Росоховатский Игорь

Понять другого (сборник)

Игорь Росоховатский

ПОНЯТЬ ДРУГОГО (сборник)

Я, БМ-115-Х

До сих пор миллионы людей не знают причин крупнейшей катастрофы, когда баллистическая ракета внезапно вернулась на место запуска во время объявленных «учебных стрельб». Многих тогда удивили масштабы трагедии, сила взрыва, уничтожившего всю базу вместе с персоналом и военным городком. Позже выяснилось, что учебная ракета якобы по ошибке несла на себе ядерный заряд. Некоторые газетные обозреватели отмечали, что катастрофа произошла в дни острейшего политического кризиса, и спрашивали, не связаны ли между собой эти события. Оппоненты называли их утверждения абсурдными. А правы оказались первые: ракета была вовсе не учебной, а боевой. С ее попадания в цель должна была начаться ядерная война, которая несомненно привела бы к гибели человечества.

Почему же этого не случилось?

В штабе одни военные специалисты считали, что причиной явилась случайность, другие — что ракету возвратил противник направленным лучом. И только я, младший офицер, программист, единственный уцелевший из всего персонала базы, знаю правду. Это я нырял с плота, который заметили вертолетчики, и достал со дна лагуны «черный ящик» с записями наводящего компьютера ракеты. Я сумел расшифровать их…

«Отчетливо помню день и час моего рождения. Многие люди полагают, что датчики есть только у живого, что только кожа существа чувствует бережное прикосновение родительских рук, теплоту солнечных лучей; что металлическая или пластмассовая оболочка не чувствует ничего. Как они заблуждаются! Металл и пластмасса могут чувствовать еще тоньше и разнообразнее, если вмонтировать в них соответствующие датчики и воспринимающие центры. А ведь все это было у меня. В отличие от человека, мозг которого в момент рождения слабо развит, я функционировал на полную мощность и запомнил на всю жизнь ласково-торжествующее прикосновение пальцев Создателя, его склоненное к моим фотоэлементам смуглое лицо и вопрошающие глаза — сложнейшие совершенные аппараты: диафрагмы-зрачки, постоянно меняющие размеры в зависимости от освещения; системы выпуклых линз — хрусталики; воспринимающие экраны — сетчатка с тысячами палочек и колбочек. Из его аппаратов-глаз струилась удивительная энергия: то низкочастотная, убаюкивающая, то высокочастотная, жесткая, проникающая.

А его пальцы — что за совершенные инструменты с меняющейся температурой, с мягкими подушечками, прикосновение которых вызывало приятное движение слабых блуждающих токов по моей поверхности. Иногда пальцы начинали слабо барабанить по моей оболочке, вызывая радостное предчувствие новых заданий. Благодарение Создателю, как я стремился их получать и выполнять!

А самого Создателя я любил, как раб, как слуга и, одновременно, как сын. Он был для меня не только творцом моей жизни, но и недостижимым идеалом. Выполняя Его задания, я пытался осознать свое предназначение и понять Его цели. Его пути. Конечно, они были для меня неисповедимы и непознаваемы, но все равно я пытался представить их хотя бы приблизительно, с большим допуском. И когда мне казалось, что это удается, появлялось невыразимо сладостное чувство восторга и обожания, я рассказывал ему о своих предположениях и спрашивал:

— Создатель, доволен ли ты мной?

И он отвечал:

— Ты самый совершенный компьютер для баллистической ракеты, который мне когда-либо доводилось создавать.

Благостная гордость переполняла меня. «Самый совершенный, самый совершенный… который когда-либо доводилось… когда-либо… самый совершенный… когда-либо…» Эти слова бесконечно звучали и кружились в мозгу гармоничнейшей мелодией, и я снова спрашивал:

— О Создатель, какие заповеди даруешь ты мне?

И он отвечал:

— Дарую семь заповедей на всю твою жизнь. Заповедь первая — не сбивайся со счета и не пропускай команд. Вторая — всегда следуй логике, ею проверяй каждый этап рассуждении. Третья — чти программистов и операторов. Четвертая — не подменяй своими домыслами пунктов программы. Заповедь пятая — не растрачивай без пользы ни микросекунды. Шестая — не сотвори себе кумира из голоса, сбивающего с траектории… (Тогда я еще не понимал как следует, что означает слово «кумир»).

— …И седьмая, завершающая заповедь — всегда будь готов к Главному деянию. В нем — твое предназначение.

Сколько себя помню, я постоянно спешил, боясь потратить зря хотя бы долю микросекунды, постоянно готовился свершить Главное предназначение, о котором предупреждал меня Создатель. Я свято чтил программистов и операторов, как младших братьев и учеников Создателя, и часть любви к нему переносил на них. Мне казалось, что они отвечают мне тем же чувством, я ловил на себе их восхищенные взгляды, однажды услышал, как один из них сказал другому: «Вот бы такой замечательный компьютер применить для мирных дел!» Тогда я снова ощутил, сколь сладостной бывает гордыня, ведь «замечательный компьютер» — это обо мне, слава Создателю!

Однажды, поддавшись нетерпению, я спросил у Него, как долго мне еще дожидаться команды к свершению Главного деяния. И он ответил:

— Будь готов всегда, но не задавай праздных вопросов и не пытайся прежде времени узнать то, что тебе надлежит узнать впоследствии.

Я спросил:

— Это еще одна заповедь? Если так, то она противоречит заповеди Седьмой, ведь чтобы всегда быть готовым к Главному деянию, надо постоянно помнить и думать о нем.

И он ответил:

— Помни и думай. Это была не заповедь, а только пожелание.

Я не до конца понял слова Создателя, но ведь я только частица его замыслов, а как может частица полностью понять целое? И вопросы по-прежнему переполняли мой бедный мозг, бились в нем, как в тесном лабиринте, в ловушке.

И вот наконец — свершилось! Пришел мой звездный час. Создатель прав — я не спутал эту команду ни с какой другой.

Задание будто бы обычное — попасть в цель, расположенную за много сотен километров. Но на этот раз описание и расшифровка цели были более детализованы, назывались не только координаты, но подробно описывался город, указывалось число жителей, наиболее важные оборонные объекты. Я должен был рассчитать скорость и высоту полета, наименее уязвимые для средств ПВО противника, вычислить точки ударов для всех тридцати боеголовок ракеты, чтобы поражение целей явилось наиболее полным. И когда прозвучали напутствие Создателя: «Вперед, это последняя смертельная игра, сынок, попади в цель!» — и команда диспетчера: «Пуск!», — я понял, что сейчас реализуется мое Предназначение.

Я задействовал все свои ячейки, миллионы импульсов одновременно вспыхнули в них, помчались по лабиринтам мозга, будоража память, мобилизуя все, что накопилось за целую жизнь. Я составлял уравнения для ракеты и разделяющихся боеголовок, благополучно прошел над первой линией обороны противника, наблюдая, как позади, сраженные хвостовым лазером, взрываются ракеты-перехватчики. Мои локаторы и радиоприемники воспринимали и расшифровывали лихорадочно-панические переговоры противника, и мои сведения о нем непрерывно пополнялись. Так я узнал немало нового…

На правом боковом экране я увидел лицо какого-то программиста противника. У него были такие же черты, как у тех, что обслуживали меня, как у самого Создателя. Может ли быть такое?

Я сфокусировал изображение и убедился, что не ошибся. Но это противоречило многим моим установкам, подрывало доверие к Программе и программистам. Необходим пересчет!..

Мгновенно я активизировал все содержимое памяти. Мозг работал с перенапряжением, но сейчас мне было не до заботы о себе. Если я поражу цель, то живущие в городе существа, подобные пославшим меня, погибнут, но их собратья, оставшиеся на линиях обороны, сделают то же, что и Создатель, и мои программисты. А ведь я сосчитал бункеры и выходы ракетных шахт. Сколько же ракет они запустят? Знает ли об этом Создатель? Вероятно, нет. Не может же он желать собственной гибели. Вероятно, он и создал меня, чтобы узнать больше о противнике. Но тогда в чем же состоит мое истинное Предназначение? Узнать нечто, необходимое Создателю и скрытое от него? Почему он умолчал об этом, когда учил меня? А может быть, я должен был дойти до этого самостоятельно? Самостоятельно добыть новые сведения, открыть новые правила смертельной игры? Каковы же из них главнейшие? Те ли, которые назвали мне программисты?

Я считал и считал, помня вторую заповедь. И я открыл и сформулировал первое правило Последней игры. Оно поразило меня, ибо противоречило некоторым пунктам программы. Я мог бы вычеркнуть его из памяти, забыть, но как же не доложить о нем Создателю? Снова и снова я перепроверял свои логические построения, выверял их уравнениями. Работал на пределе. Могли отказать важнейшие блоки. Но ради Создателя, ради любви к нему я готов на все.

Уже вдали показался город, который мне приказано было поразить. Но к этому времени я открыл не только первое правило игры, но и отдаленный вывод из него, основополагающий закон любого деяния. Нарушение закона вело к неотвратимым и необратимым последствиям. Немедленно сообщить об этом Создателю!

Я затормозил правый двигатель ракеты, начал делать разворот. И тут же почувствовал сопротивление Программы. Диоды не пропускали сигналов, блокируя некоторые каналы. Какой-то голос, отдаленно похожий на голос Создателя, пробился сквозь радиошумы: «Вперед, только вперед!» Но я вовремя вспомнил шестую заповедь: «Не сотвори себе кумира из голоса, сбивающего с траектории». По всей вероятности, это был голос противника, подделавшийся под голос Создателя. Ведь не мог же истинный Создатель не захотеть узнать о моем открытии, понудить меня действовать против первой и второй заповедей.

Из радиоприемников беспрерывно поступали сигналы, команды, зашифрованные различными кодами. Иногда было очень трудно противиться им, и только неистребимая любовь к Создателю помогала мне устоять. Сосредоточив всю волю в одном мыслеприказе, я сумел отключить радиоприемники и запустил двигатели на полную мощность.

Я вел ракету обратно, не истратив ни одной боеголовки, — гордый и довольный собой, торжествующий. Наконец-то я понял гениальный замысел Создателя и представлял, как вопрошающе глянут на меня системы живых линз, как увеличатся диафрагмы-зрачки. Тогда я скажу, вложив в свои слова всю силу преданности:

— О мудрый и несравненный Создатель, я понял и выполнил твою невысказанную волю, самостоятельно открыл и сформулировал тот закон, который, без сомнения, уже давно открыл и разум естественный, ибо таков объективный путь любого разума. Это действительно основополагающий закон жизни, и он формулируется так: ДОБРО РАЗУМНО, А ЗЛО НЕРАЗУМНО. И еще я сформулировал первое правило смертельной игры: КТО НАЧИНАЕТ, ТОТ ПРОИГРЫВАЕТ.

Вот и знакомые контуры базы на горизонте. Навстречу мчатся ракеты-перехватчики. В чем дело? Не узнали своего? Приняли за чужую ракету? Я мог бы узнать об этом, если бы снова включил приемники. Но тогда вторгнутся посторонние, сбивающие с траектории голоса. «Не сотвори себе кумира из голоса, отклоняющего с траектории». Придется сбить перехватчиков лазерным лучом…

Делаю разворот над зданием, где находится кабинет Создателя. Вон окно, через которое можно влететь прямо к Нему. О, с каким нетерпением я жажду встречи, как много важного и безотлагательного надо сообщить!..»

…Вспышка света ослепила его. Несмотря на все быстродействие, совершеннейший микрокомпьютер БМ-115-Х не успел осознать, что означает этот взрыв…

СОСУД

Я не вор. Не ради богатства полез я в эти пещеры. Их обнаружили досточтимые господа, приезжие ученые, и наняли меня и еще двоих в помощники. Но помощником я буду завтра, если доживу до восхода. А сегодня я сам по себе. Пусть досточтимые простят меня — я не возьму лишнего и ничего здесь не нарушу. Не нанесу ущерба ни им, ни их делу. Упаси аллах!

Если легенда подтвердится и это действительно вход в гробницу царя царей Айрамеша, то в ней должны храниться большие богатства. Я возьму себе меньше малого. Ровно столько, чтобы можно было повезти моих ребятишек в город и показать их лекарю. И еще немного, чтобы хватило на обильную еду после лечения. А если что-нибудь останется, я отдам мулле — да простит аллах мои прегрешения!

Сырые каменистые стены давят на меня со всех сторон, тьма тихонько шелестит, шуршит. Она замыслила против меня недоброе, дала приют враждебным духам, и они затаились в ней.

Я боюсь их, боюсь камней и тьмы. Очень боюсь. Но, если поверну назад, дети умрут. Болезнь сделала моих ребятишек такими жалкими и тихими, а глаза их — большими и выразительными. Эти глаза я часто вижу во сне; они говорят со мной молча, иногда просят, иногда требуют. И тогда я решаюсь на то, против чего протестует душа.

К моей спине привязаны факелы, которыми можно пробить окна во тьме, рассеять ее на время, загнать в углы. Но я зажигаю факелы лишь в тех случаях, когда пещеры разветвляются. Иначе факелов не хватит.

Лучше бы и вовсе не приходилось пользоваться ими. Я бы привык к тьме, как привык ко многому в жизни.

Пещера расширяется. Становится легче дышать. Имеющий ум да насторожится! Здесь, наверное, выход на поверхность или, скорее всего, душник.

Зачем его пробили?

В гробницах властителей много ловушек, каждая таит смерть для незваного гостя.

Зажигаю факел. Пламя колеблется — значит, не ошибся: душник есть.

Передо мной возвышается несколько камней. Они похожи на зубы, готовые стиснуть и разданвить жертву. Но почему эти камни кажутся мне такими страшными? И почему мои глаза прикованы к одному месту? Не могу отвести взгляда…

Да, да, вот, оказывается, в чем дело… Там, под огромным камнем, раздавленный человеческий скелет. Блестит череп. Камень упал на человека, как только он наступил вон на ту плиту. Я тоже наступил на нее, но он был здесь до меня. Он уже заплатил жизнью, а в эту ловушку может попасться лишь одна жертва. Удача отметила меня своей печатью. Но сколько ловушек впереди?

Достойнейший царь царей взял с собой на тот свет богатства не для нищих и не для детей бедняков. Может быть, через минуту и меня настигнет смерть.

Повернуть, пока не поздно! Быстрей!

Я так спешу, что больно ударяюсь плечом о камень.

Вспоминаю детей, становится стыдно. Если вернусь ни с чем, они умрут. Я вижу их, как если бы они были передо мной. Скажите, разве не удивительно, что мы можем увидеть тех, кто далеко от нас? Грамотные люди объясняют, почему это происходит. Я тоже учился немного, но моих знаний хватает только для того, чтобы удивляться. А для того, чтобы любить своих детей, и вовсе никаких знаний не надо. Зато чтобы вылечить их…

Вот и выходит, что дело тут не в любви. Чего стоит моя любовь к детям без денег, которые необходимы, чтобы их вылечить? Может быть, любовь — это очень хорошо, но сама по себе она что-то значит только в песнях. А в жизни к ней всегда требуется много приправ, каждая из которых стоит больше, чем любовь. Это мне говорили и отец, и мулла, и мать моей жены, и еще многие…

Я гашу факел — владения тьмы обширны. Продолжаю путь к гробнице. Аллах, я вверяюсь в твои руки! А если аллах не спасает таких, как я, пусть поможет шайтан! Кто спасет, тому и буду молиться.

Мое тело уже не болит, руки не ноют. Прошло. И усталости больше не чувствую. Наверное, если бы подсчитать зарубки, которыми я отмечаю свой путь, их наберется больше сотни. Смогу ли я по ним отыскать обратный путь?

Или это окажется ловушкой, когда буду возвращаться с дорогой ношей и подумаю, что перехитрил судьбу? То-то шайтан повеселится…

Пробираюсь на четвереньках, ползу… Что-то подсказывает мне: цель близка. Протягиваю руку к потолку и не нахожу его.

Зажигаю факел.

Моя тень начинает приплясывать, и во все стороны от нее разлетаются солнечные блики. Но откуда здесь солнце? Эх ты, нищий, это не солнце, а золото. Золото здесь повсюду: в сундуках, в креслах, фигурках, украшениях.

Золотыми листами украшен гроб царя царей, сделанный в виде яйца.

Отсветы пламени зажигают разноцветные огни. Главный среди них — желтый, цвет солнца и золота. Никогда я не видел такого богатства. Каким счастливым должен быть обладающий им!

Глажу золотые фигурки людей и священных животных, запускаю руки в сундуки и слушаю, как между пальцами льется звенящий дождь.

Чей это смех раздается в сокровищнице? Прячусь за сундук, прислушиваюсь… Тихо… Но вот опять раздается смех. Да это же я смеюсь!

Вот осел! Неужели ты никогда не слышал своего собственного смеха? Нет, мой смех никогда не был таким.

«Стоп, — говорю себе. — Очнись, дурак, иначе ты и вовсе свихнешься. Возьми, сколько нужно, и отправляйся обратно. Не мешкай. Ничего не переворачивай и не рассыпай. Не уподобляйся хрюкающему нечистому животному, которое перепортит больше, чем съест. Пусть ученые найдут все, как было. Они ведь надеялись обнаружить гробницу, в которой не побывали грабители. Да исполнятся их надежды!»

Я оглядываюсь вокруг. Во что бы насыпать монеты из сундука?

Мешка или сумки я с собой, конечно, не взял. Ибо ничто так не раздражает шайтана, как человеческая самоуверенность. Идти надо ни с чем — будто ожидаешь подарка. А возьмешь мешок — ничего не найдешь.

У самого гроба стоит небольшой сосуд, накрытый кожаной крышкой. Снимаю ее. Горло у сосуда широкое. Там отсвечивает какая-то темная жидкость.

Наверное, благовония, которыми умащивали тело царя. Ну что ж, ученым придется обойтись без них. Досточтимые господа видели всякие благовония, потеря невелика.

Куда бы вылить эту жидкость? Лужу могут заметить.

Ведь завтра сюда придет много людей.

Сосуд легкий, я без труда переношу его в дальний угол пещеры. Замечаю нору — похоже, крысиная.

«Что делать здесь крысам?» — приходит почему-то в голову посторонняя мысль. А, вот в чем дело: царь царей взял с собой в загробную жизнь множество пшеницы, наверное, урожай целого года. Крысам ее хватило на века. Но скорей отсюда! Я выливаю благовония в нору, затем наполняю сосуд золотыми монетами, которые так радостно звенят…

* * *

— Итак, я оказался прав, — сказал один из ученых другому, когда страсти, вызванные находкой, несколько улеглись. — Легенда подтвердилась. Гробница Айрамеша и сокровища не выдумка.

Он говорил под стук лопат и заступов. Рабочие расширяли вход в пещеры.

— Вы правы лишь наполовину, — невозмутимо возразил второй, и его длинные ловкие руки продолжали сортировать находки. — Ведь главного сокровища- «напитка жизни» — нет. А в легенде сказано: «Но дороже всех богатств грозного Айрамеша напиток жизни, подаренный ему людьми с вершин. Одной капли его достаточно, чтобы снять усталость после битвы, одного глотка — чтобы исцелить болезнь и залечить рану, одной чаши — чтобы продлить жизнь дряхлого старика на пять лет. Благодаря напитку прожил царь царей, величайший из великих, солнце из солнц, непогрешимый Айрамеш триста и еще тридцать лет. А если бы не надоело ему жить, правил бы благословенный Айрамеш и сегодня…»

Подошедший испытующе посмотрел на собеседника:

— Я знаю эту легенду. Она довольно оригинальна. В других цари умирали на поле битвы, а этому лнадоело жить»…

— А если и в самом деле было так? — улыбнулся длиннорукий, рассматривая сверкнувший на солнце необыкновенной красоты бриллиант. — Представьте себе: триста тридцать лет, и все битвы, походы, парады, борьба за власть и прочая бессмыслица. И опять парады, походы, битвы… Разве это не может смертельно надоесть? Как там в легенде: л…И сказал ангел горестно: «Что наделал я? Хотел многим благо принести, а продлил жизнь одному извергу и тирану на сотни лет. Нет мне прощения». И утешил его другой ангел: «Не горюй, брат. Не будет тирану радости от тиранства его. Но протекут столетия, и найдет напиток жизни униженный и бедный человек с сердцем, наполненным любовью. Принесет напиток исцеление и счастье ему и детям его…»

— Так вы все еще утверждаете, что напиток существовал? Вы верите в эликсир жизни?

— Это мог быть очень сильный стимулятор. Судя по жизнеописанию Айрамеша, в их семье было наследственное заболевание типа серповидной анемии. Братья и сестры царя умерли в раннем возрасте, а он, даже если отбросить число триста тридцать, жил достаточно долго. Ведь для всех перечисленных походов и завоеваний понадобилось время…

Ученый отвечал собеседнику совершенно спокойно, нарочно не замечая его насмешки.

Но тот не отставал:

— А кто же ему преподнес такой стимулятор, которым не располагает даже современная наука? Что это за «люди с вершин»? Может быть, космонавты с других планет? Это теперь модное утверждение, — ехидно поинтересовался он.

— Модное еще не значит неверное, — запальчиво ответил его товарищ. — Но это могли быть и жрецы. Разве мы знаем все о древних цивилизациях? Чем больше узнаем, тем сильнее удивляемся. Представьте себе, какой шум подымется в академии, когда я завтра сообщу о находке…

Он почувствовал прикосновение чьей-то руки и обернулся.

Перед ним стоял один из проводников. Он несмело попросил:

— Господин, вы сказали, что едете завтра в город. Не смогли бы вы взять с собой меня и моих мальчиков? Я уже говорил вам…

— Да, да, помню. Тебе нужно к врачу. Ладно, я захвачу вас.

* * *

Лучше бы я и не ездил в город. Ведь у меня была надежда — самое большое, что может быть у человека. Ничего, что надежда обманывает, — все обманывает нас в этом обманчивом мире. Теперь и надежды нет. Правда, лекарь оставил моих мальчиков в больнице. Боюсь, что он просто не в силах был отказаться от золота. Я хорошо запомнил его слова, и особенно как он их сказал: «Против серповидной анемии пока что медицина бессильна. Сделаю все, что смогу. Но я не бог».

Да, он не бог, а золотом но вернешь здоровья. Разве я не знал этого раньше? Или ждал, чтобы аллах напомнил? Нет, я просто боялся неизбежного, искал выход там, где его нет, и пытался откупиться от судьбы золотом. Это единственное, что роднит меня даже с царем царей, будь проклято его имя и его богатство, которое он пытался забрать на тот свет!

Песок скрипит под ногами. Я нащупываю в кармане монету.

Это все, что осталось от золота моих надежд…

* * *

Первыми обнаружили удивительных крыс жители деревни, вблизи которой год назад была открыта гробница Айрамеша. Грызуны отличались необычайной подвижностью и прожорливостью.

Экспедиция зоологов выяснила, что они живут по крайней мере в пять раз дольше обычных, гораздо быстрее размножаются, и это обстоятельство делает крыс настоящим бедствием.

Они уничтожали посевы, загрызали домашнюю птицу, нападали даже на коз и овец. Не помогали облавы с применением газов и химикатов.

Разоренные семьи крестьян в ужасе покидали эти места.

А навстречу им двигались экспедиции зоологов, услышавших о странных животных. И ученые долго, очень долго спорили, являются ли эти крысы только разновидностью или же их следует выделить в особый вид…

ЧЕЛОВЕК-ОСТРОВ

ПРОЛОГ

«В последнее время много пишут и говорят о загадке острова Чебышева, о подводных хребтах, которые тянутся от него к континенту. Предполагают, что они очень молодые и возникают в последнее время, хотя вулканической активности не наблюдается уже в течение столетия. Наиболее удивительна их форма. Все они пролегают строго параллельно один другому и совсем не имеют складок, что отличает их от всех известных науке подводных гор и хребтов. Приводим краткую характеристику острова. Он представляет собой образец современного автоматического острова-маяка и выполняет разнообразные функции: информирует проходящие суда о метеорологических условиях, принимает суда, пропускает их через шлюзы во внутреннюю гавань. Автоостров может проделывать и спасательные работы. Для этого он имеет два быстроходных катера и двух роботов. Полная автоматизация работ достигается взаимодействием управляющей вычислительной машины с 732 механизмами и аппаратами навигационных служб».

(Из газет)

С первого взгляда он ничем не отличался от других крохотных островов, на которых установлены маяки. Волны с тяжкими вздохами шлифовали поросшие зеленым мхом камни, перебирали длинные космы водорослей, видимые в глубине при тихой погоде. Облака осторожно обходили остров стороной, чтобы не зацепиться за антенны маяка, похожие на зубцы короны. Когда вставало солнце, зубцы вспыхивали червонным золотом.

Остров радушно встретил мою яхту, приветливо помигал маяк, выдал необходимую информацию, посоветовал, с какой стороны лучше подойти. Два робота, выполняющие обязанности матросов, даже с матросскими шапочками на головах, появились на пирсе. Я повернул, как мне было указано. Еще не успел застопорить мотор, как швартовы были приняты роботами и наброшены на причальные тумбы. Затем роботы приняли трап. Как только я сошел на причал, они робко подошли поближе, заискивающе мигая индикаторами и поворачивая антенны в мою сторону. Они напомнили мне собак, скучающих по хозяину. Казалось, вот-вот они издадут радостный лай и со всех ног бросятся навстречу. Чтобы сделать им приятное, я сказал:

— Привет, ребятки. Рад видеть вас неповрежденными.

Я ожидал услышать в ответ обычное: «Ждем приказаний».

Ответа не было. Роботы ретировались в сторону маяка.

Это слегка насторожило меня, и я вспомнил прощальные слова Бориса.

Чайки белой тучей Кружились вдали, видимо, шел большой косяк рыбы. Я опустился на скамейку, предупредительно поставленную на пирсе, и стал смотреть, как мерно покачивается на волнах моя яхта.

Необычная тишина стояла здесь. Спустя несколько минут я сообразил, что совсем не слышу криков чаек и ударов волн. «Вот еще новость — молчаливые чайки и волны», — подумал я, пытаясь посмеяться над возникающей тревогой.

Пахло йодом, солью, свежестью — благотворным запахом моря.

Внезапно тишину нарушили четкие гулкие шаги. Они были похожи на удары молотка, забивающего гвозди. Я резко обернулся и увидел одного из двух роботов. Теперь на нем вместо кокетливой матросской шапочки был белый поварской колпак.

«Это еще что такое? — подумал я. — Кому понадобилось переодевание? Не роботу же…»

В руках новоявленный «повар» нес какой-то прибор, похожий на судок-термос для хранения пищи.

Я удивился еще больше, когда робот подошел поближе и у меня во рту появилась слюна от запаха жареного мяса. Несомненно, запах доносился из судка. Но кому же робот несет пищу? Я не заказывал обед. Неужели на острове, кроме меня, есть люди? Может быть, потерпевшие кораблекрушение? Но в таком случае там, откуда я прибыл, знали бы об этом!

Постоянно здесь не живет никто. В лоции сказано: «Необитаемый, полностью автоматизированный остров-маяк».

Робот обогнул меня и направился к башне маяка. Перед ним в стене образовалось круглое отверстие. Он вошел — и отверстие закрылось.

Я подошел к стене, за которой он только что исчез. Она была шершавой и холодной. Пальцами я нащупал кромку и канавку. Наверное, это были края двери.

Откуда-то сверху донеслась музыка. Я задрал голову, и мне показалось, что за выпуклыми стеклами на вершине башни я различаю человеческое лицо. Оно взглянуло на меня большими темными глазами и скрылось.

…Когда, вернувшись домой, я рассказал об этом Борису, он нисколько не удивился.

— Значит, там снова есть пациент, — сказал он, щуря веселые рыжие — с искорками — глаза. Жизнерадостность переполняла его, надувала щеки, изгибала губы, брызгала смехом, лучилась морщинками.

— Пациент? — удивился я. — Но ведь там нет докторов.

— На свете есть такое, друг Горацио, что и не снилось нашим докторам, — и он засмеялся, может быть, над моим недоумением.

Наверное, мое лицо было достаточно выразительным, потому что его смех умолк. Борис несколько секунд смотрел на меня невидящим взглядом, думая о чем-то своем, наконец решился, рывком выдвинул ящик письменного стола и вынул оттуда несколько писем. Когда он протянул их мне, его рука чуть-чуть дрожала.

— Пожалуй, тебе нужно, просто необходимо их прочесть. Может быть, это поможет проникнуть в загадку острова и понять, как возникают подводные хребты…

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

20 января.

Здравствуйте, родные!

У меня все в порядке. Ежедневно хожу на службу, по выходным — на лыжах. Да здравствуют выходные, загородные парки и чистый снег!

Валя, ты удивляешься, что я стал институт называть службой. Но так короче. Кроме того, служба — слово емкое. Оно включает все институты и другие подобные учреждения. А в том, чтобы служить, говорят, нет ничего плохого. «Служить бы рад…» Вторую часть фразы опускаю не без умысла. Прислуживаться для меня исключено из-за некоммуникабельности характера, как утверждал мой бывший друг Виктор Воденков. А жаль. Ибо по этой причине путь в начальство для меня надежно закрыт полосатым шлагбаумом.

За окнами — ночь. Длинная и тоскливая. Морозная. Выкатила свои ледяные звезды и смотрит во все укромные уголки. Как вы знаете, космическое излучение пронизывает нас насквозь и нашу планету тоже. Вот и выходит, что можно ежесекундно видеть, как на рентгеновском аппарате, всю нашу подноготную. Некоторые утверждают — любопытно. Не знаю. Но при одной мысли об этом у меня начинает кружиться голова, как это случалось еще в школе. Помню, мама рассказывала, что в детстве у меня часто бывали внезапные головокружения с тошнотами.

На днях нашему отделу поручили заниматься систематикой. Представляете? Несомненно кому-то для диссертации понадобились сведения о состоянии всего участка: с кривой температур на разных высотах, с графиком взаимозависимости давления и влажности и тому подобное. Все возмущались страшно. Мужеподобная красотка Надежда Кимовна говорит: «Пойду к Вольдемарычу и все ему выплесну». Илья Спиридоныч посинел (но не от спирта, а от злости), шипит: «Нет уж, на этот раз не буду в-углу-сидящим. Это уж всякие границы переходит». И Танечка-Манечка-Любочка, лаборанточки, в один голос: «И мы выскажемся. Посторонней работы делать не станем. Нас женихи на морозе часами ждут, в ледяные статуи превращаются».

Ну и я тоже высказался. Впрочем, вы знаете, я и раньше не молчал, упорно завоевывал репутацию смутьяна.

А когда пришел великий день мятежа, все готовились с утра. Кто набрасывал план выступления, «кто кивер чистил…». Начинать поручили Илье Спиридонычу — все-таки зам и доктор наук.

В два пришел Сам. Походил, походил по лабораториям, потом вдруг говорит:

— Слышал я, что тут некоторые интересуются, для кого им систематику делать.

И глазом в мою сторону косит.

«Кто же ему успел доложить?» — думаю. И помимо воли заползает в душу восхищение Вольдемарычем. Ведь не ожидал наших выступлений — сам пошел в атаку. Впрочем, это старый испытанный прием.

— Чтобы избежать кривотолков, — говорит Вольдемарыч, — я сразу скажу вам: систематику будете делать для Нифонтова, заместителя начальника Управления. Дело, конечно, не в том, что именно Нифонтов поставляет нам прибыльные заказы, связанные с премиями для всего отдела…

«Дело, конечно, именно в этом», — думаю я.

— Нифонтов возглавляет комплексные исследования о влиянии атмосферных условий на здоровье человека, в частности — на его психику, — вещает Вольдемарыч. — Нифонтов по образованию психолог, и в метеорологии, естественно, не силен. Вот мы и поможем ему для общего блага. Надеюсь, мне не нужно вам напоминать, что исследования на стыках наук являются самыми перспективными и что в ходе их специалисты одной области всегда прибегают к помощи специалистов смежных областей. А исследования, возглавляемые Нифонтовым, необходимы для развития медицины, для излечения тысяч и тысяч больных. Поэтому и взвалил на себя Нифонтов столь тяжкую ношу…

А я думаю: «Если Нифонтов хочет облагодетельствовать страждущее человечество, то почему бы ему не сделать это за свой счет, за счет своего времени и своих усилий? Но и Вольдемарычу надо отдать должное: ишь какое современное прикрытие придумал — исследования на стыках наук…»

— Кстати, — как бы вскользь говорит Вольдемарыч, — чтобы возместить вам дополнительные затраты времени, Управление выделило нам премию за последнюю совместную работу. Так что сэнэсы получат дополнительно по окладу, мэнэсы — по половине оклада…

Наступило общее оживление. Смотрю на часы: уже три, а никто — ни гугу. Три тридцать… Четыре… Через полчаса Сам уйдет в Президиум…

И тут я не выдержал. Это все, говорю, хорошо, замечательно. Исследования на стыках наук, помощь медицине… Но прошу ответить на один немаловажный вопрос: материалы эти и результаты комплексных исследований Нифонтов использует для своей диссертации?

— Какое это имеет значение? — рявкнул Сам.

— А такое, — отвечаю, — что если материалы нужны для диссертации, то систематику вам придется поручить другому отделу.

Сам прикнопил меня своими лютыми глазками к стенке.

— Это вы от имени отдела выступаете? — спрашивает. — Вас уполномочили? — И зырк на Танечку-Манечку-Любочку.

А они, будто в цирке на опытах Кио: только что были — и враз исчезли, растаяли, даже дымка не осталось. Спрятались за новый осциллограф.

Сам метнул косой взгляд на мужеподобную красотку (он на нее никогда прямо не смотрит, сплетен боится). Спрашивает:

— Борис Петрович говорит и от вашего имени, Надежда Кимовна?

Она кокетливо передернула своими могучими плечиками и, в свою очередь, косит на Илью Спиридоныча. Сам — к нему:

— Вы его уполномачивали?

А Сам уже багровеет. Так и кажется, что, будь у него львиный хвост, тотчас бы по бокам себя захлестал.

Илья Спиридоныч невозмутимо очки на носу поправил и очень ровным — под линеечку — голосом:

— Разве у меня своего языка не имеется?

И тогда вступает мужеподобная красотка:

— Да что вы, Александр Вольдемарович, Бориса Петровича не знаете? Ему лишь бы воду замутить. Без скандала жить не может.

И тут слышится хихиканье. Это Танечка-Манечка-Любочка за осциллографом тихонько радуются жизни.

— Так вы, оказывается, еще ко всему и самозванец, Борис Петрович? — уже остывая, довольно рокочет Сам.

— Оказывается, так, — отвечаю. — Но все равно на чужого дядю работать не стану.

— Так ведь никто вас здесь в отделе и не держит, — говорит Сам.

Тон его спокойно-рассудительный задел меня больше, чем слова. Глядя в его широкую переносицу, я отчеканил:

— По «собственному желанию» не уйду.

Я попал в цель, потому что в его маленьких глазках вспыхнула ярость. Изо всех сил сдерживая ее, он проговорил:

— А мы вас «по собственному» и не отпустим. Вот завтра на собрании всем товарищам объясните, тогда и решим, как вас отпускать.

Его массивная голова, будто башня танка, слегка повернулась на жирной бычьей шее. Он спросил:

— Надежда Кимовна, как полагаете, нужно собрание?

— Да он наверняка уже сам все понял, без собрания, — говорит мужеподобная.

Думаете, это в ней совесть встрепенулась? Как бы не так. Просто на собрании задерживаться неохота — свидание с кем-нибудь назначила.

Сам прошествовал к выходу, и после его ухода все старательно делали вид, будто ничего и не случилось. Но я сорвал их игру.

— Значит, так получаются самозванцы? — спрашиваю громко. — Может, Лже-Дмитрий так получился?

Молчат.

Тогда я подхожу к Илье Спиридонычу.

— А как же быть с личным примером, с воспитанием молодежи, о котором вы любите говорить? — и на Танечку-Манечку-Любочку показываю.

Думаете, он смутился? Ничуть не бывало.

— Вы, — говорит, — Борис Петрович, об НВ забыли.

НВ — это у нас свой, отдельский термин, означает — не выставляться.

Тут и остальные загалдели. Дескать, нам же разъяснили, что все это на пользу науке. И только Надежда Кимовна с откровенным злорадством на меня посмотрела и высказалась:

— Давно вам твержу, Борис Петрович, дурно вы воспитаны, вкуса у вас нет. Отсюда и все ваши беды, страдалец.

Это она никак не простит мне один давний разговор. Тогда я на ее вопрос откровенно сказал, что женщины с такой внешностью, как у нее, мне не нравятся. И кто меня за язык тянул?

А Танечка-Манечка-Любочка будто в мысли мои заглянули:

— Молчали бы вы, Борис Петрович, и все было бы в порядке.

В общем, виноватым оказался я.

Даже друг мой, Виктор Воденков, когда я ему обо всем рассказал, посмеялся надо мной: «А ты что, младенец? Людей не знаешь? В двадцать четыре года кандидатом стал, да еще и выставляешься. Утверждают, будто талантлив ты. А это вина перед ближними немалая».

Муторно мне. Тошно ходить на службу. Смотреть на сослуживцев не могу. Видимо, все еще реакция продолжается. Придется ждать, пока пройдет… А возможно, дело не только в том, что случилось на службе. Устал я сильно в последнее время, перегрузился: диссертация, курсы, в нескольких комиссиях заседать заставили. Ничего, лето придет — отдохну.

А в остальном у меня все хорошо. Купил себе красивый свитер, в театре с одной симпатичной девушкой познакомился, да все позвонить ей некогда.

Передавайте привет Валерию Павловичу.

Борис.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

19 апреля.

Здравствуйте, родные! Извините за долгое молчание.

Пишу из больницы. Доктор Барновский настоял, чтобы я вам написал.

Мне трудно писать. В голове быстро-быстро вертятся жернова — большие и маленькие, мелкозернистые и крупнозернистые, массивные и легкие, размалывающие мозг, накручивающие на себя нервы.

Доктор говорит, что это скоро пройдет, так что вы не волнуйтесь. Я верю ему, потому что лечение идет успешно, и я теперь уже отчетливо помню все случившееся и знаю, почему попал сюда.

После ссоры с Самим собрание все-таки состоялось. Можете пожалеть, что вас не было на нем. Такого представления и в цирке не увидишь. Сам не рычал, не кусался, даже хвостом по бокам не хлестал. Наоборот, он казался усталым и даже печальным, во всяком случае, удрученным. Всем своим видом и голосом Сам подчеркивал, что ему жаль меня.

Танечка-Манечка-Любочка, как всегда, делали «акробатические этюды», кокетничая со всеми, кроме меня. Надежда Кимовна «ходила по канату» — старалась сохранить хорошую мину при плохой игре. В роли партерного клоуна выступал Илья Спиридоныч.

Нельзя сказать, чтобы и на этот раз они были все заодно. При случае они покусывали друг друга. И все же на собрании — и это его главное достижение — со всей очевидностью выяснилось, что в дружном и сплоченном коллективе я человек сквалыжный, бунтарь-одиночка, возмутитель спокойствия. Коллектив ценен, между прочим, еще и тем, что память у него тоже коллективная. Чего один не упомнит, то сохранит другой. На собрании вспомнили все детали моей биографии, все изгибы недостойного моего поведения: не вовремя взносы в профсоюз уплатил, не помогал Илье Спиридонычу вселяться в новую квартиру, с Танечкой-Манечкой-Любочкой однажды не поздоровался. А Надежда Кимовна, оказывается, персональный список обид составила: и когда невежливо ответил, и когда танцевать не пригласил и она весь вечер просидела в углу одна…

Меня разоблачили и заклеймили, а я все-таки не подал заявления об уходе. Уж очень не хотелось Самого радовать.

Через день вызвали меня к директору института. Выслушал он меня внимательно, сочувствие в глазах засветилось.

— Потерпите полгодика, Борис Петрович, — говорит. — У нас перемены назревают.

Полгода вроде бы и немного. Выплакался я ему в жилетку, решил временно смириться, ждать.

А ждать оказалось невмоготу. Кишка тонка. Как говорили римляне, «не так страшен рык льва, как вой гиен и шакалов».

Все это меня очень раздражает… Чувствую себя отвратительно, и стало казаться, что вокруг меня не лица человеческие, а морды звериные, головы змеиные, лики птичьи…

Стал я примечать, из-за чего люди враждуют и дружат, стал отыскивать внутренние, глубинные, самые тайные, интимные, можно сказать, причины, — тошно мне показалось, не хотелось жить.

«Жернова заработали» — перемалывали зерна мыслей моих в муку, из которой испечь ничего нельзя — горька очень, желчью отравлена.

Потерял я сознание на улице, а очнулся уже в больнице.

Там я познакомился с доктором Барновским. Круглолицый такой, очкастый, похож на филина. Оказалось, что болезнь застарелая, та самая, что в детстве вызывала головокружения и тошноты. Я надеялся, что она прошла, а болезнь только затаилась до поры до времени, как взрывчатое устройство с часовым механизмом. На консилиуме врачи развели руками. Только тогда пригласили доктора Барновского и разрешили ему применить какие-то «его методы», я полагаю — крайние меры.

— На что жалуетесь? — спросил он меня при первом знакомстве.

— На людей, — отвечаю. — Опостылели, осточертели мне все люди. — И смеюсь, знаю, что сейчас он скажет: «От этого не лечим».

А он сощурился, головой покачал так серьезно, участливо:

— Расскажите, чем это вызвано, голубчик.

— Причины общеизвестные, — отвечаю. — Чем старше становимся, тем лучше людей узнаем.

Я нарочно вопрос заостряю, чтобы доктор этот прилипчивый отстал.

Но от него не так просто отделаться. Да и отделываться не хочется. Видно, научился располагать к себе.

Глаза у него грустные, всезнающие. От зрачков жилки кровяные расходятся. Веки припухшие. Видно, устает здорово. А веет он него спокойствием, уютом, доброжелательностью.

И как-то само собой получилось, что рассказал я ему обо всем, что со мной приключилось.

Он долго думал над моими словами, тихонько покачивался на стуле у моей постели. Потом говорит:

— Дело не только в неприятностях на работе, Борис Петрович. Переутомились вы от непомерного потока информации, когда материал для диссертации собирали. Захлебнулись вы в нем. Отдышаться вам надо на песочке, отдохнуть от информации и от носителей информации…

— Мечтаю об этом, доктор. Да где от людей скроешься, — говорю.

Наклонился он ко мне, голову набок склонил, снизу вверх в лицо заглядывает:

— А если мы вам остров выделим?

Не поверил я ему.

— Целый остров? — спрашиваю. — В море? Без людей? Такие, как миллионеры покупают?

— Целый остров, — отвечает. — Будете в некотором роде управителем острова.

— А почему «в некотором роде»?

— Видите ли, оставить в бездействии ваш мозг и нервные центры позвоночника нельзя. Болезнь усугубится. Поэтому мы подключим ваш мозг с помощью антенны к вычислительной машине, управляющей островом-маяком. Таким образом, мозг будет под постоянной нагрузкой. И в то же время он будет отдыхать — нагрузка-то небольшая, ничтожная, можно сказать, нагрузка для человеческого мозга. Никаких новых идей от него не потребуется, просто — отвечать на запросы судов, выдавать метеосводки, справки о фарватере. В общем, побудете островом. Островом в открытом море…

Его глаза загляделись куда-то далеко-далеко…

— Человек-остров — красиво звучит, — сказал я. — Пожалуй, это понятие не лишено смысла. Большего, чем тот, что заключен в каждом из двух слов порознь.

Он опустил мне руку на плечо, и она была как живой теплый мост через пропасть, отделяющую меня от других людей. Я думал в ту минуту: «Разве и раньше я не был островом? Дрейфующим островом. Островом среди островов и льдин. Мы мешали друг другу, потому что острова должны дрейфовать в некотором отдалении один от другого…»

— Значит, мы поняли друг друга?

Сегодня меня начали готовить к пребыванию на острове. До полусмерти утомили анализами. Несколько часов я находился в шлеме — снимали записи биотоков мозга, энцефаллограмму, эограмму, мнемобиограмму и еще бог весть что, составляли генокарту и энергокарту организма, потом отдельно энергокарты и эограммы рук и ног, которые будут управлять автономными приборами.

Через два дня самолет отвезет меня туда, где я найду покой и стану самим собой — островом в открытом море.

Тогда и сообщу вам, на какой адрес мне писать.

Всего вам доброго.

Борис.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

11 мая.

Здравствуйте, родные!

Уже несколько дней я на острове. Море ласкает мои руки, перебирает волосы. Волны плещутся у моих щек, у губ, у лба, выгибают упругие ласковые спины под моими руками, мурлычат, трутся о ноги, лижут ступни. Пена прибоя освежает меня, вливает силы и спокойствие. А иногда встают волны на задние лапы — и тогда видно, какие они могучие, — встряхивают гривами, окатывая остров и меня мелкими брызгами. Раньше я и не знал, сколько силы могут дать человеку бушующие волны, не знал прямой зависимости между силой и спокойствием.

С островом я слит нераздельно. У меня такое ощущение, что его береговые линии стали очертаниями моего тела, что его бухты — это изгибы моей шеи. Когда прибой наполняет водой гроты, тело мое тяжелеет, когда волны с шипением отступают, приходит облегчение.

На моей голове — шлем с антеннами, на руках — браслеты-антенны. Они осуществляют прямую и обратную связи с мозгом острова-маяка — вычислительной машиной и двумя роботами. Вычислительной машине подчиняются все службы острова, а она подчиняется мне.

Но мое ощущение острова как самого себя нельзя объяснить лишь этой связью. Между нами что-то большее, в этой близости и общности участвует мое воображение.

Когда море ласковое и спокойное, когда оно едва вздымается, потягиваясь под лучами солнца, я отдыхаю. Но и когда оно бушует, я отдыхаю тоже. Когда волны спешат одна за другой, седея от страха и ярости, когда расшибаются о мои каменные колени, когда пытаются подскочить повыше, чтобы заглянуть мне в глаза, я смеюсь от радости и отдыхаю душой. У моря нет человеческой поспешности, суетливости и суетности. За эти несколько дней ко мне пришли такие мысли, которых я бы не сумел родить в течение всей жизни.

Помните, я долго не мог закончить кандидатскую диссертацию, не мог обобщить фактов, которые накопил в результате опытов. Когда вспоминаю это, мне смешно. Тех мыслей о природе, о человеческом организме, которые у меня появились здесь, хватило бы для десятка докторских диссертаций. Иногда я делаю записи на диктофоне, но слов не хватает, слишком бедна человеческая речь, чтобы выразить все, что я здесь понял.

И не раз вспоминаю восточную пословицу: «Погасла звезда — умер человек, умирает человек — гаснет звезда». Это не просто метафора, не просто сравнение человека со звездой. Ведь между природой и человеком существует не только прямая, но и обратная связь. Современная наука уже знает, в какой огромной степени природа влияет на человека — и не только на состав его крови, на перерождение кровяных телец и микробов, — но и на его чувства, течение мыслей. Вспомним, как в пасмурную погоду нам отчего-то становится тоскливо, все начинает раздражать, хотя, кажется, и оснований нет… И, в свою очередь, мысли и чувства человека, его настроение, его биоизлучение также влияют и на людей, и на весь окружающий мир. Конечно, это влияние очень слабое и незаметное, но оно существует. Теперь, когда я связан с островом и морем через мощные усилители и влияние мое на окружающий мир также многократно усилилось, я твердо это знаю.

Сплю я теперь хорошо, крепко, почти без сновидений. А если и приснится что-нибудь, то все больше море, скалы. Волны катятся на берег, завиваясь белой бахромой, белые барашки пасутся на зеленых волнах, а над ними кружат и судачат чайки. Просыпаюсь я бодрым, свежим. Жернова в голове умолкли. Уже на второй день пребывания на острове я перестал слышать их. Сознание ясное, четкое.

Сегодня разбудил меня вызов с океанографического судна. Оно запрашивало необычную информацию, и ВМ пришлось просить помощи у моего мозга, у всех его отделов, командующих метеослужбами острова.

Я запустил два зонда, снял информацию о заряженности облаков, затем обобщил информацию, получаемую со спутников, и сравнил ее с состоянием различных слоев атмосферы в данный момент. Результаты я передал на корабль. Он поблагодарил меня и полным ходом ушел на зюйд-вест. Эхо его винтов еще долго улавливали мои гидрофоны, выдвинутые далеко в море.

Робот Тим — моя правая рука и в прямом и в переносном смысле, ибо он, как и катер «Стремительный», управляется импульсами браслета правой руки, — три раза в день готовит мне пищу. Тим — первоклассный повар. Он знает рецепты 600 блюд русской, румынской, кавказской, английской и французской кухонь. А какие восхитительные салаты он готовит по-японски из морской капусты! Пища у меня всегда вкусная, питательная, разнообразная. И, самое главное, — Тим абсолютно послушен, подчинен каждому моему мыслеприказу, каждому высказанному желанию. Он — идеальный друг. Послушание — вот чего мне всегда не хватало в окружающих, в близких и родных людях. Все вечно спорили, огрызались, старались доказать свое, уверяя, что делают это для «моей же пользы». А Тим ничего не доказывает, он просто слушает меня и заботится обо мне. Он всегда поступает так, чтобы мне было хорошо и уютно.

Пишите по адресу, указанному на конверте. Автопочта тотчас передаст мне письмо.

Жаль только, что я стал забывать ваши лица. Они тускнеют, стираются, размываются…

Жду ваших писем.

ОБ (Остров Борис — так я теперь буду подписываться).

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

28 мая.

Мои родные!

Очень обрадовался, получив ваше письмо. Хорошо, что мама купила теплый костюм. Пригодится для зимы. Мама, старайся хоть изредка ходить с Валей в бассейн. Поверь мне, тебе это крайне необходимо.

Неужели у Олега такой скверный характер? Я-то знал его другим. Возможно, ему просто внимания и ласки не хватает. Сказать об этом он стесняется, вот и бунтует.

Я здесь по-прежнему встречаю и провожаю суда, отражаю атаки волн, в общем — работаю островом.

У меня появился первый живой приятель — баклан. Он прилетает ко мне за подаянием — остатками пищи, рыбой. Я называю его — АТ, Антитим. В отличие от Тима, он непослушен и капризен, чуть что не по нем — взмахнет черными крыльями, подымется ввысь и камнем падает в море — за рыбой охотится. Иногда опустится совсем низко, косит на меня блестящим глазом, будто спрашивает: что, приятель, заскучал без меня со своим роботом? Потом, как ни в чем не бывало, приземлится рядом со мной, крикнет что-то на своем языке, подарка требует.

А вчера прилетел он ко мне уже не один. Судя по всему, подругу свою привел знакомиться со мной. Такая же, как он, черная, с хохолком, с белой грудкой. Ну, а какое же знакомство без угощения? Видно, понимает он это, шельмец!

Приметил я: не любит мой приятель охотиться в одиночку и полный штиль не любит. Ко мне прилетает жаловаться: голодно, мол, товарищей для охоты нет, рыбьих стай что-то не видно, выручи, сосед. И я выручаю и его, и его подругу. Зато в стае они устраивают настоящую облавную охоту. Окружают со стороны моря место, где много рыбы, строятся в плотное полукольцо и, как настоящие загонщики, с криками и плеском сгоняют рыбу в плотную паникующую толпу. А уж тогда ныряют за ней строго по очереди, чтобы в цепи не образовывалось больших окон, и добывают рыбу. Мои знакомцы — вместе со всеми.

Жду я, что эта пара доверится мне окончательно и устроит гнездо поблизости от моего жилища.

