопает друзей по плечам и притворится, будто просто испытывал их смелость, рассказывая всякие ужасы, а сам, мол, ничего не боится.

И Валерий подумал о себе: «А почему я иду? Почему, как я только услышал об озере Чудовищ, я уже знал, что увижу его? Что заставляет меня совершать обдуманные и необдуманные, полезные и ненужные поступки, забывать о том, что для других составляет смысл жизни, и всегда жадными глазами смотреть в глубину неизведанного?»

…Они были в пути седьмой день. Курсандык вел экспедицию так уверенно, будто прогулки к озеру Чудовищ входили в круг его давних обязанностей.

Тропа, по которой шли, только условно могла называться тропой. Она терялась через каждые сто шагов, и, чтобы ее отыскать, приходилось прорубаться сквозь заросли. Деревья стояли, тесно прижавшись друг к другу, сцепив ветки. Одинокие солнечные лучи торчали из листвы, как сверкающие иглы. Даже воздух, казалось, был зеленоватым, густым, горьким на вкус.

Беспрерывно звенела мошкара, обжигая части лица, не закрытые сеткой, забираясь под одежду.

На тринадцатый день Валерий заметил, что листва деревьев постепенно принимает необычный цвет, переходя из зеленого — через блекло-салатовый и рыжеватый — в оранжевый. Это проявлялась какая-то энергия.

Приборы и счетчики не указывали на опасное излучение. Все же Валерий решил принять меры предосторожности и посоветоваться с друзьями, как лучше подойти к озеру.

— Пойдем все, рискнем. Риск — благородное дело, — первым откликнулся Петя, жалобно глядя на товарищей.

— Растянемся в цепочку, так, чтобы не терять из виду друг друга, — сказал Аркадий. — Самый большой риск выпадет на долю первого, но он же первый увидит озеро.

— Первым пойду я, — поспешно и категорически проговорил Валерий.

— Почему ты? — возмутился Аркадий. — Мы бросим жребий.

То же стремление к новому жгло и его сердце.

— Я руководитель экспедиции. Идти первым — мой долг, — отрезал Валерий.

Ему, аспиранту, поручили провести научно-исследовательскую экспедицию с группой студентов: двумя геологами и ботаником, и он почувствовал себя настоящим командиром.

— Ну, в таком случае я пойду вторым и прикрою лвысокое начальство», — пошутил Олег.

Лучшего «обеспечивающего» трудно было выбрать. На Олега можно положиться в любую минуту.

Аркадий что то проворчал про хитрецов и эгоистов, которые прикидываются благородными, и смирился. Курсандык молча подошел к Валерию и стал рядом.

Он — проводник, и это его место. Так они двинулись дальше — впереди Валерий и Курсандык, за ними — Олег, через несколько метров — Аркадий и Петя.

Если первые погибнут, последние передадут добытые сведения в университет.

Валерий шел быстро, согнувшись, раздвигая руками ветки перед лицом.

Рядом слышалось дыхание проводника.

— Смотри, молодой начальник, вот они — духи озера! — воскликнул Курсандык и закрыл глаза, но не попятился.

В пространстве между деревьями виднелся кусок каменистого берега, а на нем — странные колышущиеся шары, похожие на стратостаты. Еще несколько шагов — и открылось озеро, а посреди него — оранжевый скалистый остров с множеством водопадов.

На берегу, на черных камнях, копошились трехметровые черви и прозрачные мешки с неизвестной желеобразной массой.

— Грандиозно… — прошептал Валерий.

Словно услышав эти слова и заметив неизвестных пришельцев, диковинные существа поползли по камням к людям. Они выпускали длинные шупальца, подтягивались на них, перекатывая свои вздрагивающие тела. Они передвигались совершенно бесшумно, не было слышно ни рева, ни рычания, и от этого было еще страшнее.

Валерий взглянул на бледное лицо проводника, на винтовку в его руках и невольно улыбнулся. Он не раз видел таких же лчудовищ? только иных размеров и в иных условиях. И сейчас он смотрел на них восторженными глазами.

Он — первый из людей, который правильно понял эту картину. Валерий подумал, что, в сущности, большинство действительно происходящих «чудес» — это обычные загадки природы, ее неисчерпаемый словарь. Он вспомнил посвящение на зашифрованном рецепте древнего химика: «Кто сумеет прочесть, тот и воссоздаст».

Так и в словаре природы: за каждым словом скрыты возможности, в раскрытии каждой загадки — частица могущества. Читая их, люди становятся сильнее, Валерий подошел к самому берегу и протянул вперед руку. И в то же мгновение черные камни закрыла гигантская полоса. В ней пульсировали какие-то реки. Участки полосы светились с разной силой.

Валерий знал: он видит часть отображения своей собственной руки, увеличенной в миллион раз. Курсандык все еще стоял у дерева, не решаясь открыть глаза.

Валерий повернулся к лесу.

— Друзья! Идите сюда! Олег, передай Аркадию! — закричал он.

Первым показался Олег, через полчаса — Аркадий и Петя. Они с недоумением смотрели на существа, населявшие камни. Петя оглядывался на лес.

Олег на всякий случай взвел курок ружья. Первым понял, в чем дело, Аркадий.

— Микробы, — сказал он. — Микробы, увеличенные в миллионы раз.

— Они могут быть опасными! — заметил Петя. Валерий засмеялся:

— Они не больше размером, чем в любом другом месте на земле. Это их увеличенные светящиеся отображения. Смотрите!

Он протянул руку, и снова на камнях появилась полоса.

Аркадий подошел к нему:

— Ты понимаешь, как это получается?

— Очевидно, своеобразное преломление света. Озеро и водопады образуют естественную линзу, собирающую лучи… Отражаясь от микробов, лучи попадают на черные камни и вызывают люминисценцию. Вот эти светящиеся отображения микробов мы и видим.

— Но это не обычный свет…

— Да, — согласился Валерий. — Ведь волны видимого света слишком длинны и не отражаются от таких малых предметов, как некоторые виды микробов и вирусы, а огибают их. Поэтому через обычный микроскоп их нельзя увидеть.

Он вспомнил электронный микроскоп, где от предмета отражались не световые волны, а электронные лучи. Теперь он имеет дело с очень короткими волнами излучения. Но это не электронные потоки, а что-то другое. Где их источник?

— Где их источник? — повторил вслух Валерий, и Аркадий понял его вопрос.

Они оглядывали озеро, остров, скопления микробов, ища ответа.

Видя, что друзья спокойно стоят на берегу озера, Курсандык осмелел и подошел к ним. На всякий случай он отступал, когда какой-нибудь живой шар подкатывался слишком близко. Курсандык смотрел на Валерия с явным восхищением.

— Ты великий смельчак, молодой начальник. Я горжусь, что ходил по земле в одно время с тобой и что моя нога ступала на твой след, — витиевато сказал он.

— Я не смелее тебя. Просто я больше знаю, — ответил Валерий, продолжая оглядывать местность.

— Может быть, источник волн на острове? — высказал предположение Аркадий. — Надо надуть лодку и переплыть туда.

Подготовка лодки заняла несколько минут. Когда опускали ее на воду, Валерий насторожился. Он повернулся к Аркадию:

— Мы не знаем природы этих лучей… Аркадий понял его опасения:

— Если от них не погибли ни микробы, ни растения, то не погибнем и мы. Поехали!

Аркадий первым выпрыгнул из лодки на берег острова и сразу же устремился к водопадам, а оттуда к оранжевым камням, мимо которых неслись потоки.

Он притронулся к камню и тут же отдернул руку. На его лице появилась гримаса боли, но он победно взглянул на Валерия.

— Ну конечно! — обрадованно закричал Аркадий, потрясая обожженной рукой. — Камни — источник излучения.

— Как ты это понимаешь?

Аркадий с жаром принялся объяснять:

— Оранжевые камни служат химической лабораторией. Они поглощают солнечные лучи. Их атомы возбуждаются и затем, возвращаясь в прежнее состояние, излучают как более длинные — тепловые, так и очень короткие волны энергии. Происходит то, что в физике называют комбинационным рассеянием света. Но здесь это проявляется весьма своеобразно.

— Я тоже так думаю, — согласился Валерий. — Вероятно, тут имеет значение и состав этих камней, и их необычная форма. И я даже, кажется, знаю, как нам проверить свои предположения.

Он снял куртку и поднял ее над камнями. На противоположном берегу часть микробов исчезла, вместо них появилось черное окно — отображение куртки.

— А теперь надо заснять эти камни и отбить от них образцы для лаборатории.

…Когда через несколько недель участники экспедиции вышли из здания лаборатории университета, где полностью подтвердились их предположения, настроение у них было разное.

Перед глазами Пети в оранжевом свете витало видение огромного зала, цветы в девичьих руках, восхищенные взгляды и шепот: «Какой смельчак! Кто бы подумал!» Олег радовался за друзей и за свою мать, которая будет показывать газету соседям и говорить: «А вот про моего сына.

Аркадий вспоминал данные анализов. Под воздействием солнечной энергии оранжевые камни излучали частицы. Длина волн частиц была в несколько раз меньше длины рентгеновских лучей и измерялась десятыми долями ангстрема[2].

Причем эти волны не поглощались, а отражались предметами, чем и объяснялась их относительная безвредность для организмов.

Встречая что-нибудь новое, Аркадий не успокаивался, пока не находил ему практического применения. И сейчас он думал о сверхмощных микроскопах, в которых предмет будет освещаться лучами оранжевых камней.

И только Валерий, руководитель экспедиции, уже не думал о разгаданной загадке. Она потеряла для него интерес. Впереди были новые загадки, и он готов был устремиться к ним.

* * *

Газета все еще лежала на столе… Мой товарищ — его звали Валерием — глядел куда-то вдаль. Его брови сходились и расходились от переносицы, изогнутые, как два вопросительных знака. И я понял, что его мысли уже уносились туда, к таинственной австралийской бухте, где люди обнаружили еще одно «чудо», еще одно неразгаданное слово в огромном словаре природы.

ВТОРОЕ ИСПЫТАНИЕ

Научно-фантастический рассказ

Может быть, ему почудилось? Но диктор повторил:

— Вместо Владимира Бредько на беговую дорожку выйдет неоднократный чемпион Европы Всеволод Левицкий…

Совпадение имени, фамилии и почетного звания?

В напряженных глазах Дрю Карлсона появилась легкая резь, и он на миг закрыл их. Надо взять себя в руки волнение перед дальней дистанцией — плохой помощник.

На стартовой дорожке появился высокий, чуть сутуловатый человек. Он остановился неподалеку. Дрю пристально посмотрел на него.

Да, он все такой же, как и два года назад в Риме. Смуглая гладкая кожа, румянец, выпуклая неширокая грудь чуть вздымается в такт дыханию.

Точно такой же, а должен быть совсем другим…

«Спокойствие!» — приказал себе Дрю, пытаясь остановить нахлынувшие мысли. Ему удалось это всего на не-сколько секунд. А затем знакомым движением русский стайер поднял руку ко лбу, и у Дрю в голове словно закрутилась кинолента. Быстро-быстро понеслись кадры воспоминаний…

…Рим. Стайеру Левицкому вручают золотую медаль, а Дрю, занявший лишь восьмое место, с плохо скрытой за-вистью наблюдает за ним.

…Едкий горячий дым вползает в глаза, рот, нос. Когда огонь доберется до кормы, вспыхнет нефть.

— В первом отсеке незастрахованный груз! — истошно вопит капитан. — Пять тысяч долларов премии тому, кто спасет его!

Матросы бросаются к первому отсеку. Гейнц сбивает с ног Дрю, прорывается первым. Дрю встает и бежит за ннм.

Пять тысяч — можно будет жениться на Луизе.

Гейнц тащит большущий ящик. Что в нем — никто не знает, кроме капитана.

И кому какое дело! Пять тысяч — это главное.

Дрю хватает второй ящик. Его пробуют оттолкнуть, но помогают огонь и дым. Противники не выдерживают, поспешно выбираются на палубу. Дрю тоже приходится трудно. Выручает спортивная закалка. Он вытаскивает ящик на палубу, но до шлюпок еще далеко.

Выскочивший из рубки радист орет во все горло:

— Держись, ребята! Русские китобои идут на помощь!

Огонь и дым, красное и черное постепенно вытесняют все другие цвета.

Три шлюпки причаливают к судну, и на палубе появляются русские матросы.

— Пять тысяч долларов тому, кто спасет груз! — кричит им капитан.

Они словно не слышат его. Бросаются к матросам. В это время с левого борта раздается первый взрыв. Столб огня, ровный, как свеча, вонзается в небо, затем разрастается в клокочущую черно-багровую тучу.

— Нефть! — слышен вопль, и невозможно узнать, кто это кричит.

Нечем дышать. Дрю обеими руками рвет ворот и падает на палубу.

Его кто-то подхватывает, Дрю открывает глаза. «Всеволод Левицкий!» — вдруг вспоминает он.

Русский чемпион тащит его сквозь огонь.

Затем Дрю видит горящий обломок мачты и теряет сознание…

Очнувшись в приморской клинике на второй день, он узнает, что отделался сравнительно легко: ожог второй степени и перелом руки. У его спасителя дела безнадежны. Левицкого придавило обломком мачты, раздробило ребра.

Пришлось удалить правое легкое и половину левого. Врач сказал:

— Вряд ли выживет…

Поред уходом из клиники Дрю удалось пробраться в палату русского. Он увидел лицо, словно вылепленное из желтой и синей глины. На простыне безвольно лежала прозрачная рука.

Спелые апельсины тяжело шлепнулись на пол из кулька и покатились в разные стороны…

Прошло два года.

Чтобы полностью восстановить здоровье и силы, Дрю понадобилось немало денег. И тут подвернулся необычный тренер доктор Лунквист со своей экспериментальной программой.

— Я бы взялся тренировать вас, — предложил он. — В случае удачи вы бы хорошо заработали.

— Но вы же врач, а не тренер, — возразил Дрю.

— Я спортивный врач. И потом, это не ваше дело. Согласны вы поступить в мое распоряжение на несколько месяцев? Я вам заплачу. Вот контракт, посмотрите, Ничего не скажешь, контракт был составлен так, что Дрю по сути становился собственностью тренера. Зато плата была высокой.

Моряк вспомнил длинные очереди безработных, кивнул головой: согласен.

Лунквист привел Дрю в свою домашнюю лабораторию. Вся она разместилась в двух небольших комнатах. Почти половину первой занимал операционный стол с вращающейся доской. К нему подходили провода.

Ни слова не говоря, Лунквист подошел к виварию, взял оттуда черепаху и поставил на стол. Потом нажал кнопку.

Прошло несколько секунд, и вдруг черепаха быстро запрыгала по столу, описывая круги.

Лунквист посмотрел на моряка. Тот стоял с невозмутимым лицом. «Цирковые фокусы», — думал Дрю.

— Итак, вы будете моим подопытным кроликом, — сказал Лунквист.

Дрю поморщился, и тренер добавил:

— Кроликом, который должен стать гепардом. Из другой комнаты выбежала белокурая худенькая женщина лет тридцати. У нее были острые детские плечи, тонкая шея и большие доверчивые глаза.

— Знакомьтесь, — сказал Лунквист. — Это моя жена и помощница Люси, а это — морской кролик, который отзывается на имя Дрю.

Моряку не особенно понравился такой «титул», но он ничего не сказал. На миг задержал в своей руке тоненькую холодноватую ладошку Люси.

Тренировки начались через несколько дней. Лунквист и Люси уложили Дрю на вращающийся стол. К его рукам, ногам, груди подвели провода с присосками. Лунквист пристально посмотрел на моряка и сказал:

— Тебя не должна угнетать мысль, что ты служишь подопытным кроликом, мой мальчик. Кролики, морские свинки, собаки принесли человечеству гораздо больше пользы, чем многие люди, бесполезно растратившие жизнь. В конце концов все мы только подопытные кролики. Так что ты еще в лучшем положений, Дрю.

Сознание отого пусть никогда не покидает тебя.

Моряк кивал головой: Лунквист умеет мягко стелить.

Лунквист подал знак Люси, и она включила рубильник. Дрю почувствовал, как десятки иголок начали осторожно покалывать его в тех местах, куда подходили провода. Это было не больно, слегка раздражало. Лунквист спрашивал моряка о самочувствии и медленно вращал ручку настройки. Уколы больше не ощущались, приятная истома разлилась по телу. Он стал как бы погружаться в сон. Но вот состояние резко изменилось. Нечем стало дышать.

Капли пота выступили на лбу. Дрю приподнялся на столе, сдерживая стоп.

Лунквист что-то переключил на щитке, и Дрю почувствовал облегчение. Он видел над собой холодные изучающие глаза. Лунквист сказал:

— Тебе сейчас пришлось трудно. Но не думай, что я варвар, садист. Для моих опытов нельзя использовать собак или обезьян, потому что стимуляторы, с которыми я экспериментирую, близки к сигналам мозга, а шифр сигналов человеческого мозга отличается от обезьяньего и собачьего. И мне очень жаль, что приходится использовать тебя, а не обезьяну.

— К тому же обезьяна и стоила бы дешевле, — согласился Дрю.

Лунквист едва заметно улыбнулся, сказал:

— Сегодня опыты закончены. Можешь идти. Люси помогла Дрю встать со стола.

— Обопритесь на мое плечо.

Ему стало смешно — на ее плечо! Женщина-ребенок трогала его своей доверчивостью.

Уже подойдя к двери, он услышал приглушенный голос доктора Лунквиста:

— Теперь твоя очередь, Люси.

Дрю показалось, что ему обожгли сердце. Он остано-вился, повернулся к своему тренеру и к Люси, которая уже направилась к столу.

— Слушайте, вы, изверг, — угрожающе сказал он Лунквисту, — можете делать со мной все, что угодно, но ее вы не тронете. Или…

Лицо маленькой женщины преобразилось. Между бровями через весь невысокий лоб пролегла морщина.

— Это не ваше дело, Дрю, — решительно произнесла Люси. — Идите.

Всю дорогу до своего отеля Дрю думал о том, что и жену свою он подвергает такой опасности. Ради чего же он работает? Может быть, ради славы? Кто такой Лунквист- фанатик, маньяк?

Ночью ему снилась Люси…

В лабораторию Дрю пришел раньше обычного часа. Дверь оказалась незапертой. У Дрю появилось недоброе предчувствие. Он тихо прошел по коридору, слегка приоткрыл дверь в комнату.

То, что он увидел, было неожиданным и заставило его застыть на месте.

На столе в паутине проводов лежал сам Лунквист. На его лбу и висках выступили тяжелые капли пота. Пальцы руки так сжались в кулак, что посинели.

— Включай М-3,- сказал Лунквист. Дрю услышал голос Люси:

— Но это очень опасно, родной. Попробуем лучше на Дрю.

— Включай! — нетерпеливо приказывал Лунквист. — Если с Карлсоном что-то случится, я не заработаю денег и мы не сможем продолжать опыты.

«Продолжать опыты! — подумал Дрю. — Вот для чего ему деньги. Он, как видно, не такой уж плохой. Если бы у него были деньги для этих самых опытов, он мог бы позволить себе быть добрым или даже наивным…» Лунквист повернул голову, увидел моряка. Подал знак Люси.

— Входи, — пригласил Лунквист. — Я освобождаю тебе место.

Дрю молча приготовился, лег на стол. Люси присоединила провода.

Лунквист вел себя так, как будто ничего не случилось. И Дрю не выдержал:

— Зачем это вам?

Лунквист понял, о чем идет речь:

— По контракту я не обязан отвечать на твои вопросы. Но я ничего не хочу скрывать от тебя. Знаю: ты умный парень, поймешь, что цель моих опытов — великая цель. И ты вместе со мной служишь ей. Слушай же внимательно и постарайся запомнить то, что я сейчас скажу. Все в нашем бренном мире колеблется. Колеблются горы и долины, наши сердца, каждая молекула нашего тела. От того, как колеблются молекулы, зависят основные свойства ткани, органа, организма. Когда мы научимся управлять колебаниями молекул, мы научимся управлять своим телом и его жизнью. Сегодня в моих слабых руках уже есть орудие, с помощью которого я могу усиливать и тормозить колебания молекул живых клеток. Это орудие — электромагнитные импульсы.

Лунквист посмотрел на своего «кролика», и Дрю кивнул головой. Он тогда еще не все понимал в рассказе Лунквиста, но ему было забавно наблюдать, с каким волнением этот холодный, жестокий человек излагает свою программу.

Что ж, у каждого свои заблуждения. Хорошо, если они способны волновать.

— С помощью таких импульсов наш мозг управляет организмом. Когда ты только думаешь о предстоящей опасности, твои мышцы непроизвольно напрягаются, а чувства обостряются. Почему? Это мозг послал сигналы определенным группам клеток, усилил колебания их молекул, возбудил их, создал дополнительные потоки электронов, дополнительную энергию. Эти сигналы и сложны и просты, как знаки алфавита. Но они могут оказать самое разнообразное действие, в зависимости от их комбинаций и от того, куда посланы, в какое время. Если знать этот алфавит, код сигналов мозга, и научиться посылать их определенным органам и участкам ткани, то можно использовать их в качестве стимуляторов — усилить или затормозить работу желудка, печени, сердца, изменить их режим. Это открывает неограниченные возможности. Но мы находимся только в начале пути… Я надеюсь, ты кое-что понял, Дрю. Остальное поймешь позже… на себе…

И Дрю действительно позже понял, вернее, ощутил все то, о чем говорил этот непонятный, рассудительный и хитрый человек, у которого, однако, была великая страсть к науке. Он ощутил это, когда корчился в судорогах на ма-нипуляционном столе, опутанный проводами. В зависимости от того, куда Лунквист присоединял провода и какие импульсы посылал, у Дрю то наступало удушье и судороги, то выступал обильный пот, то, наоборот, он чувствовал небывалый подъем сил и волчий аппетит. Иногда он приобретал способность чувствовать тончайшие запахи или улавливать малейший шорох.

Действие одной из групп стимуляторов Лунквист решил проверить на соревнованиях.

…Дрю слышит команду и занимает свое место на старте рядом с русским.

Искоса внимательно рассматривает его.

Может быть, тогда в палате у Дрю была галлюцинация? Но в таком случае и газеты врали: «…ампутированы правое легкое и половина левого…» «Безногий русский летчик мог танцевать и водить самолет, — вспоминает Дрю и думает: — Искусственные легкие?» Нет, они применялись при операциях, но их не вставляли на всю жизнь.

Дрю услышал выстрел из спортивного пистолета, и ноги автоматически начали бег. Он плохо стартовал, но впереди — шесть миль.

Волнение становилось приглушенней, тупее. Маячила белая майка того, кто шел под именем Левицкого.

«Русские способны на чудеса, но человек с половиной легкого никогда не станет стайером».

Дрю чувствовал мышцы ног. Они работали в привычном ритме. И в такт ритму дыхание наконец установилось, стало спокойнее и глубже. Один вдох на семь сокращений мышцы, один выдох — на девять.

Кислорода достаточно, запасы гликогена в печени благодаря стимуляторам очень велики. «Ты побежишь с таким же зарядом в печени, как гепард, — говорил Лунквист. — Ты — мое ружье, мальчик, и ты не должен промазать. Чем больше гликогена сгорит, тем больше электричества получат мышцы».

Дрю улыбается… А воля к победе? Лунквист утверждал, что есть и стимуляторы воли…

Интересно, когда начнет уставать тот, в белой майке, которому присвоили чужое имя? Зачем русским понадобился этот трюк?

Дрю безуспешно старается избавиться от мыслей о Левицком, от волнующих сомнений. Их не должно быть: человеку с половиной легкого никогда не стать стайером. Нет никакой загадки, впереди-подставное лицо, двойник.

Но и бег этого двойника — бег золотого олимпийца. Тот же широкий, непринужденный шаг, те же движения плеч.

Дрю почему-то вспомнил фамилию безногого русского летчика и больше не мог отделаться от нее,

«Бред! — ругал он себя. — Может быть безногий летчик, но стайер без полутора легкого невозможен». Он уже почти уверился в этом, но тут Левицкий на бегу оглянулся и подбадривающе улыбнулся своим соперникам. «Совсем такой же, как тогда…» Дрю пытался сосредоточиться, но мысль бежала по кругу, как лошадь на привязи, и опять возвращалась к исходному.

Его обогнала синяя майка, затем две желтых, зеленая…

«Гликоген не окислится без кислорода, а кислород несет дыхание, подумал он словами Лунквиста. — Волнение расстраивает дыхание».

До финиша оставалось немногим больше мили. Дрю понял, что ритм дыхания уже не восстановится. «А воля? — мысленно закричал он себе. — Кроме гликогена, кислорода, электричества, есть еще воля, черт бы меня побрал!» Он сделал рывок — и окончательно потерял ритм. Все равно! Вперед! Ему не хватало воздуха, как тогда, на пожаре. Но он мысленно толкал свои мышцы. И они все же подчинялись.

Он настиг зеленую майку…

Он делал невозможное. Но три майки — впереди. Еще рывок.

Дыхание на пределе. Легкие вот-вот разорвутся. Сердце стучит молотом.

Дрю обогнал еще одного. Но больше уже ничего не мог сделать.

Обида и злость! Ненависть! Негодный трюк! Он разоблачит!

Финиш…

Дрю пришел третьим. Лунквист будет недоволен. Ну и пусть!

Дрю не чувствовал усталости. Газеты получат сенсацию. Да еще какую!

Он направляется к судейскому столику. Очевидно, тот, настоящий Левицкий, знал, что под его именем выступит другой, и дал согласие.

Но зачем понадобился этот трюк?

Дрю не находил ответа. Ничего, репортеры разберутся. О, они ухватятся за сенсацию, особенно вон тот, толстый, пыхтящий трубкой! Они разнюхают все, приведут все подробности.

Дрю тоже вспомнил… подробности. Черное и красное, запах гари, пылающий обломок мачты… Он остановился, со злостью плюнул себе под ноги и повернул назад, втянув голову в плечи, как побитый пес. Усталость навалилась сразу, словно все время выжидала подходящего момента.

Он увидел того, кто прикрывался чужой фамилией. Рядом с ним стояли еще двое. Подошел к Левицкому:

— Мне необходимо с вами поговорить. Сейчас же… Тот послушно отошел с Дрю в сторону. Дрю взглянул русскому в глаза-любопытные, выжидающие.

Где-то в зрачках колебались темные облака. Дрю спросил:

— Вы помните меня?

И, прежде чем тот успел отрицательно покачать головой, напомнил:

— Рим. Пожар на танкере.

Лицо русского напряглось, затем посветлело, устремилось навстречу Дрю:

— Вы?

— А легкие? — спросил Дрю, уже не веря в свои подозрения и уверуя в чудо медицины. — Искусственные легкие, да?

— Нет, не искусственные, мои, — как-то колеблясь, сказал Левицкий. Врачи называют это регенерацией — восстановлением… Это похоже на то, как у ящерицы отрастает хвост… Профессор Косоркин говорил, что напрасно думают, будто на регенерацию способны в основном низшие животные. Даже мы с вами способны на то же, что и ящерица…

Левицкий немного помолчал.

— Я не все запомнил. Но основное понял. Профессору удалось открыть, что электромагнитные импульсы с определенным ритмом и мощностью могут менять колебания молекул, резко усиливать защитные свойства определенного органа или участка ткани, в том числе и их способность к восстановлению. Он и его помощники проложили провод к остатку моего левого легкого и посылали такие импульсы. А когда левое легкое полностью восстановилось, они отделили от него кусочек, пересадили на место правого легкого и снова посылали импульсы. Пожалуй, это все, что я могу сказать…

— Кажется, я понимаю, — сказал Дрю, думая о стимуляторах. — Ну и дурака я свалял. Простите меня, я подозревал, что вы продали свое имя и звание. Трюк с именем…

— Трюк? Какой может быть трюк? — спросил русский, и по его лицу было видно, что он ничего не понимает.

Дрю не ответил. Он вспомнил, как поправлялся сам, о контракте с Лунквистом и медленно проговорил:

— Вы ведь простой моряк. Или, может быть, контракт… Я хочу сказать, что такая операция наверняка стоит уйму денег…

Левицкий с недоумением уставился на него. Над их головами по небу плыли темные облака…

СТРЕЛКИ ЧАСОВ

Научно-фантастическая повесть

Чернильные тени размазываются по полу, и никто не в силах удержать их очертания, как будто эти тени вышли из моей памяти.

Я сделал все, что хотел: перешагнул запретную черту, подарил бессмертие Майе; слышите, из угла лаборатории доносится её ритмичное дыхание — сегодня она переключила себя на кислородное. Мой друг и ровесник Юрий, которому скоро исполняется триста лет, поведет ракету к созвездию Феникса, откуда пришли сигналы.

А вот передо мной фото Майи и Юры, когда им было немногим больше двадцати.

Много ли в них теперь осталось от тех? И можно ли их считать теми или это просто условие игры?

Я говорю себе: но ведь человек в пять, в двадцать и в шестьдесят лет только условно носит то же самое имя. Не тело, которое ежесекундно изменяется, не наши сердца, руки, ноги, а лишь сохранение опыта может считаться одной и той же жизнью. А если ото так, то я, победивший смерть и отступивший перед жизнью, все-таки являюсь победителем.

Первый этап опыта, длившийся свыше двух столетий, закончен. Я пишу на грани кристалла, который является и лабораторным журналом и моей биографией, вывод:

«Чтобы покорить природу, нужно…»

1

Дверь открылась, вошла светловолосая девушка, а за ней Григорий Петрович.

— Вот вам еще одна… — сказал он, и, прежде чем он закончил фразу, девушка неслышно, словно ступая на носках, прошла через всю комнату и остановилась передо мной.

Я подумал, что у нее не очень приятная походка, пожалуй, чересчур быстрая и неслышная, и девушка будет возникать как привидение. Но походка не повод для отказа в работе, и я сказал:

— Поможете у микротома. Справитесь?

— Да, — поспешно произнесла она и несколько раз кивнула головой, — В университете мы…

Я махнул рукой, указывая на ее место, и пошел к своему кабинету. За моей спиной прозвучали один за другим два маленьких звонких взрыва бьющегося стекла.

Я обернулся, и она съежилась от моей извиняющей улыбки. Я еще раз подумал, что она ходит чересчур быстро для тесного помещения, уставленного стеклянной посудой.

— Медленней ходить вы не сможете, — вздохнул я. — Но, по крайней мере, потеснее прижимайте локти.

Вид у девушки был достаточно провинившийся, но я не жалел ее, предчувствуя, что еще натерплюсь с ней бед.

Зайдя в кабинет, я вскрыл пачку только что прибывших иностранных журналов.

Среди них лежал и проспект нового альманаха, который собирался выпускать английский издатель. Он писал, что в альманахе опубликует гипотезы и теории, признанные бредовыми, а также работы вроде «вечного двигателя».

Это он будет делать с целью: во-первых, выловить «среди бредовых гипотез настолько бредовые, чтобы они являлись еще и верными», и, во-вторых, чтобы повеселить ученую публику.

Я позвонил два раза, и через несколько минут в кабинет вошел мой заместитель и однокашник Юра.

— Глянь. — Я протянул ему проспект.

За дверью прозвучал жалобный звон стекла, но мы притворились, будто не слышим его, хотя меня и передернуло. Через несколько минут звон повторился, и я знал, что это последнее «прости» большой колбы, названной нами «люсьена». Такие колбы были дефицитными.

— Мы закончили электрофорез. ДНК[3] из тимуса не дает контрольных изменений, — сказал Юра, намекая, что сегодня «люсьены» уже не очень понадобятся. Он хотел меня утешить.

— Ладно, — сказал я бесшабашно, и Юра все понял. — Ты по-прежнему веришь в то, что мы найдем «стрелки часов»?

— Или бросим работу? — весело подхватил он и сразу же стал серьезным, почти суровым. — Конечно, проще всего ответить: мы стареем потому, что живем. Но если разобраться, то мы стареем в той же мере, в какой накопляются изменения в ДНК наших клеток. Но почему мы аккумулируем жизнь до двадцати семи лет, сохраняем равновесие между тридцатью и сорока пятью и катимся под уклон после пятидесяти пяти? Разве все эти вопросы уже выяснены? И разве придумали им другое объяснение, кроме часов?

— У которых количественные накопления секундной стрелки ведут к передвижению минутной, а передвижения минутной — к прыжку часовой. И все это происходит по законам изменения биологических суток, — подхватил я.

К сожалению, ни он, ни я не сказали друг другу ничего нового в нашей традиционной проверке позиций. Мы устраивали ее периодически, чтобы выяснить, не появились ли у кого-нибудь из нас новые гипотезы или наблюдения, которые бы могли послужить толчком к ним. А потом снова возвращались к опытам, к поискам «стрелок» в самых миниатюрных и сложных часах — в клетке.

Мы искали секундные стрелки там, где контролируется процесс от одного деления до второго: синтез белка, синтез нуклеиновых кислот.

Задача сводилась к тому, чтобы найти «секундные и минутные стрелки» — механизмы, отвечающие за появление первых качественных изменений в наследственном чертеже, по которому каждый раз воссоздается клетка, изменений настолько больших, чтобы они были заметны в ее деятельности, и настолько малых, чтобы уже измененная клетка еще оставалась «самой собой».

Это были «ювелирные» поиски, и пока они не приносили успехов. Требовались новые гипотезы, но, сколько мы ни шарили в своем воображении, таковых но находилось.

— Сегодня кончаем работу — и часок на лыжах, идет? — предложил Юра.

Пожалуй, это был хороший вариант. Я согласился.

Мы не дождались пяти и ушли с работы раньше. Я знал, что мне будут звонить из Дворца культуры химиков, но если честно выполнять все обязанности, в том числе многочисленные общественные нагрузки, то лыжи нужно запрятать в чулан и забыть о них раз и навсегда.

Снежок слегка похрустывал, и это было как подарок пашей вялой зимы. Легкая пороша клубилась и вспыхивала в солнечных лучах. Пахло чем-то непривычно свежим. Пожалуй, надо целый день провести в лаборатории, чтобы так остро почувствовать лесной аромат.

Мы оба любили идти на лыжах размашистым шагом, молчать, не ждать друг друга, неожиданно догонять, изредка мычать от удовольствия: «Денек на славу!» Или: «А здорово, правда?» Мы взобрались на невысокий длинный склон горы с извилистыми сверкающими сизой сталью лыжнями, расходившимися в разные стороны, как рельсы от узловой станции. Мы уже собирались помчаться вниз, как услышали знакомые голоса. Это были ребята из нашей лаборатории. Я быстро взглянул на часы: четверть шестого.

Значит, они воспользовались нашим отсутствием и ушли из лаборатории по меньшей мере за сорок минут до конца рабочего дня, Я потянул Юру за рукав, и мы, спрятавшись в зарослях, увидели «дезертиров»: шустрого остроносого Виктора, обладавшего цепкой памятью, в том числе и на бесчисленные анекдоты; смазливого, похожего на портрет в журнале мод, Николая, которого в глаза все называли Нилом, а за глаза — Ноликом. Я не удивился, что ушли эти двое. Но с ними был и лобастый нелюдим Петя Авдюхов. И теперь он отнюдь не был молчаливым. А в центре этой троицы, усердно опекаемая нашими кавалерами, легко скользила на лыжах раскрасневшаяся новенькая.

Она едва касалась палками снега и сразу резко набирала скорость.

Как только я увидел ее, понял: это она сманила из лаборатории ребят. Витю и Нолика ей не пришлось упрашивать, но Петр… Я вспомнил все: жалобный звон стекла, разбитые «люсьены», чересчур быструю и неслышную походку.

Холодная ярость закипала во мне. Ну погоди же!

Я оттолкнулся палками, стрелой промчался по склону, тормознул левой лыжей, круто повернул, взбивая снежную пыль, и оказался перед ними.

С лица Нолика еще сбегало игривое выражение. Петр еще растягивал рот в улыбке, сразу ставшей жалкой, а Витя, опомнившийся первым, уже забормотал:

— Мы закончили работу и решили показать ей город- она недавно приехала из Баку. Знаете, в Баку, оказывается…

Он долго молол вздор, пытаясь заинтересовать меня.

Я молчал. Почувствовал на шее теплое дыхание. Это подъехал Юра и теперь стоял за моей спиной, как статуя.

Нолик проговорил гнусаво:

— А вы здорово катаетесь на лыжах. Ей-богу!

Больше ничего он придумать не мог.

Брови Петра, казалось, сейчас наползут одна на другую. И только новенькая посмотрела на меня широко расставленными ясными глазами, посмотрела так, словно ничего не случилось, и проговорила кокетливым голосом, играя маленькую девочку:

— Я одна виновата, я их подбила.

Она пыталась навязать мне решение. Как будто если она пожелала прокатиться в их компании, то само собой разумеется, что они не посмели ей отказать.

Она, кажется, не сомневалась и в том, что я признаю зто.

И тогда я молча развернул лыжи, а за мной и Юра и быстро поехал дальше, вниз по склону, оставляя их в неведении насчет завтра, со злой радостью предвкушая, что они передумают, пока завтра наступит.

Я признался себе, что не поступил бы так жестоко с ребятами, если бы не она…

* * *

На другой день с утра меня вызвал директор.

— Только не нужно поздравлять, — предупредил он, морщась. — Мне все-таки придется перейти в министерство. Кстати, я вас тоже не поздравляю. Вам придется запять мое место.

Я подумал о начатой работе, потом о разных собраниях, заседаниях, сессиях, о том, что к директору приходят руководители лабораторий, старшие и младшие научные сотрудники, представители других ведомств, учреждений; что его вызывает начальство и все что-то просят, требуют, приказывают; что ему самому нужно приказывать и притворяться, будто он точно знает, как следует поступить в том или ином случае, пока он не привыкнет к мысли, что и на самом деле знает это; вспомнил о том каменном грузе, который называется ответственностью. Мне стало невесело.

Зато Юра обрадовался.

— Теперь ты сможешь подключить к нашей работе еще пяток лабораторий, сказал он беззаботно. — Мы учтем и гормональный баланс…

Я грустно смотрел на него, и предсмертная фраза Цезаря, обращенная к Бруту, застряла в моей памяти.

Мне пришлось сесть в директорское кресло и вкусить, каково было моему предшественнику. Впрочем, мне приходилось еще тяжелей, так как я руководил людьми, с которыми раньше сталкивался в ожесточенных спорах на сессиях и заседаниях Ученого совета. Очень трудно было приучать их к мысли, что теперь последнее слово там, где это касается работ института, остается за мной. И я впервые почувствовал тяжесть фразы, раньше бывшей для меня абстракцией: «взвалить на плечи ответственность».

Примерно через две недели моего директорства Юра задал мне сакраментальный вопрос:

— Можно начинать?

Он смотрел на меня выжидающе, его губы готовы были изогнуться и в радостной и в язвительной улыбке.

Я прекрасно знал, о чем он спрашивает, но на всякий случай спросил:

— Как ты себе это представляешь?

— Брось придуриваться! — небрежно проговорил Юра. — Я имею в виду подключение к нашей работе Степ Степаныча.

Степан Степанович Цуркало заведовал лабораторией эндокринологии.

— Но он выполняет сейчас срочное задание, — возразил я.

Юрин взгляд стад насмешливым, оттопыренные уши задвигались от сдерживаемых эмоций.

— Собственно говоря, чему тут удивляться? — раздумчиво спросил он, обращаясь к самому себе с таким видом, будто разоблачил лучшего друга и окончательно разуверился в людях.

Я знал, что он думает: «Когда человек становится директором, он перестает быть…» и так далее.

В тот же день я вызвал Степ Степаныча. Он опустился в кресло напротив меня, грузный, важный, подавляющий своей внешностью: гривой волос над мощным лбом, бровями, похожими на две изогнутые рыжие гусеницы, подбородком, выдвинутым вперед, как форштевень корабля. Его уважали и побаивались.

Я не знал, как приступить к делу, и начал издалека, словно хотел услышать от него, какое значение имеет борьба со старостью. Степ Степаныч сначала внимательно слушал меня, потом рыжие гусеницы грозно вздыбились на переносице.

— Так вы хотите навязать мне участие в той работе? Если не ошибаюсь, вы начали ее, еще не будучи директором? — Последние слова он подчеркнул для большей ясности.

— Ну почему же навязать? — Я почувствовал, как мои щеки и уши начинают гореть. — Если не хотите…

— Черт с вами, нагружайте! — рявкнул Степ Степаныч, словно делал мне величайшее одолжение. Он старался не выдать своей заинтересованности.

Я понял это и решил поиграть с ним:

— Впрочем, вы в самом деле очень заняты…

Он нетерпеливо двинул тяжелыми плечами грузчика:

— Но я же сказал «черт с вами!». Какое вам дело до всего остального?

Выкладывайте, что я должен делать.

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Я почувствовал, что контакт налаживается.

— О гипотезе «секундных, минутных и часовых стрелок» вы знаете, — сказал я. — Не укладывается в эту гипотезу период относительного равновесия: тридцать — сорок пять лет. Здесь механизм часов должен бы действовать через гормональный баланс, который может служить замедлителем. В общем, проблема сводится к тому, что время организма течет неравномерно не из-за самого механизма часов, а из-за других факторов, воздействующих на него. Нужно определить, что это за факторы. Вот тут вы и могли бы помочь.

Я развернул перед ним листы с графиками и формулами.

— Возьмите их с собой. Посмотрите, выпишите, что нужно, потом отдадите.

— Что с вами поделаешь! — покровительственным тоном завел он старую песню, но сразу спохватился, собрал бумаги и выплыл из кабинета, как фрегат из гавани.

Едва дверь закрылась, как в нее постучали. Я сказал:

— Войдите.

Передо мной возникла новенькая. Ее глаза зло щурились, как будто видели живую мишень в прорези прицела.

— Меня выгоняют из лаборатории! — сказала она с таким видом, словно я должен был вознегодовать или, по крайней мере, удивиться.

— Ну и что же? — спросил я.

— Это несправедливо! Ведь не выгоняют же Нолика!

Я посмотрел ей в глаза.

Они были серьезны и полны гордого негодования. В повороте головы угадывалась напряженность и готовность драться. В конце концов, она была права.

— И потом, у меня еще не закончился испытательный срок.

— Несколько дней вам ничего не дадут, — проговорил я, и ложбинка на ее переносице обозначилась явственней, а подбородок задрожал. — Если хотите, переведем вас в отдел систематики. Там неплохо, спокойно. — Я не переносил женских слез.

— И почти нет стеклянной посуды?

Она еще пыталась шутить, и это меня тронуло.

— Пойдете в Вычислительный?

Я спохватился, но слишком поздно. Предложение уже назад не взять. То, что я ей предлагал, было во много раз больше, чем она заслуживала, перспективнее, чем работа на микротоме.

— Я бы не хотела уходить из лаборатории, — призналась она.

— Но почему? — Я подумал о Петре Авдюхове. Она проговорила виновато:

— Мне нравится работа.

— Микротом?

— Вообще вся проблема. Смелая, даже дерзкая. Может быть, она знала, чем подкупить меня, но цели своей она достигла. Я даже не смог сдержать довольной улыбки. И, когда она уходила, я невольно посмотрел ей вслед, еще раз отметил устремленность ее неслышной походки. Я тогда подумал именно этим словом — не «стремительность», а «устремленность». Почему?

* * *

Меня вызвали к вице-президенту Академии наук с докладом о начатой нами работе. Рядом с креслом Артура Кондратьевича, подобно могучему рыцарю в доспехах, возвышался его неизменный спутник — кибернетический двойник, КД.

Из туловища двойника торчали иглы антенн, полувытянутые щупальца, окончания убранных крыльев, колес, гусениц, трубы вспомогательного микроскопического и инфракрасного зрения, выводы энергетической защиты.

Этот универсальный самосовершенствующийся автомат был придан вице-президенту уже семь лет назад и все это время сопровождал своего хозяина и двойника не только на работе, но зачастую и на отдыхе. Благодаря частым и длинным беседам с Артуром Кондратьевичем КД переписал в свой мозг почти все, что хранилось в памяти вице-президента, во всяком случае, то, что могло хоть как-то относиться к научной работе. КД овладел специфическими методами решения сложных научных вопросов, свойственными Артуру Кондратьевичу, и, прежде чем решать что-то, вице-президент часто советовался с ним, как советовался бы с самим собой.

— Мы поздравляем вас с повой должностью, — сказал Артур Кондратьевич.

Он отнюдь не был подвержен мании величия, и его «мы» означало, что он поздравляет меня и от имени КД.

Я поблагодарил за поздравление и расстегнул портфель, чтобы вынуть бумаги.

— А может, сначала без них? — послышался голос. Это был обычный прием Артура Кондратьевича. Я отложил портфель и повернулся к вице-президенту.

Но оказалось, что фразу произнес не он, а КД.

— В общих чертах мы знаем проблему. Расскажите об исследованиях нуклеиновых кислот.

На этот раз со мной говорил Артур Кондратьевич. Я обстоятельно рассказал о наших опытах по классификации отдельных звеньев «винтовой лестницы» ДНК.

— Нам удалось выяснить, — сказал я, с шуршанием разворачивая огромные фотолисты, сделанные с помощью мезонного аппарата, — что выбивание триплета нуклеотидов вот в этом месте ничем не проявляется в деятельности клетки, но ведет через длительное время к постепенному сворачиванию цепочки.

Мне в ответ прозвучало;

— Мина сверхзамедленного действия, не так ли? Это подходит для процесса старения…

— Но «подходит» — еще не значит «является причиной».

Я переводил взгляд с Артура Кондратьевича на КД, чтобы определить, кто из них что говорит.

— Уже успели весь институт подключить к этой работе?

Мои зубы словно увязли в липких конфетах.

— Не смущайтесь. Это неизбежно. «Когда руководитель работы становится руководителем института…

— Даже если его мучает совесть…

— Невзирая на яростный отпор других заинтересованных лиц…

Я больше не пытался различать, кому из них принадлежит та или иная фраза.

Я говорил с ними как с одним существом: ведь, пожалуй, это и было так. КД, который только условно можно назвать автоматом, стал носителем части «я» своего двойника. И после смерти Артура Кондратьевича он сохранит и понесет дальше его память, его логику, продолжая начатые им дела, являясь консультантом многих научных работ. Он останется среди людей как модель мозга ученого, кое в чем уступающая оригиналу, но во многом превосходящая его. И благодаря КД не растворится, не потеряется для людей ни память, ни специфика мышления, ни замыслы ученого. Наоборот, они будут все время пополняться, обогащаться новым опытом.

— А вы прощупывали магнитные свойства звеньев ДНК? — спросил Артур Кондратьевич.

КД в это время усиленно размышлял, рассматривая фотолисты и читая формулы своими сложными фотоэлементными устройствами, напоминающими глаза стрекозы. Прежде чем я успел ответить Артуру Кондратьевичу, КД добавил к его вопросу-предложению свое:

— Попробуйте проследить за излучениями ДНК в различных участках спектра. Атомный уровень исследований — вот что вам нужно.

— В общем, не стесняйтесь, — сказал Артур Кондратьевич. — Подключайте к своей работе те лаборатории, которые понадобятся. Академия дает вам «добро».

Его ласковые, спокойные глаза излучали уверенную силу. И мне хотелось забыть, что его дни сочтены, что болезнь неотвратимо производит разрушения в его все еще стройном теле спортсмена. Он взглянул на КД, сказал, обращаясь не то к нему, не то ко мне:

— Что ж, хранящейся в генах памяти было достаточно, чтобы жизнь вида считалась непрерывно продолжающейся в потомстве. Муравьи или даже собаки получали от предков все их наиболее существенные качества. Но вот появился человек, возникла личность. Могут ли гены сохранить и передать ее существо, хотя бы миллионную долю ее сложной памяти? У человека наследственность часто работает вхолостую — передает несущественные признаки, теряя существенные. Представьте, что было бы, если бы человек мог возникнуть не в виде обезьяны, а сразу же появился настолько сложным, как сейчас, с развитыми ассоциативными областями мозга. В таком случае он бы должен был иметь иной срок жизни и иную передачу памяти.

КД сверкнул «глазом», пустил по столу разноцветные блики — ото заменяло ему улыбку, — проговорил:

— И выходит, что вы служите «рукой природы». Он подбадривал меня. А я думал, что если наша работа будет успешной, то кибернетические двойники понадобятся лишь как помощники, а не как заместители. Я не сомневался, что и КД понимает это, но от честолюбия, как и от многих других человеческих пороков, он надежно застрахован.

* * *

Зеленые и синие змейки танцевали на экране, то сплетаясь в клубки, то разбегаясь. Они распинались на крестиках делений, застывали на месте, подрагивая хвостиками, исчезали то сразу, то постепенно растворяясь.

Перья самописцев выводили на лентах извилистые линии, словно споткнувшись, рисовали зубцы. Люди читали код нуклеиновых кислот на разных языках: излучений, химических реакций, магнитных свойств… Всякий раз, когда передо мной проходили эти «тексты», увиденные с помощью приборов, меня охватывало странное чувство. К гордости за то, что мы сумели проникнуть в сокровенную тайну живого организма, примешивалось сомнение: приборы созданы нами, а то, что мы читаем, — природой. Однозначен ли текст? Не читаем ли мы в нем то, чего там нет?

Опасение я заглушал доводами логики: если бы мы читали неправильно, то это показали бы нам опыты, вся практическая работа. Так, сомневаясь и споря с собой, я приходил в состояние, которое называют вдохновением. Я вслушивался в звуки лаборатории, как в игру симфонического оркестра. Вот протяжно загудели центрифуги, подобно каплям воды с тающих сосулек, начали падать звуки биометронома, тоненько откликнулись в осторожных руках стеклянные пробирки, и, как резкие аккорды, прозвучали щелчки авторегуляторов.

Звонок телефона я воспринял как посторонний шум, как чей-то кашель в притихшем зале. Вызывали меня.

Я взял трубку и услышал хриплый голос директора Вычислительного центра:

— Срочно приезжайте!

Через несколько минут я уже мчался сломя голову по лестницам и коридорам Вычислительного. Но вот свободное пространство закончилось. Дальше коридоры были завалены рулонами пластмассовых лент. Откуда-то доносился равномерный шелест, как будто морские волны перемывали камешки. Я знал: это готовят магнитные ленты.

Директора я увидел во втором зале. Длинный, костлявый, он то перегибался и смотрел в окошко, где беспрерывно плыла лента с записями — от одной машины к другой, то подходил к столам и просматривал расчеты. При этом он смешно выпячивал губы, издавая звуки, отдаленно напоминающие мотив популярной песни.

Он заметил меня, когда я подошел вплотную к нему.

— Видели, что творится в коридорах? — спросил он. — Это все ваша информация.

— Вы меня вызывали, чтобы показать, как мы вас эксплуатируем?

— Выходные данные не соответствуют тому, что вы предполагали, — ответил он. — Или ошибка, или… Вот смотрите сами.

То, что выдавали машины, было похоже на бред биолога, у которого температура перевалила за сорок градусов и все в голове спуталось.

Я потребовал выходные данные. И сразу увидел: в слове «кальций» кто-то пропустил две буквы и получилось «калий». Несколько часов работы Вычислительного, выражающиеся в сотнях тысяч рублей, — насмарку! Я сдерживал раздражение, сворачивая его в себе, как стальную пружину — виток на виток. Я догадывался, чья нежная и быстрая рука с крашеными ноготками небрежно пропустила две буквы. Но нужно было окончательно убедиться, прежде чем пружина распрямится.

Вернувшись в институт, я навел справку, а потом вызвал к себе новенькую.

Предвкушал, что скажу ей. Кажется, внешне я был спокоен. На столе лежал третий по счету приказ об ее увольнении. Я не сомневался, что на этот раз он будет подписан.

— Руководитель лаборатории поручил вам ответственную работу, — начал я.

Если бы я не держал себя в руках, то вместо слов из моего рта вырвалось бы рычание.

Надо отдать ой должное — она сразу поняла: что-то произошло. Ямочки на щеках деформировались.

— В слове «кальций» вы этак небрежно пропустили две буквы. — Мой тон был игривым, я добивал ее. — Две буквы — и в результате несколько часов напрасной работы Вычислительного. Неплохой финал?

Последние слова я уже выкрикнул, потому что вместо них на копчике языка у меня висело слово «вон!». Я судорожно придвинул к себе лист приказа и схватил ручку. Новенькая сказала поспешно:

— Я виновата. Но почему я допустила ошибку? Может быть, вы узнаете прежде, чем подпишете приказ? Интересно, что она скажет. Была больна, температура?

— Понимаете, в то время, когда я писала это слово, думала о другом…

Такого оборота я не ждал, потому что это было похоже на правду. Но о чем она думала? Какие великие заботы терзали ее? Больная мать, несчастный отец, горе подруги?

— Я пыталась представить весь объем ваших исследований, картину боя.

Я подозревал, что она попросту дурачит меня, и снова схватил ручку.

Новенькая не забормотала быстрей, даже но смотрела на меня.

— Всякий неизвестный остров мы ищем обязательно в пространстве. Но он мог быть на указанном месте, а в момент нашего поиска опуститься под воду. Он оказался неизвестным для нас не в пространстве, а во времени, где его и следует искать…

Теперь я уже не мог подписать приказ, пока не выслушаю критику наших исследований. И к тому же мне нравилось, что она не делает пояснительных прокладок между фразами, а говорит, не сомневаясь, что слушатель поймет се с полуслова.

— В процессе старения выделяется меньше гормонов, но и чувствительность ткани к ним возрастает. Если можно так выразиться, имеем меньше, зато больше ценим. Во всяком случае, пытаемся удержать равновесие. И мне кажется, что надо уловить не сами стрелки часов, а их движение. Ведь, возможно, от совпадения его с движением других стрелок и срабатывают часы. Например, начало старости природа могла запрограммировать не каким-то винтиком, который должен в определенный момент вылететь из гнезда, а совпадением процессов…

И снова мне понравилась ее речь, то, что, несмотря на отрывистость фраз, она употребляет осторожные слова «возможно», «мне кажется», не свойственные юности. Значит, она немало передумала. Я вынужден был удивиться: эта пигалица умела самостоятельно мыслить. Невольно вспомнилась ее характеристика из университета. Там было немало похвальных слов. Что-то говорилось о ее курсовой работе…

— И знаете, еще мне кажется, что мы слишком увлекаемся исследованиями на атомном уровне. Они необходимы, но стрелки находятся выше — там, где начинает теплиться жизнь…

Пружина моего раздражения заржавела и рассыпалась, так и не распрямившись до конца. Я отодвинул неподписанный приказ и взглянул на часы. Рабочий день уже давно окончился.

— Кстати, как вас зовут? — спросил я и тут же спохватился, посмотрел на приказ: там написано. — Если хотите, Майя, я могу подвезти вас. В машине поговорим.

Несколько голубых снежинок успело упасть на ее пальто, прежде чем мы сели в машину. Из репродуктора доносилось: «Сообщение ТАСС. Строительство научного городка на Луне…» Мы работали до изнеможения, не замечая, как летят месяцы. Предчувствие близкой победы над старостью подстегивало и гнало нас вперед, как призрак оазиса гонит усталых верблюдов в пустыне. К концу года мы составили каталог наиболее уязвимых триплетов ДНК и РНК. Щеголяли «волшебными» формулами и длинными уравнениями, которые вместе должны были дать формулу бесконечного продления жизни. Смеялись над ортодоксальными учеными, утверждавшими, что бессмертие невозможно. У тысяч собак и крыс искусственно вызывали наступление старости, чтобы испытать на них гипотезы.

Я думал: что важнее — знать, где предел твоим возможностям, или не знать его? Я сформулировал мысль иначе, и эта измененная формулировка внесла ясность, по крайней мере для меня. Она звучала так: кто сильнее — знающий предел своим возможностям или не знающий предела?

Тогда мне казалось, что ответ может быть только один, к тому же вполне определенный…

Особенно усердствовали мы в конце года перед сессией Академии паук, где слушался мой доклад. Часто недосыпали, а о том, что идет в театрах и кино, знали только но программам.

Майя к тому времени уже была младшим научным сотрудником. Я ее почти не видел. Лишь изредка до меня доносились, словно отзвуки далекой канонады, противоречивые слухи о ее работе. Юра говорил о ней с неохотой.

— Искорка есть. Авось когда-нибудь даст зажигание. В те дни я возвращался из института домой после десяти. Однажды в дымчатых снопах фар увидел перебегавшую дорогу женщину. Ее быстрая порхающая походка была очень знакомой. Чрезмерно услужливая на этот раз память вытолкнула имя.

Я остановил машину и окликнул:

— Майя!

Она удивленно повернула голову, остановилась. Мне показалось, что она воскликнула «а!», прежде чем подойти и поздороваться.

— Садитесь, — предложил я. Она села рядом. Под глазами у нее лежали синие тени усталости. Чтобы плотней захлопнуть дверцу кабины, мне пришлось просунуть руку за ее спиной, и она пошутила:

— Не обнимайтесь.

Нам обоим стало неудобно из-за этой шутки. Я начал расспрашивать ее о работе, она отвечала односложно, задумавшись.

— Вас сразу отвезти домой или немного покатаемся? — спросил я.

Она кивнула, и я понял: покатаемся.

— Помолчим?

Она опять кивнула.

Я кружил по окраинным тихим улицам, то ускоряя, то замедляя бег колес, забыв о Майе, обдумывая тезисы доклада. Внезапно я почувствовал теплую тяжесть на плече, шею что-то защекотало. Я скосил глаза (вместо того чтобы взглянуть в зеркальце) и увидел на своем плече голову Майи. Девушка спала.

Я повел машину осторожно, теперь уже ни о чем не думая, прислушиваясь к теплоте, которая от плеча разливалась по всему телу. Плечо затекло, но я не пытался переменить положение. Заметил, что маленькая ложбинка на переносице Майи имеет форму эллипсоида, что когда девушка спит, то чуть-чуть приоткрывает рот, ее нижняя губа обиженно оттопыривается. Одним словом, я сделал немало открытий, и в их числе важнейшее: мне недоставало именно этого — женщины, уснувшей на моем плече.

А когда она открыла глаза и наши взгляды встретились, мне показалось, что мы стали иными по отношению друг к другу.

* * *

Мой доклад прошел успешно, но с наступлением нового года наш энтузиазм начал угасать. Близость побед обманула нас, как мираж. Нужно было прийти в себя после ложных надежд.

Юра даже начал регулярно посещать концерты в филармонии. Его гипотеза, обраставшая опытами, цифрами, формулами, превращалась в стройный небоскреб теории. Но в самом фундаменте, видимо, была трещина.

Суть Юриной гипотезы сводилась вот к чему. Как известно, изменения в наследственных чертежах — ДНК — на один или два нуклеотида ведут к тяжелым заболеваниям, а изменения на триплеты, казалось бы, не приводят к резким нарушениям. Но в результате возникают атипичные белки, в которых не хватает аминокислот. Таких белков становится в организме все больше и больше. В неотвратимом течении цепной реакции количество переходит в качество, в медленную грозную болезнь, которую называют старостью.

Эта гипотеза многого не объясняла и уводила в сторону от «часов», но она подсказывала одно интересное решение.

Для чего природа, запрограммировав продолжение рода, у сложных животных создала два пола — мужской и женский? Ведь плод, как это убедительно показали опыты, может развиваться и из одной наследственной клетки — как женской, так и мужской, без всякого оплодотворения. Но такой плод будет нежизнеспособным, потому что наследственный чертеж у него содержит много искажений.

И вот дальновидная природа создала механизмы, умеющие «считывать», сравнивать, чертеж-мужской и женский, устраняя при зачатии многие искажения. Значит, если периодически вводить в организм взятые у него же на ранних этапах «чертежи», то клетки, ведающие наследственностью, сумеют сличить их с уже испорченными и устранить искажения. Организм, таким образом, будет время от времени как бы сверяться со своим собственным эталоном, обновляться по эталону молодости.

Юрин «ход» был оригинальным и теоретически правдоподобным, но, увы, безуспешным, что продемонстрировали неумолимые опыты.

Я понял, что для продолжения работ нам, «мозговому тресту», необходим перерыв. В моем кабинете появился плакат: «При лечении старости добьемся преждевременной старости для себя!» Я вызвал к себе физорга, Юру, Степ Степаныча и еще нескольких заведующих лабораториями и научных сотрудников, и тут же мы расписали всех по спортивным секциям с обязательным посещением. Затем мы весело отпраздновали дни рождения нескольких сотрудников, а однажды я предложил Юре и Степ Степанычу:

— Пошли сегодня вместо семипара в театр? И обязательно с дамами.

Степ Степаныч удивился:

— Положим, батя, у нас есть жены, с которыми мы все эти месяцы не виделись и относимся к ним как к невестам. Но если ты ухитрился в то же время обзавестись хотя бы «просто знакомой», то когда же ты спал?

— Он хочет разыграть нас: придет со своей тетей, — сказал Юра.

«Посмотрим, что ты запоешь, увидев «тетю», — подумал я.

Мы с Майей нарочно пришли к самому звонку. Степ Степаныч и Юра с женами стояли в фойе у киоска и пили лимонад, переговариваясь: я не сомневался, что они судачили по моему адресу. Мы подошли к ним почти вплотную, оставшись незамеченными. Я произнес банальное:

— А вот и мы!

Полный бокал задрожал в Юриной руке, и он едва успел поставить бокал на столик.

Майя искоса взглянула на меня. Я догадывался, о какой истории, связанной с бьющимся стеклом, она подумала.

Прозвучал звонок. Мы с Майей направились в зал, а они пошли за нами. Я слышал нетерпеливый шепот их жен. Сгорая от любопытства, они допытывались у своих мужей, с кем я пришел и почему это так подействовало на них.

В зале погас свет. Холодные пальчики легли на мою руку. Я накрыл их ладонью.

— Ну и ну! — послышалось рядом. Это были первые слова Юры после нашего появления в театре.

— Послушай, кто она такая? Это у него серьезное увлечение? — зашелестел обрадованный шепот его жены.

Я решил больше не мучить ни в чем не повинную женщину. Наклонился в ее сторону, сказал на ухо:

— Это сотрудница из лаборатории вашего мужа. Та самая, что била посуду, и он за это хотел ее уволить. (О себе я умолчал.) А увлечение у меня серьезное. Такое же, как у Юры, когда он женился на вас.

— Спасибо за полную информацию, — почти невозмутимо, но с прорывающимися искорками смеха ответила Юрина жена и облегченно вздохнула.

Когда мы вышли из театра в пляшущее сверкание реклам, в толпу суетливых пешеходов, что-то очень веселое и беззаботное, как детские бубенчики, звенело у меня в ушах. Рядом шли мои друзья, в моей руке была рука Майи…

Завтра нас ждет увлекательная работа. И я подумал, что старая истина права: человеку нужно не так уж много. И не является ли все это, что я сейчас имею, лучшим лекарством от старости, которое мы тщетно ищем?

Увы, и тогда я уже знал, что завтра буду думать по-другому…

* * *

Что мы помним из истории? Войны, достижения спортсменов, международные скандалы, строительство или разрушение городов. С боем отвоевало себе место в истории искусство. А наука? «Конечно! Конечно!» — воскликнут многие. Но это «конечно» происходит тогда, когда уже взорвана атомная бомба или когда вычислительная машина обыгрывает в шахматы чемпиона мира.

А кто обратил внимание на первые опыты по расщеплению атомного ядра? Или на дерзкие эксперименты науки о наследственности? Мы запоминаем то, что эффектно, и поэтому люди столь суетливы — слишком мало среди них пророков.

Так было и в тот день, запомнившийся даже сотрудникам нашего института победой нашей олимпийской сборной, а не тем, что в лаборатории Степ Степаныча наткнулись на какой-то интересный и загадочный механизм нервной регуляции. Это была группа нейронов, нервный узелок размером с копейку.

Ему и дали условное название «копейка». Он посылал методично, словно гудки зуммера, сигналы в области организма, ведающие наследственностью.

— Мы обнаружили два таких узелка, — сказал мне Степ Степаныч. — В затылочной части и в позвоночнике…

Он посмотрел на меня тревожно-вопросительно: он явно хотел, чтобы я спросил у него, высказал догадку. А он сам боялся, что она опять окажется ложной. И я спросил:

— Вы думаете, что это «часы»? Он пристально посмотрел на меня, его глаза стали похожи на кошачьи, завидевшие мышь.

— Нужно проверить на моделях, — сказал он. — Чисто проверить. Все может быть…

Лишив сна нескольких крыс и морских свинок, мы искусственно вызывали у них старость. У всех подопытных менялись сигналы, посылаемые «копейками», а после вскрытия мы обнаруживали в этих нервных узелках органические изменения.

Тогда мы пошли дальше — оперативным путем удалили «копейки» у здоровых животных. Резких изменений операция не принесла, но примерно через месяц крысы начали терять шерсть, стали неспособны к продолжению рода. У них наступала преждевременная старость.

Несколько недель мы с Юрой и Степ Степанычем сводили результаты, а когда эта работа была окончена, стало ясно, что надо переходить к завершающим опытам. Нам было страшновато после стольких разочарований! Но всех в институте уже снова охватило предчувствие победы. До самой ночи светились окна лабораторий и кабинетов, ворчали уборщицы.

Я понял, что через несколько дней, как только мы начнем опыты второго контроля, всеми, и мной в том числе, овладеет творческая лихорадка (которая чем-то сродни тропической), и ни о чем, кроме работы, я думать не смогу. Поэтому мы с Майей решили пожениться, и как можно скорей, Итак, женитьба: хлопоты, примерка костюма, густой запах цветов во Дворце бракосочетания. Я стоял рядом с Майей и думал о том, что сейчас мне звонят из академии насчет заказанных приборов и что в приемной меня наверняка ожидает «дядя Тихон», чтобы посоветоваться, где взять две сотни крыс в такое короткое время.

А между тем церемония состоялась по всем правилам, и я узнал из специально подготовленных друзьями шутливых напутствий («От людей сведущих — птенцу-желторотику»), как мне следует вести себя в супружеской жизни и от каких привычек придется отказаться. Мы здорово кутнули, предчувствуя, что нам долго не придется веселиться. Устроили капустник на тему «Сопротивление материалов в супружеской жизни».

За столом Юра спрашивал, притворно беспомощно разводя руками; — А с кого я теперь за разбитые «люсьены» высчитаю? — и грозил мне длинным изогнутым пальцем.

А у меня перед глазами плыла комната, лицо Майи, с которой я, как говорили во Дворце бракосочетания, «должен создавать здоровую коммунистическую семью», и я шептал ей:

— Знаешь, что я подарю тебе? Бессмертие!

Мы перешли к опытам второго контроля: удаляли «копейки» у крыс, хранили их при низкой температуре, а после наступления старости у крыс снова подсаживали на прежние места. И у животных начиналось восстановление некоторых функций, исчезали многие расстройства нервной системы.

Несомненно, «копейка» была тем важным звеном в «часах», которое выбывало из строя первым и приводило к нарушению всего механизма.

Теперь только мы смогли оценить по достоинству все те разрозненные работы по геронтологии, биохимии, биофизике, которые велись в различных лабораториях мира. Без них мы были бы беспомощны. Ведь «копейка» всего лишь один штрих в общей картине, в этой гигантской мозаике добытых сведений, вырванных у природы, прочитанных в химической шифровке и коде импульсов. Недоставало последнего звена. Мы нашли его — и увидели всю картину.

Вот когда мне по-настоящему пригодилось второе, инженерное образование.

Мой стол был завален чертежами, а его ящики набиты различными диодами и стабилитронами, печатными схемами, ферритовыми пластинками, миниатюрными реле. С утра до вечера в моем кабинете находился кто-нибудь из сотрудников Института электроники. Я отсылал одного к Степ Степанычу, другого — к Юре, с третьим занимался сам, перечеркивая уже сделанное, намечая новые пути.

Мы записали импульсы «копейки» на ферромагнитные ленты и теперь создавали миниатюрный прибор, который бы посылал по тем же каналам точно такие же сигналы.

Когда я созвал совещание совместно с Институтом электроники, то, переводя взгляд с биологов на инженеров, ощутил, насколько сам я увлекся инженерной проблемой: руководителей наших лабораторий — физиологов, витаминников, ферментников, биохимиков — я не видел уже полторы-две недели, зато знал все новости Института электроники за то же время.

Совещание началось с доклада Степ Степаныча. Его речь текла гладко, изредка прерываемая громоподобными восклицаниями увлекшегося докладчика.

Многие слова он подавал как бы на блюде — с начинкой и приправой. Мне, сидевшему в президиуме, хорошо был виден его профиль с прямоугольным треугольником носа, форштевнем-подбородком и буйной гривой рыжих волос, реявших над упрямым лбом, как знамя. Он рассказал о первых испытаниях электронных «копеек» в его лаборатории.

Затем Юра изложил ход опытов над некоторыми участками ДНК и РНК. Он палил скороговоркой, заглатывая окончания слов, очевидно рассчитывая на тех, кто и без его доклада знает, о чем идет речь. Его глаза потемнели. В них билась напряженная мысль. Время от времени он двигал бровью, как бы подмаргивая себе, говорил: «Ну, дружище, будь умницей».

Наконец пришла моя очередь выступить с теоретическим обобщением. Когда я направился к трибуне, в зале возник шум. Я взглянул в направлении его и увидел потрясающее зрелище. Я знал, что у вице-президента Артура Кондратьевича отказали ноги и его возит КД, но не представлял, как это делается. И вот теперь по широкому проходу между рядами, выдвинув на этот раз не треногу, а колеса, плавно катился КД. На вмонтированном в него сиденье с мягкой спинкой, словно уходя в своего двойника, полулежал Артур Кондратьевич. К его шее и лбу, змеясь, подходили провода от измерителей и различных анализаторов, расположенных в КД.

У меня пересохло в горле. Я перевел взгляд на Майю, сидевшую во втором ряду, и она улыбнулась мне, утверждая: я тут и я тебя люблю. Я успокоился, но все еще не знал, как сказать Артуру Кондратьевичу: «Проходите в президиум» или «Проезжайте в президиум». И, когда уже раскрыл рот, в памяти выплыла фраза, которую я и произнес:

— Вот ваше место, Артур Кондратьевич.

КД остановился у кресла Юры. Артур Кондратьевич о чем-то спросил Юру и кивнул мне: дескать, продолжайте, не обращайте на меня внимания.

— Мы установили, что нервный узел, условно названный нами «копейкой», посылает импульсы строго ограниченного характера, — начал я, все-таки кося взглядом на необычную пару. Тогда я не мог понять, что так поразило меня, не знал, что еще не раз в памяти возникнет Артур Кондратьевич, уходящий в своего кибернетического двойника как символ… Символ чего?.. — «Копейка», или узел «С», — продолжал я, — вероятно, служит и счетчиком и преобразователем. В нее приходят импульсы из различных нервных центров, а она преобразует их и передает на области, ведающие наследственностью. В то же время «копейка» принимает импульсы из этих областей. Сейчас вы увидите схему. Дайте, пожалуйста, первые кадры!

Последняя фраза относилась уже к Юре, выполняющему роль ассистента-киномеханика.

Когда в зале опять вспыхнул свет, мощная рука КД поспешно отодвинулась от рта Артура Кондратьевича. Очевидно, вице-президент принял лекарство. Я старался больше не смотреть в их сторону, не думать о том, символом чего они являются.

— Мы предполагаем, что до тех. пор, пока узел «С» работает нормально, в норме функционируют и железы внутренней секреции. Но вот клетки «С», устроенные, как ячейки памяти, заполнены следами импульсов, пришедших из областей наследственности. Резерва памяти больше нет. Это служит как бы условным сигналом, что организм свою миссию по воспроизводству выполнил — пронес эстафету на свой участок пути. Сигналы «С», как показали опыты, становятся менее четкими, постепенно затухают. И тогда образуется следующая картина… На экране опять поплыли кадры…

— Как вы видите по синусоиде, начинается затухание деятельности желез. Контроль ослаблен. И тут в полной мере сказываются искажения самого чертежа — утерянные триплеты ДНК… Вот начало конца…

В темноте я заметил вспыхнувший огонек папиросы у лица Артура Кондратьевича. КД не принял никаких мер. Значит, дни вице-президента уже сочтены…

— Мы создали крохотный автоматический прибор, который функционирует, как узел «С», и посылает такие же сигналы. Испытания его прошли успешно. И если одновременно с подключением его начать профилактику организма по комплексной программе, разработанной в наших лабораториях, то… — Волнение пришло в короткой спазме. Я овладел собой.-…это является началом бессмертия. Да, бессмертия, потому что вместо одного отслужившего свой срок прибора можно подключить новый, а комплексная программа будет способствовать поддержанию функций центральной нервной системы.

То, о чем я говорил, не было новостью для многих присутствующих в этом зале, но оно звучало официальным признанием — уже не догадкой, а уверенностью, уже не гипотезой, а результатом опытов. Не могли же мы тогда знать, что настоящие результаты опыта мы получим лишь через столетия и они окажутся не такими, как мы думали!

Впрочем, может быть, кто-то в зале и предвидел их.

Аплодисменты взорвались внезапно, как мина. А когда они окончились, Артур Кондратьевич пожал мне руку и поздравил, как он сказал, с эпохальной научной работой. В его устах слово «эпохальной» не звучало комплиментом.

Оно было точной оценкой.

КД увез его по живому коридору. Там, где они проезжали, на минуту утихал шум. Я смотрел им вслед и думал о КД. Что происходит в его мозгу? Жалеет ли он о человеке, с кем был настолько же близок, как о самим собой? И как выражается его радость или его сожаление?

* * *

Я увидел Артура Кондратьевича в последний раз через полтора года. Мне не очень хотелось выполнять мою миссию. Лучше бы это сделал Степ Степаныч. Я вспоминал тех, кто будет участвовать в опыте в качестве помощников и наблюдателей, — их лица, ставшие похожими одно на другое, улыбку Майи, вылепленную из тревоги и желания успокоить меня. А меня и Степ Степаныча не надо было уговаривать, что все будет в порядке, — мы почти не сомневались в этом.

— Да, я знаю, вы всё взвесили. И кому-то действительно нужно на это пойти, — сказал Артур Кондратьевич и слабо пошевелился на ложе, вмонтированном в КД. — Но опасность слишком велика.

— Опасность? — Я вздернул брови и придал лицу недоуменное выражение.

— А вы подумали о том, годится ли организм человека для усовершенствования, есть ли основа?

У меня мелькнула подлая мысль, что он говорит так потому, что с его организмом уже все покопчено. Но не превращаться же всем людям в таких вот КД, но оставлять же человечеству продолжать свои дела кибернетическим механизмам!

— Неиспользованные возможности, — сказал я, — миллиарды незадействованных нервных клеток, резервы мышц, неизвестные сигнальные системы. Да и мало ли чего еще…

— Я говорю об основе, о принципах, — напомнил он, — Может ли дождевой червь выйти в космос, жить в космосе? А ведь человеческий организм построен на тех же принципах, что и организм дождевого червя. Получение энергии, переработка информации…

Он поморщился, видимо, от боли и умолк, — Если я снова начну доказывать вам… — сказал вместо Артура Кондратьевича КД.

— То я приведу новые контрдоводы, — засмеялся я.

— Но, по крайней мере, начиная опыт на себе и своих товарищах, оставьте пути для отступления, — продолжал КД.

— Хорошо, я оставлю. Но отступления не будет.

— Вы слишком молоды для руководителя института, — проговорил Артур Кондратьевич. — Никогда не нужно говорить о будущем так категорически. Будущее нельзя подогнать под мерку нашей сегодняшней уверенности.

Я молчал, думал о том, что уже все сказано. Он понял.

— Прощайте, — сказал Артур Кондратьевич. Он поднял руку ко лбу тем неопределенным жестом, который означает: то, о чем надо вспомнить, совсем близко, не подходах к станции. И его поднятая рука превратилась в подобие семафора, открывающего путь. — Впрочем, до свидания. Мы ведь еще не раз встретимся. — Он заметил растерянность на моем лице и засмеялся. В его горле булькало. — Нет, это будет не машина, а я. Сохранится главное — образ мышления. Какая разница, из чего я состою: только ли из белков или из белков, пластмассы и металла! Ведь и сейчас во мне почти вся периодическая таблица, в том числе и металлы. Зато когда мое тело будет проще и надежней устроено, мозг станет во много раз мощнее.

Он внимательно посмотрел мне в глаза, словно читая в них упрямое неверие и жалость к нему — к человеку, которому понадобилось утешать себя таким образом.

— А в доказательство моих слов мы с вами тогда продолжим разговор о том, каким путем должен идти человек к бессмертию. К тому времени у меня накопится, к сожалению, достаточно доказательств, чтобы убедить вас.

Он сказал «к сожалению», давая еще один повод не верить ему.

2

Контрольный механизм предупредил меня во второй раз, что я веду тоноплан слишком рискованно. Я раздраженно щелкнул выключателем, и экран контроля погас. Далеко внизу зажигал огни вечерний город. Мимо меня сверкающими искрами проносились другие машины. Я включил вертикальный винт, настроил автопилот на волну видеофона и нажал кнопку вызова.

На экране возникло лицо Майи. Я пытался отыскать на нем то, из-за чего меня вызвал профессор Пирин, — следы опасной болезни, но с боязливой радостью не находил их. Возможно, профессор ошибся? Если бы так!..

Последовал легкий толчок: «ЭР-5» сел на крышу моего дома. Я спустился по лестнице на круговую тропинку, быстро шел, почти бежал, стараясь сдержать свой шаг.

Нажал кнопку предупредительного звонка и отвел пластмассовый занавес. Я увидел двух женщин, похожих на сестер-близнецов: жену и дочь. Но Альта выглядела старше своей матери, хотя ей исполнилось двадцать три, на два года меньше, чем было Майе, когда та получила бессмертие. (Я упорно не употреблял более осторожных слов, вроде «долголетие», «равновесие процессов» и т. д., которыми пользовались другие.) Альта унаследовала от матери не только внешность, по и движения, и походку — к счастью, бьющейся стеклянной посуды теперь было совсем мало. А вот характер у нее иной, чем у матери, — его мягкость напоминала о мягкости кошачьей лапы, а упрямство было непробиваемым. В минуты ссор Майя утверждала, что у дочери мой характер.

Во взгляде Альты, устремленном на меня, я уловил беспокойство и скрытый упрек. Но почему упрек?

— Профессор сейчас прилетит, — сказала Альта.

Я сел на постель Майи, рассказал о событиях дня, о том, что начали новую серию опытов по классификации памяти. Иногда переводил взгляд со спокойного лица жены на напряженное лицо Альты. Ее гибкие пальцы выстукивали какой-то ритм. Прошло двадцать пять лет с начала нашего опыта бессмертия, а академия все еще не разрешает проводить массовые испытания на людях. Больше того, она не разрешила мне пока включить в число подопытных собственную дочь. Но не может же Альта стариться на глазах у нестареющих родителей, знающих, что они могут отвести от нее это проклятие природы!

Я чувствовал, что во мне просыпается раздражение. Услышав легкий шум моторов, поспешил навстречу профессору — наконец-то хоть одна неизвестность закончится.

— Давно вас не видел. Выглядите неплохо! — приветствовал он меня.

Я молча вопросительно смотрел на него. Он отвел взгляд и сказал:

— К сожалению, это очень серьезно. У нее начиналась ангина. Чтобы прекратить болезнь, я омыл миндалины. Боюсь, что это послужило толчком…

Он говорил слишком медленно, с резиновыми паузами. Я резко спросил.

— Толчком к чему?

Он съежился, голова ушла в плечи.

— Видите ли, когда вы выводили линии связи наружу, к прибору «С», то вызывали мутацию ткани… — Он шумно прочистил горло. — Поймите меня правильно. Я не ставлю это в прямую зависимость. Больше всех виноват я: предварительно не посоветовался с вами. Ведь не было бы толчка, примени я не радиактивный раствор…

Он был невыносимо медлителен. Догадка созрела. Очевидно, мои губы шевелились в лад мыслям, и профессору ничего иного не оставалось, как подтвердить:

— Да, перерождение… Никогда не видел такого бурного…

Теперь я все понял.

— И переродились именно те участки ткани, где мы вызвали мутацию?

— Началось с них.

— Захватывает весь организм?

Он в ответ наклонил голову, так и не сумев взять часть моей вины не себя, и от этого ноша показалась ему еще тяжелея. Я почувствовал благодарность к нему.

Мы вошли в дом. Теперь я понимал, почему Альта смотрела на меня с упреком.

Ведь я мнил себя победителем природы. Кретин, не сумевший предвидеть даже первые последствия опыта! Экспериментировал несколько лет на морских свинках, на обезьянах — и решил, что все сделано. Единственное оправдание в том, что опасность нависла и надо мной. Но я же выбирал ее добровольно, был готов к ней, а Майя верила мне почти как богу… Я посмотрел на бледное лицо жены с легкими синими тенями под глазами и подумал, что раз природа создала ото существо, то должна была создавать навечно. В моей голове мелькали разные мысли и воспоминания. Я вспомнил название старой книги «Мертвые остаются молодыми» и по аналогии подумал, что я хотел перешагнуть это правило. Я хотел, чтобы и живые оставались молодыми. Ведь природа вначале и создала жизнь бесконечной. Простейшие организмы бессмертны: они передают по наследству всю свою сущность. Бессмертные споры микробов путешествуют в айсбергах и даже в метеоритах.

И только наиболее сложные создания, такие, как человек, не вмещают свою великую разнообразную сущность ни в какие гены, никакой химический язык не в силах передать всю личность. Именно поэтому они смертны больше всех остальных.

А быть может, личность не имеет для природы никакого значения и важно лишь то, что остается в генах? Абсурд! Со дна моей памяти, моего существа поднялась ненависть к судьбе, безмолвно завещанная предками. Я подумал о людях, о моих братьях по несчастью. В какую тьму мы ввергнуты матерью-природой с самого дня рождения! И только одну свечу — разум — она дала нам в странствиях по лабиринту: то ли сжалившись, то ли потому, что не могла не дать. И он служит нам и слабым огоньком и компасом в стране, где север и юг условны и где путь из тьмы не обязательно является путем к свету.

А мною ли природа дала другим своим созданиям — животным, кроме бессмертной муки? Мне страшно захотелось погладить лошадь с выпирающим каркасом ребер, впряженную в тяжелую телегу. Такую конягу я видел когда-то на картинке.

Так я утешал себя, отвлекался, юродствовал — лишь бы не думать о своей личной вине. Ведь это я, а не природа, вовлек Майю и других людей в опыт, который не был достаточно подготовлен. И я должен нести за это ответственность.

Опять юродствую — ответственность. Прикрываюсь красивыми словами, когда надо действовать, искать выход, подавить в себе боль, отчаянье, страх и вспомнить цифры, схемы реакций…

Вот так сквозь весь хаос путаных мыслей пробилась и оформилась одна, очень простая и четкая; надо взять себя в руки. Ока приходила ко мне всегда как спасение. Может быть, именно поэтому я и слыл волевым человеком.

Я выбросил из головы все ненужные сейчас воспоминания: название книги, картинку, слепую ненависть. Насильно, как воду по трубам, смывая накипь, погнал по нервам приказ спокойствия. И стал иным человеком — не таким, каким знал себя сам, а каким знали меня другие. И каким, возможно, я и был на самом деле.

Я взял у профессора показания электронного диагноста и отвез их в институт. Оттуда позвонил в Объединенный центр космической биологии, которым руководил Степ Степаныч. Мне ответили, что директор сейчас в Лунном филиале, и посоветовали, как с ним связаться. Затем я вызвал по видеофону Юру и попросил его поскорее прибыть.

Теперь каждая минута моего времени была рассчитана и предназначена для действия или для обдумывания его. Через несколько дней перерождение захватит настолько большие участки, что будет уже поздно спасать организм.

Это оставшееся время сверкало в моей памяти, как светящееся табло на спортивных соревнованиях.

Пока прибыл Юра, я успел задать программу вычислителям. Я вытеснил из своего мозга боль и растерянность, и все же их место не было заполнено.

Оставалась сосущая пустота. Дело в том, что у меня не было уверенности, а обманывать себя я не умел.

Вычислители рассчитали развитие болезни на ближайшие двадцать шесть часов.

Теперь я видел врага в лицо.

— Я вызову Первый медицинский, — деловито предложил Юра, выслушав сообщение. В его прозрачных глазах блестело все, что он хотел бы скрыть. У них сильны биофизики. Потом моя лаборатория начнет поиски среди нуклеопрепаратов. Ты возьмешь на себя остальное, идет?

Я внимательно посмотрел на него. Он уже успел по-настоящему успокоиться — так же как и я. То, что случилось с Майей, угрожало нам всем, и это придавало спокойствие в борьбе. Ничего другого нам не оставалось.

* * *

Я ответил на вызов видеофона. На экране показалось овальное сооружение с антеннами, полупрозрачными круглыми окошками, за которыми что-то мерцало и пульсировало.

— Кто меня вызывает? — спросил я.

— Вас вызывает ДАКС, — послышался знакомый голос, но на экране застыли все те же аппараты.

Я не мог вспомнить, как расшифровывается ДАКС, что это за организация, и у меня не было времени решать головоломку. Поэтому я еще раз спросил:

— А кто говорит от имени ДАКСа?

— От имени ДАКСа говорит он сам, — четко прозвучал ответ.

Я вспомнил человека, умершего свыше тридцати лет назад. Этот голос принадлежал ему. Я понял, как расшифровывается «ДАКС»-двойник Артура Кондратьевича Степанова.