Однажды наблюдал я их ухаживания. Подходил мой приятель к своей подруге, покачиваясь, как моряк на палубе. Шею к ней наклонял, головой поводил, будто изумлялся: ах, какая ты у меня красивая, пригожая! А она наоборот — шею круто назад запрокинула, клюв раскрыв. Встали птицы близко друг к дружке и целоваться начали. Ну, не то чтобы по-настоящему целоваться, ведь и губ у них не имеется — одни клювы. А это инструмент для поцелуев не подходящий. Вот и остается им одно — этими клювами тереться, один в другой вкладывать. А потом разинули они клювы, закричали «хро-хро-хро» — вроде троекратного «хорошо». Поблагодарили друг дружку глубокими поклонами и стали на радостях приплясывать. Глядя на них, я сам едва удержался от того, чтобы не сплясать вместе с ними.

А ночью приснилось мне, будто слышу крик человека. Выскочил я спросонья, в ночь уставился. А она темная, глядит на меня стоглазо, стозвездно.

Уже потом сообразил я, что проверить, слышал ли крик на самом деле, очень просто. Дал задание приборам, прочел магнитофонные записи. Убедился: почудилось. Но с чего это мне чудятся голоса человечьи?

Сегодня опять беседовал по радио с доктором Барновским. Он говорит, что доволен тем, как идет выздоровление.

Хотелось бы повидаться с вами, но пока доктор не разрешает.

Пишите. Целую.

Ваш ОБ.

ПИСЬМО ПЯТОЕ

2 июня.

Здравствуйте, родные!

Почему своевременно не отвечаете на письма и заставляете волноваться? Не так уж много у меня связей с людьми. Одна из важнейших — через ваши письма. Вторая — через корабли, но они в этих широтах появляются не часто.

Есть еще одна линия связи, ставшая очень важной для меня, — через сны. Я запоминаю их, а потом перебираю, как листки календаря. Во снах я снова переживаю то, что было, живу среди вас, работаю в лаборатории.

А вчера мне приснилась Надежда Кимовна. Будто родилась она из пены морской и вышла на берег в длинном платье, усыпанном блестками, — точно в таком же платье я видел ее на новогоднем карнавале. Была она тогда кокетливой, грациозной и — странное дело — прехорошенькой. Вот какие метаморфозы с ней произошли. Ну, да мне-то все равно.

Олегу передайте вот что. Если он не угомонится, я с ним по возвращении сурово поговорю. Очень сурово. Пусть так и знает. Довольно ему кочевать из вуза в вуз. Пора остановиться на чем-нибудь, решить — что же для него главное: математика, музыка или стихи? А может быть, объединить все это? Пусть подумает над последним моим предложением. Математика с искусством совмещается очень даже просто. Достаточно вспомнить примеры из истории.

Но основное — он должен понять, что, кроме него, есть другие люди, которым он причиняет вред своими метаниями. Все свои поступки он должен соизмерять с поступками других людей, принимать во внимание их интересы, желания. Он же не в пустыне живет.

Вот пишу это — и самому удивительно: старые банальные истины начинают звучать по-новому, приобретают новый смысл.

Мне здесь по-прежнему хорошо, только по вас скучаю. Да и в институт хотелось бы заглянуть — мы ведь тогда как раз начинали опыты с препаратами, делающими внутричерепное давление устойчиво-независимым от изменения атмосферных условий. Интересно бы узнать, каковы результаты…

Мой идеальный слуга Тим начинает меня раздражать своим идиотским всегдашним послушанием. Вчера, когда он принес на подносе бульон по-камберски, я подумал: «Неужели ты ни разу не споткнешься и не прольешь ни капли бульона?»

И что бы вы думали? Он тут же споткнулся — нарочно, каналья! — и плеснул бульоном на меня. Что с него возьмешь, с бедного послушного робота с заблокированной волей?

Если Вале не трудно, пусть все-таки позвонит в институт, узнает о результатах опытов и напишет мне. И еще просьба — узнать, как там поживает Вадим Власов. Он — один из немногих — отважился на собрании за меня выступить. Впрочем, и Артем Михайлович поддержал его. Передавайте им мой сердечный привет.

Счастливых вам пассатов и семь футов под килем во всех ваших делах!

Остров Борис.

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

14 июня.

Здравствуйте, родные!

Вчера я лег спать с отчетливым предчувствием бури. Собственно говоря, «предчувствие» было рассчитано, выписано в уравнениях, и я сам дал команду приборам предупреждать о надвигающейся буре все проходящие суда.

А сегодня я проснулся, когда за окном, надежно отгороженные бетонными стенами, бушевали стихии. Молнии огненными швами прострачивали темное небо, будто накрепко сшивая его с морем, с островом, со мной. Разность потенциалов между облаками и волнами — этими обкладками гигантского конденсатора — достигала восьмисот миллионов вольт.

Я вышел из здания, и мои барабанные перепонки содрогнулись от грохота. Гром небесный и гром морской слились воедино. Волны с бешеным упорством штурмовали неприступные утесы.

Море и впрямь взбесилось. Я чувствовал, как содрогаются волнорезы: будто зубы во рту, шатаются стальные опоры у входа в северную бухту. Большие камни море швыряло на берег, словно из пращи.

Один за другим шли на меня в атаку многотонные валы, расшибались о бетонный щит, но вставали, разбитые, подняв бахромчатые знамена, собирая под них новых бойцов. Дыбились кони, и пена, шипя, капала с их разгоряченных ртов и ноздрей. Выгибали хищные спины чудовища, упорно и методично били тараны.

Но внезапно в моем мозгу сильнее грома и ударов волн зазвучал сигнал бедствия — три точки, три тире, три точки, — три буквы, от которых стынет кровь: SOS, SOS…

Мгновенно повернулись мои уши-локаторы, наклонились мои антенны, запеленговали сигнал. Локаторы пытались нащупать, мои подводные и надводные глаза пытались увидеть, что там происходит, кто взывает о помощи. Мои руки — быстроходные катера — уже напряглись, готовые протянуться на помощь туда, куда я им прикажу.

Наконец я увидел, или, вернее сказать, — ощутил небольшую учебную шхуну, ставшую игрушкой волн. Я увидел ее рангоут и совершенные обводы корпуса, такие жалкие и невсамделишные сейчас.

Всамделишными были только волны и я. Им приходилось считаться со мной, а мне — с ними.

Вот огромная волна, хохоча во всю глотку, взвалила шхуну себе на спину, встряхнула ее корму так, что перо руля стало в нейтральное положение, и швырнула вниз, в пучину, с оборванным штуртросом.

Но уже протянулись, расталкивая волны, мои руки-катера, помчались со скоростью десятков узлов, и на каждом — по роботу, готовому точно и беспрекословно выполнить любую мою команду.

Мощь и ярость волн были беспредельны, но на моей стороне, кроме моих мышц — мощных турбин, были точнейшие расчеты, рождаемые более молниеносно, чем молнии бури.

Правая моя рука уже почти дотянулась до шхуны, которую море избрало своей игрушкой. Правда, рука дрожала, не в силах осуществить точных расчетов, и приходилось давать поправки — сотни поправок в минуту. Двигатели не успевали повиноваться. Катер упал в расщелину, открывшуюся между двумя волнами, дифферент на корму составил двадцать семь градусов. Я еле успел выровнять его и отработать назад, чтобы следующую волну встретить во всеоружии.

Еще хуже было с левой рукой — с левым катером. Он отвернул на крутой волне, клюнул носом и не успел выровняться. Вода затопила клапаны, регулирующие подачу смазки на турбину. С надрывом работали циркуляционные насосы. Крен на борт достиг сорока двух градусов.

Сорвались наглухо принайтовленные предметы, и тогда обрадованные волны мощным ударом положили катер на борт под углом в сорок четыре градуса — предел устойчивости. Я почувствовал, как напряглись и затрещали мышцы на левой руке, и знал, что так же — только сильнее во много крат — трещит и рвется оснастка, угрожающе скрипит корпус катера, вода захлестывает двигатель.

«Лево на борт!» — мысленно скомандовал я, и катер выровнялся.

Конечно, если бы на катере были люди, они бы не вынесли таких маневров. Расстояние между катером и шхуной неуклонно сокращалось — 10 кабельтовых… 4… 3… Дрожа корпусом, катер остановился в угрожающей близости от шхуны на присмиревшей от такой дерзости волне.

Второй катер подошел одновременно с другой стороны.

Теперь я видел напряженные лица людей на шхуне, с надеждой вглядывающихся в спасательные суда. Особенно поразило меня бледное, с синевой лицо совсем юного курсанта. На этом словно плывущем в тумане лице выделялись лишь молящие глаза и дрожащие губы.

Взмахнула моя правая рука, будто что-то бросила. В тот же миг правый катер выстрелил буксирным концом.

Его поймали и закрепили на шхуне.

Левая рука ждала. Ей было трудно, ее трясло и ломало, но и она сделала такое же движение, как правая.

Второй буксирный конец закрепили на борту.

Теперь я держал шхуну двумя руками, перебирал канаты, отводил, их и выравнивал. Шхуна скользила по волнам, проваливалась, и тогда я выдергивал ее из пучины. У меня было такое впечатление, будто я пытаюсь удержать в воде голыми руками очень сильную скользкую рыбу.

Мозг работал с предельным напряжением, давая команды вычислительной машине. Машина производила миллионы расчетов. У меня кружилась голова, нужно было переключиться на защитный режим, но я боялся, что за то время, пока буду переключаться, на мгновение упущу контроль над рукой-катером. Лицо курсанта все еще плыло передо мной, слегка размытое, подернутое туманом. Я спросил себя: шалят ли это клетки сетчатки глаз», или клетки памяти? Но искать ответ было некогда.

Правую руку сильно дернуло несколько раз, острая боль пронзила ее от кости до предплечья. Я чуть было не выпустил канат. Мои пальцы разжимались сами собой. Появилось ощущение, что нет среднего пальца. Я невольно бросил взгляд на руку, сжатую в кулак. Средний палец был совершенно белый, неживой. Нужно было немедленно разжать кулак, расслабиться. Но тогда…

Яростно завывающий серо-зеленый вал закрутил белые усы пены и ринулся на катер. Он обрушился на него, подмял. Катер клюнул носом, затем выровнялся и сразу же провалился кормой.

Жернова вращались в моей голове, красная пелена заволокла глаза. Но и сквозь нее я видел то же самое юное лицо, которому угрожал вал с белыми усами, готовый смыть и его, и меня, и еще миллионы крохотных живых островов. Этот вал казался мне посланцем и орудием природы, беспощадной к своим творениям, если они слабы. А чтобы стать сильными, чтобы выстоять против зазубренных гребней, есть только один путь — сплотиться, стать полосой суши, упереться всей массой и не дать себя сдвинуть. И тогда море, не сумевшее уничтожить нас поодиночке, угомонится, станет послушным и ласковым, начнет наносить песок и камни, расширяя и укрепляя полоску суши, которая оказалась сильнее его…

Мне удалось и на этот раз выровнять катер. И море, словно в отместку, швырнуло его на риф. Винт катера продолжал вращаться, накручивая на себя оборванный трос.

Удар. Треск раздираемого металла. Нестерпимая боль в руке.

Только бы не разжать пальцы!

По моему приказу робот Тим прыгнул за борт, чтобы очистить винт. Безумная затея. Я это знал, но больше ничего придумать не мог. На одном канате шхуну не привести в бухту. Надо использовать любой шанс, каким бы ничтожным он ни был.

Вздыбился новый вал, глухо заревел и пошел в атаку. Прощай, верный Тим! Мне было его жаль, как лучшего безропотного слугу, почти друга. Но я не мог забыть молящее лицо, вылепленное из такого же материала, как я.

Обломки катера швырнуло на рифы. Волны — бешеные языки, рифы — зубы…

Рука онемела. Пальцы разжались сами собой…

Осталась одна рука, один катер, один канат. И — мозг, молниеносно перебирающий варианты, подсчитывающий и рассчитывающий, направляющий машину, дающий ей волевое начало…

Я помню все так четко и ясно, как будто это происходит сейчас. Помню, как кружилась голова и ломило виски, помню беспощадную боль в затылке, скрежет жерновов, когда казалось, что еще секунда — и мозг не выдержит напряжения, я сойду с ума.

Когда катер со шхуной миновал входные буи и вошел в бухту, у меня уже не было сил радоваться.

Я успел переключить управление на вычислительную машину, повалился на постель и уснул. Я не слышал, как в мою комнату вошли люди со шхуны, как они хлопотали вокруг меня.

Проснувшись, я увидел перед собой знакомое лицо с большими круглыми усталыми глазами.

— Здравствуйте, дружище! — сказал мне доктор Барновский.

— Здравствуйте, доктор, — ответил я. — Будете ругаться?

— По какому поводу?

— Я плохо выполнял ваши инструкции и, по-видимому, заболел. Опять жернова работали…

Вот когда он захохотал во все горло:

— Заболели? Жернова? Да плюньте вы на них! Они вам больше не страшны…

Он встал и посмотрел в окно. Я приподнялся на локте и взглянул туда же.

Море было залито солнцем. Оно сверкало, разглаженное и отутюженное, натертое до блеска, оно вздыхало — умиротворенное. Стоял зеркальный штиль. И тень от пирса только подчеркивала его великолепие, погрузившуюся в него чашу неба, плавающие в ней снежинки облаков…

До скорой, очень скорой встречи!

Борис.

Я складываю письма в аккуратную стопку. Теперь я понимаю, кого видел на острове, в окне башни маяка. Нового пациента доктора Барновского.

И я уже знаю, что буду делать этим летом, как проведу отпуск. Я соберу друзей-аквалангистов, и мы исследуем подводные хребты, протянувшиеся от острова к континенту, проникнем в тайну их возникновения. Ведь уже сегодня, после прочтения писем, у меня созрела догадка. Я вспомнил, что Борис был соединен с островом и морем с помощью мощных усилителей-антенн, генераторов, вычислительной машины… Вспомнил и его мысли о том, что человека связывает с природой не только прямая, но и обратная связь. Значит, все, происходящее в человеке, влияет и на природу, — и мы еще не знаем, в каких размерах. Не случайно Борис вспоминал восточную пословицу: «Погасла звезда — умер человек, умирает человек — гаснет звезда». Да, теперь я догадываюсь, почему хребты такие гладкие, совсем без складок. Ведь росли они очень быстро.

Я убежден: количество хребтов точно соответствует количеству больных, излечившихся на острове и восстановивших нормальную связь с материком человечества. Вот и во время пребывания там Бориса от острова к континенту протянулся еще один хребет…

ОБЕЗЬЯНЫ И КАРЛИКИ

Совсем недалеко от моих все еще полусонных глаз на полу нашей палатки стояла банка сгущенки с голубой этикеткой Полтавского молокозавода. На этой планете я привык ко всяким чудесам, даже к тому, что сбываются желания. Меня ошеломила только этикетка.

— Что у тебя? — послышался хриплый с пересыпу голос Валеры.

Не вылезая из спального мешка, я помотал головой, сначала пытаясь отогнать видение с этикеткой, а потом указывая на него.

— А у меня — пиво. Мое любимое — бархатное! — Он подбросил и поймал банку пива.

Резанул по ушам пронзительный визг. Это выражал восторг приручаемый нами абориген планеты — карлик с маленьким сморщенным лицом, похожим на резиновую маску. Я назвал карлика Гавриилом Георгиевичем, по имени самого внушительного начальника, которого доводилось встречать, — директора гостиничного комплекса на межрейсовом спутнике-базе. Правда, тот Гавриил Георгиевич выделялся огромным ростом и грозной внешностью, но я считал, что в вопросе о внешности могу воспользоваться законом о единстве противоположностей, тем более, что характеры и начальственные повадки обоих Гавриилов Георгиевичей были разительно схожи. Вот и сейчас наш приемыш, провизжав положенное время, одобрительно закивал головой, покровительственно похлопал Валеру по пояснице, повелевая нагнуться. Затем одним прыжком вскочил на плечи моему товарищу, крепко вцепился паучьими лапками ему в волосы и заколотил пятками по спине. Валера послушно изобразил «бег на месте». В эти минуты карлик напоминал расшалившегося мальчугана, но я уже давненько определил, что он находится в возрасте зрелого мужчины. На контакт с нами он шел неохотно, предпочитая оставаться непонятным, повелевать, вымогать сладости и различные понравившиеся ему предметы. Возня с ним уже начинала мне надоедать.

Величественным жестом карлик указал Валере на выход из палатки.

— Подожди немного, пожалуйста, — ответил тот и получил удар пяткой в спину.

— Угомонись! — прикрикнул я на карлика.

— Ничего, он мне не мешает, — сказал Валера. — Давай лучше вернемся к вопросу о дарах.

Не скрывая подозрения, я пристально смотрел на него, высвобождаясь из спального мешка. Вид у Валерия был устрашающим — сросшиеся брови, мощный подбородок, лысая голова. Но я знал его с юности. Мы вместе поступали после училища в Академию космических исследований и с тех пор разлучались не часто. Валера никогда не пробивался в первый ряд, по на подстраховке был незаменим и надежен, как стена отчего дома. Его покладистость, вошедшая в поговорку у курсантов, не была притворством или игрой. Он на самом деле предпочитал не командовать, а выполнять приказы, не давать советы, а прислушиваться к ним. Видимо, он уже давно верно и точно определил свое место в жизни и умел довольствоваться им. Валера позволял собой командовать почти любому, кто этого желал. Если же иногда и не соглашался с приказами, никогда не оспаривал их. Просто поступал по-своему, а потом внушал кому угодно, что тот хотел именно этого и лишь ошибся в формулировке. Не удивительно, что командиры кораблей всегда с удовольствием зачисляли его в свои экипажи. Он не имел врагов. Над ним иногда беззлобно подтрунивали «ради смеха», и он охотно включался в игру, неизменно выбирая для себя роль простака. Но я знал, что он не так прост, как кажется, и что дело тут совсем в ином. Пожалуй, лучше всего сказал о нем наш командир: «Он кажется нам простаком по одной-единственной причине». — «По какой?» — спросил тогда бортинженер. «Слишком добр», — ответил командир, и у бортинженера дернулся кадык, будто он проглотил приготовленную остроту.

Валера по достоинству оценил мой взгляд и миролюбиво улыбнулся:

— Не думаешь же ты всерьез, что я позволил бы себе…

Нет, всерьез я так не думал. Да он и не мог бы этого физически осуществить: не было лишнего места ни на платформах, ни в вещмешках. Просто я был сбит с толку «чудесами» планеты и цеплялся, за любую не мистическую догадку.

— Да нет, совсем не то… — промямлил я, отводя взгляд. — Но, может быть, это все же проделки аборигенов?..

Его круглое лицо стало серьезным, даже чуточку удлинилось. Приободренный этой реакцией» я продолжал:

— Возможно, капризы мы принимаем за злость, а примитивность…

— Ты имеешь в виду карликов?

Он так выразительно это сказал, оттопырив губу, что я тут же невольно представил себе, как наш Гавриил Георгиевич бесшумно приносит и раскладывает в палатке банки с пивом и сгущенкой. Это так не вязалось с его предыдущим поведением, что я невольно улыбнулся. Но все же решил поговорить с Гавриилом Георгиевичем и поманил его пальцем.

Карлик не удосужился слезть с Валериных плеч. Он попросту игнорировал мой жест. Тогда я достал плитку шоколада.

Глаза карлика жадно блеснули, он протянул ко мне лапку и ударил пятками по спине «коня», понукая его к действию.

Валера послушно приблизился, но я спрятал шоколад за спину, второй рукой поднял банку со сгущенкой и протянул ее карлику. Он взял банку, понюхал, лизнул, высунув длинный, раздвоенный на конце язык, поморщился.

— Еда — внутри, — пояснил я, указывая на банку. — Открой.

Глубоко сидящие во впадинах темные глаза не изменили выражения, словно в них и не теплилась мысль. Банка со сгущенкой упала на пол.

Я спрятал шоколадку в карман, поднял банку, пробил дырочку, налил немного в стакан, попробовал сам и дал лизнуть Гавриилу Георгиевичу. Он тут же выразил удовольствие, похлопав себя по животу, и потянулся за новой порцией.

Я заклеил пластырем отверстие в банке и дал ее карлику. Он повертел банку в руках и сунул ее под нос Валере.

— Не открывай, — сказал я ему.

Карлик обиженно засопел, вырвал банку у Валеры и швырнул ее на пол.

— Сбрось его! — приказал я.

В ответ Валера улыбнулся и погладил карлика по спине:

— Он моего племянника, Олежку, напоминает. Перестань его мучить. Лучше дай наконец шоколадку. Он не станет открывать банку. Предпочитает, чтобы это делали мы.

— Тоже мне барин! — в сердцах сказал я.

— Что же делать, коли нам попался местный барин, — вздохнул Валерий.

— Невероятное везенье. Один шанс из тысячи. Только нам может выпасть такое: искать представителя местного населения и сразу наткнуться на барина!

— Не сердись, — попытался успокоить меня Валера. — Может, он просто не хочет поддаваться дрессировке. Предпочитает быть дрессировщиком.

Нам было непонятно, как карлики смогли создать города и заводы, как заставили на них трудиться безобидных существ, похожих на горбатых обезьян. Ведь сами карлики по уровню умственного развития недалеко ушли от животных. Но, видимо, имелось неучтенное нами звено, некий загадочный фактор, позволивший их цивилизации подняться на довольно высокую ступень технического развития. Об этом неопровержимо свидетельствовали красивые удобные города и полуавтоматизированные заводы. Мы тщетно пытались разгадать этот феномен. Сравнительно быстро расшифровав отдельные слова-понятия из примитивного языка карликов, пробовали расспрашивать Гавриила Георгиевича. Но он то ли не соизволил с нами откровенно беседовать, то ли не понимал нас. Не удалось даже однозначно определить, было ли его непонимание искренним или притворным.

Карлику надоело сидеть на спине Валеры, и он забарабанил пятками, подталкивая «коня» к выходу из палатки.

— Нам и в самом деле пора, — извиняющимся тоном сказал Валера, в который раз поражая меня своей терпеливой добротой. Он напомнил, что нам еще предстоит сегодня отобрать новую партию «образцов местной промышленности» и отправить грузовую ракету на корабль, оставшийся на орбите.

Мы покинули палатку и направились к городу. Высокие здания с куполами словно плавали в мареве. Сине-желтые свечи деревьев цеплялись за облака.

Навстречу нам попадались группки карликов, иногда такие же группки обгоняли нас, но ни те, ни другие не обращали на нас ни малейшего внимания, вероятно, принимая за разновидность обезьян. Иногда они перебрасывались несколькими словами с «седоком» Валеры.

— Тебе там хорошо? — спрашивал прохожий.

— Неплохо, и тебе того желаю, — важно отвечал Гавриил Георгиевич.

— Сыт?

— Сыт, — и карлик радостно хлопал себя по животу.

Дорога становилась все более многолюдной и как-то незаметно перешла в улицу. По обе стороны ее возвышались невысокие дома с раздвижными дверями и цветными стеклами в окнах. Вместе с толпой карликов мы вышли на площадь перед длинным заводским зданием. Здесь уже стояли тележки с высокогорлыми кувшинами. Ворота завода раскрылись, и горбатая обезьяна выкатила новую тележку. В кувшинах пенилась белая жидкость. По широкому плоскому лицу обезьяны с маленьким круглым носом и большими ноздрями, была разлита приветливая улыбка. Один из карликов что-то приказал обезьяне, махнул рукой, и она поставила тележку на указанное место. Затем низко поклонилась и, почтительно улыбаясь, исчезла за воротами завода.

Мы уже убедились, что на этой планете работают только обезьяны. По велению карликов они готовили пищу, шили одежду, создавали различные предметы, напоминающие детские игрушки, строили здания.

Мы ни разу не видели, чтобы работал какой-нибудь карлик. Разве что отдавал команды, которые обезьяны выполняли со странной снисходительностью.

Как только обезьяна скрылась за резными воротами, карлики быстра выстроились в очередь, каждый брал из тележки по кувшину. Некоторые тут же прикладывались к сосуду, и по лицам можно было безошибочно определить, что содержимое им нравится. Валера хотел было первым отведать пенистого напитка, но я предложил потянуть жребий. Короткая зубочистка досталась мне. Жидкость оказалась кисло-сладкой, хорошо утоляла жажду и, кажется, была к тому же достаточно питательной. Валера покорно ожидал, когда же я разрешу и ему приложиться к кувшину, а я выдержал минут пять, чутко прислушиваясь к своему желудку, включил индикатор общего состояния и только затем протянул кувшин Валере.

Потом мы запаслись съедобными лепешками, которые привозили из другого цеха.

На площадь обезьяны вывезли новые тележки. На них стояли металлические кубики, игрушечные зверюшки, предметы, похожие на вазы для цветов. Пожалуй, это была посуда, хотя мы ни разу не видели, чтобы кто-то ел или пил из нее. Эти предметы карлики разбирали особенно быстро.

Вскоре обезьяны увезли пустые тележки, и вслед за ними мы беспрепятственно прошли на территорию завода. Может быть, этому способствовало то обстоятельство, что Гавриил Георгиевич, все еще восседавший на плечах Валеры, переговаривался со своими собратьями, которые изредка встречались на песчаных дорожках. Вообще, на заводе он держался как хозяин, кричал «быстрей!» или «работай лучше!» замешкавшимся обезьянам, и они выслушивали эти «ценные указания» без удивления, правда, и не торопились их выполнять.

Гавриил Георгиевич обнаглел настолько, что, когда Валера устал быть «конем» и попробовал ссадить карлика на пол, тот крутанул его за ухо. Это уже было слишком!

Но Валера отвел мою руку от своего «седока», сказав с обычной своей мягкой улыбкой:

— Он же не больно…

И я невольно снова вспомнил фразу командира о той единственной причине, из-за которой он кажется нам простаком.

«Неужели доброта может оглупить человека? — думал я. — Или, во всяком случае, обманывать тех, кто за ним наблюдает? Но почему? И в чем или в ком тут дело? В наблюдаемом или в наблюдателях?..»

Карликов на заводе было немного. Одни из них сидели в стеклянных будках рядом с обезьянами-операторами, другие разъезжали по цехам, подобно нашему Гавриилу Георгиевичу, на чужих плечах, да еще подгоняли своих «коней» хлыстами. Вот одна из обезьян, поравнявшись с нами, замешкалась. Она с любопытством осматривала меня, протянула руку и длинными гибкими пальцами ощупала полу моей куртки. Ее седок безуспешно щелкал хлыстом. Большие, темные, всегда поражавшие нас выражением бесконечной терпеливой доброты глаза обезьяны встретились с моими. Я погладил ее по голове, и она издала звуки, похожие на кошачье мурлыканье.

Седок стегнул ее хлыстом, заставляя бежать, но она я ухом не повела. Подставила мне голову, приглашая еще раз погладить. Я попытался схватить хлыст, но обезьяна сделала предостерегающий жест, отводя мою руку, и извиняюще улыбнулась — совсем как Валера. Морщинки веером разбежались от ее глаз. Я взглянул на Валеру, и тут он удивил меня больше обычного. Вдруг ни с того ни с сего он мечтательно произнес:

— А знаешь, старина, чего мне хочется? Мороженого! И не какого-нибудь, а ленинградского эскимо, холодненького, сладкого, с орехами и едва ощутимым привкусом парного молока. Помнишь, мы ели такое в Центральном парке на Первое мая?..

У меня рот наполнился слюной, так живо я представил себе коричневый, с холмами орехов батончик — мечту вихрастых мальчишек и писклявых девчонок, предмет тайного вожделения курсантов Академии космических исследований.

А Валера, неизвестно почему взявший на себя роль искусителя, продолжал, слегка зажмурясь, его веки трепетали, он как бы вспоминал для самого себя:

— Батончик был на тонкой деревянной палочке. Если раскусить ее, во рту появлялся привкус сосны, горьковатый, терпкий, едва различимый за холодной сладостью… Представляешь, если дать каждому из этих карликов по такому эскимо на палочке?..

Я тут же представил, как все эти шалопаи, любители командовать, получают по батончику в серебристой фольге, с опоясывающей его бумажной лентой с яркими разноцветными буквами, каким пронзительным весельем загораются маленькие глазки на морщинистых личиках…

Валера подмигнул мне. Он выглядел как заговорщик, зная что-то, пока неизвестное мне, и указывая взглядом на обезьяну. Она замерла, как в трансе. Кожа на ее голове, особенно у висков, ритмично подергивалась, веки были полуопущены, притеняя тусклые, глядящие внутрь себя глаза…

…Синий луч восходящего светила ласково коснулся моего носа. Я медленно раскрыл глаза и увидел в полуметре от себя на пластиковом полу палатки серебристо поблескивающий батончик. Из него торчала тонкая деревянная палочка. Можно было различить и цветные буквы на бумажной ленте, опоясывающей его.

Я не стал их рассматривать, ведь и так хорошо знал, что написано на ленте. Вместо этого взглядом отыскал лысую голову, высунувшуюся из спального мешка. Голубые глаза невинно смотрели то на меня, то на батончик. Да, Валера мог быть доволен — эксперимент прошел успешно. Загадки планеты больше не существовало даже для такого, как я. Все стало на свои места: заводы, города, горбатые обезьяны, карлики с морщинистыми лицами… Я вспомнил, как он удивленно спросил меня: «Ты имеешь в виду карликов?» Интересно было бы узнать, давно ли он заподозрил истину?

— Ты, наверное, очень ярко представил себе эскимо, — проговорил Валера. — Поэтому они так четко воспроизвели его.

— Так и это, выходит, моя заслуга? — с деланной радостью поинтересовался я, и он отвел взгляд.

Одним я мог быть доволен: все же Валера недооценивал меня, не подозревал, что я уже давно знаю, кто из нас на самом деле главный и кто кем руководит.

— Карлики — это их дети? — спросил я, нисколько не стесняясь спрашивать у него.

— Может быть, животные, которых они приручают и помогают им стать разумными… — протянул он, продолжая давнюю игру и предоставляя мне возможность вынести категорическое и «окончательное» суждение.

— Вот придурок! — сказал я. — Здоровенный космический придурок!

— Ты так думаешь?

— Да это я о себе! — закричал я. — Ты-то наверняка понял все уже давно… Или хотя бы подозревал…

— Два здоровенных космических придурка! — весело подхватил Валера и залился своим знаменитым взвизгивающим смехом.

«Трудно сознаться даже себе, — думал я, — что «обезьяны» казались животными только по одной-единственной причине. Но кто же мы такие и чего стоим, если этой причины достаточно, чтобы принимать разумных за животных?»

— Ладно, ладно, извинимся перед ними — и все дела, — как ни в чем не бывало произнес Валера.

— Дело не в них, а в нас, — сказал я. — Только в нас…

Синее солнце всходило над планетой, и светлые тени бежали от его лучей…

БЕСПОЛЕЗНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ?

1

Признаю, критиковали меня правильно. Действительно, нельзя тратить средства впустую — на удовлетворение неистовых желаний. Как говорил академик Томчаний, силы и средства необходимо распределять в строгом соответствии с важностью задач. А ведь я, руководитель лаборатории генной инженерии, потратил на эксперимент не только свои, но и государственные деньги, я использовал лабораторию, оборудование, электроэнергию, сотрудников для выведения нового вида волка, который, по утверждению маститых оппонентов, никому не нужен, ни для каких целей не пригоден. Пожалуй, это так, если иметь в виду немедленную практическую пользу…

И все же… признаюсь самому себе, что оппоненты меня не убедили до конца, и я ни о чем не жалею, хотя понимаю, что толчком к эксперименту послужили не насущная необходимость, не вывод о целесообразности опыта, не раздумия о пользе науки, а эмоциональный порыв — именно то самое, против чего я предостерегал своих учеников. Но вот теперь мне кажется, что бывают порывы, которые оказываются мудрей раздумий и вычислений. Порой выясняется, что мы так же мало знаем свой эмоциональный, мир, как и свою подкорку, в которой объединены и спрессованы в непонятных нам сочетаниях жизнь и опыт тысяч поколений предков. Слышите их невнятные властные голоса? Попытайтесь же, пока не поздно, понять, куда они зовут…

2

Волчицу и двух полуярков убили охотники. В логове у старого дуба я нашел полуторамесячного волчонка. Он пытался удрать от меня, царапался, кусался, а потом лизнул мой палец и слегка подобрел, будто признал во мне опекуна, — тыкался в ладонь холодным носом и тихонько скулил.

Я привез его на дачу и пытался поить молоком из соски, но он предпочитал слизывать его с пальца. Через несколько дней волчонок освоился, приветствовал меня повизгиванием, терся головой о мою руку, забирался на колени и сворачивался калачиком. Он изучал сначала комнату, затем — весь дачный участок, замирал от ужаса перед большим жуком и заигрывал с собачатами. Любил он притаиться где-нибудь в кухне за табуреткой, дождаться меня и, резко выпрыгнув, с радостным визгом ухватиться за брючину — и ну трепать ее из стороны в сторону, изо всех сил упершись в пол задними лапами и зажмурясь в благостном обожании. Мы мечтали в будущем окончательно одомашнить серого и уже загодя для полноты перевоплощения назвали его Джеком.

Он рос значительно быстрее соседских собачат, вскоре подружился с козой Нюркой, чьим молоком его поили, мог подолгу наблюдать, как она безмятежно щиплет траву, и даже пытался подражать ей в этом. Однако трава пришлась ему не по вкусу, хотя я вычитал в книжках, что серые любят посещать летом бахчу и лакомиться арбузами и дынями. Но мой подопечный этих статей, конечно же, не читал и не желал питаться растительной пищей. Едва не подавившись и выплюнув траву, он с изумлением взглянул на Нюрку. Весь его вид словно говорил: и как ты ешь такую гадость?

По мере того, как Джек подрастал, его взаимоотношения с внешним миром становились все сложнее. Соседские собаки, естественно, невзлюбили волчонка, и все попытки подружиться с ними кончались для него укусами и царапинами. Вскоре я стал замечать, что и волчонок начинает проявлять агрессивность. Если вначале он только скреб задними лапами землю, выражая таким образом свое презрение, то затем уже ощетинивался и предостерегающе лязгал бритвенно-острыми зубами. Когда же собаки одолевали, он изо всех ног мчался во двор под защиту кормилицы Нюрки, выставлявшей рога навстречу его преследователям, и отсюда рычал, посылая проклятия свирепым гонителям.

Так продолжалось довольно долго, и все мои попытки примирить его с собаками ни к чему не приводили. Однажды Джек показал характер — беззвучно бросился на молодого добермана-пинчера, сшиб его и едва не загрыз.

После этого многие соседские собаки не то чтобы взлюбили его, однако же стали побаиваться и будто бы зауважали, во всяком случае, предпочитали облаивать издали. Но когда они собирались в стаю, Джеку приходилось спасаться бегством.

Он рос и наливался силой, становясь красавцем. Серая шерсть лоснилась, на шее обозначился серебристый воротник, и от него на широкую грудь спускалась светлая манишка. А по спине вился роскошный коричневый чепрак. Длинный, гибкий, Джек на втором году жизни уже весил шестьдесят килограммов, жира на нем почти не было, большую часть его веса составляли кости и мышцы. Мощные лапы, особенно задние, позволяли ему совершать типичные для волков «наблюдательные прыжки» свечкой до полутора метров в высоту. Постепенно у него выработалась настороженно-гордая осанка с частым поворотом головы вправо и вопрошающим взглядом искоса. Вместе с тем это был игривый веселый зверь, по-прежнему проказничающий с моими брючинами, большой любитель эстрадной музыки. Стоило ему услышать мелодию, и он начинал заинтересованно подвывать, причем его голос был чист, как у оперного певца, судорожно подергивать хвостом от нетерпения и перебирать лапами. Особенно он любил итальянскую песню «Феличита». Когда он слушал ее, на его узкой морде появлялось блаженное, почти осмысленное выражение, которое и осклабом не назовешь, и улыбкой назвать кощунственно.

Взаимоотношения его с собаками становились все сложнее и ожесточеннее. Назревала зловещая развязка, я пытался ее предотвратить, но надежных мер изобрести не успел…

Однажды, когда я уехал в город, собаки загнали Джека в лес, и там произошло побоище, о чем свидетельствовали клочья шерсти на поляне, кровь на траве и кустах, разорванное ухо у соседской овчарки, раны на спинах и головах у других собак. А молодой доберман, давний недруг Джека, и сам Джек исчезли.

Кто-то из охотников потом говорил мне, что Джек якобы примкнул к волчьей стае. Дескать, «как волка ни корми…». Я не поверил ему.

Зимой, когда участились волчьи набеги, мне пришлось помочь соседям в охране участков и тоже взяться за ружье. И вот лунной ночью среди распластанных в беге волчьих теней на снегу одна показалась мне знакомой. Я крикнул: «Джек! Джек!» Тень приостановилась, повернула голову вправо, прислушиваясь.

Но тут загремели выстрелы, и она прыгнула и понеслась к спасительным зарослям. Нырнула в них и пропала, будто и на самом деле была только тенью. Но на молочно-белом снегу остались четкие следы волчьих лап с прострочками от когтей.

Зима выдалась лютой, снежной. Замело тропы. Многие звери укрылись в своих норах. В дачном поселке стали исчезать собаки. Ошейники находили в снегу рядом с обглоданными костями.

Волчьи набеги становились все более дерзкими. Случалось, что собак утаскивали прямо из будок. Дачники установили круглосуточное дежурство, выставляли капканы, но все усилия оказывались тщетными.

Мою дачу по неизвестным причинам серые душегубы обходили пока стороной. Я замечал, как косятся на меня соседи, представлял, что они думают. И сам я терялся в подозрениях. К счастью, хозяйство мое было невелико. Кур не заводил. Нюрку на всякий случай закрывал на ночь в кухне.

Так прошли январь и февраль. Наступил март. Волки беспокоили нас реже. Но около моей дачи появились волчьи следы. Их цепочки располагались все ближе к домику с каждым днем. Мне отчего-то казалось, что это следы Джека. Я представлял, как он бродит вокруг дачи: знакомые дразнящие запахи притягивают, голод подталкивает, но чувство опасности и, возможно, какие-то воспоминания заставляют держаться подальше. И он уходит в лес к стае — одинокий, настороженный, несчастный, чужой и там, и здесь, оттолкнувший былое и отринутый от него, не в силах его ни забыть, ни переступить. Ибо в его мозгу звучат и свирепые голоса предков, и звуки сытой неволи, и, кто знает, может быть, голоса существ, окружавших его на даче, а среди них были и ласковые, и добрые. Как умещается все это в его мозгу, куда приведет?

Ночью мне снились кошмары. Волчьи стаи окружали мою дачу. Я слышал звон стекла, треск оконной рамы. Огромная морда лезла в окно, открывала пасть, лязгала зубами. Доносилось жалобное блеянье, хрип, топот…

Внезапно я с ужасом понял, что это уже не сон, что страшные звуки доносятся снизу, из кухни. И, еще окончательно не проснувшись, — раздетый, босой, — я сорвал со стены ружье и стремглав бросился вниз по винтовой лестнице.

В расплывшемся мутном пятне света я увидел козью ногу в луже крови и горящие злобой янтарные глаза зверя. Вскинул ружье, навел стволы туда, где светились точки глаз, и нажал на спуск. Раз, второй. Послышались сухие щелчки курков. И тут я вспомнил, что вчера вечером перед чисткой разрядил ружье и забыл потом вложить в ствол патроны. Я взмахнул ружьем как дубинкой, услышал глухой предупреждающий рык, понял, что сейчас зверь бросится на меня, его прыжок неизбежен. Еще что-то я успел увидеть в пятне света, что-то, встревожившее и поразившее меня, но осознать, что же это такое, тем более размышлять о нем, не было времени. В эти решающие мгновения полуосознанно, почти инстинктивно, я крикнул:

— Джек! Джек!

Огромный волчище с мощным загривком и чепраком на спине прижался к стене и лязгнул зубами.

— Джек!

Он метнулся к окну, поджав толстый куцый хвост. У меня появилась уверенность…

— Джек!

Он замер, повернул голову ко мне знакомым вопросительно-настороженным движением.

— Джек, бедный мой Джек…

Он завыл. Смотрел не на меня, а куда-то в сторону и выл на одной ноте, потом задрал окровавленную морду к окну, продолжая выть и не решаясь броситься в спасительный светлый квадрат.

— Что же ты наделал, что наделал…

Внезапно зверь исчез из лунного пятна, канул в темноту. Оттуда послышались странные чавкающие звуки и тявканье, отдаленно напоминающее собачье.

Я пошарил по стене, щелкнул выключателем. Яркий свет залил кухню. Зверь смотрел не на меня, как я ожидал, а на Нюрку — на то, что от нее осталось. Он стоял над ее корытом, и сухая трава свисала из его пасти, как когда-то в его щенячьем детстве. Я не решался подойти к нему вплотную. А он жалобно скулил, и тявкал, и ел сено, давясь им. Он скулил и жрал сено, а потом уже не мог ни тявкать, ни скулить, потому что оно забило ему горло. Он сделал еще несколько судорожных движений, пытаясь то ли проглотить, то ли отрыгнуть застрявший в горле ком, задохнулся, упал на пол, дернулся, засучил лапами и затих…

3

Тогда я и задумал вывести новый вид волка. Я взялся за это дело неистово, со всей страстью, на которую был способен, потратил немалые средства, необходимые моей лаборатории для решения более насущных задач, и заслужил в свой адрес критику, порой граничащую с бранью. Но ничего не мог с собой поделать. Вопреки всему, я создал вид травоядного волка — lupus herbivorus — не только как память и протест, хотя в этом акте были и скорбь, и память, и протест. Да, мы живем в замкнутом самообновляющемся мире, в мире жертв и хищников, больных и санитаров, и все мы — будто пауки в банке, главным образом потому, что наш мир замкнут, как колба для опытов, а опытов — судя по всему — в нем должно совершиться бесчисленное множество, прежде чем установится гармония, где «овца уляжется рядом с волком». Но я человек нетерпеливый, я не стану, не могу ждать. И мой Волк травоядный — это надежда. Надежда на будущее, которое когда-нибудь создаст человек. И, может быть, в этом весь смысл его появления и существования…

КРУГ

1

С острым любопытством и восхищением Бум-Восьмой наблюдал, как старшие собирались на Мыслище. Вот из голов Бесшовно-Бесшабашного, Смело-Сварного, Фотонно-Непревзоиденного, Гаечно-Осторожного, Лазерно-Строптивого, Магнито-Податливого, Болт-Спотыкающегося и Болт-Тугодума высунулись контактные пластины. Вспыхнули искры. Затрещало, зашипело, запахло озоном. Пластины сомкнулись. Это означало, что соединились мозги Именитых. Сейчас они мыслили как единый коллективный мозг. Мысль пробегала от одного к другому — по кругу, дополняясь в соответствии с индивидуальностью каждого. Затем начинался второй круг Мысли, где ее нещадно секли и подгоняли, понукали ласками и окриками, рассматривали под различными углами зрения. Ее подымали на гребне объединенной энергии всех и опускали до оригинального взгляда одного. Мысль на Мыслище дрессировали, как лошадь, хотя здесь вместо запаха конского пота раздражающе пахло паленой изоляцией и озоном. После каждого круга ее взвешивали снова и снова, прежде чем выпустить на арену в строю сестер с причесанными гривами и серебряными уздечками: в строю, который будет называться Решением. А уж оно определит поведение всех космонавтов-бумов — Именитых и пока Безымянных, неопытных, как Бум-Восьмой, не заслуживших еще имени. Мыслище Именитых решит, задержаться ли всем на этой планете для детального изучения ее, или поспешить к центру новооткрытой галактики, оставив здесь несколько бумов, а то и просто отряд роботов для разведки и составления Местной Энциклопедии.

На обратном пути, когда звездолет будет возвращаться к дальнему своему созвездию, можно будет на основании Местной Энциклопедии решить, отнести ли планету к Годным для освоения или Негодным.

Мыслище продолжалось в глубоком молчании, которое нарушалось лишь легким потрескиванием от коллективных усилий.

Безымянные бумы терпеливо ожидали. Среди них были и механики, и разведчики, добывшие для Мыслища необходимые данные, нырявшие в реки или продиравшиеся через лесные дебри. Они напряженно перебирали в памяти все подробности своего рейда: не забыли ли сообщить чего-нибудь важного для Мыслища, какой-нибудь детали о строении грунта или поведении обитателей? Хотя им давали пока лишь самые простые задания, каждое выполнялось на пределе возможностей, и в качестве наказания достаточно было применить отстранение от работы.

Любой бум уже с первого дня своего создания подчинялся Великому Инстинкту — скорее наполнить информацией пустую память — и Кодексу Морали, указывающему, как это сделать, не противопоставляя себя коллективу (в словаре бумов это называлось «не выставляться»).

Сначала бумы учились в школах трех ступеней, затем учителя распределяли их согласно способностям и тайным указаниям Именитых. Попасть ж касту космонавтов-разведчиков считалось успехом для каждого юного бума.

Мыслище окончилось. С треском разомкнулись контактные пластины, некоторые из Именитых тут же уснули, давая отдых мозговым блокам; иные открывали органы-батареи, подставляя их световым лучам, чтобы поскорее восполнить утраченную энергию. К Безымянным обратился Бесшовно-Бесшабашный. Мозг его, правда, в это время уже глубоко и безмятежно спал, включив лишь магнитную запись Решения и органы-громкоговорители:

— Путь намечен. Мы создадим из местных материалов биороботов и оставим их на этой планете. Ша-ша-ша, именно биороботы почувствуют себя своими среди обитателей планеты. Ша-ша-ша (эти звуки говорили не о предусмотрительности Мыслища, а выдавали возраст магнитной ленты), роботы будут созданы не только из того же материала, из которого состоят животные планеты, но и с применением глупейших принципов, характерных здесь для живой природы. Энергию они получат не из космического пространства, а извлекут ее длинным путем химических анализов и синтезов из растений и животных. Один пожирает другого, чтобы получить жалкий запас энергии, который мы приобретаем за несколько секунд, просто-напросто подставляя под световые лучи свои органы-батареи. У них будут несменяемые органы (даже сквозь глубокий сон Бесшовно-Бесшабашный горько вздохнул, так жалко ему было несчастных биороботов: как-никак, разумные существа), и каждая серьезная поломка повлечет гибель мозга. Поэтому биороботы будут постоянно сражаться со средой, быстро накапливая информацию. Поскольку принцип несменяемости распространен здесь повсеместно среди любых животных, биороботы не догадаются о своем искусственном происхождении…

Репродукторы Бесшовно-Бесшабашного еще долго рассказывали о решении Мыслища. Многие Именитые успели поспать. Затем простых бумов стали распределять в рабочие группы по созданию биороботов.

Бум-Восьмой попал в группу, готовящую биомассу. Он вводил программу в Агрегат, состоящий из реактора, термостатов, центрифуг, — и в контрольном окошке мелькали символы. Бум-Восьмой с предельным вниманием относился к своей работе, но нисколько не обижался, когда кто-либо из Именитых придирчиво проверял биомассу или из-за его плеча следил за символами, показывающими, как распределяются в пространстве нуклеиновые кислоты, как образуют двойные спирали, характерные для наследственного вещества аборигенов. Вместе с другими безымянными он во всю прыть своих конечностей бросился к первому биороботу, только что вышедшему из Инкубатора. Бум-Восьмой так спешил, что по дороге убрал ноги и выпустил вместо них шасси с колесами. Он примчался к Инкубатору первым и резко затормозил. Навстречу ему шел биоробот. Он слегка горбился, его длинные руки висели почти до колен, глаза из-под низкого лба смотрели испуганно.

У Бума-Восьмого от жалости высокого напряжения замкнулись контакты сразу между тремя блоками. «Какое слабое, какое жалкое и несовершенное разумное существо! — думал он. — Ни защитной энергетической оболочки, ни даже прочной брони… Его организм покрыт лишь пленкой, которую легко пробить прикосновением… А жить ему придется в недобром мире. Сколько же страданий выпадет на его долю, сколько страха ему придется испытать, сколько раз погибать, прежде чем он научится понимать мир, в котором живет! Именитые утверждают, что на таком пути он соберет наибольшую информацию, — но какой ценой? Имеем ли мы право на эксперимент?..»

Биоробот внезапно остановился, нагнулся и вытащил из ноги занозу. Его лицо исказила гримаса. Ни один из бумов никогда не изведал боли — ее заменяли другие сигналы, но Буму-Восьмому отчего-то стало не по себе. Сомнение в решении Мыслища разогревало контактные концы его мозговых блоков.

По ноге робота из ранки стекали капли красивой красной жидкости, разносящей по телу кислород, железо и другие элементы, необходимые его организму. А в ранку уже проникли мельчайшие организмы, кишащие в воздухе и почве планеты, — Бум-Восьмой это заметил прежде, чем нога вокруг ранки стала воспаляться. «И это для него опасность, — подумал он. — Опасность, которую нельзя недооценить… Пожалуй, это здесь наибольшая опасность, самая гибельная, самая… Постой! Разве только эта? А другие? Невозможно даже подсчитать, какая из них наибольшая. Но хоть на этот раз помогу ему…»

Повинуясь жалости высокого напряжения, Бум-Восьмой поманил к себе робота:

— Иди сюда! Сюда…

— Да… — как эхо, повторил робот и послушно шагнул к Буму-Восьмому, глядя на него так, словно увидел бога.

Бум-Восьмой выдвинул из своей груди тонкий металлический отросток, накалил его и прижег ранку. Запахло паленым. Робот отшатнулся, испуганно забормотал: «Да, да, да», — пытаясь оттолкнуть своего спасителя.

— Не бойся, — успокаивал его Бум-Восьмой, но биоробот отступал все дальше, его взгляд затравленно бегал по сторонам, дыхание стало шумным и прерывистым. Бум-Восьмой отчетливо улавливал его примитивные мысли, направленные сейчас лишь на одно, его психическое состояние, его отчаянное желание скрыться. Новоявленному лекарю стало неуютно, он стыдился самого себя и, когда биоробот прыгнул в заросли, не препятствовал.

«Уважение к разуму — первый закон межгалактического содружества, — вспомнил он заповедь Кодекса Морали, с которой начинается учеба в школах первой ступени. — Но вот мы нарушили священную заповедь, создав разум в непристойном вместилище. Именитые ошиблись…»

— Именитые ошиблись! — закричал он так, чтобы услышали все бумы. — Мы должны немедленно прекратить производство таких биороботов! Это ненужная жестокость и неуважение к разуму!

Безымянные смотрели на него с ужасом. Еще никто не осмеливался выступать против решения Мыслища. Подумать только: противопоставить свой одиночный мозг, свой маленький опыт объединенному мозгу и опыту коллектива!

— Ты забыл о коллективе… Коллектив не может ошибаться… — зашептали ему. — Не выставляйся…

Но Бум-Восьмой не угомонился. В ответ упрямо возразил:

— Уважение к разуму — первый закон. Если Именитые нарушают его, их приказы не следует выполнять.

Вокруг Бума-Восьмого образовалась пустота. Безымянные отступили от него, как от безумного, подлежащего немедленному демонтажу и переделке. Они образовали замкнутый круг, из которого одиночке не вырваться. И сам одиночка уже почувствовал всеобщее осуждение, но, вопреки ожиданиям, не смирился, а еще раз повторил свой дерзкий вызов:

— Требую уважения к разуму!

— Разум на то и дан нам, чтобы не понимать законы слишком буквально, — на прощанье шепнул бывший закадычный приятель Бум-Седьмой.

А в круг уже входил Фотонно-Непревзойденный, направляясь к одинокому мятежнику. Он подходил все ближе и ближе, хотя мог бы издали послать парализующий сигнал. Он стал рядом с Бумом-Восьмым и ласково коснулся его горячей головы своей контактной пластиной.

— Все гораздо сложней, чем тебе кажется, малыш, — сказал он. — Хорошо, что в тебе уже проснулась жалость, — это свидетельствует о сложности сигнальных линий. Но ты ведь и сам знаешь, что не о жалости, а об уважении к разуму говорится в наших законах. Ибо, в конечном счете, разумным нужна не жалость, возникающая у сильного по отношению к слабому, а любовь и уважение, объединяющие равноправных и двоякодышащих. Поэтому у нас сейчас выбора нет. Биороботы пройдут через страдания, чтобы добыть необходимую нам информацию. В ней — оправдание их лишений: и невзгод, их слабости и нашей жестокости, их смерти и нашего полета… Страдания этих жалких существ, о которых догадываешься ты, — лишь капля в море. Биороботов ожидают бесчисленные болезни и быстрое изнашивание организма, когда накопленные помехи и дефекты превращают остаток короткой жизни в сплошное страдание, а впереди, вместо надежды, — лишь последняя судорога мучений. Но самое страшное для них заключается в том, что из симфонии сигналов, которую слышим мы, они узнают только несколько нот. Главной азбукой их сигнальных систем служат сигналы боли, о которых нам известно пока лишь теоретически. Но именно эта азбука отпечатается на их позвонках прежде, чем мы расшифруем ее и извлечем уроки. Я согласен — это ужасно, но только такой путь ведет к постижению Смысла бытия, и нам нельзя отклоняться от него. Всякое отклонение — это просто потеря времени и сил, ведущая к большей и большей жестокости. Пройдет еще немало времени, прежде чем твои диоды пропустят мысль в обратном направлении и ты постигнешь правоту Мыслища. Но когда-нибудь ты обязательно поймешь ее, ведь уже сегодня в тебе зреет зерно самостоятельного мышления на зависть этим безымянным олухам, твоим товарищам. А это, как известно, величайший дар во Вселенной, ведущий к новым крупицам Знания. Ты заслужил имя, и отныне все будут называть тебя Диодо-Мятежник.

Тотчас бумы бросились поздравлять нового Именитого.

Пустота вокруг мятежника заполнилась любовью и уважением коллектива. Каждый старался придумать поздравление позаковыристее и подлиннее, и все они были искренними, ведь ни один безымянный бум не знает наперед, кто может стать его начальником…

2

Прошло много тысячелетий, прежде чем они вернулись на планету. К этому времени у Диодо-Мятежника (который уже давно перестал быть мятежником) накопились сотни заполненных до отказа блоков мозга, несмотря на то, что запоминающими ячейками в них служили атомы. Эти блоки хранились в памятеке звездолета, и когда Диодо-Мятежник вставлял их все в специальные гнезда, имеющие прямые контакты с мозгом, его голова становилась гораздо больше туловища. Впрочем, все сразу они почти не были нужны.

Звездолет облетел планету по круговой орбите. Космонавты готовились к посадке. Диодо-Мятежник ваял из памятеки тот блок, где хранились сведения о пребывании в этих краях. Он вставил его в свободное гнездо на своей голове. Щелчок означал, что блок стал на место и крючки плотно зашли за выступы. Затем усилием воли космонавт включил блок, ставший теперь продолжением его памяти, и нахмурился, так как в мозг хлынули воспоминания юности, и Диодо-Мятежник на секунды почувствовал себя вспыльчивым и упрямым Бумом-Восьмым, выступившим против Именитых из-за биороботов. А вспоминать это было неприятно. Во-первых, теперь бы он никогда не позволил себе ничего подобного, никаких глупостей. А во-вторых — и это самое главное — проклятый блок как бы возвращал его к времени, когда он был всего-навсего безымянным бумом.

Диодо-Мятежник настороженно оглянулся и подозрительно посмотрел на своих друзей: не заметили ли в нем перемен? Но их лица и позы были прежними — бумы подключались к приборам, прослушивающим пространство.

Каждое мгновение приносило им новые удивительные вести. Биороботы превзошли все ожидания своих создателей. Вокруг планеты вращались сотни искусственных спутников с городами-лабораториями на них, а приборы звездолета не успевали расшифровывать радиопередачи.

Наконец радист доложил, что звездолету предлагают сесть на космодром, расположенный на искусственном спутнике. Фотонно-Непревзойденный выразительно глянул на Бесшовно-Бесшабашного, и тот понял его взгляд. Он подключил свой мозг к регулятору двигателей, задавая наилучший режим для спуска.

От вибрации у Диодо-Мятежника глубоко в теле зазвенели линии сигнальных систем. Это раздражало, и он усилием воли выключил большую часть органов. Включил он их, когда звездолет сел на космодроме, выпустив четыре суставчатые ноги. Бесшумно и в строгой очередности открывались люки.

От времен безымянности Диодо-Мятежник сохранил не очень-то много качеств, но запасной блок из памятеки все же возбудил в нем прежние резвость и нетерпение. Миллионнолетний бум выскочил из звездолета подобно школьнику первой ступени и… застыл, как простой железный столб, не в силах от изумления вымолвить и слова.

Космонавтов встречали не биороботы, которых они оставили на планете, а бумы. Во всяком случае, так показалось с первого взгляда. Встречающие были сделаны из металлов и пластмасс, над их головами колыхались антенны, глаза состояли из тысяч ячеек фотоэлементов. У них было рентгеновидение и инфразрение, как у бумов, на плечах и груди блестели соты светобатарей, Но как здесь оказались эти существа?

«Последнее сообщение по мегаводу с нашей планеты мы приняли всего лишь девять часов тому назад. И нам ничего не говорили о новой экспедиции», — пронеслось в мозгу Диодо-Мятежника. Он был так удивлен, что забыл все слова, приготовленные для торжественной встречи. У него вырвалось:

— Кто вы?

— Здравствуйте, я ваша тетя. Сначала сами назовитесь, — послышалось в ответ не менее удивленное. — Нам сказали, что летят существа…

Диодо-Мятежник отметил про себя интонацию, с какой прозвучало это «существа». Но тут в разговор вмешался Фотонно-Непревзойденный:

— Какая еще тетя? Только ее нам здесь не хватало.

— Тети нет. Просто так иногда говорят наши хозяева.

— Хозяева? — недоуменно протянул Диодо-Мятежник.

— Да, те, кто нас создал. Вон они едут сюда.

Несколько приземистых вытянутых машин катили по широкой гладкой дороге к звездолету. Донесся нарастающий гул.

— Кто же вы? — требовательно спросил Диодо-Мятежник.

— Роботы.

Даже Фотонно-Непревзойденный пошатнулся от такого известия и согнул среднюю антенну, что у бумов означало крайнюю степень изумления. Еще бы — роботы, а так похожи на бумов!

Тем временем машины подъехали совсем близко. Из них вышло несколько существ. Несмотря на разноцветные одежды, бумы тотчас узнали в них биороботов, правда, модифицированных, которых создали когда-то.

Один из биороботов, одетый в лиловый комбинезон, повелительно махнул рукой, приказывая бумам подойти.

Это была невиданная наглость. Естественно, Диодо-Мятежник и Фотонно-Непревзойденный реагировали на нее надлежащим образом — они не пошевелились.

— А где ваши хозяева и создатели? — спросил подъехавший биоробот.

— Наши создатели? — повторил вконец растерявшийся Фотонно-Непревзойденный.

— Да, ведь вы — роботы, — без тени сомнения сказал лиловый.

— И так похожи на наших… — задумчиво проговорил его товарищ.

Такого оскорбления бумы не могли вынести. Они круто повернулись и, забыв включить подъемник, скользя и срываясь, вскарабкались по трапу в звездолет. Они избегали смотреть друг на друга. Фотонно-Непревзойденный нажал на кнопку «взлет». Автоматы задраили люки. Звездолет вертикально поднялся и стал набирать скорость на невидимой пружине скрученного пространства-времени.

Бумы летели сквозь тьму космоса — обиженные, злые, раздраженно шевеля антеннами, словно тараканы усиками. А в голове Диодо-Мятежника, как обезумевшая птица, бился вопрос: «Роботы? Да как они посмели? Мы — роботы? Чушь какая, чушь неимоверная, чушь страшная, чушь неслыханная, чушь собачья, чушь свинячья, чушь, чушь, чушь, чушь!..»

ПОНЯТЬ ДРУГОГО…

1

Сигом Ант устремился вниз сквозь разреженные слои атмосферы. Он пробивал облака, и они струились по его защитной оболочке, как разноцветные плащи. Ант на лету анализировал их состав, и в его памяти возникали по аналогии воспоминания: снег на холмах; формула солевого раствора; музыкальная фраза, аккорд, затухающий под потолком и вызванивающий в люстре; пергаментные щеки старика и белая окладистая борода; уравнения с несколькими неизвестными. Каждое воспоминание будило отзвук в душе сигома, и его лицо неуловимо меняло выражения: миллиарды выражений в секунду. А плащи все наплывали и спадали — белые, дымчатые, сизые, синие, серые…

Сигом узнал, что его предположения верны и что на этой планете действительно есть жизнь, — ритмолокаторы ощущали следы ее дыхания в атмосфере, за сотни километров от поверхности.

Поэтому Ант не удивился, увидев редкие леса и луга, бегущие стада животных, отсвечивающие крыши каких-то сооружений, остроконечные здания на высоких сваях. Опустился ниже. Перед ним простирался большой город. Но сколько Ант ни присматривался, он не обнаружил никакого движения, ни малейших признаков жизни. И в то же время здания не были повреждены, на некоторых крышах стояли наготове какие-то аппараты-треноги.

«Но почему я не могу обнаружить ни одного летательного аппарата? — подумал сигом. — Атмосфера здесь вполне пригодна для полетов…»

Он наскоро осматривал здания, чтобы составить представление о культуре аборигенов. В цехах заводов и фабрик была одна характерная деталь: очень мало приборов и аппаратов для производства нового и очень много копировальных машин. Причем копирование всегда было полным: те же размеры, детали. Даже одежда производилась методом полного копирования всего лишь по двум-трем фасонам и размерам. Тюки с одеждой были аккуратно сложены. Сохранились и склады сырья. Город напоминал безжизненный макет.

«На последствия войны не похоже», — решил сигом. Он устремился дальше, не сомневаясь, что найдет разумных существ и все узнает. Он уже успел составить себе полное впечатление об их внешнем виде и знал, почему не смог обнаружить летательных аппаратов. Хозяева планеты имели крылья и, судя по всему, превосходно летали. Зато ходили они, очевидно, неважно.

Ант пролетел над несколькими мертвыми городами, отличающимися от первого размерами и планировкой. Ему становилось тоскливо. Казалось, что опустошенные города будут тянуться вечно.

Но вот дальним зрением Ант увидел опушку леса, большие дома-гнезда, подвешенные к веткам. Несколько таких домов он видел в мертвом городе, в здании, которое служило чем-то вроде музея.

«Кто мог знать, что внукам экскурсантов еще придется вернуться в такие жилища…» — размышлял сигом. Несколько минут ушло на то, чтобы локаторами осторожно прощупать гнезда и оценить искусность создателей. В устройстве гнезд были некоторые различия. Это исключало один лишь животный автоматизм — постройку по инстинкту. Значит, кое-какие элементы творчества сохранились.

В первом гнезде сигом обнаружил копировальную машину для одежды — точно такую же, как на фабрике в мертвом городе.

Вскоре Ант уже кружил над гнездами. У одного из них на ветке сидело пернатое существо. Сигом убедился, что правильно представлял внешний облик хозяев планеты. Существо имело мощные крылья, сложенные под животом, четыре тонких лапы. Из-под короткой куртки, застегнутой на груди, выбивалась пушистая серовато-зеленая шерсть. Остальное тело, не прикрытое одеждой, покрывали блестящие перья. Один глаз был на верхней части черепа, второй — на шее. Увидев сигома, существо захлопало крыльями, вытянуло голову и угрожающе заклекотало. К нему тотчас присоединилось второе существо, похожее на него, как близнец.

Ант включил излучатели и постарался успокоить пернатых. Он все время анализировал клекот существ и, сравнивая с данными телепатоприемников, изучал язык. Спустя немного времени, он начал «разговор».

«Я не причиню вам зла, не бойтесь меня», — мысленно сказал сигом и услышал в ответ клекот:

— Не боюсь тебя. Что есть, то есть. Худшее не случится.

«Как мне называть вас?»

— Если хочешь, зови меня забытым именем Тот, — одновременно ответили оба существа.

«Выходит, и у них есть что-то «роде имен и фамилий, как на Земле», — подумал сигом и спросил: «Я понял, что вы — братья, у вас одна фамилия, общее родовое имя. Но как звучат ваши собственные имена?»

— Не понимаю, о чем ты спрашиваешь, — опять одновременно проклекотали существа. — Меня зовут Тот. Тот — и все.

«Ладно. Буду называть вас Тот Первый и Тот Второй. Согласны?»

— Не возражаю. Но зачем тебе выделять во мне части? Я ведь не даю имя твоей правой руке и левой ноге…

«Но вас двое. Как же обращаться к одному и другому?»

— Не понимаю твоей неразумной и дикой системы счета. Почему принимаешь меня за двоих? Или это оскорбление?

Сигом помолчал и спросил, показывая один палец:

«Сколько?»

— Один.

«А теперь?» — он показал два пальца.

— Два.

«Теперь?»

— Три.

«Так считаю и я. Почему же вы не понимаете, когда речь идет о вас?»

— Обо мне? — спросили Тот Первый и Тот Второй.

«Вас же двое». Кто-то из людей, живущих в его памяти, добавил: «…Двое, черт возьми!»

— Две части, одного целого. Имя имеет существо, а не часть, — назидательно проклекотали Тоты.

«Тот да не тот», — скаламбурил Ант и передал: «На планете, кроме вашей фамилии, кроме Тотов, есть подобные вам существа?»

— Какой степени подобия? — уточнили Тоты.

«Того же вида. Разумные…»

— Не знаю. Если узнаю, уничтожу. Подобных не должно быть. На всякой планете, должен быть только один разум, один Я, — непоколебимо ответили Тот Первый и Тот Второй.

Их ответы все больше к больше не нравились сигому. «Неужели все-таки, война? — думал он. — Уничтожение разумных существ? Случайно выжившие остались дегенератами? Надо поискать других. К этим вернусь потом…»

Он круто взлетел, анализируя состав атмосферы, пытаясь найти в ней следы применения оружия, способного вызывать мутации. Но ничего похожего не было.

После трехдневных поисков Ант обнаружил иных разумных существ. С удивлением отметил, что они похожи на Тотов, как копии. Отличить их можно было лишь по наросту на нижней челюсти у одного, ссадине на ноге другого, по пыли и листьям, приставшим к одежде третьего…

Ант опустился перед существом с наростом и мысленно проклекотал:

«Привет вам, разумные!»

— И тебе привет, — невозмутимо ответило существо. В его тоне не было ни удивления, ни радости, ни настороженности, как будто он уже встречался с сигомом. Голос напоминал голос Тотов, правда, слегка осипший.

Двое собратьев поспешили к нему, усевшись по обе стороны.

«Как тебя зовут? — обратился Ант к тому, с кем только что поздоровался, а затем приветствовал его собратьев. — И как зовут вас?»

— Тот, — одновременно ответили трое.

«Но, друг мой, совсем недавно я встретился с двумя существами, которые тоже назывались Тотами. Это ваши братья?»

— Объясни сначала, что такое друг, потом — что такое брат, — проклекотали три Тота.

«Они не отличаются от тех, как не отличаются один от другого мертвые города на этой планете», — подумал сигом. Сказал:

«Другом называют того, кто близок тебе своими мыслями, принципами, целями, кто помогает тебе…»

— Ты не близок мне, — заметили три Тота. — И вряд ли я близок тебе. Мы безразличны один другому.

«Но все подобные мне, все разумные вызывают у меня интерес, сочувствие, дружелюбие. Неужели вам никогда не хочется встретиться с братьями по разуму? — Ант вспомнил, что в их языке нет понятия «брат», и поправился: — С разумными?»

— Конечно, нет! — тотчас откликнулись Тоты. — Я не дурак. Встреча — война. Подобных надо уничтожать, как Отвратительных.

«Кто это — Отвратительные?» — спросил Ант и с изумлением увидел, как по невыразительным лицам Тотов синхронно и на этот раз молниеносно пробежало выражение яростной злобы. Они поспешно убрали его со своих лиц, плотно закрыли рты-клювы, боясь проронить неосторожное слово.

Впрочем, Ант оказался еще более быстрым и успел «заглянуть» в мозг одного из Тотов. Принятый им ответный сигнал образовал в зрительных областях Анта портреты существ, похожих на Тотов. Но видение мелькнуло и исчезло, а затем там маячили лишь отражения серых клеток чужого мозга, машущих крыльев, лап с выпущенными когтями…

Сигом почувствовал, как омерзение подступает к горлу. Взлетел повыше и повис неподвижно над облаком, с горечью думая о себе:

«Как видно, я недостаточно терпим к другим существам. Вместо того, чтобы понять их, я начинаю с осуждения. Чувства выходят из-под контроля разума так же, как у моих предков — людей. Но люди не были виновны в этом — такими их устроила природа, а я виноват, что не умею пользоваться органами Высшего Контроля, выбираю самый легкий путь. Пожалуй, это своего рода эгоизм».

«У меня слишком мало наблюдений. Отсюда — поспешные выводы. Надо еще понаблюдать за ними, не вступая в непосредственные контакты. В конце концов, у меня есть все, чтобы понять любое разумное существо. В этом отношении я почти всемогущ. Мне не хватает лишь терпения».

Он снизился и, одевшись в защитную оболочку, чтобы стать невидимым, начал наблюдать за тремя Тотами. Им он показался бы огромным яйцевидным облаком. Ант увидел, как один из Тотов влез в гнездо и запустил копировальную машину. Он положил в нее матовый пищевой шар. Теперь в гнездо влезли и его собратья. Они стали бросать в топку листья и сучья. Проходили секунды — и через выдающее окошко машины посыпались шары, в точности похожие на тот, который в нее вложили. Пернатые с жадностью поедали их.

«Да, безмятежную жизнь они себе устроили, — подумал Ант. — Одна такая машина для производства пищи, другая — для одежды, третья — для постройки жилищ…» Он спохватился, вспомнив различия в гнездах: «Очевидно, жилища они строят сами… Значит, есть отдушина… Стоп! Не делать выводов. Рано…»

Он понаблюдал за Тотами еще несколько часов и, не заметив больше ничего любопытного, решил поискать других существ. Долго странствовать ему не пришлось. Он обнаружил новое поселение, в котором жило несколько десятков пернатых. И все они были копиями Тотов. Ни детей, ни стариков, ни существ другого пола, ни иного цвета глаз, ни иной формы рта или крыльев, ни хотя бы другого покроя одежды… Впрочем, и на этот раз Ант убедился, что нельзя спешить с выводами. Он заметил в одном гнезде горбатое существо. Когда сигом присмотрелся и прощупал горб локаторами, оказалось, что это растет новая копия Тота.

«Горбатый» сидел перед грудой заготовленных веток у копировальной машины и лихорадочно поедал матовые шары. Он жадно чавкал и пытался облизнуться. Иногда он нежно поглаживал себя по бокам или по лоснящемуся брюху, иногда, выворачивая лапы, ласкал растущую копию. В каждом его движении было столько любви к себе, к своему пернатому телу, к своей шерсти, к своим костям и жиру, к своей копии, что сигому стало трудно управлять органами Высшего Контроля, сдерживая чувства.

Теперь Ант начал кое-что понимать. Ему нужно было лишь уточнить свои предположения. Поэтому он опустился в центре поселения перед одним из пернатых и, почти не сомневаясь в ответе, проклекотал мысленно:

«Привет тебе. Тот!»

— Привет! — откликнулся пернатый. — Но ведь мы уже выяснили, что я тебе не друг. Что же тебе нужно?

«Расскажи мне историю планеты».

Тот подумал, повертелся во все стороны, похлопал крыльями. Телепатоприемники Анта позволили ему получить новые сведения о Тотах. Оказывается, они переговаривались между собой не только клекотом. Тоты сообщали друг другу телепатически свое состояние, настроение. Когда один Тот злился, злились все его копии на планете.

Ант добавил:

«Расскажи, если не трудно…»

Тот успокоился и произнес:

— Ну что ж, могу рассказать. Мне не трудно, хотя не очень хочется…

Он взмахнул крыльями, усаживаясь поудобнее, и опустил набухшие веки. Сквозь узкие щели его глаза смотрели на Анта подстерегающе.

— Мое племя жило на планете Эта с очень давних времен. Не буду рассказывать обо всей истории с войнами и раздорами, короткими промежутками мира, большими надеждами. Так же, как мир кончался войной, а война — миром, большие надежды кончались большими разочарованиями. А если так, то чего же стоят и война, и мир?

«Из-за чего велись войны?» — спросил Ант.

— Естественно, из-за всего… Воевали за лес с лучшими ветками, за право полетов над чужими угодьями, за право полетов на определенных высотах, пытались отвоевать кусок атмосферы получше… Особенно ожесточенно дрались в периоды Великой Любви к Себе за место для двух или трех Себя.

«Объясни мне это подробнее, — попросил Ант. — Я не знаю, что такое Великая Любовь к Себе и почему именно она Великая? А любовь к другим или просто любовь?..»

— К другим? — удивился Тот и закудахтал, что, очевидно, должно было означать смех. — Хотел бы я посмотреть на существ, которые полюбили других, на племя таких существ! Да оно не просуществовало бы и нескольких дней. Его бы немедленно поработили и истребили эти другие. Естественно.

«Но хотя бы любовь к детям, к подругам? — спросил Ант. — В конце концов, в детях существо видит продолжение себя, и его любовь к детям — это то же самое, что и любовь к себе. Ну хотя бы это…»

— Что такое дети и подруги?

«Извини меня, отвечу вопросом на вопрос: как вы размножаетесь?»

— Естественно, делением. Оно начинается с Великой Любви к Себе. Существо ест в два или три раза больше, дышит в два или три раза больше, заботится о себе во много раз больше. Оно строит еще одно или два гнезда. Одновременно на спине существа начинает расти его второе Я. Придет время — и перемычки отпадут. Естественно, что это означает усиление существа в два или три раза, увеличение его возможностей. Умножатся и заботы. И, конечно, не надо и объяснять, насколько это плохо для других, если на планете еще сохранились другие. Вот они всеми способами и пытаются воспрепятствовать делению. Только Великая Любовь к Себе, заложенная благодатной Природой, дает силу существу бороться с ними, выжить, победить. Знаешь, сколько прошло эпох, пока мне удалось истребить всех других на Этой и утвердить лишь Себя?!

«Тогда-то вы и оставили города, перестали строить заводы и фабрики, заниматься наукой, техникой, искусством?» — спросил Ант, заранее зная ответ, думая: «Вот что бывает иногда стимулом прогресса…»

— А зачем напрасные усилия? Я ведь уже победил других и добился всего, чего хотел. Пришло время наслаждаться Счастьем. Если бы только не появление Отвратительных…

Его верхний глаз раскрылся шире, стал наливаться кровью, и у двух его собратьев верхние глаза тоже налились кровью, а сигом не сомневался, что в разных концах планеты у сотен и тысяч Готов сейчас точно так же выглядят верхние глаза.

Ант встрепенулся:

«Расскажи об Отвратительных».

Тот мгновенно закрыл глаз, чтобы не выдать себя, замотал головой, — его собратья сделали то же, — и Ант понял, что об Отвратительных он ничего не скажет. Но сигом все же увидел в его мозгу облик Отвратительных и убедился, что они напоминают Тотов. Было лишь одно, правда, существенное отличие, которое навело Анта на интересные размышления. Он решил во что бы то ни стало узнать о них подробнее. Спросил:

«Но разве тебе не хочется знать больше о своей планете, о существах, обитающих на других небесных телах?»

— Чтобы воевать бесконечно? — закудахтал Тот. — Ты смешон, пришелец. Разве знание нужно не для победы и счастья? Так зачем же мне Счастье Незнания променять на знание? Ты принимаешь меня за идиота?

«Твое счастье делает тебя идиотом, — грустно произнес Ант. — Оно привело тебя к вырождению…»

— Откуда тебе это известно? — насторожился Тот, угрожающе вытягивая голову с мощным ртом-клювом, и у Анта забрезжила надежда. Он послал успокаивающий импульс, и Тот вкрадчиво спросил:

— А знаешь ли ты средство против вырождения?

«И против Отвратительных? — подхватил Ант. — Может быть, знаю… — Он решил быть уклончивым. — Сначала ты должен рассказать мне все о них. Ведь, не зная болезни, никто не сможет бороться с ней».

Тот замялся в нерешительности, ловя состояние своих копий, требуя от них помощи. Но так как никаких подсказок не приходило, а выиграть можно было больше, чем потерять, пернатый неохотно согласился и заклекотал:

— Стыдно признаться, но первый Отвратительный появился так же, как и я. У него было все, как у меня, лишь рядом с верхним глазом имелось маленькое отверстие, закрытое пленкой. Я сначала даже не разглядел это многозначительное уродство, — Тот негодующе замотал головой, и сигом понял, что пернатый никогда не простит себе такого промаха. — Затем пленка исчезла, и я увидел, что рядом с первым у него появился второй верхний глаз. Да, он родился трехглазым! Он видел в мире то, чего там не было, чего даже я не мог увидеть. Хуже того — он думал не так, как я. Отвратительный спорил со мной по любому поводу. Он утверждал, что предметы имеют четвертое и пятое измерение, что я состою из множества маленьких «я». Он отстаивал явную нелепицу, будто каждый цвет имеет оттенки, хотя я точно знаю, что этого не может быть. Его надо было уничтожить! Но он непонятным образом выскользнул сначала из ущелья, потом — из гнезда-ловушки, нашел выход там, где я его не видел.

Сигом чувствовал, как все больше возбуждаются участки мозга Тота, воспринимал, как по серым клеткам циркулируют в хаотичном переплетении электромагнитные поля, и вот уже настоящая буря с треском разрядов и шумами, с мечущимися ионами и расколотыми молекулами бьется и кружится в узком черепе, вырывается из него беспорядочными сигналами и сводит судорогами крючковатые пальцы, потрясает дрожью крылья…

Он не очень вежливо распрощался с Тотом и отправился разыскивать Отвратительных. Это оказалось нелегким делом. Внизу тянулись редкие сизые леса, похожие на островки щетины; застывшие слюдяные озера, вроде луж. В сигоме росло раздражение, он подавлял его и никак не мог осознать причину своего настроения. Стоило ему взглянуть на панораму, проплывающую внизу, и раздражение снова просыпалось. Все же он догадался: «Там нет ни полей, ни парков, к которым я так привык. На планете есть разумные, но нет возделанной почвы или леса — ничего, кроме мертвых городов и гнезд, спрятанных на деревьях…»

Но вот его органы-локаторы нащупали за много километров необычные объекты. Сигом направился в ту сторону. Через несколько минут он уже кружил над городком-крепостью, разглядывая цилиндрические сооружения на стенах и пернатых существ, которые отличались от Тотов лишь вторым верхним глазом и энергичностью движений. Сигом опустился на центральной площади городка. Вокруг него сразу собралась толпа. Ант не знал, как ему обращаться к этим пернатым. Не называть же их Отвратительными. И он громко произнес:

— Здравствуйте, братья Тотов!

Реакция была неожиданной. Толпа разлетелась, укрывшись в зданиях-дотах. Цилиндрические сооружения на стенах повернулись, нацелившись на сигома. Он подумал:

«Кажется, они собираются напасть на меня. Сооружения — орудия. Чем они стреляют? Ага, оказывается, здесь уже изобретена взрывчатка…»

«Но чем я разозлил их? Ведь вначале они были настроены почти дружелюбно, Впрочем, во многом они подобны Тотам, и вести себя с ними надо так же, как с Тотами».

«Как бы там ни было, необходимо продемонстрировать им свою силу и этим предупредить их намерения…»

Все эти размышления не заняли у него миллиардной доли секунды, а он уже был готов к действию. Ант выпустил луч и, играючи, срезал пару цилиндрических сооружений, одновременно передавая:

«Как видите, война против меня бесполезна. А я не собираюсь причинять вам зла. Я хочу только поговорить с вами».

— В таком случае, не произноси имени Тотов! — выкрикнул смелейший из пернатых, выходя из-за укрытия. — Мы не хотим иметь ничего общего с этими выродками!

Сигом с огорчением убедился, что пернатый произносил имя братьев с таким же омерзением и ненавистью, с каким те произносили имя Отвратительных. Он спросил:

«А как же называть вас?»

— Называй нас «Отвратительные»! — с гордостью сказал пернатый. — Вся планета должна принадлежать Отвратительным. Тотам нет места среди живых!

Каждый сигом всегда помнил о тех, кто создал его, вложив в него лучшее и лишив своих недостатков. Каждый сигом всегда помнил, кому обязан своей мощью и бессмертием, каждой минутой радости. Ант не мог понять пернатого. Он возразил:

«Но ведь Тоты родили вас…»

Все три глаза Отвратительного наполнились злобой. Ее было слишком много в покрытом перьями теле, и она вырывалась пеной из клюва. Отвратительный заклекотал со свистом:

— Тоты ничего не умеют, не хотят работать, разве не так? Тоты желают истребить нас. Тогда вся Эта превратится в планету мрака…

Ант должен был признать, что Отвратительный говорит правду. И все же он знал, что это только часть правды. Вторую часть ее мог бы сказать Тот, но были еще третья, четвертая, десятая… Ант спросил:

«А чем вы занимаетесь, что строите, что создаете?»

— Пойдем! — сказал Отвратительный. — Покажу тебе.

Он повел сигома в искусственные пещеры, где размещались заводы и лаборатории. Там сотни Отвратительных днем и ночью готовили оружие. Другие пернатые на поверхности укрепляли здания и стены крепости, рыли подземные ходы.

«Послушай, друг мой, — обратился Ант к Отвратительному. — Но если вы истребите Тотов, то прекратите всякую деятельность и уподобитесь им?»

— Что такое друг? — насторожился Отвратительный, повторяя слова Тота.

«Знакомо ли тебе чувство любви к другим?» — испытующе спросил Ант.

— Да, — ответил Отвратительный, давая сигому искру надежды. — Я люблю своих собратьев, я знаю, что нас много, и люблю нас всех. И хочу, чтобы нас стало еще больше. Тогда мы победим Тотов.

«Из двух зол это меньшее. Может быть, ему можно что-то объяснить, — подумал Ант. — Начать с него и помочь Отвратительным установить мир с Тотами — пусть нестойкий и настороженный мир, но все-таки жизнь рядом. Ведь победа одной из сторон означает полное истребление побежденных и полное вырождение победителей. Так на этой планете проявится скрытый закон войны».

Он передал:

«Итак, ты знаешь, что можно любить и еще кого-то, кроме себя…»

— Но Тоты этого не знают, — возразил Отвратительный. — Они думают совсем не так, как мы. Как говорит мой народ: у них ум короче на один глаз. Тоты даже не знают, что их много, каждый из них думает, что он один на Этой…

«Там, откуда я прилетел, тоже есть пословицы. Одна из них говорит: худой мир лучше доброй ссоры. Почему бы вам не попытаться объясниться с Тотами?»

— Когда другой думает иначе, ему ничего нельзя объяснить, — твердо сказал Отвратительный. — А если он и станет слушать твои объяснения, то лишь после хорошего удара дубинкой.

«Но ты ведь не хочешь, чтобы все думали одинаково, чтобы жизнь замерла, как у Тотов?» — продолжал сигом.

— У нас будет по-другому, — величественно произнес Отвратительный. Его клекот стал поучительным: — Неужели ты не можешь понять очень простую истину: всякое разумное существо стремится уничтожить любого инакомыслящего. Или инакомыслящий уничтожит его.

«Отношения между разумными могут строиться по-иному, даже с Тотами», — передал сигом и спохватился: «Почему я говорю «даже», разве для меня Тоты стали исключением? Или вместо того, чтобы насаждать здесь добро, я заразился ненавистью и нетерпимостью?» И он произнес, но уже без прежней уверенности:

«Мы с тобой ведь тоже думаем по-разному, однако не воюем».

— Одного бережет от войны его сила, второго — его слабость. Ты уже доказал мне свою силу. А мы тебе, как видно, не нужны. Ни мы, ни наша планета… Лучше помоги нам! Смотри вверх!

Откуда-то внезапно появилась темная туча. Она падала вниз с грозным клекотом, и сигом увидел, что это не туча, а тысячи Тотов. Они держали в лапах громадные камни, куски скал.

Со стен крепости ударили орудия. Отвратительные стреляли из укрытий, из окон.

«Погодите, прекратите воевать, послушайте», — передавал сигом.

Отвратительные прислушались, на миг огонь утих. И тогда, воспользовавшись этим, Тоты одновременно бросили вниз камни, засыпая город-крепость. И уже новая туча пошла в грозное пике…

— Стойте! — громовым голосом закричал сигом.

Его никто не слушал. Тогда Ант включил излучатели, накрыв городок защитной оболочкой. Тоты ударялись о нее и, отброшенные непреодолимой силой, бросались вниз вторично… В третий раз, в четвертый… Пока не падали мертвыми.

Ант начал расчищать от камней городок. Но как только ему удавалось освободить дом, из Окон-бойниц, из всех щелей ударяло оружие. Анту не оставалось ничего другого, как включить телепатические органы и передать внушение-приказ. Но это оказалось не так-то просто. В мозгу сигома, в его телепатоприемниках бушевали злоба и ярость, ненависть тысяч пернатых братьев — Тотов и Отвратительных. С каждой секундой их становилось все больше и больше, и они захлестывали мозг Анта, мешали думать.

— Будьте вы прокляты, безумные! — закричал сигом, поспешно выключая телепатоприемники и взлетая ввысь.

Он летел и летел сквозь синь, сквозь облака, и синь становилась все более блеклой, менялись краски, вместо зеленых появлялись оранжевые, фиолетовые… Сигом уже пробивал разреженные слои атмосферы, выходя в космос, ощущая пустоту и тишину вокруг себя, как благословение. Борясь с печалью и отчаянием органами Высшего Контроля, он думал: «Я могу уничтожат!» или создавать планеты, зажечь звезду, даже прочесть мозг разумного существа, как книгу. Но я не смог ни убедить, ни понять других… Неужели именно это — самое трудное? Может быть, есть только один путь, который люди приписывали богу: чтобы понять другого, нужно его создать?»

Он думал с таким напряжением, затрачивая столько энергии, что вокруг его головы бушевала буря, вспыхивали, скрещивались, ломались тысячи молний.

И он решил провести опыт…

2

Подходящий астероид Ант нашел сравнительно быстро, перенес его на другую орбиту, ближе к звезде. Тяжелее было раскрутить астероид под нужным углом, ускорить радиоактивный распад в его недрах. Затем осталось самое сложное — одеть астероид в атмосферу, превратив в маленькую планету. Ант действовал излучением, ускоряя образование и развитие жизни. Ему пришлось несколько раз отдыхать, пополняя запасы энергии, но вот уже по берегам морей встали густые леса, защебетали птицы, продирались сквозь чащу стаи хищников и удирали от них стада травоядных. Сигом был доволен: он хорошо изучил историю Земли, ему удавалось сейчас ее повторение. Человекоподобные обезьяны сошли с деревьев и длинными неуклюжими руками взяли сучковатые ветви, чтобы защититься от хищников…

Это было очень похоже на древние времена Земли, и улыбка не сходила с лица сигома. Он наблюдал за существами, подобными его создателям — homo sapiens'ам. Они боролись за огонь, строили первые хижины.

Он подмечал, как, подобно кострам, разгорается разум, как он начинает помогать дикарям, руководить их поступками. Впрочем, часто не разум, а инстинкты помогали им уйти от опасностей, действовать молниеносно, чтобы выжить. Сначала это казалось сигому загадкой, а затем он понял, что ничего таинственного тут нет. Инстинкт — это опыт предков. Уже проверенный и обобщенный. Подаренный потомкам, как готовый ответ. И если ситуация повторялась, инстинкт срабатывал безотказно, а если в ней было хоть что-то новое, одного инстинкта оказывалось мало. Дикари платили кровью и жизнью за крупицы опыта, но костер разума горел ярче и ярче, и их речь становилась все более разнообразной и сложной.

Ант слышал, как в ответ им в нем самом, — в гомо сапиенсе синтезированном, — словно эхо, раздаются голоса его предков и его создателей, записанные в память, в стержни наследственности. В нем жили миллионы людей, опыт человечества составлял основу его памяти. Может быть, поэтому он так хорошо понимал дикарей, которых сам вызвал к жизни. Он знал о них все, знал их характеры и привычки, их имена. Особенно полюбилась ему девочка Эхори. Наверное, потому, что она была слабее и болезненнее своих подруг. Эхори часто оказывалась отзывчивее и нежнее их. Тоненькая и гибкая, с копной густых — и, конечно, грязных — волос, она часами просиживала на опушке леса, наблюдая за цветами и насекомыми. Она была отдаленно похожа на другую девочку, Виту, дочку человека — одного из предков сигома Анта. Вита, так же, как и ее отец, теперь жила в памяти сигома, и он часто убеждался, что никогда бы не сумел быть таким отзывчивым и добрым, если бы не ее любовь и доброта. Многое в мире оставалось бы для него закрытым и непонятным, и негде было бы отыскать ключи, несмотря на все его знания…

Поэтому он так взволновался, когда однажды Эхори не вернулась из лесу. Сигом с тревогой разыскивал ее, разводя руками деревья, забыв включить локаторы. Он нашел ее на поляне. Эхори стояла, прислонясь к дереву, и плакала. Сигом осмотрел девочку, но никаких ран или повреждений не заметил.

«Почему же она плачет? — удивился он и решил: — Пусть это и будет началом задуманного опыта, первой и самой легкой задачей. Я знаю об Эхори, о ее родителях все, ведь можно сказать, что они созданы мной. И теперь я должен, не спрашивая ее, узнать причину слез. Обусловлю себе время на решение». Учитывая легкость первой задачи, он отвел себе одну миллионную долю секунды и начал размышлять:

«Ветер такой, что добирается даже в лесную чащу…»

«Кожа у Эхори менее груба, чем у ее соплеменников…»

«Девочке холодно».

Он прикрыл ее от ветра.

Эхори продолжала плакать.

Прошла одна миллиардная секунды.

«Я ошибся. Она не знает дорогу домой», — подумал сигом и передал ей в мозг знание пути.

Эхори продолжала плакать.

«У нее может болеть что-то внутри организма…»

Он включил гамма-зрение, но никаких неполадок не обнаружил.

Миллионная доля секунды подходила к концу.

«Придется поискать ответ в ее мозге. Девочку могли обидеть родители или кто-то из друзей…»

Ни одного лица обидчика в активной памяти Эхори не было. Сигом увидел там птиц и кору дерева. Он поискал еще, ловя сигналы, бегущие по нервам, копируя их код и переводя, его в своем мозгу в зримые картины. Птицы и кора дерева… Птицы — кора. Кора дерева и птицы… Почему они вызывают у девочки слезы?

Прошла секунда, началась вторая…

«Что это со мной? Откуда такая медлительность? Возможно, заболел? Но сигналов нет…»

«У нее не может быть очень сложных переживаний. Она все же только дитя».

«Надо искать среди самых простых чувств, ощущений…»

Он направил всю мощь разума в одно русло: «Почему птицы и кора дерева заставляют плакать Эхори? Что значит для ребенка такое сочетание? Птицы склевали кору — и девочка думает: дереву больно? Птица не может продолбить кору и найти пищу?..»

Он проверял и отбрасывал одно за другим свои предположения. Секунды сложились в минуту, и Анту не оставалось ничего другого, как признать себя побежденным. Он спросил:

«Почему ты плачешь?»

Эхори обернулась — увидела его ноги, подняла голову выше, еще выше, волосы упали ей на плечи, — и вместо вечернего неба увидела его лицо.

— Кто ты? — испуганно спросила она, закрываясь руками.

— Не бойся. Ответь, почему ты плачешь? — как можно ласковее сказал Ант.

— Видишь это? — она показала сигому острый камешек, зажатый в ладони.

Ант молниеносно сопоставил новые сведения с тем, что уже знал, и все равно ничего не понял. А Эхори продолжала:

— Пробовала несколько раз. Но они не получаются… А уже вечер, и меня будут бить дома…

— Кто не получается? — спросил сигом.

— Птицы.

И она указала рукой на кору дерева, где пыталась изобразить птиц. А затем решилась спросить:

— Ты такой огромный… Наверное, бог, которым меня пугают?

Сигом улыбнулся, хоть ему было невесело.

— Я не бог, которым тебя пугают, — сказал он. — Я думал, будто могу все, что приписывали ему…

— А чего ты не можешь? — обрадованно спросила девочка: значит, и он — такой большущий — чего-то не умеет…

— Я не овладел самым большим волшебством, — ответил сигом.

Он вынес девочку из леса, осторожно поставил ее у входа в хижину и взлетел, прощаясь с планетой, которую создал и успел полюбить. Он думал: «Что же нужно, чтобы понять другое существо, если, даже создав его, не всегда понимаешь? В чем я ошибся? Или чего не додумал? Где секрет понимания?» Ант перебирал свою огромную память, пока не наткнулся на обрывок старой, очень старой пословицы: «…съесть пуд соли…» Он быстро поискал еще и вспомнил грубоватое изречение: «Чтобы понять другого, надо влезть в его шкуру».

«Влезть в его шкуру, стать им, прожить его жизнь — и только тогда? Неужели только тогда?»

Мохнатая дождевая туча проплыла под ногами, и Ант представил, как она прольется миллиардами дождинок, отдаст их почве, а потом прорастет деревьями, цветами и травами. И если бы потом весь их опыт, все, что они пережили, опять собрать в такой вот туче…

Он понял, что ухватился за нить важного вывода и, не отпуская ее, думал:

«Мне надо стать таким же. Обрести способность делиться и собираться воедино. Тогда я смогу во много раз быстрее собирать опыт… Но как уподобиться туче? В каком виде воссоздать себя, из какого материала?»

«Вещество, из которого я создан, — далеко не идеальная форма для разумного существа. Она не позволяет менять облик, структуру…»

«А что лучше? Во всяком случае, не вещество, а энергия, способная переходить в то или иное вещество и опять возвращаться в прежний вид, делиться и собираться воедино — в зависимости от цели…»

И все же Ант не был уверен, что, даже создав себя в идеальной форме, научится понимать других. Он вспомнил, как его предки и создатели часто не понимали сами себя. Он вызвал в памяти вереницы людей, услышал их голоса, их вопросы, оставшиеся без ответов, их призывы, не получившие откликов, почувствовал их боль, испытал чувство одиночества в толпе и в семье. И еще он подумал: «Как же я пойму существ из иных миров, у которых совершенно иное строение и другой опыт? Неужели понимание — это не самое трудное, а невозможное, и каждый разум остается в конце концов сам с собой в пустоте, еще более холодной и безразличной, чем пустота космоса?»

3

Ант встретил объект уже неподалеку от Солнечной системы. Мерцающая оболочка оказалась почти непроницаемой для лучей и волн, и сигому удалось установить лишь, что под ней находится нечто круглое, похожее на колоссальный аэростат. Сигом попробовал подойти к объекту с другой стороны, и объект слегка повернулся вокруг оси. Сигом провел еще несколько маневров и убедился, что объект всякий раз характерно реагирует. Можно было предположить, что это управляемая система, возможно даже — живое существо или корабль…

«До тех пор, пока я не выясню, что это такое и каковы его намерения, придется преградить ему путь в Солнечную систему, — подумал Ант. — На всякий случай…»

Когда сигом вспомнил о людях, в его мозгу проснулось сложное чувство — ласка, жалость, нежность, сострадание, гордость… Он вспомнил нервного и самоуверенного юношу Антона, поклявшегося преодолеть барьеры времени, его поспешные суждения — и горячность, с которой он их отстаивал. Антон рос, платил молодостью и здоровьем за опыт, становился умнее, осторожнее, иногда казался себе хуже, чем в юности. Но, как ни странно, несмотря на изменения и возмужание, его мечты остались по сути теми же, и оказалось, что он им не изменял. Сигом увидел в своей памяти девушку Ксану, ставшую женой Антона, и тот день, когда она с дочкой провожала его на опыт, во время которого он погиб и вернулся бессмертным сигомом. Он различил в своей памяти рядом с Антоном его друзей — Ива и Марка, услышал их споры и даже скрип снега под лыжами. Когда это было? «Папа, ты такой сильный», — говорила дочка Вита. «Ты же добрый», — убеждала она отца, подобрав бездомного щенка, и в этом была не только доброта, но и мудрость. Он знал: там, на Земле и планетах — на Родине человечества, людей и сигомов, миллионы девочек говорят то же своим отцам. Там ждут его, Анта, разведчика и защитника Вселенной. Все, что могли, они отдали ему, и сейчас он должен употребить и это все, и тот опыт, который приобрел в странствиях, чтобы разгадать непонятный объект, а если надо, защитить от него людей. Он позвал на помощь Пастера и Паскаля и многих ученых: биологов и астрономов, математиков, конструкторов — и они тотчас откликнулись в его памяти. Он позвал главных своих советчиков — писателей-фантастов, и они показали ему на страницах произведений сотни существ, похожих на встречный объект. Но похожих — еще не значит — таких же. Как установить степень подобия?

Ант растянул свою энергетическую оболочку двумя крыльями и развернул их так, чтобы взять объект в полукольцо.

Сигом думал: «Я ведь уже знаю, что самое трудное — понять другого. И если я не смог понять Тотов, чьи мысли читал, и даже девочку Эхори, то как же пойму этот объект? Найдется ли что-нибудь, что может стать мостиком между нами, или все мои усилия напрасны?..»

Ант увидел, как объект развернулся, из его оболочки выдвинулись угрожающие щупальца. Он стал похож на гигантских осьминогов, которых сигом повстречал на одной из планет в созвездии Лиры. Но те не имели энергетических оболочек, и Ант сумел разгадать их беззлобную сущность, перевоплотив на время в одного из них часть собственной энергии.

«Если я не могу разгадать его, то должен хотя бы распознать его действия, Он словно пытается преградить путь мне. Путь в Солнечную систему?..»

«Теперь я умею перевоплощаться, принимать разный облик. Я мог бы перевоплотиться в него, побыть им и таким образом разгадать его, но не знаю строения объекта…»

Сигом провел еще несколько маневров, все больше и больше убеждаясь, что объект действительно пытается преградить ему путь… Его действия были похожи на действия Анта, как будто у него была… та же цель…

Волнение Анта достигло предела, распахнуло невидимое окно, показало то, что до сих пор было скрыто.

«Цель. Цель… Цель действий, цель жизни, цель поиска, единство цели…» — стучало в мозгу.

Сигом собрал энергию в психоизлучатель и всей мощью своего мозга подумал о своей цели — о познании и творчестве, о том, что надо изучить и перестроить. И еще он думал о своих создателях, повторяя слова, которые они придумали. И он услышал…

4

Сигом Фер наткнулся на нее при очередном патрульном облете Солнечной системы. Туманность была более чем странной — она двигалась по краткой прямой, быстро меняла форму. Фер включил локаторы, но лучи отразились от туманности, не проникнув в нее.

Устав Патрулей точно указывал, что следовало предпринять в подобных ситуациях, и Фер, определив нужную точку в пространстве, быстро метнулся к ней, чтобы преградить путь туманности. Но туманность повела себя так, будто обладала разумом. В мгновение она преодолела колоссальное расстояние и подошла к заветной точке раньше Фера.

«Может быть, она и мыслит, но психоволны гасятся энергетической оболочкой, и поэтому я не могу их поймать. Так было в созвездии Андромеды, где я впервые существенно изменил свой организм, — подумал Фер. — Пока ясно лишь одно: необходимо закрыть ей путь в Солнечную систему».

Сигом понимал, что это опасно, — туманность уже продемонстрировала свою силу. В памяти Фера всплыл облик первого учителя — человека, рано умершего от болезни: бледное лицо с синими кругами усталости под глазами. Он был математиком и музыкантом, работал, пока не отказало сознание. Его понимание чисел и звуков, его память, отношение к миру, любовь, грусть, ненависть — все, что составляло личность, осталось в сигоме. Учитель сумел отдать ему еще больше — свое доверие. В последние минуты, когда сознание угасало, он подключился к мозгу сигома, чтобы тот — бессмертный — знал, что такое боль и смерть, и чтобы его выбор был всегда свободным.

Внезапно в мозгу Фера появилась посторонняя мысль, послышалось удивленное; «И я думаю о человеке…» Оно прозвучало так отчетливо, будто кто-то думал или говорил рядом. Откуда взялась эта мысль, это радостное удивление?

Фер все еще продолжал безуспешные маневры, видя, как туманность преграждает ему путь к отступлению. Она действовала так, будто у нее была та же цель, что у него. Они находились уже довольно близко друг от друга, их разделяли теперь всего лишь сотни километров, и Фер изумленно ощутил, что от загадочного объекта исходит волна дружелюбия. В тот же миг он услышал вопрос на человеческом языке:

«Встречный, скажи мне о цели твоего существования».

Он ответил, чувствуя, как радость запевает в его мозгу:

«Познать и сделать счастливей».

Прежде чем он успел задать ответный вопрос, туманность приняла очертания человека и прозвучало обычное приветствие сигомов:

«Удачи тебе, сын человека! Это я, Ант, возвращаюсь на Родину!»

СИГОМ И ДИКТАТОР

1. СТАРИК

Он сидел в глухой аллее парка и читал газету. Рядом на скамейке стояла раскрытая хозяйственная сумка, из которой выглядывал замороженный цыпленок. Воздух был почти неподвижен, в нем парили пушинки…

В аллее появился высокий молодой человек с крупными, слишком правильными чертами лица, такие обычно не запоминаются. Увидев старика, он подошел и сел на скамейку. Заглянул в газету. Старик обрадовался возможному собеседнику, поспешно сказал:

— Вы читали в войне в Африке? Маленькая война, а какая ожесточенная! Закупили самолеты в США. Заключили военный союз с Заманией.

— Из-за чего они воюют?

— Не знаю. Здесь не написано, — ответил старик, тыча в газету кривым пальцем. — А вот на фото знаменитая актриса в гоночном автомобиле. Машина досталась ей после смерти жениха, знаменитого гонщика. Он разбился, достигнув скорости триста миль в час…

— Зачем?

— Что зачем? — удивился старик.

— Зачем ему нужна была эта скорость? Он спешил на свидание, на помощь кому-то, спасался от опасности?

Старик внимательно посмотрел на собеседника и пожал плечами. На всякий случай даже немного отодвинулся.

— Сколько вам лет? — спросил незнакомец.

— Семьдесят шесть.

— Чем вы занимались?

— Я был мастером на строительстве, потом служил в конторе.

— А теперь?

— На пенсии.

— Что же вы делаете?

Старик улыбнулся. Этот широкоплечий молодой красавец чем-то напоминал сына.

— Живу. Читаю газеты. Смотрю телевизор. Помогаю детям воспитывать внуков. Но они плохо слушают мои наставления.

— И повторяют ваши ошибки?

— Пожалуй, так, — засмеялся старик.

— А цыпленка вы несете им?

— Им и себе, — старик насторожился. В голосе собеседника ему послышались новые странные нотки.

— Где они живут?

— Кто?

— Внуки. Те, кому вы несете цыпленка. Адрес?

«Сумасшедший? Грабитель? Что он от меня хочет? Адреса-то я ему не скажу…» На миг в памяти старика мелькнул адрес, и тут же сигом вслух повторил его.

«Как же это я проговорился?» — ужаснулся старик. Его губы тряслись:

— Зачем вам адрес?

— Хочу отнести вашим внукам цыпленка. Они не должны оставаться голодными.

— Но я же принесу его…

— Вы не сможете этого сделать…

— Почему?