Он сильно изменился за несколько лет: достроил у себя блоки памяти, переделал отдельные узлы, создал новые органы-аппараты.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался я, вспоминая, что ДАКС выступает консультантом по вопросам синтеза белка.

— Здравствуйте, мы давно с вами не виделись, — ответил он. — За это время вы почти не изменились. Отрадно.

— Но моя жена… — начал я, не зная, как лучше сообщить о случившемся и попросить помощи. — Я уже все знаю, — проговорил ДАКС. — Получил результаты анализов и заключение от электродиагноста. Что вы предпринимаете?

Он тактично облегчал мою задачу и устранял смущение, сразу же показывая, что не интересуется интимной стороной дела, оставляет это людям.

Я рассказал о том, что уже успел сделать. Он одобрил мои действия, обратил особое внимание на необходимость исследования энергетического состояния пораженных участков.

— Может быть, использовать узел «С» для того, чтобы послать сигналы, прерывающие болезнь? — предложил он. — Я подберу полный код сигналов восстановления клетки, и вы пустите их через узел «С» на перерождающиеся участки. До свидания.

Экран видеофона погас. Я опустился в кресло и пребывал в оцепенении.

Неужели все решится так просто? Чувствовал свое тело, дрожь мускулов левой руки, пульсацию артерии на виске. Так же слабо в моем усталом мозгу начала пульсировать надежда. Я забыл о неприятном чувстве, которое когда-то у меня вызывал ДАКС. Сейчас он мог спасти мою жену — этого было достаточно…

Я вспомнил символическую фигуру Артура Кондратьевича, как бы уходящего в своего двойника, его спокойную, добрую улыбку. Мне начало казаться, что он передал двойнику не только модель своего мозга, но и чувства, например расположение ко мне.

* * *

Когда приехал Степ Степаныч, болезнь Майи уже начала отступать. Я услышал зычный голос, заполнивший коридор института, и поспешил навстречу. Степ Степаныч шагал вперевалку, покрякивая, излучая озабоченные улыбки и разгрызая на ходу орешки-шуточки. Он выглядел помолодевшим, лицо покрывал темный загар, седина совершенно исчезла. Стиснув меня в медвежьих объятиях, приговаривал:

— Здравствуй, здравствуй, брат! Наконец он отпустил меня, слегка отстранив. В это время из кармана его куртки появилась блестящая голова с усиками. Она взглянула на меня изумрудным глазом.

Степ Степаныч уловил мой взгляд, сунул руку в карман и вытащил миниатюрный карманный автомат. Такие кибернетические игрушки теперь были у многих людей. Их дрессировали, вырабатывая условные рефлексы, обучали, а затем они выполняли всякие мелкие поручения.

— Ее зовут Рита, — сказал Степ Степаныч. — Эта кибернетическая черепашка умеет причесывать меня, отлично выводит пятна на одежде, производит несложные расчеты. Хочу сделать ее еще спортивной болельщицей.

Кибернетическая Рита поползла по куртке Степ Степаныча: ей, видимо, что-то не понравилось и она поспешила к карману. Рита ползла забавно, с короткими остановками, замирая, как будто ей что-то могло грозить.

— Расскажи, как живешь, — попросил Степ Степаныч. Я начал рассказывать, а мысль почему-то возвращалась к «черепашке», сидящей в кармане моего давнего приятеля.

Прибежал Юра, с лета остановился, приглядываясь к Степ Степанычу.

Несколько секунд они стояли молча, и худощавый Юра выглядел действительно «этакой скелетиной с ушами», как его дразнили, на фоне могучего Степ Степаныча. А затем «смешались в кучу кони, люди», затрещали Юрины кости в горячих объятиях, и я вспомнил, что они не виделись почти два года.

Я рассказал Степ Степанычу о случившемся. Втроем мы прошли в комнату к Майе. Она сразу заулыбалась, села на постели, протянула навстречу обе руки. Короткие рукава легкой кофточки затрепетали; я заметил легкую припухлость на левой руке, в месте вливания. Подумал, что всего этого, мимолетного, нельзя воссоздать ни в каком двойнике: ни кибернетическом, ни биологическом.

Мы делились воспоминаниями, перебивая друг друга, рассказывали о разных новостях. Мы, четверо, да еще жены Степ Степаныча и Юры, чувствовали себя самыми близкими родственниками: нас породнил опыт бессмертия — общая надежда и общая тревога.

А через несколько дней мы праздновали у нас дома выздоровление Майи. По радио передавали «Аппассионату». Вслушиваясь в парящие звуки, я вспоминал о старых временах, в которые жил композитор, и думал о том, что многие зерна взошли лишь сегодня, а другие еще всходят. Насколько же сильно плохое в людях, если даже такое искусство не могло сразу исправить их, и насколько сильно хорошее, если и тогда они создавали «Аппассионату»!

Музыка окончилась, а мы сидели молча. И в этой серебряной тишине странно и нарочито прозвучал Юрин тост, нарушив очарование. И сразу все заговорили.

Жена Степ Степаныча, красавица Наташа, стройная и длинноногая гимнастка, следила, чтобы мы не пили слишком много, категорически говорила «запрещаю», радуясь возможности поиграть в командира. Юрина Алла пела старинные романсы — у нее было приятное контральто и не менее приятный мягкий характер. Даже при желании с ней трудно поссориться.

И все же в нашем веселье чувствовалась горьковатая примесь тревоги: какие еще опасности подстерегают нас в будущем? Мы не боялись их. Ведь с самого начала знали, на что шли. Но нужно быть готовым ко всему, как исследователям, перешагнувшим границу новых, неизведанных земель.

Степ Степаныч, как видно, долго собирался поговорить со мной о чем-то заветном, В тот вечер он решился.

— Послушай, — сказал Степ Степаныч, — пусть даже мы бессмертны — что из того? Бессмертны, но уязвимы. Чего стоит наша очень долгая жизнь, если ее так же легко разбить, как и обычную? Я не могу работать на плутоновских спутниках из-за большой радиации и вынужден посылать туда роботов; мой Николай Никитич не может освоить новую планету — это делает его КД. Женя не может водить звездолет, во всяком случае совершать сложные маневры — слишком велика скорость корабля и слишком медленны наши нервные реакции. Из водителей мы все равно превращаемся в пассажиров, из исследователей — в созерцателей, из добытчиков — в потребителей. Может быть, мы, люди, поставили перед собой невыполнимые цели, и бессмертие — не настоящий дар, а отсрочка?

Я возразил ему:

— Ты забываешь, что без удлинения жизни нам не удастся накопить достаточный опыт, необходимый для переделки организма.

Степ Степаныч сдвинул лохматые брови:

— Но подумай, в каких хрупких сосудах храним мы этот бесценный опыт? Стоят ли сосуды того, чтобы затрачивать столько усилий на их обновление? Может быть, истинный выход в том, чтобы сохранять содержимое, а не сосуды, и для этого перелить его в совершенно иную форму, созданную на иных принципах, из другого материала?

Это был не новый для меня вопрос. Его задавал себе я сам, и теперь я отвечал Степ Степанычу теми же доводами, которыми отвечал и себе, Уже было очень поздно, когда я вышел проводить гостей. У Юриной машины стояли его сын и Альта. Увидев нас, они умолкли, и поэтому я обратил на них больше внимания, чем обычно. Глаза молодых людей были устремлены на нас, и взгляды очень похожи. Можно было сказать, что они смотрели на нас одним взглядом.

Разряд боли ударил в мое сердце. Взглянув в их глаза, я с особенной остротой подумал: то, что случилось с Майей, отдаляет для них срок вступления в бессмертие. Насколько? Никто нам не разрешит, да и мы не имеем пока права рисковать и втягивать в опыт новых людей. И еще я вспомнил старую поговорку: «Горько детям переживать смерть родителей, но горе тем родителям, которые не умрут раньше детей своих». Неужели и это суждено вынести тем, кто пробивает дорогу в бессмертие? Неужели нам, нестареющим, придется увидеть, как наша дочь станет дряхлой старухой?

* * *

Прошло несколько дней, и Майя уже начала выходить из дому. Мы часто гуляли пешком по аллеям города — по сплошным зеленым коридорам, за которыми виднелись пластмассовые крыши домов. Шли к экспериментальному строительному центру, к Оазисам Ароматов и кварталам летающих домов. Здесь зелени не было, вместо деревьев невысокими столбиками подымались фотохимические установки. Между ними виднелись беседки. Там можно заказать себе любой воздух — от хвойно-лесного до морского…

Мы сели в беседке отдохнуть. Я смотрел на птиц, парящих высоко в синей пустоте, где нет для них никакой пищи, потом перевел взгляд на кормушки, расставленные у беседки, и внезапно понял одну истину, над которой раньше просто не размышлял. Мы знаем, что у животных есть лишь те инстинкты, без которых они не выживут. Природа умеет быть и экономной, А свободный полет птиц и все такое мы считаем красивыми словами, которые не определяют поведение живых существ. Но ведь свободный полет не случайность. Он запрограммирован природой. Для чего?

Для чего вот этим стремительным пернатым носиться в воздухе, совершая изящные пируэты, бесполезно, бесцельно растрачивая энергию, когда пища заготовлена для них в кормушках. Не означает ли это присутствие другого, высшего ряда инстинктов? Они просыпаются, когда удовлетворяются простейшие и необходимейшие инстинкты, когда животное спаслось от опасности, наелось и напилось. Считалось, что борьба за существование является чуть ли не единственным двигателем прогресса, совершенствования среди животных. Но и более сложные, можно сказать — возвышенные, инстинкты служат той же цели.

Их немало: инстинкт движения, инстинкт свободы, инстинкт любопытства…

Благодаря им животное быстрее накопляет опыт…

Я проводил взглядом кувыркающегося голубя и подумал: всегда ли мы, люди, знаем, чего захотим, когда наши насущные желания будут удовлетворены?

Какие новые желания проснутся в нас — и запрограммированные природой, и те, которые мы создадим сами?

* * *

Я нечетко помню день, когда постановлением Академии наук и правительства нам было разрешено перенести опыт на всех желающих. Этот день, казалось, не имел конца и был наполнен веселым хаосом: шквалом телефонных звонков, приветственными речами, водопадом аплодисментов… Уже в полдень меня всего ломило, и плечи болели, словно на них навалилась многопудовая тяжесть. Я понял, что это и называют «бременем славы».

Улыбки на лицах людей делали их похожими одно на другое, как цветущие деревья. Так сближает людей только очень большая радость или горе. Каждый старался сделать другому что-то приятное, и регулировщики ласково журили лихачей. И хотя в формулировках Академии наук наш опыт назывался опытом долголетня, в толпе все чаще мелькало слово, которое я упорно повторял в своих речах, — «бессмертие». И сам я верил в него. Верил, хотя и знал, что ученый не имеет права верить…

А радость перехлестывала через берега и несла меня — уже обессиленного — в своем потоке. Я уснул на рассвете на чужом плече так же спокойно, как в собственной постели. Последнее, что я запомнил, засыпая, — восторженный шепот: «Тише! Он спит…»

* * *

Серебряная амальгама волн колебалась над моей головой. Мы с Майей погружались все глубже и глубже. Знакомо ли вам ощущение, когда ясно чувствуешь каждый мускул и все они послушны воле? Создается впечатление удивительной радостной невесомости, и мы говорим, что за спиной выросли крылья.

Далеко на дне виднелось песчаное плато с редкими камнями.

Майя, прижав руки к бокам, изогнувшись, скользнула вниз.

Она помахала мне рукой. Перебирая ластами, я быстро подплыл к ней. Майя указывала куда-то рукой. Приглядевшись, я заметил нагромождение скал и темное отверстие подводной пещеры.

«Очевидно, это там…»-подумал я и вместе с Майей устремился вниз. Майя, обогнав меня, бесстрашно нырнула в пещеру. На миг она оказалась в узкой каменной пасти, готовой стиснуть и раздавить ее, затем исчезла из поля зрения. Когда я догнал ее, она уже включила прожектор, и стены пещеры сверкали всеми оттенками, фиолетово переливались мелкие ракушки, простые камни казались рубинами, сапфирами, опалами… Теперь я уже ощущал давление воды, особенно на грудь. Наверное, и Майе было не так уж легко, и мы подбадривали друг друга улыбками.

Вдруг Майя толкнула меня в плечо и указала в сторону. Там у стены на большом камне, как на пьедестале, стоял прозрачный ларец. Внутри него виднелась золотая фигурка спортсмена в ластах.

Я схватил ларец, но оказалось, что он наглухо прикреплен к камню цепью.

Нужно было разъединить кольца, а никаких инструментов у нас не было. Я выбрал камень поувесистей и начал изо всех сил колотить по цепи. Майя с улыбкой смотрела на мои бесполезные усилия, а потом подплыла, отстранила меня извиняющимся жестом и приподняла цепь, исследуя ее. Затем, как фокусник, легко разъединила кольца, разгадав их секрет. Она передала ларец мне, как будто ей было тяжело тащить его. На самом деле она просто не хотела ущемлять мое мужское самолюбие. (В таких делах она неизменно оказывалась и смекалистее и деликатнее меня.) Я сделал вид, что принимаю все это как должное, и мы, отталкиваясь от стен, выплыли из пещеры. Еще несколько минут, и тяжесть исчезла, тело снова приобрело удивительную легкость и слаженность, к которой еще добавилась радость победы. Вверху уже виднелась амальгама водной поверхности, сквозь нее проскальзывали солнечные спицы.

Энергично работая ногами, оставляя пенистый след, мы двумя торпедами выскочили на поверхность. Правой рукой я высоко поднял ларец.

В тот же миг запели фанфары, приветствуя победителей и давая знать, что состязания окончены. С мостков нам что-то кричали, протягивая руки.

Другие, менее удачные ныряльщики уступали нам дорогу к лесенке.

Майя поднялась на мостки первая. Ее опоясывали длинные сверкающие нити, с них падали жемчужинка за жемчужинкой. Она сбросила шапочку и тряхнула волосами, разбрызгивая капли воды, так что встречающие со смехом разбежались. А затем нас подняли на руки и понесли к пьедесталу почета. Я отвечал на приветствия, смотрел на Майю и думал, что сегодняшняя победа — подарок ей ко дню рождения. Завтра Майе исполняется сто восемь лет…

3

Круглые тельца беззвучно ударились друг о друга и остановились. Яркое пятно света переместилось, стали видны низенькие, вбитые в землю домики.

Крыши — из множества каких-то тонких трубок. Вспомнилось: это не пластмасса, а природный материал. Когда-то назывался соломой.

Над головой с воем промчался странный летательный аппарат, похожий на птицу. Потом я увидел гравилет и несколько успокоился. Но вот ноздри втянули горьковатый запах — и волосы встали дыбом, пот выступил на лбу.

Это был запах опасности.

От аппарата-птицы оторвалось несколько черных точек. Они падали с пронзительным воем, раскалывающим мозг. Когда-то я знал, как они назывались. Рядом раздался металлический голос:

— Родина требует жертв!

Ему вторил другой, приказывал:

— Если ты не успеешь убить его, он убьет тебя! Третий сообщал:

— Наконец-то мы достигли прогресса в гонке вооружений. На каждого человека нашей планеты уже приходится по триста пятьдесят семь килограммов взрывчатки.

Мое тело напряглось, готовясь к прыжку. Тревожный голос диктора: «Прерываю все передачи. В заповедных джунглях Амазонки погибает человек. Его координаты… Всем гравилетам, находящимся в этом районе, всем экспедициям, всем станциям спасения, всем… В заповедных джунглях погибает человек. Его координаты…» Я понял, что речь идет обо мне. Меня спасут! Но бритоголовые обезьяны надели на мою голову железные обручи и начали закручивать винты. Одна из них, забавно подскакивая, сказала:

«Ты человек низшей расы. Подлежишь геноциду».

Она говорила на каком-то шифре, и я не понимал, что означают ее слова.

Снова послышался голос диктора:

«Поздравляем вас, люди! Человек в джунглях спасен!» Я схватил камень и швырнул в обезьяну. Теперь она должна уйти.

Холодная рука коснулась моего лба, и я увидел над собой встревоженное лицо Майи.

— Тебе опять снилось страшное? — спросила она. Я заставил себя улыбнуться:

— Все в порядке, родная. Иди досыпай…

С беспокойством всмотрелся в ее лицо с заострившимися чертами. Что с ней происходит? Почему она так настороженно спит, часто просыпается? Почему следи г за мной и плачет по ночам? Неужели заметила? Но ведь эти сны, когда я вскакивал, липкий от пота, повторялись всего раз семь-восемь в год. Почему я подумал «повторялись»? Они были похожи один на другой, словно из той же серии. Характерным для всех них была смесь из перепутанных воспоминаний прошлого и настоящего.

А затем я испугался еще больше, подумав: «Почему Майю так пугают мои сны, если она не знает их содержания?»

* * *

Я думал о себе и о ней. Только о себе и о ней, а не о том, что нас окружает. В прежние, далекие времена мы не умели так думать. Столько времени уделяли различным вещам, что они становились как бы частью нас самих. Мы даже вспоминали кого-нибудь в определенном костюме или за определенным занятием и не умели вспомнить только его самого, без вещей и обстоятельств. Человек тогда учился создавать вещи, его жизнь становилась благоустроеннее, но это еще не означало счастья.

Мы не могли тогда ощущать себя и других как единое целое. Не знали, сколько в каждом из нас живет людей и каковы они. Часто не знали, кого из них предпочесть. И не умели сделать так, чтобы человек в нас постоянно побеждал зверя. Теперь зверь загнан далеко, в очень незначительные уголки нашего существа. Остались в нас люди, но люди разных эпох.

Важно, чтобы завтрашний человек постоянно побеждал вчерашнего. Тогда не будет «я» и «они». Этому мы учимся всю жизнь.

Но можно ли научиться быть счастливым? Очевидно, мы с Майей так и не научились…

Между нами впервые за сто тридцать лет совместной жизни пролегла полоса отчуждения. Что было в ней? Неясные мрачные тени, не имеющие очертаний.

Майя что-то скрывала от меня, следила за мной, из-за чего-то беспокоилась.

Почему так случилось? Может быть, потому, что я думал о Майе так, как будто она была частью меня, а не самой собой. И как будто у нее не оставалось тайн, своих собственных тайн, как тогда, когда она была еще не моей женой, а лаборанткой, бьющей посуду. И, возможно, сейчас я просто должен был проникнуть в ее тайну, разгадать эту забытую и вновь открытую Майю.

С каждым месяцем отношения становились все более натянутыми, и самым страшным было то, что я не знал причины. Я прошел лечение радиосном, и кошмары больше меня не беспокоили. И все же Майя явно остерегалась меня.

Из-за того ли, что боялась повторения снов, или же в моих поступках было что-то предосудительное?

Я начал следить за собой, за своими жестами, словами, но ничего странного в них не нашел. А если со стороны виднее? Несколько раз пытался объясниться с ней начистоту. Она отмалчивалась, отводила глаза, бросала, как нелюбимому, холодные успокоительные фразы.

Майя стала очень медленно работать, часто проверяла одни и те же результаты. Однажды спросила меня:

— Что означает слово «нукопропор»?

— Нукопропор? — Я тщетно пытался вспомнить.

— Ну да, — нетерпеливо сказала она, исподлобья бросив подозрительный взгляд, — ты часто произносишь его.

Я готов был поклясться, что слышу это слово впервые. Холодок пополз от шеи к пояснице, как будто с дерева упал за воротник комок снега.

А через несколько дней я проснулся поздней ночью. Сквозь прозрачную крышу светили звезды, Я подумал: может быть, мы стремимся в далекие миры инстинктивно, потому что споры занесены оттуда. Так неудержимо стремятся рыбы туда, где были когда-то отложены икринки, из которых они родились.

Незваный гость — тревожное предчувствие застучало в мой висок еще раньше, чем я услышал непонятные звуки. Прислушался. Различил жалобный плач, всхлипывания. Затем в ночной тишине отчетливо раздался протяжный стон отчаяния.

Я вбежал в галерею-сад и увидел Майю. Она сидела под деревом раскачиваясь, обеими руками сжав голову. Увидев меня, попросила сквозь слезы:

— Не смотри на то, что стоит передо мной. Я, конечно, выполнил бы ее просьбу, как это и надлежало сделать каждому из моих современников. Но она прозвучала слишком поздно. И я успел заметить, что перед Майей стоял аппарат для детей, начинающих обучение.

* * *

— Степ Степаныч! — окликнул я.

Человек не изменил своей величественной походки, не обернулся. Я уже начал сомневаться, он ли это, но на всякий случай решил догнать и убедиться.

— Степ Степаныч, да что с тобой? — тревожно спросил я, загораживая ему дорогу.

Он помахивал прутиком перед собой и шел прямо на меня, не собираясь сворачивать.

— Степ Степаныч! — Это прозвучало как заклинание. Он остановился передо мной так близко, что были видны поры на коже его лица, и оглушительно захохотал, как мне показалось, довольный своей шуткой.

— Чему это ты радуешься? — с упреком спросил я.

— Да как же, — давясь смехом, ответил он, — все называют меня Степкой, а ты Степ Степанычем. Мне лестно.

Он вдруг подпрыгнул и больно хлестнул меня прутиком по плечу.

— А ну, давай на шпагах! — предложил он, становясь в позу фехтовальщика.

Я застыл в полной растерянности, не зная, как относиться к его поступкам и словам. А он зашептал громко:

— Я знаю, как спастись. Это очень просто. Поешь волчьих ягод — и вернешься в детство.

В его буйных волосах застряло несколько длинных пластмассовых стружек.

Когда он мотал головой, они разворачивались и вновь сворачивались в кольца, нагоняя на меня страх.

— Слушай, — шептал он. — Мы считаем старость патологией. А почему не считаем патологией детство; ведь наша психика в детстве чем-то похожа на психику старости? О, мы великие хитрецы, но я наконец-то обманул всех. Я стал дурачком. И поймал за хвост жар-птицу…

Он запрыгал на одной ноге и забормотал:

— К черту, к черту все лаборатории, все опыты! Мне ничего этого не нужно. Ни лунного филиала, ни «копейки». Только хлеб и воздух. Поверни кубик другой стороной — и ты увидишь другой кусочек рисунка. Но ты не увидишь всего рисунка. Это невозможно. Я не хочу быть ни умным, ни бессмертным. Его лицо кривилось в хитрой гримасе. — Мне надоела наука. Это она погубила меня. И она погубит все живое. Знаешь, в чем состоит великая истина, которую я открыл? Никому не говорил- тебе скажу. Человек не должен узнавать ничего с помощью приборов. Только то, что принесут органы чувств, — его достояние. Пусть он лучше смотрит в себя, прислушивается к урчанию своего голодного брюха, а когда оно наполнено, пусть станет более чутким и отыщет в себе душу. Это даст ему успокоение. А если он не сможет наполнить брюхо без помощи приборов, пусть убьет соседа и заберет его еду. Но убьет его без оружия, только руками и зубами. Понимаешь?

Он шагнул ко мне, и я поспешно сделал два шага назад. А он схватился за голову и закричал:

— Хочу быть животным и ни о чем не думать! Хочу только чувствовать! А если нельзя животным, то хотя бы верните меня в детство, чтобы я мог начать все сначала. Я бы никогда больше не раскрыл книгу, убил бы учителей, поджег школу. Я бы жил одной жизнью с природой — истина в этом!

Он задрал голову и посмотрел в небо.

Я понял: он сошел с ума. Степ Степаныч сорвал с дерева листок и начал рассматривать его на свет. Потом растер и понюхал. Я услышал его бормотание:

— Любопытно знать, как он устроен?

И вдруг в одно мгновение все изменилось. Широкая улыбка светилась на его лице. Но вот она исчезла, уступила место озабоченности.

— Что с тобой, брат? — спросил он. — Почему ты так странно смотришь на меня?

Я не мог выдавить ни слова.

— Переутомился, верно, — ласково проговорил он. — Отдыхать нужно больше.

Хочешь, махнем с тобой в лунные заповедники? Ты с месячишко не будешь ни о чем думать — только смотреть и удивляться. Идет?

Его мягкая сильная ладонь была открыта, как посадочная площадка. А я безмолвно смотрел ему в глаза ц думал: «Так кто же из нас — я или он? Я или он?»

* * *

Уже у самой границы Научного центра меня встретил мрачноватый юноша.

Черты его лица были геометричны и резки, как будто их высекли на скале.

— Унар, — представился он.

Это был один из самых талантливых моих учеников, о котором я знал только понаслышке, а видел сейчас впервые.

— Мы изменили ДНК по твоей формуле, учитель, — сказал он. — Образовавшаяся протоплазма полностью соответствует твоим прогнозам.

Мы приладили аппараты машущих крыльев — все другие виды транспорта на территории первого Научного центра были запрещены — и, пролетев свыше двухсот километров, приземлились на ромбической площадке. Посреди нее возвышалось здание лаборатории, к которому вело четыре дорожки. На площадке не было ни одного деревца, вместо них по краям дорожек выстроились прозрачные столбы. В них голубовато светились спирали, вспыхивали и гасли искры, растекался дым, постепенно заполняя пустое пространство внутри столба, вырываясь тоненькими струйками сквозь несколько отверстий. Воздух на территории центра постоянно стерилизовался, чтобы ни один посторонний фактор не мог помешать точности опытов.

Мы шли очень медленно, пока я не догадался, что Унар, помня о моем возрасте, боится утомить меня быстрой ходьбой. Я улыбнулся и пошел так, что он едва поспевал за мной.

Двери лаборатории поднялись при нашем приближении. Мы вступили в коридор, и, пока шли по нему, автоматы успели обработать нас ультрафиолетом и распыленными препаратами. Когда экран показал, что мы уже достаточно стерильны, отворилась вторая дверь — и мы вошли в демонстрационный зал.

Послышалось приветствие. Я обернулся, но не успел разглядеть того, кто стоял за пультом. На стене-экране поплыли кадры, и мое внимание переключилось на них.

— Ты видишь вкратце ход опыта, — с запозданием сказал Унар.

Появились формулы. Цифры были написаны моим почерком и словно подпрыгивали от нетерпения, от непреодолимого желания подхлестнуть события. Затем на стене одна за другой возникли несколько карт расположения нуклеотидов в звеньях ДНК. Я увидел приборы и аппараты, клубящиеся растворы, людей, дежуривших за пультами.

— Мы шли по указанному тобой пути, но вносили и своп изменения, — сказал Унар. — Ты ошибся, определяя роль тридцать шестого и сто девяносто второго… — Он сказал это очень сурово, и я почувствовал вину перед занятыми молодыми людьми. — Но в общем ты был прав. Мы синтезировали ДНК по этой формуле, ввели в раствор и получили вот такие скопления клеток.

Стена осветилась изнутри. В ней, как в аквариуме, плавало несколько студенистых комочков.

— Увеличиваю температуру раствора до кипения, — сказал Унар.

Появились пузырьки, они лопались, жидкость в стене забурлила, помутилась…

— До трехсот градусов…

Раствор изменил цвет, стал светло-зеленым, начал темнеть. Изменился и цвет живых комочков. Но они не распадались.

— До пятисот градусов…

Раствор стал оранжевым. В такой же цвет окрасились и комочки.

— А теперь обработаем эти образования мощными энергетическими разрядами, проговорил Унар. — Включаю рентгеновские установки, электрические поля, ускорители протонов…

Никакая живая ткань не смогла бы выдержать таких ударов. Но студенистые комочки ответили на потоки энергии образованием защитных энергетических ободочек и внутри них чувствовали себя превосходно.

Я подумал о том, какими могли бы быть ткани наших организмов, если бы в первобытном бульоне, где зарождалась жизнь, было чуть больше железа и меньше азота. А если бы цепочки ДНК случайно расположились вот так…

— Я покажу вам гигантскую бактерию, синтезированную на основе новой ДНК, сказал Унар.

В стене появились извивающиеся гусеницы. Я подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть. Тела этих экспериментальных моделей были созданы так, чтобы видеть все процессы, происходящие в них.

— Эти модели можно уничтожить лишь потоками энергии Кейля…

Я бросил взгляд на Унара. Он не помнил того, что помнил я. Для него тут нет ничего, кроме опыта. А я вот думаю, что, пожалуй, хорошо, когда наука не очень обгоняет социальные отношения. Я не могу не содрогнуться при мысли о том, что случилось бы с человечеством, выведи ученые таких бактерий во времена, когда люди убивали друг друга…

Но почему я подумал об этом? Ведь не было никакого повода. Вокруг — ровесники по новому времени, в котором прошлое никогда не воскреснет.

Голос Унара отвлек меня от размышлений:

— А теперь посмотрите на синтезированного зверька номер семь со шкуркой из новой ткани.

Она светилась разными оттенками, переливалась, мерцала — могучая защитная оболочка. Если бы природа обладала разумом и, хорошенько подумав, создала кожу человека из такой ткани, то…

Будто кто-то повернул выключатель в моем мозгу, и мысль погасла. Я растерянно смотрел на человека, стоящего рядом со мной, и никак не мог вспомнить, о чем только что думал. Лишь спустя несколько минут вздохнул с облегчением, вспомнив: я думал о том, что было бы с нами, обладай природа человеческим разумом?

* * *

— Можешь поздравить, — сказал Юра, — заканчиваем исследования. Наконец-то доложишь об этом, и на нас перестанут вешать собак…

«Ну и живучи же эти старинные поговорки!» — думал я.

— Ради приличия мог бы изобразить улыбку, — сказал Юра, и его оттопыренные уши задвигались и покраснели. — Ты становишься угрюмым и невозмутимым, как…

«Как что? — подумал я. — Как наскальное изображение… Или как мой стол… Но почему стол?»

— О чем ты думаешь? — вспылил Юра. — Слышишь, мы заканчиваем исследования!

— Да, да, — проговорил я, не в силах выбраться из хаоса собственных мыслей.

Он выразительно махнул рукой: дескать, а ну тебя!

— Унар тебе рассказывал о своем опыте? Как они изменили формулы?

Наконец-то удалось сосредоточиться на его словах. Я с готовностью включил проектор, чтобы записать для него измененные формулы. Перо самописца заметалось по листу, вычерчивая какие-то круги — совсем не то, что было нужно и что я пытался вспомнить.

— Ты стал слишком умным, твои шутки до меня не доходят! — Юра уже злился по настоящему.

Я почувствовал, как на лбу выступают капли пота от напрасных усилий «выдоить» память. Самописец рисовал теперь квадраты, а в них — изломанные перепутанные линии. Это была картина стены-аквариума в лаборатории Унара.

Там плавали тогда студенистые живые комочки… Больше ничего вспомнить я не мог. Выключил проектор.

— Забыл, — сказал я. — Понимаешь, Юра, забыл… Вызови Унара, спроси у него. Это не я шучу. Память подшучивает надо мной.

Во взгляде Юры появилась озабоченность.

— Ладно, — сказал он.

Подойдя к двери, он обернулся и еще раз озабоченно посмотрел на меня… Я остался один. Ни о чем не думал, только пытался вспомнить измененные формулы. Сейчас это было для меня самым важным на свете.

В конце концов пришлось включить стимулятор памяти. Я вертел ручку настройки, и счетчик показывал растущее напряжение. Я вспомнил свои формулы. Но какие же изменения внес в них Унар? Вспыхнул красный глазок — напряжение на пределе. Автомат безопасности отключил стимулятор. Я так и не мог вспомнить изменений в формулах.

В моей памяти их не было, хотя они должны были находиться там…

* * *

Неожиданно нагрянули в гости Юра и Алла. Впрочем, дозвониться к нам по видеотелефону все эти дни они не могли, а когда Юра заговаривал со мной о сабантуе, я переводил разговор на другую тему.

И вот они пришли «на правах завоевателей». Юрины большие уши все время движутся, но он старается не выдать себя, суетится, переключает кухонный синтезатор, чересчур жизнерадостно восклицает:

— А помните ту лыжную прогулку? Майя, знаешь, где теперь твои лыжные попутчики? Нолик и Витя работают на спутнике у Венеры, а Петр Авдюхов живет в подводном городе. Между прочим, он член Ученого совета Земли.

Умолк на минуту, тут же что-то вспомнил и весело закричал мне:

— Как ты их тогда проучил! Что может быть хуже неизвестности?

Очевидно, я должен был отозваться на его тираду. Но я не отзывался. Тогда вмешалась Алла — она боялась молчания:

— Признайся, ты их уже тогда слегка ревновал к Майе?

Я знал все, что должен был бы ответить. Но решил не играть в этой интермедии. Пусть каждый из них играет за двоих.

Алла оставила меня и взялась за Майю:

— А ты его тогда сильно боялась? Даже коленки дрожали, верно?

Она умолкала на минуту и, не довольствуясь скупыми ответами Майи, задавала новые вопросы. Все они начинались: «А помнишь?..» Мы все говорили только о далеком прошлом. Оно волновало нас больше, мы помнили его лучше, чем остальное время жизни. Здесь и таилась беда, о которой мы пытались не думать.

Майя заказала синтезатору любимые блюда, вино.

Звенели бокалы. Громко и неестественно смеялись два человека — наши гости и друзья. Мне было искренне жаль их, но я не мог заставить себя помочь им в нелегких ролях.

— А помните, как мы впервые встретились в театре? Я вспомнил дрожащий бокал в руке Степ Степаныча, улыбку Майи — то озорную, то смущенную.

Невольно повторил свои собственные слова:

— Это сотрудница из лаборатории вашего мужа. Та самая, что била посуду, и он за это хотел ее уволить.

Даже Майя слегка улыбнулась. Блеснули зубы, словно ломалась корочка льда.

Майя на минуту оперлась на мое плечо, и я замер, боясь спугнуть примирение.

Но Майина улыбка погасла, взгляд стал рассеянным, невнимательным.

Мы сидели, подыскивая уже ненужные слова. Это было тягостно всем.

Юра и Алла поспешно попрощались. Мы вышли проводить их. Алла мурлыкала песенку и изредка дергала Юру за ухо. Мне казалось, что им тоже невесело.

И дело, конечно, не в сегодняшней интермедии. Как бы причина горестей не оказалась у нас одной и той же…

Медленно, не глядя друг на друга, мы с Майей вернулись в свой дом. В передней сидел в кресле какой-то юноша. Его лицо покрывал типичный для космолетчиков красноватый загар. Увидев нас, он встал и шагнул навстречу.

У него были длинные ноги, ступал он неуверенно, словно пробуя пол.

— Здравствуйте, — сказал юноша, не зная, куда девать руки. Он слегка выпячивал губы, как будто обижался на кого-то. — Я ваш сосед, отрекомендовался он. — Меня зовут Ким. Работаю космолетчиком на грузовых.

Я ждал, что еще скажет обиженный юноша.

— Хотелось бы поговорить с вами обоими, — Он умоляюще смотрел на нас. Даже сквозь красноватый загар на его лице проступал румянец.

— Говори, — не слишком любезно сказала Майя.

— Недавно женился, — признался он, с вызовом глядя на нас.

— Поздравляю.

— Жена ждет ребенка.

— Тебе лучше посоветоваться с врачами, — заметила Майя.

— Но… Тут врачи не помогут…

Человек просит о помощи. Среди моих сегодняшних современников отклик на такую просьбу срабатывал как безусловный рефлекс.

— Если мы только можем… — сказал я.

— Да, да, именно ты и она. — Он указал взглядом на Майю. — С вашим опытом. Вы больше, чем кто-либо. — Он обрадовался, перешагнув рубеж. — Понимаете, она стала нервной, капризной. Если бы вы могли зайти иногда, поговорить с ней. Просто прийти в гости и…

Мы с Майей переглянулись.

— Сейчас? — спросил я.

Он улыбнулся во весь рот, и лицо его стадо довольным-довольным.

Мы пошли за ним.

— Здесь близко. Минут двадцать, если бежать. Мы побежали, сбивая росу с травы. Мне становилось весело. Давно уже я не бегал вот так, в гости к незнакомому человеку, с непонятной миссией.

— Ну вот мы и прибежали, — сказал он, пропуская нас в свой дом.

Молодая женщина поднялась навстречу, протянула руку:

— Магда.

Она радостно улыбалась, как будто в нетерпением ждала нашего прихода, Я почувствовал за всем этим тайну, какой-то ход.

Мы говорили о спортивных состязаниях в Африке, о проблеме обучения — Магда оказалась преподавателем эстетики в школе первой ступени. Перешли к вопросам воспитания…

Настроение Магды часто менялось, она внезапно умолкала, замыкаясь в себе.

Тогда Ким с надеждой смотрел на нас, подстегивал взглядом — мы бросались в наступление. Я вспоминал всякие поучительные истории, Майя пыталась развеселить Магду, и это ей легко удавалось. Пожалуй, слишком легко…

Майя была довольна собой. Она подчеркнуто внимательно относилась ко мне, все время интересовалась моим мнением. Сначала просто играла перед ними в «примерных супругов», затем вошла в роль, увлеклась.

Магда смотрела на Кима с ласковым восхищением. А он хмурил брови, выдавая себя. Когда я перехватил его заговорщицкий взгляд, то начал понимать, какая сцена здесь разыгрывается. Хорошо, что Майя, кажется, еще не поняла.

И все же мне не хотелось уходить от этих детей. Мне было хорошо с ними. И Майе тоже. Она дала Магде кучу советов, которых сама в свое время не выполняла. А я наблюдал, как они изо всех сил пытаются скрыть радость от того, что им удалось развеселить нас, как она восхищается им, а он — ею. Я отбросил необоснованные подозрения, будто они сговорились с Юрой и Аллой.

По всей видимости, они с ними не были и знакомы, а приход в один день — чистое совпадение. Странно, что их не очень искусная игра оказалась сильнее, чем расчет наших старых друзей.

По дороге домой Майя была необычно ласковой и задумчивой. Легкие тучки пробегали по ее лбу, туманили глаза. Она прижалась к моей руке, спросила:

— Ты не обижаешься на меня?

— Что с тобой, милая? Она тяжело вздохнула:

— Мне снятся кошмары. Что-то чудится. Ничего не могу запомнить. Забываю…

— Что забываешь?

— Все. О тебе, о работе. Забываю самые элементарные сведения. Такое впечатление, как будто отказывает память.

Я почувствовал, как у меня холодеют руки и ноги от жуткой догадки. Ничего не мог ей сказать. Если мои подозрения подтвердятся, то ничем помочь нельзя…

Она смотрела на меня, ожидая утешения. Я сделал усилие над собой, пытаясь улыбнуться. Очевидно, получилась отвратительная гримаса, потому что Майя поспешно сказала:

— Не надо.

Мы шли молча, взявшись за руки. Я не мог защитить ее.

* * *

— Привет, старина! — рявкнул Стоп Степаныч, опуская мне на плечи свои могучие руки. — В конце концов прибыл договориться о новых заказах. По знакомству выполните в первую очередь? Или посмеете поставить в общую?

Он грозно-вопросительно изогнул правую бровь. Я изобразил легкий испуг, и он довольно засмеялся, спросил:

— Ну, выкладывай, как вы здесь живете?

Его бас рокотал и гремел, как обычно, но я его слишком хорошо знал и между паузами различил тревожные потки. Понял, что он должен говорить со мной о чем-то, о чем ему говорить не хочется.

Он расспрашивал и сам рассказывал новости, явно оттягивая другой, заранее подготовленный разговор. Это был один из его приемов.

Но я в таких случаях действовал иначе. И сейчас спросил напрямик:

— Не начнешь ли с главного? Он сердито свел лохматые брови:

— Неужели двести пятьдесят лет не могли тебя изменить?

Я не отозвался на шутку. И ему не оставалось ничего другого, как ответить на мой вопрос:

— Посоветоваться с тобой хотел. Понимаешь, как видно, я устал в последнее время. Не могу запомнить никаких новых данных. Не лезут в голову, хоть она у меня всегда была просторной. Конечно, это — временное явление, но досадно, черт возьми! В самый разгар работы! Чего доброго, придется еще брать внеочередной отпуск!

Раз он так хорохорится, дело плохо. Я ловил его взгляд, но он отводил глаза. Значит, и он понял, в чем тут дело. (По глазам мы безошибочно определяли, когда кто-то из нас говорил неправду.) Он знал, что это не «временное». Может быть, успел поставить и проверить диагноз, как это сделал я. Собственно говоря, я мог бы поставить этот диагноз раньше, если бы не был так упрям. Мог бы предвидеть его еще тогда, когда мы начинали опыт.

Ведь память притупляется не из-за возраста, а из-за груза. Ребенок запоминает лучше, чем взрослый, в основном потому, что в его кладовой много свободного места, что доска его памяти чиста, свободна от записей, каждое слово на ней отчетливо видно.

Но я ошибся, полагая, что когда человек забывает о чем-то, то он совсем выбрасывает это из ячейки памяти, освобождая ее для нового груза. Память ничего не выбрасывает. Она только задвигает это в дальние углы кладовок, часто опускает в самые нижние этажи, производя перемещения, чтобы ассоциативные области всегда имели поблизости, под рукой, то, что в данный момент важнее. А когда момент менялся, снова производились перемещения багажа памяти. В минуты сложных теоретических расчетов человек помнил о логарифмах и синусоидах, а в минуты опасности в его памяти вдруг всплывали давно забытые сведения о том, как тушить пожар или как перебраться через болото. Память человека многогранна, подвижна, скопидомна и не безгранична. Два последних ее качества и угрожали нам. Ведь мы погрузили в свою память все те миллионы бит информации, которые могли, а больше там не оставалось места.

Теперь-то я понимал, что творилось со мной и с Майей, почему я не мог запомнить новых сведений, почему видел страшные сны, где путалось прошлое и настоящее. У Майи состояние было не лучше, поэтому я и увидел тогда ночью перед ней аппарат для детей, начинающих обучение. Но я продолжал надеяться, отыскивая средства, которых не существовало.

Дело в том, что это нельзя было назвать болезнью, — так проявлялись свойства наших организмов. И чтобы бороться против этого, нужно было бороться против самих себя.

— В конце концов все решается просто, — донесся будто из-за двери голос Степ Степаныча. — Необходимо хорошенько отдохнуть. Я переучился, как студент перед экзаменом.

— Значит, мы готовились к нему вместе, — сказал я, и на этот раз он не отвел взгляд. — Исчерпался лимит памяти — вот как это называется. И ты знаешь все не хуже меня.

— Нам придется на время оставить свою работу, подыскать новую, — сказал Степ Степаныч. (Я не ошибся: он немало думал об этом.) — Такую работу, где не пришлось бы пополнять память. Ведь у каждого из нас колоссальный опыт.

А тем временем медицина что-нибудь придумает.

— Да, придется некоторое время побездельничать, — ответил я в тон ему, как можно беззаботнее. Море и солнце. Азартные игры. Пикники. Путешествия с женами. Недаром говорят, что безделье тоже работа. Если бы это было не так, от него бы не уставали.

— В конце концов люди принимаются за работу, когда хотят отдохнуть от безделья! — рявкнул он. — Мы были идиотами! Помнишь, как отлично жили некоторые людишки без всякой работы? Их называли рантье или тунеядцами, и они гордились этими титулами.

— Это было давно! — сказал я резко, потому что мне надоела игра и я слишком хорошо понимал своего друга. (Впрочем, оказалось, что я его понимаю не до конца.) — Но нам все равно придется на некоторое время отстраниться от дел. Конечно, найдется такая работа, которую и мы сможем выполнять. А пока…

— Я уже нашел место для отдыха, — сказал Степ Степаныч, вытаскивая карту. Вот этот заливчик, а? Потом — путешествие в лунные заповедники. Вы все могли бы поехать раньше.

— А ты?

— Я — потом. Как только закончу одно дельце. Это недолго.

— Но как же тебе удается?..

Он понял, о чем я хотел спросить.

— Стимуляторы. Принимаю их, когда необходимо что-то запомнить.

— Интересно… Какие же именно?

Он подал мне листок бумаги и поспешно сказал:

— Не советую следовать моему примеру. Нужно все время увеличивать дозу.

Это небезопасно. Вот зачем он пришел!

— Отправим жен на этой неделе, — предложил я.

— А вы с Юрой?

— Нам нужно закончить работу. Создание защитной энергетической оболочки вокруг организма. Ты знаешь. А потом поедем и мы. Давно мечтал побродить по дну с тагикамерой.

— Вот совпадение! А я собирался поохотиться, — улыбнулся он. — И волей-неволей… — Его лицо снова стало озабоченным. — Смотри же не злоупотребляй стимуляторами. Закончишь работу — и точка. Иначе наступит отравление, появятся припадки, провалы сознания. Это похоже на безумие. Я испытал на себе.

«Так вот что с ним было тогда — отравление стимуляторами! — подумал я. — Но какой выход? Безделье? Безоблачная жизнь? А чем это лучше безумия?» Я сказал:

— За меня не беспокойся. Приказано бездельничать — будем бездельничать.

Он недоверчиво спросил:

— И на новую работу потом перейдешь? На такую, чтобы полегче?

— А почему бы и нет? Так даже интереснее.

— Вот это дело! — обрадовался он. — А то всегда выбираем такие занятия, что впору надорваться. Признаюсь: я думал об этом, когда ничего такого еще не стряслось,

— Главное, чтобы жизнь была интересной.

Он поднялся, проговорил на прощание:

— Увиделся с тобой, побеседовал — легче стало. И яснее. Нас поневоле ждет безоблачная жизнь, старина!

— Так договорились?

— Конечно!

Я протянул ему руку, но тут же передумал. Обнял его за плечи, притянул к себе. Он с готовностью закинул подбородок на мое плечо, щекой касаясь моей щеки. Так не нужно смотреть друг другу в глаза…

* * *

Степ Степаныч дышал тяжело, с присвистом. Крупные выпуклые черты лица искажались судорогами волнения, львиная голова то поднималась с подушки, то опускалась, как будто он всматривался во что-то и не мог увидеть или кого-то ждал. Он смотрел на нас глазами, полными мучительной напряженности, отчаянного усилия, и не видел нас. Врач, стоящий за его спиной, развел руками…

Юра кусал губы, Майя бессильно уронила руки на колени, жена Степ Степаныча смотрела куда-то поверх его головы. И все мы думали, думали, пытаясь увидеть выход из ловушки.

Конечно, закончив одну работу, он начал другую. Иначе он не мог.

Злоупотреблял стимуляторами, все увеличивая дозу. Я знал еще во время нашего последнего разговора, что все слова о безделье и отдыхе, о другой работе ничего не стоят. Не потому, что море, путешествия, развлечения, а потом — легкая полуавтоматическая работа, где не нужно приобретать новых знаний, хуже безумия и смерти. Но ведь мы были полны сил. Наши мышцы эластичны, как у юношей, дыхание ритмично и спокойно даже после быстрого бега. Мы не могли принять новую долю.

Я прислушивался к тишине мучительного ожидания, и мне казалось, что пахнет мышами, которые остались лишь в зоопарках. У нас оставался единственный выход, но говорить о нем было трудно. Он назывался «смыв памяти»- конечно, не всей, а ее части, но это было то же самое, что отсечь часть своей личности; ведь наше «я»- это в основном то, что мы пережили и запомнили.

— Чтобы спасти его, — я не узнавал собственного голоса, — мы произведем смыв памяти излучениями в узком диапазоне…

— Да, больше ничего не придумаешь, — сказал Юра и облегченно вздохнул.

Я удивленно смотрел на него: как легко он воспринял мое предложение! Я ожидал другого…

— Так мы спасем и его и себя, — прошептала Майя и ободряюще улыбнулась мне, как в прежние времена.

Жена Степ Степаныча задумчиво смотрела на мужа, опершись на руку. Может быть, она гадала, вспомнит ли он ее после «смыва». Все они делали вид, что не боятся опасности и не знают, кто в ней виноват. И я подумал: не является ли наивысшим достижением человека умение правильно воспользоваться правом выбора, сделать верный ход в шахматной партии после того, как уже сделано столько ходов наобум?..

* * *

Этот странный рыжий человек, сухощавый и гибкий, Как юноша, с широкими плечами и тонкой талией, ожидал Меня в моем доме.

— Только взгляни, какой прекрасный гравилет я тебе предлагаю! — сказал он, увлекая меня на эскалатор. — Собственная конструкция, автопилот руководствуется и твоими желаниями и безопасностью.

Он тащил меня к гравилету, а я пытался вспомнить, где его видел и как его зовут. И поэтому, когда он спросил: «Берешь?» — я согласно кивнул головой.

Его веснушчатое задиристое лицо ослепительно заулыбалось, показав крепкие белые зубы.

— Спасибо за подарок! — воскликнул он, и я не понял, на что он намекает и чего от меня хочет за свой аппарат.

Я растерянно смотрел на него, и вид у меня был, наверное, не очень умный.

Он еще несколько раз поблагодарил и направился к такому же аппарату, как и подаренный. Но внезапно остановился и снова подошел ко мне. На его лице с острым птичьим носом отражалась нерешительность.

— Позволь спросить тебя… — начал он и, дождавшись кивка, продолжал:-Видишь ли, мне когда-то автомат сообщил о совершенно непонятных людях, живших уже в двадцатом веке. Они назывались фашистами…

Он умолк, и губы его дрожали. Но он не обратил на это внимания. Как видно, этот человек не знал о том, что его губы способны дрожать. Я не понимал, почему он так волнуется из-за событий далекого двадцатого века.

— А потом то же самое мне рассказал дед. И еще о нашем предке, имя которого не сохранилось, так как оно недостойно памяти. Сначала ею называли грабителем- он занимался тем, что входил в чужие дома и забирал одежду…

На его дрожащих губах мелькнула улыбка, а я но видел в том, что он рассказывает, ничего смешного. Потом понял: он не помнит того, что помню я. Именно поэтому он улыбается, вспоминая о воре.

— Его схватили, изолировали в специальном доме, где стены были непрозрачны, а на вырубленных в них квадратах имелись железные решетки. Снова на один лишь миг его губы сложились в слабую улыбку. — А потом другие люди освободили его, приняли в свое общество. Он стал фашистом, служил начальником лагеря. Это был лагерь, куда людей сгоняли насильно. — Больше он не улыбался. — Дед рассказывал, что тот предок сжигал в печах живых людей и получил за это крупный чин… Волнение рыжего все возрастало. Как видно, он готовился заговорить о самом важном. В воздухе пахло серой и цветами. Его светло-голубые глаза с испугом смотрели на меня.

— Ты ведь жил ненамного позже того времени, должен знать… Дед говорил, что они внешне были как мы, так же улыбались, любили своих детей. Те, что сжигали в печах людей… Правда ли это?

Я уловил в его взгляде слабую надежду. Пальцы то сжимались, то теребили ткань костюма.

— Да, — сказал я, — это правда. Надежда в его взгляде начала угасать. И все же он отчаянно цеплялся за нее:

— Видишь ли, я, конечно, как все, немного знаком с биологией и медициной. Но в основном, если помнишь, я конструктор.

Теперь я вспомнил. Его звали Гей. Он создатель «Поиска». Я видел его в тот день, когда «Поиск» стартовал с космической базы. Гей стоял на опускающемся наблюдательном пункте и все тянул голову вверх, чтобы еще и еще видеть свое детище, которое сейчас унесется к звездам. Он казался мне человеком огромного роста, его лицо было неистовым, а глаза зоркими, как следящие приборы. Мне даже не верилось, что сейчас передо мной стоит тот самый человек.

Как ни трудно ему было, но он решился высказать:

— У нас в роду все темные, а у меня волосы рыжие, как у того предка. И глаза светло-голубые. Как у него. И когда работа не клеится, у меня бывают припадки ярости, такой же темперамент, возбудимость. То, что называют неуравновешенной психикой. Случаются минуты, когда я способен разорвать чертежи, нагрубить товарищу. Понимаешь?

Он заглянул мне в глаза. И я понял, что он еще не сказал самого главного, что он боится не за себя.

— У меня есть сын. И внешне он очень похож на меня… Что будет, если он окажется слабым и не сумеет подавить в себе наследственную память? Я что-то слышал о наследственных вспышках раз в несколько поколений…

Наконец я понял, чего он боится. Теперь пришла моя очередь улыбнуться, и его лицо сразу же просветлело, как будто моя улыбка осветила и его.

— Это не передается по наследству, — сказал я таким тоном, чтобы у него не осталось сомнений.

Мне казалось странным, что какой-то там фашист мог быть похожим, хотя бы и внешне, на создателя «Поиска». Но разве безразличие природы имеет границы?

Он больно стиснул мою руку, его голос сразу же изменился, набрал силу:

— Ну теперь спасибо тебе еще за один подарок. Большое спасибо!

И тут, как при сполохе молнии, я понял, почему он благодарил меня за гравилет, который я принял от него, что он имел в виду под словом «подарок». Память опять подшутила надо мной. Я живу в двадцать втором веке, но слово «подарок» воспринял так, как его восприняли бы много десятилетий назад, когда вещей для всех не хватало и люди зависели от них.

А сейчас Гей благодарил меня за то, что я принял созданный им гравилет, тем самым сделав подарок ему. Ведь я мог выбрать аппарат, предложенный другим конструктором.

Мог ли Гей не улыбаться, вспомнив о человеке, который занимался совершенно непонятным ему делом — грабежом?

* * *

Я увидел Степ Степаныча в последний раз… Собственно говоря, не его, а то, что от него осталось. Обломки аппарата, на котором он летел, мерцали оранжевыми крапинками.

Я терпеливо ожидал, пока закончат обследование, предвидел результаты.

Палочкой ковырял землю, разбивал слипшиеся комочки.

— Он выключил автопилот и перешел на ручное управление, — сказал один из членов комиссии.

Другой испуганно посмотрел на меня, толкнул его локтем, и они перешли на шепот.

«Ничего другого нам все равно не оставалось, — думал я, — смыв части памяти или отравление стимуляторами…» — Он погиб из-за собственной неосторожности, но… — начал председатель комиссии. Я перебил его:

— Не пытайтесь меня рассмешить. В данной ситуации это не пройдет.

Он устало махнул рукой:

— Вам придется прекратить смыв, пока мы окончательно не выясним… Вопрос двух-трех дней…

Я понимал, что они уже все выяснили, а два-три дня им нужны, чтобы поосторожнее сообщить мне, почему дальнейший «смыв» невозможен. Но ото я уже понял и сам, Степ Стопаныч погиб потому, что из его памяти были «смыты» сведения, необходимые для управления гравилетом. Мы разгружали нижние слои. Разве могли мы знать, что выбрасываем из каждой «кладовки»? Мы могли выбросить даже правила ходьбы или сведения о собственной личности. А у Степ Степаныча «смыли» понятия «вправо» и «влево», и один поворот рукоятки разбил его бессмертие, как хрупкую старинную вазу.

Почему мы не можем иногда предвидеть самых элементарных вещей? Наше желание, как густой туман, заслоняет все камни и пропасти на дорого, которую мы выбираем.

Я уже не мог не думать о том, как страшна гибель обычного смертного человека и для него и для окружающих. Но где-то в подсознании возникает спасительно-грубая мысль: он все равно должен умереть рано или поздно. И это иногда служит утешением. Так насколько же страшна и нелепа смерть от случайности для бессмертного! Умер бессмертный — есть ли парадокс больше этого?

Для тех, кто решил бороться против смерти хрупкого человеческого тела, природа предопределила лишь один выход.

Я готов был, как смертельно раненный воин, тяжко подняться с земли, выпрямиться во весь рост, рвануть рубаху на груди…

Но человек XXII века не имел права на взрыв неистовой злобы. Он помогал человеку когда-то, в минуту смертельной опасности высвобождая неприкосновенный запас энергии. Но теперь он ничем помочь не мог. Да ведь и смерти я больше не боялся. В моем отношении к ней не было ни страха, ни злобы. И сейчас я думал не о своем поражении, а о других людях, идущих по моему пути.

Это я увлек их за собой. Они получили сотни лет жизни, но от этого развязка, ждавшая их в конце, становилась еще страшнее и бессмысленнее.

Ведь она уносила намного больше, чем раньше. Я думал о людях, о миллиардах моих соотечественников-землян, и эти мысли помогли мне даже сейчас. Я снова поймал ускользнувшую нить, обрел стержень. Нужно искать продолжение опыта.

Послышался шорох в траве, там что-то блеснуло. Я пригляделся и увидел кибернетическую игрушку моего погибшего друга.

— Рита! — позвал я.

Она подкатилась ко мне, подняла голову. Ее хозяин был мертв, а она уцелела. Для нее проблема решалась просто — найти другого хозяина.

Я ждал, что она поползет по моему костюму к карману. Но Рита повернула, быстро, без остановок, будто боясь, что ее остановят, направилась к трупу.

Это так поразило меня, что, не думая, я шагнул за ней, нагнулся, схватил ее рукой. И отпустил, потому что мне показалось… Да, мне показалось, что на ее пластмассовой мордочке появилось выражение…

«Что еще можно сделать? — думал я. — Что остается, кроме смыва памяти?» Я смотрел пустыми глазами, как уносили к гравилету останки моего друга, больше, чем друга, — одного из нас. Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел ДАКСА — он тоже был членом комиссии.

— Друг мой, — сказал ДАКС, и его голое был голосом Артура Кондратьевича, ты забыл, что природа не рассчитывает и не предопределяет. (И его спокойная мысль была мыслью Артура Кондратьевича.) Это не ловушка, а незнание путника о том, что может случиться на длинном пути. Разве ты стал бы обвинять дорогу или путника?

Он свободно читал мои мысли какими-то новыми своими органами. Он смотрел одновременно и на меня, и на остальных, и на останки Степ Степаныча, и, наверное, еще на десятки разных вещей. Он мог видеть все, что хотел, а если не мог — достраивал у себя новые органы. Он решал проблемы своего тела очень просто, ведь совершенство его организма зависело только от мощи его разума. Мозг ДАКСа, основой которого служила модель мозга Артура Кондратьевича, был в полной гармонии с телом. И разве не гармонично такое сочетание: чем разумнее становится существо, тем более совершенным создает оно свой организм? Разве не верх глупости иной принцип: в бесшабашной юности растратить силы и здоровье, а набравшись ума, с горькой улыбкой заметить, что уже ничего нельзя вернуть? А редко ли встречались нам здоровенные кретины и хилые телом гении? И разве даже сейчас наши тренированные тела годятся для выполнения всех тех задач, которые ставит разум? Несмотря на все наши ухищрения и усовершенствования, наши тела так и остались тяжелыми гирями, сдерживающими разум на пути вперед.

Мы не можем жить во всех тех местах, где должны и хотим жить, мы не можем освоить многие планеты и свободно передвигаться в космосе. Еще очень многое нам не удается, а причина одна: природа предназначила организм человека для существования в определенных условиях, определив тем самым во многом программу его поведения…

Когда-то я размышлял, кто сильнее: знающий предел своим возможностям или не знающий его. И мне казалось, что я знаю единственно правильный ответ, вмещающий всю сложность вопроса. А теперь я спросил себя: кто сильнее — сильный, не знающий о своей силе, или слабый, но знающий о своей слабости?

Если бы в ту минуту я вспомнил о моем отношении к ДАКСу два столетия назад!.. Но я не вспоминал об этом. Ведь тогда пришлось бы вспомнить и о себе — о таком, каким я был, как боялся смерти и злился на нее. Теперь я видел поле боя не как солдат в залитой кровью траншее, а как полководец обозревает его — издали, в масштабе, меньше чувствуя и больше видя… И я различил свои резервы… Их подготовили и выстроили на поле боя не я и не мои друзья — биологи и медики, борцы за долголетие организма, — а воины совсем иных полков, иных родов оружия, применившие совершенно другую стратегию. Жерла их орудий вначале были направлены в абстрактные мишени, и вместо слов «сражение», «битва» они применяли термин, казавшийся несерьезным; «игра с природой»… ДАКС сам напомнил мне о прошлом:

— Когда-то я был неприятен тебе. «Для чего он вспоминает об этом?» — И мне кажется, что я знаю причину. Ты считал меня совершеннее, чем ты сам, чем человек.

Он говорил правду, но я все еще не знал: зачем?

— А ведь если я лучше, чем человек, сильнее, совершенней, если во мне нет мучительных противоречий, то это говорит в пользу человека.

ДАКС высказал неожиданный вывод. Я с интересом ждал, как он объяснит свои слова.

— Что ж, человек был создан слепой и безразличной природой. Есть многие вещи, которые ему трудно в себе изменить. Даже сейчас он тратит слишком много времени и сил на добывание еды, одежды, на устройство домашнего уюта. Это когда-то побуждало вас бороться друг с другом, ненавидеть. Вы и теперь не в силах полностью управлять своими чувствами, и это иногда делает вас слабыми и несчастными.

Он посмотрел на меня сочувственно.

Я подумал: «Неужели он знает о моих раздумьях, о нерешительности?»

— Я совершеннее, чем человек, именно потому, что создан человеком, а не природой. Потому, что во мне человек попытался воплотить свою мечту о совершенстве и могуществе. Разве это не говорит о дерзости человека, о красоте и мощи?

В его голосе звучало искреннее восхищение. И не собой — человеком. Я понял: он хочет ускорить решение, которое зреет во мне. И я подумал: а почему, собственно говоря, быть созданным слепой стихийной силой лучше, чем самому создать себя, используя опыт разума? Почему мне казалось, что слабая плоть, созданная природой только для каких-нибудь определенных условий существования, — вещество наивысшего качества? Разве я знал почему?

Разве это не просто косность привычки?

Все обычно решается гораздо проще, когда проходит страх.

Я почти спокойно думал о том, на что раньше вряд ли решился бы. Как видно, для этого должны были пройти столетия…

Я вспомнил о новой ткани, синтезированной по моим формулам в Научном центре. Если использовать ее…

* * *

— У нас остается один выход, — сказал я. Юра при слове «выход» поднял голову. Его неспокойные глаза на миг остановились на мне.

— Ты хочешь сказать — двойники? — спросил он, тем самым доказав, что еще не потерял ясность ума и что три столетия жизни помогли понять ему, как и мне, простую истину и теперь не бояться ее.

— Двойники нового типа, — ответил я. — Они будут обладать и нашей наследственной памятью. Мы возьмем ДНК у себя и только немного изменим ее, чтобы получить пластбелок. Так образуем стержни настройки. Двойники Получат наши генетические цепочки, все наше «я», все достоинства наших организмов. Мы лишим их только наших недостатков. Мозг двойников будет иметь места для подключения дополнительных блоков, он не будет лимитирован ни в объеме, ни в возможностях развития. Мы перепишем на него нашу память. А потом…

— Ты сказал «потом»…

— Они, вероятно, сами продолжат изменение своих организмов, подбирая наилучшую оболочку…

Я помолчал и ответил на немой вопрос Юры, тем самым ответив и на свои сомнения:

— Наше «я» в них будет все уменьшаться в сравнении с их собственным опытом. Но оно сохранится.

Наши взгляды встретились, и в его глазах я прочел то, что он через миг выразил словами:

— А с Майей ты уже говорил об этом? Электронные часы помигивали цифрами, бесшумно подсчитывали наши надежды…

* * *

Я прибыл в первый Научный центр, чтобы заказать ряд исследований. Меня провели в здание Совета к председателю Унару.

Напротив моего ученика стоял высоченный краснощекий юноша, чуть сгибаясь под тяжестью мощных плеч, и его глаза бегали, словно пытались спрятаться куда-то. Увидев меня, он сделал скользящее движение в сторону, но Унар закричал:

— Нет, пусть и учитель услышит о твоем позоре! Я удивленно посмотрел на них, и Унар решил тотчас же все объяснить.

— Воры! У нас вор! — простонал он, и юноша сжался в комок, пытаясь стать как можно меньше, уничтоженный этой фразой.

А мне показалось, что память опять подшучивает надо мной или что Унар произнес не то слово, которое мне послышалось.

— Он! — Длинный палец Унара был нацелен в грудь юноши.

— Я же сначала просил у тебя, а ты не давал… — попытался обороняться юноша, но только ухудшил свое положение.

Унар в ужасе схватился руками за голову и заговорил, обращаясь ко мне, как будто юноши уже не было на свете:

— Так, может быть, это я толкнул его на кражу? И я посоветовал ему удирать до тех пор, пока наши мальчики не схватили его и не швырнули на это самое место? — Унар резко повернулся к преступнику: — Придется отправить тебя отсюда…

С юноши можно было писать картину «Униженный гигант». Куда-то исчез его огромный рост и могучие плечи.

Перед нами стоял нашкодивший щенок и пытался вильнуть ослабевшим хвостиком. Он был настолько жалок, что Унар мысленно выругался — это было видно по его губам — и изрек:

— Ладно. Ты будешь работать весь месяц на опыт Сула и ни о чем у него не спросишь. Ты будешь выполнять то, что он скажет, и все. У тебя не будет собственного мнения. Только потом продолжишь свою работу.

Юноша обреченно опустил голову, но не возражал. У него опять появились рост и плечи. Это, наверное, внушало подозрение, потому что Унар поспешно поставил еще одно условие:

— И если Сул сжалится и отпустит тебя досрочно, ты все равно останешься. А теперь иди.

Широченная спина была несчастной. Когда она исчезла, у меня неприятно засосало под ложечкой.

— А нельзя ли было мягче? — спросил я. Унар замотал головой и улыбнулся, чуть-чуть растянув губы, — на большее он, как видно, не был способен.

— Он утащил всех экспериментальных животных для своего опыта и тем самым сорвал опыт Сула. Он поселил их в своем доме, но просчитался. Он так спешил с опытом, что не спал четверо суток и опьянел от запаха свамираствора. Тогда и проболтался, сам того не подозревая.

— Я к тебе по делу, — предупредил я. — Вам всем здесь придется здорово попотеть.

— Уже знаю — наследственные стержни, — сказал Унар. — Мы все сделаем, учитель.

— Перестройка не должна нарушить цепочки. Чтобы в двойниках сохранилась память. Чтобы ни одно звено не потерялось. Ни отец, ни дед, ни прадед… Форма цепочки тем и плоха, что может зависеть от одного звена. А от какого, мы не успели выяснить. Или успели — от всех. Понимаешь, Унар? — Я слишком часто в эти дни повторял слово «понимаешь?». Но не потому, что не был уверен в людях: я не верил себе. — И еще одна просьба, — сказал я, но в это время засветился экран видеофона и сердитый молодой человек что-то потребовал от Унара. Я дождался, пока он исчезнет, и продолжал: — Проследи за работой стержней хотя бы первое время, когда я уйду в опыт и еще не овладею контролем.

— Ладно, учитель, — улыбнулся Унар. — А здорово я проучил его, правда?

Я сначала не понял, потом вдруг вспомнил: жизнь идет своим чередом, что бы со мной ни случилось.

— Мы ведь еще увидимся, когда ты воплотишься… — уверенно сказал Унар, но чего-то он все же не договаривал.

Слышалось далекое жужжание, как будто в стекло билась большая муха, одна из тех, которые хранились в энтомологических музеях. Память продолжала «шутить», предлагая воспоминания и сравнения из давно прошедшего времени.

— Признаться, я завидую тебе, учитель. Один такой опыт — и любая жизнь оправдана.

Черты лица Унара расплылись, смягчились, потом опять стали чеканными.

Пахло озоном и степью. И мне впервые за эти дни стало легче.

— Я не хочу тебя видеть, — сказала Майя, не поворачивая головы.

Невозможно было предугадать смену ее настроений. Это зависело от того, что в данное время выбрасывала наверх ее память.

— Со мной пришли друзья, — проговорил я, и жены Юры и покойного Степ Степаныча одновременно подошли к ней.

— Сначала извинись передо мной! — приказала она и рассеянным жестом «ни для чего» тронула себя за мочку уха.

Я покорно извинился, не зная за что.

— Включи стимулятор, — прошептал Юра. Я указал ему взглядом в угол комнаты, и он включил лучевой стимулятор.

— Что-то случилось? — спросила Майя.

Она переводила взгляд с одного на другого, и ее глаза становились все более ясными. Сделала усилие над собой и стала прежней Майей: мне показалось даже, что ее губы дрогнули в улыбке. Но сейчас я страшился и ее безумия, и ясности ее мысли. Я всегда предпочитал не оттягивать момент, когда надо будет все равно сказать о самом важном, а начинать с него.

Тогда люди видели, что я им доверяю, и доверяли мне. Но сейчас я не знал, с чего начать.

— Послушайте, — сказал я. — Мы с Юрой составили план спасения… Чтобы понять его, вспомним первый закон гармонии: единство формы и содержания. Мы должны привыкнуть к мысли, что паши организмы безнадежно устарели в сравнении с нашим разумом и целями нашей жизни. Тогда не будет казаться страшным и то, что мы должны совершить…

Мои слова долго падали впустую. Но вот их тяжелый смысл начал доходить до слушателей. Я заметил, как побелели губы у жены погибшего друга, как женщины избегают смотреть одна на другую.

— Мы обязаны продолжать опыт, — напомнил я. — Это поручил нам Совет Земли.

Майя горько засмеялась.

— Мы уже давно и сполна уплатили свой долг людям. Пусть опыт продолжат другие. А мы отдохнем… — И совсем жалобно она произнесла: — Сколько можно продолжать борьбу? Лучше уж…

И тогда засмеялся я:

— Послушай, я расскажу тебе притчу о человеке, захотевшем сполна отдать свой долг людям и стать свободным от обязанностей. Он был сильным и смелым до дерзости. Он был умен и талантлив. И больше всего на свете любил свободу. Но, как все мы, он часто слышал слова о долге, и ему казалось, что они опутали его, как звенья цепи. Он решил разорвать цепь.

«Я расплачусь со всеми долгами и стану свободным!» — поклялся он.

Этот человек пролагал новые пути в джунглях, опускался на дно глубочайших океанских впадин в батискафе, летел в ракете, обводнял марсианские пустыни. Он платил добрыми делами учителям и друзьям за все, что они сделали для него. Он отдавал долги даже случайным прохожим, ласково улыбавшимся ему в грустные для пего минуты.

И когда ему показалось, что он рассчитался с долгами, спросил у странника:

«Все ли я уплатил?» Странник ответил вопросом на вопрос:

«А тем, кто создавал твою одежду и охранял тебя, когда ты спал, когда шел по улице, когда плыл по морю, уплачено ли? А тем, кто построил машины, чтобы ты мог ими пользоваться?» «Я уплатил им сполна».

«А тем, кто лечил тебя, и тем, кто создал лекарства, и тем, кто открыл возбудителей болезней и указал, как с ними бороться?» «Я уплатил и им».

«В таком случае, — сказал странник, — у тебя осталось Меньше долгов, чем было, но их по-прежнему немало. Например, жизнь, которую тебе дали родители. Можешь ли ты вернуть ее?

Ироническое выражение сбежало с Майиного лица. Она о чем-то задумалась. А я продолжал:

— Он поклялся отдать и этот долг — спасти десять жизней взамен одной своей. Он сделал это. И когда снова спросил о своем долге у странника, тот ответил:

«Ну что ж, ты сделал немало. Но отдал ли ты долг деду, подарившему тебе зоркость глаз, и прадеду — за крепость мышц, и всем предкам — за тонкий слух, за умение быстро бегать, лазать по горам и за многое другое? Попробуй отдать все эти долги — и у тебя нарастут новые: людям, помогавшим расплатиться».

Майя подошла ко мне совсем близко, так, что я почувствовал ее дыхание, и проговорила:

— Я не так сказала — дело не в долге. Мне страшно. Что у нас останется? И как же наша любовь?

— Мы воссоздадим себя в одном двойнике, в одном существе, — ласково ответил я ей. — Сначала перепишем на него твое «я», затем мое…

— Я не знала, что ты подумал заранее об этом, — признательно сказала она.

Только по напряженности ее голоса можно было почувствовать, как ей хочется расплакаться.

В это время послышался сигнал. Я ответил разрешением, и в комнату вошло несколько людей. Автоматы раздвинули стены и образовали дополнительные кресла для вошедших. Но они не пожелали сесть, а стояли группой.

Я впервые видел всех этих людей вместе. Здесь был и председатель Совета Земли, и легендарный космонавт Бен, Который Возвращается, и несколько членов его экипажа, и знаменитый строитель подводных городов, и Унар, мой ученик.

— Мы пришли, чтобы сказать: человечество гордится вашим подвигом, считает вас своими разведчиками на дороге в бессмертие, — сказал председатель Совета. — Человечество посылает вас дальше. Опыт должен продолжаться.

Он говорил просто и в то же время торжественно. И после него каждый из пришедших находил разные слова, которые могли бы помочь нам. И когда кто-то из нас улыбался, они радовались от души, думая, что их приход не напрасен. Но я-то знал, что означали эти улыбки. Иногда в них угадывалась растроганность, а чаще всего они были лишь прикрытием отрешенности, мысли: «Все равно ничего другого нам не остается…» Но я знал еще одно: мы действительно разведчики, и наша разведка самая трудная. Именно поэтому мы будем продолжать ее. И даже в мысли «ничего другого не остается» есть мужество, с которым мы родимся на свет и, не согнув головы, уходим из жизни.

Председатель что-то говорил, и каждый из нас по очереди улыбался ему. Но я недооценил его-он понял. Мгновенно умолк, включил видеофон и спроектировал изображение на стену. И мы увидели, как там появились разные люди.

Спокойно и твердо они говорили одно и то же:

— Первый Научный центр готов работать на Большой опыт.

— Второй Научный центр готов работать на Большой опыт.

— Пятый Научный центр готов работать на Большой опыт…

* * *

Я пишу в лабораторном журнале:

«Чтобы покорить природу, нужно победить себя».

НЕОПРОВЕРЖИМЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

Фантастический рассказ-шутка

…Игрушечное оружие для малолетних заполняет полки магазинов в США… 2 миллиона несовершеннолетних преступников полиция в США арестовала в 1965 году…

«Известия» 67 (15461)

Большой Совет планеты Артума продолжался уже третий час по местному времени, что соответствовало сорока земным минутам, — на Артуме умели ценить время. Страсти накалялись, а решение все еще не было принято.

Обсуждался вопрос об экспедиции на Землю.

— Нет, к сожалению, время еще не наступило! — утверждал Главный астроном. — Вспышки, о которых говорили мои уважаемые коллеги, мало похожи на старты ракет. А контакты стоит устанавливать в первую очередь с теми цивилизациями, которые уже вышли в космос.

Резко подпрыгнул и стукнулся головой в потолок Математик — это была манера артумцев выражать крайнюю степень протеста:

— Позвольте не согласиться, многоуважаемый. Расчеты и вычисления говорят, что цивилизация этой планеты достигла высокой степени.

Лесовод:

— Совершенно верно. И наблюдение за зелеными пятнами лесов показывает то же самое: леса на планете убывают в одних местах и появляются в других с такой быстротой, какая только возможна при развитой цивилизации.

Неожиданно Экономист поддержал Главного астронома:

— Мы не можем позволить себе роскошь снаряжать экспедицию на планету, о которой нам так мало известно. Подумайте о расходах. Сначала попробуем поймать их радио и телепередачи, если, конечно, они существуют…

И как это бывает лишь в самых успешных дискуссиях, нашлись существа, предложившие компромисс:

— А зачем нам дорогостоящая экспедиция? Мы можем снарядить обычную разведывательную экспедицию. Ее проведут один-два артумца. Они не будут вступать в контакты с жителями планеты, а в течение нескольких дней понаблюдают за ними, соберут какие-нибудь детали, по которым можно судить о степени развития общества.

— О многомудрый, даже идиоты знают, что таких деталей не существует, возразил Историк. (Кстати, «идиот» — единственное слово, которое имеет однозначные слова на всех планетах, где живут разумные существа.) — Только совокупность многих данных позволяет сделать выводы.

И тогда выступили два брата — Детективы. Они умели говорить вдвоем одновременно:

— Вы забыли о том, как мы узнали почти все о населении планеты Покус по нескольким застежкам, найденным у порога дома? А ведь бывают и более существенные детали — орудия труда, особенно оружие. Они позволяют судить о научном и техническом уровне, о морали и нравственности. Мы готовы слетать в двухместной гравитонной ракете на эту планету, в течение нескольких часов собрать все доказательства и вернуться живыми и невредимыми. К тому же не попадаться на глаза жителям планеты, ничем не обнаружить себя и таким образом провести экспедицию, как говорят на Покусе, «пииии-бом», что означает «дешево и сердито».

После бурных, но непродолжительных прений предложение Детективов было принято.

…Экспедиция выполнила обещание — вернулась в рекордный срок. Лица Детективов, когда они вошли в зал Большого Совета, сияли и блестели, будто намазанные жиром. И, глядя на них, постепенно светлели лица членов Совета, словно на них ложился отблеск радости.

— Мы выполнили две задачи, — одновременно сказали братья. — Мы не видели ни одного жителя этой планеты и сознательно не слушали их радиопередач. И тем не менее наши выводы «фю-фю-пум», то есть полны, исчерпывающи, неопровержимы. Мы доказали то, что хотели доказать. Мы привезли вам то, что вас интересует.

Детективы глубоко вздохнули единым вздохом и отхлебнули из стаканов немного серной кислоты, которая на Артуме заменяла воду. Они пили не потому, что им хотелось пить, а для того, чтобы сделать многозначительную паузу. И затем продолжали:

— Итак, посылать большую экспедицию на эту планету нет никакого смысла, ибо наука и техника на ней находятся на очень низком уровне, а мораль и нравственность — соответственно. Жители ее сражаются между собой, как это было когда-то и на благословенной Артуме. Но пока еще они сражаются не с помощью машин, атомных бомб или хотя бы настоящего огнестрельного оружия, которого у них нет, а довольно примитивными средствами…

— Неужели палками и камнями? — удивился Мате-матик.

— Нет, оружие их хоть и примитивно, однако оригинально. Сразу скажем, что мы забрались в их арсенал. Оружие рассчитано на особенности биоконструкции. Организмы жителей чрезвычайно слабы и незащищены. У них совсем нет ни костей, ни хрящиков, тело студенисто и разрубить его нетрудно. Мышц у них почти нет: камень, который весит у нас три бемса (три бемса на Артуме приблизительно равны четырем с половиной земных килограммов), им бы пришлось поднимать вдвоем. Учитывая притяжение на их планете, они едва передвигаются, с максимальной скоростью не более восьми артамов в кук (что на Земле равно шести метрам в час). Их органы слуха улавливают ультразвуки, однако обычный звук, например хлопок в ладоши, может убить жителя этой планеты. Их органы зрения чересчур чувствительны: достаточно искорки огня, чтобы вывести их из строя. Помимо всего, они подвержены «алэпэлэ» — водобоязни. Струйка воды, пущенная внезапно, также их убивает. Очевидно, во время дождя они погибают миллионами. Такие свойства своих организмов они использовали для оружия. Посмотрите сами, чем они сражаются…

И торжествующие Детективы разложили на столе перед членами Совета пластмассовые игрушечные сабли и водяные пистолеты, ружья и пистолеты с пистонами, пробками и палочками…

Члены Совета щупали эти предметы, проверяли их действие, стреляя палочками друг в друга, будто бы экспериментируя. И только Второстепенный астроном укоризненно покачал головой и подпрыгнул, ударившись лысиной в потолок. Таким образом он одновременно выражал протест и стимулировал свой мозг.

— Вот к чему приводит философская ошибка! — вскричал он. — Разве не знаем мы, что только совокупность многих данных позволяет судить о чужой планете? Вчера наши обсерватории и лаборатории наконец-то поймали и расшифровали отрывок из их телевизионной передачи. Да, да, не смейтесь, у них есть телевидео! Знаете, какое оружие вы привезли, мудрые, как рыбы, оппоненты? Игрушки, предназначенные для малолетних детей!

Детективы притихли, радость и блеск сошли с их лиц, будто кратковременная позолота, Астроном продолжал:

— Правда, передача несколько странная. Если верить своим глазам и показаниям приборов — а последним нельзя не верить, — то в ней показывают подробно, как мальчик по имени, кажется, Комикс пристроил к игрушечному пистолету пороховое устройство. С его помощью он убил своих родителей, чтобы в любое время смотреть телевизионные передачи. Затем несколько детей кололи своими саблями и поливали какой-то едкой жидкостью из водяных пистолетов животное, издававшее крики «мяу-мяу»…

Астроном мог бы рассказывать долго, но тут изо всех сил подпрыгнули и ударились головами в потолок Историк и сам благословенный Председатель Совета.

— То, что ты говоришь, о светоч заблуждений, противоречит истории разумных существ, — пронзительно завопил Историк.

— Сразу видно, что твой номер состоит не менее чем из стозначного числа, — оскорбил Второстепенного астронома Председатель так тяжко, как никогда не оскорбляли на Артуме. — Мы знаем многие низкоразвитые и жестокие цивилизации, где разумные существа уничтожают друг друга, где идут войны. Но мы не знаем ни одной, слышишь ты, корифей ложных теорий, маяк поспешности… — Он даже захлебнулся от возмущения и забыл конец фразы, что означало глубокое презрение к собеседнику, также очень редкое на Артуме. — Неужели же ты предположил на основании телепередачи неизвестного происхождения… Не спорь — неизвестного происхождения! — будто возможны разумные существа, настолько неразумные и жестокие… Одним словом, такие неправдоподобные, что они будто бы не только сами убивают друг друга из-за каких-то интересов, но и детей своих… — Он никак не мог окончить фразу и уже начал задыхаться и синеть, — …детей своих чуть ли не с самого рождения учат войне и убийству?! Уф-ф… Да в своем ли ты уме?!

И еще долго в зале Большого Совета раздавался стук- это члены Совета стучали головами в потолок, с редким единодушием поддерживая своего Председателя.

ДОРОГА К ВАМ

Научно-фантастический рассказ

Когда я впервые очнулся, то услышал несколько непонятных слов, произнесенных разными голосами: «Замените витлавсановой…», «На осциллографе…», «Включите второй биотрон…»

Я приоткрыл глаза. Надо мной наклонилась морда чудовища с блестящими отростками, одним человеческим глазом и вторым — граненым и сверкающим.

Душная тьма надвинулась на меня…

Не знаю, сколько времени прошло, пока я очнулся вторично. В голубоватой комнате, кроме меня, никого нет. С трудом приподымаюсь и вижу, что лежу… на воздухе Трогаю его рукой — упругий, как матрац. Протягиваю руку и нащупываю край этой воздушной постели. Дальше — пустота.

Сильно кружится голова. Опускаюсь на свою невидимую постель.

Не могу вспомнить, как попал в эту комнату. Зато хорошо помню вечернюю Москву, извозчичью пролетку с откидным верхом и широкую спину. В памяти возникают отрывки стихов, которые я писал при свете свечей, возвращаясь из университетской лаборатории:

Мой милый друг, услышишь ли мой голос?

Как птица, он в ночи крылами бьет.

Словно наяву вижу ее тонкий профиль и гордо и удивленно приподнятую бровь. Сердце сжимается от тоски, от предчувствия… Я вспоминаю ее последнее письмо, пришедшее ко мне в ссылку: «Прощайте, мой любимый, мой супруг. Благодарю бога, что наши дети уже взрослые и могут сами позаботиться о себе…»

И опять вспоминаю листы, испещренные формулами, и стихи, которые сочинял в припадках необузданной ярости против судьбы, против царя, против нескладно устроенной жизни, в конце которой всегда — разлука. А вот еще стихи:

И над пучиной вод, пронзая взором тьму,

Над брегом забытья, над вечною Вселенной

Я, смертный человек, зажгу и воздыму

Бессмертия огонь рукою дерзновенной…

Когда я написал это?..

Собираюсь с силами, сажусь, опускаю ноги и нащупываю пол. Я одет в какой-то блестящий серый комбинезон. У меня нет никакого плана действий.

Нужно узнать, где я, что со мной, расспросить людей. Вспоминаю морду чудовища и содрогаюсь от омерзения.

Осторожно открываю дверь. Широкий длинный коридор залит солнечным светом. Выхожу, иду, не зная куда.

Через несколько десятков шагов резко останавливаюсь. Передо мной в стене коридора круглое окно. Сквозь него вижу троих людей у стены зала.

В центре группки — стройный человек с восточным смуглым лицом. Где-то я уже видел это лицо и глаза — глубокие, грустные… К нему обращается другой человек, молодой блондин. Когда он говорит, то сдвигает брови, собирая морщины на переносице, — наверное, чтобы казаться старше. Слышу такое, что лоб покрывается испариной.

— Уважаемый Ибн-Сина, кончим спор таким образом, — говорит молодой человек смуглолицему и нажимает какие-то кнопки на стене.

Это лицо я видел на портрете, поэтому оно знакомо! Ибн-Сина — самый знаменитый врач своего времени, крупнейший философ и естествоиспытатель!

Сколько раз, вглядываясь в его портрет, читая его научные труды и стихи, я восхищался и завидовал ему. Но ведь он умер около восьми столетий назад…

Самые невероятные безумные мысли проносятся в моей голове.

Я думаю о том, во что никогда не верил, что высмеивал. «О, грешнику, ад тебе уготован! Не поддавайся гордыне, не подымай длани на священную тайну бы- тия!» — слышатся мне слова постоянного оппонента, тюремного священника отца Андриана.

Что со мной происходит?

Между тем из стены выдвинулось несколько коробочек на тонких стержнях.

— Сейчас сравним ответы, — говорит молодой человек и громко произносит: — Специфика Ибн-Сина. Специфика Гиппократа. Специфика… Он совершенно явственно называет мою фамилию.