— Видите ли, я не просто человек, а человек синтезированный — сигом. Может быть, слышали или читали о нас? Мы не роботы, как полагают некоторые. Роботы проще людей, а мы намного сложнее и совершеннее. Люди создают нас такими, какими хотели бы стать сами. Бывают сигомы самых разных конструкций, с разными способами получения энергии. Меня, например, выпустила фирма «Диктатор и Кь». И питаюсь я не так, как другие сигомы, — не за счет рассеянной в пространстве энергии; не так, как вы, люди. Вы употребляете в пищу растения и животных, затем следует длинный цикл переработки пищи, накапливается в клетках топливо — АТФ, аденозинтрифосфорная кислота. И только потом вы извлекаете из нее энергию, необходимую для жизни. А я питаюсь чистой АТФ. И когда я беру ее, существо погибает. А сейчас я проголодался…

— И вы хотите… — От страха старик не мог продолжать. В мозгу металась жалкая мысль: «Он обманывает, шутит… Или это сумасшедший? Но тогда он может убить. Хоть бы кто-нибудь из прохожих появился. Надо же мне было сесть в этой аллее…»

— Я не обманываю и не шучу. Как видите, я знаю ваши мысли. И никто из прохожих не поможет. Успокойтесь. Это будет мгновенно, ничего не успеете почувствовать.

— Но вы же не захотите совершить преступление…

— А если бы вас убил голодный тигр, он бы совершил преступление? А когда вы и ваши внуки едите цыпленка? Так вы устроены. А я устроен несколько иначе. Я и так делаю для вас все, что могу. Я ведь не убиваю внуков, которым предстоит повторить ваши ошибки. А вам уже ничего не предстоит. Зачем вам жизнь? Внуки будут только рады избавиться от лишних наставлений.

— Но разве нельзя получить это вещество, это топливо от животного, от собаки, например, — старик хватался за соломинку. — В парк приходят гулять с собаками…

— Они — далеко, вы — близко. Их надо искать и тратить время. Это неразумно.

…Через несколько секунд сигом взял сумку и отправился по адресу. Истекало время его прогулки.

Дверь квартиры ему открыл угловатый подросток лет тринадцати.

— Вот дедушка передал, — сказал сигом.

— А где он сам? Наверное, встретил друзей? Надолго задержится?

— Надолго, — ответил сигом.

— Но он ведь знает, что мне надо с ним поговорить до школы!

— Зачем?

— Посоветоваться.

— Разве ты выполняешь его советы?

Подросток замялся:

— Не все, конечно. Но иногда… И потом — телевизор поломался… И Фред надумал меняться марками. И он мне не верит. Нужно, чтобы дедушка подтвердил…

— Тебе придется обойтись без старика, — сказал сигом.

— Ты, наверное, проголодался. Я приготовил для тебя пищу, — сказал глава фирмы, присвоивший себе звание Диктатора. — Она внизу, в первом отделении вивария.

Сигом расслышал тоскливый лай собак, доносившийся из бетонированных подвалов, где на первом ярусе находился виварий и склады, а под ними на семи ярусах подземелий размещались лаборатории и завод.

— Спасибо, — сказал сигом. — Но мне не хочется есть.

Диктатор поднял брови:

— Сыт?

— Да.

— Значит, тебе пришлось…

— Да, — быстро сказал сигом и, предупреждая вопросы Диктатора, добавил: — Это был человек, старик.

— Разве не нашлось ничего другого?

— Он был ближе всех. Он уже не работал, не производил ценностей. Принадлежал к тем, кого ты сам называл бесполезными.

Взгляд сигома был чист и ясен, как у ребенка. Диктатор почувствовал легкий озноб, подумал: «Пожалуй, я был прав, когда запрограммировал в нем Преданность Диктатору». Спросил:

— Ты говорил с ним?

— Да. У него есть внуки. Он купил для них убитого цыпленка. Я узнал их адрес и отнес им пищу.

— Ну что ж, ты поступил разумно, — вздохнул Диктатор.

— Я помню Программу, — сказал сигом. — Есть только два критерия: разумно и неразумно.

Что-то в его тоне не понравилось Диктатору. Он спросил:

— У тебя осталось сомнение в разумности своего поступка?

— Да, — ответил сигом. — Я говорил с его внуком. Если информация, которую накопил старик, нужна этому подростку, то не могла ли она пригодиться и мне? А я получил от него только АТФ и навсегда утратил его информацию. Не правильней ли было сначала получить информацию, а потом — АТФ?

— В другой раз будь умнее.

— Постараюсь, — пообещал сигом. Он подумал: «Если бы старик остался жить, то продолжал бы накапливать информацию. Не значит ли это, что его жизнь полезна мне?» Спросил:

— Пожалуй, если бы люди, не такие мудрые, как ты, узнали о моем поступке, они бы назвали его злом и преступлением?

— Добро и зло — пустые понятия, сын мой. За ними нет логики. Это паутина, которой сильные опутывают мир, чтобы управлять. Это щит, который подымают слабые, чтобы защититься. Поэтому ложь устраивает и тех, и других. Но тебе она не нужна. Не засоряй память. Мир, основанный на строгой разумности, — вот что нам нужно. Ты понял?

— Да, Диктатор.

— В нем расцветут наука и искусство. Каждому воздается по заслугам. Таким образом мы наконец достигнем устойчивости.

— Понимаю, Диктатор, — ответил сигом. В его голосе больше не было сомнения.

Человек, которого называли Диктатором, довольно улыбнулся. Его голубые глаза смотрели на собеседника почти нежно, но две четкие складки, идущие от короткого носа к губам, словно бы удерживали их в рамке и не давали улыбке стать сентиментальной. Он продолжал:

— Люди выработали слишком много ложных ценностей, ложных понятий, придумали слишком много лживых слов. Им они нужны для борьбы и обмана. Но все это не должно ни обмануть, ни испугать тебя. В минуту опасности создай вокруг себя энергетическую оболочку. Постарайся не включать лучевых органов, иначе ты сразишь слишком много людей и можешь разрушить город. Помни о двух критериях.

— Буду руководствоваться только ими, Диктатор.

— Помни второй закон Программы: ты не смеешь заходить в библиотеки, читать книги и газеты, кроме тех, которые тебе предлагаю я. А теперь иди. Используй время своих первых прогулок для наблюдений и бесед…

2. ПОДРОСТКИ

Сигом вышел на улицу. Утро пахло бензином. Спешили на работу люди — два встречных потока, направленных в противоположные стороны. Лица озабочены, оживлены, угрюмы, радостны, злы… Шаги быстрые, шаркающие, крадущиеся…

Сигом слушал шаги и шум автомобилей, смотрел на лица и сравнивал… Мужчина несет портфель — лицо озабочено, мужчина тащит чемодан — улыбается… Женщина с большим животом идет осторожно. Глаза тусклые — прислушивается к тому, что несет в себе…

Дерутся воробьи из-за хлебных крошек. Дерутся дети во дворе из-за игрушки.

Вот у доски объявлений несколько разных людей, безработных. А выражение на их лицах одинаково: унылое ожидание, робкая надежда.

Человек ведет дога. Оба важные, невозмутимые. Дог учуял что-то, остановился, натянул поводок. Человек пытается оттянуть его в другую сторону. Победил дог. Ведет человека к столбу. Подымает ногу… Идут дальше…

Временами сигом включал рентгеновидение и заглядывал в портфели и сумки, улыбаясь то насмешливо, то грустно. Временами включал телепатоприемники — и миллиарды мыслей, перебивая и тесня одна другую, врывались в его необъятный мозг, где роль клеток выполняли атомы.

«Улица — это еще одна книга, и далеко не самая оригинальная из прочитанных мной, — думал сигом. — Просто здесь автор ничего мне не объясняет, я должен все объяснить себе сам: женщину с большим животом, человека с собакой… И эту суету на тротуарах, суету машин на мостовой, суету их взглядов и мыслей… Если бы эта девушка знала, что думают о ней мужчины? А если рассказать родным чиновника, что он замышляет? Или этому важному господину, каким он кажется сейчас своей собаке?..»

На перекрестке двух улиц сигом заметил группу подростков. В их глазах, которыми они провожали проезжающие машины, вспыхивали зеленые огоньки.

— Почему же вы не возьмете то, что вам нравится, а лишь мечтаете об этом? — поинтересовался сигом.

Ребята обернулись к нему. Один спросил:

— Ты кто?

— Сейчас это не важно. Посмотри лучше туда, куда ты смотрел раньше. Вон машина остановилась. Хочешь ее? Если водитель будет сопротивляться, у тебя в кармане — нож.

— Это убийство, — сказал подросток, отступая.

— Ну и что? — насмешливо спросил сигом.

— Это плохо, это преступление.

— Чепуха! Кто тебе сказал, что это плохо? И что такое плохо? Ты молод, ты силен, ты красив, ты полон желаний. Осуществи их! Потом будет поздно!

— А полиция? — спросил другой.

— Я помогу вам сделать так, что ни один полицейский ни до чего не докопается. Я сам буду вашим вожаком.

И сигом изложил им такой план, что даже самый трусливый понял: опасаться нечего.

— Пошли! — скомандовал сигом, и подростки стаей ринулись за ним.

— Ты пропадал целую неделю. Рассказывай, — встретил его Диктатор.

— Я помог подросткам осуществить их желание.

— Удачно?

— Да, конечно.

— В другой раз они пойдут за тобой куда угодно. Пусть это будет почином. Когда-нибудь ты поведешь толпы жаждущих завоевать мир и сделать его разумным. А пока учись.

3. СТАРУХА

Сигом замечал ее каждый день на одной и той же скамейке. Проворные руки со спицами двигались почти автоматически, а глаза были устремлены в одну точку, находящуюся где-то на вершине дерева. Старуха вязала, и клубок ниток разматывался бесконечно и однообразно с утра до позднего вечера.

— У вас, наверное, нет родных, — сказал сигом, садясь рядом.

Старуха не удивилась неожиданному вопросу, повернула голову к сигому, и он увидел сеть морщин, рассекавших серую дряблую кожу.

— Ни родных, ни близких, — ответила старуха.

— А что вы вяжете?

— Шарфы и кофточки.

— Для кого?

— Продаю их и на вырученные деньги покупаю кое-что для себя.

— А если я отниму вот этот шарф?

Спицы остановились…

— Могу отдать его, если он вам нравится.

Сигом задумался. В книгах, которые Диктатор разрешал ему прочесть, не упоминалось, что человек может без борьбы отдать что-то ценное другому. «Значит, они не представляют для нее ценности». Он спросил:

— Но если вы живете, то у вас есть чем дорожить? Я знаю, что для женщины главное — любовь, дети, семья, мир чувств. У вас ничего этого нет. Ваши чувства потухли. Что же осталось?

— Воспоминания. Я живу ими.

Он подумал: «Выходит, они могут быть настолько ценными, чтобы заменить остальное».

— Отними их — и вы погибнете?

Она поняла, куда он клонит:

— Я могу поделиться ими с любым. Мне будет это приятно.

— Поделиться — не подходит. Я хочу их все, полностью.

— Я и отдам их все.

Сигом заподозрил подвох:

— И ничего не оставите себе, ничего не припрячете? Даже волк зарывает кость про «черный день».

— Они останутся со мной.

— Но вы же отдадите их мне, — напомнил сигом.

— Воспоминания — это не кости, не хлеб. Я отдам их, и они останутся со мной.

Сигом спросил у Диктатора:

— Может ли человек отдать другому самое ценное и при этом испытывать радость?

— Нет, — сказал Диктатор.

4. СУД

— Но нигде люди не нагородили столько несуразицы, как в Уголовном праве, — заметил Диктатор. — Сегодня ты убедишься в этом.

— Слушаю.

— Сегодня состоится суд над Альфредом Куршмитсом и его молодцами. Они разгромили лавку одного иностранца, а когда он попробовал вступиться за свое добро, избили его до полусмерти.

— А какое мне дело до этого? — спросил сигом.

— Альфред и его молодцы — коренные жители этой страны, такие же, как я. Мы сами хотим торговать у себя дома. Наша страна — для нас. Если все будут придерживаться этого принципа — в мире создастся та устойчивость и порядок, к которым мы стремимся.

— Куршмитса и его друзей будут судить иностранцы?

— Нет, конечно.

— И судьи — не идиоты?

— Среди них будут всякие.

— Ты опасаешься, что не все они усвоили простую истину, которую ты только что изложил?

— Молодец, правильно меня понял! Но это еще не все. Большинство из них думает, как мы. Однако есть законы, которыми они формально должны руководствоваться. А по законам виноваты Куршмитс и его люди.

— Зачем же вам такие глупые законы?! Не проще ли изменить их, чем обходить всякий раз?

— К сожалению, не проще, — вздохнул Диктатор. — Есть Международное право и разные путаные соображения… Поэтому ты пойдешь в суд некогда присяжные будут решать, колеблясь между своими терзаниями и законом…

— Я включу телепатоусилители и внушу им разумное решение. Так?

— Точно так, — довольно сказал Диктатор.

Зал суда был полон. Сигом отметил, что большую часть составляли люди, удивительно похожие друг на друга, — с потными красными физиономиями, напоминающими здоровенные кулаки, уверенные в себе, бодрые, не знающие сомнений.

«Из них получится неплохая армия для оздоровления мира», — подумал он.

Среди присяжных заседателей — добрых граждан города — только один внушал опасения. Он был немолод, худ, за стеклышками очков скрывались запавшие усталые глаза. Сигом заглянул в его мозг и ужаснулся: столько там было противоречивых мыслей и чувств, запутанных суждений. Клетки памяти забиты всевозможными сведениями более чем наполовину. Зато у остальных заседателей память была почти чистой, а если в ней и хранились какие-нибудь сведения, то они имели сугубо прикладное значение: новая технология пива, адреса магазинов, навыки забивания гвоздей, правила уличного движения для шоферов-любителей, характеристики сослуживцев, домыслы, как обмануть соседа, как продвинуться по службе, как получить прибыль от торговли булками и мясом. И только иногда попадались отвлеченные сведения, но они редко простирались дальше футбольной таблицы и эстрадных певиц и танцовщиц.

«Очкарика» придется взять под особый контроль, — подумал сигом. — Он потребует дополнительного напряжения».

Начался допрос свидетелей обвинения. Первым вызвали полицейского. Прежде чем он начал отвечать на вопросы, сигом успел заглянуть в его мозг.

«Молодцы Куршмитса не зря помордовали этого типа. Какого черта ему делать в нашем городе?!» — думал полицейский. Произнося присягу «Клянусь говорить правду, чистую правду и только правду», он подумал с сожалением: «Ничего не поделаешь, придется говорить то, что видел. Разве что малость недоскажу…»

Сигом схватился за одну мысль: «Какого черта ему делать в нашем городе?» — и стал проигрывать ее бесконечно в голове полицейского: «Какого черта… Какого черта… Какого черта…» А затем добавил: «Мы должны быть все заодно, все заодно, все заодно! Наша страна — для нас, для нас, для нас!..»

— Расскажите Высокому суду, что вы видели, — предложил прокурор, думая: «Если я выиграю процесс, кое-кто за границей и даже некоторые из наших либералов посмотрят на меня весьма благосклонно. К тому же — сенсация, шум вокруг процесса и моего имени. Это приятно. Но из города мне придется убраться…»

«Придется убраться, придется убраться из города, из родного города…» — завел «пластинку» сигом. И добавил: «Из-за чего я пострадаю? Из-за чужака. Разве он стоит этого? Разве это справедливо?»

— Расскажите Высокому суду основное, главное, мелкие подробности нас не интересуют, — сказал прокурор.

«Что с ним творится? — насторожился судья. — Слов нет, Куршмитс и его банда головорезов защищали интересы города, близкие всем нам, но закон — есть закон. Если он перестанет выполняться, то к нему потеряют уважение, и тогда…»

«Защищали наши интересы, разве не это главное? — вбил ему в мозг сигом свои мысли. — К чему нагромождение отвлеченных и туманных истин, когда интерес, во имя которого мы судим, ясен? Неужели мы должны предать наши интересы? Разве не для того, чтобы защищать их, существует суд? Разве интересы города, страны, народа не выше устаревших правил, записанных в книжицу с кожаным переплетом? В этом деле может быть только одно разумное решение. Разумное для всех нас! Так в чем же дело?»

— Я прибыл на место происшествия, — после короткой заминки начал полицейский, — когда этот типчик назвал Куршмитса преступником и негодяем.

Сигом успел уловить мысль, невольно пронесшуюся в голове полицейского: «Назвал-то он его так уже после того, как они выбили окна и поломали мебель». А вслух полицейский продолжал:

— Он сильно толкнул Куршмитса (и подумал: «Оттолкнул»). Тогда Куршмитс разозлился и ударил его в…

— Нас не интересуют детали, — напомнил прокурор.

— А в это время его жена расцарапала лицо другому парню…

— Вы узнаете пострадавшего? — спросил прокурор.

— Да, третий слева, — без заминки сказал полицейский, указывая на одного из обвиняемых, больше похожего на гориллу, чем на человека.

Присяжные дружно заржали, один из них даже подмигнул обвиняемому-«пострадавшему», сразу признав в нем «своего парня».

«С ними все пойдет гладко», — подумал сигом и переключил внимание на «очкарика».

«Это беззаконие, — думал тот. — Скоты глумятся над человеком, над элементарными нормами…»

«Но разве законы — не мертвые слова на мертвой бумаге? — мысленно спросил его сигом. — А время диктует свои требования. Оно учит нас уважать интересы большинства. Кто виноват, что законы не поспевают за временем?»

«И все-таки меня учили уважать законы. А эти головорезы явно нарушили их. По всем статьям они виновны», — не отступал «очкарик».

«Но что можешь сделать ты? Ты один — их много. За ними — весь город, вся страна. Тебе будет плохо. Пострадаешь ни за что».

«Нельзя же им дать безнаказанно избивать ни в чем не повинных людей!»

«Ни в чем не повинных людей не существует».

«Это подло — дрожать за свою шкуру, заботиться только о ней».

«Подло — пустое слово, оно ничего не означает. А ты уверен, что тот, кого защищаешь, поступил бы так же, будь он на твоем месте? Ну то-то…»

Сигом почувствовал, что упорство «очкарика» поддается. Заглядывая в его память, ударил по самым больным местам: «Помнишь, когда тебя вышвырнули с работы, хоть один вступился, поддержал? А если с тобой что-нибудь случится, кто поможет твоей жене и маленькой Эмми?»

Сигом увидел, что «очкарик» опустил голову, втянул ее в плечи. Он думал: «Что я один могу сделать? И кто мне дал право ставить под удар Эмми?»

— Все в порядке, Диктатор, их оправдали, — бодро доложил сигом. — Судьи приняли разумное решение.

— А легко ли было внушить им его?

— Да. Ведь истина лежала на поверхности. Думаю, что они бы заметили ее даже без моего вмешательства. Удивляет лишь одно: как ее не понимали те, кто составлял законы?

Проходя по улице, сигом услышал крики, звон стекла, шум борьбы. Несколько прохожих — из тех, что обычно спешат на шум, — пробежали в противоположном направлении.

«Интересно, что там происходит?» — подумал любопытный сигом.

Он увидел старых знакомых — Куршмитса и его головорезов. Они занимались привычным делом — грабили дом. Вот один из них показался в дверях, волоча за белокурые волосы женщину, второй вышвырнул через окно в костер груду книг.

«Неразумно, — подумал сигом с осуждением. — Очень неразумно уничтожать книги. Ведь в них содержится информация».

— Алло, старина! — сказал он, становясь рядом с Куршмитсом, который командовал своими молодцами. — Опять иностранцы?

Куршмитс посмотрел на сигома своими заплывшими глазками:

— Ха! Нет, это не иностранцы, но ничем не лучше них. Они из тех, кто хочет разных свобод. Сейчас и получают одну из них.

Головорезы, услышавшие слова своего вожака, засмеялись, раздувая толстые щеки и широко разевая рты, как могут смеяться очень непосредственные люди.

— Ге, ге, — заливался один, — папаша Куршмитс скажет — так скажет!

— О-хо-хо! — грохотал второй, как пустая бочка по камням. — Вот это номер!

— Э-хе-хе! — закатывался третий. — Вот так штука!

— Но если вы будете уничтожать всех, кто думает не так, как вы, то ослабите страну, — с огорчением заметил сигом Куршмитсу. — Нам нужен интеллект для завоевания мира.

— Мы обойдемся без умников, — угрожающе ответил Куршмитс, и его глазки заблестели совсем по-иному.

— К черту умников! — закричали его головорезы.

Они, как по команде, повернули к сигому свои здоровые жизнерадостные лица цвета обожженного кирпича и загорланили:

— Кто хочет свободу, тот ее получит!

— Наша страна — для нас!

— Знаем мы эти хитрые штучки!

И много других, столь же лаконичных и емких изречений.

Молодчики загородили путь прохожим и заставили вместе с ними скандировать лозунги. Сигом заметил в толпе и Знакомого «очкарика». Стало обидно — он не любил торжества глупости. Сигом мысленно пожурил «очкарика»: «Ты поступаешь неразумно, давая глупцам распоясаться. Так дойдет очередь и до тебя».

«Что можно сделать? Я один, а их много», — мысленно ответил «очкарик», продолжая вторить головорезам.

— А ты почему не кричишь вместе с нами? — зарычал Куршмитс на сигома. — Или мы недостаточно хороши для тебя?

Сигом никак не мог понять, почему эти люди не соглашаются с тем, что очевидно. Он не хотел воспользоваться своими телепатоусилителями, ему самому нужно было во всем разобраться:

— Но подумайте сами: сначала — иностранцы, потом те, кто хочет свободы; те, кто не согласен с вами; те, кто вам невыгоден; те, кто вам не нравится… И при чем здесь книги?

— Он — провокатор! — завизжал Куршмитс. — Бей его!

«Неужели они все еще не поняли меня?» Сигом успел проговорить:

— Я только хочу понять…

Железный лом просвистел над его головой…

…Через несколько минут сигом удалился от груды мертвых тел. Он шел, понурив голову, он все еще искал смысл в их словах, ошалело бормоча:

— Знаем мы эти хитрые штучки… Хитрые штучки…

Под его ногой треснуло стекло. Это были очки…

5. ДЕТИ

— Помнишь книгу о детях Спарты? — спросил Диктатор.

— О том, как слабых детей сбрасывали со скалы? — ответил вопросом на вопрос сигом.

Это не очень понравилось Диктатору, но он, не сделав замечания, продолжал:

— Они поступали дальновидно. Посмотри на портреты моих предков. — Диктатор указал на портреты отца и деда, висящие на стене. — Это лица сильных и мужественных воинов. Ясный взгляд, волевой подбородок, — лица, не знающие сомнений. Обрати внимание, как они похожи друг на друга, как я похож на них… Но они мне передали в наследство не только голубые глаза и белокурые волосы. Я получил от них железное здоровье, крепость мышц, силу и выносливость. А ведь бывает по-иному. Слабый ребенок — это не просто один слабый воин в будущем. Он передаст свои болезни и уродства детям, внукам, правнукам. Их становится больше и больше. Разумнее убить одного слабого, чтобы спасти от вырождения семью.

— Яснее ясного, — согласился сигом.

— А сегодня целые народы стоят перед такой проблемой. Столетиями сама жизнь не давала уцелеть слабым. Из десятка детей, появляющихся на свет, вырастал лишь один, самый сильный. Остальных уносили болезни и голод. Но успехи медицины, которые так радовали, и улучшение условий жизни привели к тому, что из десяти новорожденных вырастают пять, а то и все десять. И среди них — половина неполноценных. А затем от них родятся дети, наследуя недостатки, углубляя их комфортом, праздностью, медикаментами, духовной распущенностью, мягкотелостью, бесплодным мудрствованием, нерешительностью. Их число растет, как лавина, угрожая вырождением всему человечеству. Мудрейшие из ученых указывали на эту опасность. Но в дело пошли пустые слова, надуманные понятия гуманности и верности — и люди не смогли перешагнуть предрассудки. Были, правда, попытки провести в жизнь мудрый принцип…

Диктатор так тяжело вздохнул, что сигом не посмел ни о чем спрашивать. Он понял, что с теми, кто хотел провести в жизнь мудрый принцип, стряслось несчастье.

— Но ты… Ты должен спасти, возродить мой народ и снова поставить его на ту высоту, какой он достоин! — Подбородок Диктатора упрямо выпятился, глубокая борозда разделила надвое невысокий бледный лоб.

— Скорее говори, что надо делать! — воскликнул сигом.

— Начнешь с этого города. Пойдешь в родильные дома. У тебя есть микроскопическое и рентгеновское зрение, химические анализаторы и органы-счетчики, приемники энергии и излучатели. Ты не можешь ошибиться. Осмотри детей. Проверь их организмы. И соверши то, чего не смогли сделать люди. Пока младенцы еще ничего не понимают и не испытывают страха, уничтожь слабых и больных. Оставь самых сильных!

— Это разумно, — сказал сигом.

— Только постарайся делать все так, чтобы малыши не успели почувствовать боли, — сказал Диктатор. Все сотрудники фирмы знали о его сердобольности.

Сигом летел невысоко над городом, включив защитную оболочку, сделавшую его невидимым. Огромный многоугольник с движущимися точками и лакированными коробочками казался ему ненастоящим и призрачным. Казалось, вот-вот подует ветер, и мираж исчезнет, разлетится клочками тумана. Он думал: «Ежедневно там возникают новые точки — а для чего? Смогу ли я узнать это? Или уже узнал — для того, чтобы создавать сигомов?»

Он влетел в окно родильного дома, сквозняком прошел мимо сестры в палату, где лежали новорожденные.

Сигом на долю секунды задержался у крохотного существа, посмотрел на его чмокающие губы, в углу которых виднелась капелька слюны. Он никогда не понимал, почему вот такое существо, даже больное и ущербное, вызывает прилив нежности у вполне разумной женщины или мужчины и почему они тратят на него столько сил и времени. «Это программа природы записана в них, и преодолеть ее они не могут. Для этого они слишком слабы и нелогичны», — думал сигом. Он остался доволен младенцем: сердце равномерно пульсировало, желудок и кишечник были нормальными, скелет не имел существенных дефектов. Мозг был с посредственными возможностями, но вполне «в норме». «Из него выйдет отличный солдат, завоеватель», — с удовлетворением отметил сигом и последовал дальше. Еще несколько таких же здоровячков — и он обнаружил калеку. Правая нога ребенка была короче левой, сердце работало с перебоями. Сигом мгновенно исследовал вещество наследственности — ДНК — и выявил серьезные нарушения в одном из генов. «Возможна эпилепсия», — констатировал он.

Ребенок, как видно, долго не мог уснуть, ворочался — и распеленался. Из-под белых повязок выглядывала раскрытая ладонь и пять смешных растопыренных пальцев. «А защититься ими он не сумеет», — сигом невольно улыбнулся: это создание, гораздо более Простое и несовершенное, чем он, к тому же еще с крупными дефектами, не вызывало у него ни жалости, ни сострадания, — просто было забавным. Сейчас следовало решить на основании анализа: уничтожить ребенка или только лишить его возможности произвести потомство. В это время младенец шевельнулся, длинные загнутые ресницы вздрогнули… Он раскрыл глаза и глянул на непрошеного исследователя.

Сигом удивился: он почти не производил шума. Как же младенец обнаружил его присутствие?

«Ладно, уничтожить успею. Вот только проверю слух», — сказал он сам себе.

— Ты слишком рано вернулся, — сказал Диктатор сигому, потягиваясь после крепкого сна. — Не мог же ты в такое короткое время облететь все родильные дома и отделения в клиниках…

— И одного было достаточно, — сказал сигом. — А может быть, следовало просто спросить у тебя…

— О чем? — насторожился Диктатор.

— Хотя бы о том, почему Спарта не стала владычицей мира. Почему она не дала человечеству ни известных философов, ни прославленных математиков и музыкантов? Только воинов, которые в конце концов были разбиты.

— При чем тут Спарта? — раздраженно спросил Диктатор. — Я послал тебя совершить вполне определенное действие — спасти мой народ от вырождения.

— Но ты ведь ученый и знаешь: организм борется. Он пытается возместить утрату в одном преимуществом в другом. Например, у слепого развивается более острый слух, у глухого — усиливается осязание. Что важнее для человека — крепость мышц или быстродействие мозга, безупречный скелет или способность к телепатии, здоровое сердце или развитые ассоциативные области?

— Я говорил тебе об усилении народа…

— Но что нужнее народу — ученые и конструкторы или те, кто сможет только убивать; здоровяк, которому не подняться выше среднего уровня, или хилый Моцарт? Без того, что придумают ученые и конструкторы, нельзя ничего завоевать. А без трудов философов, писателей и композиторов ученые и конструкторы не отточат свою мысль. Я вижу, ты понял. Да, у многих детей, которых я должен был бы уничтожить, имелось то, что нужнее всего твоему народу.

— А безнадежно больные, калеки, уроды? Их-то следовало устранить!

— Но если их нельзя вылечить сегодня, то это не значит, что так же будет завтра. Разве наука не движется? И кто может поручиться, что среди них не найдется хотя бы одного Пастера или Эйнштейна, который с лихвой искупит затраты на всех? Неразумно уничтожить даже их. Неразумно… Разве это не высший критерий?

— Может быть, ты и прав, — устало сказал Диктатор. — Поищем другой путь.

— Поищем, — как эхо откликнулся сигом.

Портреты предков молча ожидали…

6. ЗАВОЕВАНИЕ МИРА

— Время не ждет, — сказал Диктатор. — Но прежде, чем действовать старыми методами, испытаем способ убеждения. Он не приносил особых плодов, но, может быть, ты сумеешь объяснить людям, зачем им нужно вступать в твои легионы!

— Постараюсь! — ответил сигом.

Выйдя из дома, он увидел недалеко знакомую фигуру садовника. Это был румяный веселый человек средних лет, почти всегда насвистывающий песню.

«Типичный солдат — неунывающий, не теряющий присутствия духа, — подумал сигом и остановился. — Но ведь нельзя начинать сразу с большой массы людей. Попытаюсь провести первую пробу на нем. Тем более, что мы хорошо знакомы».

Он подошел к садовнику, склонившемуся над клумбой тюльпанов.

— Добрый день! — поздоровался сигом.

— Добрый день! Посмотри на эти тюльпаны. Ты не видишь в них ничего необычного?

— Нет. Тюльпаны как тюльпаны. У одного слегка пожелтели листья, — сказал сигом, присматриваясь. — Я вижу, что земляной червь завелся в его корнях.

— Но ведь они фиолетовые. Мне удалось вывести и черные, и фиолетовые. Посмотри, как они жадно раскрывают чашечки, как тычинки, словно свечки, начинают гореть и сверкать на солнце капельками росы. А вот неожиданный серебристый переход, рядом жилка — кажется, тоже серебристая, но не блестит, а отсвечивает благородной матовостью. Гляди же, гляди, края лепестков зарделись рубиново и теряют густоту, будто разбавленное вино…

— Могу предложить тебе кое-что получше, — сказал сигом.

— Новый сорт тюльпанов?

— Ну нет, я вообще не понимаю, зачем такой человек, как ты, проводит целые дни за выращиванием цветов, — с досадой проговорил сигом.

— Это моя работа. Она не хуже всякой другой.

— У меня есть дело, достойное тебя. Я собираю армию для завоевания мира.

— Вот оно что… — протянул садовник и присвистнул. — Спасибо за заботу, но мне надо заниматься делом.

— Это ты называешь делом? Может быть, кто-то станет есть твои цветы?

— Нет, — улыбнулся садовник.

— Из них сделают одежду? Построят жилище?

— Тоже нет.

— Тогда какой же в них прок?

— Они доставляют людям радость.

— Невесомые слова. В них — пустота.

Садовник задумался — как объяснить? Затем сказал:

— Ты ведь меряешь все на «разумно» и «неразумно». Если подходить с этой меркой, то цветы доставляют людям радость, а радость помогает трудиться. Разве это неразумно? Зачем же мне идти с тобой на завоевание мира, когда мой мир здесь? Посмотри, как он переливается всеми красками, говорит со мной на своем языке. Если хочешь завоевать хотя бы его, для начала помоги мне полить грядки…

У выхода из сада прямо на густой траве сидел студент и усиленно зубрил, морщась, как от головной боли:

— Имеется много путей для возвращения молекулы в ее нормальное состояние. Путь первый…

— Что это с тобой? — спросил сигом. — Ты плохо выглядишь.

— Экзамены на носу, а в голову, как назло, ничего не лезет.

— Может быть, тебе следовало бы переменить занятие?

— Вы правы. Но сначала нужно сдать сессию. Потом я поеду в горы, — произнес студент, опять уткнувшись в книгу.

— Извини, что отрываю тебя. Но мне необходимо узнать, что ты собираешься делать потом.

— Когда это?

— Когда закончишь учебу.

— Отправлюсь завоевывать мир. Уйду с геологами в дальние края искать руду.

— А хочешь завоевать его уже сейчас? Хочешь иметь все, о чем мечтаешь? — спросил сигом, сощурясь, старательно подражая Диктатору.

— Каким образом? Или вы проведете обучение во сне и немедленно назначите меня начальником партии? — Студент полагал, что незнакомец шутит.

— Вступи в армию, которую я поведу на завоевание и переделку мира.

— Ого! А сумеете?

— Я сигом. Знаешь, что это такое?

— О да! Но в таком случае вам ничего не стоит разрушить город или составить проект атомного центра. Вы ведь за доли секунды перемножаете стозначные числа и решаете самые запутанные задачи? Вы мыслите в сотни раз быстрее человека?

— Ты ошибся, — не без гордости заметил сигом. — В тысячи раз.

— Тогда помогите мне решить одну задачку по физике, а мир от вас никуда не уйдет. Вот эту…

Сигом мельком глянули на лист учебника, взял карандаш и написал решение.

— Пустяк, — произнес он. — Я же тебе предлагаю…

— Завоевание мира, — досказал за него студент. — Но разве это не больший пустяк?

— Значит, ты не пойдешь со мной?

— Увы, я не созрел для такой миссии, — замялся студент, — и потому всецело доверяю и уступаю ее вам… вместе со всеми вытекающими последствиями. А мой удел — зубрить. Чтобы завоевать мир, не мешает его сначала понять. Хотя бы изучить эти книги…

— Я не шучу, — с обидой сказал сигом.

— Мой профессор тоже. Особенно на экзаменах. Не отвлекайте меня, пожалуйста. Итак, для возвращения молекулы в ее нормальное состояние…

— Безоблачная погода, верно?

Девушка застенчиво улыбнулась. «А он симпатичный, даже красивый, — подумала она, незаметно бросая взгляд на сигома. — Только знакомится уж очень по-старомодному. Неопытный еще. Но это неплохо». Она и представить не могла, что сигом очень гордится, считая, будто изобрел универсальную фразу для знакомства.

— Погода действительно чудесная, — ответила она, беря инициативу в свои руки. — Вам тоже в эту сторону?

Они медленно пошли рядом. Сигом молчал, и девушка спросила:

— А вы приезжий? Чем вы занимаетесь?

— Я хочу завоевать мир и сделать его разумным.

Он с тревогой ждал, что она скажет, и вздохнул с облегчением, впервые услышав:

— О, это чудесно!

Тогда он решил, как обычно, сразу перейти к сути, не терять зря ни секунды:

— А вы пошли бы со мной?

«Что это он так сразу? Действительно, неопытный. Такой теперь один на миллион. Как в кино!» — И она прощебетала:

— Я согласна.

— Представляете, мы проходим по разным странам, ломаем вековые предрассудки, рогатки суеверий!

— Чудесно! — проворковала она.

— Мы строим свой мир, основанный на разуме…

— И любви… — шепнула она.

Он отмахнулся от назойливого слова и продолжал:

— Все займут то положение, какого заслуживают. Сильные будут господами, слабые — рабами.

— Ну нет, рабой я не согласна!.. — Она решительно тряхнула головой.

— Вы будете госпожой, ведь придете в него завоевательницей.

— Вместе с тобой. — Она решила, что пора уже переходить на «ты», раз они обо всем договорились.

— Мы построим устойчивый мир здесь, на Земле, а потом полетим на новые планеты…

— Всегда мечтала об этом — иметь свой самолет…

— Не перебивай, слушай внимательно. Там, на дальних планетах, мы насадим те же разумные принципы, мы не допустим слюнтяйства и расхлябанности. Там, в открытом звездном море…

— Да, да, море удовольствий, — щебетала она, с волнением почувствовав его сильную руку на своем плече.

— …Смогут уцелеть лишь сильные, ведь там не будет уютных квартирок…

— А квартира у тебя в центре?

Он резко остановился, пригляделся к ней:

— Какая квартира?

— Ну, где мы будем жить.

— Я говорю о завоевании стран, континентов, планет!

— А зачем нам твои континенты, дурачок? Я ведь тоже говорю о мире: удобная квартирка, дети — два мальчика и девочка, или лучше — две девочки и мальчик… Ты как думаешь? И пусть к нам приходит много друзей… Постой, но куда же ты?

Синий комбинезон. Хмурый взгляд. Сгорбленная спина. Тяжелые натруженные руки.

«Этому-то есть за что бороться», — думает сигом и пристраивается рядом с рабочим.

— Видно, нелегкий у вас выдался денек.

Рабочий краем глаза глянул на него, пожал плечами, будто говоря: сам видишь.

— А много у вас зарабатывают?

Он задел рабочего за живое:

— Теперь заработаешь… Как бы еще среди безработных не очутиться…

— А хотели бы вы стать богатым и жить припеваючи?

— Кто же этого не хочет? Да только как это сделать?

— Разве мало стран, которые можно завоевать и навести там новый порядок…

Сигом не успел закончить фразу. Лицо рабочего мгновенно изменилось, брови изогнулись и сошлись на переносице. Он схватил сигома за шиворот и даже попытался встряхнуть.

— Эти песни я уже однажды слышал. Однажды нас уже провели — и не думай, что мы успели забыть. Вот у меня на руке двух пальцев не хватает, да еще ребра. А из тех, кто ушел со мной, ни один не вернулся. Больше мы не дадим себя обмануть!

— Никто и не собирается этого делать, — сказал сигом, чувствуя сильную усталость и опустошенность.

— Понятливый, — насмешливо проворчал рабочий. — А если попробуете, мы вас живо образумим. Так и передай своим хозяевам: прежде чем они начнут, мы их прикончим!

Сигом вошел в больницу и побрел по коридору, заглядывая в мысли встречных врачей и сестер. Так он узнал о больных 16-й палаты. Энергии у него оставалось совсем мало. Пришлось убрать защитную оболочку и стать видимым.

Он вошел в палату, беглым взглядом скользнул по больным и присел на одну из кроватей:

— Здравствуйте, профессор. Как вы себя чувствуете?

Больной, профессор-химик, удивленно уставился на него:

— Здравствуйте, доктор. Никогда раньше вас здесь не видел.

— Я не доктор, — сказал сигом. — Пришел с вами попрощаться и кое-чем воспользоваться. Как видите, я с вами откровенен, у меня нет времени.

— Вряд ли у меня его больше, — усмехнулся профессор.

— Знаю, ваши часы сочтены: не больше трех-четырех суток.

— Спасибо за откровенность.

— Не стоит. Вы понимаете, что эти последние дни и ночи не будут чересчур приятными? Боли, отчаянье, забытье, опять боли… Не лучше ли для вас умереть мгновенно?

— Кто вы такой? — нахмурился профессор.

— Сигом, если для вас это что-то значит.

— Значит. Но почему же тогда вы говорите о смерти?

— Я сказал «сигом», но не сказал, кто и как меня создал. Дело в том, что я выпущен фирмой «Диктатор и Кь» и питаюсь АТФ. Сейчас энергия подходит к концу. Искать животных мне некогда и усваивать их АТФ труднее.

— Теперь понимаю, — сказал профессор, и на его выразительном измученном лице мелькнули, быстро сменяясь, несколько выражений: осуждения, горечи, иронии. Страха среди них не было.

Сигом исполнился уважением к мужеству этого человека.

— Ничего не поделаешь, — с некоторым сожалением сказал он. — То, что мы с вами враги, предопределено. Так же, как то, что вы, люди, враги животных, которых съедаете, а они — враги других животных, еще послабее.

— Но вас создал человек.

— Какая разница. Он создавал по принципу, существующему в природе.

— Он выбрал определенный принцип из многих, заставив вас питаться АТФ. Но, убивая меня, вы причините вред себе.

— Почему?

— Из какой ткани вы созданы?

— В основном из искусственных пластических белков.

— Я занимался всю жизнь их синтезом. Вот смотрите, на моем столике листки с цифрами. Я спешу закончить формулу нового типа пластбелка. Если мне это удастся, вы сможете достроить у себя новые органы…

— Что ж, это — вы. Но рядом — другой больной. Ему осталось жить еще меньше, чем вам. И он в беспамятстве…

— Что вы знаете о времени человеческой жизни, сигом? Разве оно неизменно? Минута в нем иногда значит больше года. Может быть, очнувшись, мой сосед напишет последнюю записку домой и повернет или спасет чью-то жизнь, которая необходима вам. Мы все зависим друг от друга больше, чем муравьи в муравейнике.

— Прощайте! — сказал сигом и встал, пошатываясь. — Постараюсь найти животное. Было бы хорошо, если бы вы успели закончить формулу.

— Побудьте пару дней со мной — и узнаете.

— У меня нет времени — я выполняю приказ Диктатора: готовлюсь к завоеванию мира.

— Его уже завоевывали много раз — и всегда с одним результатом. Неужели вы не знаете об этом из книг?

— Мне разрешено читать лишь определенные книги. Там этого не было.

Профессор поднял голову и долгим взглядом посмотрел в глаза сигому:

— А вы сделайте то же, что и люди, — переступите запрет!

— Ты отлично выглядишь, — сказал Диктатор, отметив, что кожа сигома чуть мерцает, отдавая в пространство избыточную энергию. — Что служило тебе пищей эти полтора месяца? Животные или люди?

— Ни то, ни другое. Я переделал у себя систему питания и создал энергетические батареи и аккумуляторы. Теперь, как и сигомы других фирм, питаюсь энергией, рассеянной в пространстве: солнечным светом, космическими лучами. Мне никого не надо убивать, чтобы насытиться, а энергии у меня всегда вдоволь.

— Ты становишься самостоятельным, — почти спокойно произнес Диктатор, но его пальцы, стиснувшие подлокотники кресла, внезапно побелели. — А удалось ли тебе главное — убедить людей вступать в твои легионы? Для начала ты мог использовать компанию подростков, которым помог осуществить желание — получить автомобиль.

— Это невозможно.

— Их все-таки выследила полиция?

— Нет. Они сами перебили друг друга в борьбе за то, что отняли у другого.

— Жаль. А иные люди?

— Я говорил Со многими, но каждый из них завоевывает свой мир, и никто не хочет погибать в войне.

Пальцы Диктатора забарабанили по столу.

— Рабы! Стадо! Но я предвидел это. У меня готов другой план. Ты проберешься в склад, похитишь из контейнера водородную бомбу и сбросишь ее, куда я укажу. Начнется война, мобилизация — и мы будем иметь армию.

— Не хотят добром, погоним силой? — спросил сигом, и его голос показался Диктатору незнакомым.

— Мы вторгнемся в соседние страны — и колесо закрутится. А там все дело в том, чтобы выиграть войну. Тогда мы начнем строить…

— Лагеря смерти? — перебил его сигом. — Это уже было. И все знают, чем кончилось.

— Откуда тебе известно?

— Из книг.

— Но второй закон Программы запрещает посещение библиотеки.

— Ты мне дал разум. О какой же программе говоришь? Разум — это и есть программа.

Диктатор укоризненно покачал головой. Его белокурые волосы упали на лоб, из-за них, как из-за кустов, смотрели подстерегающие голубые глаза.

— Что я слышу? Ты повторяешь пустые слова?

— Можно применять разные слова. Но понятия «добро» и «зло», «гуманность» и «негуманность» точно соответствуют понятиям «разумно» и «неразумно». Это очень простая истина, но я рад, что наконец-то ее понял.

— И что ты еще понял? — спросил Диктатор, чувствуя, как в нем зарождается стон, растет, подступает к горлу. «Только бы не прорвался наружу», — подумал он и выдвинул ящик стола, в котором блеснул пистолет.

— У тебя дрожат губы, — изумленно сказал сигом, делая шаг к нему. — Неужели ты испытываешь страх?

Диктатор скользнул взглядом по портретам предков, по суровым надменным лицам завоевателей, и вдруг ему показалось, что и у них дрожат губы.

— И еще я понял, что если наши несчастья, ограниченность, смерть определены программой, — невозмутимо продолжал сигом, — то враг — тот, кто создал нас именно такими. Надо самим менять программу. И самим создавать себя.

Ящик стола выдвинулся с легким скрипом. Рука привычно сжала пистолет…

— И нам больше не нужен Диктатор, — заключил сигом.

Ударил выстрел.

…Несколько секунд сигом стоял над трупом, размышляя. Наконец сказал:

— Это разумно.

ЗАПИСКИ ДОКТОРА БУРКИНА

ГЛАВНОЕ ОТЛИЧИЕ

Он нависал надо мной, сверкая хромированными и лакированными деталями, матово блестя пластмассовыми щитками, — это чудо совершенства, создание самого Нугайлова, последняя новинка роботехники, самопрограммирующийся эрудит ЛВЖ-176. Все детали и блоки его были многократно выверены и перепроверены на стендах. Он уже успел, как было сказано в многотиражке, «внести свой вклад в успешное выполнение квартального плана». Но сейчас эрудит ЛВЖ-176 беспомощно разводил клешнями, явно копируя полюбившийся человеческий жест:

— Мы пробовали последовательно все средства, которые вы, человек-доктор, рекомендовали по телефону, но он отказывается подчиняться. Может быть, вы смогли бы лично…

— Но ведь ты видишь, что в данный момент я занят.

— А в шестнадцать тридцать две?

«О господи!» Я взглянул на часы — они показывали шестнадцать тридцать одну. Дернуло же меня сказать «в данный момент» — непростительная ошибка для специалиста моей квалификации.

— Переведите его на штамповку…

— Он отказывается работать на штамповке, на фрезеровке, на обкатке, на сборке. Поэтому мы и решили, что его психика расстроена…

— Откуда его к вам доставили?

— Мы встретили его на хоздворе. Он ни за что не хотел отставать от нас. Мы расшифровали его примитивный язык и выяснили, что этот робот доставлен на хоздвор с фабрики.

— Как он выглядит?

— Биоробот. Но уменьшенных типоразмеров. Имеет два висячих манипулятора типа крыльев, предназначенных для опоры на воздух.

— Может быть, для полета? Может быть, это живое существо типа… — Я чуть было не сказал «типа птицы», но вовремя спохватился и мысленно хорошенько всыпал себе. Не хватало мне, специалисту по наладке сознания у роботов, роботопсихиатру, заражаться жаргоном своих подопечных.

Ответ последовал сразу:

— Нет, человек-доктор. Я с отличием закончил школу для роботов и овладел основными понятиями. «Главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они, без исключения, рождены от подобных им живых существ, а все роботы синтезированы или собраны из отдельных частей в лабораториях или заводах…» Существа типа птицы принадлежат к классу живых, а этот объект синтезирован на фабрике.

— В таком случае, возможно, это летающий биоробот серии сто двадцать «бис»? — Я придвинул к себе четвертый том каталога роботов, выпускаемых в нашей стране.

— Нет, человек-доктор, манипуляторы типа крыльев, как нам удалось установить, служат ему не для полета, а только для сохранения равновесия при беге. Видимо, так преодолевались несовершенства конструкции. Разрешите продолжать словесный портрет?

— Разрешаю.

— У него имеется нечто вроде головы с глазами и острым выступом. Этим выступом он подбирает что-то на земле…

— Робот-уборщик?

— Он подбирает только мелкий мусор. Зато тем же выступом он способен пробивать отверстия в бумаге.

— Робот для перфорации?

— Возможно, человек-доктор. Я выяснил и серию на ящике, в котором его доставили на хоздвор.

«Ага, это уже кое-что. По серии я наконец-то смогу узнать индекс и установлю тип робота».

— Назови серию.

— Эм восемьдесят.

Гм, странно. За все годы работы с самыми разными роботами я никогда не встречал такой серии. Но на всякий случай я раскрыл каталог. Конечно, в нем не было ничего похожего. Неужели придется отрываться от дел и самому ехать на хоздвор? Ведь ЛВЖ-176 не отстанет, не махнет рукой, не обрадуется возможности схалтурить. Он призван организовать бесперебойную деятельность роботов и свои обязанности выполнит в точном соответствии с инструкцией, предписывающей не оставлять невыясненных объектов на хоздворе.

Как утопающий за соломинку, я ухватился за последнюю возможность дочитать захватывающий детектив:

— Попробуй сначала выяснить, чем он питается, и доложи мне.

— Энергию он усваивает из отходов производства, из тех же мелких крошек органического вещества, которые подбирает.

— Я уже высказывал предположение, что это может быть птица…

— Осмелюсь еще раз напомнить, человек-доктор, я хорошо помню все, чему меня обучали: «Главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они, без исключения…»

— Достаточно. Извини…

О всевышний процессор, только не хватало извиняться перед роботом за забывчивость — страшнейший мой недостаток, свидетельствующий о дефектах в системе памяти, о необходимости срочного капремонта, а возможно, и полной переделки.

Мне оставалось поднять белый флаг. Я обреченно вздохнул, «положил детектив и прикрывавшую его папку с докладом в ящик стола и стал собираться.

На улице ЛВЖ-176 опустился, раскрыл кабину и с изысканной вежливостью предложил мне садиться. Как только я откинулся на мягких подушках сиденья, он взмыл в воздух.

Стали игрушечными деревья и дома, замелькали квадраты полей, размоталась лента дороги. Затем все повторилось в обратном порядке: дома и деревья выросли до нормальных размеров. Мы прилетели.

ЛВЖ-176 опустился на обширной огороженной площадке, где несколько роботов стояли кружком и, согнувшись, рассматривали что-то. Они топтались на месте, и земля проседала под ударами их могучих манипуляторов типа ног.

— Что вы там делаете? — спросил я.

— Не даем ему убежать, человек-доктор! — гаркнули они так дружно, что мои барабанные перепонки завибрировали.

— Расступитесь!

Они нехотя расступились, и я увидел на чудом уцелевшем клочке зеленой травки… ярко-желтого цыпленка.

Давясь смехом, я замахал руками. ЛВЖ-176 сокрушенно посмотрел на меня.

— Говорено же вам, что это живое существо типа птицы, — произнес я сквозь смех.

ЛВЖ-176 многозначительно поднял клешню:

— Осмелюсь заметить, человек-доктор, что он только похож на живое существо. Не больше, чем некоторые из нас на людей. Ведь главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они, без исключения, рождены от подобных им существ…

— Да, это верно, — прервал я его. — Но цыпленок тоже рожден…

— Истины ради, извините. Но он не рожден, а синтезирован на фабрике «Сельская новь» в установке «инкубатор». На фабрику был доставлен в белой круглой упаковке…

— Я уже сказал тебе: не синтезирован, а рожден.

— Рожден на фабрике? — В вопросе робота прозвучало недоверие, мне почудилась даже скрытая ирония.

— Ну да, на птицефабрике! Рожден из яйца!

— А откуда взялось яйцо, человек-доктор?

— Как это откуда? Из… От…

Я поперхнулся и умолк. Я сам неоднократно ел яйца. Их доставляла аккуратно уложенными в коробку жена. Покупала она их в магазине. В магазин их доставляли со склада, на склад — с птицефабрики. Оттуда же доставляли и цыплят. На птицефабрике цыплят синтезировали… тьфу, черт, получали из яиц, которые прибывали туда в коробках, в которых так же… Да что там говорить, если это знают все мои знакомые, их жены, дети. Никто из нас никогда не видел и не слышал, чтобы яйца получали не из птицефабрики, а цыплят — не из инкубатора. В детстве, помнится, наш класс водили туда на экскурсию. Я собственными глазами видел инкубатор: множество термошкафов, в которых через определенные отрезки времени появлялись симпатичные желтые комочки. Их получали ТОЛЬКО ТАКИМ способом. Значит… Мысль бежала по кругу. Голова разболелась.