— Предлагаю решить задачу, — продолжает, насупив брови, молодой блондин. — Условие: мы приступаем к синтезу клетки. Известно, что в ее ядре есть кислоты, ведаю-щие наследственностью. Известны вещества, участвующие в синтезе этих кислот. Известны генераторы и аккумуля-торы энергии в клетке и то, как их создать. Известны кислоты, принимающие участие в штамповке важнейших ферментов — ускорителей и замедлителей реакций в клетке. Вопрос — с чего мы начнем синтез? — Он оборачивается к смуглолицему: — И вы, Ибн-Сина, решайте эту задачу. А потом сверите с ответом.

Наконец-то я слышу знакомые, привычные слова — «синтез клетки». Но кто же может в наше время осуществить его? Нужны столетия напряженной работы прежде, чем это станет возможно. Чтобы хоть за что-то уцепиться, углубляюсь в рассуждения, пытаюсь решить задачу, заданную блондином.

Тот, кого называют Ибн-Синой, говорит:

— Готово, достопочтенные.

Он не успевает больше ничего сказать. Слышится пощелкивание, и голос, похожий на его, произносит:

— Начнем с аккумуляторов энергии…

«Нет! — думаю я. — Он неправ».

Забываю обо всем: что со мной, где нахожусь. Сейчас я бы с удовольствием поспорил с ним. У меня тоже готов ответ. И одновременно раздается голос, похожий на мой:

— Сообщаю решение задачи по специфике ЕВН-1. («ЕВН — это мои инициалы», — думаю я.) Вначале необходимо создать элементы кислот, ведающих наследственностью, потом — ферменты, участвующие в синтезе этих кислот из элементов, затем — сами кислоты. Ведь их можно сравнить с чертежами, по которым строится клетка. Вначале — чертежи, потом — здание… Ответ неизвестного существа полностью совпал с моим ответом, даже слова были почти те же самые.

Снова закружилась голова. Перед глазами мелькают пятна, извилистые линии. Опираюсь на стену, чтобы не упасть, и, как могу, быстро удаляюсь от окна.

Всевозможные мысли приходят мне в голову. Все это похоже на сон.

Щиплю себя, давлю пальцем на стену, убеждаюсь, что все происходит наяву. Палец попадает на выступ в стене. Успеваю заметить, что это ряд кнопок, и куда-то проваливаюсь…

Передо мной — широкие ворота в почти прозрачной стене, а за ними недалеко темнеет лес — обычный зимний лес.

Спешу туда. На морозном воздухе становится легче. Кажется, что очнулся от кошмара.

Лес стоит тихо, чуть позванивая серебряными доспехами.

Внезапно откуда-то доносится нарастающее гудение. Из-за позолоченных закатом гор с пронзительным ревом выносится сверкающая исполинская птица, проносится над моей головой. Закрываю голову руками и падаю в снег…

Когда встаю и отряхиваюсь, птицы уже нет. Сон или не сон?

Оглядываюсь. Невдалеке возвышается то самое здание, откуда я недавно вышел. Прозрачное, все из стекла, поднятое на металлических столбах над землей, готовое взлететь.

Ко мне от здания спешит человек. Он в таком же наряде, как я. Строгое худощавое лицо с крупными чертами удивительно знакомо. Хорошо знаю, что среди моих приятелей и ссыльных такого не было.

— Здравствуйте, — говорит он. — Вас, кажется, зовут Викентием Никодимовичем? Вы здесь новенький, да? Давайте знакомиться.

Он протягивает узкую крепкую ладонь:

— Николай Иванович.

Оторопело гляжу на него. Имя и отчество как бы дает толчок памяти. Да, это лицо знакомо мне по портретам. Но человек с таким лицом и таким именем и отчеством умер около двадцати лет тому назад.

Николай Иванович берет меня под руку и тянет в лес:

— Пройдемся, я постараюсь все объяснить. Пустынный молчаливый лес лежит вокруг нас… Останавливаюсь и спрашиваю знакомца:

— Простите, а как ваша фамилия?

Он секунду колеблется, потом называет ее.

— Тот самый, математик? — вырывается у меня, и я уже знаю ответ.

— Да, тот самый, — отвечает человек.

Сумбур в моей голове начинает проясняться. Возможно, я не выдержал в ссылке и сошел с ума. И все, что видел-стеклянное здание, ревущие птицы, зал, — мне только чудится. А этот подтянутый сухощавый человек с крупным носом и выступающим подбородком тоже сумасшедший. У него навязчивая мания.

И он уводит меня в лес, чтобы покончить со мной. Бросаю взгляд на его руки с тонкими сильными пальцами и прыгаю в сторону, за дерево, туда, где лежит увесистый сук.

— Не подходи! — кричу, размахивая суком. Человек стоит на дорожке, исподлобья, спокойно смотрит на меня.

— Я же вам хочу все объяснить, — говорит он терпеливо.

Облака вылетают из его рта и мгновенно растворяются в воздухе.

Тот же пронзительный рев слышится над головой. Роняю сук и поднимаю руки, чтобы закрыть голову. На миг меня накрывает стремительная тень.

Рев затихает вдали…

— Реактивные самолеты. Аппараты тяжелее воздуха.

Впрочем, они уже устарели, — говорит Николай Иванович и сочувственно улыбается.

«Аппараты тяжелее воздуха! Но их проекты только зреют в головах самых дерзких мыслителей. Откуда же они появились? Какой теперь год, какой век?»

Цепляюсь за последнюю мысль, как утопающий за соломинку, и невольно произношу ее вслух.

— Середина двадцать первого века, — отвечает Николай Иванович. Успокойтесь. Выслушайте — и все поймете.

Теперь понимаю еще меньше. Правда, и стеклянное здание, и металлические птицы легко объяснить. Об этом я читал в фантастических романах.

Но откуда же взялся в двадцать первом веке я? Как оказался здесь он, или Ибн-Сина?

Припоминается всякая чертовщина: переселение душ. Я — не я.

Кто же я? Кто он?

На его щеках рдеет морозный румянец. Он несомненно живой человек — из плоти и крови.

Николай Иванович снова берет меня под руку:

— Пойдемте.

Мы возвращаемся к прозрачному зданию, и мерзлые ветки трещат у нас под ногами. Слегка ноет ушибленное колено. Ели на растопыренных лапах удерживают сверкающие пригоршни снега. Между деревьями нетронутый снег испещрен иероглифами птичьих и заячьих следов. Лес точно такой же, как в дни моей юности, как в дни его юности, как сотни лет тому назад. «Сотни лет тому назад» — к этой мысли нужно привыкнуть.

Я вспоминаю свою жизнь. Я слишком много терял на своем пути.

Сначала тихую старушку, рассказывающую сказки, потом — мать, потом — друга, с которым делил последний огарок свечи, потом — любимую… Такой непосильной ценой я платил за все, что приобретал, — опыт, интеллект, знания. Но я знал, что и это потеряю в конце пути, растворясь в природе. Я часто задавал себе вопросстоит ли жить? — и продолжал путь, потому что нет в мире ничего выше человеческого мужества. И однажды…

Когда это было? Ночь… Бревенчатая изба… С кем-то поговорил, но, с кем и о чем, не могу вспомнить… Свечи давно кончились. При тусклом мерцании сальника составляю и записываю формулы клеточного обмена.

Отрываюсь от бумаги, вспоминаю кусочки своей жизни-разлуки, разлуки…

Их ровно столько же, сколько встреч. Но запоминаются они больше. Ведь встречаясь с человеком, еще не знаешь, кем он станет для тебя. И лишь при разлуке узнаешь это. Слишком поздно…

Опять склоняюсь над бумагами, и приходит мысль: у природы два пути — разложение живого на неживое и создание живого из неживого. Человек в лаборатории пока умеет повторять один ее путь. Но в конце концов человек может всегда научиться всему, что умеет природа. Она не запрещает учиться у нее и превосходить ее. Он повторит и другой путь природы, создав сначала белок, потом клетку.

Тогда-то я написал стихи и забыл о них…

Мне вспомнился Крым, пальмы, лодка на лунной дорожке. Я прихожу к морю попрощаться, хорошо зная, что больше не увижу его. И все же по старинному обычаю бросаю в волну монету. И шелестящая волна подкатывает прямо к моим ногам отшлифованный, мокрый и блестящий камешек.

Я вернулся в Москву, положил камешек в ящик письменного стола и забыл о нем. А вспомнил только спустя два года, когда снова приехал к морю.

Так и о тех своих стихах я вспомнил лишь сейчас, непонятным образом вернувшись в жизнь. Да, непонятным, потому что можно создать клетку, но нельзя воссоздать личность, как нельзя остановить или хотя бы замедлить время.

И все же я пришел в мир. Это непостижимо!

Мы подошли к зданию. Двери подымаются, уходят в стену, открывая вестибюль. Сворачиваем в коридор, попадаем в многоугольный зал.

— Я уже видел этот зал, — говорю Николаю Ивановичу и рассказываю о том, как решал задачу, стоя за окном.

На стенах зала вспыхивают сотни разноцветных огоньков.

Кажется, что это загораются под лучами солнца таинственные письмена.

К нам направляется тот самый молодой блондин, кото-рый беседовал с Ибн-Синой.

— Привет, Николай Иванович! — здоровается он с моим спутником, как со старым приятелем. — А кто с вами?

— Известный биолог и медик. — Николай Иванович называет мою фамилию.

Против ожидания, молодой человек не удивляется, не расплывается в восхищенной улыбке, не рассыпает почтительных комплиментов.

— Рад, — говорит он и представляется: — Ким, один из инженеров этого зала.

Он заводит с Николаем Ивановичем разговор о какой-то математической проблеме. Ким говорит быстро, отрывочно, словно жалеет энергию на слова или торопится. В наше время инженеры были не такими — более солидными с виду, держались степенно. А Ким совсем мальчишка. И к тому же это странное имя.

— Николай Иванович сказал, что вам нужно кое-что объяснить, — обращается он ко мне, и «Николай Иванович» в его устах звучит как «Николаныч».

— Вы находитесь в третьем кибернетическом зале, — говорит Ким. — Здесь установлены машины, моделирующие работу человеческого мозга.

Нервная клетка действует по принципу «да» или «нет», то есть проводит или не проводит в данное время возбуждение. В машинах функции клеток выполняют атомы.

Когда они заряжены квантами, соответствуют состоянию «да», когда не заряжены — состоянию «нет».

«Кибернетические», «кванты», «заряженный атом» — пытаюсь запомнить новые слова. Понимаю далеко не все, смутно улавливая суть. Смотрю на Николая Ивановича и думаю: «Бессмертие…» Разве и раньше я не применял это слово к нему? Разве, изучая его труды, я не восхищался силой логики, не беседовал с ним? Разве не завидовал Ибн-Сине, забывая, что он давно умер, разве не спорил с Аристотелем? Но тот Николай Иванович жил в строгих теоремах, а этот неожиданно появился передо мной, и я вижу его полные губы, слегка сдвинутые брови и крутой открытый лоб.

— Подобные машины, — продолжает Ким, — уже во второй половине двадцатого века писали музыку в стиле определенного композитора или стихи в стиле какого-нибудь поэта. На одной из них происходил первый этап воссоздания вашей личности. В атомную память машины были заложены все данные о вас: ваши труды, стихи, письма, информация о вашем стиле работы, анализ почерка и другое.

Машина определила основные особенности вашего мозга, его быстродействие. Потом по команде самонастроилась на специфику вашего мозга. Если задать ей любую задачу, она решит ее так, как решали бы вы сами. Теперь понимаю, что слышал, стоя за окном.

— А я и не знал, Ким, что вы умеете так отлично и популярно рассказывать, — вмешивается Николай Иванович, и инженер настораживается. Все сразу становится понятным, особливо для человека девятнадцатого века.

В строгих, пристальных глазах Николая Ивановича сверкнули шаловливые искорки, и я вспомнил, что он был не только гениальным математиком и умудренным наставником молодежи, но и тем студентом, который сидел в карцере за «пускание ракеты в одиннадцать часов вечера, чем вызвал колокольный трезвон и всеобщий ужас смирных казанских обывателей».

Ким отвечает ему в том же тоне:

— Ясно. Все эти двести лет вы только притворялись, будто вас нет. А на досуге оттачивали свои остроты.

— Один-ноль, — смеется Николай Иванович. Я не знаю, что такое «один-ноль». Математический термин?

Николай Иванович обращается ко мне:

— Думаю, вам теперь многое понятно. В двадцатом веке бурно развивалась восстановительная хирургия, восстановительная физиология. Во второй половине века был искусственно создан белок, потом клетка. Это ведь вас не может удивить. Вы же сами его предсказывали и работали в этой области…

Перебиваю его:

— Можно искусственно создать клетку и организм, можно создать в машине модель мозга. Однако же нельзя воссоздать личность со всеми ее особенностями. Для этого понадобилось бы восстановить воспитание, культуру. Наконец, нужен точный слепок каждой клетки.

— Эти слепки у нас были, — просто отвечает Николай Иванович.

Напряженно ожидаю, что вот сейчас он и расскажет о главном научном «чуде».

— Дело — лучший слепок личности. Ежели разным людям дать одни и те же алгебраические величины, то они составят разные уравнения, из тех же данных сделают разные выводы, построят разные гипотезы. Этот процесс можно повторить в обратном порядке: от дела — к особенностям личности. Вы, например, — по списку опытов и выводам, я — по уравнению или теореме сумеем определить людей, которые их составляли, ход их рассуждений, культуру, интеллект. Опытный следователь по картине преступления установит личность преступника, его привычки и наклонности, даже его рост, вес, силу, приметы внешности. По нескольким портретам и описаниям внешности скульптор с подробнейшими деталями восстановит в гипсе весь внешний облик человека. Биограф по разрозненным сведениям создаст полное жизнеописание, упомянув такие подробности, о которых забыл сам герой. Эти приметы можно продолжать до бесконечности — и где предел совершенству? А с помощью вычислительных машин, собрав все сведения о человеке, можно воссоздать не только это. По особенности мышления, по ходу рассуждений определяют и особенности строения мозга, его быстродействие, память. Когда люди научились искусственно создавать клетку и мозг, то могли перенести в него из памяти кибернетической машины запись и затем расширить ее. И в живой ткани возникает больше вариантов со всеми сопровождающими эмоциями: болью, страхом, радостью. Они соответствуют сложному поведению живого существа.

Он сказал это, и я очень ясно представил, как точная острая научная мысль обрастает плотью человеческих чувств, мечтой о прекрасном, тоской о потерянном, как наряжается в радужный плащ воображения и становится богаче и многограннее.

— Конечно, пока не удается с абсолютной точностью восстановить личность. Часть биографии неизбежно теряется, могут возникнуть новые варианты воспоминаний, переживаний, — продолжает Николай Иванович, и я понимаю, почему не мог вспомнить всего. — Но основная специфика личности, отраженная в ее делах, биографии, остается. Специфика личности — это ведь очень важно для решения той или иной проблемы. Чтобы свыше тысячи лет тому назад высказать догадку о микробах, нужен был именно дальнозоркий ум Ибн-Сины. А сейчас, обогатившись новыми знаниями, он снова сможет глянуть на сотни лет вперед. Вы, например, по-своему решили сложную задачу и ответили на то, как создавались клетки. Часть общих сведений запишут в вашу память в третьем цикле, остальное узнаете в процессе обучения. А узнать вам нужно много. И что «неделимый» атом делим, и что «независимое» время зависит от скорости движения…

Он говорит, слегка растягивая слова, старается оценить каждое из них прежде, чем произнести, вложить побольше смысла и точности.

Пожалуй, он, гений, непонятый современниками, чувствует себя современником здесь, в новом веке. Ведь это он давным-давно говорил студентам: «Человек родился быть господином, повелителем, царем природы».

Это он всю свою прежнюю жизнь искал «ту силу, которая дозволяет нам торжествовать над ужасом смерти».

Когда-то я думал: человек в конце жизни теряет все, что приобрел, «Теряет» — не то слово. Потому что человек не терял ни опыта, ни знаний, ни интеллекта. Он оставлял их — частицы своего «я» — в своих делах. Он старался оставить побольше их для современников и потомков — ради достижения цели, которой он отдал всего себя. Он еще не знал, что этим самым оставляет для себя возможность вернуться. И это незнание является доказательством его мужества.

Невольно приходят на ум слова отца Андриана: «Создание жизни — дело господа, и смертным не дано постигнуть великую тайну». Что бы он сказал сейчас?

Вспоминаю чудовище там, в комнате, которое смотрело на меня одним человечьим глазом. Очевидно, это был какой-нибудь врач, выслушивавший меня с помощью прибора. Хочу улыбнуться, но улыбка выходит грустной. Может быть, потому, что я так отстал, так мало знаю?..

Узкая ладонь Николая Ивановича мягко ложится на мое плечо. В его глазах светится сочувствие. В лавине новых впечатлений я не успел оценить его внимательности и чуткости. Может быть, такие же чуткие все люди сейчас…

— Я тоже прошел через это, — вполголоса произносит Николай Иванович. Поверьте, это пройдет.

Отрицательно качаю головой — слова здесь не нужны.

Бросаю взгляд на Кима. Он копается в каком-то ящичке, не смотрит в нашу сторону. Но по его напряженной позе я догадываюсь, что он прислушивается к разговору.

Николай Иванович крепче сжимает мое плечо:

— Вы много изведали в своей жизни и горя и радости — радости любви и семьи, мужества, борьбы. Но какую наибольшую радость знали вы? Без чего жизнь показалась бы вам бесполезной?

— Радость познания, творчества, — отвечаю и быстро добавляю:

— Но она немыслима без борьбы, без любви, без всего остального…

Лицо Николая Ивановича светлеет.

— Поверьте, — повторяет он, вкладывая в свои слова убежденность, которой совершенно невозможно противиться. — В вас есть то же самое, что и в нас — людях двадцать первого века. Вы будете счастливы.

Звуки его голоса долго не гаснут, блуждают эхом в зале.

Кажется, стоит позвать — и они вернутся.

У двери вспыхивает зеленая лампочка.

Ким подходит к нам, извиняется:

— Меня вызывают. Еще увидимся. Викентий Никодимович, мне необходимо у вас кое-что узнать по внутриклеточному обмену. Поможете мне?

Киваю головой, стараюсь скрыть вспыхнувшую гордость.

Последняя его фраза многого стоит, если учесть, что ее сказал так по-будничному деловито этот простой и милый молодой человек. Скажи мне это самый крупный ученый девятнадцатого века, я не был бы так доволен.

Когда-то меня преследовали за мои взгляды, отвергали мои работы, запрещали опыты, объявляли безбожником. Церковными догмами пытались зачеркнуть факты, хотя я говорил только о синтезе клетки и, конечно, представить не мог восстановление личности.

Тех, кто разделял мои взгляды, было очень мало, слишком мало даже для душевного удовлетворения. Как я мечтал тогда встретить больше смелых людей, которые бы поддержали меня! Как хотелось, чтобы скорей было создано такое общество, где не нужно скрывать самых дерзких мечтаний.

И вот свершилось. Эти люди поняли меня, как поняли Николая Ивановича.

Они позвали нас, чтобы вместе трудиться. Значит, я жил и работал не напрасно. Я нужен потомкам — через годы, через века — нужен! Есть ли счастье выше этого?!

Откуда-то начало доноситься равномерное гудение. Возможно, это работают машины и аппараты, создающие живую ткань.

И я думаю, что вот мне и удалось увидеть завершение работы, в которую вложил всю жизнь. «Время зависит от скорости движения», — сказал Николай Иванович. Я добавлю: и от направления движения. А мы двигались только вперед — через невзгоды иа неустроенность жизни, через ссылки, через злобу и тоску, через саму непреложность времени. Теряли близких, ошибались, искали. Даже умирая, мы падали вперед… Мы складывали дела и мысли, как песчинки и камни, чтобы вымостить дорогу для потомков.

Так я пришел в этот мир — удивиться и поверить в то, что казалось невозможным.

Ведь и раньше, отвергая это точными расчетами, мы верили в него воображением. А человек так уж устроен- если он вообразит что-то и сильно захочет, то обязательно. осуществит.

Так было всегда. Все, что можно вообразить, можно осуществить — это давно стало нашим непроизносимым девизом.

Я шагнул через столетия — тот и не тот, старый и новый, — чтобы увидеть, как осуществилось в таких же строгих расчетах, в каких мы его отвергали, «невозможное».

КАКИМ ТЫ ВЕРНЕШСЯ?

Научно-фантастический рассказ

Дочке Маринке посвящаю

1

Нет, ее поразили не слова — слов девочка не могла точно вспомнить: кажется, спросил, почему она плачет. Но голос… Он звучал совсем не так, как другие… И такой ласковый, что она заплакала сильнее. Словно сквозь мокрое стекло заметила его озабоченную улыбку. Девочке показалось, что она ее уже видела очень давно. Вот только вспомнить не могла…

— Тебя кто-то обидел?

Девочка отрицательно покачала головой. Он поспешно добавил:

— Я не собираюсь вмешиваться в твои дела. Просто мне скучно гулять одному. А тут вижу: ты идешь да еще плачешь…

Девочка недоверчиво улыбнулась. Мокрое стекло перед ее глазами начало проясняться.

Она вспомнила, как учитель сказал: «Вита Лещук, ты виновата и должна извиниться перед Колей». Она тогда упрямо закусила губу и молчала. «Ну что ж, ты не поедешь на экскурсию. Побудешь дома, подумаешь». Не могла ведь она рассказать, как было на самом деле. Вита Лещук не доносчица.

Пусть уж лучше ее наказывают…

— Послушай, девочка, я-то знаю, что виновата не ты, а Коля.

«Знает? Но откуда?»

— Послезавтра я лечу на день в Прагу. Хочешь со мной?

Девочка вздрогнула, остановилась. Тоненькая и легкая, с пушистыми волосами, она сейчас до того была похожа на одуванчик, что хотелось прикрыть ее от ветра.

«Послезавтра наш класс летит в Прагу, а меня не берут…» Вита подняла голову и внимательно посмотрела на незнакомца.

Он был высокий, с несуразно широкими плечами, нависающими как две каменные глыбы. Может быть, поэтому он немного горбился. На треугольном лице с мощным выпуклым лбом все угловатое, резкое. Даже брови напоминают коньки «ножи». А глаза добрые и тревожные.

— Проводить тебя немного? — И быстро добавил: — А то мне одному скучно.

Вита молчала, и он снова заговорил:

— Я расскажу тебе свою историю — может быть, ты захочешь мне помочь…

Против этого девочка устоять не могла:

— Хорошо, рассказывайте.

Медленно пошла дальше, покровительственно поглядывая на него. И он шел рядом, пытаясь приспособиться к ее шагам.

— Видишь ли, в Праге у меня очень много дел. Все их за день одному ни за что не переделать. А если ты согласишься полететь со мной и хотя бы выполнишь мое поручение на фабрике детской игрушки, я справлюсь с остальным. Ну как, согласна?

— Надо еще спросить разрешения у мамы и бабушки, — сказала Вита.

И незнакомец почему-то обрадовался;

— Конечно. И поскорей, — Мой дом уже близко.

Она настолько прониклась доверием к спутнику, что перед эскалатором подала ему руку. Здесь было очень оживленно. Незнакомец так стиснул ее руку, что девочка вскрикнула.

— Извини, Вита.

«Откуда он знает мое имя? Почему ничего не говорит о себе? Как его зовут?»

— Пора и мне представиться, — тотчас произнес он. — Меня зовут Валерий Павлович. По профессии я — биофизик. Сейчас в отпуске. Но он кончается.

Некоторое время они ехали молча, И каждый раз, переходя с эскалатора на эскалатор, Валерий Павлович брал Виту за руку. Его пальцы были сухими и горячими, как будто он болен и у него высокая температура.

Когда подошли к Витиному дому и дверь автоматически открылась, Валерий Павлович на миг задержался у порога, словно не решаясь входить…

2

Их встретила мать Виты — маленькая круглолицая женщина с такими же, как у дочери, пушистыми рыжими волосами. Она изумленно уставилась на незнакомца:

— О, у нас гости!

Женщина присмотрелась к Валерию Павловичу, и ей начало казаться, что она его не раз видела. Но когда? Где?

— Ксана Вадимовна, — представилась женщина.

— Валерий Павлович, — и сразу же отвел глаза. «Где я его видела?» — пыталась вспомнить женщина. Сначала ей показалось, что это кто-то из сослуживцев мужа. Но тогда бы она его помнила, как помнит всех, кто имел отношение к Антону, к ее Анту. За эти несколько минут она изрядно потормошила память, но ничего не добилась. А когда успокоилась, память сама легко, как вода, соломинку, вытолкнула наверх воспоминание. Фойе театра. Выставка картин молодых художников. Она тянет мужа за руку: лАнт, да пошли же! Третий сигнал!» А он смотрит на картину, написанную звучащими красками. На ней из тьмы выплывает лицо с заостренными чертами, яростно устремленное вперед. Ант сказал ей тогда: «Вот каким мне бы хотелось быть». Жена искоса взглянула на его полное доброе лицо с чуть оттопыренной губой и улыбнулась про себя: «Мальчишка!» А теперь она видит перед собой тот же портрет, но оживший, «Может быть, художник писал его именно с этого человека? Невероятно…»

— Мама, а меня Валерий Павлович приглашает с собой в Прагу! — не замедлила сообщить девочка. — Он летит туда в тот же день, что и наш класс.

— Вот вы там и увидитесь, — сказала Ксана Вадимовна, не вдумываясь в слова дочери. Она смотрела на гостя и думала: «Как будто сошел с того портрета. Это лицо… Его мне уже не забыть. Только теперь я, кажется, понимаю, что нашел в нем Ант. Но оно слишком подвижно: так быстро меняет выражения, что их невозможно уловить…»

— Мама! — нетерпеливо напомнила о себе девочка. — На экскурсию меня не берут, если не извинюсь перед Колей.

— Что случилось?

— Я ударила его.

— И не хочешь извиниться?

— Ни за что! Он сказал, что герои — дураки, а трусы — умные. И что их называют по-другому потому, что это выгодно другим.

— Надо было объяснить, — попыталась успокоить дочь Ксана Вадимовна.

— Кому? Кольке? — Девочка сказала это так выразительно, что мать невольно улыбнулась, а потом ей пришлось хмурить брови, чтобы показать, что она осуждает дочь.

— Несчастный человек ваш Коля. Жизнь у него будет неинтересная, если он не изменится, — проговорила, входя, пожилая, но еще крепкая женщина с цыганскими глазами. Ее короткие черные волосы были так причесаны, что казались растрепанными. — Я — Витина бабушка, — сказала она гостю и опять обратилась к Вите: — Наверное, над ним следовало просто посмеяться.

Она многозначительно кивнула гостю, показывая, что за всем этим скрывается еще кое-что невысказанное. Но Ксана Вадимовна нетактично спросила:

— Это ты из-за отца?

Девочка напряглась, как струна.

— Мама права. В таких случаях лучше не примешивать личного, — поспешил Валерий Павлович то ли объяснить что-то девочке, то ли выручить Ксану Вадимовну.

Вита подчеркнуто отвернулась от гостя.

«Этого она еще не поймет, — с сожалением подумал он. — До этого еще слишком много синяков впереди».

— Вот видишь, доченька… — попыталась начать повое наступление Ксана Вадимовна, но Вита решительно тряхнула головой:

— Я не извинюсь перед ним. Ни за что!

— И не надо, — неожиданно поддержала ее бабушка. — То, что мы тебе сказали, — это на будущее.

Ксана Вадимовна пожала плечами и вышла из комнаты.

Вита украдкой посмотрела на гостя: как он реагирует?

Все-таки ей очень хотелось поехать в Прагу. Гость сидел в кресле сгорбившись, опустив голову. Но Вита видела, что его глаза улыбаются.

— Прошу всех к столу! — послышался голос Ксаны Вадимовны.

Они прошли в столовую, где на пультах перед каждым креслом горели лампочки синтезаторов.

— Я уже ввела программу. Оцените мое новое меню, — сказала Ксана Вадимовна гостю.

— Спасибо, но я не хочу есть, — отчего-то смутился он.

— Ну немножко, немножко, только попробуйте. Прежде чем Валерий Павлович успел опомниться, перед ним оказалась тарелка с салатом. Люк синтезатора был еще открыт, значит, сейчас появится еще одно блюдо. Но тут длинный палец гостя нажал на стоп-кнопку. Индикатор погас. Ксана Вадимовна удивленно повернулась к Валерию Павловичу. А он как-то уж очень беспомощно развел руками и проговорил:

— Но я совсем не хочу есть.

Бабушка, не отрывая от него своих быстрых антрацитовых глаз, нахмурила брови. По ее лицу было видно, что она о чем-то напряженно думает.

Валерий Павлович скользнул по ней взглядом. «Надо ей помочь. Пожалуй, это неплохой выход для всех нас». И он подсказал ей мысленно; «Да, ты не ошибаешься. Именно поэтому я кажусь вам странным, именно поэтому мне не нужно есть».

— Извините, — обратилась бабушка к гостю и повернулась к Ксане. — Можно тебя на минутку? Поможешь мне… (Последняя фраза была сказана специально для гостя.)

Женщины вышли в другую комнату, и здесь бабушка. с упреком произнесла:

— Не приставай к нему. Разве ты еще не поняла?

— Что я должна понять?

— Ты не заметила в нем ничего необычного?

— Какой-то он странный…

— «Странный»… — протянула бабушка. — Это нам он кажется странным. А мы ему?

Ксана Вадимовна непонимающе пожала плечами. Ее жест означал; всегда ты что-нибудь придумаешь…

Бабушка посмотрела на нее долгим раздумчивым взглядом, покачала головой: «И как вы только уживались с Антоном такие разные?» В ее памяти тотчас появился сын. Стоило тихонько позвать — и он всегда приходил, и она могла с ним беседовать. Но сейчас она не звала, а он все равно пришел.

Удивительно. Возможно, никто другой не нашел бы здесь ничего удивительного, но мать знала: что-то случилось. А что могло случиться, когда Антон погиб три года назад? Значит, что-то еще должно случиться…

Она с тревогой подумала о Вите. Можно ли ее отпускать вдвоем с этим?..

В ее голосе сквозило раздражение, когда она сказала невестке:

— Неужели ты не догадалась, что это синтегомо, сигом. Так, кажется, их назвали. Ты ведь видела таких существ недавно по телевизору.

Говорили: «Первый шаг в будущее человечества, великий эксперимент» и еще разное…

Ксана Вадимовна вспомнила, выругала себя: как же сразу не признала?

Этот мощный лоб, глыбы плеч, в которых, наверное, спрятаны какие-то дополнительные органы. Человек, синтезированный в лаборатории.

Сверхчеловек по своим возможностям. И все-таки и тогда и теперь она воспринимала сигома скорее как машину, чем как человека. Читала, что эти предрассудки сродни расовым, глупое человеческое высокомерие, умом понимала, а сердцем не могла принять.

Возмущалась, когда услышала, что уже многие из первых сигомов станут врачами.

Думала: «Какой же это человек согласится, чтобы его исследовал сигом? А если тот решит, что слабое создание недостойно жизни? Бедняги сигомы — им не так-то просто будет заполучить первых пациентов…» И вдруг сигом у нее в гостях! Ну конечно же, ему не нужна еда — он ведь заряжается через солнечные батареи и еще какие-то устройства, энергию копит и хранит в органах-аккумуляторах. Но что ему здесь понадобилось?

Ей стало не по себе, когда вспомнила: он хочет, чтобы Вита ехала с ним в Прагу. Может быть, он замышляет ее исследовать, как подопытное животное?

— Никуда Вита с ним не поедет! — решительно сказала Ксана Вадимовна свекрови.

— Но какие у нас основания не доверять ему? И девочку обидим, — ответила свекровь. И в то же время она думала: «Может быть, так лучше. Ведь не зря у меня появилось предчувствие…»

— Ты всегда любишь возражать, мама, — с упреком проговорила Ксана Вадимовна.

Свекровь ничего не ответила. «Так, конечно, вам спокойнее. Но как об этом сказать Вите?» Они вернулись в столовую, делая вид, что ничего не произошло.

Гость бросил на них быстрый взгляд.

«Неужели он что-то заметил?» — подумала старшая из женщин и вспомнила: у сигома ведь есть телепатоусилители. Он воспринимает и свободно читает психическое состояние мозга. Сигомы могут переговариваться между собой на огромных расстояниях с помощью телепатии. Значит, Валерий Павлович знает и то, о чем они говорили и о чем думают. Но почему же в таком случае он не внушил им мыслей, нужных для свершения его замыслов?

Ее уверенность в правильности решения поколебалась. Свекровь испугалась: а если это сомнение внушает он? Посмотрела на гостя, ожидая встретить тяжелый, недобрый взгляд. И была готова броситься в бой со всей страстностью и ожесточением. Но Валерий Павлович смотрел не на нее, а на Виту. Острые черты его лица, похожего в профиль на выщербленную пилу, смягчились и сгладились. И хоть около улыбающихся глаз не собирались морщинки, сейчас его лицо уже не казалось таким странным. Он смотрел на девочку-одуванчик и улыбался ей. И девочка отвечала ему тем же.

3

— Ты уже большая, должна сама понимать, — начала Ксана Вадимовна почти сразу же после ухода гостя.

И Вита все поняла.

Она умоляюще взглянула на бабушку. Но та повернула голову к окну, делая вид, что внимательно что-то рассматривает.

— Мама! — с упреком воскликнула Вита. — Почему ты не разрешаешь? Чем он тебе не понравился? Ксана Вадимовна несколько растерялась:

— Он не человек, девочка. Он — сигом. Помнишь, их показывали по телевизору?

— Ну и что же? — спросила девочка с таким видом, будто знала об этом раньше и не придавала значения.

— Неизвестно, с какой целью он тебя приглашает, — попыталась объяснить свой запрет Ксана Вадимовна, но Вита даже руками возмущенно всплеснула:

— Мама, помнишь? Я рассказывала, что некоторые наши девочки говорят, будто сигомы опасны. Ты тогда объясняла, что они повторяют слова глупых и отсталых людей. А теперь говоришь другое…

«Она покраснела, кажется, от стыда за меня», — подумала Ксана Вадимовна и взглядом попросила свекровь о поддержке.

А та не замедлила прийти на помощь:

— И все-таки он не человек, Вита. И мы не можем проникнуть в его замыслы.

— Он хороший, — убежденно сказала девочка. — И чего вы на него напускаетесь? Если бы жив был папа…

Ее губы уже кривились и подбородок дрожал. А глаза смотрели с вызовом.

И невольно Ксана Вадимовна снова вспомнила о портрете, который так понравился покойному мужу. А теперь существо, будто сошедшее с портрета, пришлось по душе дочери. Случайно ли это?

4

— Мы полетим на гравилете? — спросила Вита и поспешила добавить: — А то я уже летала на всех атмосфероаппаратах, кроме гравилета.

— А тебя на руках носили? — спросил Валерий Павлович.

Ее ресницы настороженно приподнялись, как крылья птицы, готовой взлететь при малейшем шорохе.

— Когда был жив папа…

Но еще раньше, чем услышал ответ, сигом понял, что ошибся, причинил боль.

— Я понесу тебя до Праги, — сказал он.

— Ладно, — согласилась Вита. Сначала она подумала, что это игра, а потом вспомнила, что рассказывал учитель о сигомах. Она никогда не думала, что у кого-нибудь еще, кроме отца, может быть такая ласковая и сильная рука.

Валерий Павлович бережно поднял девочку, как поднимают одуванчик.

Откуда-то из плеч сигома забили две струи, окутывая и его и Виту прозрачной упругой оболочкой.

Девочка увидела, как отдаляется зеленая земля, как навстречу, похожие на журавлиные ключи, несутся цепочки перистых облаков. Она представила, как обычно сигом летает здесь один, врезаясь в облака, и они накрывают его вот такой же холодной белой мглой. Ей стало жалко сигома: «Такой могучий и такой одинокий». И она сказала:

— Большое, большое вам спасибо. Без вас я бы никогда не смогла так летать.

Она почувствовала приятную теплоту на голове, как будто кто-то опустил руку и ворошит ее волосы.

— Посмотри вниз, Вита!

Под ними проплывали цепи холмов. Их покрывал туман, и только меловые вершины, как маски, выглядывали из него.

— Будто в сказке, — сказала девочка, и по ее голосу угадывалось, что она всегда готова к встрече с чудесами.

— А в космос вы тоже могли бы вот так полететь? — спросила она.

— Могу, — ответил сигом.

— А что вы еще можете необычного? Он улыбнулся и задумался.

«Почему взрослым так трудно иногда отвечать на наши вопросы? Наверное, потому, что они думают, будто все знают», — подумала Вита и, чтобы помочь Валерию Павловичу, спросила:

— А на дно моря тоже можете пронырнуть?

— Да.

Он думал одновременно о девочке, о ее маме и бабушке, о себе, о том, что ему предстоит:

Я несу ее на своих руках, но она мне нужна больше, чем я ей. Даже мои создатели не подозревали, как она мне будет нужна.

Труднее всего пришлось бы им А сейчас? Как они волнуются, подозревая меня в преступных замыслах! А ведь им еще предстоит узнать правду… Смогут ли они понять?

Разгона не нужно. Скорость возникает сразу, как вспышка света. Только так можно перескочить барьер.

«Люди всегда движутся через барьеры. И то, что они живут, — уже преодоление барьера. И особенно то, что они сумели создать нас. Пожалуй, это самый большой барьер, который они одолели. А у нас впереди свои барьеры. Но нам легче, чем им, хоть мы и пытаемся помочь, подставить плечо под их ношу. Они нам дали то, чего сами были лишены: всемогущество и бессмертие, а мы им — только надежду. И сейчас эта девочка отдает мне свою ласку и восторг, а что я дам взамен? И нужно ли это ей?» Вопросы, на которые он не находил ответа… Ответ должна была дать девочка, раз ее мать и бабушка не смогли сделать этого.

— А вы можете пронырнуть сквозь время? Нам говорил учитель… Знаете, я бы тоже могла, если бы только у меня были такие органы. И я бы сначала пронырнула в прошлое, года на четыре назад…

Он понял: она открывает ему самый сокровенный свой секрет.

Она говорит неопределенно «года на четыре», но думает точно: «На четыре года».

Тогда был жив ее отец.

Сигом почувствовал, что его волнение все растет и мешает думать. Он мог расшифровать свое состояние, разобрать все нюансы, слившиеся в один поток, мощный, недоступный обычному человеку, у которого в сотни раз меньше линий связи и чувства беднее в сотни раз. Такой порыв сломил бы его, как буря сухое дерево. Но сигом не расшифровывал потока. Он включил стимулятор воли, и ему показалось, что он слышит затихающий грозный клекот в своем мозгу…

— Угадайте, что это такое.

Рука девочки показывала вниз, на зеленую щетину леса.

Он хотел сказать «лес», но вовремя уловил загадочный блеск ее глаз и произнес полушепотом:

— Зеленый зверь-страшилка.

Она с восторженным удивлением посмотрела на него, как бы говоря: вы такой догадливый, словно и не взрослый вовсе. С вами интересно разговаривать. И спросила:

— А он злой?

— Нет, он только притворяется. В самом деле он очень добрый.

— Верно, — подтвердила она и впервые посмотрела на него не покровительственно и не восхищенно, а так, как смотрят на равного, на друга.

— Гляди, вон и Прага на горизонте.

Там, куда он показывал, лежала алмазная подкова. Это сверкали новые районы лабораторий. Когда подлетели поближе, стало видно, что подкова состоит из двух частей — наземной и воздушной. Многие здания-лаборатории пари-ли в небе, поднятые на триста — пятьсот метров. Здесь были все геометрические фигуры: здания-ромбы и шары, кубы и треугольники. Они встретили нескольких людей. перелетавших от лаборатории к лаборатории.

Кто-то помахал им рукой и долго смотрел вслед.

А внизу уже распростерлась старая Прага-музей с иглой старомястской ратуши и резными шпилями собора в Градчанах. Сигом с Витой приземлились на площади как раз перед ратушей.

— Сейчас будут бить старинные часы, и ты увидишь апостолов, — сказал сигом.

— А что такое апостолы?

— Игрушечные человечки. Они покажутся вон в том окне.

Апостолов по требованию Виты смотрели два раза. А потом прошли по Карлову мосту через сонную Влтаву. У каждой статуи девочка останавливалась и наконец заключила:

— Когда-то больше любили кукол.

— Да, — серьезно проговорил сигом. — Тогда взрослые тоже играли в кукол.

Они остановились перед знаменитой фабрикой игрушек, и сигом сказал:

— Ты пока посмотришь фабрику, а я ненадолго отлучусь и вернусь за тобой.

5

Сигом вернулся раньше, чем предполагал, хотя орган-часы в его мозгу показывал, что он нерационально тратит время. Сигом не пытался оправдаться перед собой, зная, что не может поступать иначе. Он думал о Вите, вспоминал, как она спрашивала: «А можете?» На фабрике ей предложат выбрать себе игрушку. И сигом догадывался, какую она выберет.

Робот-швейцар проводил его к Главному конструктору игрушек — веселому стройному человеку, одетому в спортивный костюм. Он сидел на маленьком стульчике для посетителей, а около его глубокого старинного кресла стояла Вита.

Сигом видел ее сейчас в профиль: разгоревшаяся щека, облако пушистых волос, любопытный глаз.

— А вот и за мной пришли, — сказала она Главному конструктору, увидев сигома.

Одну руку подала ему, а второй прижимала к груди пластмассовую коробку.

— Угадайте, какой подарок я выбрала, — предложила Валерию Павловичу и заговорщицки подмигнула Главному конструктору.

— Трудно, — сказал сигом и попытался нахмурить лоб, но это у него не получалось — кожа из пластбелка не собиралась морщинами. — Может быть, ты мне поможешь? — И, не ожидая ответа Виты, спросил: — Из старых или из новых?

— Из новых. — Ее глаза говорили: «Ты хитрый».

— Машина или существо?

— Существо.

«Я не ошибся», — думал Валерий Павлович, вспоминая куклу-сигома, новинку пражской фабрики. Кукла умела сама ходить, выговаривала несколько слов, пела. В ее лоб был вделан маленький прожектор, прикрытый заслонкой.

«Глядя на куклу, она будет вспоминать меня».

Он спросил:

— Это существо похоже на меня?

— Немножко, — лукаво сказала девочка.

— Может быть, это кукла-сигом? — сказал он медленно, будто раздумывая.

— Вот и не догадались!

Вита раскрыла коробку. Там лежали две чешские куклы — папа Шпейбл и Гурвинек.

— Но ты же сказала, что игрушка — из новых моделей.

— Я правду сказала: папа Шпейбл играет, а Гурвинек танцует. Раньше таких не было.

Сигом и Вита попрощались с Главным конструктором. Они вышли из его кабинета, прошли через выставочный зал. Уже у самого выхода сигом задержался, спросил у Виты:

— А ты не хочешь еще и ту куклу, которую я называл?

Девочка отрицательно покачала головой.

— Ты не будешь вспоминать обо мне?

— А при чем же та кукла?

— Она похожа на меня.

— Нет, — сказала девочка. — Кукла-это кукла. А вы- это вы.

Она вприпрыжку побежала к двери.

— Не так быстро, Винтик, упадешь!

Девочка замерла, прижалась к двери. Не решалась обернуться, взглянуть на сигома. Он сказал «Винтик». Но так называл ее только один человек — папа. Что же это такое?

Сигом подошел к ней, опустил руку на плечо, притянул к себе.

Так в обнимку они вышли — гигант с массивными плечами и девочка-одуванчик.

Вопросы бились в голове Виты, как птицы, но она ни о чем не спрашивала.

Они прошли по старинной набережной над Влтавой, и Вита старалась не наступать на большую тень сигома. Листья шуршали под ногами, как пожелтевшая бумага, как обрывки чьих-то писем, которые не дошли по адресу.

Вот и Вацлавская площадь. Сигом что-то объяснял девочке, рассказывал о короле Вацлаве, но она не слушала, занятая своими мыслями.

Внезапно подняла голову, глядя ему в глаза, спросила:

— Когда у вас кончится отпуск?

— Через два дня. — Он понял, к чему она клонит, и сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже: — Я и потом буду прилетать к тебе.

— Честное мужское слово, да?

Она испытующе смотрела на него — серьезная маленькая женщина, которая не прощает лжи. И она доверила ему то, о чем не говорила никогда никому:

— Мой папа всегда выполнял то, что говорил. Но однажды… Когда он уходил на Опыт, то обещал вернуться… — Она отвернулась. — Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я плакса. Но у других есть папы…

Он боялся посмотреть в ее глаза, знал, какие они сейчас. А девочка изо всех сил прижалась к нему и бормотала:

— Он обещал вернуться.

Сигом почувствовал, что больше никакими переключениями стимулятора воли не удастся сдержать ком, подступивший к горлу. Словно что-то сломалось в нем, какая-то незаменимая деталь — и третья и четвертая сигнальные системы, и даже система Высшего контроля были бессильны перед этим. Он опять на мгновение стал тем, кем был когда-то давно, до смерти, — обычным слабым человеком. Из его губ вырвалось:

— Я сдержал слово, Винтик.

— Папа…

— Я тебе потом объясню…

— Папа!!!

Сильный порыв ветра взъерошил волосы девочки, вздул пузырем ее платьице. Пушистые волосы щекотали губы сигома. Он хотел что-то объяснить девочке, но подумал: «Она не поймет. Да я и сам не мог бы определить, сколько во мне от Анта и сколько нового. Сказал ли я ей правду?»

6

— Ант, — шепнула женщина.

Он повернул к ней лицо, и она увидела, что в его глазах нет и следа сна.

— Ты не спал всю ночь?

— Мне не нужен сон. Я ведь не устаю.»

Что в нем осталось от того, которого я любила?» — думала женщина. Сказала совсем другое:

— Ты мне кажешься высшим существом, каким-то древним богом.

Сигом улыбнулся, и она убедилась, что Вита не ошиблась: это была улыбка прежнего Анта.

— Если тебе приятно, то все в порядке,»

И слова прежнего Анта…» Он добавил:

— Я ведь и мечтал стать таким.

«Что же в нем осталось от того, которого я любила?» Погладила его горячее плечо — плечо того Анта никогда не было таким горячим, — сказала:

— Мне кажется, будто это ты и не ты…

И наконец решилась:

— Что же в тебе осталось от прежнего?

— Ты ведь только что сама ответила на этот вопрос.

Он знал, что ей тяжело: в его возвращении она видит что-то кощунственное. И она и мать мучаются, пытаясь ответить на вопросы, которые не нужно задавать. И только Вита сразу радостно приняла все таким, как есть: для нее главное, что он вернулся.

Сигом сделал то, что неоднократно запрещал себе, — включил телепатоусилитель и тут же его выключил. Затем проговорил, отвечая на невысказанный вопрос Ксаны:

— Я мог бы вернуться и прежним — точно таким, каким был до смерти. Ведь опыт предстоял очень опасный, и мой организм записали на фиоленты. Им проще было бы восстановить его по матрице.

— Тогда почему же…

— Когда я очнулся, показалось: сплю. Потом услышал знакомый голос. Профессор Ив Кун позвал меня по имени. Я хотел повернуть голову, но не мог, хотел взглянуть на Ива — тоже не мог. Ив спросил: «Ант, ты меня слышишь, отвечай!» Я ответил, что слышу, но не вижу. И он сказал: «Сейчас объясню. Ты погиб. И Олег тоже. Вспомни». Я снова увидел, как Ол передвинул рычаг — и сверкнула молния… «Вспомнил?» — «Да», — ответил я. Ив рассказал, что они начали восстанавливать нас. Первый этап. Оказалось, что я пока — только модель мозга Анта, созданная в вычислительной машине. Ив говорит: «У тебя есть органы речи и слуха, но еще нет зрения. И, перед тем как приступать ко второму этапу, хочу спросить…» Я уже знал, о чем он спросит. Ведь еще когда был создан первый сигом, я высказался достаточно определенно. И потом мы не раз говорили об этом, и он знал, каким бы я хотел быть. Он просто уточнял, все ли остается неизменным…

Ксана приподнялась, опершись на локоть, внимательно наблюдала за его лицом, которое теперь уже не казалось ей чужим.

«Чему я удивляюсь? Он всегда был таким, — думала она. — Мы всегда плохо понимали друг друга. То, что мне и другим казалось кощунственным, для него было обычным и ясным. Пойму ли я его когда-нибудь?» Она спросила, хотя и знала заранее, что опять не поймет его:

— Но почему ты хотел быть таким, а не прежним?

«Я не могу ей сказать всего, — подумал он. — Это бы оскорбило и опечалило ее и любого такого же человека, как она».

— Мне нужно было поставить Опыт, а в прежнем облике я не мог этого сделать. Не хватало ни объема памяти, ни быстроты мышления, реакций, ни органов защиты и контроля. У меня было только две сигнальные системы, а теперь их у меня пять. И еще система Высшего контроля.

Сигом вспомнил, как когда-то давно — тогда он был человеком — на спутнике погибал его друг, прижатый обломком радиотелескопа, а он не мог прийти на помощь, не мог поднять руки. У него шла носом кровь, в голове как будто скрежетали жернова, размалывая память. Он проклинал свою слабость и это дьявольское вихревое вращение, возникшее по неизвестной причине. Сквозь скрежет жерновов пробивался вопль: «Помоги!» Потом затих…

Сигом провел рукой по волосам Ксаны, по ее щеке, по шее.

Пальцы наткнулись на морщины. Он вспомнил, как она всегда панически боялась старости. Боль проникла в его сознание, он взял руку Ксаны и осторожно сжал.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О тебе.

Он думал:

«И она спрашивает, почему я решил стать другим. Вся беда в том, что ей нельзя объяснить — надо, чтобы она почувствовала. А это почти невозможно. Конечно, я мог бы включить усилители и внушить ей. Но я ведь запретил себе в отношениях с людьми использовать преимущества перед ними. И правильно сделал. С ними я должен быть человеком — ни больше и ни меньше. В этом все дело… Мать, наверное, уже встала. Поймет ли она? Когда-то я рассказывал ей, что лимиты человеческого организма исчерпываются раньше, чем мы предполагали; что если человек хочет двигаться вперед, ему придется создать для себя новый организм — с другим временем жизни и возможностями Она соглашалась со мной. Но тогда я был прежним Антом. За три минуты до начала Опыта придется переключить систему Высшего контроля только на энергетическую оболочку. Важно еще все время контролировать температуру в участке «Дельта-7»…

— Поедем сегодня к морю? — спросила женщина, с замиранием сердца ожидая, что он ответит. Прежний Ант очень любил море.

— Замечательно придумала, — ответил сигом. — Я понесу тебя. Помнишь, на Капри ты просила, чтобы я понес тебя в воду, а то ты боишься замочить ноги?

Впервые за эти два дня, с тех пор как она узнала правду, ей стало по-настоящему легко, будто все страшное уже позади. И она пошутила:

— Ты понесешь всех троих, всех твоих женщин? До самого синего моря?

— Конечно, — сказал он, — Я домчу вас по воздуху быстрее гравилета.

— А знаешь, сколько мы весим втроем? — продолжала Ксана, думая, что он тоже шутит.

— Во всяком случае меньше тысячи тонн…

— А ты можешь переносить тысячу тонн?

— Да. И больше, — ответил сигом, и она поняла, что он не шутит. Он опять стал для нее чужим, Ксана замолчала, невольно отодвинулась.

Прозвучал мелодичный звонок, «Вита», — подумал сигом и радостно улыбнулся.

— Войдите, если не Бармалей! — воскликнул он, закрыв лицо руками и растопырив пальцы.

— Папка! Папка! Ты опять за старые шутки! Но мне ведь уже не три года, запрыгала Вита и погрозила ему, Сигом услышал голос матери:

— Доброе утро, дети!

Она вошла своей быстрой молодой походкой, и Ксана пытливо смотрела на нее: «Неужели она ни разу не задумалась над тем, что же в этом существе осталось от ее сына? Неужели ей легче, чем мне?»

— Мама, — сказал сигом, — мы с Ксаной договорились: сегодня все вчетвером летим к морю.

— Ура! — закричала Вита и обеими руками обняла шею сигома. Ее глаза блестели от восторга. — И ты понесешь нас, как тогда меня? Идет?

— А ты будешь послушной? — спросил сигом.

— Не буду!

— За правдивость наперед снимаю половину вины, — торжественно проговорил сигом и почувствовал руку Ксаны на своем плече.

— Хватит баловаться, Ант. Как маленький…

7

Прошло два дня…

— Мне пора.

«Что еще сказать им? — думал сигом, не глядя на мать. — Только бы она не заплакала…» По небу тащились гривастые тучи.

— Ты скоро вернешься? — спросила Вита.

— Да. — Добавил: — Честное мужское слово.

Никто не улыбнулся.

«Что сказать матери? Ей тяжелей всего…» Ничего не мог придумать.

Тучи тащились по небу бесконечным старинным обозом…

— До свидания, сын. Желаю тебе успеха во всех делах, — Ее голос был спокойным, и слово «сын» звучало естественно. Он понял, что мать приняла его таким, как есть, и не терзалась вопросом: что осталось в нем от того, кого она родила? Мать не смогла бы постигнуть его превращения логикой, не помогла бы ей эрудиция. Что же ей помогло?

«Пожалуй, это можно назвать материнской мудростью, — подумал он. — Оказывается, я не знал своей матери».

— До свидания, — сказал сигом, обнимая всех троих и уже представляя, как сейчас круто взмоет вверх, пробьет тучи и полетит сквозь синеву.

— Будь осторожным, Ант, — робко попросила Ксана. — Ты отчаянный. Ты опять…

Не договорила. И это невысказанное слово повисло между ними, как падающий камень, которыи вот-вот больно ударит кого-то…

«Ксана боится за меня, как и тогда. Она даже забыла, что я стал неуязвимым. Значит, я для нее — прежний Ант… Смерть… Когда-то мы так свыклись с этим несчастьем, что оно казалось неотделимым от людей. Но и тогда мы боролись против нее. Мы сумели обессмертить голоса на пластинках и магнитных лентах, облик — в скульптуре, портретах. Мы создали бессмертную память человечества в книгах и кинофильмах… Так мы научились понимать, что же в нас главное и что нужно уберечь от смерти…»

Ант улыбнулся, будто поймал слово-камень и отбросил его прочь. Он сказал:

— Если я опять погибну, то опять вернусь…

ДЕЛО КОМАНДОРА

Научно-фантастическая повесть

1

«Ну что ж, пусть войдет, — подумал Кантов. — Пусть входит. Все равно… Только странно это звучит — следователь-защитник. А, все равно…» Нет традиционно-пристального взгляда. Нет многозначительности в твердо сжатых губах. Нет того, нет этого… Нет, нет, нет…

Следователь-защитник согнулся, иначе проткнет головой потолок. Высота комнаты — около четырех метров.

«Он из этих, — думает Кантов и чувствует, как просыпается ярость. — Я никогда не требовал по отношению к себе особого такта. Но в этом случае они бы могли догадаться…» Густой голос, четкое произношение:

— У вас есть ко мне вопросы?

— Просьба, — говорит Кантов. — У меня есть просьба. — Я уже понял. Вам назначат другого защитника. Но я мог бы ответить на ваши вопросы.

— Что успели выяснить в моем деле?

Секунда молчания. Но и она сказала о многом. «Ничего хорошего, — думает Кантов. — У этого существа реакции мгновенны. Он бы ответил сразу».

— Первый случай отмечен двадцать седьмого апреля у человека, с которым за двенадцать часов до того беседовал ваш штурман…

Он уловил сомнение Кантова и рассеял его:

— Установлено точно.

Кантов вспомнил экраны в мелких пятнышках, голубые капельки, повисшие на крестиках делений. Одна камера очищения, другая, третья. Энергетический душ, ионный, конициновая ванна, магнитный фильтр… А за стенами корабля — зеленые травы, пахнущие травой, и леса, шумящие по-лесному… Но он не выпускал своих ребят, он гнал их из одной камеры в другую. А теперь этот говорит… Какого черта?!

Гневный взгляд Кантова уперся в закрывающуюся дверь, за которой исчезал гигант.

«Обиделся? Тем лучше. Привык тут решать за людей их дела…» Раздражение не давало Кантову расположить факты в цепочки, а затем свести их воедино и посмотреть, что получится. Он выключил кондиционеры и очистители, ударом ноги отшвырнул кресло, готовое услужливо изогнуться, чтобы принять форму его тела. Щелкнул четыре раза подряд регулятором видеофона, спроектировал изображение на стену:

— Вызываю Совет.

Невозмутимое лицо дежурного.

«Привычно невозмутимое», — думает Кантов. Как он ни сдерживает себя, его голос звучит резче, чем ему бы хотелось:

— Прошу Совет назначить мне другого защитника. Человека.

Как видно, дежурный ожидал услышать именно это и заготовил возражение.

— Он тоже называется человеком.

— «Называется»… — невольно повторил Кантов, придавая слову ироническое звучание. Дежурный неожиданно разозлился:

— Да, человек рождается, а не синтезируется в лаборатории. Если вас устраивает такое принципиальное различие — пожалуйста. — Он произнес «принципиальное» таким же тоном, как Кантов — слово «называется». — Но если вы скажете, что это машина, хотя в ней есть и белковые части, то я отвечу, что она понимает и чувствует гораздо больше нас. И еще одно немаловажное обстоятельство — полная объективность…

«Он не злится, — понял Кантов. — Он изображает злость, считая, что так меня легче убедить».

— Вы напрасно обиделись на Совет, — продолжал дежурный. — Дело о карантинном недосмотре ведут восемь следователей-защитников. Шесть из них занимается врачами карантинного пункта, один — врачом ракеты и один — вами. Причем, по моему мнению, лучшего следователя не найти.

«Пусть это существо понимает и чувствует, как ты выразился, больше нас. Но разве я летел в космос ради него? Ради него сотни раз рисковал жизнью? Ради него потерял свое время, а вместе с ним родных, друзей, современников? Да, современников — только теперь я по-настоящему понял смысл этого слова. И ты хочешь, чтобы после всего меня судил он?»

— Вернемся к моей просьбе.

На один лишь миг на лице дежурного мелькнула растерянность.

— Я доложу о вашей просьбе Совету.

2

— Меня зовут Павел Петрович.

Кантов крепко пожал прохладную костлявую руку и впервые за много дней почувствовал себя уверенней.

Новый следователь-защитник сразу же понравился ему. Худой и длинный как жердь, энергичная, подпрыгивающая походка, быстрые резкие движения. Такой уж если взялся за дело, времени зря терять не станет.

— Садитесь, — предложил Кантов.

Он хотел подвинуть кресло, но не успел. Едва подумал об этом, как оно само выкатилось из стенной ниши и, расправившись, остановилось перед Павлом Петровичем.

«Провалились бы вы, услужливые вещи!» — мысленно выругался Кантов.

Иногда в комнате карантинного отеля он чувствовал себя каким-то безруким.

Павел Петрович бухнулся в кресло, закинув ногу за ногу.

— Познакомился с вашим послужным списком, — сказал он и «стрельнул» взглядом в Кантова. — Убедился, что вы человек опытный.

Кантов не мог определить, какое значение вкладывает защитник в слово «опытный».

— Однако факты неопровержимы. Ваш штурман умер от асфиксии-Т через полторы недели после того, как вышел из корабля. Спустя двенадцать часов у врача, который его осматривал, появились признаки той же болезни. Именно так началась эпидемия.

Он умолк на несколько минут, ожидая, не захочет ли Кантов возразить.

Вздохнул, усаживаясь по-иному, пере-менил ногу, и кресло угодливо изменило форму.

— Ракета пробыла в приемной камере спутника восемь дней. Три лишних дня — по вашей просьбе. Почему?

Павел Петрович смотрел куда-то в угол. Может быть, он боялся увидеть на лице Кантова замешательство.

— Мы решили еще раз пройти цикл очищения, — ответил Кантов.

— Вас что-то беспокоило?

— Нет.

— Значит, это была интуиция?

— Всего лишь перестраховка.

— Могло ли случиться, что штурман не окончил цикла?

— Нет, не думаю…

«Штурман мог выйти из камеры раньше, чем зажглась контрольная лампочка, подумал Кантов. — Но ведь потом была еще проверка…» Павел Петрович вынул из кармана магнитофон, подбросил его пару раз, потом двумя пальцами помял мочку уха — его руки никак не могли угомониться.

«Он прошел такой страшный путь в космосе, — думал Павел Петрович. — И вот результат: большинство добытой им информации устарело, а сам он обвиняется в тягчайшем преступлении. Хотелось бы поверить в его невиновность, но как иначе объяснить начало эпидемии?» Сказал:

— Сегодня, между прочим, большой футбол…

— Обязательно посмотрю, — поддержал игру Кантов, улыбнулся: — Давненько не видел ничего подобного.

И по этой улыбке защитник понял, каково ему на самом деле.

«Я вам верю», — хотел сказать Павел Петрович, по не смог солгать. Выскочил из кресла, как из кабины, по старинному обычаю крепко пожал руку подзащитному:

— Не беспокойтесь. Сделаю все, что смогу.

Через несколько секунд эскалатор вынес его к подъезду отеля.

Павел Петрович огляделся по сторонам и вынул карманный видеофон. «Как там Надя?» — с тревогой думал он.

У его жены утром появился мокрый клокочущий кашель. Так обычно начиналась асфиксия-Т. Кончалась она в девяносто восьми случаях из ста — смертью.

3

— Здравствуй, отец!

— Рад тебя видеть, Петр. Что-нибудь случилось?

— Почему должно было случиться? Быстрый любопытный взгляд исподлобья:

— Уже научился хитрить?

Морщины у глаз на сухой коже, как трещины на холсте. Иногда кажется, что за тобой следят глаза портрета. Думает: «Ему всего лишь два года, а уже… Впрочем, если учесть все, что записано в памяти, то ему тысяча или десять тысяч лет…»

— Отец, я был у командора Кантова…

Думает: «И все же странные существа эти люди. Вот у отца нет ни рентгеновского, ни гаммавидения, ни телепатоусилителей, а он словно читает мое состояние. Иногда кажется, что дело тут не в одном лишь опыте…»

— Знаю. Он отказался от твоей помощи.

— Да, отец. Он хочет, чтобы его защищал человек, рожденный природой.

— Ты обиделся?

— Нет. Но его дело очень сложно.

— Ты обиделся?

— В его деле нужна полная объективность. «Почему он лжет?» Раздражение, накопившееся за несколько дней, искало выход.

— Ты обиделся?

«И все же даже отец не может понять… Впрочем, он не виноват в этом».

Вслух:

— Обидели его, отец. Я чувствую его боль.

— Но он не хочет, чтобы ты вмешивался в его дела. Раздражение все еще росло.

— Это не только его дело.

— Что ты хочешь?

«Неужели он опять избежит прямого ответа?»

— Отец, разреши мне побывать в очаге эпидемии. «Может быть, где-то в блоках ассоциаций возникли неожиданные контакты? Слишком уж эмоционален».

— Зачем?

— Доказательство невиновности командора Кантова надо искать там.

Петр заметил, как задрожали губы отца, сдерживая слова, о которых потом надо было бы жалеть. «Он очень раздражителен сегодня». Петр легким усилием воли включил органы гаммавидения. Он внимательно рассматривал отца, но одновременно думал и о Кантове, и о загадочном возбудителе болезни:

Вот у гипофиза отца появляется фиолетовое мерцание. Это ненормально. А причина? Воспалена ткань вокруг нервных волокон, ведущих к гипофизу. Надо исследовать, нет ли других нарушений.

Командора нельзя винить в том, что он отказал мне. Он — сын своего времени. Но если бы я не помог ему, если бы обиделся, моя вина стала бы безмерной. Я ведь могу смотреть со стороны и знаю, как это выглядит…

Микробиологи сообщили: возбудитель похож на обычного стафилло-кокка, но у него имеются жгутики. Жгутики — возможность самостоятельно передвигаться.

У обычных кокков ее нет. Не это ли причина бурного течения болезни?

— Если не прекратишь вмешиваться в его дела, это превратится в унижение для тебя, — испытующе сказал отец.

Это ничего не значит для меня. Для них это означает очень много, а для меня ничего. Не стоит и думать об этом. Гораздо важнее — фиолетовое мерцание у гипофиза. Когда отец злится, оно вспыхивает ярче…

Кантову было очень трудно и обидно. И все же он держался здорово. Как видно, гордость тоже каким-то образом входит в высшую целесообразность.

Это интересная мысль. И если она подтвердится, то и мне нужно выработать такое чувство.

Возможно, какой-нибудь штамм кокков мутировал. Надо выяснить близкие формы. Тогда можно будет определить исходный штамм. Но для этого мне лучше всего самому побывать там.

Он решился напомнить:

— Я жду ответа, отец.

Вспышки гнева не получилось. Человек устало проговорил:

— Ну что ж…

Петр подошел ближе к отцу. Странное зрелище они представляли: добродушный гигант, излучающий силу, и усталый человек с заостренными чертами лица.

— Отец, ты нездоров.

— Почему ты так решил?

— Я вижу. Воспаленная ткань сжимает нервные волокна. У тебя, верно, все время стоит гул в ушах и появляется беспричинное раздражение. Если разрешить, я сфокусирую пучок энергии и ликвидирую воспаление.

«Он «видит». Почему я удивился? Разве не сам создал у него возможность «видеть» это?» Отец знал, что его неприятно поразило совсем иное. И чтобы преодолеть растущую злость против самого себя, подумал: «Конечно, мое настроение зависит и от состояния моего организма. Мое настроение, но не мои поступки».

Ему хотелось, чтобы это всегда было правдой.

4

— Где найти профессора Саукальниса?

— Там! — Рука стремительно вытянулась, указывая направление. А сам человек даже не поднял головы, углубившись в расчеты.

Но Павел Петрович не уходил. У него болели ноги и шумело в голове. «Этот Центр похож на сумасшедший дом, — думал он. — Тысячи больных с одной заботой».

— Пока не объясните, как разыскать профессора Саукальниса, не уйду, — с непоколебимой наглостью заявил он.

Человек озадаченно воззрился на него, с трудом отвлекаясь от своего дела и соображая, чего хочет этот нахал. Но вот его глаза слегка прояснились, и он проговорил:

— Подымитесь на следующий этаж, вторая комната справа.

Павел Петрович толкнул дверь — она не открывалась. Он позвонил и услышал голос автомата:

— Профессор Саукальнис вылетел в Танганьику, на биостанцию номер семь. Вернется через два дня. Что передать?

Павел Петрович мысленно выругался. Миновав эскалатор, он сел в скоростной лифт. Только оказавшись на улице, передохнул, вызвал по видеофону клинику.

Доктор Лусерский не сразу ответил на вызов, и его лицо на экране улыбнулось во весь рот.

— Ей лучше, не беспокойтесь. Очевидно, это не асфиксия-Т.

— Можно ее повидать?

— Да, конечно.

Павел Петрович взялся за желтую ручку диапазонов, и на экране видеофона вместо улыбающегося лица врача появилось осунувшееся с углубившимися морщинами женское лицо.

— Надя! — позвал он.

Глаза широко раскрылись, потянулись к нему, словно они были руками, а не глазами.

— Ну как ты там?

— Уже лучше, родной. Мы все тогда напрасно перепугались. Это была не асфиксия-Т. А как твои дела? Пришёл к какому-нибудь выводу?

Он покачал головой, сказал:

— Сейчас придется лететь в Танганьику вслед за одним профессором. Она поняла:

— Будь спокоен. Я уже чувствую себя сносно. Смотрела на него, улыбалась.

Он смотрел на нее и тоже улыбался.

Они смотрели друг на друга и думали об одном и том же. Но он еще думал и о Кантове.

— До свидания, — сказал Павел Петрович.

— Счастливого пути, — пожелала она.

Он задержал вздох, переключил видеофон и только потом вздохнул. Послал на станцию заказ и стал ждать.

Через несколько минут его накрыла стремительная тень, закружилась, и вот уже круглый, похожий на батисферу гравилет втянул трубы и гостеприимно раскрыл дверь. Павел Петрович опустился в кресло, почувствовал, как в подушки за спиной поступает воздух. Кресло качнулось, принимая положение, наиболее удобное для пассажира. Это значит, что анализаторы уже успели послать в вычислительное устройство данные о весе, росте, фигуре пассажира. В щитке, закрывающем пульт, появилось окошко, из него, как грибок, выросла трубка диктофона.

Трубка закачалась перед лицом Павла Петровича и остановилась.

Следователь подтвердил курс, назвал скорость. Автомат переспросил:

— Извините, какая скорость?

— Предельная.

— Прошу выпить аэдин и пристегнуться дополнительными ремнями.

От аэдина Павел Петрович отказался, а дополнительные ремни пришлось пристегнуть.

Дверь захлопнулась, и тотчас на центральном экране появилось светлое пятно. Оно пульсировало, выпустило луч, метнувшийся на боковой экран.

Павел Петрович почувствовал, как холодной каменной тяжестью наливается тело, как холод подступает к горлу. «Не в первый и не в последний раз»,подумал он и потерял сознание. А когда очнулся, перед его глазами танцевали желтые и красные круги.

— Заказ выполнен, — сказал автомат. — Полет вы перенесли на восемь и двадцать один по шкале Венцля. Пожалуйста, взгляните на экран слева и примите таблетки.

Пластмассовая трубка потянулась к его рту и, как только он разжал губы, угостила его таблетками. Желтые и красные круги исчезли, и сквозь открытую дверь Павел Петрович увидел прямоугольник ландшафта с высоченными травами и низкорослыми пальмами. Неподалеку от места посадки возвышался десятиметровый ствол банана с тяжелыми гроздьями плодов, и не верилось, что это растение не дерево и даже не кустарник, а всего-навсего многолетняя трава. Небо было густым и ленивым.

«Синий сверху и зеленый снизу», — подумал Павел Петрович стихами Багрицкого и вышел из гравилета. Он убедился, что аппарат точно выполнил заказ и доставил его к самой биостанции, расположенной неподалеку от Дар-эс-Салама, на берегу океана.

Навстречу Павлу Петровичу уже спешил мулат в оранжевом шлеме.

— Я следователь Совета, мне нужен профессор Сау-кальнис, — сказал Павел Петрович, и выражение лица мулата изменилось, стало почтительным.

— Пойдемте, провожу вас.

Профессора они нашли на берегу океана. Он готовился отплывать на катерке.

— Не могли бы подождать часок? — попросил он Павла Петровича. — Ведь, чтобы ответить на ваши вопросы, мне придется потратить больше времени.

— Не могу, — ответил следователь. — Там ждет человек. Каждую минуту он — обвиняемый.

Профессор махнул кому-то рукой, показывая, что придется подождать с выходом в океан.

— Давайте сядем в тени, — предложил он Павлу Петровичу.

Несколько минут профессор молчал, что-то обдумывая.

— Итак, хотите знать, абсолютно ли надежен биологический карантин ракеты типа «В-911»?

Он вызвал по видеофону Главную библиотеку космических сообщений, попросил показать схемы, задал несколько вопросов. Встал и, повесив видеофон на груди, спроектировал схемы на песок. Долго стоял неподвижно, изучая их, а ветер играл его волосами, забрасывая пряди на лоб, словно пытаясь скрыть морщины.

Заметив вопросительный взгляд следователя, профессор успокоил его:

— Я хорошо помню этот тип конструкции. Но хочу кое-что уточнить. Ведь для вашего подзащитного, насколько я понимаю, лучше было бы, чтобы я ответил «нет». А мне придется ответить «да». Если все условия карантина соблюдены, инфекция не выйдет за вторую обшивку ракеты. В ее конструкции было много недостатков, но в этом отношении…

— Благодарю вас, профессор, до свидания, — сказал Павел Петрович, вставая с песка, и, отряхнувшись, пошел к гравилету. Он уже забыл и о профессоре и о Танганьике. Через несколько минут он был за сотни километров от Африки. Но на своих брюках он увозил песок оттуда.

5

Этот человек, геолог и химик, был очень похож на Кантова. Очевидно, долгие годы полета наложили на них один и тот же отпечаток. Так супруги становятся постепенно похожими друг на друга.

Спустя минуту после знакомства Павел Петрович уже проанализировал, чем они похожи. Фигура — слегка согнутые и опущенные вниз плечи, бугристые, непомерно развитые мышцы груди и спины. Оранжевый загар. Постоянно прищуренные глаза, привыкшие быть в напряжении, оценивающий, настороженный взгляд словно спрашивает:

Что ты такое, что от тебя ожидать?

А что отличает их друг от друга — геолога и химика Истоцкого от командора Кантова? Форма носа или рта? Носы у них разные, а рты одинаковы: с крепко сжатыми, будто окаменевшими губами. У Истоцкого чуть темнее волосы, чуть выпуклей лоб. Больше морщин. Очевидно, лицо подвижнее. И подбородок у геолога не костлявый, как у Кантова, а более полный, с разделяющей впадинкой.

Но было еще какое-то различие — основное. Павел Петрович это чувствовал, а определить не мог. Он уже начал злиться на себя.

Зажглась лампочка на столе, и запищал сигнал. Истоцкий нажал на клавишу, автоматически открывая дверь. Просторная комната стала тесной; в ней появился Петр.

Истоцкий удивленно смотрел на него, готовясь задать вопрос. Павел Петрович предупредил его:

— Это мой коллега.

«Ну и ассистенты теперь у следователей!» — подумал Истоцкий, с уважением глядя на ручищи гиганта.

И вдруг Павел Петрович понял, в чем главное отличие геолога от командора Кантова. Не в цвете волос, не в лице. Незначительная, казалось бы, деталь: у Истоцкого небрежно застегнута куртка, из-под нее выбивается сорочка в желтую клетку. И сразу же вспоминаешь, как на все «молнии» была наглухо — под подбородок — застегнута куртка обвиняемого Кантова.

— Расскажите о командоре. Какой он человек? — попросил Павел Петрович.

Лицо Истоцкого оживилось, затем помрачнело, отразило растерянность… Оно меняло выражение, как море в летний день меняет цвет. Наконец геолог решил все превратить в шутку:

— Спросите что-нибудь полегче. Павел Петрович молча смотрел на него.

Истоцкий попробовал обороняться:

— Кто же может рассказать о человеке? Да еще о таком, как наш командор? Если я скажу, что он умный, волевой, смелый, то это ведь и так понятно. Будь он другим, как бы он стал командором?

Рука Истоцкого, словно существуя сама по себе, застегивала и расстегивала «молнию» куртки. А в глазах, в самой глубине их, мелькали воспоминания…

Павел Петрович уже понял, чего ему не добиться от Истоцкого. Оставалось выяснить, чего он сможет добиться.

— Пусть будет так, — сказал следователь. — Я же не писатель, и меня не интересуют его образ и всякие там интимности. Мне очень важно знать только одно: он умел быть жестоким?

Павел Петрович не очень надеялся, что Истоцкий поймет вопрос. Но геолог понял, подался вперед, заглядывая в глаза следователю, чтобы убедиться: правильно ли понял? Павел Петрович поспешил уточнить:

— И еще одно… Мне говорили, что у тех, кто улетает в дальние рейсы, тоска по Земле возрастает во много раз…

По выражению лица Истоцкого он понял, что совершил ошибку, переборщил. Но отступать было поздно.

Рот Истоцкого насмешливо искривился. Только рот — глаза в этом не участвовали.

— Вы хотите знать… — начал он, и это «вы» звучало как «вы, которые не были там».

«А может быть, и хорошо, что он разозлился», — мелькнула мысль у Павла Петровича. Следователь взглянул на Петра. Лицо гиганта оставалось невозмутимо доброжелательным.

— Ладно, — сказал Истоцкий и словно отсек что-то. — Если вы хотите узнать о тоске и жестокости… Вы никогда не мечтали встретиться с теми, кого называют «братьями по разуму»? А теперь представьте, как стремятся к ним те, кого послали их искать. Да еще после многих лет полета в черной пустоте с никчемушными астероидами, метеоритами, всякими там звездами…Он метнул взгляд на Павла Петровича, на Петра. — И вот — планета. С разреженной атмосферой. Большой процент метана. Почти горючая смесь. Мы уже начали привыкать ни на что не надеяться. И как бывает в романах — вдруг… Пирамиды… Да, мы увидели пирамиды. Метров по семьсот — восемьсот в вышину, безупречно правильной формы. Запустили телезонды. У подножия пирамид виднелись отверстия, похожие на выходы туннелей. Командор приказал запустить информационные автоматы — передатчики линкосов. Когда все программы исчерпались, мы начали импровизировать. Шли часы, сотни часов… Нам никто не отвечал. Тогда в путь отправились автоматы-разведчики. Они спустились в туннели.

Истоцкий больше не обращал внимания на слушателей. Он словно вспоминал для себя:

— Шесть роботов по шести туннелям двигались внутрь планеты. Стены туннелей светились. Они были покрыты затейливыми орнаментами, выложены мозаикой из овальных бляшек, похожих на панцири черепашек. Роботы брали пробы со стен, исследовали их состав. Выяснилось, что бляшки состоят из колоний микробов. Впрочем, для отделки туннелей могли использовать микробов. Наконец Первый робот передал, что туннель, по которому он двигался, закончился тупиком. Здесь мозаика была иной, меняла рисунок. Вместо бляшек на стенах сверкали точки, размером с булавочную головку. Они тоже состояли из микробов, но другого штамма.

Через полтора часа после Первого Второй робот доложил, что его туннель также окончился тупиком. Через сорок минут о том же доложил Третий робот, затем остальные. И в конце каждого туннеля ослепительно сверкали «булавочные головки».

Выяснилась любопытная деталь. У одного из роботов произошла неполадка с освещением. Исправляя ее, он несколько раз переключал свои прожекторы. И вот через несколько минут стена туннеля замерцала точно в таком же ритме, повторяя вспышки прожектора. Это могло быть случайным совпадением. Мы передали команду роботам повторить вспышки. И снова, как эхо, во всех шести туннелях стены ответили пульсирующим мерцанием, повторили порядок вспышек.

Знаете, о чем мы подумали? Ведь мы искали Их и во всем видели проявление Их деятельности. Наш молодой биолог Антон выпрашивал у командора разрешение отправиться в вездеходе на разведку. Я просился вместе с ним.

Командор сказал: нет.

Мы повторяли сигналы, каждую минуту ожидая ответа. В конце концов нам начал чудиться ответ в треске шаровых сиреневых молний, возникающих в атмосфере этой планеты.

Назревал бунт. Мы потребовали Чистилища. Командор оттягивал его. Он верил в свою правоту и надеялся, что время докажет ее.

Мы постарались ускорить Чистилище. Подкараулили командора, когда он вышел из рубки, окружили все сразу, оттерли его от дверей. Он все понял еще до того, как услышал о наших требованиях. Кибернетик Семенов назвал его «космическим бюрократом», Антон «намекнул», что, если ему не разрешат отправиться на разведку туннелей, он это сделает без разрешения. Я говорил о людях, для которых Вселенная разделена параграфами. А командор так и не сказал, что думает о каждом из нас…

Он стоял — невозмутимый — и внимательно слушал. И что нас злило больше всего — этот его вид был вполне естественным, без рисовки. Ему в самом деле интересно было знать, что мы о нем думаем, и в самом деле он не огорчался, так как верил в правоту тех параграфов Устава, по которым сейчас действовал.

Тогда Антон, доведенный до исступления, крикнул:

«Переизбрать командора!» Его поддержали другие. А командор сказал:

«Это ваше право. Но по Уставу в данной ситуации — а она соответствует параграфу А-7 — я имею право на двое льготных суток. Итак, пока они не истекут, вам не переизбрать меня и не отменить моего приказа. Ни один человек из ракеты не выйдет. Прошу всех разойтись по своим местам и заняться работой!» Его расчеты оправдались. За двое суток наша злость остыла, а на третьи — стены туннеля, приняв наши сигналы, схему Солнечной системы, ответили иной схемой. Они скопировали наши обозначения, но расположили их по-иному.

Центр, или то, что мы принимали за центр, — более яркое пятно, размещалось на периферии чего-то, похожего на рукав.

Мы еще ничего не понимали, когда наш кибернетик Семенов сказал:

«Это схема туннеля. Так они изобразили туннель».

Ему начали возражать, и он предложил:

«Давайте передадим им схему туннеля, как мы ее представляем, и убедитесь сами».

На этот раз мы получили веское подтверждение правоты Семенова — тысячи раз повторенное изображение туннели на всем протяжении мерцающих стен. Но это снова была только отраженная копия наших сигналов — от себя они ничего не добавили к ней.

Командор закрылся в каюте с Семеновым, и сутки мы их почти не видели. Они разработали программу сигналов, основываясь на свойстве неизвестных существ отражать и повторять информацию.

Некоторого успеха мы добились на тридцать второй передаче. Их реакция была по-прежнему очень похожа на эхо, но из всей информации они выбрали те части, которые можно было использовать для ответа.

Разговор выглядел примерно так:

«Начинаем передачу. Вы ее принимаете?» Они:

«Принимаем».

Мы:

«Где вы находитесь? Туннели ведут к вам?» Они:

«Туннели ведут».

Мы:

«Туннели кончаются тупиками. Может быть, это не туннели, а перегородки? Чтобы продолжить путь к вам, нужно пробиться сквозь них?» Они:

«Тупики».

Мы:

«Но где же вы находитесь? Если мерить путь вышиной самой большой из ваших пирамид, сколько таких отрезков до вас?» Они:

«Туннели».

Мы:

«Какую форму имеете вы? Какую форму имеют жилища, в которых вы находитесь?» Они:

«Туннели».

И дальше на все наши вопросы они отвечали одним обозначением — «туннели».

Честно говоря, я подумывал тогда, что они или мы что-то не поняли в системе обозначений, но командор думал по-иному. Он уже догадывался, в чем дело, и сразу же принял меры. Он спас жизнь всем нам. Нет, не всем…

Истоцкий вспомнил о слушателях, кивнул головой Павлу Петровичу, будто говоря: вот так-то…

Командор спросил, кто принимал двух роботов, вернувшихся из туннелей?

Оказалось, Семенов. Он поручился, что роботы прошли полный карантин, а сейчас стоят в грузовом отсеке, в изолированной камере. Семенов добавил, что к ним никто не притрагивался.

Он забыл лишь сказать, что проверил дверь камеры и касался ее руками.

Теперь командор закрылся в каюте с Антоном, биологом. Я видел, как на одном из контрольных экранов-пультов зажигались огоньки, как плясала стрелка камеры перепада. Это командор и биолог включали мезонные и нейтронные микроскопы, установки для энергофореза, анализаторы фракций…

Выйдя из каюты командора, Антон выглядел растерянным. На наши вопросы он отвечал односложно: сейчас, сейчас, погодите… А сам о чем-то напряженно думал, что-то пытался осознать.

Затем начался новый «разговор» с жителями планеты. Командор передавал:

«Если мы вас правильно поняли, вы находитесь в туннелях?» Они ответили:

«Туннелях».

Командор:

«Или же вне туннелей?» Он показывал им разные геометрические фигуры — треугольник, круг, но они в ответ передавали лишь один рисунок, который должен был означать:

«Туннели».

Командор:

«Форма ваших тел — туннели?»

«Туннели».

«Ваши жилища?»

«Туннели».

И тогда на контрольном телеэкране возникла в четком рисунке догадка командора, переданная на стены туннелей. Мы увидели в тысячи раз увеличенное изображение микробов, обнаруженных в «ракушках» и «булавочных головках». В ответ на стенах туннелей замерцали миллионы таких же изображений.

Командор созвал всех нас на ОС — общий совет. Он сказал:

«Итак, всем ясно, что эти существа — колонии микроорганизмов. Антон предполагает, что они по уровню развития находятся где-то между человеком и муравьем. Это, конечно, очень неточное сравнение, но точного в данной ситуации не найти. Если судить по возможности переработки информации, то они, кажется, способны скорее подражать, чем проявлять инициативу и творчество. На своей схеме они выделили пятном место, где находятся «булавочные головки» — будем их пока так называть. Если следовать гипотезе, предложенной Антоном, и проводить аналогии с муравьями, то можно предположить, что эти штаммы являются главнейшими — маточными, а те, что содержатся в «ракушках», выполняют обязанности «рабочих» — добытчиков энергии и веществ, необходимых для жизни. В то же время, возможно, «булавочные головки» могут осуществлять роль своеобразных «клеток мозга». Выявлением всего этого мы и займемся… — Он медленно поворачивал голову, стараясь каждому из нас заглянуть в глаза, и говорил: — Еще раз предупреждаю о строжайшем выполнении параграфа седьмого, пункта «а».

Соблюдать полную осторожность. Это существа с иным способом переработки информации, с иными свойствами. Пока мы не получили более полных сведений об их образе жизни, запрещаю покидать ракету и прикасаться к предметам, которые роботы доставят извне, и к самим роботам».

Последняя часть его приказа, как оказалось, была лишней. Не прошло и суток, как телепередачи из всех шести туннелей внезапно прекратились. Мы послали роботам приказ вернуться. Но они не выполнили его.

«Шесть роботов одновременно… — сказал Семенов и с сомнением покачал головой. — Это не похоже на обычные поломки. И не напоминает дружеских намерений. Скорее всего, они уничтожили роботов или каким-то образом присвоили их».

У него была привычка тыкать в слушателей пальцами, как будто это делало его доказательства весомей. И вот когда его длинный указательный палец уперся в мою грудь, я заметил, что ноготь на нем синий, словно его придавили.

«Ты, кажется, ушиб себе пальцы о слушателей, — пошутил я, и он невольно взглянул на свой указательный, а потом на остальные пальцы. Ногти на всех были синими, как лазуревые камешки».