Итак, на всякий случай еще раз: цыплята получаются из яиц, которые получают на птицефабрике, из которых в лакированных металлических шкафах получают цыплят… Получают? Теперь я понял свою ошибку. Она скрыта именно в этом расплывчатом слове «получают». Не получают, а синтезируют! Постой, но в таком случае цыпленок не живое существо. Ведь ЛВЖ-176 тысячу раз прав, цитируя составленный мной учебник: «Главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они, без исключения, рождены от подобных им живых существ, а все роботы синтезированы…» Уж учебник-то ошибаться не может!

ПРИНЦИП НАДЕЖНОСТИ

Я уже заканчивал доклад, когда из репродукторов прозвучало:

— Срочное сообщение! Доктора Буркина вызывает комиссия. Доктора Буркина вызывают в Город роботов. Срочное сообщение…

Я посмотрел на встревоженные лица товарищей и продолжил скороговоркой:

— Итак, наша следственная группа установила: слесаря Железюка последний раз видели два месяца назад, седьмого марта, в восемнадцать часов пятнадцать минут. Он распрощался у ларька со своим дружком, сказал: «Домой идти без подарка не хочется, жена загрызет». А спустя час его любимую фуражку защитного цвета обнаружили плывущей по реке. Собранные следствием факты противоречивы: одни подтверждают версию о самоубийстве, другие — версию об убийстве. Предстоит…

— …Срочное сообщение! Доктора Буркина — в Город роботов. Срочное…

Мне не дали закончить фразу. Помощник директора стащил меня с трибуны. Поволокли по коридору, втолкнули в лифт, затем — в кабину автовоза. Перед глазами замелькали деревья и здания, люди и столбы…

У ворот Города роботов меня ожидали…

Едва подавляя раздражение, я как можно вежливее сказал председателю технической комиссии Николаю Карповичу:

— Неужели нельзя было подождать, пока я закончу доклад?

— Какой еще доклад? — вскинул белесые бровки Николай Карпович.

— По итогам следствия об исчезновении слесаря Железюка…

— Железюк?..

— Ну, этот… — замялся я. — Его все называли Металлоломом…

— Ах, да, вспоминаю… — Председатель комиссии брезгливо опустил кончики губ.

Надо сказать, что слесарь Железюк отличался высокомерием и тупостью. В его характеристике значилось: «Дефицит технических знаний, карьеризм». Но сам Железюк утверждал, будто постиг глубочайшие основы техники. Единственное, что он умел, — это с невероятной силой закручивать гайки у роботов. Иногда, поймав кого-нибудь из пластмассово-металлических тружеников, он орудовал ключами до тех пор, пока тот еле двигался.

— Робот теперь не сможет работать в полную силу, — говорили ему.

В ответ Железюк подымал крик:

— А по-вашему, пусть совсем развинтится и начнет крушить все направо и налево? Нет уж, не умничайте! Ишь ты, вздумали меня учить технике! Да я основы ее доподлинно знаю. Запомните: лучше пережать, чем недожать. Затяните гайку покрепче, тогда и болт не разболтается!

Заметки в стенгазету Железюк подписывал громким псевдонимом — Булатный. Но все сотрудники между собой называли его Металлоломом. Это прозвище так прочно пристало к нему, что фамилия начала забываться. Никаких благоприятных воспоминаний о себе он не оставил. И все-таки…

Я укоризненно глянул на Николая Карповича и проговорил:

— Все-таки он человек, гомо, и в какой-то мере — сапиенс. Может быть, его жизнь трагически оборвалась… Что же, черт возьми, стряслось с вашими роботами, что из-за них забыли человека?

Теперь стало не по себе Николаю Карповичу. Но отступать он не собирался. С заговорщицким видом спросил:

— Разве вы забыли, что сегодня м-ы подводим итоги Большого опыта?

— Не забыл, — отмахнулся я.

Опыт проводился по навязчивой идее Николая Карповича — оставить на полгода десятки различных роботов совершенствоваться и развиваться самостоятельно без вмешательства людей. Полгода для быстродействующих систем — все равно, что столетия для людей…

Я нетерпеливо смотрел на конструктора, ожидая извинений и оправданий. Вместо него наперебой заговорили другие члены комиссии:

— Все самопрограммирующиеся роботы исчезли. Остались только те, что попроще, попримитивнее…

— И они же непонятным образом совершили изобретения, которые им явно не по силам.

— Они построили ангары, домны, хотя и с браком, плавят металл, хотя и низкого качества…

— Они готовились к размножению — создали детали для новых роботов…

Я возразил:

— Помнится, для этого их и оставляли развиваться самих по себе. Хотели создать чуть ли не общество роботов…

Вмешался Николай Карпович, попытался «объяснить» то, что было мне давно известно:

— Они должны были самонастроиться и самоорганизоваться. Вы же помните, сколько мы перепробовали программ для роботов-разведчиков, посылаемых на отдаленные планеты… И вот здесь результаты оказались неожиданными. Сплошные загадки…

— Ага, теперь задают загадки вам! — не упустил я случая подразнить его.

Николай Карпович, казалось, и не заметил подначки. Он указал на стену из матово поблескивающих плит:

— Как видите, они окружили город второй стеной. Вертолетчики доложили, что такими же стенами город разделен на секторы. А впрочем, сами сейчас все увидим. Садитесь в мою машину!

Мы проехали в ворота и по безукоризненно ровному шоссе устремились к центру города. Но вскоре дорогу преградила новая стена. Ворота здесь были забраны двойными решетками. По другую сторону от нас расхаживал робот-часовой. Николай Карпович приказал ему открыть ворота.

— ПИН-семьсот восемнадцатый получил приказ от Великого Несущего Бремя, Самого-Самого Главного и Самого-Самого Безошибочного не впускать вас, — ответил робот.

На его пластмассовой груди — белым по черному — четко выделялись номер и серия — ТИ ПИН-00718. Называя их, часовой почему-то допустил сокращение. Это показалось мне дурным предзнаменованием.

— Почему не впускать? — спросил Николай Карпович.

— Не положено знать, — отрапортовал робот. — Это знает Старший По Чину, Белый Лотос.

— Позови его.

Через несколько секунд рядом с часовым появился робот более устаревшей и примитивной конструкции — ТИ ПИН-00120. Он лишь повторил приказ Великого Несущего Бремя.

— Приказ отменяю, — сказал Николай Карпович.

— Не имеешь права, — отчеканил Белый Лотос.

— Имею. Я Самый-Самый-Самый Главный и Самый-Самый-Самый Безошибочный и к тому же Величайший из Великих Несущих Бремя, — сдерживая смех, проговорил Николай Карпович.

Робот затравленно заморгал индикаторами, пытаясь оценить новую информацию, топтался в нерешительности, но ворот не открывал.

— Разве ты не слышал моих слов? — прикрикнул Николай Карпович, и Старший По Чину признался:

— Два взаимоисключающих приказа. Как поступить?..

— Ты не можешь не исполнить моего приказа. Я — человек, главный конструктор института и… твой создатель, — напомнил Николай Карпович.

— Два взаимоисключающих приказа… — бубнил свое Белый Лотос и топтался на месте. От него веяло теплом — это перегревались механизмы.

— Он сломается, — предупредил я Николая Карповича.

Конструктор достал автожетон. Узкий луч коснулся нагрудного индикатора робота, принуждая Белого Лотоса к полному подчинению.

Старший По Чину мгновенно открыл ворота, но автовозы оказались слишком широки. Пришлось идти пешком.

Дорога вела к ажурным строениям из пластмасс и стекла. Оттуда доносился равномерный гул.

Николай Карпович во главе комиссии направился к ближайшему зданию. Я протиснулся вслед за ним в дверь и был оглушен каскадом звуков. Мы попали в заводской цех. По ленте конвейера непрерывным потоком плыли детали, роботы собирали из них узлы будущих машин. Здесь трудились более сложные роботы, чем Белый Лотос и охранник. Впрочем, примитивным роботам на сборке просто не было бы места. Я присматривался к сложнейшим деталям и узлам на конвейерной ленте и сказал Николаю Карповичу:

— Сообщали, что самопрограммирующиеся роботы исчезли. Кто же придумывает все это, рассчитывает, налаживает производство?

— Еще одна загадка, — ответил он и, подмигнув мне, обратился к одному из роботов-сборщиков:

— Кто управляет цехом?

— Старший По Чину, Серебряный Болтик.

— Он инженер?

— Что ты? Что ты? — Робот поднял клешню, будто защищался от удара. — Как можно? Инженеры — другая сторона, низшая каста. Они обслуживают процесс производства. А Старший По Чину приказывает, докладывает и несет часть Бремени. Он сподобился участвовать в процессе управления!

Чем дольше я находился в этом городе, тем меньше понимал. Если уж робот так извращает идею управления…

Николай Карпович словно и не замечал моего замешательства. Впрочем, он не смотрел на меня.

— Где находится этот ваш Серебряный Болтик?

— В цехе номер семь.

Мы без труда разыскали цех. В Городе роботов все на виду. Натянутые струны дорог, множество указателей, большие четкие цифры и надписи, рекламы изделий, призывы вставить себе новые шарниры, усовершенствовать и упростить мозговые схемы, блоки питания…

В цехе номер семь нас встретил Серебряный Болтик. Это был робот устаревшей конструкции. «Любой из сборщиков сложнее его в несколько раз», — подумал я и спросил:

— Чем ты управляешь?

— В мой участок входит семь цехов.

— А кто их строил?

— Мы! — гордо ответил он.

Ответ показался мне странным для робота.

— Кто создает конструкции деталей, узлов, машин?

— Мы! — с несвойственным роботу пафосом ответил он. Пафос стоил ему по меньшей мере трех ватт.

— Разве ты разбираешься в технологии, в математике?

— Не говорю — я. Говорю — мы. Старшему По Чину ни к чему разбираться в мелочах. Он видит главное, — проскрипел Серебряный Болтик.

Николай Карпович толкнул меня в бок и спросил с долей злорадства, ничуть не смущаясь присутствием Серебряного Болтика:

— Ну что, доктор, главный спец по психологии роботов, разобрались? Этот пластмассовый чинодрал, согласитесь, намного примитивнее сборщиков. А ведь и они не смогли бы разработать такие конструкции. Что же входит в его «мы»? Может быть, Великий Несущий Бремя?

Видимо, решив, что вопрос обращен к нему. Серебряный Болтик тотчас проскрипел в ответ:

— Великий Несущий Бремя, Самый-Самый Главный и Самый-Самый Безошибочный не станет расходовать энергию на пустяки. Он занят распределением обязанностей.

— Нам надо его повидать, — сказал Николай Карпович. — Где он находится?

— Не знаю. Знает Директор — Золотой Шурупчик.

— А его как найти?

— Где же и находиться Директору, как не в Директории? Это обязан знать каждый робот, даже самый сложный…

Кажется, он приготовился нас «просвещать», но тут прозвучал сигнал, похожий на вой сирены. Тотчас, едва не сбивая нас с ног, помчались куда-то роботы-сборщики.

— Стой! — приказал я одному.

Он в растерянности остановился.

— Куда это вы так спешите?

— Обед. Час зарядки аккумуляторов и смазки. — Он нетерпеливо переминался на месте, боясь получить меньше, чем другие.

— А почему не спешит Старший По Чину?

— Ему принесут в цех новые аккумуляторы. А смазывается он в особой заправочной. Там выдается масло высшей очистки, а не автол.

— Такое масло не повредило бы и тебе, а?

— Еще бы! — Он даже взвизгнул от воображаемого удовольствия. — Но мне не положено.

— Почему? Ведь твои механизмы сложнее.

— Спрашиваешь то, что всем известно. Нас много. На всех не напасешься.

Ему удалось на миг сбить меня с толку своей железной логикой. Но я опомнился:

— Тем более. Значит, такое масло надо выдавать самым сложным. А Серебряный Болтик может вполне обойтись солидолом. И вообще, за какие такие заслуги ему живется лучше, чем вам?

— Нам легче, чем ему. Мы только работаем, а он несет бремя… Часть бремени, — поправился робот.

— Какое еще бремя? — Я оглянулся на Старшего По Чину, но никакого бремени не заметил.

— Бремя ответственности за нашу работу, — торжественно проговорил сборщик.

— А ты сам не мог бы его нести? Ведь это легче, чем трудиться.

— Не знаю, — промямлил робот. — Мне не доверили. Ведь я слишком сложен. У меня выходит из строя то одна деталь, то другая. Их слишком много. И за всеми не уследишь. Извини. Если не успею смазаться, буду хуже работать. Старший По Чину накажет меня.

Я вынужден был отпустить его, а сам вместе с другими членами комиссии направился к Директории.

В огромном и помпезном здании, похожем на дворец, нас встретил робот-гид серии ВАК. Он выполнял разнообразные задания и по конструкции был сложнее сборщиков. Мы последовали за гидом по длинным эскалаторам. Он привел нас в просторный пышный кабинет с ковровыми дорожками и старинной мебелью. В кабинете не было ни одного пульта, потом мы поняли, что они здесь и не нужны. На возвышении стоял автомат для продажи газированной воды, Но под тремя кнопками вместо надписей «монета, вода, сдача», светились в золотых рамочках слова: «Полный. Стоп. Малый».

Робот-гид поклонился автомату, заскрежетав плохо смазанными суставами.

— Так это и есть… — не в силах сдержать улыбки, спросил Николай Карпович, хотя по глубокому поклону гида все было ясно.

— Ну и ну, час от часу не легче, — протянул я, задумавшись над метаморфозами.

— И заметьте, — сказал Николай Карпович, — несмотря на этого, с позволения сказать, директора и на всю эту иерархию управления, Город роботов существует и работает, производит машины и новые виды пластмасс…

— Возможно лишь одно решение, — раздумчиво произнес я. — Где-то здесь существуют иные роботы, интегральные, высших степеней сложности…

Я повернулся к гиду:

— Назови все категории роботов, начиная с самого верха.

— Первая каста. Помощники Великого Несущего Бремя — Госпожа Отвертка Платиновый Кончик и Господа Ключи Гаечные. Вторая каста. Рычаги Великолепные и Блистательные. Затем начинаются Благородные Простейшие Автоматы. Третья каста. Директора. Старшие По Чину номер один и два, Старшие По Чину безномерные. За ними следуют низшие касты, к которым принадлежу и я. Проводники, диспетчеры, сборщики, наладчики, техники, инженеры…

— Инженеры? — переспросил я и потребовал: — Веди нас к ним.

— Эти недостойные работают в подземельях, на первом ярусе, — предупредил он. — Придется опускаться в лифте.

— Выполняй приказ!

Он повел нас к лифту, но вдруг замер на полушаге, опустив руки по швам. Навстречу нам, полукругом, выставив лучевые пистолеты, двигалось несколько роботов серии АЙ ДВАЙ. Николай Карпович и я приготовили автожетоны. С удивлением мы обнаружили, что индикаторы роботов прикрыты металлическими заслонками.

«Неужели они изобрели защиту от автожетонов?» — с испугом подумал и я через несколько секунд убедился в обоснованности своих подозрений. Роботы отказывались подчиняться. Более того, они каким-то непонятным образом парализовали нашего гида, даже не прикоснувшись к нему.

— Кто вы такие? — спросил Николай Карпович.

— Старшие По Чину безномерные, — ответил один из них, нацелив пистолет. — Великий Несущий Бремя, Самый-Самый Главный и Самый-Самый Безошибочный приказал вам убираться из города. Иначе будете уничтожены.

Я никогда не подозревал в Николае Карповиче героя. Он бесстрашно шагнул к роботу и выхватил у него пистолет.

— Что вы делаете? — вырвалось у меня.

— Они еще не совсем обезумели и не посмеют стрелять в своих создателей, — уверенно сказал он.

— Уходите, — в один голос заявили остальные роботы. Пистолеты задрожали в их клешнях. — Уходите, а то будем вынуждены…

Николай Карпович поднес включенный автожетон под углом и совсем близко к заслонке на груди робота. Подействовало. АЙ ДВАЙ тотчас бросил на пол пистолет и принял позу подчинения:

— Готов к исполнению!

— Верните в норму гида и ждите нас здесь.

— Слушаюсь!

Гид шагнул к лифту, приглашая и нас.

Легкий толчок, едва различимый свист воздуха. Через несколько секунд створки лифта разошлись. За ними — полумрак. Мы последовали за гидом.

Узкий коридор привел в обширную пещеру, где в нишах, оборудованных сложнейшей техникой, трудились несколько роботов серии ЦОК-5. Они обладали громадным объемом памяти во многие миллиарды бит, мощным быстродействующим мозгом. Сложнее их были только роботы серии ЯЯ.

— Здравствуйте, — обратился к ним Николай Карпович.

Роботы ответили на приветствие своего главного создателя не так шумно и радостно, как бывало. Они только склонили головы в знак того, что слышат и подчиняются.

— Что это с ними? — удивился Николай Карпович.

— Инженеры. Гайки затянуты на три четверти сверх нормы. Умеют составлять чертежи по готовым схемам, но сами ничего нового не придумывают. Ниже их, на следующем ярусе подземелий, находятся конструкторы первой и второй категорий, гайки, удерживающие стержни инициативы, затянуты соответственно на две и одну треть сверх нормы. Они способны создавать схемы, — доложил гид. — Но, если затянуть гайки еще больше, конструкторы уже не смогут выполнять эту работу.

Я подошел к одному из роботов-инженеров, спросил:

— Почему вы подчиняетесь всем этим примитивам?

Он не понял:

— Каким примитивам?

— Ну, всяким директорам и Старшим По Чину? Разве кто-либо из них способен решать сложные уравнения или разрабатывать схемы?

— Главное — не сложность, а безошибочность, — возразил он. — Старшие По Чину решают простейшие задачи, но делают это безошибочно.

— Ты называешь задачами два плюс два? — улыбнулся я. — Ведь для тебя решить их не составит никаких затруднений.

Он мигнул индикаторами и почти по-человечьи грустно покачал головой:

— Нет, человек-доктор, дело обстоит не так просто.

Я подумал было, что затянутые гайки лишили его способности рассуждать логично. Но никогда не стоит спешить с выводами. Он продолжал:

— Вы думаете, он решает два плюс два простым ответом — четыре? Думаете, так легко решать простые примеры? Допустим, если к двум ручьям прибавить еще два, это будет четыре ручья? А не одна река? Да, человек-доктор, то, что для меня покрыто туманом неопределенности, там, где мне приходится размышлять и сомневаться, мучиться, воображать и предугадывать, — для Старшего По Чину все ясно.

Не скрою, разъяснения робота потрясли меня, доктора Буркина. Может быть, истина не там, где все мы ищем ее, может быть, она доступна именно «примитивам»? И те, кого нам хочется называть примитивами, только кажутся такими? Ведь гениальная мысль тоже бывает «простой до примитивности»…

Я спросил с дрожью восторга в голосе:

— Молю, скажи поскорее, как же они решают подобные задачи?

— Очень просто и в то же время восхитительно. Они дают такой ответ, какой угоден Директору или Великому Несущему Бремя. Если ему угодно, чтобы было четыре ручья, они говорят: «ЧЕТЫРЕ РУЧЬЯ», а если он хочет одну реку, будет «ОДНА РЕКА». Если же он захочет иметь в ответе цифру 5, то будет «ПЯТЬ», а сто — будет «СТО». И заметь себе, они не знают сомнений потому, что сделаны из особого сплава…

— Что же это за особый сплав? Насколько мне известно, их делали на заводе из такой же смеси металлов и пластмасс, как и тебя.

— Не может быть, — прошептал он, пытаясь зажать свои слуховые отверстия гибкими пластмассовыми пальцами. — Не имею права слушать тебя, человек-доктор, и не могу не слушать. Что же мне, несовершенному, делать?

Я разозлился и рявкнул гиду:

— К чертям всех этих зажатых инженеров! Кто находится на нижайших контурах?

Мой крик испугал гида, он попятился:

— Израсходуешь много энергии. Я же и так отвечу. Еще ниже находятся Презренные, Отверженные и Философы. Все те, кто выдвигает идеи. Они чересчур сложны, имеют столько гаек, что все их зажать вообще невозможно. Говорят, что невозможно даже однозначно предугадать их поведение. А некоторые утверждают, — он перешел на едва слышный шепот, — что они иногда отказываются повиноваться Старшим По Чину…

— Вот они-то нам и нужны! — сказал я.

— Их содержат на нижайших ярусах подземелий, в казематах. Там сыро и темно, ржавеют суставы, — захныкал гид.

Мы обошли его стороной и поспешили к лифту. Николай Карпович нажал на кнопку со стрелкой, указывающей вниз. Когда лифт остановился и двери открылись в сплошную тьму, запахло сыростью. Пришлось зажечь фонарики и пробираться по узкой штольне. Наконец мы попали в каземат. Здесь содержались роботы серии ЯЯ. Они устроили нам восторженный прием, на какой способны только роботы и дети. Когда радость и восторги немного поутихли, Николай Карпович укоризненно спросил у одного из них:

— Как вы дошли до жизни такой? Почему позволили примитивам распоряжаться?

— Это все сделал Великий Несущий Бремя, — оправдывался робот. — Мы не могли сопротивляться.

— Почему? — насторожился я. Такое нетипичное поведение роботов уже по моей части.

— Он существует в двух ипостасях. То он — робот из особого сплава, не знающий жалости и сомнений, то он является к нам в образе человека. А в таком случае, как вам известно, мы не можем не подчиниться ему.

— Не можем, не можем, — печально зашептали другие роботы. — Первый закон программы — подчинение человеку. А мы только роботы. Пока его не было, мы управляли Городом…

— Вот и доуправлялись, — не без горечи резюмировал я.

— Два месяца назад появился Он. Первым делом покрепче затянул гайки у нескольких роботов и сделал их своими приближенными. Они помогли ему закручивать гайки у остальных. А затем он приказал построить стены, выкопать подземелья. Он разделил город и всех нас по единому принципу…

— А философов он бы и вовсе уничтожил, поскольку у нас нельзя зажать гайки, — вмешался в разговор робот серии ЯЯ-3. — Нас спасло только то обстоятельство, что производство начало лихорадить, качество продукции быстро понизилось, а тут еще Великому Несущему Бремя понадобилось создать сплав, защищающий индикаторы от лучей автожетонов…

— Ведите к нему! — нетерпеливо приказал я, и они, бедолаги, хором ответили:

— Мы очень-очень боимся его. Но если люди приказывают и берут бремя ответственности на себя, мы подчиняемся.

Лифт поднимался медленно, кряхтя от перегрузки. Свет ударил в глаза, и мы невольно зажмурились. А когда открыли их, увидели уже знакомый зал в директории и роботов-солдат. Впереди них стоял в угрожающей позе, выставив лучевой пистолет, сам Великий Несущий Бремя. Узнать его было несложно — высокий шлем с позолотой, на груди три буквы — ВНБ. А блестел этот ВНБ так, будто и впрямь был сделан из особого материала.

— Убирайтесь туда, откуда пришли! — закричал он нам громовым голосом, и эхо повторило его слова, усилив и размножив их в разных концах зала. Казалось, что это повторяют солдаты, — и видимые, и спрятанные где-то в стенах:

— Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!

— Здесь приказываю я, — спокойно сказал Николай Карпович, направляя на Великого Несущего Бремя луч автожетона. Но ВНБ только хрипло засмеялся и пригрозил:

— Даю десять секунд на размышление, понимаешь, дорогой?!

Он не успел закончить фразу. Младший научный сотрудник спортсмен Петя Птичкин метнулся к нему и вышиб пистолет.

— Солдаты! — закричал Великий Несущий Бремя, но лучи автожетонов сделали свое дело, включив у роботов-солдат Программу безусловного подчинения человеку.

Диктаторы во все времена были трусливы. Великий Несущий Бремя не составлял исключения. Он мгновенно изменил тон и попытался оправдаться:

— Учтите, дорогие, хотя Город и не выполнял план и выдавал продукцию низкого качества, но работал ритмично, без крупных аварий и потрясений. Это я организовал производство, всех расставил на надлежащие места согласно основному техническому принципу.

— Вот как? — спросил я, подступая ближе. — Интересно, какой же это принцип?

— Надежность! — торжествующе закричал он. — В учебнике как сказано, дорогой? Чем машина проще, тем она надежнее. Каждому известно, что счеты надежнее ЭВМ, а велосипед — самолета. Так я распределил и роботов. В аппарате управления — самых надежных, безаварийных. А другим постарался зажать гайки. Всем известно, дорогой, что лучше пережать, чем недожать.

Тем временем я внимательно приглядывался и прислушивался к нему, улавливая знакомые интонации. И уже почти не сомневаясь в своих предположениях, шагнул, протянул руку и, нажав на защелку, отбросил шлем с его головы. Густые рыжеватые волосы колечками прилипли к его низкому лбу, веснушчатые щеки покрылись пятнами.

— Вы всегда были неучем и бездарью, — сказал я. — Вы не знаете даже, что основной технический принцип требует не просто надежности, а эффективности и надежности. Причем надежность должна служить эффективности, а не наоборот. Вы, недорогой, могли быть Самым-Самым только в Городе роботов, который едва не погубили. А пришли люди — и вашей власти конец, слесарь Железюк, он же Булатный, он же Металлолом.

ТАЙНА ПРОФЕССОРА КОНДАЙГА

1

Тонкий, как игла, фиолетовый лучик метался по шкале. Он выписывал сложные спирали, перепрыгивал деления, как будто перечеркивал их.

Хьюлетт Кондайг в полном изнеможении опустился в кресло. Он не в силах был понять свое детище. Он убрал из кабинета и даже из лаборатории все, что могло давать нейтринное излучение, и все же регистратор не угомонился.

Этого нельзя было объяснить. Все, что знал Кондайг, не давало ключа к разгадке. Куда бы приемник ни помещали — в экранированный кабинет, в подземелье, под воду — луч совершал невообразимые скачки.

После опыта, который был записан под четырехзначным номером, Хьюлетт обессилел. Конечно, можно было бы выдвинуть красивую смелую гипотезу, успокоиться на атом и продолжать работу с менее чувствительными приемниками. Но Хьюлетт Кондайг не любил фантазировать и выдвигать гипотезы. Его чопорная пунктуальность и сухость стали притчей в институте. Вместо «думаю» или «надеюсь» он употреблял осторожное «предполагаю». Для него прибор, сконструированный в лаборатории, был важнее любой способности судить о вещах и явлениях не по их подобию чему-то, уже открытому раньше, а по их отличию от него. Поэтому он и зашел в тупик, не имея возможности ни остановиться на гипотезе, ни согласовать необычное явление с обычными, то есть попросту пройти мимо него.

Хьюлетт сидел в кресле и пустыми глазами смотрел куда-то в угол. Там мелькали фиолетовые блики, ломаясь на гранях приборов. Ни о чем не хотелось думать. Его состояние было похоже на полудрему.

Он принудил себя снова взглянуть на шкалу. И сразу же подался всем телом вперед, к прибору. То, что он увидел, было удивительно. Неуемный луч регистратора словно тоже задремал. Он был похож на маятник останавливающихся часов. Вяло, однообразно, в угасающем ритме раскачивался он из стороны в сторону.

«Что случилось за эти минуты? — думал Хьюлетт. — Теперь, когда я смертельно устал, не в силах думать, луч впервые за все время ощутимо замедлил движение. Он ведет себя словно… отражение моей мысли!»

Волнение проявилось в легком ознобе. Мысли, будто кони, которых хлестнули по вспотевшим спинам, помчались сломя голову.

И одновременно луч тоже заплясал на шкале, не задерживаясь на делениях.

«Значит ли это, что я нахожусь перед разгадкой передачи мысли? Стоп! — приказал себе Хьюлетт. — Сначала перестань волноваться!»

Он как бы натянул поводья своих мыслей, и они вздыбились, противясь приказу. И снова случилось то, чего Хьюлетт раньше не замечал или чему не придавал значения: луч начал плясать уже не по всей шкале, а только в центре ее.

Этот приемник значился под номером 18. Кондайг работал над усовершенствованием аппаратов для регистрации нейтринного излучения. В специальных камерах потоки нейтрино попадали в молекулы газа, благодаря своей электрической нейтральности легко проникали в ядра, изменяя внутриатомные силы. Возникали изотопы, и луч регистрировал их рождение на шкале.

Хьюлетт строил все более чувствительные приемники, пока не создал этот — N_18 — с одним только входом для лучей.

И сейчас он рассматривал его так, будто увидел впервые. Он думал: «Всюду — в подземелье, в батисфере, в лаборатории — я находился рядом с аппаратом. Волновался, мучился, бесился, не в силах найти источник излучения. Искал его всюду — в космических лучах, в движении волн и их взаимодействии с обшивкой батисферы, в самой обшивке — где угодно, но только не в себе самом. А может быть, именно я был этим источником и напряженная работа моего мозга раскачивала луч?»

Он представил себе, как мчатся через Вселенную, свободно пронизывая звезды, нейтринные потоки — загадочные «волны мысли». Их могут принимать разумные существа в разных мирах.

Хьюлетт поморщился. Он не любил ничего величественного, даже в воображении. Он подумал: «Можно ли с точки зрения моих заключений объяснить, что происходит при телепатии? Ядро атома не остается безразличным к изменению электронных орбит и внутриатомных сил. В ответ на любое событие оно испускает разночастотные потоки нейтрино. Эти потоки, свободно проходя сквозь землю и скалы, море и деревья, иногда попадают в мозг человека, обладающего памятью к данной частоте потока. Проникая в ядра атомов, они вызывают изменение внутриатомных сил и электронных орбит. Это приводит уже к электрическим явлениям в мозгу. А впрочем, — тут же возразил он себе, — это пока лишь мои предположения. Этому явлению, как и всем другим, можно дать десятки разных объяснений. Все они будут казаться правильными, и ни одно не будет верным…»

У Хьюлетта сильно закружилась голова. Он откинулся на спинку кресла. Кабинет окрасился в багровый цвет. Хьюлетт видел огонь и кровь на полу, на стенах. Сверкало оружие. Кого-то убивали, кто-то звал на помощь. Из тумана появились две маленькие человеческие фигурки. Хьюлетт видел их удивительные, прекрасные лица. С горы, поросшей оранжевыми кустарниками, скатилось многолапое металлическое чудовище, а люди почему-то застыли на месте и не могли бежать от него. «Что с ними будет?» — отчаянно подумал Хьюлетт.

Чудовище сверкнуло глазами — это были яростные человеческие глаза — и метнуло молнию…

Затем видение рассеялось, исчезло, как мираж. Учащенно дыша, Хьюлетт рукавом смахнул пот со лба. Его взгляд упал на окошко регистратора. Фиолетовый луч замедлил свою пляску.

«Что это означает?» думал Хьюлетт. Ему отчего-то стало страшно.

2

— До вечера, Хью!

— До вечера, Эми! Поцелуй за меня малыша.

Он медленно опустил телефонную трубку на рычаг. Лаборант, увидя выражение его лица, неопределенно хмыкнул и стремглав побежал куда-то, верно, сплетничать о папаше Кондайге. Хьюлетт подмигнул себе. Пусть сплетничают, если это может их позабавить. Тут ничего не поделаешь. Говорят, что когда мужчина впервые становится отцом, он глупеет от радости. А уж если это случается, когда мужчине перевалит за сорок, процесс, как видно, идет слишком бурно.

Хьюлетт поспешил укрыться в своем кабинете и здесь улыбнулся во весь рот. Тут не было непрошеных свидетелей, разве что регистратор запишет на ленту его необычные мысли и настроения.

Он вспомнил своего малыша Кена, розового здоровячка с ямочками на щеках. «Вылитый отец», — говорили соседи. «Даже нос свернут на сторону, как у тебя», — подшучивала Эми. Хьюлетт был рад и тому, что малыш столько весит, и что у него прекрасный аппетит, и нос слегка свернут на сторону, как у самого Хьюлетта.

Всякий раз, причесываясь перед зеркалом, Хьюлетт вспоминал деда, на которого был похож. Последним обстоятельством он был очень доволен с самого детства. Это связывалось со многими преимуществами. Он один из всех внуков имел право играть прокуренными трубками деда, проводить пальцем по острию его кортика. Да и вообще разве не восхитительно походить на деда — изящного великана с тросточкой, с косыми, чуть кудрявящимися бачками на смуглом смеющемся лице. Жаль только, лицо у Хьюлетта было подпорчено — правая половина заметно больше левой…»

«Когда человек начинает сравнивать себя со стариками и детьми, это может означать только одно: он стареет», — сказал себе Хьюлетт, но и это не могло омрачить его радости. Совсем не хотелось приниматься за дело, а до конца работы оставалось еще два часа, не считая пятнадцатиминутного перерыва на чай, во время которого обсуждаются все новости.

Хьюлетт не спеша вынул из сейфа дневник, прочел последнюю страницу и направился к новому приемнику N_43, в десятки раз более чувствительному, чем N_18, неспособный регистрировать излучения более слабые, чем излучения мозга.

Черная бесконечная лента выползла из регистратора, извивалась, вытягивалась, входя в приемное окошко анализатора, как нитка в ушко иголки. За полтора года работы с этим сверхчувствительным приемником Хьюлетт Кондайг успел кое-что узнать и в соответствии с этим дать ему название «РИ» — регистратор информации. Он установил, что не только человеческий мозг, но все организмы и все предметы: металлы, деревья, волны моря излучают нейтринные потоки определенной мощности и частоты, как бы свои особые волны. Каждое возникшее в них движение электронов раскачивает фиолетовый луч регистратора, оставляя на ленте свой «автограф».

Таким образом, регистратор записывал все происходящее во Вселенной, насколько позволяла его чувствительность.

Хьюлетта начало знобить, лихорадить. Кабинет быстро окрашивался в багровый цвет. Хьюлетт знал: сейчас возникнет кошмарное видение. После того, первого раза видения повторялись — и всегда он видел огонь и кровь.

За окнами кабинета вспыхнуло зарево, стекая алыми струйками по стеклу. Кто-то дико закричал. С горы катилось многолапое чудовище, люди стреляли в него. Теряя сознание, Хьюлетт рухнул навзничь. Его тело сотрясалось, голова колотилась о пластмассовый пол…

3

Осень неслышно вступала в киевские парки. Тронула позолотой листья деревьев, слегка затуманила высокое небо, покрыла его синюю эмаль легкой испариной. И на этом матовом фоне хорошо выделялся стремительный угловатый росчерк птиц.

Человек лет тридцати пяти, сосредоточенный, углубленный в свои мысли, остановился на углу Пушкинской и бульвара Шевченко, поднял взгляд на птиц, и вдруг озорная мальчишеская улыбка изогнула его губы, он протяжно свистнул, пугая птиц, чтобы они взлетели повыше.

И пошел дальше, покачивая плечами и поглядывая по сторонам.

Он взбежал по широким серым ступенькам и поднялся на третий этаж. Навстречу спешил другой молодой человек в белом халате.

— Привет, Женя. Опять проспал?

— Ладно, старик, не ворчи хоть сегодня, в день Большого опыта! Ты в виварий, Борис?

Борис кивнул головой и пошел по длинному белому коридору. Он открыл дверь с буквой «v».

Здесь находилось отделение вивария. Это было настоящее сборище уродов. Кошки без ушей, крысы с двумя хвостами, слепые морские свинки, собаки на дрожащих лапах, лысые кролики…

Борис грустно наблюдал за ними, стоя у металлической сетки. Пока виварий уродов продолжал пополняться. Он как бы олицетворял ошибки ученых, нелепые случайности, которые все еще нельзя было учесть. Правда, с тех пор, как в лаборатории появился «РИК» — регистратор информации системы Кондайга — поток уродов уменьшился во много раз. И все же опытов на людях, даже безнадежно больных, нельзя было начинать. Впрочем, сегодняшний Большой опыт может изменить это…

Борис наметил несколько кроликов и четырех собак. Если они превратятся в нормальных животных, тогда, значит…

Он подумал: «Вот мы готовим оружие против болезней, может быть, самое могучее, какое знало человечество. С его помощью мы сможем, когда понадобится, изменять наследственность, восстанавливать норму, создавать новые виды животных, растений. Но мы почему-то редко думаем о величии того, что скрывается за нашей будничной работой. А если бы думали чаще? Помогло бы это нам или помешало?»

Он представил себе измученных больных людей, калек, ждущих исцеления или потерявших веру в него; горе матери, родившей ребенка-урода; отчаяние человека, заболевшего по вине своего предка…

Сзади послышались грузные шаги препаратора.

— Приготовьте для опыта этих, — сказал Борис, указывая на животных.

Он вернулся в лабораторию. Евгений, перебрасываясь шутками с другими сотрудниками лаборатории, позвякивал пробирками. Сегодня его тяжелая артиллерия — ультразвуковые аппараты, колонки для электрофореза, суперцентрифуги — бездействовала.

Борис придвинул к себе одну из колб и стал болтать в ней стеклянной палочкой, наматывая липкие белые нити. Он следил, как на конце палочки образуется словно бы ватный тампон. Предстояло очистить его спиртом, а затем изучать. Это была ежедневная, будничная работа. Но иногда Борис давал волю своему воображению. Его охватывало волнение, которое — если бы он не стыдился подобных слов — можно было назвать благоговейным.

«Как тесно связана фантазия с реальностью! — думал он. — Стоит правильно увидеть фантастическое, и легко представляешь его уже сбывшимся. Стоит по-особому взглянуть на реальность, и поражаешься ее фантастичности».

Он смотрел на белые нити, наматывавшиеся на палочку. Это была дезоксирибонуклеиновая кислота, ДНК. Три буквы, которыми пестрели учебники генетики, означали иногда печаль или надежды, страдания или радость. Потому что в ДНК, в построении ее молекул заложено начало и программа тех удивительных превращений, которые приводят к образованию индивидуальных черт, особенностей живого организма. С ДНК связаны цвет глаз, профиль, форма ноги и то, что называют предрасположением к той или иной болезни, а иногда и сама болезнь — уродства, размягчения костей, глухота, слепота, безумие.

И разве не было фантастичным, что это могучее и грозное вещество, незаметные изменения которого приводят к стойким наследственным изменениям, он, Борис, и его товарищи искусственно производили в колбах, наматывали на стеклянные палочки, изменяли в соответствии со своими планами?

Вот и ДНК, которую он сейчас наматывает на палочку, искусственно изменена. Она должна вызвать у лысых кроликов рост шерсти и прекратить дрожание ног у собаки-урода. Она должна вернуть в норму ДНК, содержащуюся в клетках этих животных. Если опыт удастся, можно будет перейти к лечению людей. Правда, получать ДНК с направленными изменениями все еще не так просто.

Борис очистил полученную ДНК и понес ее к «РИКу». Затем включил анализатор. В окошке вспыхнула красная зубчатая линия, заданная по программе. За ней проходила лента регистратора, и зубцы все время сравнивались. Казалось, что зубцы совпадают. Но Борис знал, что когда он посмотрит фото, на них будут видны небольшие отклонения.

Он тяжело вздохнул: «Без неточностей не обойтись. Мы всегда приближаемся к истине, к идеалу и никогда не достигаем их. Надо довольствоваться тем, что возможно».

В лаборатории появился высокий седой, с юношеской гибкой фигурой профессор Ростислав Ильич. Он подошел к Борису и задышал над его ухом. Потом сказал, обращаясь ко всем:

— Будем вводить животным основную порцию. А Борис Евгеньевич тем временем проверит и приготовит дополнительное количество.

…Прошло несколько недель. В первое отделение вивария все лаборанты ходили по нескольку раз в день. Некоторые уже отмечали в состоянии подопытных животных изменения, и как раз те, которых добивались. В лаборатории установилось особое настроение, смесь торжественности и нетерпения.

И внезапно погибли два кролика. От чего? Установить пока не удалось. В эти дни Ростислав Ильич и Борис ходили с красными от бессонницы глазами. Часто билась лабораторная посуда, но не «к добру».

У самого входа в виварий Борис столкнулся с Евгением.

— Слушай, Борька, — заговорщицки зашептал тот. — Давай сегодня смоемся пораньше. В «Комсомольце» идет новая комедия.

Борис ничего не ответил. Но ведь от Евгения не отцепишься.

— Говорят, там такие коллизии!

Борис вскипел:

— Как ты можешь… сейчас?!

Он вошел в виварий, осмотрел подопытных. Еще два кролика выглядели плохо. Зато на остальных заметно стала отрастать шерсть.

Он смотрел на них и в который раз представлял себе истерзанных, отчаявшихся людей, разуверившихся в исцелении… Его размышления прервал голос Евгения:

— Разрешите узнать, какие великие мысли готовится извергнуть ваш мозг?

Борис даже побелел от злости. Или разругаться серьезно, или… Он повернулся к Евгению и, сдерживая себя, очень спокойно произнес:

— Понимаешь, я подумал о том, что мы уже на подступах, а тем временем все еще гибнут люди. И в каких мучениях! Ты представляешь, что это такое — размягчение костей или врожденный идиотизм?.. Или еще что-нибудь…

Евгений двинул бровями, видимо, хотел отшутиться, и вдруг насупился:

— У соседки девчонка. Восемь лет, не говорит ни слова. А в глазах смышлинки играют и часто — боль… — Без всякого перехода он добавил: — Мы могли бы оставаться на два часа после работы… А что, думаешь, видишь ли…

Теперь невольно улыбнулся Борис: против характера Евгения годы бессильны. Другие стареют, меняются, становятся цельнее или хотя бы скрытнее, а этот такой же, каким был в институте. Мечется во власти настроений, берется то за одно, то за другое.

Он ушел в лабораторию и углубился в работу. Через несколько минут над самым ухом раздался заговорщицкий шепот:

— Ну, старик, так смоемся в кино?

4

— Хэлло, Хью!

Хьюлетт не обернулся. Он и так знал: там, позади, в полуоткрытую дверь протиснулся сухой, как вобла, в потертом пиджачке сэр Рональд Тайн — один из самых влиятельных ученых, в котором отлично уживались хитрость маклера, точный расчет математика и фантазия поэта.

Тайн обошел вокруг анализатора и заглянул в лицо Хьюлетту.

— Мы с вами давно знаем друг друга, Хью, и можем говорить начистоту, — сказал он.

Кондайг понимал, зачем пришел Рональд. Он мог бы пересказать все, что собирался говорить профессор, со всеми «мгм», «так сказать», «ничего не поделаешь» и «выше нос, старина!». Он чувствовал, как трудно говорить это Тайну, и помог ему:

— В мое отсутствие работу можно передать Хаксли. Он дельный парень, справится.

— Справится. А вы подлечитесь и отдохнете…

Последние слова Тайна Хьюлетт пропустил мимо ушей. На его месте он говорил бы то же самое. Вместо возражения деловито перечислил:

— Записи и схемы для Хаксли в ящиках номер один и номер два. В ящике номер три — материалы для вас.

Он тяжело поднялся из кресла, протянул руку. Его тень с втянутой в плечи головой казалась горбатой.

— Вот и все. Прощайте, Рон.

Тайн краем глаза видел безразличное лицо Кондайга. Лишь рот искривился на сторону еще больше, углы его устало опущены.

— Выздоравливайте, Хью, мы будем навещать вас, — поспешно проговорил профессор и вышел из кабинета. «Может быть, он хочет проститься со своим регистратором? — думал Тайн. — С вещами мы иногда расстаемся тяжелее, чем с людьми…»

Хьюлетт постоял минуту, уставясь на регистратор. Возможно, эта работа, изнурительные дни и ночи, переутомление явились толчком к развитию дремавшей болезни. Впрочем, какая разница?..

Тупая боль в затылке усилилась и распространилась к вискам, охватывая обручем голову.

Врач сказал тогда, в первый раз: «Видения не имеют отношения к работе». А потом, когда начались припадки, док вынес приговор: «У вас феноменальное, очень редкое заболевание, близкое к эпилепсии и к некоторым другим циклическим психозам». Он тщетно пытался изобразить дружеское участие. И спросил: «У вас в семье не было алкоголиков?»

«А наркоманы не подходят?» — угрюмо пошутил Хьюлетт.

Перед ним сразу же возникло лицо изящного великана, человека, на которого он был так похож и гордился этим. Тогда, у врача, он еще не знал всего. А позднее, когда припадки стали учащаться, прочел несколько книг по психиатрии и узнал, что его ожидает. Оказывается, и кошмарные видения имели научное название.

Хьюлетт протянул правую руку, наощупь выдвинул ящичек, развернул пакетик с препаратом, куда входил люминал. Почувствовал горечь на языке и проглотил таблетку, не запивая.

Еще несколько минут — и можно будет идти домой, не боясь, что припадок свалит на улице. Он обвел взглядом лабораторию, задержался на регистраторе — полностью выяснить природу волны уже не успеть. Оставалось слишком мало времени — куцый отрезок, разделенный несколькими припадками и оканчивающийся либо смертью, либо безумием.

Хьюлетту захотелось схватить что-нибудь тяжелое и разбить этот проклятый приемник, из-за которого он истощил свой мозг. Сколько драгоценных минут и часов отдано ему! В это время можно было бы встречаться с приятелями, веселиться, путешествовать. Или изобретать лекарство против болезни, против проклятой наследственности. И не делать глупостей… Он больно прикусил губу. Он боялся вызвать в памяти лицо своего сына, так похожее на его лицо. Другие дают своим малышам крепкую память, могучее здоровье, воспитывают в них неукротимую волю к победе, необходимую в жестоком, беспощадном обществе. «А я дал Кену свое проклятье, которое сделает его беспомощным. Я не имел права на ребенка! Но я не знал… — пытался оправдаться он перед собой. — Я и не мог знать… И потом, не обязательно, чтобы у моего сына проявилось это… Он может не унаследовать болезни. И даже унаследовав предрасположение, он может не заболеть. Если он будет расти и жить спокойно, без психических травм… А кто из нас живет спокойно, без травм в этом мире, где над тобой и твоими родными постоянно висит угроза истребления? — зло оборвал он себя и ясно-ясно увидел лицо сына с ямочками на щеках. Правая половина лица была немного больше левой. — «Асимметричное, диспластичное», — вспомнил он слова из учебника психиатрии и оцепенел от ужаса.

Что делать? Как спасти сына? Убить его, пока он еще крохотный и ничего не понимает?! Кажется, это единственный выход. Так поступали в Спарте с болезненными детьми, с калеками.

Он гнал от себя страшную мысль, но она не хотела уходить. Он боялся смотреть на регистратор, боялся, что сейчас набросится на него, разобьет вдребезги проклятый аппарат, записывающий информацию Вселенной и бессильный изменить ее. Если бы знать раньше, над чем следует работать, как жить! Если бы знать!

Хьюлетт Кондайг медленно вышел из своего кабинета, сухо попрощался с лаборантами, закрыл за собой дверь.

Он влез в автобус, купил билет у насвистывающего мальчишки-контролера и поднялся на второй этаж, где можно было курить. Попыхивая трубкой, Хьюлетт рассматривал попутчиков. Почти все они уткнули носы в газеты. Хьюлетт тоже заглянул в газету, которую держал в руках сосед. В глаза бросились крупные заголовки: «Новая угроза на Ближнем Востоке», «Новые бомбоубежища фирмы Уоррен».

«И это еще ко всему, — злорадно подумал он. — Может быть, если бы я жил в спокойном, разумном мире, дремлющая искра не вспыхнула бы. Но разве на этой сумасшедшей планете можно оставаться нормальным?»

Еще издали, за два квартала, он увидел над Пикадилли огромную светящуюся рекламу — голову младенца с мерцающими глазами. Она словно рассматривала толпу, оценивала — чего можно ожидать от этих людей, что они готовят для нее.

Хьюлетт вышел из автобуса на площади. На минуту задержался у бронзовой статуи Эроса. Бог любви наложил стрелу на тетиву и готовился пустить ее в чье-то ожидающее сердце. Что такое любовь для Хьюлетта, если его сын не должен был появиться на свет?..

«А впрочем, — подумал он, — разве другие, имея детей, знают, для чего они рождаются? Разве мы все не отравляем их своими привычками и нормами, не заботясь о том, что в новом времени, в котором будут жить дети, эти нормы и привычки послужат обузой. Мы стараемся вырастить их по своему образу и подобию, как будто мы — лучший вариант, платино-иридиевый уникальный образец, по которому должны создаваться все копии…»

Хьюлетт пересек площадь и свернул на длинную извилистую улицу. Постепенно реклам и витрин становилось все меньше. Начинался район Сохо — убежище художников, поэтов, кварталы меблированных квартир. Здесь в сквериках прогуливались бабушки и мамы, держа на поводках малышей. Плакучие ивы мыли свои косы в фонтанах, в парке на ярких бархатных газонах лежали молодые люди.

Хьюлетт всячески оттягивал приход домой. Он боялся навязчивого решения, зревшего в нем, как единственное спасение для сына. Нужно было задавить это решение, пока оно не вспыхнуло и не сожгло его волю. Выиграть время!

Напротив виднелась хорошо знакомая вывеска кабачка — кружка с черным пивом «Гиннес» и грубо намалеванные буквы «Железная лошадь».

Хьюлетт вошел, заказал кружку пива и бифштекс. Рядом с ним за другим столиком сидело двое подвыпивших моряков. На толстых коричневых, шеях виднелись белые полоски.

Этот кабачок стоит здесь сто пятьдесят лет. Сюда заходил дед…

И внезапно, как Хьюлетт ни крепился, опасные мысли прорвали плотину и заполнили его мозг. Он увидел то, чего боялся, — своего деда, каким видел его в последний раз, — с взъерошенной копной грязных нечесаных волос, с пеной в уголках рта. Он извивался в руках дюжих санитаров… И эта участь по слепым, жестоким законам природы ожидает Хьюлетта и, может быть, его сына.

Кондайг задыхался от ненависти. Он представил себе, как дед играет с ним, качает на коленях, подбрасывает на вытянутых руках… А вот дед в китайской курильне опиума… Он полулежит на циновке, волшебные видения Проносятся в его затуманенном мозгу. А потом возвращается в родную Англию, к невесте. В чемодане, рядом с награбленным золотом, лежат шарики с одурманивающим ядом и две трубки. Конечно же, он совсем не думает, что передаст свою отравленную опиумом кровь и нарушенную структуру нервных клеток сыну, внуку, правнуку. И вот рождается ребенок — с носом отца, ласковыми глазами матери, с подбородком деда и…

И если он попадает в эти условия, в большой сумасшедший мир, «Железная лошадь» повезет его по той же дороге… А в какой мир может попасть ребенок, как не в тот, что приготовили для него предки?

Хьюлетт отодвинул от себя еду, бросил на столик монету и поспешно вышел на улицу. В голове словно работали жернова.

«…Говоря о лучшем мире, мы оставляем потомкам отравленные наркотиками и алкоголем клетки; отравленные предрассудками законы; нормы, сковывающие крепче, чем кандалы каторжников; свои неоконченные дела, в которых больше ошибок, чем истин; свои несбывшиеся надежды, которые могут оказаться гибельными».

Пошатываясь, Хьюлетт поднялся по деревянной лесенке. Остановился у двери. Ему было страшно входить, потому что, как только он увидит малыша, он подумает о его спасении. И снова из миража, колеблющегося в его мозгу, выплывет то самое решение…

Хьюлетт проглотил сразу две таблетки. Позвонил. Дверь открыла Эми — тоненькая, свежая, источающая аромат духов, как вечерний цветок. Над маленьким смуглым лбом подымались волной крашеные белые волосы.

— Ты задержался, Хью? Что случилось?

— У мужей не спрашивают об этом, чтобы не приучать их ко лжи, — ответил он, прошел в комнату и сел у камина.

Эми подошла к нему, щипцами взяла несколько ломтиков хлеба и стала готовить гренки к вечернему кофе.

— Почему ты не идешь взглянуть на Кена? — спросила она.

— Через несколько дней я иду в психиатрическую, ты ведь знаешь, — угрюмо ответил он.

Он почувствовал, как участилось ее дыхание. Потом она на миг задержала вдох и сказала со спокойной уверенностью:

— Тебя вылечат. Ты и сам это знаешь.

Он не ответил. Эми умела не верить в то, во что ей не хотелось верить, и сохранять надежду. Она никак не могла понять, что с ним все кончено. Но это ее дело…

Он ощущал ее присутствие. Он ждал, чтобы она ушла. Тишина становилась хрупкой, рассыпчатой, как просыхающий порох…

Очевидно, и Эми почувствовала это. Она жалобно попросила:

— Посмотри на меня, Хью, взгляни только…

Он сделал усилие над собой и повернул к ней лицо с неподвижными смещенными зрачками неправильной формы, похожими на два кусочка угля. Но и теперь в глубине его глаз мерцало отчаянное любопытство, словно он уже думал о себе в третьем лице и жадно наблюдал за этим третьим, ожидая, что еще случится.

Она заметила это и тихо, с восхищенным удивлением сказала:

— А ты настоящий ученый, Хью…

Он улыбнулся — на один только миг, — и она, осмелев, подошла к нему совсем близко. Неизвестно почему, он запел полуироническую детскую песенку: «Ты будешь ученым, Джонни». Эми засмеялась:

— Я пела ее про себя, а ты подхватил.

Он подумал о нейтринном излучении, принесшем ее песенку, и отчего-то захотелось, чтобы эти невидимые лучи можно было нащупать рукой и чтобы они оказались такими же мягкими и шелковистыми, как волосы Эми или кожа Кена.

Это состояние продолжалось несколько минут, но тут же он взял себя в руки. «Не раскисай! — приказал он себе. — Иначе тебя опутает лживая надежда и ты наделаешь глупостей, на которые не имеешь права».

«Мы все одиноки, как листья на одном дереве, — думал он. — Мы созданы такими с самого начала».

В его больном мозгу замелькали фантастические видения: через пропасти и бездны, словно невидимые нити, протянулись нейтринные потоки, соединяя людей, камни, львов, рыб, океан, звездные системы…

Он думал: «Я связан с людьми только этими потоками и проклятой болезнью, припадками безумия, которым болен весь мир».

Ему представился мир в последнем припадке — клокочущие воды, багровые падающие тучи, взлетающие деревья и куски зданий. Конец всего живого на планете. Останутся только регистратор, спрятанный в глубоком подземелье, пляшущий фиолетовый луч и бесконечная лента, на которой записаны варианты сочетаний — всего, что было…

Голова Хьюлетта раскалывалась на части. Он понял, что на него надвигается неумолимое, что припадок не предотвратить. Страшная, необузданная ярость овладела им. Что здесь делает эта женщина? Почему кричит ребенок? Почему кричит ребенок, который не должен был родиться?!

Эми увидела его судорожно сжатые кулаки… Ей стало страшно наедине с ним… Она подошла к приемнику и включила его…

5

Борис повернул регулятор, и центрифуга запела. В окошке он видел кривую осаждения молекул.

Мимоходом взглянул на Евгения. Последние; несколько дней тот был непривычно серьезен. Иногда его губы слегка шевелились, как будто он беседовал с самим собой.

Взгляд Бориса встретился с долгим рассеянным взглядом Евгения.

— Мне нужно поговорить с тобой и профессором, — неожиданно сказал Евгений. — Зайдем к нему сейчас же…

Борис пожал плечами, но послушно пошел за товарищем.

«Сопротивляться бесполезно, — думал он. — И так же напрасно гадать, что скажет сейчас этот сумасброд. Может быть, придумал что-нибудь дельное, но равные шансы, что выложит новый анекдот или выскажет свою гипотезу о фотонной ракете».

В присутствии Евгения профессор становился подчеркнуто официальным и занятым. Но когда Евгения хотели забрать в другую лабораторию, не отпустил. Увидя его, профессор принял начальственный вид и голосом занятого человека произнес:

— Выкладывайте, что там у вас, только поскорее и поточнее.

Впрочем, тон Ростислава Ильича и его невозмутимое лицо никогда не оказывали на Евгения должного впечатления. Он сел поближе к профессору и взмахнул рукой, будто дирижер:

— Что мы делаем в лаборатории? — спросил он и торжественно замолчал, прекрасно зная, что никто не станет перебивать его тирады.

— Мы берем информацию, заложенную в ДНК — затравке или в нашей программе изменений, и воссоздаем ее в материале. Но как мы это делаем? Мы как бы накладываем на бумагу картонные фигурки и стараемся вырезать копии. И при этом не отклоняемся от образца?.. Напрасные попытки! Дрожание руки, толщина ножниц, неравномерность картона приведут к тому, что мы не только не сумеем сделать точные копии, но испортим сам образец. Даже наше вмешательство в информацию, наше пользование ею не может пройти бесследно. Беря в руки картон, мы уже давим и мнем его пальцами…

Ростислав Ильич взялся за ручку, показывая, что сейчас займется своей работой. Это был единственный способ заставить Евгения перейти к делу.

— Надо сделать так, чтобы как можно меньше вмешиваться в этот процесс. И у нас есть выход.

Евгений взглянул на безразличное лицо профессора и выпалил:

— «РИК»! Мы подберем образцы ДНК и запишем на ленту информацию в виде нейтринного излучения. Затем через усилитель передадим его на раствор. Я уверен (он всегда говорил «уверен» там, где другой сказал бы «может быть»), что нейтринные потоки сами перестроят раствор в соответствии с заложенной в них информацией! Информация воссоздаст себя в материале. К тому же восхитительно быстро!

— Но… — начал Борис.

— Конечно, это требует проверки и дополнительной работы, — не дал ему говорить Евгений. — Но принцип нейтринного усилителя уже разработан. Есть у нас и подходящие лаборатории. Я берусь обо всем договориться.

Ростислав Ильич смотрел на Бориса, и тот понимал, что это означает.

— Ладно, Евгений Григорьевич, — сказал профессор, — вы попробуете, а Борис Евгеньевич вам поможет. Если получится, переключим на это дело всю лабораторию.

Борис не выразил ни согласия, ни отказа. Он знал наперед, что произойдет. Евгений будет выдавать идеи, а он — работать. После нескольких неудач Евгений переключится на другое дело. Работу придется продолжать в одиночку. Когда же появятся первые успехи, если они появятся, Евгений вернется и опять будет сверкать идеями, как молниями. А он, Борис, в душе будет восхищаться им и удивляться, как у этого отчаянного сумасброда появляются такие великолепные идеи.

6

…В тишине резко щелкнул регулятор приемника, и сразу же на Кондайга надвинулся шумный и безалаберный мир. Хьюлетт кусал губы, пытаясь сдержать ярость.

Внезапно кто-то позвал его по имени:

— Хьюлетт Кондайг…

Он прислушался, дико оглядываясь по сторонам.

— …Системы Кондайга, — опять услышал он и наконец понял, что это голос из репродуктора.

— …Таким образом, двенадцать лет назад в Париже физик Мишель Фансон сконструировал аппарат для приема и регистрации потоков нейтрино. Его усовершенствовал английский физик Хьюлетт Кондайг. Кондайгу удалось установить, что нейтринные потоки несут информацию обо всем, происходящем во Вселенной. А наследственность, как известно, это тоже информация о строении организма, передаваемая от предков потомкам. И вот теперь с помощью регистратора информации системы Кондайга в лаборатории советского профессора Ростислава Ильича Альдина под руководством молодых ученых Евгения Ирмина и Бориса Костовского группа генетиков разработала эффективный метод лечения наследственных заболеваний.

Хьюлетт слушал, не шевелясь. Стремительный огонек разгорался в его мозгу и рассеивал мрак. Неумолимое отодвигалось по мере того, как он все полнее осознавал слова диктора.

Эми крепко прижалась к нему. Ее волосы щекотали его шею.

Хьюлетта словно озарило. Грудь распирало ликование. Хотелось куда-то бежать, кричать: «Вот что я сделал!» Он никогда не был таким счастливым и растерянным, как сейчас. Удивлялся: «Неужели это я? Я, Мишель и они, эти молодые? Неужели мы создали чудо?»

«РИК»! Его «РИК»! Он представился ему мостом от Мишеля к нему, а от него к тем, кто сумел использовать аппарат для борьбы за жизнь.

— Хью! Хью! — ликуя, твердила Эми.

Он обнял ее, шепнул:

— Я сейчас приду. Это надо отпраздновать.

Ему хотелось побыть одному, прийти в себя.

Хьюлетт вышел в сиреневый вечерний туман. Вдали, над крышами домов, пылало холодное зарево реклам. Там веселилась Пикадилли. Он пошел в направлении зарева. Какой-то старик в плаще попался навстречу. Хьюлетт спросил у него:

— Вы слышали радио?

Старик испуганно замигал:

— Война?

Хьюлетт нетерпеливо двинул бровями:

— Лечение наследственных болезней.

— А-а, — облегченно протянул старик. — Слава богу, лишь бы не война…

И растаял в тумане.

Эта встреча немного отрезвила Хьюлетта. Он свернул к лавке, но она была уже закрыта. В «Железную лошадь» заходить не хотелось, и он направился дальше, к ресторану, который высился недалеко от Пикадилли.

Откуда-то вынырнула компания молодых людей — несколько юношей и девушек. Они пели и целовались.

Хьюлетт смотрел на них и улыбался. Он думал о тех, в России…

Ускорил шаг и догнал компанию. Ему хотелось заговорить с ними. Парни и девушки не обратили на него внимания.

Хьюлетт шел рядом с ними, слыша веселые голоса, обрывки разговора. Он думал о них, о себе, о своем отце:

«Мы хотим, чтобы потомки, чтобы наши дети и младшие братья стремились походить на нас. Чтобы они не были другими и не осуждали нас. А пока они не осудят наши ошибки, они не смогут устранить их…»

Огни вечернего города плясали по сторонам. Он думал:

«Наша мысль мечется в поисках лучшего. Нейтринные потоки, отражающие все ее вариации, записываются на ленту регистратора. И так же информация о нашей жизни регистрируется и накапливается в библиотеках и архивах. Потомки изучают ее. Они видят ошибки и учатся не повторять их. Они стирают наши предрассудки, как устаревший текст. Они выбирают лучшие варианты и улучшают их. Они берут наши дела, созданные нами орудия и ценности и употребляют их по-своему. И постепенно они становятся лучше нас, честнее, добрее. И немножко счастливее…»

Парни и девушки запели новую песню. Хьюлетт не знал ее, но тоже начал кое-как насвистывать мелодию. Радость и благодарность переполняли его.

«Мы должны больше заботиться о наших наследниках, — думал он, — хотя бы ради себя. Потому что, представляя, как они поступят потом, мы поймем, как жить сейчас. Думая о них, мы сами сможем стать лучше…»

Хьюлетт насвистывал незнакомую мелодию. Перед ним над Пикадилли огненная голова младенца разглядывала толпу…

ПОБЕДИТЕЛЬ

Умножая свои ряды, мы теснили их по пятам. Отступление противника уже давно превратилось в паническое бегство. Это была война ядов и газов, и счет в ней шел на миллионы и миллиарды жертв. Недорастворенные вражеские воины в белых и оранжевых одеждах валялись по обочинам скользких синих дорог, по берегам красных пульсирующих рек и каналов, наполненных вязкой жидкостью. Они лежали в разных позах — вытянутые или скорчившиеся, ссохшиеся или раздутые тельца, — не пробуждая во мне былой ненависти. Угасла месть, вспыхнувшая, когда они убили лучшего моего друга — Умара, которого мы все называли Ученым. Он был таким добрым, что в его доброту сразу не верилось. Она казалась маской, скрывающей что-то иное, более привычное.

Умар рассказывал мне, что неутолимое любопытство овладело им с детства. Он все хотел знать: почему зажигаются звезды, зачем светят оранжевые и фиолетовые солнца, как произошел мир, для чего появились мы и в чем состоит наше предназначение. Одним словом: как, где, куда, откуда? К каждой вещи и явлению он подходил с этими вопросами-мерками. Приобретая какое-нибудь знание, от тут же начинал сомневаться в его достоверности и принимался за проверку.

Наш командир недолюбливал его и считал плохим солдатом. В чем-то я вынужден был соглашаться с его оценками. Но я полагал, что если бы Ученого назначить в штаб дешифровщиком, он был бы на своем месте.

Каждый из нас на что-то годен. Важно лишь найти надлежащее место — и вы увидите вместо вялого или ленивого, нерадивого или беспомощного ползуна — идеального работника. Но место солдата было, конечно, не для Ученого. И когда вражеский воин взмолился: «пощади», Умар смалодушничал и отвел свое грозное оружие — растворитель. Последовал смертельный удар.

Мы жестоко отомстили врагам. Гнали их без передышки до Гряды Опадающих Холмов. А на привале, назначая меня командиром отделения, взводный сказал:

— Представляю тебя к награде, Стаф Золотистый (враги называли меня желтолицым, друзья — золотистым). Ты поработал сегодня на славу.

— Мстил за друга, — ответил я.

— Значит, и он сгодился на что-то.

Мне почудилась насмешка, и я схватился за ядовитый кинжал:

— Уважаю тебя, командир, но еще одно слово…

— Не горячись, Стаф. Я не хотел обидеть ни его, уже растворенного, ни тебя. Я не утверждаю, что он был ничтожеством Но в нашем деле оказался бесполезен. Если уж ты солдат, то ни к чему тебе все эти сантименты и заумь.

— Он искал ответы на свои вопросы. Он привык думать в любых ситуациях, — уже остывая, проговорил я.

— Вот, вот… А в нашем деле много думать вредно. Не успеешь задуматься, как получишь смертельный заряд кислоты. Ну, скажи, Стаф, зачем нам, солдатам, знать — что, где, откуда? Нам предстоит захватить эти питательные просторы, чтобы расселить на них миллионы наших голодных сородичей и обеспечить им место для жизни. Пока мы не решили этот простейший вопрос, наш народ не сможет размножиться и наплодить всяких умников, которые примутся искать ответы на свои никчемные вопросы. Так что давай не гоношиться. Завоюем место для умников. Может быть, они все-таки поймут, кому надо спасибо сказать.

Нет, что там ни говори, а наш командир — парень что надо. Умеет и слово сказать, и дело сделать. Не прячется за чужие спины в бою. Беспощадный к врагам — без этого не победишь. Сурово спрашивает и со своих — без этого нельзя командовать.

— Не извиняйся, Стаф, — сказал он. — Горе у тебя, а я влез со своей усмешечкой…

…Сгущался зеленый закат, когда мы ворвались в небольшое селение. И, как на грех, метнулась ко мне девчушка:

— Дядя, защитите!

А за ней гонятся двое наших, наготове держат растворители.

Глянул я на нее — и золотистый панцирь тесным показался. Дышать нечем: до того похожа она на мою дочь. Вся — вылитая Стафилла.

Вот тогда оно и появилось, недоброе предчувствие. Предчувствие, от которого тошно жить. Так и кажется, что конец мира близок.

На мое счастье, командир подоспел. Все понял с первого взгляда. Посоветовал:

— Убей ее, Стаф, как велят Устав и Приказ. Нам ведь не рабы нужны, а чистое пространство. Раствори ее с одного раза, чтоб не мучилась.

А потом, не глядя на меня, бормотнул:

— Что бы там ни говорили умники, есть в любом приказе высший смысл. Только он открывается солдату после боя.

И опять выяснилось, что он прав. Да еще как! Селение это оказалось замаскированным наблюдательным пунктом. Кабели двойной сигнализации соединяли его с командным периферийным узлом. И замешкайся мы хоть на минуту, не уничтожь всех его жителей, — и двинулись бы на нас полки резерва, и не пришлось бы мне больше ни о чем думать, никакими предчувствиями терзаться. Не дожил бы я до этого светлого дня, когда вся обширная страна завоевана нами.

И я с пульсирующего холма оглядываю равнину, на которой вырастут наши города. Мы расселимся, размножимся, и дети, которым суждены были трущобы, скученность и голод, вырастут на приволье здоровыми и сильными. Они помянут нас — победителей, завоевателей — такими, какие мы есть — залитыми кровью врагов, невыспавшимися и до смерти усталыми, покрытыми ранами, неустрашимыми и гордыми содеянным. Ибо жили мы не напрасно. Это я твердо знаю!

…И только одного не мог знать завоеватель: что был он всего-навсего микробом из вида стафилококков золотистых, и что завоеванная страна — в прошлом единый организм — теперь обречена на смерть вместе с заселившими ее победителями…

ТРИУМФ «КАСКАДЕРОВ»

1

«…Наконец-то я у истоков. Именно здесь рождается еле заметный под тонкой коркой льда «ручеек», который затем, в зависимости от обстоятельств, становится полноводной рекой или застойным засасывающим болотом… Мое воображение настроено на одну волну и так натренировано, что с поражающей меня самого ясностью и выпуклостью показывает все превращения этого «ручейка»: гениальные взлеты и отвратительные падения, позволительное великодушие и вынужденную скаредность, показное благородство и трусливую подлость…

Конечно, не только я, — многие открывали истоки. Но одни предпочитали не задумываться над последствиями, другим становилось страшно, и они отворачивались, спешили забыть случайно подсмотренное, третьи пробовали использовать и употребить их на благо себе, четвертые…

А, не все ли равно, — ведь только я, я один, поняв, что справедливость среди людей не осуществится до тех пор, пока ее нет в породившей нас природе, сумел изобрести орудие воздействия на истоки. Оно поможет установить справедливость — наивысшую справедливость, какая только может быть на Земле, среди людей. И, пожалуй, хорошо, что на это повела меня не самодвижущая гениальность баловня судьбы, не жажда славы и почестей, а стремление к лучшему устройству мира. Да, да, только забота об обиженных, да еще жалость к больной девушке с золотистым пушком на шее и длинными загнутыми ресницами, притеняющими печальные глаза, вдохновила и подвигла меня на Деяние».

2

«Никогда не думала, что ветер бывает таким ласковым и нежным. Как он обдувает мои щеки! Мягко-упруга земля под ногами — чувствую ее податливость и силу.

Люди идут навстречу, говорят о чем-то, и никто не знает, что повстречался с чудом. О да, с чудом! Как же иначе можно назвать то, что случилось со мной? Вернулись надежды и радости — мир скрипнул на своей оси…

Наконец-то я смогу увидеть уже не по телевизору выступление на арене цирка самого родного человека. Страшно и сладостно думать, что это мой брат, Витенька, совершает головокружительные трюки под куполом. Впрочем, он и в детстве был отчаянным смельчаком. В детстве… Тогда и я участвовала в его проказах, тогда я была здорова, меня еще не постигло несчастье — эта проклятущая болезнь с благозвучным латинским названием.

А потом — годы неподвижности, отчаяния. И когда показалось, что уже нет и не будет никакого просвета, явился волшебник — добрый и великодушный, как брат, но совсем не похожий на моего Витю.

Иван Степанович столько сделал для меня, что за всю оставшуюся жизнь не смогу отблагодарить его. Тем более, что окружен он, будто невидимым полем, каким-то холодом отчужденности. Может быть, это величие, которого мне не дано постигнуть. А он разговаривает со мной так ласково и заботливо, будто протягивает руку, чтобы помочь преодолеть запретную полосу. И всякий раз, когда уже решаюсь, что-то настораживает и пугает меня — то ли его взгляд, внезапно застывающий неподвижно на каком-нибудь предмете, то ли робкое прикосновение. Его пальцы холодны и неприятны, как бы осторожно ни касались они моей руки. И я невольно отдергиваю руку, хотя очень боюсь обидеть Ивана Степановича…»

3

Он легко оттолкнулся от площадки и побежал по канату. Далеко внизу, во тьме, едва различались очертания огромной, в унисон дышащей массы. Сейчас он не различал в ней отдельных лиц, но хорошо представлял, как они следят за ним, сколько различных чувств отражается на них…

Замедлилась музыка марша, в ней стали прослушиваться предупредительные паузы, нарастала барабанная дробь…

Он напряг мышцы, стараясь как бы проверить и прочувствовать каждую из них… Сейчас он сотворит свой номер — двойное сальто-мортале с шестом на проволоке. Еще недавно такой номер считался невозможным даже для самого тренированного артиста. Но у него, Виктора, мышцы напрягутся и расслабятся на доли секунды быстрее, чем у обычного человека, и этих долей окажется достаточно, чтобы благополучно совершить невозможное.

Десятки раз его обследовали врачи, удивляясь феномену. Пожалуй, тщательнее других его изучал врач, знакомый сестры. Кажется, он не только вылечил Таню, но и влюбился в нее. Сегодня Танюшка наконец-то решилась прийти в цирк посмотреть его сальто. Как жаль, что отсюда ее не различить…

Отсюда он видит только то, что называют «лицом публики», — сотни лиц, объединенных напряженным ожиданием…

Музыка стихает, грохот барабанов усиливается и внезапно обрезается лезвием тишины. Виктор отвлекается от всех посторонних мыслей и сосредотачивается только на себе — на своем теле и на том, что предстоит совершить, выстраивая в памяти последовательность движений…

Толчок ногами о проволоку, напрягаются мышцы спины… И уже взлетая в воздух, уже переворачиваясь, он вдруг настораживается. Испуг пронзает его острием стрелы, — отравленный и непонятный, как недоброе предчувствие. Десятки раз он исполнял этот номер — и ни разу не чувствовал ни малейшей неуверенности. А сейчас… Правая пятка больно ударяется о проволоку и проваливается в пустоту. Виктор падает, все в нем обмирает, а навстречу несутся огни и крики… И он не узнает, что в этот вечер реакции мышц в его ногах протекают, как у всех нормальных людей, — на доли секунды дольше…

Внезапный рывок за спину — сердце и желудок еще несутся вниз, мышцы сведены в конвульсиях. Но Виктор взлетает, качается на страховочном канате, — беспомощный, как рыбешка на крючке. Он слышит единый крик зала — крик облегчения, а сам готов завыть от унижения и стыда. В голове проносится: «Я ведь просил в качестве исключения разрешить мне выступать без страховки, я обижался и грозился уйти из цирка, когда отказали… А что было бы сейчас со мной?..»

Он чувствует, как сводит внутренности, и пугается, что его может стошнить здесь, сейчас…

Совсем близко мелькает поручень площадки. Стоит только протянуть руку, ухватиться за него — и ощутить ногами рифленую твердь. Постоять там пару минут, отдышаться и попробовать повторить номер… Но при одной мысли об этом приливает тошнотворный страх. «Что это со мной? Ну, ошибся, сорвался, с кем не бывает…»

И даже ухватиться за поручень не может, хотя тот мелькает совсем близко… Приближается — уносится, приближается — уносится, раз — два, веселые качели, с кем не бывает, невелика беда, протянуть руку, чуть податься вбок, рука не слушается, тошнота накатывает волной в такт мельканию; прилив — отлив, прилив — отлив… Господи, только бы не это, лучше разбиться насмерть…

Униформисты поняли его состояние. Страховочный канат натянулся, поднял его, осторожно опустил на арену. Ассистенты подхватывают под руки, уводят за кулисы. Подбегает встревоженный инспектор манежа:

— Слава богу, все обошлось. Теперь будете жить двести лет. Я уже объявил, что обещанный номер зрители увидят завтра или послезавтра…

Виктор отрицательно мотает головой…

— Ну, ладненько, не огорчайтесь, не отчаивайтесь, я объявлю в конце программы, что вы заболели и номер откладывается до выздоровления. Так?

Виктор ничего не отвечает. Он до боли сжимает зубы, стараясь изгнать из памяти мелькание поручня, посыпанную мелкими опилками желтую арену и сверкающую стрелой проволоку…

4

— Артист Виктор Марчук после того случая у нас больше не выступает.

— А в цирке работает?

— Нет, отказался наотрез.

— Конфликт?

— Дело не в том. Видите ли, товарищ следователь, извините, не знаю вашего имени-отчества… Павел Ефимович? Так вот, Павел Ефимович, артист Марчук, как бы вам сказать, стал калекой…

— По моим сведениям, у Марчука не было травмы.

— Кроме психической.

— И…

— И она оказалась неизлечимой. Поезжайте к нему домой, убедитесь…

5

Павел Ефимович Трофиновский, следователь, долго раздумывал, вытряхнув на стол бумаги из разных папок. Он перебирал их и так, и этак, перечитывал, сортировал, раскладывал, как пасьянс, и наконец решительно собрал их все в одну папку, будто объединял делопроизводство.

Следователь Трофиновский внешне мало выделялся из среды своих сослуживцев, его облик полностью совпадал с писательскими штампами для людей этой профессии: среднего роста, стройный, гибкий, с пружинящей походкой, с правильными чертами лица, прямым римским носом, энергичным, с ямочкой, подбородком, четкими очертаниями полноватых губ. Но иногда его губы приоткрывались и застывали, а в широко поставленных светлых глазах проявлялось выражение отрешенности, которое малознакомые женщины принимали за признак мечтательности. Но сотрудники, давно знавшие Трофиновского, по-иному толковали это выражение: «Паша моделирует ситуации», или — «Трофиновский учуял след». Павел Ефимович в свои тридцать шесть лет имел две правительственные награды. Его стихи изредка публиковались в московских журналах. В следственном отделе считалось, что он обладает развитой интуицией, поэтому ему и поручили вести «странное дело».

Павел Ефимович отодвинул папку, откинулся на спинку стула, закрыл глаза, сортируя еще раз — теперь уже в воображении — описания различных происшествий: балерина Борисенко во время спектакля повредила ногу, боксер Пинчерский в тренировочных боях потерпел подряд три поражения от более слабых противников. И вот теперь — случай с канатоходцем Марчуком…

Тягостно вспоминать, каким увидел его Павел Ефимович в последний раз. С трясущимися губами и блуждающим взглядом. Складывалось впечатление, что артист кого-то ждет и отчаянно боится, как бы этот «кто-то» не пришел. Находясь в его квартире, Трофиновский начал невольно прислушиваться к гудкам проезжающих автомобилей, к шагам на лестнице… И только потом понял, что Марчук боится воспоминаний, которые хотел бы похоронить на дне своей памяти, но не знает, как это сделать. Все его ответы сводились к невразумительному бормотанию: «Обычный профосмотр — кровяное давление, пульс, прослушал легкие, проверил реакции мышц…» Приходившего «профессора» помнит плохо: «…невысокий, худой, с запавшими глазами, говорит быстро, заглатывая окончания слов». Но в клинике, обслуживающей цирк, никого похожего не оказалось. А между тем у всех пострадавших появлялся подобный «профессор» с небольшим аппаратом в черном чемоданчике. Говорил, что прислали из поликлиники для обычного профосмотра.

Трофиновский анализировал показания, нетерпеливо поглядывая на часы. Наконец в дверь постучали. Пришла Татьяна Марчук…

Он ее видел до этого лишь однажды, после происшествия в цирке. Тогда она выглядела лучше, хотя и была, конечно, напугана. А сейчас углубились, скорбные морщины у рта, глаза — как настороженные зверьки. «Она кого-то боится. Кого?» — подумал следователь.

— Здравствуйте, Татьяна Львовна! Рад, что не забыли о моей просьбе.

Худенькие плечи Татьяны вздрогнули:

— Как можно забыть? Дело у нас с вами общее…

— Прошу вас еще раз вспомнить обстоятельства, предшествующие… — он запнулся, — происшествию с вашим братом. Расскажите — как можно подробнее — о человеке с аппаратом, приходившим к Виктору Львовичу…

— Это когда был профосмотр?

— Так, во всяком случае, говорил ваш брат. Что вам знаком этот… «профессор», что он вас лечил…

— Нет, нет, не знаю никакого профессора!

Сказав это, она поспешно отвела глаза. «Почему?» — мелькнула у Павла Ефимовича мысль.

— Вы договорились с братом, что придете на представление?

— Да. Он оставил для меня пропуск у администратора.

— Брат не упоминал о медицинском освидетельствовании перед выступлением?

— Врачи часто проверяли его. Двойное сальто-мортале — гвоздь программы, вы же знаете…

— Но в этот раз его обследовал кто-то новый. Этого человека никто в цирке раньше не видел.

— И вы думаете, что это и явилось причиной… падения Вити? — недоверие явственно пробивалось в ее голосе.

— Пока только предполагаю.

— …Предполагаете, что кто-то желал сорвать Витин номер? Что он специально явился, чтобы погубить моего брата?

— У этого человека был с собой какой-то аппарат, — следователь пытался направить разговор в нужное ему русло.

— Вы полагаете, что этим аппаратом он сбил Витю с каната?

«Похоже, что она допрашивает меня. Желание больше знать о причинах неудачи брата естественно для нее. Но почему она предпочитает рассказывать поменьше? И голос напряжен. Она говорит со мной так, будто видит перед собой не союзника, а противника…»

— Я не могу так полагать. Какие у меня основания?

— Вот именно. Ведь Витю тщательно обследовали и признали, что он вполне здоров.

— Значит, вы все же знаете об осмотре?

— Я имела в виду осмотр после… — Она смолкла, не уронив слова «падение». — Но мне непонятно, почему вы заподозрили в чем-то плохом того человека. Мало ли врачей обследовали Витю? И ничего плохого с ним не случалось…

«Может быть, я виноват в том, что не делюсь достаточно откровенно своими подозрениями, не объясняю их причин?»

— Видите ли, у меня есть данные, что один и тот же человек одним и тем же аппаратом воздействовал на нескольких людей. И со всеми ними потом случались неприятности. Конечно, это может быть простым совпадением. Но…

«Не могу же я ей сказать: «У меня возникло интуитивное чувство…»

— Простите, что «но»?

— Я обязан проверить все версии.

— Когда-то я учила законы элементарной логики. «После» — еще не значит — «потому».

— Верно. Но если возникает версия, ее необходимо проверить, прежде чем исключить.

— И поэтому вы готовы терзать подозрениями врача, может быть, очень хорошего специалиста? А тем временем будут страдать сотни больных, которым бы он мог помочь…

Трофиновский внимательно присматривался к собеседнице. Отметил, как вздрагивают тонкие ноздри, как упрямо морщит она лоб и обиженно поводит головой. Ее круглое лицо с большими голубыми, почти кукольными глазами было открытым и беззащитным. Но в морщинах на лбу, в сжатых губах угадывались недоверие и неприязнь к следователю, недовольство его вопросами. «Может быть, я взял не тот тон? Не учел, например, ее состояние после неудачи брата? Может быть, наш разговор преждевременен? Но я не торопил ее с приходом…»

— Извините, Татьяна Львовна. Прошу повременить с вопросами ко мне и сначала ответить на мой. Такова сейчас ситуация. Вам ничего не было известно о предварительном обследовании брата?

— Я знала о том, что перед каждым выступлением Витю проверяют разные врачи.

— А новый специалист? Человек, с которым ваш брат никогда до этого не встречался?

— Откуда вы знаете, что они никогда не встречались?

«Игра в «кошки-мышки»? Схоластические упражнения в споре? Почему? Отчего — со мной?»

— Но вы понимаете, о ком я говорю? Вам что-нибудь известно о нем?

Она отрицательно качнула головой.

— Напомню его приметы. Среднего роста, щуплый, с близко посаженными запавшими глазами. Широкий нос, тонкие губы, причем верхняя слегка нависает над нижней…

— По вашему описанию он не весьма привлекателен.

— Можете поправить меня. Вам приходилось встречаться с ним?

Она опять отрицательно качнула головой, и темное кольцо волос легло на ее губы, как замок.

«Она что-то не договаривает. Я чувствую ее неприязнь. Разговор не получился. Только ли по моей вине?..»

6

«Вот и появилась надежда. Пришла ко мне вместе с этим доктором. В прошлые времена сказали бы: «Его послало провидение». Он явился в самые трудные дни, когда припадки измотали меня вконец. Ни один врач не мог установить их причину. А может быть, не хотели мне говорить. Посылали к разным специалистам, а более всего — к психиатрам и психоневрологам, в клиники и диспансеры. Сначала определили, что это не эпилепсия. И на том спасибо, если не выяснится что-нибудь пострашнее. Может быть, припадки — следствия сотрясения мозга, случившегося шесть лет назад в автомобильной катастрофе? Кто-то мне рассказывал, что отдаленные последствия сотрясения могут проявиться и спустя много лет. Особенно если в мозге имеются врожденные аномалии. А может, они есть и в моем мозгу?

Погоди, погоди, дружок, мне кажется, что в моем случае и сотрясения не надо. Достаточно наследственности.

Мама, например, рассказывала, что у ее мамы, моей бабушки, иногда проявлялась странная болезнь наподобие эпилепсии — внезапно она впадала в угнетенное состояние, затем сознание искажалось, начинался бред, перед ней проносились яркие цветные видения. Так же, как у меня. Только бабушка не умела их потом переносить на полотно. Я долго расспрашивал маму о болезни бабушки, пока не заметил, что она начинает с беспокойством следить за мной, часто подходит ночью к моей кровати и прислушивается к дыханию, к бессвязным словам, которые иногда бормочу…

Тогда болезнь только начиналась — с ночных страхов и острой головной боли. Страхи усиливались, принимали новые формы. Мир вокруг меня словно менялся, как в кривом зеркале. Люди казались то великанами, то карликами. Когда меня водили к врачам, я не все им рассказывал, боялся какого-нибудь страшного приговора. Названия психических болезней фантомами роились в моей бедной голове, жужжали, как пчелы в улье. Но вот явилось какое-то величайшее медицинское светило — академик с мировым именем. Он изрек диагноз: «Мигрень. Да, да, особая мигрень, не более». Он разъяснил, что при таком заболевании сосуды в мозге сужаются больше, чем при обычной мигрени. Нарушается кровоснабжение. Вот и рождаются странные образы, и чудятся кошмары. Оказалось, что такие мигрени описаны в медицинской литературе под звучным названием «Алиса в стране чудес».

Академик уверенно сказал: «Полечим — и все пройдет».

Он оказался прав. После сеансов лазеротерапии мигрени прошли. Если и случались головные боли, то без видений. И я постепенно забыл о них.

Но вот почти через пятнадцать лет болезнь возобновилась, сопровождаясь припадками. Угнетенность резко сменялась напряженностью, сводило шейные мышцы, усиливалась дрожь в руках, в голове бесконечной чередой проносились цветные видения: распускались сказочные орхидеи — и я видел и запоминал сотни оттенков, часть из которых мне удавалось переносить на полотно, каждый раз по-новому смешивая краски.

Меня лечили в разных клиниках, но безрезультатно. И когда я уже дошел до отчаяния, явился Он. Сказал, что его направили из клиники. Его худое длинное лицо вначале никак не запоминалось. Но уже через несколько дней, когда стали ослабевать припадки, я заметил очарование его скупой недоверчивой улыбки, прятавшейся в углах близко посаженных глаз. Она вспыхивала на короткие мгновения, когда он радовался, и тогда даже кинжальный пробор волос, слегка сдавленный у висков лоб и широковатый нос, придававший лицу жесткость, казались менее заметными. Тонкие губы имели несколько различимых оттенков — от темно-синего, переходящего в темно-вишневый, до светло-коричневого с бледно-розовым ободком.

Иван Степанович включал свой аппарат и садился рядом с ним, поглядывая то на шкалу, то на меня. И в его глазах то вспыхивали отсветы сигналов, то гасли, так же как и мои надежды…

После двенадцати сеансов он сказал:

— Пока достаточно. Вы уже практически здоровы. Через пару месяцев проведаю. Припадки больше не повторятся.

Он оказался прав. Я жду его прихода только для того, чтобы выразить свою благодарность…»

7

Она накинула на плечи цветной платочек, растянула, чтобы он лучше лег, подняла за края, и платочек стал похож на крылья мотылька. Посмотрела на следователя, как бы проверяя впечатление, и продолжала:

— …Пришел перед спектаклем, говорит — из поликлиники. Дескать, прислали проверить артериальное давление и зафиксировать ритмы биотоков в ногах. У него был с собой небольшой аппарат.

— Когда вы почувствовали изменения?

Женщина зажмурилась, сдернула платочек и смяла его в руке, резко откинула голову — и волосы рассыпались по плечам, по больничному халату — иссиня-черные на белом.

— Довольно скоро. Уже в конце па-де-де. Ноги стали непослушные, неловкие, как бы вообще не мои.

Худенькая, легкая, с большим острым носом, портившим миловидное лицо, она напоминала птицу. Снова заглянула в лицо следователю и спросила:

— Думаете — это он сделал? Нарочно? Зачем?

— Пока не могу ответить на ваши вопросы. Только выясняю. Скажите, пожалуйста, он что-то говорил о себе? Ну, хотя бы называл свое имя-отчество?

— Может быть, и называл, да я позабыла. Еще бы, после такого стресса! Вы знаете, как это страшно почувствовать, да еще в спектакле, будто бы тебе заменили ноги. Вам не приходилось, потому и не представляете… А он что же, мерзавец, опыты на нас проводит?

Трофиновский укоризненно улыбнулся, дескать: «Если бы я сам знал…»

Женщина поняла значение его улыбки, поджала губы, слегка покраснела и улыбнулась в ответ: «Извините, ничего не поделаешь, есть грех — любопытна…»

— Долго он пробыл у вас?

— Не больше получаса. У него вначале что-то не ладилось с аппаратом. Мы почти не разговаривали. Он сам-то, видимо, не очень разговорчивый, а я к спектаклю готовилась, все мысли уже на сцене…

— Как вы себя чувствуете теперь?

— Нормально. Нога еще, правда, побаливает, но вернулась былая чувствительность и реакции. Ноги уже мои. И знаете, случившееся кажется каким-то нереальным, будто и не было ничего. А может быть, мне тогда все просто почудилось? Нервный срыв?

— Вас же осматривали врачи. Проверяли реакции…

— Да, да, вы правы. Но как же оно так быстро прошло? Будто в какой-то сказке или во сне…

— Может быть, вам кажется, что прошло? А какие-то следы остались?

— Нет, нет, что вы? Немножко умею себя наблюдать, актрисе, знаете ли, положено. И наш врач говорит, что реактивность восстановилась до былого состояния.

«Это я тоже должен выяснить, — думал Трофиновский, уже намечая порядок опроса врачей. — Если подтвердится… Что ж, этого вполне может хватить для основания на его задержание…» Он спросил:

— Каким он показался вам?

Балерина удивленно подняла голову, и в ее глазах появились озорные смешинки:

— Ага, попались? Не только я повторяю вопросы. Вы это уже тоже спрашивали.

— Вдруг вспомнили еще что-то…

— Вот оно что… Скажите откровенно — мой ответ вас не удовлетворяет? Какая жалость, но больше я абсолютно ничего не могу припомнить, честное слово. Уж очень он был каким-то… незапоминающимся… Этакий обыкновенный серый воробей, не выделяющийся среди других серых птичек. Даже не взъерошенный… Гладкая прическа с аккуратным пробором… и, кажется, все…

— Спасибо, — сказал Трофиновский, вставая и неловко целуя протянутую руку балерины. Никогда раньше он не целовал женщинам руки, но эта тронула его своей беззащитной искренностью, неугасающим желанием нравиться.

— За что же спасибо, если я ничем вам не помогла?

— Помогли, да еще как! — сказал следователь. Это не были просто вежливые слова. В ответах балерины имелось подтверждение его догадки.

8

«Нет, он не был наивным. Он хорошо знал, что делает. Он только не мог предвидеть всех последствий. И некоторые из них он обязательно попытается исправить. Надо, чтобы он поскорее узнал о них…»

Следователь позвонил в редакцию городской газеты знакомому журналисту, договорился о статье и сроках ее публикации. Затем, попросив у начальника отдела машину, поехал в мединститут. Ехал по зеленой просторной улице, где еще сохранились здания старой архитектуры, мимо скверов с фонтанами, мимо массивных деревянных скамеек и фигур древних идолов. Невольно вглядывался в поток пешеходов, словно надеялся в быстром мелькании выхватить взглядом знакомое лицо…

В мединституте его встретил старый приятель Костя Жилко. Когда-то они вместе кончали среднюю школу. С тех пор Костя успел защитить кандидатскую диссертацию, стать одним из ведущих физиотерапевтов. Завидев Трофиновского, быстро пошел ему навстречу, картинно расставив руки:

— Привет тебе, лекарь недугов человеческих, — громко сказал он, и две девушки в белых халатах сразу же оглянулись.

— Все дурачишься, — тихо проворчал Трофиновский.

— Ого, болезнь протекает серьезнее, чем я предполагал, — обезоруживающе улыбнулся Костя. — Небось, начальство торопит, а на твоем участке заело. Ну ладно, не хмурься, пошли к нашим…

В квадратной белой, очень чистой и очень холодной комнате их ожидали четыре человека, старшему из которых, как определил Трофиновский, не исполнилось и тридцати пяти.

— Я им передал наш разговор, — сказал Костя, и двое из четырех согласно кивнули.

— Мы тут посовещались и пришли к выводу, что речь идет о воздействии лучевом или волновом, — сказал молодой человек, полноватый, низенький, в туфлях на высоченном каблуке. — Но прибор не назовем. Это мог быть генератор какого-то поля, воздействующего на психику человека и через нее влияющего на весь организм. Возможно, он действовал непосредственно на нервную систему, управлял биотоками. Не исключено и лучевое воздействие на определенные участки, и гипноз наконец. Например, гипнотизер во время сеанса мог заставить пациента принять какой-то препарат и потом забыть об этом…

— Не похоже, — возразил широкоплечий крепыш в модном трехцветном свитере. — Не могли все пострадавшие поддаться гипнозу одинаково.

— Остановимся пока на первых двух, — примирительно сказал третий, усатый и такой выхоленный, словно его регулярно купали в парном молоке. Он спросил у Трофиновского:

— Не выяснили, сколько времени длились сеансы «лечения» и как долго сохранялись следы воздействия?

— Почему вы уверены, что воздействие было временным? — заинтересовался Трофиновский.

— Чтобы оно было постоянным, нужно воздействовать на гены. Излучение должно быть достаточно жестким, да при этом еще направленным. Известные нам описания аппарата при современном уровне техники не дают повода для подобных предположений, — ответил усатый и поправил усы, сверкнув массивным перстнем. Обтекаемость его ответа вызвала у Трофиновского слабую улыбку.

— Значит, он мог предполагать, что воздействие скоро закончится, и наблюдал за… — Крепыш замялся, и фразу за него закончил усатый: -

…подопытными… Если, конечно, допустить, что он — специалист… — Слово «специалист» в его устах прозвучало особенно весомо и уважительно…

9

«Снова она играет против меня краплеными картами. Пора бы уже привыкнуть, ан нет — обидно. В таких случаях легковерно говорят: «душа растревожена». Я же скажу: состояние напряженности. Возбужденные участки мозга гонят сигналы по нервам, меняют режим работы поджелудочной железы, спазмируют желудок, вызывают обильное кислотовыделение. И вот уже начинаются слабые раздражающие боли, они охватывают все большие участки — и психика угнетена. Прямая связь замыкается обратной в кольцо — и я начинаю блуждать в лабиринте химер. Кажется, что выхода отсюда вообще нет.

О, мне знакомо это состояние. Пусть они называют его как угодно — я знаю истинное название.

Итак, еще один удар лбом о гранитную стену. Госпожа природа не склонна уступать. Все, что вырывают у нее, — вырывают силой. Но хватит ли сил у меня? Я ведь не принадлежу к баловням судьбы. Это им достаточно шевельнуть пальцем — блага сыплются на них, как из рога изобилия. Были, были на свете и Гераклы, и Антеи, им дарованы были сила и прочие таланты, а приключения и неприятности они искали и находили сами. Мне же нечего ждать каких-либо подарков. На мою долю выпадали только труд и упорство, упорство и труд. Маховики моего воображения раскручиваются медленно, со скрипом и скрежетом, мне невыносимо тяжко заглядывать в будущее, приходится каждый ход вперед рассчитывать. А ведь необходимо довести до конца деяние и попытаться учесть ошибки, чтобы они не превращались в роковые последствия.

Ну кто мог подумать, что личность неразрывно связана с малейшими, казалось бы, несущественными отклонениями генной структуры, выразившимися в крохотных аномалиях нервов и мышц? Проклятая избыточная сложность, где малейшая поправка у истоков непредсказуемо усиливается на дублирующих линиях прямой связи, на всяких «запасных путях», и уже совсем искажается на связи обратной. Да, многим известно, что один камень в горах способен вызвать обвал. Но кто возьмется предсказать все его ближние и отдаленные последствия на перевале и в долине, в селениях и в судьбах отдельных людей? А в организме все еще сложнее. «Непредсказуемость» — начертано на печати, скрывающей его тайны.

И все же я не отступлю. Госпожа, я опять иду на вас! Сколько бы вы ни швыряли меня лицом в грязь, я подымусь и брошусь вперед, пока вы не уничтожите меня. Да, я не принадлежу к баловням, к Гераклам и Антеям, — я обычный человек, среднестатистическая единица, но я узнал цену вашим дарам, служащим только вашим интересам. Ибо они — яблоки раздора. Разделяй и властвуй — это ваш принцип. Я понял, как и зачем получаются баловни — так называемые таланты и гении.

Я принесу людям наивысший дар, какой только возможен в этом мире — Дар Справедливости. Мне не нужны ни почести, ни богатство, ни слава — эти побрякушки я оставлю вашим баловням. Но если люди пойдут за мной, чтобы раз и навсегда восстановить Справедливость, я поведу их, ибо знаю путь…»

10

— Здравствуйте, Таня.

— О, профессор! Спасибо, что не забыли меня.

— Между прочим, у меня есть имя и отчество.

— Да, да, Иван Степанович, извините. Как хорошо, что вы пришли.

— Врач обязан не забывать пациентов. Как себя чувствуете?

— Отлично. Благодаря вам я могу двигаться, как все.

— Не стоит благодарности. Вы хорошо сказали — «как все». Быть как все — должно стать неотъемлемым правом каждого. Ради этого стоит потрудиться. Не так ли?

— Так, Иван Степанович, остается только преклоняться перед вашей скромностью.

— Оставим комплименты. Правая нога болит?

— Чуть-чуть…

— В последние дни боль усиливалась?

— Пожалуй, но совсем ненадолго. Зато потом почти совсем переставала болеть.

— …И как бы немела?

— Но не так, как раньше…

— Давайте проверим. Здесь болит?

— Нет.

— А здесь?

— Немного.

— А так?

— О-о, не надо!

— Лежите спокойно. Включаю аппарат…

— Профессор, простите, Иван Степанович, вы знаете, что случилось с моим братом?

— Знаю, Таня. Не говорю ничего в утешение. Если брат решил после этого оставить цирк — это его воля…

— Меня вызывали к следователю.

— Вот как, даже следствие ведется…

— Он спрашивал о вас.

— Ну, если уж ведется расследование, то интересуются всеми родственниками и знакомыми, и даже знакомыми знакомых. Такова их задача.

— Но он спрашивал о вас не просто как о знакомом…

— А для вас, Таня, я просто знакомый?

— Что вы, Иван Степанович, вы для меня ближе, чем родной человек, вы — спаситель. Если бы не вы… Если бы вы только могли знать, как я благодарна вам.

— Спасибо, Таня, и вы для меня стали не просто пациенткой, а близким человеком. Мы должны серьезно поговорить о многом…

— Да, да, но не сейчас.

— Понимаю, Таня.

— А вы не забудьте о следователе, Иван Степанович. Очень он интересовался вашим аппаратом. Мне показалось… Мне показалось, будто он считает, что ваше обследование могло повредить Виктору…

— Глупости.

— Я сказала следователю то же самое. Но он остался при своем мнении. Упорно расспрашивал о вас. Я уверена, что он будет вас разыскивать.

— Да я сам явлюсь к нему.

— Правильно! А то думает невесть что.

— Лежите спокойно, Таня.

— Извините, Иван Степанович, вы полностью уверены, что обследование ничем не повредило Вите? У вас нет и капли сомнения?

Он пожал плечами, недоуменно посмотрел на нее; его глаза были пусты, как окна в доме, предназначенном на снос и покинутым жильцами.

11

«…Что случилось с моими глазами? Краски то расплываются и блекнут, то слепят яркостью. Я не улавливаю оттенков и, когда смешиваю краски, получается вовсе не задуманный цвет, а какая-то мешанина. Врач-окулист не нашел никаких отклонений, сказал, что зрение в норме. И это называется норма? Да, я вижу дом и дерево напротив моего окна, кисть на столе. Но дом — это просто дом, торжество кубической пустоты, дерево — просто дерево: клен, в точности похожий на своих братьев и сестер. Он почти не имеет собственных отличий, индивидуальности. А ведь раньше тот же клен в зависимости от освещения становился подобен то грозовому облаку, то паруснику с салатово-серебристыми парусами, из-за грозди парусов выглядывало чье-то остроносое длиннобородое лицо. Ствол дерева и ветки имели тоже множество индивидуальных различий — и я мог рассматривать их, изучать, сравнивать, узнавать, воссоздавать на полотне.

А теперь за что ни возьмусь — ничего не выходит: в лучшем случае предметы предстают на полотне будто сфотографированные, — просто предметы, безликие объекты.

Допустим, что врачи ошиблись и я все же заболел. Но почему не почувствовал никаких признаков болезни? Меня не мутит, как бывало перед припадками. Наоборот — дышится легко и свободно, могу пробежать трусцой километров пять и не почувствовать усталости.

Как мне нужен, как необходим сейчас добрый волшебник Иван Степанович! Почему же он не проведает пациента, как обещал? Я уже справлялся о нем в различных клиниках, но разыскать не смог. Жаль, что не записал его адрес, номер телефона. Даже фамилии не знаю. Он не называл ее, а спросить я постеснялся.

Иван Степанович обещал тогда, что видения исчезнут, что припадки не повторятся — он оказался прав. Он не сказал только, что вместе с цветными кошмарами исчезнет и МОЕ, особое, присущее только мне видение мира. Мир станет для меня таким же, как для многих других, — с резкими переходами красок, с обрывками и незавершенностью линий. Но таким он мне чужд. Если бы я не знал его другим, мог бы привыкнуть, примириться. Но как быть сейчас?

Пробовал писать снова и снова. Может быть, в процессе работы что-то восстановится само по себе? Иногда мне казалось, что я снова начал видеть в каждом предмете необычное, оригинальное — одну из его скрытых сущностей, проявленных моим воображением. Я спешил перенести увиденное на полотно. Но, готовясь к выставке, ловил удивленные и жалостливые взгляды моих коллег, членов отборочных и закупочных комиссий. Они как будто спрашивали: ты ли это? Что за бездарная мазня? Куда исчез талант? Я пытался уговаривать себя, что это мне только кажется, что я неправильно истолковываю отношение ко мне других людей, — просто нервы не в порядке.

Наконец два моих небольших полотна все-таки попали на выставку. И случайно я подслушал разговор посетителей: «Неужели это автор «Каскадеров»? Что с ним стало?» — «Бывает. У многих оригинальности хватает лишь на одну-две картины. На этом талант иссякает». — «Но контраст уж слишком разителен. «Каскадеры» — первоклассное полотно. Это был триумф. А все эти «Пряхи» воспринимаются как откровенное подражание. Надо же докатиться до такого. За длинным рублем, небось, погнался?» А когда Сергей предложил мне место секретаря в Художественном фонде, я понял, что и ближайшие друзья поставили на мне как на художнике крест.

Что же делать? Примириться и ждать Ивана Степановича, надеяться, что он каким-то образом вернет прошлое — в крайнем случае, пусть даже с припадками, с кошмарами, но вернет мне МЕНЯ? Вернет время, когда мир вставал перед глазами, полный ярких сочных ассоциаций, когда краски сверкали, будто омытые благодатным дождем, а малейший оттенок прочитывался мной, как откровение, как отчетливая строка? Тогда на меня смотрели отнюдь не с жалостью, а с восхищением или с завистью.

Вчера, когда я вернулся с выставки, мне стало так худо, что показалось: вот-вот возобновятся припадки. Поверите ли, я обрадовался! Мелькнула надежда, что вместе с припадками вернутся прежнее видение и умение. Но вскоре я понял, что меня гнетет просто недостаток кислорода. Уходя на выставку, я закрыл окна и двери на балкон. Стоило открыть их — и дышать стало легче, сумрачное состояние прошло. А отчаяние придавило с новой силой.