И, знаете, первым придал этому значение он. Именно он, а потом уже доктор и командор. Может, Семенов вспомнил, что притрагивался к дверям камеры, где стояли те два робота. Первым делом он решил проверить, что стало с ними.

Истоцкий несколько раз судорожно глотнул слюну, и Павел Петрович протянул ему стакан воды. Но геолог не взял стакан. Смотрел куда-то в угол совершенно пустыми глазами, а на лице гиганта Петра отражался страх перед тем, что предстоит услышать.

— Вместо роботов мы увидели на экране две кучи трухи, Зато стены камеры мерцали и переливались, словно в них были вкраплены алмазы и рубины. Как вы понимаете, первым делом Семенов изолировался от всех нас. Вместе с ним, вопреки указаниям командора, остался доктор. Командор ничего не мог поделать: в данной ситуации параграфы Устава давали врачу широкие полномочия. Но уж остальным участникам экспедиции командор запретил даже касаться двери каюты, где находился больной. Еду Семенову и доктору доставлял транспортер, причем та часть его, которая входила в каюту, всякий раз отсекалась и ликвидировалась.

Через несколько часов доктор сообщил, что все средства, которые имелись в его распоряжении, бессильны. Микробов ничто не брало. Существа, выжившие в условиях этой планеты, стали неуязвимыми. Состояние Семенова ухудшалось, повысилась температура, появились признаки удушья…

Павел Петрович незаметно подал знак Петру: асфиксия-Т начиналась с легкого удушья, которое быстро нарастало.

— Как это ни странно, доктор не заразился от Семенова. Да и у кибернетика наступило облегчение, спазмы в горле прошли. На память о болезни остались только синие ногти. И еще одно: титановый перстень, который он не снимал с пальца — память о ком-то, — рассыпался пылью.

Мы понимали, что радоваться рано — болезнь могла возобновиться у нашего товарища с новой силой; возможно, она протекала приступами.

Командор все эти часы был угрюм и молчалив. Он вызвал меня и приказал прощупать ультразвуком и мезонными лучами стенки камеры, где находились две груды металлической трухи — остатки роботов.

Представьте себе мое состояние, когда зеленый луч на шкале мезомикроскопа начал рисовать пятна, показывая образовавшиеся в стенах камеры эррозии и поселившиеся там колонии микробов. Мы попробовали применить против них ионный душ, различные жидкости — ничто не помогало. Вместо погибших появлялись новые колонии. Они питались металлом, росли на нем быстрее, чем бактерии на агаре.

Командор торопил Антона, выяснявшего структуру микробов. Исследования затруднялись тем, что наш биолог был знаком с объектом лишь «заочно» — через целую цепь передач с экрана на экран. Он применял микроманипуляторы, но это не давало высокой точности при анатомировании микробов.

Параллельно командор по видеофону все время советовался с Семеновым. Они пытались выработать план связи с «мозговыми центрами» микробов в туннелях.

Туда были высланы еще два робота. На наших экранах снова появились мерцающие стены с вкрапленными в них «черепашками». От прежних наших роботов в туннелях не осталось и следа, зато «черепашки» в отдельных местах стен разрослись и уже не мерцали, а сверкали.

Командор передал изображение ракеты, затем изображение туннеля, которое было им хорошо известно. Он показывал, что когда гаснет изображение ракеты, гаснет изображение туннеля. Это должно было означать одно:

«Прежде чем уничтожите ракету, будут уничтожены туннели».

В течение трех часов он беспрерывно посылал световые сигналы, используя уже проверенные элементы «азбуки» и вырабатывая новые. Но «разговор» не становился содержательным. Вот примерно то, что я запомнил из него.

Командор:

«Вам необходим для размножения металл».

Они:

«Металл».

Командор:

«Но мы можем оставить вам только ненужные нам предметы. Ответьте, сумеете ли сделать так, чтобы на ракете вас не осталось?» Может быть, он надеялся, что по каким-то неизвестным нам линиям связи они смогут отозвать из ракеты свои полчища. Но, скорее всего, он это делал потому, что один из параграфов Устава требовал, чтобы при встрече с существами, проявляющими признаки разума, были предприняты все попытки мирных контактов.

Они ответили:

«Металл».

Они отвечали этим словом и на все другие вопросы. Через три часа оба наши робота умолкли навсегда.

Истоцкий зачем-то посмотрел на свои пальцы и рассеянно проговорил:

— Когда я вспоминаю обо всем этом теперь, мне кажется, что «разум» микробам мы приписывали — уж очень нам тогда хотелось во всем видеть его проявление. А их ответы — просто совпадение в искажениях наших сигналов и отражений их стенками туннелей.

Павел Петрович как бы невзначай постучал пальцами по спинке кресла, и Истоцкий спохватился, что уходит в сторону от основной линии своего рассказа.

— Нужно было безотлагательно принимать решение. Ведь микробы в ракете продолжали размножаться. И командор приказал Семенову готовить генхас.

— Генхас? — переспросил Павел Петрович.

— Аппарат имел индекс, но мы называли его генхас- генератор хаоса.

Когда-то он был самым мощным оружием космонавтов, исследующих другие планеты. Основная аппаратура размещалась в корабле, занимая примерно пятую часть его площади. Космонавты могли брать с собой пистолеты, в которых находились заряды и приемник команд от кибермозга генхаса. Кибермозг имел обширную память, в ней хранились записи о миллиардах ритмов, характерных для живых существ.

Кибермозг управлял манипуляторами, которые исследовали объект уничтожения — или на расстоянии с помощью спектрального анализа и локации, или непосредственно, — выявляли характерный для него основной ритм. А затем кибермозг посылал команду исполнительной системе и создавал импульсные потоки различных ядерных частиц. Управляя ритмом импульсов, он нарушал основной ритм объекта, вносил хаос — и объект неминуемо распадался.

Кстати, генхас можно использовать и для стимуляции.

Когда Семенов доложил о готовности, командор созвал десятиминутный ОС…

Только теперь Павел Петрович отметил, что Истоцкий за все время рассказа ни разу не назвал командора по фамилии, словно тот для него существовал лишь как должностное лицо, а не как личность.

— Семенов и доктор присутствовали на ОСе заочно, по видеофону. Собственно говоря, совещаться было не о чем- разве существовал какой-то выбор? Но командор хотел соблюсти параграф Устава. Оказалось, что он прав: возражающий нашелся. Это был Семенов. Он возражал не вообще против применения генхаса, а против использования нейтронных потоков. Ведь они бы уничтожили, по сути дела, все колонии микробов на планете.

«Можно попытаться использовать потоки с меньшей проницаемостью…» — предложил он.

«У нас нет времени для экспериментов», — перебил его командор.

Семенов не отступал:

«Тогда сначала взлетим, а генхас запустим уже за пределами атмосферы этой планеты».

«Время», — беспощадно сказал командор.

Я никогда но видел Семенова таким негодующим и злым. Он кричал, что мы, люди, признаем лишь цивилизации, похожие на наши, что, на словах отрицая антропоморфизм, мы его проповедуем на деле. Он предупреждал, что мы погубим существа, о которых нам почти ничего не известно, а ведь они могли бы, возможно, достичь высокой ступени развития.

Командор пропустил мимо ушей обидные «титулы» и сказал:

«По-моему, кроме вас, всем ясно, что вы и Антон ошиблись. Эти существа по развитию намного уступают муравьям. А способностью к отражению сигналов обладает и неорганическая природа. Но только в сказках эхо считали живым существом. Здесь мы встретились с особым эхом. Его можно было бы назвать выборочным… К сожалению, у нас нет возможности продолжать исследования. Нет времени даже для лишних разговоров. Каждая минута увеличивает риск. А вы хотите, чтобы из-за ваших предположений мы рискнули жизнью людей и добытыми сведениями?»

Он не ждал ответа Семенова, скомандовал:

«Выполняй приказ!»

Павел Петрович поднял голову и пристально посмотрел в глаза Истоцкому, словно спрашивая: и он выполнил?

— Семенов включил генхас. Думаю, его состояние было похоже на состояние летчика, сбросившего первую атомную бомбу. Одновременно мы начали готовиться к старту. Никто из нас, кроме командора и Семенова, больше не видел на экране туннелей. Но мы хорошо представляли, что могло там остаться: немые стены, которые больше не ответят ни на чьи сигналы.

Антон проверил лучевыми индикаторами стерильность ракеты.

Командор сверился с параграфами Устава и разрешил доктору, если тот находит это безопасным, выйти из «заточения». Доктор сказал, что и Семенов больше не является больным, что синие ногти — остаточные явления. Но командор приказал Семенову пока оставаться в каюте. Вернее всего, он хотел перестраховаться: ведь в Уставе нет параграфа о «синих ногтях». Доктор говорил ему, что у Семенова тяжелая психическая депрессия, что ему необходимо быть среди людей, но командор был неумолим, Настал день, когда видеофон в каюте Семенова не ответил на вызов. Семенов принял яд…

Его смерть очень подействовала на командора. Он дошел до того, что дважды рисковал жизнью без необходимости, хотя это было строжайше запрещено специальным параграфом Устава…

Истоцкий встретился взглядом с Павлом Петровичем, замолчал, что-то вспоминая:

— Ах, да, вы ведь спрашивали еще: очень ли мы тосковали по Земле, по людям? Так после всех этих мертвых просторов и «разумных» микробов…

— Понятно, — сказал Петр.

Геолог удивленно подумал: «А что ты понимаешь в этом?» Он не подозревал, что гигант мог увидеть образы, возникающие в его мозгу, — достаточно было включить те-лепатоусилители. Но Петр не сделал этого. И геолог еще больше удивился бы, узнав о причине…

6

Теперь мне известно.

Во-первых: асфиксия-Т зарегистрирована у человека, с которым поговорил штурман. И этот человек, и штурман погибли от болезни.

Во-вторых: возбудитель асфиксии-Т устойчив к двадцати тысячам сильнейших лекарственных препаратов. Это все, что медики пока успели испробовать.

В-третьих: несмотря на применение генхаса, какая-то часть микробов могла уцелеть.

В-четвертых: тоска по Земле у экипажа ракеты перешла в ностальгию.

Оказавшись опять на родине, космонавты, естественно, думали не о соблюдении карантина, а о том, как поскорее выйти из корабля. Мог ли Кантов сдержать их, заставить выполнить все условия карантина? Кантов — такой, каким стал после смерти Семенова?

И есть еще несколько вопросов:

Почему асфиксия-Т проявилась у штурмана так поздно, спустя почти два года после посещения планеты?

Почему приборы в карантинном пункте показали стерильность?

Павел Петрович еще раз перетасовал в памяти все эти факты, расположил их по-иному. Но ничего нового не обнаружил. Он подумал: «Как бы там ни было, чтобы ответить на два последних вопроса, нужно больше знать о возбудителе болезни». На мгновение в его памяти мелькнули контуры здания, в которое предстояло направиться.

— Полетим на Медбазу? — спросил Петр.

Павел Петрович повернул голову к гиганту, подумал: «Судя по всему, он выключил свои телепатоусилители в комнате Истоцкого, а сейчас включил их. Почему?»

— Ты повезешь меня?

— Хорошо, — с готовностью сказал Петр. — Вряд ли это будет таким же комфортабельным путешествием, как в аппарате, но тут ведь недалеко.

Он поднял Павла Петровича на руки, как поднимают детей, образовал защитную оболочку и включил гравитатор. Этот орган помещался у него в плече и мог служить не только для передвижения.

Вдали показался многоэтажный диск, похожий на слоеный пирог из пластмасс, металла и стекла. Диск висел метрах в пятистах над землей, покрытый матовой пленкой. Это и была передвижная база Медцентра.

Главный микробиолог никого не принимал. С трудом они пробились к его заместителю.

Профессор Мрачек, грузный мужчина с профилем совы, тоже был не особенно доволен визитерами в такое время и готовился их спровадить еще к кому-то, но Павел Петрович категорически заявил:

— Э, нет, знаю, я эту кутерьму. Вы передадите нас своему заму, он — своему помощнику, и так бесконечно. Считайте, что я уже воспользовался правами следователя Совета, о которых «стыдливо» не упоминал. Приношу соболезнования, дорогой профессор, но вам придется ответить на наши вопросы.

Мрачек издал нечто среднее между воплем и стоном. Его большие глаза нетерпеливо уставились на посетителей.

«Глаза расширены от стимуляторов, — подумал Павел Петрович. — Сейчас работникам Медцентра не до сна. Но все мое сочувствие может выразиться лишь в отсутствии лишних вопросов». Он сказал:

— Два вопроса к вам, профессор, а потом любой ваш ассистент или даже робот-информатор доскажет остальное. Меня интересует, мог ли человек преспокойно носить в себе эти проклятые бактерии два года и не подозревать, что болен?

— Болезнь — состояние уже борющегося организма- быстро проговорил профессор.

— Два года, — напомнил Павел Петрович. Профессор понял, что так просто ему не отвязаться. Он спросил:

— Какой человек и где?

— Космонавт. В ракете. За два года полета. Павел Петрович ожидал, что профессор поспешит ответить, и уже готовился напомнить о важности этого разговора.

Но Мрачек молчал, смотрел мимо Павла Петровича и кивал головой в такт своим мыслям.

— На ваш вопрос следует все же ответить: «да, мог», — торжественно сказал он и поднял указательный палец кверху. — Представляете ли вы, что такое выживаемость микробов? Слышали ли вы о латентном состоянии? Всю жизнь в нашем теле скрыто, замаскированно находятся сотни штаммов болезнетворных микробов, а мы не знаем о них. И даже такой активный микроб, как возбудитель асфиксии-Т, находясь в неблагоприятных условиях, мог сидеть в подполье, не размножаясь. Кстати, буквально в последние часы мы выяснили, что он способен образовывать споры. А споры микробов в организме обнаружить трудно даже при тщательном анализе. И больше того: микроб мог храниться не в готовом виде, а в «чертежах»-как ошибка или добавка к «записи» в нуклеиновых кислотах клеток. В таком случае обнаружить микроб почти невозможно.

Павел Петрович хотел сказать: «Спасибо, профессор, вы уже ответили на оба вопроса с излишком», но Мрачек говорил почти без пауз.

— А этот необычный кокк обнаруживает изумительный, бесподобный механизм приспособления. Я бы сказал, что это сравнимо лишь с приспособляемостью разумного существа.

— Что? — невольно вырвалось у Павла Петровича. В его памяти зазвучали слова Истоцкого… Профессор Мрачек улыбнулся:

— Сравнение, и ничего больше. Но судите сами: разве это не само совершенство? Одноклеточное существо, без сложных систем защиты, и тем не менее защищается против самых сильных средств, известных медицине. Мы начинаем энерготерапию — микроб образует спору. Вводим в кровь тиноазу — он вырабатывает особый фермент и расщепляет ее. Обильно омываем горло больного антибиотиками — микроб уходит из поверхностных клеток в те, что расположены под ними: всегда на такую глубину, где его не достанет раствор. Он опускается все глубже и глубже, парализует токсинами местные нервные центры, и они не посылают сигналов. Больной не чувствует никакой боли — организм не включается в борьбу… У каждого штамма есть своя стратегия и тактика, а у этого — особая. Он всегда готов прикрыться щитом, превратиться в спору, он очень быстро «переодевается», настоящий артист!

Вспыхнула сигнальная лампочка на календарном стенде, осветив табличку с несколькими словами и расположенные рядом часовые стрелки. Профессор взглянул на стенд, на стрелки — его лицо стало испуганным.

— Ох и заговорился же я с вами! А ведь меня ждут, на сегодня назначено совещание отдела. До свидания. В приемной вас ожидает робот из информотдела. Он ответит на остальные вопросы. Будьте здоровы!

Они не успели выйти из кабинета, как стены его осветились. Там появились изображения людей, находящихся в разных комнатах. Совещание начиналось.

В приемной их встретил робот, похожий на кузнечика, стоящего на задних ножках. На его плоской груди сверкал номер. Усики антенн слегка покачивались.

— Я бы хотел заглянуть в клиники, — сказал ему Павел Петрович.

— Клиники, — повторил робот мягким женским голосом.

Из его груди выдвинулась трубка проектора, метнулся луч — и стена исчезла.

Вместо нее — палата. Больной полулежал-полусидел на автоносилках, опираясь на дрожащие руки. Он словно тянулся к чему-то, ему не хватало воздуха, ноздри судорожно раздувались, лицо посинело.

Другая палата. Женщина. Глаза вылезли из орбит. Истошный вой — уже не человеческий…

А вот юноша хватает воздух ртом, как выброшенная на песок рыба…

Павел Петрович почувствовал спазмы в горле. Ему тоже не хватало воздуха.

— Довольно, — прохрипел он, и картины исчезли, стена-экран погасла.

— Есть ли выздоровевшие?

— Есть! — тотчас откликнулся робот. — По сведениям информотдела, три целых и две десятых процента больных выздоравливает.

Павел Петрович, а за ним гигант направились к выходу из приемной. Робот побежал было вслед, спросил:

— Больше не нужен?

— Нет, — спохватился Павел Петрович. — Можешь быть свободен.

В коридоре гигант остановился. Спросил у своего спутника:

— Вы хотите покинуть Базу?

— А разве у тебя есть еще дела? — удивился Павел Петрович, — Я думал, ты полетишь со мной. Ведь из всего экипажа ракеты мы пока беседовали лишь с двумя…

— Я остаюсь, — сказал Петр. — Если узнаю что-нибудь новое о болезни, сообщу вам.

7

Стрелка-индикатор инерциальной системы дрогнула и метнулась ввысь.

Голубовато светилось и мерцало контрольное окно пульта. Казалось, что в нем перекатывается хрустальный шар и по его поверхности беспрерывно бегут тени. Павел Петрович опустил тяжелые веки, под них проникала узенькая мигающая полоска. Но он уже видел иное — то, что лучше было бы забыть: человек приподнялся на дрожащих руках, ноздри раздуваются так, что вот-вот лопнут от напряжения. Рот юноши — рот рыбы, выброшенной на песок. Синие лица — такие бывают у утопленников, струйки пота стекают по ним, как вода.

Кто-то когда-то сумел предвидеть это. И в Кодексе появились два жестких, как подошвы, слова: «Карантинный недосмотр». Ими кончалась глава «Тягчайшие преступления против человечества».

Павел Петрович вспоминает фразу профессора:

«Сравнимо с приспособляемостью разумного существа». И затем: «Это только сравнение». Для него. Но для того, кто слышал рассказ Истоцкого, это не только сравнение.

«Хорошо, что Кантов не был на Базе и не видел того, что видели мы».

«Я думаю так, как будто его виновность доказана».

Он понял, что хитрит с собственной логикой.

«Да, его виновность можно уже считать почти доказанной. Но как я ему скажу об этом? Как ему скажет об этом Совет? «Вы виновны по статье семнадцатой, параграфы седьмой и восьмой». А он слушает информсводки и знает, сколько людей погибло от асфиксии-Т… Что он сделает, узнав о своей вине? После такого нельзя ни жить, ни умереть. Нужно сделать что-то огромное, чтобы искупить вину. Нет, это абсурд! Чем можно искупить смерть людей? Даже если принести человечеству новое знание или новое умение, это не снимет вины перед мертвыми и перед теми, кому они были дороги. Искупления нет. И все же ему придется жить. Он мог бы и не запрашивать Совет, притвориться, что не подозревает ни о чем или не знает законов. Но он воспользуется своим правом знать. И тогда…» Павел Петрович принял срочный вызов по видеофону. Он ответил позывными и включил прием. На экране возникло лицо доктора Лусерского. Павел Петрович понял все еще до того, как доктор успел раскрыть рот. И доктор увидел, что он все понял. Сказал поспешно:

— Она жива.

Слова больше не имели смысла для Павла Петровича. Доктору следовало сказать «еще жива».

— У нее асфиксия-Т? — спросил Павел Петрович.

— Да, — ответил доктор, не глядя на него, думая:

«Никакие утешения тут не помогут. Ни к чему. Он знает, что это за болезнь».

— Я хочу ее видеть.

Врач понял, чего он хочет, но притворился, будто не понимает:

— Разрешаю вызов.

— Я хочу к ней.

— Это исключено. Постановление Совета. Павел Петрович помнит. Он сам голосовал за это. Меры, предложенные Медцентром: полная изоляция больных, кремация трупов. «Иначе асфиксию-Т не остановить», — сказал представитель Медцентра, и Павел Петрович согласно кивнул головой.

«Карантинный недосмотр…» Боль и злость туманят голову.

— Разрешите вызов, — говорит он врачу.

Павел Петрович видит палату, синее, искаженное страданием незнакомое лицо.

«Смотри, смотри!» — приказывает он себе.

Он знает, что это она, и не может ее узнать. И женщина на экране отчужденно смотрит на него, мимо него. Он понимает: она не видит его, она не может ни о чем думать, кроме боли.

Она прислушивается к своему горлу, сквозь которое с таким трудом проходят тонкие, иссякающие струйки воздуха. Ей не хватает воздуха.

У него в голове мелькают ненужные сейчас обрывки воспоминаний. Она говорила: «Ты мне необходим как воздух». Но воздух необходимее. Кто-то сказал о любви:

«Сильна, как смерть». Но слабее боли. Такими нас устроила природа, будь она проклята!» Он позвал:

— Надя!

Она посмотрела на него, узнала, кивнула: дескать, видишь, какая я сейчас… И снова ее лицо стало иным — она забыла о нем, она могла думать лишь о своем горле и о воздухе.

Он закричал:

— Надя! Надя! Ты слышишь?!

И опять лишь на миг ее глаза остановились на нем и покатились дальше…

Лицо врача:

— Вы только мучаете ее.

Павел Петрович выключил видеофон. Его руки висели как плети.

«Ничего сделать нельзя». Он впервые осознал полное значение этой фразы.

Можешь умолять, любить, ненавидеть, ломать все, что попадется под руку, можешь проклинать или звать на помощь — ничего не изменится. Какие-то микроскопические твари… Какой-то человек, забывший о долге…

Карантинный недосмотр — и вот…

Контрольный пульт лихорадочно мигал. Прозвучал резкий звонок, и бесстрастный голос произнес:

— Вы прибыли в пункт назначения.

Павел Петрович наконец-то вспомнил, куда и зачем он летел. Надо выходить.

Выполнять свой долг. Пусть даже кто-то не выполнил своего.

Он вышел из аппарата и оказался на плоской крыше дома. Эскалатор опустил его к подъезду, пронес в оранжерею. Там следователя встретил робот и провел к своему временному хозяину. Павел Петрович увидел полного широкоплечего мужчину, очень добродушного с виду и какого-то удивительно устаревшего, будто явившегося из двадцатого или даже девятнадцатого столетия. Ему бы очень пошли висячие усы.

— Здравствуйте, — поздоровался Павел Петрович. Ему показалось, что доктор должен ответить: «К вашим услугам». Но доктор просто кивнул в ответ и взглядом указал на кресло. В комнате присутствовал слабый аромат, и, хоть он показался следователю знакомым, Павел Петрович не смог определить, чем пахнет.

— Я знаю, зачем вы прилетели, — сказал доктор. — Но вряд ли смогу быть полезен.

Павел Петрович заметил, что у него огромные руки, наверное, очень сильные, и на пальцах — кустики рыжеватых волос.

— Всего несколько вопросов по фактам, Кир Николаевич, — попросил он и словно между прочим обронил:- Меня не интересуют ваши взаимоотношения с Кантовым.

Доктор облегченно вздохнул.

Следователь обвел взглядом комнату, заметил, что она обставлена нестандартно и очень уютно. Как видно, доктор любит комфорт. Но чем же все-таки пахнет? Похоже на венерианские цветы.

— После смерти Семенова командор сильно изменился? Его приказы, действия резко отличались от прежних?

Павел Петрович спрашивал, а сам напрягал память; «Нет, это не запах цветов…» — Пожалуй, он сильно изменился, — неторопливо и не очень уверенно сказал доктор.

Он словно взвешивал каждое слово перед тем, как его произнести, и следователю показалось, что он уже знает одно из главных качеств доктора.

Павел Петрович подумал: «Если моя догадка верна, то он должен часто употреблять такие слова, как «пожалуй», «может быть», «в основном»…

— Но его приказы и действия в основном остались такими же, как прежде. Он изменился внутренне, но не внешне. Семенов шутил: дескать, если бы точно не было известно, что он — человек, то я заподозрил бы, что он переодетый робот.

«Он неуловим, и слова его скользят, как рыбы, — подумал о докторе Павел Петрович. — Но там, где он не употребляет «кажется» и «может быть», ему можно верить на все сто процентов».

Доктор помолчал, пожевал губами, затем медленно произнес:

— И все же, пожалуй, его действия не могли оставаться точно такими же. Это скорее теоретически: когда человек меняется душевно, когда наступает психический перелом, это не может не сказаться на поведении.

«Произнося слова, он все еще обдумывает их. Его речь похожа на мысли вслух». Павел Петрович вспомнил о том, что рассказывал Истоцкий о поведении командора. Итак, кое-что можно считать установленным. И он спросил:

— Вы не замечали во время прохождения карантина какой-нибудь небрежности?

Ослабил ли командор требования, не упустил ли чего-нибудь?

Доктор взял со столика красивую костяную безделушку и, вертя ее в пальцах, посмотрел на следователя снизу вверх, исподлобья.

— Может быть, он ослабил требования. Во всяком случае, это можно предположить. Но предупреждаю вас, я всегда плохо понимал командора.

Слишком мы разные люди.

«Это я понял и без твоих слов», — подумал следователь, рассматривая этикетки на винных бутылках, выстроившихся в стенном шкафчике. Теперь лишь он определил, чем так пахнет в комнате — женскими духами «Галактика». Он произнес, предварительно загадав, что должен ответить доктор:

— Сегодня повторно передают балет «Вега». Скоро начало. Не буду вам мешать.

— Что ж, посмотрю его вторично, — улыбнулся доктор. — Если хотите, оставайтесь с нами.

«Он сказал «с нами», — отметил следователь. Ответ почти полностью совпадал с задуманным, и Павел Петрович с удовлетворением подумал, что все же он научился понимать людей.

— Всего вам доброго, — сказал он, прощаясь, и мысленно ответил себе вместо доктора: «Будьте здоровы».

— Будьте здоровы, — произнес доктор, вставая, чтобы проводить гостя.

Павел Петрович представил, как вот так же просто, вопреки приказу командира, этот жизнелюбивый эпикуреец вошел в каюту Семенова, чтобы лечить его или умереть с ним.

Осветился пульт управления гравилета. Поплыли на нем полосы, пятна. А Павел Петрович все еще думал о докторе, снова и слова вспоминая его сильные добрые руки и запах духов, пытаясь заглушить этими воспоминаниями нарастающую боль в сердце. И он уже зная, что ему не удастся надолго оттянуть ее, что придется думать о двух людях, с которыми она связывала, с женой и командором Кантовым, чью вину можно считать установленной. И если остальные семь следователей не представят Совету никаких фактов, которые бы по-новому осветили это дело, то Совет должен будет принять решение…

8

Получив разрешение у главврача, Петр покинул Базу Медцентра и устремился к медгородку, расположенному на земле. Он полетел над крышами клиник, где умирали больные; его острый слух ловил их стоны и крики. Ему показалось, что и ветер здесь стонет, как больной.

Петр опустился у прозрачного параллелепипеда центральной наземной лаборатории, прошел через несколько дверей-фильтров и оказался в первом зале. Сюда по автоматическим линиям из клиник поступали культуры микробов для анализов, сортировались, производились посевы. Блестели усики-термометры на термостатах, тихо жужжали ультрацентрифуги, щелкали ножи автомикро-томов, нарезая тончайшие пленки на еще более тонкие. Во втором зале у микроскопов и установок для энергофореза хозяйничали роботы.

В третьем мигали индикато- рами вычислительные машины узких профилей. Они подсчитывали результаты анализов, сводили их, сравнивали, многократно проверяли.

Петр понял, что тот, кто ему нужен, находится в следующем зале. Открыв дверь, он увидел гиганта — такого же, как сам. Внешне их можно было различить лишь по цвету глаз, по форме верхней части лица, по одежде. Но Петр своими энергоанализаторами, расположенными над глазами, уловил существенное различие — излучение гиганта было более интенсивным и разнообразным. Оно создавало вокруг его тела обширный ореол с полной гаммой красок. Петр включил рентгеновское и нейтрозрение и увидел у гиганта новые органы, о которых ничего не знал. Все это отняло у него доли секунды.

— Здравствуй, брат, — поздоровался Петр и назвал себя.

— Здравствуй, — откликнулся гигант. — Меня зовут Зевс.

Петр улыбнулся:

— Так называли своего главного бога древние греки.

— Но я не бог, а такой же человек, как ты, — ответил Зевс.

— Ты обиделся. Но разве называться богом позорно? В конце концов, слово «бог» у древних означало «создатель», «творец». Такой же, как природа или человек.

— Из всех создателей я выше всего ставлю человека, — заметил Зевс. — Бог — это выдумка слабых, а природа рядом с человеком — это… Представь себе двух скульпторов. У одного из них уйма времени для работы, но он слеп и безумен. У другого — мало времени, но он зряч и мудр.

— Я согласен с тобой, — сказал Петр. — Но все же тебя не зря назвали Зевсом-громовержцем. Когда я родился, отец и его помощники только задумывали тебя. И я вижу в твоем теле новью органы, которых у меня нет.

— Это дополнительные энергоприемники, — объяснил Зевс. — С их помощью я могу высылать зонды в космос, к самому Солнцу, и черпать оттуда в минуту такие колоссальные запасы энергии, что их не могли бы создать за год все энергостанции Земли. Я помогу и тебе и другим братьям создать такие же органы. Жаль, что у всех людей нельзя сконструировать подобного, проговорил Зевс и вздохнул.

— Сейчас я бы хотел принести им хотя бы избавление от асфиксии-Т, — сказал Петр.

Он увидел вспышку красок вокруг головы Зевса и понял, что она означает ликование.

— Кажется, решение найдено, — сказал тот, и его радость передалась Петру. Я ставлю контрольные опыты. А за это время не хочешь ли проверить путь моих размышлений?

— Хорошо, — сказал Петр. — Я самостоятельно пройду его от начала до конца, если ты мне предоставишь исходные данные. И посмотрим, сойдутся ли наши выводы, — Исходные данные — культура возбудителя и полные сведения по микробиологии. Пробирки с культурой микробов тебе сейчас принесут роботы, а Шлем Микробиологической Памяти — вот он, возьми. Я буду время от времени проверять ход твоих размышлений.

Зевс помог Петру надеть Шлем и закрепить контакты с мозгом. В ячейках Шлема, как в микробиблиотеке, хранились все сведения о микробах, которые получили люди за свою историю. Теперь Петр мог извлекать эти сведения так же легко, как собственные воспоминания.

Зевс занялся колонкой для энергофореза.

Петр окрасил культуры микробов разными красками. Затем он ввел наиболее вирулентный штамм в белковую часть своего горла и стал наблюдать за развитием болезни в ограниченном участке клеток. В отличие от людей, он мог не только чувствовать, но и видеть любой участок своего тела, проектируя импульсы из него на зрительные участки мозга. Он наблюдал, как кокки начали расползаться оранжевым пятном, захватывая новые клетки и межклеточное пространство. Первый отряд кокков спустился к мелкому кровеносному сосуду, проник в него…

Петр одновременно наблюдал, запоминал увиденное и думал:

Организм человека каждую секунду подвергается атакам со стороны вирусов и микробов. Каждую секунду — смертельный риск. Сутки человеческой жизни — это 86 400 рисков. А есть еще землетрясения и обвалы, цунами и бураны, скользкие тропы и слабые мышцы, наследственные и нервные болезни, есть слепые дети и дети-паралитики. Естественный отбор от амебы привел живые существа к вирусам и… Человеку. Они равны перед природой в ее мире маленьких радостей и больших страданий, разбитых надежд и бессмысленного конца. Выжить в таком мире и оставить потомство — уже невероятное чудо, один шанс на тысячу. А люди сумели не только выжить — они остались оптимистами. Вопреки природе, вложившей в них одну программу: убивай, чтобы выжить, — они сумели объединиться для борьбы. Они поднялись над природой, перешагнув через ее законы о смертности всего живущего, об ограниченности памяти и возможностей личности, создав меня и моих братьев.

Что же является главным алгоритмом их поведения?

У Зевса одна цель, а у меня — две. Нужно выяснить, не имеется ли у возбудителя асфиксии-Т земных родственников? Если доказать земное, а не «небесное» происхождение асфиксии-Т, то этим самым будет доказана невиновность Кантова. Не мешало бы мне поучиться у него мужеству и верности. Столько лет вдали от Родины, столько жертв ради того, чтобы заполнить новый крохотный участок Шлема Космической Памяти, а по возвращении быть обвиненным в тягчайшем преступлении против человечества.

И все же он не озлобился, не впал в отчаяние. Больше того, он хочет, чтобы его дело расследовали такие же люди, как он сам, — те, кто может заболеть асфиксией-Т. Что сравнится с подобной верностью?

«Кажется, я делаю ошибку. Отец учил меня избегать формальных упрощений, не пытаться втиснуть в одну оболочку разные явления. Там, где нельзя найти одной линии, не надо обманываться. Главных алгоритмов человеческого поведения несколько. О двух из них я уже знаю: труд и забота о потомстве, стремление сделать так, чтобы дети жили лучше родителей. Может быть, следующий алгоритм — любопытство, жажда познания и продиктованная этим рискованность действий. Я должен знать обо всех этих алгоритмах, с каждым из них связано дополнительное умение…».

Между тем колония кокков разрослась, начала закупоривать капилляры. Но вот — Петр это хорошо видел, — учуяв неладное, к месту вторжения спешат белые тельца с мелкими ядрами внутри. Они вытягивают отростки, словно жаждут поскорее схватить врага…

Петр подумал, что подобная картина была описана Ильей Мечниковым, и вспомнил, что этот человек ставил на себе десятки опасных опытов. Спросил себя: «Как я? Нет, не так. Каждый из них мог закончиться его гибелью. Он это знал. Но что-то в нем было сильнее страха перед смертью. Смелость? Не только. Любопытство? Не только. Чувство долга? Не только. Любовь к людям? Не только… То, чему я не могу придумать названия, побудило его жениться на женщине, больной туберкулезом. Если не пойму этого, то не пойму и того, как он мог делать замечательные выводы из фактов, известных всем… Вот и сейчас… Как понять: что нового вот в этих кокках? Что, кроме жгутиков, помогающих им быстрее продвигаться, отличает этих кокков от всех уязвимых собратьев, известных раньше? Ага! Вот оно…»

Кокки внезапно перестали размножаться, выделять яды. Вместо этого каждый начал выделять слипающиеся атомы, из них, как из мозаичных камушков, он образовал вокруг себя молекулу-панцирь, наглухо замуровался в ней… Но стоило отрядам фагоцитов разойтись с поля битвы, как кокки сняли панцири, начали размножаться, захватывать новые области…

«А сейчас я попробую ввести один из древних антибиотиков». Петр вспомнил о создателе пенициллина Александре Флеминге. Это был человек, умевший не пропускать случайности, разобрать и оценить их. Важное качество — уметь выбрать из случайностей ту, над которой стоит поразмыслить. Петр думал: «Странно, что люди во времена Флеминга помнили и чтили не таких, как он, не своих спасителей, а, наоборот, убийц, всяких там полководцев и преступников. Флеминга тогда мало кто знал, а вот о каком-то Наполеоне слышали все…» Думая, гигант зорко наблюдал за ходом опыта. Он заметил, что часть кокков прячется в панцири, а остальные никак не реагируют на антибиотик, словно это и не яд.

Петр попробовал применить токи высокой частоты, излучение — все, чем можно было лечить и людей, но ничто не помогало. Кокки продолжали быстро размножаться. Такая колония бактерий уже погубила бы человека. Но в теле гиганта токсины могли отравить лишь небольшие зоны. Пожалуй, это было равносильно нескольким прыщикам на теле человека. А дальше у гиганта начинались пластмассы, пластбелки, эндиоткани, непроницаемые для микробных ядов.

Петр подумал о тех, кто создал эти ткани. Из тысяч людей он знал поименно лишь нескольких: Петров, Куни, Мей. Куни умер в тридцать четыре года…

«Он знал, что безнадежно болен, и спешил, работая по восемнадцать часов в сутки. Этим он, вероятно, ускорил свою смерть. Но Куни успел завершить создание ткани, которая безотказно служит мне».

Гигант опять вспомнил Кантова и подумал: «Командор ждет. Он верит не мне, а людям, созданным природой, — таким же, как сам. Но ведь это они создали меня, отдав мне все лучшее, что имели, и лишив своих недостатков. Они сделали для меня больше, чем для своих кровных детей, воплотив во мне свою мечту о бессмертии и всемогуществе. И выходит, что, веря людям, командор верит мне, даже не подозревая об этом».

Петр продолжал опыт. Он включил регеностимуляторы И за несколько секунд восстановил пораженную ткань. Одновременно он просматривал память Шлема, сравнивая эти сведения с тем, что видел в ходе опыта. Так он обнаружил очень интересное упоминание об опытах доктора Вайнера. «Постой, постой, сказал он себе, — кажется, то, что мне нужно».

Вайнер выращивал колонии стафилококков на питательном бульоне, а затем действовал на них различными антибиотиками. Всякий раз колонии погибали, бульон становился прозрачным. Но где-то все же оставалось едва заметное в оптический микроскоп пятнышко. Это уцелели жалкие остатки колонии. Они приобрели устойчивость к данному антибиотику и передали ее потомству. Так доктор Вайнер получил в конце концов штамм золотистого стафилококка, устойчивый ко всем известным в то время антибиотикам. А затем, действуя на него нагреванием, высушиванием, вакуумом, Вайнер вывел стафилококков, способных образовывать споры.

Петр увидел диаграммы и фото. На одном из них что-то очень знакомое… Ну конечно же, они похожи! Именно таким путем из обычного возбудителя ангин и образовался этот неуязвимый возбудитель асфиксии-Т. Много столетий медицина боролась против ангин, изобретая все более действенные средства, и… вывела возбудителя асфиксии-Т!

«Значит, первый случай этой болезни и прилет ракеты — простое совпадение. Микробы с планеты, о которой рассказывал Истоцкий, и возбудитель асфиксии-Т, не имеют ничего общего, — думает Петр. — Штурман не заразил кого-то на Земле, а сам заразился от него. Командор Кантов не нарушил своего долга, воплощенного на этот раз в суровых параграфах о карантине. Первая часть вопроса решена. Но есть и вторая — как бороться против асфиксии-Т? Если ее возбудитель был «выведен» таким необычным путем, то он защищен только против тех лекарств, которыми пытались уничтожить его ближайших предков. Но в его генетической памяти не могут храниться сведения о первых лекарствах, применявшихся несколько столетий назад. Против них у него не должно быть защиты. Надо попробовать древние средства. Например, раствор соды с солью…»

— Уже сделано, Петр, — сказал Зевс, подходя к нему. — Я пришел к таким же выводам и проверил их. Возбудитель образовывает споры лишь в ответ на известные ему яды. А с содосолевым раствором он не знаком и не прикрывается «щитом». Несколько полосканий горла раствором — и больной здоров.

«Я смогу уплатить часть своего долга людям, — думает Петр. — Маленькую часть огромного долга…»

9

Павел Петрович все еще не мог решиться… «Как мы скажем ему? Нет ничего больнее этого наказания. «Карантинный недосмотр». А он знает, что стоит за этими словами…»

Павел Петрович хочет представить лицо Кантова, но перед ним всплывает лицо умершей жены. Теперь только удивительным свойством памяти можно вызвать его из небытия. Следователь укладывает пленки с показаниями свидетелей: на случай, если обвиняемый захочет познакомиться с ходом следствия, с логикой людей, которые вели его. Но Кантов не захочет — в этом Павел Петрович уверен.

«Лучше бы он захотел. А вдруг там можно найти какое-то отклонение от логики, неточность? Тем более, что из-за его ошибки…»

Вспыхивает сигнал «разрешите войти». Павел Петрович машинально нажимает кнопку телеэкрана и видит гиганта.

«Не ко времени», — думает Павел Петрович, но приглашает войти.

— Здравствуйте, — говорит Петр.

— Здравствуй, — отвечает Павел Петрович. — Вот собираюсь в Совет по делу Кантова…

Он готовится сказать, что оно уже закончено, что командор виновен, но неожиданно Петр перебивает его:

— И я к вам по тому же делу.

«Даже если он выяснил что-то новое, очень важное, сигом не имеет права перебивать меня. Он нарушает правила поведения для сигомов. Но почему?»

— Возбудитель асфиксии-Т — мутировавший стафилококк.

«Несколько деловых слов, сказанных нарочито небрежно… Что понадобилось Петру, чтобы добыть их? Этого он все равно не скажет». И Павел Петрович невольно произносит то, что можно уже не говорить и что звучит просто, как вздох облегчения:

— Значит, он не виновен.

Петр словно не замечает его слов, словно не понимает, что они — признание: «Раньше я пришел к иному выводу».

— Уже известно и радикальное средство против асфиксии-Т.

Лицо жены, искаженное страданием… «Радикальное средство… Если бы пять дней тому назад… Пять дней — целая вечность…» Петр продолжает:

— Доложите о своих выводах Совету. Я там буду завтра.

«Вот почему он перебил меня. Все получается так, как будто он сообщил мне лишь факт, а вывод о невиновности сделал я. Впрочем, если бы этот факт был мне известен, то… Но что лежит в основе его поступка? Почему он отказывается от славы, от благодарности человека, который обидел его недоверием? Узнаю ли я это когда-нибудь?»

10

— Спасибо. — Кантов пожимает руку Павлу Петровичу, думает: «Хорошо, что это сделал для меня человек и ему можно пожать руку. Я правильно поступил тогда… Может быть, мыслительные возможности гиганта больше наших, а логика точнее, но в своих делах мы разберемся сами…»

Он стоит перед следователем прямой и негибкий, как параграф Устава.

Напрасно Павел Петрович ожидает, что его лицо смягчится, потеплеет, — оно спокойно, неулыбчиво, будто наглухо застегнуто на «молнии», как куртка. И Павел Петрович понимает, что Кантов уже никогда не станет таким, как геолог Истоцкий, как доктор, — в этом не его вина. И нельзя ни ласково опустить руку на его плечо, ни сказать сочувственные слова — это будет неуместным.

Командор стал таким потому, что кто-то должен был стать таким. Чтобы экипаж ракеты выполнил задание и вернулся.

— Рад, что все так кончилось, — говорит Павел Петрович и добавляет обычную формулу юриста своего времени: — Извините за подозрение.

НЕНУЖНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Фантастическая новелла

Всхлипнул во сне ребенок…

Сигом Алг прислушался. Повернул голову. Потрескавшаяся оранжевая почва, ослепительно белое сияние над ровным, как линейка, горизонтом чужой планеты.