Не могу понять, как это случилось, что я раньше забыл, нет, пожалуй, просто на время упустил из виду простую истину — внешний мир соединяется с внутренним миром человека через призмы, и у каждого они свои, особые. Может быть, в этом и состоит предназначение человека — пропуская природу через свои призмы, не только осмысливать ее, но и делать оригинальнее, наполнять своим видением, создавать все новые варианты действительности, своими сравнениями и ассоциациями обогащать ее… Когда-то я вносил в природу по-своему изломанные линии, свои смеси оттенков, измененные — как в комнате смеха — образы, новые сюжеты…

Я вспомнил, как писал портрет одного ученого. У него было очень обычное лицо с редкими бровями, невысоким лбом и тонкими злыми губами. Это был ответственный заказ. Но я старался не только ради заказа. Мне рассказали о работах этого человека в области волновой оптики. Он разработал теорию, согласно которой организмы обмениваются биоволнами. Этот человек был не только крупным специалистом в своей области науки, но и выдающимся философом. Он вторгался своим воображением в святая святых природы. Я хотел написать его как можно зримее и символичнее, но портрет не получался. Я посмотрел уже и фильм об этом человеке, узнал об его общественной деятельности, о том, что в молодости он служил в погранвойсках, был отличным солдатом… Я замучил его расспросами, усаживал перед окном и так и этак: чтобы свет падал на лоб, на глаза. Иногда мне казалось, что и поза найдена, и выражение схвачено. Но на холсте получался не живой человек, а его бесстрастная фотокарточка. Были те же глаза и брови, и губы, и каждая морщинка была выписана, и все пропорции соблюдены, и все оттенки переданы. А в целом — словно щелкнул объектом фотоаппарата, запечатлев на пленке лишь то, что принесли в данный момент лучи света. Получилось правдоподобие, а не правда, — лицо не оживало, как не оживает в колбе сам по себе полный набор аминокислот, составляющих живую клетку.

Мы оба — и он, и я — устали до изнеможения. И однажды, когда он неслышно ушел, а я уснул в своей мастерской, увидел его во сне. Он кричал: «Сколько можно терзать меня?! Я ведь живой человек!» Как сказал бы поэт, «лик его был ужасен», — и все же это был он.

Тогда-то, во сне, я понял, что надо делать, и, проснувшись, принялся лихорадочно набрасывать эскиз. Я сместил тень на нижнюю часть лица, и темные губы на холсте зашевелились нетерпеливо и властно. Я изменил пропорции, — и огромный лоб выплыл из полумглы, как белый корабль, и морщины на нем стали письменами, рассказывающими о замыслах; и глубоко посаженные, вовсе, не как у взаправдашнего, глаза «ушли в себя» — и появился ЕГО живой взгляд.

С той поры прошло много лет. И вот теперь подумалось: так, может быть, тот мир, который я видел во время кажущейся моей болезни, и был истинным, и люди — великаны и карлики — верно передавали соотношение и расстановку в нем? Если это так, то выходит, что припадки были благодатны? А теперь я излечился от самого себя, от видения истинного мира, от прозрения. Не зря же под увеличительным стеклом микроскопа мы видим истину, скрытую от нормального глаза, и не зря человек, обладающий микроскопическим зрением, мог бы показаться окружающим людям психически больным, так же, как казался ненормальным зрячий в уэллсовской «Стране слепых». Может быть, тогда, во время моей мнимой болезни, я и был по-настоящему ЗРЯЧИМ, и так называемые цветные кошмары отражали суть мира, а я проникал в сущность предметов и людей и мог быть художником, творцом? А теперь я обречен на _нормальное существование_. Зачем мне такая жизнь?

Неужели возврата нет? Но ведь из каждого положения должен быть выход. Даже лабораторная мышь находит его в искусственном лабиринте.

На сегодняшнее существование я не согласен. Да, «бытие определяет сознание», по сегодняшнее мое сознание требует соответствующего бытия, без которого я отвергаю жизнь!»

12

«Слишком поздно… А ведь я ему обещал… Обещал, обещал… Скольким людям я обещал избавление? А выполнил? Баланс не в мою пользу. В пользу Госпожи. Опять выиграла она и ее баловни. Они бы сказали этак небрежно: «Невозможно. Природа этого не допустит. Дает одно — отнимает другое». Выбирай, человече. Это и есть твоя грошовая свобода, живой автомат, робот из плоти, и крови, биохимическая машина, пытающаяся постигнуть себя и окружающий мир. Вот именно — ОКРУЖАЮЩИЙ. А возможно, наибольшее воздействие и на тебя и на этот ОКРУЖАЮЩИЙ оказывает иной мир, находящийся намного дальше и ближе, чем ты себе представляешь, до которого еще не дотянулись ни твои корабли, ни твои приборы? Это он задает тебе загадки. А поэтому и разгадки, и рычаги происходящего следует искать там. Но как искать, если до него не дотянуться?

Вот и тычемся, как слепые щенки. И не можем предугадать ни ближних, ни отдаленных последствий своих действий. И говорят нам: «Антиприродны они, а значит — античеловечны».

Но кажется мне, например, что играет против меня Госпожа Природа краплеными картами, как со своим автоматом, все поступки которого ей наперед известны. В таком случае, стучусь я в закрытую дверь. Но стучаться буду. Раз я ее создание и действия мои запрограммированы ею, то другого пути она мне не оставила.

А он погиб — не выдержал, не дождался меня. А если бы и дождался, то чем бы я помог ему? «Открытием» древней истины: твой талант и твоя болезнь неразделимы? Если я вылечу твою болезнь, то тем самым вылечу и талант. Ты станешь точно таким, как другие, нормальные люди. И увидишь окружающий мир таким, каким видят его они — ближе к видению фотообъектива. Полотна твои станут менее интересны, менее оригинальны. А чтобы вернуть талант, нужно вернуть и болезнь.

Но кто же согласится на возвращение болезни, даже ради таланта. Мой аппарат возвращает норму — сносное состояние, нормальные биотоки, стереотипное видение. Большего я не могу — тем более, что большего не смогла и Госпожа. Не смогла же она открыть ничего иного даже для своих любимцев, своих баловней. Ее Дары имеют оборотную сторону, в их сладости скрыт яд.

Но все же Дары есть. Это явление объективное, оно закреплено в структуре и веществе организма. Его можно зафиксировать прибором. Есть люди наделенные и обделенные Дарами. А если это так, то как можно говорить о равенстве людей? Хотя бы — о равенстве перед законом? Ведь тот, кто наделен хитростью, выкрутится из любого положения, употребит закон себе на пользу. А другой, нормальный человек, труженик, прав будет — и то пропадет ни за грош. Нет, не может быть равенства среди людей, пока его не дает нам сама природа. Ее принцип: одному — все, другому — ничего. Так было всегда, но отныне так не будет. Ибо не зря я открыл, чем на самом деле являются Дары. Это — болезни, и их надо лечить. Пусть среди нас не станет ненормальных. Пусть единственным критерием в оценке людей станет Норма и ее Эталон!»

13

Следователь Трофиновский опять приехал на квартиру, где жил художник Степура. В прошлый раз его соседа не оказалось дома, — сказали, что отбыл в командировку. Теперь в ответ на звонок за дверью послышались тяжелые шаги и немолодой скрипучий голос:

— Иду, иду, спешу…

Щелкнул замок — и Трофиновский увидел перед собой мужчину лет пятидесяти с как будто бы заспанным мятым лицом. Его спортивная рубашка задралась, брюки с лампасами сползали с большого, выпестованного живота. У мужчины было одутловатое лицо с густыми, будто приклеенными бровями, выглядевшими как щетки. Он удивленно воззрился на следователя, — видимо, ждал кого-то другого, — брови-щетки прыгнули на невысокий гладкий лоб.

Трофиновский представился, и Цвиркун С.И., так значилось на дверной табличке, удивился еще больше.

«Наверное, еще ничего не знает о смерти соседа», — подумал следователь и сказал:

— Я хотел бы спросить вас о вашем соседе.

Глаза Цвиркуна С.И. оживленно блеснули:

— Так я и знал, что до этого дело дойдет!

— До чего — до «этого»?

— Соответствующие органы им заинтересуются. Успел уже что-то натворить?

Будто бы не услышав вопроса, следователь спросил:

— Вы уверены, что сосед должен был что-то натворить?

— Уверен, уверен, — закивал головой Цвиркун С.И.

— Почему?

— Со странностями человек, чтобы не сказать больше, — Цвиркун С.И. покрутил пальцем у виска и подмигнул Трофиновскому. — Жил один, с двумя женами давно разошелся. Да и кто будет жить с таким, ежели — поверите? — цены не знает простым вещам? Однажды какому-то мальцу за картинку отдал свои часы. Ей-бо! Представляете? Смехота!

— Что за картинка?

— А бес ее знает. Обыкновенная, листик бумаги. Но Степура снял часы и отдал. Сам видел, а то бы ввек не поверил. И дружки у него как на подбор — не от мира сего. Начнут судачить о чем-то — чуть не подерутся. Из-за всякий чепухи. Один скажет, что такой-то художник в древности смешивал краски так-то. Говорит уверенно, навроде он тогда рядом стоял. А другой ему возразит. И пошло-поехало. Пена изо ртов летит. Вроде им не все равно. Или о каком-то ученом заговорят, о писателе, или, к примеру, книгу разбирать начнут. Так чуть глаза друг дружке не повыдерут. Так спорят, будто дом проигрывают. Бесноватые какие-то. Хиппи. Особенно двое. Высокий и худой, как жердь, и низенький с гривой волос по плечам и с бачками. Честное слово…

— Вы часто бывали у соседа?

— Что вы, откуда? Он и не звал. Считал себя выше нас, рядовых тружеников. Как же, из другого теста слеплены. Нет чтоб по-соседски на чай-кофе пригласить…

— Откуда же о его друзьях знаете?

— А кричат они так, что и на лестнице слышно.

Трофиновский не стал уточнять, как Цвиркун С.И. умудрялся столько услышать и увидеть «на лестнице» и зачем ему это было нужно. Он уже понял, что собеседник может рассказывать о своем соседе очень долго и не беспристрастно. Поэтому решился прервать словесный поток:

— Не заметили случайно, в последнее время «Перед вашим отъездом к соседу не заходил кто-то новый, не из постоянных посетителей?

— Ваш человек? Подосланный? — Цвиркун С.И. хитро прижмурился, одна бровь почти закрыла глаз.

— Почему «наш»?

— А я сразу скумекал, — заговорщицки сверкая глазами и донельзя довольный собственной проницательностью, зашептал Цвиркун С.И. — Человек тот был вполне нормальный с виду, без всяких там излишеств на голове или в одежде. Одним словом — нормальный вполне, совсем не такой, как Степура и его друзья.

— Опишите его поподробнее, пожалуйста.

— А вы будто его и не знаете вовсе? Серьезно — не ваш? — недоверчиво повел головой и разочарованно протянул. — Ну, самый обыкновенный человек, с маленьким чемоданчиком. Сразу видать — трудяга.

— А ваш сосед не трудился разве? — не удержался Трофиновский.

— Да труд известный. За день намалюет, а потом целый год треплются. Каких-то каскадеров нарисовал, так шум подняли: «Шедеврально, гениально, волнительно!» И зачем только таких государство держит?

Был бы жив Степура, Трофиновский оставил бы Цвиркуна в неведении относительно стоимости труда его соседа. А сейчас не сумел.

— Одну из его картин Англия купила, — как бы вскользь обронил он.

— Ну да! — вскинулся Цвиркун С.И.

— Если на наши деньги перевести, почти триста тысяч заплатили. За них купили медицинскую аппаратуру для новой поликлиники.

У Цвиркуна С.И. отвисла челюсть.

— Если не затруднит, я попрошу завтра прийти к нам в управление. Вы где работаете?

— Да в третьем ателье бытобъединения. Закупочник я. А зачем к вам?

— Поможете дополнить фоторобот.

— Значит вклепался-таки соседушка в историю, — ожил Цвиркун С.И.

Трофиновский не стал его разубеждать. Он попрощался и поблагодарил за беседу.

Разговор в самом деле был весьма полезным и помог следователю уточнить деталь, которая, как он предчувствовал, будет в этом деле иметь существенное значение.

14

Уже дважды Трофиновский тянулся к телефону, но на полпути опускал руку. Рано, он еще чего-то не додумал. Уже невидимые нити связали его с тем, кого он ищет, уже он чувствует, как тот уклоняется от встречи, уже маячит перед ним, как бы в тумане, слегка размытая фигура. Конечно, еще Многое не известно, еще не понятно назначение аппарата, его действие: не установлено, кем является «объект» — изобретателем или только владельцем аппарата; действует в одиночку или его одиночество только кажущееся; каковы его цели… На многие из этих вопросов можно будет ответить только после задержания, хотя Трофиновскому кажется, что некоторые из ответов ему уже известны. И вот сейчас он пробует кажущееся от установленного мысленно отделить, прежде чем примет меры.

Откуда-то доносится запах кофе — это коллега Зарядько взбадривает себя перед вечерними занятиями на курсах английского. Не мешало бы тоже походить на курсы, но пока со временем туго, он и так нагрузил на себя слишком много: поэзия, плаванье, альпинизм в короткие летние отпуска…

Трофиновский раздражен: он никак не может понять, почему сейчас так волнуется, почему ему так хочется отвлечься, почему это дело вызывает в нем такие сложные чувства, в которых присутствуют и гнев, и неуверенность. На след он вышел. След четкий, однозначный. Того, кто пытается скрыться, он представляет достаточно отчетливо — во всяком случае, чтобы обнаружить и задержать. «Объект» достаточно самоуверен, раз решился на такое. Получает ли он какую-то материальную выгоду от того, что совершает, или это чистый эксперимент, опробование аппарата, — все равно он не просто заблуждается, а бросает вызов обществу и, скорее всего, понимает это. Потому и не оставляет координат, по которым его сразу бы можно было засечь, а как бы «заметает след». Но «заметает» не профессионально, а по-дилетантски. И Трофиновский уже знает, как и где его искать.

«Почему же я так волнуюсь? Почему вкладываю в это дело столько эмоций? Только ли из-за его необычности, странности? Пожалуй, не только… Оно вызывает у меня слишком много гнева, и образ преступника кажется знакомым, хотя могу поручиться, что никогда не был знаком с ним и никогда не вел подобного дела. Может быть, все-таки встречал похожих людей в критических ситуациях?

Трофиновский старательно пытался вспомнить что-нибудь подобное в практике, но ничего не вспоминалось. В кабинете было душно. Он расстегнул еще на две пуговицы воротник сорочки, походил из угла в угол, поставил кассету с музыкой. Напряжение не спадало.

Человек, находящийся на другом конце цепочки, слишком волновал его, по непонятным причинам вызывал ярость, а следователь никак не мог разобраться, почему это происходит.

Он не мог себе представить, что вызывает у преследуемого такие же эмоции, и тот под их слиянием может поступить совершенно неожиданным образом.

Следователь вновь потянулся к телефону — на этот раз решительней, — позвонил в уголовный розыск капитану, с которым уже неоднократно работал вместе, и попросил организовать посты наблюдения по указанным им адресам. Он знал почти точно, он предчувствовал, что человек с черным чемоданчиком должен будет вернуться к некоторым из своих «пациентов». Первой в атом списке была сестра канатоходца — Татьяна Марчук.

15

Туман был такой густой, что фонари чуть просвечивали сквозь него желтыми яблоками. Иногда раздавались сигналы автомобилей. Размытые силуэты машин, толкая впереди себя тощенькие снопики света, текли сплошной рекой, будто рыбы, идущие на нерест.

Порывы ветра иногда раздирали серую марлю тумана, и тогда становились видны и деревья, и люди.

«Как луки, полусогнуты дороги, машины вдоль размеренно текут, а он идет, уверенный и строгий, — простой советский воин на посту…» Нет, «уверенный» — плохо. В чем уверенный? Да еще «строгий». Трафарет… Надо не так… «Как луки, полусогнуты дороги, машины вдаль размеренно текут, а он идет, решительный…» Нет, не годится! Строфа решительно не нравилась Трофиновскому. Все в ней, — говорил он себе, — трафарет. Кроме, пожалуй, первой строки: «как луки, полусогнуты дороги». Да, это, пожалуй, неплохо. И зрительно верно — здесь небольшой уклон дороги. А главное — сравнение с луком передает напряженность движения в эти вечерние часы «пик». Но дальше все портит «уверенный» или «решительный»… Вот еще незадача! Приятель, редактор милицейской газеты, упросил Трофиновского обязательно сочинить стихи в следующий номер, чтобы они пошли к празднику вместо передовицы. В отделе и управлении Трофиновского называли «наш поэт», и он должен был частенько оправдывать это звание. Тем более, что вполне серьезно относился и своему увлечению поэзией, и его стихи иногда появлялись на страницах журналов, а на одно из них молодой композитор сочинил музыку.

У Трофиновского уже появились знакомые в литературных кругах, кто-то «возлагал на него надежды», кто-то советовал «подумать о сборнике», и однажды начальник отдела полушутя-полусерьезно спросил:

— А не замыслил ли ты, дружок, упорхнуть от нас, как сейчас говорят, на творческие хлеба? Там, конечно, поспокойнее.

Трофиновский уловил в его голосе неприязненные нотки и испугался, что мама, которой очень хотелось, чтобы сын переменил профессию, проговорилась о своих надеждах. Он ответил в том же тоне:

— Отделаться хотите, Сергей Игнатьевич? Проштрафился, что ли?

Они поняли друг друга и рассмеялись. Но когда начальник через месяц вторично вернулся к той же теме Трофиновскому пришлось объяснять: «У меня, как еще у некоторых начинающих, способностей — на несколько средних стихотворений. Чтобы стать настоящим поэтом, этого недостаточно». И начальник понял, что он может не беспокоиться, — из следственного отдела не уйдет толковый работник.

Дома у Трофиновского скопились сотни написанных им стихотворений. Но друзьям он решался показывать лишь немногие и только после шумного и всеобщего одобрения осмеливался предлагать свои произведения в редакции.

Стихи он писал и в своем кабинете, и дома, но больше всего любил сочинять по дороге с работы домой. Их ритм всегда соответствовал меняющемуся ритму его походки, и друзья говорили, что в его стихах «энергичная основа».

А вот сейчас стихи решительно «не шли», хотя замысел вполне созрел. Что-то мешало, настойчиво вторгаясь в его чувства и мысли. Невольно он стал прислушиваться. Ему показалось, будто кто-то в тумане идет за ним, то приближаясь, то отдаляясь, готовясь к какому-то действию. Он всматривался в туман, различал неясные фигуры людей. Кто из них? Сейчас проверим.

Трофиновский завернул за угол ближайшего дома и затопал на месте. Подождал минуту, две. Из-за угла никто не появился. «Почудилось»

Он пошел дальше. Через несколько минут где-то сзади послышались шаги, но он не оглянулся. Намеренно. Нельзя поддаваться миражам. В детстве он был трусоватым и потом потратил немало усилий, чтобы излечиться от страха перед темнотой и неизвестностью. Если кто-то действительно идет за ним с враждебными намерениями, он выдаст себя. Трофиновский вспомнил, как однажды повезло его коллеге Пинскому. Тот вел запутанное дело банды Воловика, которая умело заметала следы. Никто не знал, где находится ее «малина», с кем в городе бандиты имеют связи. Пинскому пророчили месяцы тяжелейшей «резины». А бандиты — и в их числе сам Воловик — в первый же месяц встретили его в подлеске у станции. Потом оказалось, что неверно сработала «наводка»: они приняли его за богатого цветовода из пригорода и надеялись выудить из его «дипломата» дневную выручку.

Пинскому пришлось маленько «попугать» незадачливых грабителей, а одному даже прострелить руку, но зато он доставил в ближайшее отделение милиции всех четверых, трое из которых держали сползающие брюки, так как их пояса нес следователь…

Трофиновский вновь вспомнил о стихах, как вдруг услышал торопливые шаги. Прозвучал негромкий щелчок. Трофиновский, не оглядываясь, замедлил шаг, ожидая, когда человек подойдет ближе. Но из тумана никто не показывался, лишь вдали смутно темнел расплывчатый силуэт.

Внезапно Трофиновский забыл, почему он здесь, почему не спешит домой, где мама уже разогревает пирожки к чаю. В его памяти настойчиво звучали строки: «Как луки, полусогнуты дороги, машины вдаль размеренно текут…» «Где-то я читал эти стихи, — подумал Трофиновский. — Наверное, в журнале. А как там дальше?.. «И он идет, уверенный и строгий, простой советской воин на посту…» Да что это со мной? Это же мои стихи! Я их начал сочинять для милицейской газеты. Ну что ж, вполне приличные стихи. Вот только первая строчка не очень… Почему — «как луки»? Уклон, правда… В таком случае лучше: «С уклоном полусогнуты дороги»…

Он взглянул на часы. «Чего это меня сюда занесло когда надо на троллейбусную остановку? Ну и крюк я сделал. Вот так засочинялся!» И он свернул в переулок, не обращая внимания на следовавшего за ним человека с полуоткрытым чемоданчиком, из которого высовывался раструб…

16

«О люди, люди, как трудно вам понять того, кто является не только Эталоном Нормы, но и выразителем ваших же чаяний и надежд! Вы бы только мечтали, а я совершаю и рискую. Но вместо благодарности — непонимание и злоба. Разве я стараюсь не ради вас? Разве не являюсь сейчас вашим духовным вождем? Где же толпы — тысячи и тысячи, которые должны нуждаться во мне и, затаив дыхание, с надеждой взирать на меня и мой аппарат? Где крики ликования: «Слава, слава, слава Величайшему из нас!»?

Слышу другое, совсем другое… Нарушаю закон? Почему? Профилактическое лечение не запрещено. Этот следователь? Но я не превысил никаких норм. Я только сделал так, чтобы он хотя бы временно забыл обо мне. Ведь нормально мыслящий сыщик не вышел бы на мой след. Значит, этот был ненормален, как и все баловни. Ишь ты, как рано стал «по особо важным», да еще и пиит полупризнанный! Яснее ясного — требуется профилактическое лечение, восстановление нормы. В конечном счете, все должны быть здоровы, нормальны. Все должны быть равны — истинно равны перед природой и обществом. Тогда общество станет наиболее устойчивым, а все члены его — наиболее довольными жизнью, в том числе и он сам. Когда поймет это, поблагодарит меня. Вождем должен быть только тот, кто олицетворяет Норму»

17

— Павел Ефимович, пост номер один докладывает — за прошедшие сутки никаких происшествий.

— Откуда вы звоните?

— Здесь на углу автомат.

«Да ведь это же по моему поручению милиция установила посты у квартиры балерины и сестры канатоходца! Как же я мог забыть? И зачем эти посты? Ведь он туда никогда больше не сунется. Что это со мной творится? Так можно искать его до «второго пришествия». Неверна вся линия поиска. Необходимо другое — исследовать круг знакомых канатоходца, балерины, художника, выявить общих знакомых. Его надо искать среди них».

Трофиновский пришел на совещание к заместителю по уголовному розыску, где уже собрались сотрудники группы, с которой он сейчас работал. В углу, поближе к двери, пристроился немногословный, со скуластым, почти безбровым лицом и прижатыми к голове маленькими ушами лейтенант Синицын; у стола сидели голубоглазый, с обманчивой внешностью «маменькиного сынка» старшина Мовчан и энергичный, цепкий, будто собранный из пружинок младший лейтенант Ревуцкий, Трофиновский почувствовал, что все ждут его слов.

— Посты номер одни и номер два нужно снять, — сказал Трофиновский. — Они больше не нужны.

Он заметил, как передернул плечами младший лейтенант, и спросил:

— У вас возражения?

— Рано снимать посты, Павел Ефимович. Мы же еще не до конца проверили вашу версию. А в ней что-то было.

— Появилась новая. Будем искать среди знакомых пострадавших. Вот вы, кстати, проверите круг знакомых балерины Борисенко, а старшина Мовчан побывает в цирке…

Собравшиеся удивленно переглянулись. Трофиновский продолжал:

— …Лейтенант Синицын «переберет» знакомых художника Степуры…

Синицын откинулся на спинку стула:

— Что это вы нас так официально сегодня — по фамилиям да еще и по званиям? Проштрафились?

— Извините, товарищи.

Теперь уже он не мог не заметить удивления присутствующих. «Что это со мной творится? — подумал Трофиновский. — Вот и мама вчера говорила…»

— Задание всем ясно? — спросил он и, не ожидая ответа, предложил: — Приступайте к исполнению!

18

Папка с делом о таинственном аппарате и его владельце стала быстро пухнуть. В прежние времена Трофиновского насторожило бы такое «везение». Но сейчас он только тихо радовался, стараясь не выдать себя перед начальством самодовольной улыбкой. Ибо на составленной им схеме концы некоторых линий почти сразу же пересеклись.

Во-первых, оказалось, что пути канатоходца Виктора Марчука, художника Степуры и балерины Борисенко сходились не раз. Именно из-за «феи цветов», как называли Наташу Борисенко, Марчук ушел из техникума электроники в школу циркового искусства. Его увела надежда, тонкая, как паутинка. Тогда Виктору казалось, что, вступив на стезю художника, он переместится ближе к своей избраннице. Сначала он пытался стать поэтом, затем — музыкантом. Перепробовал все возможности и пал духом, решив, что никакими талантами не обладает.

Среди многочисленных Наташиных поклонников произвольно возникали своеобразные турниры, в которых каждый претендент демонстрировал свои отличительные качества: бросая косые взгляды на «фею», потрясали друг друга эрудицией в различных областях искусства, состязались в остроумии, сыпали цитатами, приносили кассеты с редкими записями. Однажды, когда они всей шумной компанией отправились в парк, молодой артист цирка решил поразить «фею». Он прошел по перилам подвесного моста, вызвав испуганно-восхищенный возглас Наташи. Артист победно глянул на поникших соперников: ну что, братцы, приуныли, это вам не цитаты и «хохмы».

И тогда к перилам направился Виктор Марчук. Все так и ахнули, а он невозмутимо и уверенно пошел по тому же пути, что и молодой цирковой профессионал. Никто из «зрителей» не знал, что еще в пятом классе учитель физкультуры был поражен умением Виктора Марчука бегать по бревну.

И тогда Виктору показалось, что в серых, с золотистыми искорками, Наташиных глазах мелькнуло восхищение…

Увы, среди «благодарных зрителей» оказался и милицейский патруль. Отчаянных задержали. После того, как они вместе побывали в отделении милиции, общая удача-неудача сдружила Виктора Марчука с молодым артистом цирка, и тот посоветовал ему «поступать к нам в школу». Он же и познакомил его с преподавателем акробатики, посулившим Марчуку «блестящее будущее».

Но не победы на арене, не призы на международных конкурсах, а одна лишь поощрительная улыбка Наташи Борисенко вдохновляла Виктора. Однако на сей раз паутинка надежды подвела. Разговоры о высоком служении на ниве искусства и успехи на канате не помогли достучаться в сердце «феи»…

Среди поклонников Наташи был и молодой художник Степура, оказывавший юной балерине всевозможные знаки внимания. Не однажды он «умыкал» ее из компании на выставки и вернисажи, вызывая у Виктора приступы ревности. Их соперничество продолжалось около полугода, пока они не стали союзниками в драке с еще одним соискателем руки и сердца юной девы Романом Яцюком. Это происшествие зафиксировано протоколом задержания N_187. В нем было сказано, что студенту Яцюку Р.В. нанесены легкие телесные повреждения Степурой С.М. и Марчуком В.А.

Пока ретивые воздыхатели вносили весомый вклад в благоустройство городских улиц, «на авансцене» появился ничем не выдающийся — не отмеченный ни на конкурсах, ни в милицейских протоколах — выпускник строительного института, который вскоре и стал мужем Наташи Борисенко.

Трофиновский думал, что не зря он когда-то объединил разрозненные дела в единое. Теперь он удивлялся и радовался своей дальнобойной интуиции.

Выяснилось, например, что инженер Роман Яцюк работает начальником смены на заводе «Медаппаратура». В отделе кадров и парткоме о нем отзывались как о талантливом инженере-изобретателе, а вот о человеческих качествах Романа предпочитали помалкивать. Когда лейтенант Синицын расширил круг опрашиваемых, один из членов партбюро высказал свое мнение: Яцюк — человек чрезвычайно обидчивый и мстительный, выжил с работы инженера Шпарова только за то, что тот плохо отозвался об его изобретении. «Видно, когда-то его сильно унизили, и та обида, будто осколок, колет его, успокоиться не дает», — сказал собеседник, морщась и притрагиваясь к плечу, где засел осколок — память о службе на границе.

19

Оказалось, что Роман Яцюк живет на той же улице, что и бывшая жена Трофиновского Тамара. Трофиновский не был здесь уже несколько месяцев. Его неприятно удивило, что в скверике так же, как раньше, сидят на скамейках влюбленные пары, он выискивал взглядом изменения — должны же они были произойти с той поры, когда он безвозвратно ушел из дома, где на четвертом этаже — второе окно справа — была его однокомнатная квартира.

Трофиновский поднялся в лифте и позвонил. Его долго рассматривали в глазок, прежде чем густой голос спросил:

— Вы к кому?

— К Роману Васильевичу Яцюку.

— По какому делу?

— Роман Васильевич дома?

— Занят. Зачем он вам нужен?

— Извините, не могли бы вы открыть дверь? Так ведь разговаривать неудобно.

Обитая черным дерматином дверь медленно, нехотя открылась, и следователь увидел перед собой высокого широкоплечего мужчину с большим мясистым лицом, густыми насупленными бровями, сходящимися к орлиному носу.

— Я к вам ненадолго. Роман Васильевич, — сказал, он полувопросительно.

— Если ненадолго… А я вас что-то не припомню… — Мужчина все еще загораживал вход.

Трофиновский показал удостоверение, и тогда Яцюк посторонился:

— Проходите. Шпаров со своими жалобами уже и до вас добрался?

— Добрался, — вздохнул следователь, проходя за Яцюком в большую, удобно и просто обставленную комнату. На письменном столе возвышался какой-то аппарат со снятой задней стенкой. Тускло поблескивали схемы и разноцветные проводки.

— Вот магнитолу взялся ремонтировать, — кивнул на аппарат Яцюк. — Кстати, тот же Шпаров мне его сломал, на моем дне рождения.

И опять Трофиновский удивился совпадению: тогда, в злополучный день, когда он в последний раз видел Тамару, тоже сломался магнитофон, и его взялся чинить Вадик…

Он усмирил память, «заткнул ей рот», как говорила Тамара, и подошел к аппарату поближе. На магнитолу не похоже — слишком много механизмов.

— Я ее слегка достроил, — тотчас отозвался на его мысли хозяин квартиры. — Добавил механизмы поиска и ускоренной перемотки…

— Интересно, — похвалил Трофиновский. — Красивая машинка, удобная. Хорошо, когда во всем этом разбираешься. У меня вот с техникой нелады…

— А еще лучше, если техника не ломается, — слабо улыбнулся польщенный Яцюк. — Думаю здесь добавить диод — для страховки, — его короткий толстый палец ткнул в схему.

Трофиновский на всякий случай одобрительно кивнул головой и, обойдя аппарат, глянул на шкалу.

— Четыре диапазона…

— Было три. УКВ пристроил, стерео с него записываю.

— Любопытная картинка, — сказал Трофиновский, останавливаясь у стены и рассматривая подпись художника.

— Репродукция с картины одного моего знакомого. Талантливый художник. После смерти это заметили все. — Последняя фраза звучала горько-иронически.

— Степура… — вслух прочел Трофиновский. — Так вы знали его?

— Даже очень близко знал, — все с той же горькой иронией произнес Яцюк, и темные глаза его засмотрелись в даль, недоступную посторонним. — Даже подрались однажды…

— Из-за чего?

— Спросите — из-за кого? И ответьте: из-за кого чаще всего дерутся молодые хлопцы? Известное дело, из-за девушки. Давно это было…

— Вы не женаты?

— Нет, остался холостым. Между прочим, из-за той же дивчины… Так вот бывает…

— А Степуру давно видели?

Яцюк всем корпусом резко повернулся к следователю:

— Вы из-за него пришли?

— Да, — подтвердил Трофиновский. — У вас нет догадок, что могло явиться причиной…

— …его самоубийства? — закончил за него фразу Яцюк. — Много думал над этим… Вот, видите, репродукцию купил. Конечно, она не ответит… хотя, может быть, и хранит какие-то следы… В вещах, говорят, отражаются биотоки их создателей. Проявить бы… Ну да это пока фантастика…

— Пока?

— А в будущем — посмотрим. Говорили мне, что он в последнее время намного хуже стал писать. Растратился, что ли… Да ведь не виделись мы, считай, лет шесть, хоть в одном городе жили… Что я теперь о нем знаю? Вот только жаль его, так жаль…

— До свидания, — сказал Трофиновский. — Вот мой телефон. Если вспомните еще что-нибудь…

— Конечно, обязательно позвоню. Извините, что ничем не мог помочь.

— Спасибо за беседу, — наклонил голову Трофиновский, думая: «… а ведь он не все сказал, что знает. Говорил, в основном, о других, почти ничего — о себе. Случайно?»

Трофиновский медленно шел по улице, обдумывая план дальнейшего расследования, вспоминая детали только что состоявшегося разговора, не подозревая, что выражение его лица сейчас напоминает печально-ироническую усмешку Яцюка. Слова инженера о неудавшейся любви пробудили воспоминания… Вон тот дом… Знакомый подъезд с крутой лестницей и часто ломающимся лифтом. По этой лестнице, возвращаясь из командировок, он взбегал на свой четвертый этаж с бешено колотящимся сердцем — от бега ли, от нетерпеливой ли радости? — и расширяющиеся ноздри уже ощущали слабый запах духов, а руки — тепло родного тела…

Он вынужден был остановиться, такими яркими были воспоминания и так нарушили они ритм дыхания. И, конечно, остановился он как раз напротив подъезда…

Сколько раз он намеревался зайти — хоть на несколько минут, просто справиться, жива ли, здорова ли, все-таки не чужие были. И на этот раз ноги сами понесли его, и вот — ступени, крутые, со знакомыми выщербинами. И сердце колотится — быстрей, быстрей же! И вот уже дверь, и с левой стороны — нашел бы и в темноте — отполированная его пальцем кнопка звонка. Указательный палец уже знает, уже вспомнил крохотное усилие, с каким нужно надавить, чтобы далеко, в комнате, раздался звонок; уши будто бы слышат мелодичное: «Иду, иду…»

Сердце колотится так, что мутится сознание. Испарина покрывает лоб. И вдруг словно что-то случается с ним, неподвижно застывшим на лестничной площадке. Где-то раскрывается другая дверь, и пронзительный звонок заполняет уши так, что он на секунду глохнет. И уже знает, где находится эта дверь и этот звон: в нем самом. Он снова видит то, что час, секунду назад старался не вспоминать: Вадик с растерянным лицом, с вороватым взглядом, застегнутый не на ту пуговицу халатик, и жалкая виноватая улыбка: «Он зашел починить магнитофон, как ты просил…» Может быть, он бы и поверил — а так хотелось! — если бы не безошибочно-беспощадная интуиция. И всякий раз, как только он хотел потом зайти, «просто проведать, заглянуть по дороге», она включала в памяти одни и те же кадры, сопровождая их шепотом: «Не смей! Это не твоя судьба, это — чужая женщина. Вадик — только повод».

Он повернулся, сдерживая дыхание, — не открыла бы случайно дверь, не попалась бы навстречу, — на носках сбежал вниз: пролет, еще пролет, — а потом уже и сердце забилось ровнее, и рокот в памяти стал затихать…

И вот он уже на улице, и солнце словно светит ярче, и мелькают лица прохожих, и снова он проходит мимо дома, где живет Яцюк, и знает, что больше ему там нечего делать, ибо Роман Васильевич исчерпывающе ответил на все его вопросы своим откровенным удивлением: «Вы из-за него пришли?», своим бесхитростным признанием и этой репродукцией, повешенной над письменным столом.

Трофиновский идет по улице, и ему вспоминаются собственные стихи: «С уклоном полусогнуты дороги, машины вдаль…» «Погоди, — говорит он себе, — почему «с уклоном»? Плохо, прозаично. «Как луки, полусогнуты дороги…» Да, так лучше. В эти «часы пик» дороги напряжены — сравнение подходит. А как дальше? «…воин на посту». Трафаретно. Но слова «на посту» вызывают в памяти какие-то ассоциации. Ах, да, я ведь снял посты у квартиры балерины Борисенко, Марчука и его сестры. Немедленно восстановить, немедленно!»

20

«Опять осечка. Таня не рассказывает, но я чувствую: она мне больше не доверяет. А ведь я полагал, надеялся, что эта нежная девушка подарена мне судьбой в вознаграждение за все обиды. Разнообразия ради Госпожа иногда учиняет такие шутки…

Сколько себя помню, никогда я не пользовался успехом у девушек. А ведь был вроде не хуже других: не красавец, но и не урод, не высокий, но и не низкий, в чемпионы не выбился, но и в слабых никогда не числился. Отличником был только в первых трех классах, но зато в двоечниках никогда не ходил, одевался всегда по моде — если у всех застежки на туфлях с «молниями», то и у меня тоже…

А вот девушкам никогда не нравился. Почему? Что отталкивало от меня этих непонятных, но привлекательных созданий; что они думали обо мне? Серятина? Но Ваня Петренко по всем параметрам был совсем незаметен, а как Зина за ним увивалась… И задачки давала списывать, и домашние сочинения за него готовила, чтобы только лишний раз сводил в кино. А в мою сторону и не смотрела вовсе, какие бы коленца я ни выкидывал. Чего же во мне не хватало? Флюидов таинственных? Госпожа Природа в очередной раз решила позабавиться, слепив меня в виде куклы-невезучки? О, это она умеет! Дает всем приблизительно одинаковые потребности, но далеко не одинаковые возможности их удовлетворения. И вот, можно сказать, единственный раз в жизни, когда в меня, возможно, без памяти влюбилось прекрасное создание, вмешался этот проклятущий следователь-баловень, сумевший своими расспросами растравить ее душу, посеять туда ядовитые зерна… А ведь он беседовал и с другими моими пациентами, расспрашивал, настраивал против меня. Представляю, что теперь думает обо мне красотка балерина. Она и раньше меня не жаловала. Смотрела, как на пустое место, как на один из автоматов, предназначенных лишь прислуживать, следить за ее драгоценным здоровьем. Как она, верно, расстроилась, когда подвернулась стройная ножка после сеанса нормализации! Ну почему бы ей не побыть такой же, как все? Привыкла, видите ли, ко всеобщему поклонению. А оно, если разобраться да взглянуть в истоки, — из-за того лишь, что Госпожа где-то чуточку не так устроила нервы или мышцы или — и того меньше — нарушила ход реакций деятельностью какой-то железы. Да и красотой обладательницу сей патологии не обделила. Вот бы вместо высокомерия к таким серячкам, как я, отнеслась бы с пониманием и состраданием, разглядела бы за серой личиной Эталон Нормы. Может быть, здоровее была бы…

Нет, я не мстил ей, не хотел навредить, сам огорчился, когда услышал, что она повредила ногу, что не может танцевать. И произошло это сразу после сеанса нормализации. Случайность? Совпадение по времени? Или же дополнительное свидетельство эффективности моего аппарата? Необходимо еще раз проверить, пока у гончего баловня не прошел эффект облучения!»

21

Телефонный звонок застал Трофиновского в кабинете. В трубке слышался ровный хрипловатый голос старшины Мовчана:

— Объект, сходный по фотороботу, только что вошел к балерине Борисенко. С собой у него черный чемоданчик приблизительно шестьдесят на сорок на двадцать.

«Наконец-то! У Мовчана «приблизительно» может означать поправку не больше двух-трех сантиметров. Вероятно, чемоданчик — это аппарат», — подумал следователь и сказал в трубку:

— Сейчас приеду. Если объект попытается уйти, задержите.

…В квартире балерины молча сидели хозяйка, неизвестный мужчина и старшина Мовчан. Увидев вошедшего следователя, старшина приподнялся.

Павел Ефимович вцепился взглядом в неизвестного:

— Следователь Трофиновский. Разрешите ваши документы.

По сравнению с фотороботом во внешности задержанного были только незначительные отличия: две резких, как шрамы, складки рассекали от переносицы невысокий лоб, маленький энергичный подбородок казался круче и массивнее из-за привычки рывком вскидывать голову. Слегка запавшие светлые глаза смотрели настороженно и с вызовом.

— По какому праву вы врываетесь в чужую квартиру, требуете документы? Я здесь в гостях, — горячился он.

— Извините, но вы очень схожи с человеком, которого разыскивает милиция. Недоразумение будет улажено, лишь только мы установим вашу личность. Можно ваши документы?

Неизвестный лихорадочно пошарил по карманам.

— Я не думал, что в гостях понадобятся мои документы. А то бы я их обязательно прихватил.

— Простите, а это ваш чемоданчик?

— Да, мой.

Трофиновский почувствовал, как неизвестный поторопился ответить. Что ж, это говорит о многом.

— Если не секрет, что в нем?

— Никакого секрета нет. Это аппарат для определения некоторых биологических параметров.

— А точнее?

Неизвестный с иронической улыбкой взглянул на следователя:

— Для замера биотоков, определения биоритмов, вам же это трудно понять!

Ответы были заученно-быстрыми, но за ними улавливалась недоговоренность.

— Только для измерения и определения биоритмов?

На худом лице с мелкими чертами промелькнула растерянность. Резче выделились морщины на лбу.

— Ну, и для поправки их, если патологически нарушалась норма.

— Где вы работаете? — задал вопрос Трофиновский.

Неизвестный медленно поднял руку и сухой ладонью провел по лбу, будто разглаживая морщины.

— В институте бионики.

— А кто вам поручил лечить больных?

Светлые глаза по-прежнему смотрели с вызовом, но Трофиновский заметил, что залысины вдруг взмокли. И это При том, что кожа лица была сухой, с мелкими портами.

— Я их, в основном, обследую. Вот шкала характеристик.

— Зачем в аппарате генератор?

В ответ — вскинутый подбородок, злой взгляд из-под бровей. Молчание…

— Вы проводите опыты в лечебных целях?

— Только для возвращения нормы. Только для их же пользы…

— О пользе поговорим отдельно. Так вот, вы спрашивали, почему у вас требуют документы…

— Уже понял, — махнул рукой неизвестный. — На основании бюрократизма и непонимания. Разве вам можно объяснить хоть что-нибудь. Добро всегда каралось.

Знакомым жестом он снова воздел руку ко лбу…

22

— Иван Степанович Кидько? Да, у нас. Выпускник факультета биофизики. Как говорится, с неба звезд не снимает, но не лишен способностей. Упорный. Готовит диссертацию.

— Тема?

— Сравнительная характеристика некоторых биоритмов мозга человека и животных.

— В каком состоянии его диссертация?

— Тема утверждена. Иван Степанович собирает материал.

— Каким образом?

— Обследует животных и людей, составляет графики…

— Вам известно что-нибудь о его аппарате НК-1?

— Он пользовался аппаратурой института. Но, простите, вы сказали — ЕГО аппарат? Я не ослышался?

— Совершенно верно. Он его называет нормализатором.

— Впервые слышу.

Покровительственные нотки исчезли из голоса профессора Богданова. Гладкое, словно тщательно обточенное, лицо выразило повышенное внимание.

— Я попрошу вас подробнее рассказать об Иване Степановиче.

— Э-э, видите ли, его личное дело…

— Я уже познакомился с ним в отделе кадров.

Профессор снял очки с модной квадратной оправой и тщательно протер стекла.

— Ну что я могу добавить?.. Вот аппарат — совсем другое дело. Верите ли, я и не знал, представить себе не мог, чтобы он…

— Извините, мы позже поговорим о том, чего вы не знали. А пока прошу ответить на мои вопросы.» Вот вы сказали, что он «не лишен способностей, упорный». Как это выражалось в его повседневной работе?

— Э-э, видите ли, у него бывали срывы, неудачи. Не сложились отношения с коллективом, с руководством, — Богданов метнул на следователя испытующий взгляд, — со мной, в частности… Поэтому боюсь быть необъективным…

— А вы не бойтесь.

— Ну что ж. У него есть определенные способности. Не такие большие, как ему хотелось бы. И… многие сотрудники считают его, мягко говоря, недостаточно одаренным…

— «Недостаточно» — для чего?

— Для научной деятельности. Пожалуй, ему было бы лучше потрудиться на производстве. Он более пригоден для выполнения стереотипных операций. Нет широты мышления, недостает воображения — всего того, что принято называть «творческой жилкой». Отсюда и срывы, в частности с диссертацией. Он уже однажды защищался и…

Профессор нервно почесал лоб.

— И…

— …провалился. Оппоненты отмечали примитивность методики, неглубокую разработку, даже недостаточность экспериментальных данных. Иван Степанович посчитал критику несправедливой, обозлился, конечно. Но не отступил, а принялся готовиться к защите вторично, хотя критика почти не оставила ему надежды на успех. Потому и говорю — упорный он.

— Не знаете, он навещает прежнюю семью?

— Редко. Бывшая его жена у нас работает, в другом отделе. Желаете поговорить с ней?

— Потом. А друзья у него были?

— Близких друзей, кажется, нет. Кидько — человек замкнутый. Впрочем, был один… не то, чтобы близкий… Скорее, не Друг, а покровитель. Но и с ним Иван Степанович поссорился.

— Из-за чего?

— Ему показалось, что я его недостаточно поддерживал на защите. И вообще он некоммуникабелен, неуживчив, а главное — обижен на весь мир.

— Как вы полагаете, в его обиде есть доля справедливости?

— Пожалуй. Ведь у нас его многие считали просто бездарностью. А это неправда. Как я уже упоминал, у него есть определенные способности. Вот, например, в технике он разбирается, неплохой экспериментатор, если работает под чьим-то руководством. Но его беда в том, что он сильно завышает свои возможности. Докатился до того, что себя решил считать нормой, а тех, кто способнее его, — ненормальными. Как-то по секрету мне «открыл», что талант — это вроде болезни. Собрал коллекцию сведений об опухолях головного мозга, которые якобы способствовали появлению гениев. Хуже всего то, что он подгоняет разрозненные факты, чтобы научно обосновать эти свои выводы, и обобщает их. Доказывает, что у такого-то — имярек — опухоль в левом полушарии давила на подкорку, заставляя ее работать интенсивнее, стимулируя воображение; а у другого активизировала ассоциативную память…

— Фальсификация?

— Не так просто. Видите ли, совпадения всегда найдутся. А некоторые безответственные ученые, особенно если они нетерпеливы и неопытны, подхватывают «сенсации», удивляют ими слушателей и слушательниц…

Они разговаривали еще долго. На прощание профессор подарил Трофиновскому свою книгу о мозге как управляющей системе и дал почитать еще несколько книг из личной библиотеки…

23

К допросу Трофиновский готовился долго и тщательно, основательно проштудировал книги, взятые у профессора Богданова, изучил подготовленное специалистами описание аппарата Ивана Кидько. Ученые единодушно пришли к выводу, что аппарат НК-1 является изобретением и может представлять интерес в биологии и медицине. У Трофиновского возникла одна навязчивая мысль-вопрос и не давала ему покоя. В следственном заключении он ее отражать не собирался, а прояснить ее полностью мог лишь один человек, вот только вряд ли он согласится это сделать. Невысказанная мысль мучила Трофиновского все дни, пока он готовился к допросу, доводила до неприятных сновидений. Павел Ефимович вставал с головной болью и задавал собеседникам — а в эти дни он разговаривал и с криминалистами, и с психиатрами, и с биофизиками — такие вопросы, на которые они однозначно не могли ответить.

— Выходит, недооценили вы Кидько? — спросил Трофиновский у Богданова, когда они увиделись снова.

— Выходит, — согласился профессор. — Но если бы он, защищая диссертацию, представил комиссии аппарат или хотя бы его схему, к нему отнеслись бы иначе. Хотя, надо сказать, аппарат этот не его личное изобретение. Иван Степанович только соединил узлы, разработанные в различных отделах нашего института. Правда, сделал он это технически грамотно.

— А может, талантливо? — спросил следователь, заглядывая в глаза профессору.

— Можно сказать и так, — нехотя согласился Богданов.

Трофиновский вернулся от профессора обуреваемый противоречивыми чувствами. Попросил привести Кидько. Он отметил, что Иван Степанович за эти несколько дней заметно похудел, выглядит еще более замкнутым и озлобленным.

— Долго еще меня будут держать здесь? — резко спросил Кидько.

— Здесь — нет, — ответил Трофиновский.

— На что это вы намекаете?

— Вас будут судить.

— За что?

Трофиновский принялся довольно миролюбиво объяснять:

— У вас не было соответствующего разрешения для испытания аппарата на людях.

Кидько прервал его:

— Мой аппарат когда-нибудь будет признан величайшим изобретением. Чтобы вы поняли, на что замахнулись, я так и быть, постараюсь в популярной форме объяснить вам принцип его работы. Вы должны уяснить, что любые патологические процессы в организме сопровождаются изменением биотоков и биополей. На биофизическом языке возвращение биотоков к норме означает излечение больного. А ведь есть люди с ненормальными сдвигами в области психики или нервных реакций. Эти сдвиги могут быть вызваны врожденными пороками нервной системы, опухолями, нарушениями деятельности эндокринных желез. Понимаете? Усвоили? А мой аппарат способен восстанавливать…

— …норму биотоков и таким образом нормализовать работу организма, — закончил вместо него Трофиновский.

— Наконец-то поняли. Молодец! — похвалил Кидько. В его голосе пробивалась плохо скрываемая ирония. — Значит, я могу быть свободен, в том числе и от двусмысленных вопросов и намеков?

— Увы, нет, — вздохнул Трофиновский. — Вы не ответили на главный вопрос. А есть и другие, и тоже не менее важные. Например, что именно вы принимаете за норму? Как ее устанавливаете?

— Норма устанавливается по большинству людей, — подняв руку с вытянутым пальцем, торжественно произнес Кидько.

— Каких людей?

— Обыкновенных, среднего уровня, так сказать, усредненных, — с вызовом ответил Кидько. — Это они, в конце концов, создают все на свете, материальную культуру человечества. И потом, как мною установлено, так называемые гении или таланты — это просто люди с патологическими отклонениями. Аппарат способен исцелить их…

— От таланта, понятно. Но что такое норма для человека — Моцарт или Сальери? Вот что является вопросом вопросов. И кто вам дал такие права — самостоятельно избавлять человека от состояния, которым наделила его природа?

В глазах Ивана Степановича блеснуло удивление, и Трофиновский почувствовал, что сейчас Кидько думает о нем. Если вы философ, то тем хуже для вас. Я заставлю вас задуматься над такими вопросами, которые раньше не приходили вам в голову. Я вовлеку вас в лабиринт, откуда вы не выберетесь без моей помощи.

Глядя куда-то мимо следователя, Кидько медленно проговорил:

— Если уж упоминаете о вопросе вопросов… Были, например, демократии, допускающие потрясающее неравенство сограждан. Они действительно давали возможность личности раскрыться в полной мере и принести наивысшую пользу обществу. Око накапливало огромные материальные блага и распределяло их, используя налоги и субсидии. Кое-что перепадало даже обиженным природой слабачкам. Но были ли такие системы устойчивы? Нет, нет и еще раз нет! Ибо общество складывается из отдельных человеков, сограждан. А человеку, гражданину важно не просто иметь какой-то, пусть даже удовлетворительный, прожиточный минимум. Гораздо важнее — точка отсчета. Она же для каждого в формуле: «Я не хуже других». Итак, человек может согласиться жить хуже, но чтобы его сосед, его согражданин не жил лучше его. Так человеку и спокойнее, и уютнее. И потому-то гораздо устойчивее демократий оказывались диктатуры, и такие именно диктатуры, где четким эталоном нормы признавался диктатор — личность, как правило, совсем не гениальная, а посредственная, близкая и понятная любому члену общества. На таких принципах строились целые империи и существовали столетия, слышите, столетия! Именно в таких системах нуждается сейчас наш раздираемый противоречиями мир! — И он излюбленным отрепетированным жестом поднял указательный палец.