…Зажегся ночник. В светлый прямоугольник двери скользнула на цыпочках женщина в ночной сорочке, еще вся теплая от постели, сонная.

Потянула колыбель к себе. Пластмассовые шнуры бесшумно растянулись, и стал виден ребенок: длинные ресницы и пухлые ручонки, которыми он обнял куклу. Сонным туманом заволокло рассудок сигома. «Не разбудить бы…» — подумал он, и тотчас будто порывом ветра отбросило туман. Другие участки мозга уже проанализировали увиденное и выдали результаты. То, что видел Алг, жило только в его памяти, а вокруг была чужая планета, пустыня…

Сигом не знал, когда в его память вписались эти картины.

Может быть, они попали туда из книг или из разго-воров с людьми. А вернее всего, он увидел это, когда жил в доме одного из своих двойников-людей, перенимая их опыт и память. То ли в доме строгого Ипполита Ивановича, умевшего так четко доказывать теоремы, то ли у фантазера Валерия, или у всеобъемлющего теоретика Колосовско-го. Впрочем, не все ли равно? Ни женщины, ни ребенка давно не было в живых — ведь Алг улетел с Земли свыше трех тысяч лет тому назад. А мгновение из чьей-то семей-ной жизни сохранилось лишь в его колоссальной атомарной памяти. Он бы должен был давно выбросить его оттуда. Оно не имело для него никакого значения и, словно навязчивый мотив песни, иногда мешало думать. Но выбросить его было все равно что смыть последние, призрачные следы женщины и ребенка. Как бы умертвить их обо- их вторично и полностью.

И сигом берег этот подсмотренный миг как воспоминание о своих создателях. Он берег все, что связывало его с ними. Ведь это же самое связывало его и с миллионами собратьев-сигомов, улетевших в разные концы Вселенной, чтобы познавать и переделывать ее и себя: для счастья.

Алг быстро шагал вперед, рассматривая почву, затем включал гравитаторы и перелетал за секунды расстояния в десятки и сотни километров.

Показались скалы. «Какие они здесь неинтересные, — размышлял сигом. — Просто голые отполированные пики. Но что за странные предметы висят на них? Похоже на коконы шелкопрядов. Погляжу на них поближе».

Он опустился на скалу рядом с «коконом», висящим на едва заметных клейких нитях. Сигом рассмотрел его своими органами инфракрасного и ультрафиолетового зрения, ощупал локаторами, послушал, не излучает ли «кокон» каких-либо энергетических волн. Но следов жизни и обмена со средой не обнаружил. Внутреннее устройство «кокона» было очень простым. Он состоял из однородного плотного вещества. Сигом собрался расщепить его ультразвуком и проанализировать. Он взялся за «кокон» — нити растянулись.

В тот же миг что-то прозвучало, нахлынуло…

В открывшийся светлый прямоугольник двери скользнула женщина в ночной сорочке, зашептала: «Спи, родной…»

Алг замер, не включив орган ультразвука. Ему казалось, что слышны не звуки, а нежность. Но ведь он хорошо знал, что чувство нельзя слышать.

Можно слышать лишь звуки, возбуждающие чувство. А звуков не было…

В метре от сигома за уступом скалы притаилось двое существ.

Они были, как «кокон», неподвижно прикрепле-ны к скале, но, в отличие от него, не могли быть обнаружены сигомом, так как не имели ни постоянной формы, ни цвета, ни звука, ни запаха.

— Нет, это не живое существо, — сказало одно из них другому, имея в виду сигома. — Скорее всего, это облако пыли или смерч. Ведь оно все время движется, а всякое механическое движение — признак низшей формы материи. Если бы мы так двигались, то нам некогда было бы мыслить и совершенствоваться. Нас бы смело излучение или даже ветер. Пора включить волнопередатчики и расщепить его. Иначе оно может причинить вред нашему малютке.

— Но не замечаешь ли ты четких ритмов в его движении? Это не характерно для облака пыли.

— Однако характерно для излучения. Я не утверждаю, что это именно пылевое облако. Возможно, сгусток плазмы. Во всяком случае, оно не мыслит. Иначе уловило бы наши сигналы. Разум может иметь форму и состояние, непостижимое для нас. Но каким бы ни был разум, он должен улавливать излучение чувств, психические волны.

— Верно. Это веское доказательство. И все же давай подождем. Если оно причинит нашему детенышу хоть какой-нибудь вред, уничтожим его.

Сигом все еще медлил. Он не отрывал взгляда от «кокона», висящего на тонких нитях. «Кокон» что-то напоминал. Но что?

«Ерунда! — подумал сигом, окончательно разозлившись на свою медлительность. — Ипполит Иванович назвал бы меня идиотом, а Колосовский доказал, что я тупица. Всегда нужно доверять только логике, а не подсознательным чувствам».

«Не будь однобоким! — зазвучал в его памяти предо-стерегающий голос Колосовского. — «Всегда, и только» — девиз ограниченных!»

Алг не знал, что в тот миг, когда он включил бы ультразвук, другие, более мощные и неизвестные ему волны энергии разложили бы его тело на частицы гораздо меньше атомов. Он бы стал мгновенной вспышкой света.

Но снова, как настойчивая мелодия, через бесчисленные каналы его быстродействующего мозга, способного проделать миллиарды операций за миллиардную долю секунды, протянулись теплые женские руки к колыбели — приласкать спящего. Длинные ресницы ребенка были неподвижны, ручонки сжали куклу, и неподвижно висела колыбель на пластмассовых шнурах. «Не разбудить бы…» — подумал тогда сигом.

«Не разбудить бы…»- думает Алг, отпуская «кокон». Туман проясняется… Так вот что напоминает «кокон» — даже не «кокон», а чувство, которое он возбудил. Спящий в колыбели!

— Видишь, оно не причинило нашему малышу вреда, оно откликается на волны. Это разум!

— Непостижимо, — соглашается второе существо. — Но похоже, что ты прав. Начнем с ним переговоры?

Сигом отступает, стараясь не шуметь. Он думал о лю-дях. Они дали ему и его собратьям все лучшее, что приобрело человечество: ум и силу, законы познания. Но оказывается, они дали еще что-то… Давным-давно не стало среди живых этой женщины и ребенка. И кто мог предполагать, что они оживут воспоминанием и помогут понять чужую жизнь и спасут ее?

Алг видит светлый прямоугольник двери…

МОЙ ПОДЧИНЕННЫЙ

Научно-фантастический рассказ

1

— Пожалуйста, — сказал Юлий Михайлович и положил на мой стол несколько листов с формулами и чертежами.

Я сдержал вздох — это не был бы вздох облегчения — и проговорил:

— Очень хорошо. Проверим и передадим заводу. Он был уже у самой двери, когда я остановил его:

— Вы будете сегодня на вечере?

— А вы не против? — спросил Юлий Михайлович и опустил глаза.

Но сделал это он недостаточно быстро, и у меня на миг сдавило дыхание, потому что вряд ли кто-нибудь мог спокойно смотреть в его огромные синие глаза.

— Ну что вы… — поспешно заверил я.

— До вечера, — сказал Юлий Михайлович. — Если успею рассчитать угол взлета, то приду…

Когда дверь за ним закрылась, я облегченно вздохнул.

Я придвинул к себе листы, посмотрел на формулы и чертеж дюранового изгиба в самой верхней части фюзеляжа. Утолщение шло под таким углом, чтобы постепенно гасить поток разреженного воздуха. Решение, над которым девять лучших конструкторов бились два года, было неправдоподобно простым.

Но я знал по опыту, что проверять бессмысленно. Мы затратили два месяца на проверку выведенных им формул топлива и смазок, больше квар-тала весь мой отдел — свыше ста конструкторов, инженеров и техников — проверял конструкцию крыла, созданную им за три дня, — мы не нашли ни малейшей ошибки. Расчеты были безукоризненно точными, как и линии в чертежах.

Я хорошо помню тот день, когда нам вручали награды. Первым в списке был я, потом — мой заместитель, Григорий Гурьевич. Мы старались не смотреть на Юлия Михайловича, а он как ни в чем не бывало вместе с другими сотрудниками подошел поздравить нас. Мне пришлось пожать его горячую руку.

Вместо ответной благодарности я сказал:

— Сейчас вызовут вас.

Это были слова извинения, слова откупа. Нам обоим стало неловко…

К счастью, на сцену для награждения вызвали его, и я поспешил убраться подальше.

Непростительную ошибку совершил мой заместитель. Он пригласил Юлия Михайловича в ресторан отметить премию вместе со всеми нами.

Были уже сказаны первые тосты, выпиты первые рюмки вина. У женщин заблестели глаза и разгорелись щеки, мужчины стали многословнее и непринужденнее, а кресло, оставленное для Юлия Михайловича, пустовало. Моя жена мимоходом спросила:

— А где же твой новый работник?

— Придет позже, — ответил я, надеясь, что он догадается не прийти.

Но он не догадался. Еще не обернувшись, еще только увидев, как изумленно подпрыгнули брови женщин и внезапно удлинились шеи, я понял, кто вошел в зал.

Юлий Михайлович сел в пустующее кресло, и тотчас к его тарелке потянулось несколько рук: начали излучать заботу соседки справа, слева и даже сидящие напротив, через стол, хотя дотянуться оттуда было очень нелегко.

Его тарелка оказалась переполненной, в рюмке янтарился армянский коньяк.

Надо отдать должное Юлию Михайловичу — он делал все, чтобы не привлекать к себе внимания. Но, как часто бывает, это лишь подлило масло в огонь…

Чтобы сбежать от надоевших поздравлений, я решил потанцевать с собственной женой. Но ее кресло за столом пустовало.

— Не видел Лиду? — спросил я у Григория Гурьевича.

— А я свою жену ищу, — засмеялся Григорий. — Она наверняка там же, где твоя. Пошли. Тут в первую очередь его надо искать…

— Почему? — удивился я.

— Увидишь. — Он многозначительно поднял брови.

Мы услышали голос Юлия Михайловича, но самого его увидеть не удалось — он был окружен плотной толпой женщин. Как в каждой толпе, здесь действовал закон любопытства: если кому-то интересно, то и тебе нужно узнать, в чем дело.

Время от времени появлялся кто-то из мужчин и почти силой уводил свою жену, невесту или просто знакомую. Толпа тут же смыкалась, на место ушедшей спешил протиснуться кто-нибудь из задних рядов.

Впрочем, некоторые женщины оставались за столом на своих местах и даже не смотрели в ту сторону. Жена главного технолога окликнула меня и быстро зашептала:

— Ну как вам нравятся эти сумасшедшие? Ее лицо красноречиво говорило: есть ведь и другие! Я хотел было пройти дальше, но она удержала меня за рукав:

— А правду говорят, что он неженатый?

— Сущую правду, — ответил я, делая «непроницаемое лицо».

Юлий Михайлович заметил нас и явно обрадовался предлогу уйти от поклонниц. Он протиснулся сквозь живые ряды, подхватил нас под руки и, говоря о чем-то, кажется, о художниках средневековья, потащил к выходу из зала. У колонны быстро распрощался, пробормотал извинительные слова насчет того, что очень жаль уходить, но нет времени, и исчез.

— А где Юлий Михайлович? — почти одновременно спросили невесть откуда взявшиеся наши жены.

Мы переглянулись, и они по извечной женской тактике вместо обороны бросились в атаку:

— Никогда вас не дозовешься! Никакого внимания. Только и знаете, что болтать о своих делах или о политике…

Конечно, после этого нам было уже не до упреков, и мы перешли на нейтральные темы. Жены стали снисходительнее…

Когда уходили домой, Лида будто невзначай обронила:

— Никогда не думала, что среди твоих подчиненных есть такой человек…

Ей не надо было объяснять мне, о ком идет речь. Резче, чем хотелось, я заметил:

— Он не человек, а сигом. Это существенно, Она не могла не возразить.

Более того, Лида с радостью воспользовалась случаем, чтобы подчеркнуть противоречивость моих суждений. Ведь, по ее словам, я говорил каждый раз только то, что мне было выгодно.

— Си-гом — синтезированный человек, все равно человек. Ты утверждал, что все человеческое в них сохранено и усилено, что главное в разумных существах не вещество, из которого они состоят, а образ их мышления… Чему это ты так ехидно улыбаешься? Смеешься над самим собой? Я могу совершенно точно пересказать все, что ты тогда говорил…

Лида придала своему лицу глубокомысленное выражение и произнесла, подражая моему голосу:

— Вспомним, что существа с других планет, если бы они состояли, например, из кремниевых соединений, по строению тел могли оказаться ближе к скалам, чем к людям, но мы все равно признали бы в них братьев по разуму…

Лида торжествующе посмотрела на меня.

— Ну что? Слово в слово? Погоди, как там дальше?.. Сигомы созданы в лабораториях Земли из белковых соединений и пластических масс. Они и по строению тела близки к нам…

Я решил лучше не отвечать. Думал: «Она права. И я тогда был прав. Если сигом не подвержен нашим болезням, если он сможет заменять свои испорченные органы, если он мыслит в тысячи раз быстрее нас, то это отнюдь не является свидетельством того, что он в чем-то хуже нас. Мы, люди, создали сигомов, чтобы с их помощью осуществлять свои цели — осваивать другие планеты, разведывать далекие миры; чтобы преодолеть барьеры, неприступные для человека из-за несовершенства его организма, созданного не человеком, а природой. Мы создали сигомов такими, какими хотели бы стать сами, какими хотели бы видеть своих детей. И вот теперь мне трудно работать и жить рядом с сигомом именно потому, что он способнее и совершеннее меня. А если бы на его месте был человек? Человек с такими способностями? Мое отношение изменилось бы?»

Боюсь, что такой разговор в тот вечер вели не только мы с женой…

Конечно, я мог бы просто позвонить в Управление и освободиться от Юлия Михайловича.

Но тогда с правительственным заданием отделу не справиться…

«У тебя исчезло чувство юмора, старина, — сказал я себе. — Может быть, это случилось в тот день, когда тебя сделали завотделом? Давай разберемся, поговорим, как старые друзья. Чем ты недоволен? Отдел столкнулся с проблемами, которых не мог решить. Сдавали нервы, вы сидели до глубокой ночи в комнатах, плотно набитых сизым табачным дымом, вы ненавидели непокорные числа и стучались лбами в сопротивление материалов, расшибались о законы природы. А дома разбивали носы о ступеньки лестниц неприсмотренные дети, «дети-полусироты», как их называли угрожавшие разводом жены. Вы мечтали о том, чтобы позволить себе сходить в кино или прочесть книгу. И ты понимал, что дело не в вашей бездарности, а в сверхскоростях, сверхтемпературах и сверхдавлениях, для которых природа не предназначала ни человека, ни земные материалы. Но ты не смирялся, и другие не смирялись. Вы искали путь — и нашли его. Вы, люди, создали существо, способное преодолеть ограничения. Оно — это вы, ваш разум, энергия, ваши цели. Так и воспринимай-те его».

Я честно пытался преодолеть неприязнь. Когда Юлий Михайлович принес мне проект изменяющегося крыла, я силой вбил себе в голову мысль: «Это гениально! Теперь стратоплан одолеет барьер. Мы одолеем барьер!» Бесконечно повторяя про себя: «Теперь одолеем барьер!», я даже вылепил на своем лице улыбку и сказал:

— Вы постоянно выручаете меня… — И непроизвольно вырвалось:

— …как Мефистофель Фауста. Он спросил:

— А кто такой Мефистофель?

— Неужели вы не читали Гете? — удивился я и вспомнил, что все-таки он не человек, а сигом. Постарался объяснить: — Гeте — великий писатель. Впрочем, это совсем не относится к технике. Так что вам не обязательно знать.

— А другим людям его знать обязательно? Зачем? Объясните, пожалуйста!

— Культурным людям — да, — уточнил я. — Каждый великий писатель по-своему объясняет мир, людей…

— Людей? — переспросил Юлий Михайлович. В его глазах заблестело любопытство. Они стали похожи на глаза ребенка. Он не мог удержаться от вопроса: — Вы сказали «каждый великий писатель». Значит, их было много. А я знаю лишь несколько стихотворений. Вот такое, например: «Я из лесу вышел, был сильный мороз…»

— Некрасов, — сказал я, сдерживая улыбку. — А были еще Пушкин и Лермонтов, Уэллс и Маяковский, Жюль Верн, Бальзак, Свифт, Чапек…

— Одну минуточку, — попросил он. — Повторите еще раз. Я запомню их имена.

— Это слишком долго, — заметил я, отворачиваясь к стене, чтобы он не увидел выражение моего лица.

— Назовите хотя бы самых великих, — не отставал Юлий Михайлович.

Пришлось уступить. В течение доброго часа я перечислял ему фамилии писателей.

На второй день я уехал в командировку и вернулся через неделю.

Оказалось, что и Юлия Михайловича эту неделю не было на работе — он выпросил у Григория Гурьевича отпуск.

Появился он в понедельник и, довольно улыбаясь, сказал:

— Я устал, как Сизиф, но преуспел, как Геракл. Или… как Робинзон на пустынном острове. Я ведь и сам был, как пустынный остров, на котором ничего не росло.

До конца дня и на следующий день он сыпал цитатами и даже сам составлял сравнения. Он старался заводить дискуссии о героях Жюля Верна и Достоевского. Особенно его поразили старик у Хемингуэя и «Маленький принц» Экзюпери. Он мог их цитировать часами. Впрочем, Юлий Михайлович приводил цитаты из Шекспира и Фейхтвангера, Ефремова, Беляева и многих других.

Я изумился:

— Вы же говорили, что знаете лишь несколько стихотворений.

— То было неделю назад, — проговорил он. — Но я ходил в публичную библиотеку и прочел те книги, которые там имеются.

— Все? — спросил я. — Все сотни тысяч томов?

— Конечно, — ответил он как ни в чем не бывало. — Вы правы, это было мне необходимо. Я стал больше понимать людей.

На одну минутку я представил себе возможности сигома, и мне отчего-то стало не по себе. Больше я никогда не пытался над ним подтрунивать.

Григорий Гурьевич как-то сказал мне, что теперь у него остается чересчур много свободного времени и он даже начал собирать спичечные этикетки.

Я понял, что все мы мечтаем вернуть те ненавистные дни, когда проблемы не решались и нам приходилось сидеть в КБ до поздней ночи. Я уже готовился писать докладную в Управление, когда нам дали новое срочное задание, еще сложнее предыдущего.

Мы поручили Юлию Михайловичу создать чертеж дополнительного двигателя, а сами засели за решение конструкции рулевого управления.

В тех условиях, для которых предназначался новый стратоплан, это было основным.

«Вот сама собой и решилась проблема взаимоотношений с Юлием Михайловичем, — думал я. — Никто не мешает нам опять работать до изнеможения».

2

Уже к концу квартала мы поняли, что не справляемся с задачей. Тем временем мы лишились очередных премий, меня вызывали «на ковер» к начальству. И по мере того, как тучи сгущались над отделом, менялось наше отношение к сигому.

Спортсмен Коля Букайчик, почти не разговаривавший раньше с Юлием Михайловичем, пригласил его поиграть в теннис. Григорий Гурьевич в разговоре о сигоме сказал «наш выручатель». А мне во время очередного разноса у директора пришло в голову: «Когда нам давали это задание, то рассчитывали на нашего сигома. Я один виноват во всем, ведь его прислали к нам по моей же просьбе, причем предупредили, что долго у нас он задерживаться не может. Стоит только позвонить в Управление, и они с радостью отправят его на обычную для сигомов работу — разведку и освоение планет. А пока он — мой подчиненный, только подчиненный. Ничего больше».

Нетрудно догадаться, какое задание получил Юлий Михаилович.

В тот день я возвращался домой необычно рано, придумывая, куда бы убить время. Впереди я заметил знакомую фигуру. Юлий Михайлович куда-то спешил.

Он мог бы включить гравитаторы и полететь, но почему-то не делал этого.

Я шел, стараясь не упускать его из виду, и впервые за все время нашего знакомства подумал: «А каково ему среди нас?» Может быть, это мог бы полностью представить себе космонавт, выходивший из корабля в открытый космос, но даже мне стало не по себе. Правда, Юлию Михайловичу никто не запрещал встречаться с другими сигомами — двое или трое из них оставались на Земле, остальные разведывали для людей Венеру и Марс. Но большую часть суток он должен был находиться среди нас.

Юлий Михайлович свернул на бульвар и остановился у ворот школы. Я подошел поближе и уселся на скамейку рядом со старушками.

К Юлию Михайловичу спешили два мальчика. Один из них размахивал каким-то предметом. Мальчики наперебой заговорили;

— Я сделал модель, как вы говорили, — ух, здорово!

— А сегодня мы пойдем на рыбалку?

— Витька разозлился, он у нас считался первым конструктором.

Я увидел, как засияли глаза Юлия Михайловича, поднялся и постарался уйти незамеченным.

«Дети, — думал я. — Глина, из которой можно все вылепить. Благодатная почва для новых замыслов, новых идей… Единственное, что хоть в какой-то мере оправдывает смерть и высвобождение места для нового… Он нашел то, что ему нужно. Нашел непредвзятых друзей…»

Через два дня Юлий Михайлович принес мне расчеты и чертежи.

— Проверьте, — сказал он, — и можно передавать в экспериментальную лабораторию.

— У нас не остается времени для проверки, — заметил я.

Впервые он возразил, насупившись:

— Но если там есть ошибка, для создания нескольких моделей понадобится еще больше времени.

Я не мог не согласиться с ним, хотя был уверен, что ошибки быть не может.

Мы проверяли его расчеты больше для формы. И когда Семен Александрович воскликнул: «Ей-богу, тут ошибка, и существенная!» — мы отнеслись к этому более чем скептически. Но вот Семен Александрович вместе с Григорием Гурьевичем проверил расчеты еще раз, их лица стали похожи одно на другое, они буквально расплывались в радостных улыбках.

— Тут ошибка, — торжественно сказал Григорий Гурьевич, обнимая за плечи Семена Александровича.

— Чему же вы радуетесь? — спросил я, все еще не ве-ря в ошибку.

Григорий Гурьевич словно и не слышал моего вопроса.

— Наш сигомчик не учел элементарной вещи. Но, чтобы ее учесть, надо быть настоящим человеком, а не сигомом.

Я взглянул на лист и сраэу же наткнулся на ошибку. Юлий Михайлович предусмотрел такие виражи и перегрузки, которых никакой человеческий организм не выдержит. Ради этого он пожертвовал скоростью на взлете. Я отвел взгляд от чертежей и напротив, в стекле шкафа, увидел свое отражение. Моя физиономия расплывалась точно так же, как лица моих коллег.

Я поспешно подавил улыбку, стараясь думать о том, что теперь мы можем опоздать с выполнением заказа. Но даже это плохо помогало.

— Юлия Михайловича ко мне! — сказал я своей секретарше.

Он вошел, слегка согнувшись и сутулясь, будто пытался стать меньше. И походка у него в последнее время выработалась какая-то робкая.

Казалось, что он постоянно боится кого-то ненароком ушибить.

Я попросил его присесть и впервые без боязни посмотрел прямо в его глаза. Сегодня мне не казалось, что он видит меня насквозь, и мне не надо было прилагать усилий, чтобы относиться к нему дружелюбно. Может быть, все дело было в том, что я не чувствовал пропасти, разделяющей нас: она сузилась как раз на расстояние его ошибки.

— Вам придется еще поработать над последним заданием, — сказал я, сдерживая торжество.

— А в чем дело? — Он чуть опустил голову, и мне стал лучше виден его мощный лоб, на котором никогда не собирались морщины.

— Видите ли… Только не огорчайтесь. Вы допустили существенную ошибку. Сейчас я объясню вам подробно, и мы вместе подумаем, как ее устранить.

Я неторопливо разложил на столе чертежи. Я не мог отказать себе в удовольствии прочесть ему небольшую лекцию о строении человеческого организма и высказать несколько простых истин, которые мы, люди, поняли уже давно.

— Техника должна служить человеку, а не человек приспособляться к технике, — говорил я. — Это главное, что должен помнить всякий конструктор…

Он благодарно кивал головой, повторяя мои слова. Прощаясь, я без всякого насилия над собой крепко пожал ему руку и пожелал успеха.

Весть об ошибке Юлия Михайловича молниеносно распространилась по всему отделу. Отношение к нему резко изменилось. Таяла отчужденность и настороженность, кто-то даже назвал его просто по имени — Юлий. И он улыбался новым друзьям широченной улыбкой, смущенно разводил руками, когда речь заходила о стратоплане, словно заранее извиняясь за те ошибки, которые возможны в будущем.

Дальше всех в своих симпатиях зашел Григорий Гурьевич.

Он пригласил сигома на свой день рождения.

Юлий Михайлович в тот вечер был очарователен. Он танцевал строго поочередно со всеми женщинами, пришедшими в гости, в том числе и с бабушками, и с восьмиклассницей Тасей. Он рассказал несколько анекдотов и выпил две бутылки алычовой настойки, причем даже немного захмелел. Он проиграл мне две партии в шахматы и сумел отыграть только одну. В общем, он был человеком — ни больше и ни меньше.

Всю дорогу домой мы с Лидой говорили о Юлии Михайловиче и пришли к единодушному выводу, что он довольно симпатичный.

А на второй день Юлий Михайлович явился ко мне в кабинет за советом, как лучше расположить надувные подушки сиденья. Конечно, я не жалел времени для объяснений. Мы вместе набросали чертежик, а когда он ушел, я вспомнил, что забыл указать ему, где спрятать рычаги, и направился к его столу.

Заметив меня, Юлий Михайлович отчего-то смутился, попытался спрятать какой-то лист. Но сделал это неуклюже, и лист упал на пол.

Юлий Михайлович забормотал:

— Я делал наброски сиденья перед тем, как идти к вам. Наши мысли совпали.

Но я не зря считался когда-то лучшим конструктором КБ и, естественно, с первого взгляда сумел отличить набросок от законченного чертежа.

— Пойдемте, нам надо поговорить, — сказал я, и он послушно пошел за мной.

Я пропустил его вперед и плотно закрыл за собой дверь кабинета.

Посмотрел на его большие руки, беспомощно опустившиеся на спинку кресла.

— Вы совершили ошибку.

— Да, да, вы мне уже объяснили ее, — согласился он.

— Нет, не в чертежах. Вы недооценили людей. Он хотел возразить, но я опередил его:

— Мы бы все равно раньше или позже догадались, что ваша ошибка в чертежах — игра.

В его глазах появилась такая тоска, что я невольно произнес:

— Понимаю, вам одиноко среди нас, и не вы виноваты в своем одиночестве..»

Я спохватился: ведь как-никак каждый руководитель должен не просто сочувствовать, а советовать, подсказывать, направлять.

И я сказал:

— Ложь — не выход. И вы забыли о дисциплине, о дисциплине настоящей, внутренней…

Я знал, что говорю не то, но нужных слов не было, а молчания я боялся.

Потому что тогда пришлось бы поду-мать обо всем, чего я не мог ему высказать; о причинах неприязни, о своих товарищах и о себе, о незаслуженных премиях и так называемом «авторитете руководителя», о том, что я увидел тогда возле школы.

— Вы правы, — сказал он. — В главном вы правы. Это оскорбительно. Но скажите, где искать выход? Что мне надо сделать для того, чтобы стать таким, как другие? Чтобы преодолеть неприязнь?

Мы подумали об одном и том же, и он еще ниже опустил голову:

— Я не могу стать гомо сапиенсом, хотя в основном я — человек. Во мне все человеческое. Моя память — книги, архивы, память людей; мой опыт — опыт людей; поэтому и новые мои мысли — мысли человека. Все человеческое, кроме организма. Но почти таким же организмом, как у вас, обладают обезьяны, собаки… А вы ведь не признаете их равными себе…

Он вздохнул, отрицательно покачал головой, отвечая, своим мыслям, и продолжал:

— А если бы я и смог стать гомо сапиенсом, то нам пришлось бы снова создавать сигома. Все заново: и неприязнь, и проблему взаимоотношений. И вы опять не хотели бы иметь такого подчиненного. А если бы он исчез, искали его, потому что люди должны двигаться к своей цели, даже если для этого им приходится изменяться. Собственно говоря, люди уже давно начали переделывать себя, и современный человек отличается от питекантропа больше, чем от сигома. В этом вечном изменении по восходящей — величие человека! Если бы вы могли признать во мне равного себе, своего товарища… — Юлий Михайлович невесело улыбнулся: — Кстати, если сократить название гомо сапиенс, то получится «сагом». Почти сигом. Разница в одну букву…

Я искренне сочувствовал ему, но пропасть между нами теперь не сокращалась.

И он тоже понимал это:

— Попробую еще поискать…

«Есть ли мост через пропасть? — подумал я. — Стоит ли его искать?»

Он взялся за ручку двери и сказал мне:

— И вы и я знаем слабости человека и его могущество. Остается понять малость — что же такое сам человек?

3

В конце концов Юлий Михайлович сделал то, на что я не мог решиться. Меня предупреждали в Управлении, что если сигом не сработается с нами, он имеет право просить о переводе. В таком случае я смогу задержать его лишь до завершения какого-то этапа работы, который начинал вместе с ним.

И вот Юлий Михайлович положил на стол бумагу с заявлением, а мне остается только написать: «Разрешаю перевод».

Сигома не станет у нас, и работа в отделе пойдет, как когда-то… Ничье присутствие не будет унижать меня…

Но мой голос дрожал, когда я спросил у сигома:

— Неужели нет иного выхода?

— Нет, — откликнулся Юлий Михайлович.

— Может быть, повременить…

— Потом будет еще хуже. Вам нельзя отвыкать от вычислительных машин.

Он не продолжал, и хорошо сделал.

— Когда хотели бы уйти?

— Если позволите, хоть завтра. Готовить станцию на Марсе. — Он заметил и понял мой жест. — Я ведь был к вам зачислен временно. А основное задание у меня, как у всех остальных сигомов, — разведка других планет. Вы, люди, придете их покорять и обживать, и мы опять полетим дальше. Но не это главное. Мы будем изменять себя, искать наилучшую форму для разумного существа. Может быть, это будет форма, подобная шаровой молнии или облаку сверхплазмы. И чтобы воплотиться в нее, не обяза-тельно пройти стадию сигома. А вдруг человек сможет изменить свой организм так, чтобы сразу обрести эту форму. И если нам удастся это, мы будем считать, что честно вернули вам часть своего долга…

— Да, да, вы правы, — немного рассеянно сказал я, вскочил и несколько раз прошелся по кабинету. Мысль о правительственном задании не покидала меня.

Я со страхом думал: «Значит, он решил бесповоротно. Значит, «Жаворонка» придется сдавать без него. Полетят все сроки…» Я искоса взглянул на Юлия Михайловича, заметил, как нетерпеливо дрогнули его губы.

— Хорошо, — проговорил я поспешно. — Подумаем… Но сначала нужно сдать «Жаворонка», Так что пока вам придется остаться…

ВРЕМЯ ДЕЙСТВОВАТЬ

Фантастическая новелла

Сигом сидел на большом уродливом валуне, похожем на голову ящерицы.

Волны подкатывались к его ногам, щекотали пальцы, урчали, как котята, иногда пофыркивали. Сигом улыбался: приятно… Но в его улыбке было немного настороженности. Ему казалось: что-то должно произойти вот здесь, на берегу…

Птицы, похожие на земных чаек, окунались в чернильные искрящиеся волны, взлетали совсем отвесно, как тысячи маленьких бесшумных вертолетов. Волна вынесла камень, бросила подальше — мокрый, блестящий. Он быстро стал просыхать, терять привлекательность.

Сигом прислушался, показалось: голос какой-то… Нет, ошибся.

Прислушался к себе — это в нем, в его мозгу что-то звучало. Он погружался в состояние ленивой раздумчивой созерцательности. Возникали сожаления о том, что было, что прошло, о людях, ходивших по Земле, о детях, смеявшихся в парках, хлопавших в ладоши, о женщинах, медленно протягивающих руки для ласки…

Волны набегали стайками, щебетали, гудели…

Он терял в этом необычном состоянии драгоценные минуты, за которые мог бы обследовать часть побережья этой планеты. Уже два часа, как он опустился на нее. Ему неожиданно повезло. Планета оказалась совсем не такой, как тысячи других, — огромные мертвые камни. Эта была как воспоминание…

И не потому, что повторяла Землю.

Брызги были не солеными, а сладковатыми, и от них пахло приторным и едким. Химические анализаторы уже расщепили, раскусили этот запах и представили в мозг данные. Но сигом не хотел сейчас пользоваться ими. Он просто вдыхал бы мельчайшие брызги, забыв о том, сколько приходится работать его защитным органам, чтобы обезвредить молекулы и микробов чужой планеты.

Сиренево-пепельное небо тянулось бесконечно и уныло, как долина без полей и дорог. И вдруг сигом понял, что ничего не произойдет. Его состояние нельзя назвать ожиданием. Оно имеет совсем другое название.

В наследство от людей достались ему леность, мечтательность.

Он вспомнил, как часами сидел на веранде умирающий старик, подставляя весеннему солнцу лицо, и в его глазах медленно сменялись отблески воспоминаний… Когда-то старик был энергичным человеком, одним из создателей сигомов. Его личность была вписана в кого-то из них.

«А для чего все это?» — подумал сигом и удивился и внезапно возникшей мысли, и особенно тому, что она возникла здесь, сейчас, когда надо было в первую очередь разведать, не таятся ли опасности, угрожающие ему. Он спросил себя: «Все это? Что я подразумеваю под всем этим? Чужое море, чужую почву?» Но он хитрил с собой. Он знал, что все — это все: не только эта планета, но и Земля, и Солнце, и Вселенная, и он сам, потому что для себя он важнее, чем Вселенная.

«Для чего все это и есть ли в нем какой-нибудь смысл?»

И когда сигом понял, что от неуместного сейчас вопро-са не уйти, он начал рыться в колоссальных, четко разграниченных отделах памяти, пытаясь найти готовый ответ, заложенный туда людьми. Он находил там миллиарды сведений о самых разных вещах. Люди дали ему много готовых ответов, но этого, важнейшего, не дали. «Может быть, я и нужен для того, чтобы найти ответ?»

«Чепуха! Ненужные, бесполезные мысли! Я становлюсь похожим на старика или на юную глупую девушку, сидев-шую часами у окна и кого-то безуспешно ждавшую. Ее личность ни в кого не записали, не стоило…» Он вспомнил, как она ушла, стуча каблучками, словно яростно вколачивая гвозди в чью-то судьбу. И еще вспомнил двоих — дождавшихся друг друга, мужа и жену, — с бутылками молока в правой руке и сырками в левой. Они одновременно подошли к двери подъезда, одновременно остановились, одновременно положили на свои бутылки сырки, чтобы взяться за ручку дверей. И при всем при том ссорились, повторяя слова, которые уже много раз говорили друг другу.

Он вспоминал мечущихся, отчаянных, верящих, бесстрашных существ, горы, острые, как пики, и горы нежно округлые, поросшие лесом; подернутые дымкой равнины.

И думал: «А для чего все это? И то, что появились мы, сигомы? И то, что мы разлетелись по всей Вселенной? И что переделываем себя, находя все более удачные варианты? Мы пришли к тому, что начинаем менять свое состояние и форму, воссоздавая себя из сверхплазмы: то объединяясь в единый могучий мозг с единым опытом, то опять распадаясь на отдельные клетки-личности. И мы продолжаем накапливать опыт, хоть у нас его и так достаточно, — мы хотим знать все возможные варианты Вселенной. И мы каждый раз переделываем себя в соответствии с накопленным опытом. А для чего? Может быть, когда-нибудь, где-нибудь это уже однажды было и мы — лишь повторение? И не на этом ли пути надо искать ответ?»

«Но у меня же есть четкая цель, четкая программа: в первую очередь исследовать эту планету. А я занят бесплодными размышлениями, которые вряд ли когда-нибудь пригодятся…»

Чужие птицы, похожие на чаек, стремительно черкали по волнам, как камни, пущенные умелой рукой. И он вспоминал людей над морем. Там блестели волны — сначала вдали, тускло, затем блеск усиливался, становился резче, бежал по ряби, переливаясь и позванивая, — и вот уже развернулась и легла невесомо лунная дорожка, по которой все мечтали уйти далеко-далеко и никто никуда не ушел…

«Как же мне вырваться из этого состояния, в которое погружались ленивые, слабые духом животные? Оно недостойно меня. Недостойно разума, который предназначен руководить действием!»

Сигом уговаривал себя встать, заняться делом — и не мог.

Смотрел на море, на небо без облаков и думал, думал, как будто важнее этого занятия ничего не было.

Такое с ним случилось впервые, и сигом уже начал не на шутку тревожиться. Конечно, он мог бы включить Систему Высшего Контроля и стимуляторы воли, но ему не хотелось прибегать к этим крайним средствам. И кроме того, было очень приятно сидеть так, без видимого действия, смотреть, вспоминать, размышлять…

В его памяти всплывали формулы и законы, ноты и стихи, обрывки чьих-то биографий и открытий, ощущения, пережитые кем-то… В нем жили тысячи людей, разделенные полочками и перегородками. А теперь перегородки прорвались, и все эти разные люди словно вступили в бессвязную беседу друг с другом.

И снова выплыл вопрос, на который люди не нашли ответа и оставили эту задачу сигомам…

«А для чего они жили и создали меня? Для чего любили, ненавидели, рожали, уничтожали себе подобных, мучились и умирали? Кто-то сказал короче: «Они рождались, мучились и умирали». Для чего? Я могу отмахнуться от этого вопроса. Но тогда я не узнаю: для чего я? Есть ли во всем этом какой-нибудь смысл или мне предстоит его придумать? Или же то, о чем я думал раньше, — это преддверие единственного ответа и не нужно искать другой? А может быть, я пытаюсь найти что-то в хаосе, который является ответом сам по себе, и, если я выделю в нем что-то, то выделю это лишь для себя, и только для меня это будет верным. Можно ли найти путеводный луч во вспышке взрыва, состоящего из лучей взбесившихся молекул и атомов? Кто сумеет отыскать главную ноту в галактическом шуме? Возможно, даже мои поиски окажутся неорегинальными и неразличимыми нотами в общем шуме и хаосе, состоящем из сплошного поиска?

Впрочем, я впадаю в другую крайность. Ведь в шуме морских пучин существует главная повторяющаяся нота. Определенные причины порождают взрыв, и взрыв, в свою очередь, что-то порождает. Разве я когда-то, очень давно не убеждался тысячи раз, что даже за очень сложными поступками людей, которые казались случайными и необъ-яснимыми, скрыты вполне определенные побудительные мотивы? Их оказывалось не так уж много, во всяком слу- чае не намного больше, чем букв в алфавите, из которьх люди складывали бесконечное количество слов, — иногда, чтобы прикрыть, а иногда, чтобы вскрыть эти самые мотивы.

Возможно, так и во Вселенной удастся отыскать не-сколько главных причин развития, главных стимулов и, держась за них, как за путеводные нити в лабиринте, прийти к единственному ответу? Или же ничего не выйдет, и, дергая за эти нити, я уподоблюсь мухе и еще больше запутаюсь в паутине сомнений?»

Сигом почувствовал, как раскалывается голова от бес-плодных попыток узнать то, чего он еще не мог узнать, предугадать исход эксперимента, в котором сам участвовал.

И он поступил так, как поступил бы на его месте человек: встал, стряхнул оцепенение, как паутину. Сразу вспомнил программу на ближайшие часы, ведь сам составил ее: исследовать сначала морское побережье, затем море, постепенно погружаясь на все большую глубину.

Кричали птицы, но он уже не прислушивался к ним, сверкали волны и небо.

Упрятанные в глубины памяти, пульсировали старые вечные вопросы. Но он вырвался из круга бесплодных мудрствований и торжествовал победу.

Сигом осмотрел берег, ощупал его локаторами, включил гамма-видение.

Сделал шаг, другой по четко выверенной траектории… И стал машиной…

СОДЕРЖАНИЕ:

Люди и сигомы. От автора… 3.

Нерешенное уравнение. Научно-фантастический рассказ… 5.

Встреча во времени. Фантастический рассказ… 11.

Напиток жизни. Фантастический рассказ… 29.

Обратная связь. Фантастический рассказ-шутка… 36.

Вожак. Научно-фантастический рассказ… 42.

Древний рецепт. Научно-фантастический рассказ… 47.

Комназпредрас. Фантастический рассказ-шутка… 62.

У лесного озера. Научно-фантастический рассказ… 68.

Второе испытание. Научно-фантастический рассказ… 76.

Стрелки часов. Научно-фантастическая повесть… 86.

Неопровержимые доказательства. Фантастический рассказ-шутка… 155.

Дорога к вам. Научно-фантастический рассказ… 160.

Каким ты вернешься? Научно-фантастический рассказ… 173.

Дело командора. Научно-фантастическая повесть… 192.

Ненужное воспоминание. Фантастическая новелла… 232.

Мой подчиненный. Научно-фантастический рассказ… 236.

Время действовать. Фантастическая новелла… 250.

Примечания

1

Киик — горный козел; архар- горный баран.

2

Ангстрем — стомиллионная доля сантиметра.

3

ДНК — дезоксирибонуклеиновая кислота, знаменитое вещество наследственности. Расположение и порядок ее звеньев — нуклеотидов — определяет расположение аминокислот в белках и таким образом является как бы своеобразным «завещанием» родителей, «рецептом» будущего организма.

Content

Росоховатский Игорь Каким ты вернешься? Научно-фантастические повести и рассказы

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ КАКИМ ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ?

ЛЮДИ И СИГОМЫ От автора

НЕРЕШЕННОЕ УРАВНЕНИЕ Научно-фантастический рассказ

ВСТРЕЧА ВО ВРЕМЕНИ Фантастический рассказ

НАПИТОК ЖИЗНИ Фантастический рассказ

ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ Фантастический рассказ-шутка

ВОЖАК Научно-фантастический рассказ

ДРЕВНИЙ РЕЦЕПТ Научно-фантастический рассказ

КОМНАЗПРЕДРАС Из «Записок доктора Буркина» Фантастический рассказ-шутка

У ЛЕСНОГО ОЗЕРА Научно-фантастический рассказ

ВТОРОЕ ИСПЫТАНИЕ Научно-фантастический рассказ

СТРЕЛКИ ЧАСОВ Научно-фантастическая повесть

НЕОПРОВЕРЖИМЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА Фантастический рассказ-шутка

ДОРОГА К ВАМ Научно-фантастический рассказ

КАКИМ ТЫ ВЕРНЕШСЯ? Научно-фантастический рассказ

ДЕЛО КОМАНДОРА Научно-фантастическая повесть

НЕНУЖНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ Фантастическая новелла

МОЙ ПОДЧИНЕННЫЙ Научно-фантастический рассказ

ВРЕМЯ ДЕЙСТВОВАТЬ Фантастическая новелла

Примечания