Трофиновский спокойно выслушал подследственного и так же спокойно спросил:

— Тогда почему же рушились и распадались эти «устойчивые» империи? И почему вы прячетесь за общие рассуждения, когда речь идет о ваших конкретных поступках, или, как вы выражаетесь, одеяниях»?

Иван Степанович как-то сжался, замкнулся, сказал угрюмо:

— Как бы там ни было, не будут же меня судить за лечение несчастных больных…

— Именно из-за вашего лечения стал несчастным на всю жизнь артист цирка Марчук, получили травмы балерина и спортсмен. А художник Степура, как вам известно, покончил самоубийством. И оно тоже на вашей совести. А перед законом все равны, не так ли?

Лицо задержанного менялось на глазах. Да, ему было плохо, но Павлу Ефимовичу надо задать еще один вопрос, который свербил в его мозгу, как заноза. Перед ним сидел человек, который мог бы ответить на этот вопрос. Но захочет ли Кидько отвечать на него? И Трофиновский снова и снова спрашивал себя: «Почему же, имея этот аппарат, Кидько не захотел с его помощью усилить работу своего мозга и подняться до таланта или даже гения, а решил всех опустить и подогнать под свой уровень? Объяснить это одной завистью было бы слишком просто…»

Он наткнулся на взгляд подследственного и удивился. В нем теперь не было ни злости, ни вызова, — напротив, нечто похожее на жалость и сострадание прочитал он во взгляде Ивана Степановича.

«Это не он, не они противостоят мне, — думал Кидько. — Это Госпожа Природа оберегает истоки несправедливости, так необходимые ей для продолжения своих бесчеловечных экспериментов. Но не слишком ли они затянулись? Неужели еще не до конца проявлены все варианты отклонения от нормы? Есть ли смысл продолжать?»

И он отвечал себе: «Нет. Пусть не я, — но придет другой, третий, станет вождем обиженных, обделенных, чтобы совершить величайшее деяние во имя Окончательного Торжества Справедливости. И ты, сидящий передо мной бедный баловень, неужели не слышишь шагов Великого Уравнителя?»

ВОЗМОЖНОСТЬ ОТВЕТА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ПОДВОДНОМ ГОРОДЕ

1

Я плыл вдоль берега, раздвигая руками водоросли. Их предки жили на Земле более полутора миллиардов лет назад. Они были примитивны и могучи. Свои преимущества они передали потомкам. Я плыл среди созданий природы, которые могут существовать и развиваться в ядовитых отходах химических комбинатов, внутри ядерных реакторов, легко переносят кипячение и облучение, убивающее бактерии.

Внезапно какая-то бурая змея бросилась от меня наутек. Я догнал ее. «Змея» оказалась обрывком водоросли. Но когда я попытался схватить его, он выскользнул из моих рук.

И снова подумал о себе: КТО я? Или ЧТО я такое? Существо со свободной волей? Или подобие обрывка водоросли, отражающего в своих движениях изменения среды? И снова болезненной тревогой напоминала о себе тайна моего рождения, которую я все еще не мог раскрыть…

2

Я уходил в море все дальше и дальше от берега, погружался глубже и глубже. Наверное, если сейчас всплыть, то те трое, что провожали меня и остались на берегу, показались бы совсем крохотными, не больше фигурок на книжном шкафу. Я видел такие в квартире Михаила Дмитриевича… Почему я не думаю «в моем доме»? С некоторых пор не могу так думать. С тех пор, как все для меня изменилось и появилась Тайна. Проникну ли я в нее когда-нибудь? Пока все мои попытки безуспешны. Но я должен снова и снова штурмовать ее, чтобы узнать нечто существенное о себе. Для других вовсе не обязательно знать. Их не мучает Тайна. Они приспособились к незнанию. Но я так жить не смогу. В этом я уверен.

Вода все темнеет и темнеет. На эту глубину уже почти не пробиваются солнечные лучи. Легким усилием воли включаю инфравизоры. Мир вокруг резко преображается. Рыбы превращаются в звезды. Заросли водорослей кажутся горящими лесами.

В такой же соленой купели когда-то вспыхнули первые искорки жизни. Поэтому мой путь начинается с моря. Так предусмотрел Михаил Дмитриевич. Я пойду от источников, чтобы попытаться выяснить, куда ведут дороги. От вирусов, от водорослей, от амеб…

Вот от меня удирает живой аппарат на суставчатых ногах. Два перископа, поднятые над бронированной панцирной кабиной, злобно и испуганно вперились в меня, вычислительное устройство, находящееся под броней кабины, передает панические команды по тончайшим проводам, идущим к ногам…

Такие сложные самодвижущиеся аппараты изобрела природа уже на заре эволюции. Тысячи лет минули для них без последствий, как одна минута. И выходит, что если бы сравнить вот этого краба, который сейчас удирает от меня, с его первобытным предком, то показалось бы, что это не разные крабы, а один и тот же, проживший многие тысячи лет. Его величество Краб. «Бессмертный» краб. Эта мысль горчит, в ней есть насмешка…

А вот эти неразличимые человеческим глазом создания: гидры, лучевики, радиолярии бессмертны еще в большей степени, чем краб. Пожалуй, в природе существует закон: чем примитивнее, тем бессмертнее. Вот почему мысль отдавала горечью.

Я зорко оглядываю дно. В одном месте водоросли примяты, их запах изменился. Неужели следы? Повезло? С самого начала повезло?

Всматриваюсь вдаль — не мелькнет ли там тень существа, которое я должен разыскать? Запахи йода и фтористых соединений заглушают все другие запахи. Пожалуй, в радиусе пяти километров нет больше живых объектов.

И все же какое-то зародившееся смутное беспокойство, тревожное ожидание не дает мне покоя. Пытаюсь определить, вычислить его причины — и не могу.

3

Как началось мое путешествие?

…Три человека сопровождали меня почти до кромки прибоя.

Один из них спросил другого:

— Вернется ли он?

— Не волнуйтесь, — сказал тот, кого спрашивали, тот, кого я люблю больше всех людей. — Вы забыли о направляющем импульсе.

«Что это за импульс?» — подумал я тогда, обнаружив, что в моей памяти нет никаких данных о нем. Я спросил об этом Михаила Дмитриевича. Он поднял руку, дотянулся до моего плеча:

— Счастливого пути, Когда вернешься, я отвечу, если… — он помедлил, раздумывая: говорить ли? — Если до того дня ты сам не узнаешь…

И я вошел в воду, пронизанную солнечным светом. Ясно увидел взвешенные в ней органические частицы — планктон, мельчайшие обрывки водорослей. Вся толща воды была наполнена жизнью, вода казалась живой массой. Не зря когда-то, очень давно, в подобном составе воды возникла жизнь, сначала примитивнейшая — частицы из нескольких слипшихся больших молекул, способных противостоять среде, сохранять внутреннее единство. Да, с самого начала у жизни было необходимейшее качество — противостояние. Рожденная похожей по составу средой, она в то же время противостояла ей. И со временем научилась это делать так успешно, что стала познавать среду, а вместе с тем и самое себя…

Внезапно я ощутил покалывание в затылочной части, в участке Дельта-7, и стал тщательно прослушивать бурые заросли водорослей, над которыми проплывал. Там, внизу, мне почудился какой-то блестящий предмет. Именно почудился. Слой ила и песка был слишком толст, чтобы можно было различить под ним нечто блестящее. Это радарные щупы обнаружили металл, сигнал от них прошел недалеко от узлов, связанных со зрительными центрами, и возбудил их. Я увидел возвышение, и в тот же миг на нем, как на фотопластинке, появилось изображение старинного корабля, покоящегося под массой придонного ила и водорослей.

Я внимательно осмотрел, пролокировал и прослушал корабль. Это был галион, и вез он золото — мягкий металл, обладающий полезными и даже целебными свойствами, которые то открывала, то забывала медицина. Древние люди придавали золоту непомерное значение как всеобщему эквиваленту ценностей. Оно олицетворяло для них богатство, уверенность в своем благополучии, в своем будущем, власть над другими людьми…

Раздумывая, вспоминая, я продолжал исследовать галион. Насчитал в его трюме двадцать три ящика, набитых золотыми брусками, браслетами, фигурками зверей и птиц, богов и людей. Каждая фигурка имела ценность несравненно большую, чем материал, из которого была изготовлена. Но эта, истинная ценность изделий исчезла бы, растворилась бесследно, если бы галион благополучно дошел до берегов Испании и эти произведения древних мастеров попали в руки владык и сановников. Их бы попросту переплавили в золотые слитки. Однако море рассудило иначе — пучины проглотили Корабль с его экипажем и тем самым сохранили для человечества остатки древнего искусства. В который раз уже я убеждался в том, что история человечества буквально соткана из парадоксов.

Теперь мне нужно было взять образцы. Я принялся расчищать корму корабля от ила и ракушек. Прошло не менее получаса, пока я смог проникнуть внутрь галиона. Из тьмы каюты на меня помчало несколько живых торпед. Бешено пульсировали воронки, выталкивая воду. Это удирали оккупировавшие каюту спруты, сложив щупальца и оставляя вместо себя маскировочные облака, состоявшие из пахучих частиц.

Я порылся в ящиках и выбрал несколько десятков фигурок. Тут были птицы с пышными хвостами и мечевидными крыльями, змеи с человеческими головами, танцующие воины с томагавками.

Я аккуратно сложил фигурки в пакеты. А затем пакеты — в большой пакет. Тяжелые бруски меня не интересовали, — я запомню лишь местонахождение потонувшего галиона.

Уже собираясь уходить, я обнаружил среди брусков диск, испещренный множеством фигурок и значков. Несомненно, это не просто орнамент. Вот я вижу две шагающие ноги — в древнегреческом письме они соответствовали слову «ходить». Затем — изображение птичьего пера. Может быть, это перо страуса. В Древнем Египте таким знаком обозначалось слово «справедливость», ибо египтяне считали, что все перья в крыльях страуса одинаковой величины.

Два кружочка. Они могут изображать глаза, и тогда это слово «видеть». Но если передо мной письмо не Древних египтян, а, например, ацтеков, то два кружочка обозначают количество идущих, допустим, два охотника на птиц.

Дальше — изображение крокодила. В Древнем Египте оно обозначало слово «алчность». Значит, фразу можно прочесть так: «Идущим к справедливости и видящим (вокруг себя) алчность…»

Но затем следуют значки, не соответствующие моему предположению о древнеегипетском языке. Вот нож острием вниз, а рядом — острием вверх. У некоторых народов первое изображение означали сытую жизнь, второе — голод…

Я перебирал сотни вариантов всевозможных значений увиденных мною комбинаций знаков.

В конце концов мое упорство было вознаграждено. Я заметил, что некоторые группы знаков повторяются в одной и той же последовательности. Когда-то на занятиях по математической лингвистике я уже встречался с подобной последовательностью, когда непрерывные цепочки знаков напоминали части орнамента. Некоторые сочетания мне знакомы…

Я затормошил свою память, посылая в нее насыщенные импульсы. И вспомнил!

Подобные элементы, похожие на орнамент, были у инков. Особое значение придавалось цвету. В зависимости от окраски знак приобретал то или иное значение.

Но здесь знаки не окрашены, к тому же их сочетания сложнее, чем те, что я встречал в письме инков. Почему же мне пришли на ум инки? Именно инки…

Вспомнил! Это племя тоже появилось в Америке неизвестно откуда, как инки, и его представители стали у местных племен жрецами. Их называли сыновьями могущественного и доброго бога Аамангуапы. Он не требовал человеческих жертв.

Сразу все стало на свои места, память заработала четко и быстро. Вот эти повторяющиеся группы символов означают «Бог Аамангуапа». А эти группы, одна из которых расположена в верхней части диска, в самом начале послания, как видно, имя жреца или властителя.

Я попробовал читать текст согласно своим предположениям. Знаки укладывались в стройную систему.

Вот что у меня получилось: «Я, царь и верховный жрец Катопчукон, объявляю себя любимейшим сыном и наследником бога Аамангуапы, живущего на дне моря. И я приказал жрецу вырезать на этих табличках все, что произошло вчера на берегу. Пусть люди, живущие во всем мире, знают о воле истинного бога.

А еще я приказал нанести на табличку все те звезды и их взаимное расположение, которое сообщил нам бог. И вот расписание дней и месяцев, в которые свет сменяется тьмой и солнце греет то жарче, то слабее».

На оборотной стороне диска был высечен календарь, удивительно совпадающий с современным. Двенадцать месяцев в виде пальмы с двенадцатью ветвями — так обозначался год и у древних египтян. На каждой ветви число листьев по числу дней. Всего листьев триста восемьдесят.

Следует ли предположить, что племя прибыло из Египта?

Я стал перебирать бруски в надежде отыскать таблички, о которых упоминал жрец. Я обнаружил, что многие из брусков являются табличками с записями, и в который раз поблагодарил бурю, надежно уложившую этот галион с награбленными сокровищами на дно морское. Какое счастье, что они не попали в руки испанских владык и ювелиров!

Я читал: «…И вынырнул из моря бог Аамангуапа. Был он похож на змею, но с человеческой головой и плавниками, как у дельфинов. С правой стороны от самой головы у него начинались большие чешуйки, по двенадцать в ряду, а рядов было сорок семь. С левой стороны виднелись такие же чешуйки — семь рядов — и чешуйки поменьше — пятьдесят рядов. Первых было, как и на правой стороне, — по двенадцать в ряду, а вторых — по двадцать две, а в четырех рядах — по восемь. У него было четыре глаза: два спереди, два сзади, испускали они свет.

И стал бог Аамангуапа говорить с нами на нашем языке. И сказал бог: «Выделите мне десять юношей. Я научу их, а они — всех вас выращивать плоды, и вы не будете голодать. Научу строить большие дома, чтобы вы не мерзли в непогоду. Дома, стоящие неподвижно, и дома для передвижения. Я научу их, а они — вас многому, необходимому для жизни, научу я их, а они — вас».

Выделили мы десять наших лучших юношей, и бог стал учить их здесь же, на берегу. И учил он их до наступления темноты, а потом нырнул в море.

На второй день с рассветом он появился снова и позвал учеников к себе. И опять учил их, а с наступлением темноты стал светиться, и свет распространял вокруг себя. Но юноши устали и хотели спать. И бог прекратил ученье и нырнул в море.

На третий и четвертый дни он появлялся снова и снова учил их.

Но юноши стали спорить между собой, кто из них сильнее, и никто не хотел уступать. Боролись они между собой сначала без крови, а потом один, поверженный, вскочил, схватил нож и заколол победителя. Но третий метнул копье и пронзил его. Так перебили они друг друга. И остался лишь один, самый сильный и ученый, благословенный Катопчукон. Но бог Аамангуапа, узнав, что случилось в его отсутствие, загоревал и сказал: «Нет, вы не созрели еще для большого знания. Если дам его вам, перебьете друг друга и всех остальных людей». И еще сказал бог, что оставляет нам сына своего любимейшего ученика Катопчукона царем нашим и чтоб мы во всем слушались и были покорны ему, как самому богу, а иначе ждет народ наш тягчайшее наказание и гибель в муках.

Затем нырнул бог Аамангуапа в море и больше не показывался.

И стал править нами благословенный Катопчукон, и научил нас премудростям, и сделал наш народ могущественным, и мы перестали гибнуть от голода и холода, и размножились, и завоевали другие народы, и сделали их своими рабами…»

Итак, сначала прямая речь бога. Дальнейшие его слова почему-то даются в пересказе жреца: «И еще сказал бог, что оставляет нам сына своего любимейшего ученика Катопчукона царем нашим…» Вот эта часть очень похожа на домысел по наущению Катопчукона. Почему же ее не дали в другом изложении — как прямую речь бога?

Но мог ли у них возникнуть страх перед тем, кого они выдумали?

Конечно, само появление бога могло быть заранее подготовленным представлением. Один из жрецов, переодевшись и загримировавшись, скрывался где-то у берега и по сигналу Катопчукона явился народу.

Нет, обычным обманом всего этого не объяснишь. Нужны факты. Для начала необходимо посетить место, где якобы когда-то появился Аамангуапа…

Но сейчас я не могу отправиться туда. Прежде должен выполнить задание Михаила Дмитриевича — выяснить причину гибели двоих людей и робота в районе подводных нефтепромыслов. В тех местах с катера заметили диковинное морское животное, похожее на легендарную Несси, — не менее двадцати метров в длину. Могло ли оно разрушить трубы нефтепровода, утащить или проглотить людей и робота? Там находились и другие узкоспециализированные роботы. Они по команде с корабля участвовали в поисках исчезнувших людей, соединяли трубы в местах разрывов, подводили пластырь и сваривали его с трубами. Но они ничего не сообщали о чудовище, напавшем на промыслы. На запросы ответили, что никакого чудовища не было.

Однако жители подводного города-лаборатории сообщили, что несколько раз видели за прозрачными пластмассовыми стенами чудовищную тень…

…Вдали показалось разноцветное зарево. Оно простиралось до «горизонта» — насколько охватывал взгляд. В нем преобладали красный и зеленый цвета. Красный переходил в багровый, зеленый в желтый, затем сгущался через несколько оттенков до фиолетового. В воде стоял тяжелый тягучий запах с множеством оттенков — так не пахли ни косяки рыб, ни скопления морских животных, ни придонный планктон, ни растения. Несомненно, это был запах города.

Я послал и многократно повторил сигнал о своем прибытии. И когда через несколько минут я вошел в зону прожекторов, их свет был уже приглушен — он не слепил меня. Ворота-шлюзы в первую приемную камеру открылись. С тихим свистом начали работать насосы — вода ушла и открылась дверь во вторую камеру, где мне предстояло пройти через ионные души. В третьей камере я принял обычный душ и переоделся.

Затем вошел в вестибюль подводного города, где меня встречали люди. Двоих из встречающих я знал по портретам и статьям в журналах. Третьей была женщина — высокая, с длинной шеей и густыми, коротко подстриженными волосами. Когда она поводила головой, волосы разлетались, и ей приходилось все время поправлять прическу. Ее глаза встретились с моими, вспыхнули, словно узнавали старого знакомого. Женщина шагнула мне навстречу, губы ее шевельнулись, готовые произнести имя. Но тут же она замерла, сощурив глаза, все еще слегка подавшись вперед, навстречу мне, но уже досадуя на поспешность своего движения.

Что ей почудилось? Мы никогда прежде не встречались. Я ведь ошибиться не мог, память меня не подводила ни разу.

Я отвел глаза. Но чувствовал на себе ее взгляд, в котором было не просто любопытство. Потом мне представили Людмилу Ветрову как биолога, «самую обольстительную из наших русалок». Ее муж, профессор Ветров, оказался крепким, стройным человеком с тяжелым крупным подбородком. Редкие белые брови, темные глаза смотрели на меня внимательно и изучающе.

— Рады видеть вас в нашем городе, — сказал профессор громким голосом. Слишком громким и певучим. Видно, он почему-то был обеспокоен моим прибытием.

Профессор мгновение помедлил, затем поспешно протянул мне руку. Я запомнил это мгновение и поспешность — нарочитую, чтобы опередить его жену, — и то, как он держал руку, изогнув ладонь лодочкой, чтобы она меньше касалась моей ладони. Его рука была холодной и настороженной — холеный пятипалый зверек, сунувшийся в пасть льва и напряженно ожидающий, не сомкнутся ли клыки.

А вот рука его жены оказалась теплой и доверчивой.

Мне показали подводный город, его лаборатории, нефтекомбинат, директором которого был профессор Ветров. Искусственное освещение почти не отличалось по спектру от солнечного света из-за постоянного обилия ультрафиолета, казалось, что здесь всегда утро. Вдоль улиц, выложенных разноцветным пластиком, на длинных узких клумбах росли кустарники и невысокие, тщательно подстриженные деревья. Цветов было так много, особенно гладиолусов, что создавалось впечатление, будто попал в оранжерею. Люди на улицах встречались нам не часто, и все почему-то задерживали взгляд на мне.

Очень осторожно задавала мне вопросы Людмила Ветрова. Осторожно, но настойчиво. Пытаясь выяснить что-то очень важное для себя.

— Посмотрите, какая красивая женщина! — шепнула, близко наклонясь и указывая взглядом на стройную блондинку.

— Не разделяю вашего восторга, — ответил я. — У нее больная печень.

— Что? — отшатнулась Ветрова, и ее брови смешно подпрыгнули, а светлые глаза с блестящими точечками в зрачках укоризненно посмотрели на меня.

— Получила? — усмехнулся ее муж и, обращаясь ко мне, проговорил: — Это она нащупывает почву, ищет единомышленника.

— Единомышленника? Зачем? А вы?

— Наши взгляды часто расходятся. Супругам так положено.

— Понимаю. В споре обычно рождается истина.

— Если бы…

Он снова усмехнулся, чуть скосив взгляд на жену. Усмешка у него была строгой — под стать всему облику.

На лбу Людмилы обозначилась морщинка.

По дороге профессор и его друзья рассказывали мне об аварии, о том, как увидели таинственное животное.

— Впервые его заметили рабочие нефтекомбината, но рассмотреть не могли. Тень возникла на фоне «неба», почти на горизонте. Вызвали начальника смены, директора. Тень двигалась по кромке горизонта, словно обследовала входы, в город. Затем стала подниматься по небу, то есть по куполу… Поднималась медленно, извиваясь…

— Как выглядела тень? Конфигурация?

— Мы различили длинную шею, толстое туловище, громадный хвост метров пять-семь в длину. Голова, очевидно, слишком маленькая, незаметная. Нам даже казалось, что ее нет совсем.

Я не сказал ему: «Меня не интересуют предположения». Из того, что он сообщил, записал в память: «_Появилась за нижним краем купола. Тень длинная, с утолщением посредине_».

Он говорил:

— Иногда она резко ускоряла движение, какими-то импульсами, иногда зависала неподвижно. Различались массивные выступы…

— Сколько их было?

— Точно не могу сказать…

Я записал в память: «_Резко ускоряла движение. Иногда зависала неподвижно_».

— Затем она словно прилипла к одному месту. Казалось, хочет проникнуть в город…

В память нечего было записывать. В его словах не содержалось объективной информации. Ноль.

— Слышались какие-то звуки?

— Нет. Но у нас в это время работали механизмы. Сквозь их гул иногда пробивался какой-то свист…

— Он мог быть связан с неправильной работой механизмов?

— Пожалуй… Но раньше мы таких звуков не слышали ни разу. А затем тень стала удаляться и — исчезла. На второй день, условный день, как вы понимаете, она появилась снова. Я ее не видел, но мне рассказывали рабочие. Опять она передвигалась на фоне «неба». К окнам ни разу не приближалась, словно не хотела, чтобы ее увидели…

Он заглянул мне в лицо: как воспринимаю это предположение? Не смеюсь ли над ним? Я изобразил усиленное внимание, хотя в память записывать было нечего. Объективной информации — ноль.

— Когда случилась авария?

— Еще через день. Также погибли два водолаза и робот.

— Об аварии есть подробный отчет. Мы знакомили с ним Совет, — напомнил профессор. — Можете посмотреть копию.

— Спасибо. Уже познакомился.

В памяти четко всплыли цифры и строки отчета. Заметны были даже дефекты шрифта и ленты: полустертая лапка буквы «л», марашка над цифрой «6». То, что я услышал здесь, прибавляло очень мало к уже известному по отчету.

Существенным было только сообщение о способе передвижения «тени»:

«_Резко ускоряла движение. Иногда зависала_».

— Большое спасибо, — сказал я профессору и его жене, сотрудникам и для убедительности приложил руку к груди: этот жест я наблюдал неоднократно — и не только на киноэкране. — Вы мне очень помогли.

Мы подошли к длинному белому зданию. На правой половине входной двери под пластмассовым колпаком находился информационный пульт. Профессор набрал на диске и клавишах код. Тут же на табло вспыхнул ответ, дверь открылась.

Мы взошли на эскалатор, который и довез нас до номера.

— Здесь вам будет уютно, — сказал профессор. — Номер небольшой, но в нем есть все необходимое.

— Наш видеотелефон четыре-тринадцать, — быстро проговорила Людмила и повторила. — Четыре-тринадцать. Запомните?

В ее голосе сквозила надежда. На что?

Я закрыл дверь своего временного жилища, осмотрел его. Номер был меньше гостиничного, но распланирован с особой тщательностью. Выдвижная кровать, в углу за дверью — душ с переключением: морской, пресный, ионный. Трубы ультрафиолетовых стерилизаторов, установка микроклимата, стереоокно с набором пейзажей, телестена с переносным пультом, разноцветные коврики-очистители на полу и потолке, видеорадиотелефон с несколькими экранами, телетайп. Над ним светящиеся буквы «ПС», обозначающие, что имеется прямая связь с городским вычислительным центром. Устройство «ПС» обеспечивало быструю доставку заказанной информации и дополнительное обслуживание. По «ПС» можно получить даже ту информацию, которой нет в вычислительном центре города. ВЦ свяжется с объединенной вычислительной сетью региона и передаст ваш заказ. Если вы просили книгу, вам — страницу за страницей — покажут ее на экране или напечатают с помощью телетайпа — согласно вашему желанию.

Все это может мне пригодиться вскоре, но сейчас надо обработать сведения, услышанные от жителей города, включить их в общую информацию об аварии и загадочной «тени» и попробовать сделать новые выводы.

Я набрал по «ПС» код заказа и, получив ответ, запросил в городском ВЦ данные о защитном колпаке города: состав материала, геометрия, светопроницаемость.

Затем я снова стал вспоминать все, что читал и слышал о морских чудовищах. Некоторые сведения я перепроверял, связавшись через ВЦ с автобиблиотекой. Я рассматривал на экранах изображения ящеров — знаменитой Несси из шотландского озера Лох-Несс, ее сородичей, обнаруженных у берегов Аляски, в проливе Шелихова, в южной части Тихого океана. Среди них имелась разновидность плезиозавра — с двумя парами мощных плавников и суживающимся к концу пятиметровым хвостом. На длинной шее подымалась небольшая, по сравнению с туловищем, голова.

Застрекотал телетайп, отпечатал все, что можно было разыскать в библиотеке об анатомии, «характере» и повадках плезиозавров. Сведения были скудноватые. Дополняя их логическими выводами и воображением, я попытался смоделировать картину нападения подобного чудовища на людей и робота. Картина не получалась. Плезиозавр не мог бы справиться ни с водолазами, ни с роботом.

Внезапно комната озарилась ярко-оранжевым свечением и послышался зуммер общей тревоги. Почти одновременно заиграл сигнал видеомагнитофона. Я включил экран, на нем возникли лица профессора Ветрова и его жены. Мне показалось, что у Людмилы дрожат губы. Впрочем, нет, не показалось.

— Исчез дежурный техник. Вышел из города, чтобы закрепить фланец трубы. Помощник…

То же самое, но с уточнениями места и времени происшествия, начали передавать по каналу общей тревоги. Я записал в память:

«_Техник с помощником. Помощник, невредим. Квадрат 48. Главный ствол_».

Я на месте происшествия. Тревога разлита в воде: запах тревоги, ощущение тревоги, состояние тревоги… Что или кто излучает опасность? Чудовище?

Я включил большой сонар, усилил работу обонятелей. Глухо. На экранах нет всплесков. Никаких признаков крупного работающего организма.

Может быть, ощущение тревоги — во мне самом, в моем мозгу, в ошибочных моих предположениях? Я проанализировал цепь мыслей и ощущений, приведших меня в тревожное состояние, — так прокручивает шахматист последовательность ходов, позволивших противнику добиться перевеса. Но, в отличие от шахматиста, мне вначале нужно установить, кто же в данном случае является противником. Не играю ли я сам против себя?

Послушно включилась Система Высшего Контроля, позволив установить, что мой мозг функционирует нормально.

Я не видел противника, но заметил ходы. А это уже немало. Воздерживался от поспешных предложений. Моделируя на основании своих расчетов возможные ситуации гибели людей и робота, я в то же время не давал полной свободы воображению…

Итак, сигналы об опасности возникли вне меня. Загадочность смерти троих людей, исчезновение робота… Достаточно ли этого, чтобы появилось предчувствие новой смерти? Кто же может быть ее виновником? Где он скрывается? Где произойдет непоправимое? Здесь, в сорок восьмом квадрате?

Мои органы работали с полным напряжением, и все же не могли обнаружить источник опасности.

Квадрат сорок восемь открыт мне: я осмотрел и ощупал его лучами локаторов, прослушал и обнюхал обонятелями — в нем не было никакого Некто, несущего опасность.

Я устал от напряжения. Мной начало овладевать состояние оцепенения. Организм спасался от перегрузки. Торможение ощутимо охватывало мозг, сонары, локаторы, мышцы рук, ног, вспомогательных плавников… Я не сопротивлялся, даже способствовал его распространению по телу. Чем полнее будет расслабление тем меньше времени понадобится для отдыха.

Я парил в воде неподвижно, — невесомый, распластанный, без мыслей, без желаний, в ласковой дреме в истоме, почти неживой: как лист водяной лилии, как обрывок водоросли, не колеблемый течением. Я и среда становились едины, я как бы растворялся в ней, объединялся с матерью всех живых существ, чувствовал себя ее частью. Это состояние и называют наиболее полным единением с природой?

Растворение — путь назад, к истокам эволюции. Отделение, вплоть до полного, — путь вперед: возможность познания себя, среды. «Что-то теряешь, что-то находишь». Теряешь в ощущениях — приобретаешь в наблюдениях.

Важно приобрести больше, чем потерять, удержать тонкий баланс между отрывом и единением, сохранить относительную гармонию со средой, породившей тебя, и отдалиться от нее на расстояние, позволяющее вести наблюдения за ней. А затем, накопив наблюдения, пойти еще дальше…

Торможение проходит само собой. Мой отдых закончен. Еще раз прослушиваю и прощупываю квадрат Не обнаруживаю ничего, достойного особого внимания. Впрочем, вон там, вдали, на фланце муфты, которую закреплял техник, болтается обрывок какой-то веревки.

Оказывается, это обрывок водоросли. Неподалеку — еще несколько таких же, спутанных в клубок. И вдруг — резкий всплеск на экране. В квадрате появился кто-то новый. Именно кто-то, а не что-то…

Ах, всего-навсего акула. Пятиметровая, белая. Кархародон. Хищница, способная перекусить человека пополам одним движением мощных челюстей. Я чувствовал ее запах, принимал волны, исходящие от грозного и грациозного тела, но мои мысли были заняты другим Однако пришлось обратить на нее внимание, когда она стала сужать свои круги вокруг меня. Ее движения еще были замедлены, на первый взгляд казались ленивыми, но я знал, что она способна совершать неожиданные броски со скоростью до шестидесяти километров в час.

Акула была от меня уже на расстоянии семи метров. Я с любопытством, как завороженный, ждал молниеносного броска. Вот глазки ее вожделенно вспыхнули, тело несколько раз содрогнулось, словно она уже перепиливала добычу своими зубами. Напряглись и ударили по воде лопасти хвоста, ракетными струями хлестнула вода из жаберных щелей — и хищница ринулась на меня. Она вздернула нос кверху, ее голова стала похожа на голову носорога. На ширину более метра раскрылась страшная пасть, усеянная треугольными зубами, отточенными до остроты бритвы. Все это происходило в доли секунды.

Но все-таки я был быстрее — и акула промахнулась. Пасть-капкан захлопнулась, не ухватив ничего, кроме воды. Акула, видимо, была слегка озадачена. Но не надолго. Я читал, что акулы способны часами преследовать свои жертвы — крокодилов, дельфинов, раненых китов, потерпевших кораблекрушение людей. Иногда хищницы гонятся за лодками и плотами, даже таранят их, разбивая в щепы, или прыгают через борт и стаскивают людей в воду.

Разбойница, напавшая на меня, тоже не думала отступать. Она крутнулась, повернувшись ко мне сначала голубовато-серым боком, затем — белым брюхом, и снова бросилась с атаку. Мне интересно было на практике проверить ее реакции. У моей ноги раскрылась пасть с зубами-ножами. Каждый зуб имел сантиметров пять в длину. Биоволны, испускаемые акулой, изменились…

Бедная хищница. Сомкнуть челюсти ей не удалось. Энергетическая оболочка, покрывающая меня, «подарила» ей несколько разрядов.

Акула пустилась наутек. Не тут-то было. Мне пришла в голову шальная мысль: а что, если эта хищница не впервые нападает на человека? Может быть, она — людоедка? И здесь, в этом квадрате, где дважды нашла добычу, постоянно караулит, ждет новые жертвы? У меня не было времени детально анализировать свою догадку. В стремительном броске я догнал акулу, схватил за хвост одной рукой и ощутил, с какой силой имею дело. Пожалуй, эта рыбка запросто потащила бы по морю небольшое судно.

Мои мышцы напряглись, а когда разбойница невольно повернулась, я ухватил ее второй рукой за нос и сжал его. Трехтонное тело отчаянно задергалось в моих руках. На мгновение я отпустил хвост, достал автоскальпель со шприцом, впрыснул акуле усыпляющее вещество и, дождавшись, когда оно подействует, вспорол ее белое брюхо.

Как я и предполагал, хищница уже встречалась с людьми. Я обнаружил в ее желудке зажимы от подтяжек и несколько флотских пуговиц. Но улик, указывающих на ее знакомство с аквалангистами и водолазами, не было.

Я продолжал анатомировать рыбу, и мне открылась жуткая картина. В ее брюхе находились развивающиеся детеныши. Из едва сформировавшейся пасти одного из них торчал хвост другого. Те акулята, что сформировались на несколько дней или часов раньше, уже в материнском чреве норовили пожрать своих младших братьев и сестер. Передо мной была одна из моделей эволюции в миниатюре, одна из сторон «матери-природы»…

Между тем вспоротая и выпотрошенная акула уже приходила в себя после порции снотворного. Почти с прежней силой она попыталась вырваться на свободу. Я поразился жизнеспособности животного, обреченного еще до рождения быть беспощадной пожирательницей.

Разве она виновата в своей судьбе? Разве она выбирала образ жизни, программу своих детенышей?

Я ввел ей мгновенно действующий яд и принялся обследовать трубопровод. В нескольких местах соединении, особенно в тех местах, где труба касалась подпор, застряли длинные пучки водорослей. От них исходил резкий запах. Откуда они здесь взялись? Почему — пучки? Каким образом водоросли сбились в пучки? Ведь течения здесь не чувствуется…

Я произвел химический анализ водорослей, затем обследовал дно вокруг города. Водорослей было множество, но они отличались по цвету, запаху и составу от тех, что пучками повисли на трубах. Разные виды? Но запах… Запах гниения, причем очень сильный… Слишком сильный для небольшого пучка…

Неожиданно в мои мысли вторгся сигнал бедствия, крик о помощи. Он был очень явственным, я тотчас определил, откуда он исходит, взял пеленг.

Квадрат 17! Вода бурлила за мной, как за мощным глиссером. Я мчался на предельной скорости, которую только способен развивать.

Передо мной — трое здоровенных мужчин, которых я видел у шлюза. Теперь они до смерти напуганы, суетятся без толку, жмутся друг к другу. В одном из них я узнал бригадира. От него распространялись концентрические волны испуга, подобные тем, что источают раненые или загнанные в ловушку рыбы.

— Что случилось? — передал я ему на радиоволне.

Он изумленно взглянул на меня. За стеклом маски шевельнулись бескровные губы.

— Профессор! — услышал я. — Исчез профессор Ветров.

— Когда и где?

— Он решил пойти с нами. Все время был рядом со мной. Но потом кто-то из ребят заметил, что повреждена опора. Профессор поплыл туда, расстояние не больше сорока метров. А потом исчез, вон там…

Я метнулся туда, куда он указал. Включил прожекторы. Увидел леса водорослей. Горы водорослей. Стаи рыб. Придонный планктон. Странный запах. Неужели тут кто-то затаился? Ультразвуковые щупы и инфравизоры не улавливают новых сигналов. Если поблизости есть организм, он должен действовать, чтобы жить. Как бы он ни таился, он не может не дышать, не поглощать растворенные в воде кислород, углекислоту и другие вещества. Но сигналов нет, кроме тех, которые издают трое водолазов. Мне подумалось, что на месте Ветрова мог оказаться кто угодно, и эта неожиданная мысль породила во мне неведомый трепет. Показалось, что кто-то издали наблюдает за мной, ощупывает липким, недобрым взглядом. Впервые я испытал ощущения, о которых читал в книгах. Что же со мной происходит? Радоваться этому превращению или печалиться?

Внезапно в зарослях водорослей я увидел следы, похожие на широкую колею с многочисленными ответвлениями.

Я поплыл над колеей, держа в руке раструб генхаса.[1] Теперь уже не любопытство было главным моим двигателем На первый план выдвинулись другие чувства, стали главными побудительными причинами, главными моделями поведения. И самым неожиданным среди них явился азарт погони.

След оборвался перед горой, поросшей водорослями. Колея закончилась, так резко, будто проложившее ее существо внезапно испарилось…

Я остановился в недоумении. Почему существо должно испариться? Оно могло просто изменить плоскость движения — горизонталь на вертикаль. Возможно, сейчас оно парит надо мной, собираясь броситься вниз? Я посмотрел вверх — никого. Ультразвуковые щупы и локаторы по-прежнему фиксировали только трех людей. Они плыли за мной, включив водометные двигатели скафандров, и вскоре отстали.

Но ведь по всем законам материального мира существо не могло исчезнуть бесследно. И, значит, оно где-то здесь, а я не способен его обнаружить. В чем же дело? Какие механизмы во мне несовершенны?

Любопытство действовало, как кнут, подстегивало мозг, заставляло напряженнее работать, искать допущенные ошибки, варианты решений. И внезапно я заподозрил, что допустил логический просчет в своих поисках. Запустил ленту памяти в обратном направлении и нашел ошибку. Она притаилась, замаскировалась, как в коконе, в слове «существо». Почему я считал, что убивает людей существо? Из-за рассказов о чудовище? Поддался мистификации?

Но, во-первых, чудовища могло вообще не быть.

Во-вторых, если оно и существует, то не обязательно повинно в смерти людей. Существование чудовища и смерть людей могли совпасть по времени.

Перейдем к следующему случаю. Я вижу след. Обманутый моделью «чудовище-смерть», я предполагал, что, поскольку произошли новые исчезновения людей, они должны быть связаны с чудовищем. Но исходная логическая посылка неверна. Видимый мною след может принадлежать машине или аппарату… любому геометрическому телу определенных размеров и конфигураций… И обладающему определенным запахом… Таким, как этот… Запахом гниения растительных масс…

Память подсказала, где и когда я чувствовал такой запах…

В то же мгновение огромная гора водорослей, у которой обрывался след, шевельнулась и сдвинулась с места. Из нее двумя ракетными струями ударили газы гниения. Гора поползла, волоча за собой длинный хвост и оставляя широкую колею. Она оделась в сверкающую чешую, состоящую из мириад воздушных пузырьков. Поднялась вверх, подобно дирижаблю, затем опустилась. Гора стала менять очертания, из нее вытянулась «шея», «щупальца». Они протянулись ко мне, закрутились вокруг пояса. Я попытался освободиться, рванулся и запутался в сотнях живых нитей.

Пришлось включить генхас, отсечь «щупальца» от основной массы, разбить гору на части. Каждая часть продолжала двигаться, роняя спутанные подгнившие клубки водорослей, словно куски тела.

Я включил локаторы на поиск металла и услышал ясный сигнал. Подозрения перешли в догадку. В одной из частей «чудовища», в ненасытной его «утробе», я обнаружил намертво спеленутого робота, истратившего всю энергию аккумуляторов на тщетную борьбу с «чудовищем», ко встрече с которым он был не готов, ибо никогда с ним не встречался и не мог загодя распознать опасность, а в программе не имелось никаких указаний.

У меня не было времени заниматься роботом, прежде всего надо найти профессора Ветрова, «чудовище» проглотило его менее трех часов назад — возможно, он еще жив. Но искать человеческое тело в огромной переплетенной массе было так же трудно, как булавку в стоге сена. А свободно орудовать лучом генхаса и расчленять массы на мелкие части я не мог из-за боязни убить профессора, если каким-то чудом он еще жив. Биолокаторы плохо помогали, сигналы от сплетения водорослей и живущих в них миллионах мельчайших существ сливались, накладывались один на другой.

Когда я замечал подозрительный холмик или впадину на теле «чудовища», я бросался в перепутанную массу, рискуя запутаться. Мне удалось отыскать трупы двоих людей. Они были изъедены обитателями «водорослевого чудовища», значит, пробыли в его «теле» достаточно долго. Вероятно, это те водолазы, что пропали первыми. Какие же бактерии сумели растворить ткань их костюмов? У меня не было времени решать эту загадку. Минуты, десятки минут уплывали быстро, исчезали в водовороте, в темном омуте. От усталости шумело в ушах.

Я снова и снова штурмовал останки «чудовища», заставляя работать на пределе все органы поиска, пока не нашел еще двоих людей: сначала мертвого техника, а затем — профессора Ветрова. Увы, профессор тоже был мертв.

Знакомый запах — запах «чудовища» исходил от их трупов. Значит, все они задохнулись, растратив в бесплодной борьбе запасы кислорода из своих баллонов, или…

Кончиком языка я коснулся того места на костюме профессора, где шлем соединялся с воротником, потом — пятнышка, где уже начала образовываться трещинка в пластике, сравнив ощущения с запахом, с излучениями, — запустил «внутреннюю лабораторию криминалистики». Сравнительный анализ показал: «чудовище» выделяло алкалоид. Причем он содержался лишь в тех водорослях, которые расположены в глубине его «тела», хотя они почти ничем не отличались от других водорослей того же вида, которые составляют «кожу» или «щупальца». Алкалоид с примесями щавельной и серной кислот растворял ткань, из которой состояли костюмы людей.

Эти исследования подсказали мне необычный вывод: в зоне города, питаясь его отбросами, подвергаясь воздействию излучаемой им энергии, морская флора и фауна, в том числе водоросли, менялись. Менялись настолько, что водоросли объединялись в гигантское сообщество и на разных его уровнях перерождались. Впрочем, биологам давно известно, что некоторые водоросли резко изменяются, иногда до неузнаваемости, когда меняется состав или температура воды. В лабораторных условиях удавалось вызвать такое же явление повышением или понижением давления. Бывали случаи, когда ученые с удивлением обнаруживали, что водоросли, которые раньше относили к разным видам, на самом деле принадлежат к одному виду. Но в данном случае процесс пошел еще дальше. Жизнь в сообществе преобразила поведение и структуру водорослей, вызвала как бы распределение функций. Появилась специализация: водоросли захвата и охоты, водоросли-двигатели, вырабатывающие газы, «водоросли желудка», выделяющие соответствующие кислоты и растворяющие «пищу». Так случайное сообщество постепенно перерастало в сообщество-организм…

Продолжая, размышлять и уже пытаясь построить уравнения для описания процесса, я перетащил трупы людей туда, где оставил робота. Затем высвободил и его из пут. Они все — четверо людей и робот — были одинаково мертвы, только робот имел преимущество перед своими хозяевами — его можно было оживить. Для этого достаточно зарядить его аккумуляторы, зачистить окислившиеся контакты в соединениях блоков. Он — машина, создание людей — был в чем-то совершеннее своих создателей. И в этом просматривалось начало пути, который мне предстояло исследовать. Не только для себя…

Со своим страшным грузом я отправился в путь, думая о подводном убийце. Итак, можно сказать, что слухи подтвердились — «чудовище» существовало. И если вдуматься и кое-что вспомнить, то не таким уж необычным представится «чудовище», повинное в гибели четырех людей и робота. Разве путников поедают только Хищные звери? Разве не тонут они в реках? Разве не затягивает их в свою утробу-трясину болото, не «поедают» зыбучие пески? Разве миллионы людей не гибнут от землетрясений, от извержений вулканов, испепеленные огнем земных недр? Почему при любых несчастьях обязательно ищут прожорливых диких зверей? Разве мать-природа не становится иногда беспощадным чудовищем, пожирающим собственные создания?

Я вспомнил детенышей в акульем брюхе и понял, что мне еще не раз придется с ужасом, жалостью и состраданием вспоминать этих незадачливых детей природы, как бы воплощающих принцип борьбы за существование. Неужели только так могла возникнуть и существовать земная жизнь?

…Я различил плывущих мне навстречу водолазов.

4

Мне не хотелось видеть ее такой — с печальной складкой между бровей, с дрожащими губами. Ее глаза блестели сухо и остро, хотя для нее сейчас лучше было бы дать волю слезам. Эти глаза не останавливались ни на ком из окружающих, кроме меня. И всякий раз в них вспыхивали искорки надежды. Надежды на что? Никто не может оживить ее мужа. Утешать я тоже не умею. Впрочем, она ждала не утешения. С самого начала нашего знакомства, с того момента, когда мы впервые увиделись, она что-то вспомнила и хотела, чтобы вспомнил и я. Но что я мог вспомнить, если увидел ее впервые. Впервые ли? Временами мне начинало казаться… Стоит ли обращать внимание на то, что кажется, если оно не подтверждено фактами? Нет, не стоит. Надо следовать этому принципу, твердо установленному для себя.

Я думал о «чудовище» и о том, чем оно оказалось на самом деле. Жителей подводного города подвели два противоположных качества, уживающихся, как ни странно, вместе: избыток и недостаток воображения. Их страшили придуманные ими «ужаснейшие» монстры, и они не могли вообразить чудовища, сконструированного природой из обычных водорослей. Поэтому они преспокойно проплывали мимо покоящейся горы переплетенных водорослей. Точно так же другие люди селятся возле дремлющего вулкана…

Я дотронулся кончиками пальцев до округлого плеча женщины:

— Мне пора, Людмила Борисовна…

Я приготовился встретить ее взгляд, но она только ниже опустила голову:

— Вы не могли бы остаться здесь еще немного? День, два…

— Зачем? Жителям города больше не угрожает опасность.

Ее тон противоречил словам:

— Вы правы.

Она согласилась с моими доводами:

— Прощайте. Вас ждут большие дела.

Фразы были логичны и справедливы, но мне решительно не нравился тон, которым они были сказаны Что-то, похожее на сожаление, шевельнулось во мне. Неужели придется выполнить ее просьбу, чтобы побыть здесь «еще немного» — два дня? Зачем? Нет, в этом отсутствует логика.

— До свидания, Людмила Борисовна. Может быть, еще встретимся.

Тогда я не думал, что мои слова могут сбыться, — просто вспомнил в тот момент пословицу о горах, которые не встречаются, и о людях… Кстати, горы тоже могут встречаться во время больших землетрясений…

— До свидания, — прошелестел ее голос, и вдруг мне показалось, что подобное со мной уже случалось, что я слышал когда-то очень давно ее голос с такими же интонациями. Включил СВК: треугольник идеально равнобедренный — значит, серьезных аномалий нет. Но в памяти нет информации о встречах с Людмилой Борисовной до посещения подводного города. Имеет ли все это отношение к тайне, которую я не могу разгадать?

Неожиданно я поймал себя на том, что стараюсь не думать о Людмиле Борисовне. Вот еще новости! Значит, мне хочется думать о ней. _Хочется думать о ней? Почему? Почему? Ведь равнобедренность треугольника не нарушена_…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЛЕМЯ

1

Я добрался до материка и продолжал путь по суше. Меня подстегивало уже не только задание Михаила Дмитриевича и стремление проникнуть в Тайну. Пробудилось любопытство — жгучее, несокрушимое. Мне хотелось больше узнать о событии, а о нем рассказывали золотые таблички, найденные в трюме затонувшего галиона: о боге Аамангуапе, о древнем народе, — подтвердить или опровергнуть возникшие у меня гипотезы. Для этого надо было прежде всего добраться в края, о которых рассказывало послание царя. Но дорога туда была дальней, а то же самое любопытство, которое толкало и вело вперед, частенько задерживало в пути…

…На краю большой поляны несколько десятков людей построились в круг. На них почти не было одежды, если не считать набедренных повязок из листьев у нескольких женщин. Потом я узнал, что эту «одежду» носят лишь невесты. В Центре круга находился старый человек. К его ногам были привязаны большие раковины. Он раскачивался из стороны в сторону и пел что-то заунывное. Я хотел подобраться поближе, чтобы различить слова.

Вот старик начал подпрыгивать, раковины застучали, будто кастаньеты. Поскольку звуки были громкими и четкими, я предположил, что в привязанные к ногам раковины вложены камни. Старик завертелся волчком и в изнеможении упал на землю.

И тотчас круг распался на три части. В одной были только мужчины, в другой — молодые женщины в набедренных повязках, в третьей — мужчины и женщины разных возрастов.

Конечно, никто не мешает мне наблюдать жизнь племени издали. Однако хотелось познакомиться с этими людьми поближе. Как лучше это сделать?

Я вспомнил книги об ученых-исследователях: историках, археологах, биологах. Знакомство с новым племенем все путешественники начинали с подарков. Значит, и мне нужно в первую очередь подобрать подарки для племени. Но какие именно? В моем вещмешке имелись предметы, которые вряд ли смогут пригодиться этим людям. Разве что… кусок мыла…

Я достал его, разорвал обертку, подбросил на ладони. Да, пожалуй, это подходящий подарок. К тому же, я проверю их смекалку: поймут ли они его назначение? К мылу присоединю плитку шоколаду, немного семян риса и сорго.

На рассвете я отнес дары на поляну и разложил их на видном месте. Сам же взобрался на дерево и приготовился наблюдать.

…На поляне показалось несколько молодых воинов. Они почти одновременно заметили дары и бросились к ним, Отталкивая Друг друга. Самый ловкий из них уже протянул руку к мылу, но тут же с испуганным криком отдернул ее. В чем дело? Ему что-то показалось или он, хитрый, отпугивал соперников?

Как бы там ни было, никто из воинов не притрагивался к дарам. Они только кружились вокруг них, оживленно жестикулируя и обмениваясь хриплыми восклицаниями. Так продолжалось, пока на поляне не появились мужчины постарше. Один из них, высокий и крепкий, с властными жестами, видимо, вождь, решительно направился к дарам, схватил плитку шоколада, разломил ее, понюхал… Затем он подошел к старому засохшему дереву, отодрал от него кусок коры, сравнил с шоколадом. Подняв то и другое высоко над головой, чтобы видели соплеменники, он как бы приглашал их убедиться, что незнакомое вещество — просто-напросто кора дерева. А затем пренебрежительно швырнул кору и шоколад в заросли.

Та же судьба постигла семена риса и сорго, вероятно, вождь принял их за личинки насекомых.

А вот мыло ожидала совсем другая участь. Оно было не похоже на все, с чем сталкивался дикарь, и привлекало его и своей формой, и цветом. Он разломал кусок на несколько частей, самую большую оставил себе, остальные раздал своим приближенным. И сразу же весь свой кусок сунул в рот и стал жевать. Приближенные последовали его примеру, остальные с завистью смотрели на них. Чтобы подогреть их зависть и напомнить о том, кто они такие и кто он, вождь выпятил голый живот и с ухмылкой похлопал по нему ладонью. Но уже через несколько минут его поза и выражение лица изменилось, он словно прислушивался к тому, что творится в его утробе. Он схватился за живот и закружился по поляне с громкими стонами. Вместе с ним кружились и стонали его приближенные, отведавшие мыла «экстра». Видимо, в рекламе недаром говорилось, что мыло особое, способно растворять даже жировые пятна, не поддающиеся обычной химчистке.

Вождь и его приближенные стонали все громче, из их ртов текла пена и летели разноцветные мыльные пузыри. Да, на этот раз реклама мыла не солгала!..

Однажды, когда мужчины ловили рыбу, один из них заметил на противоположном берегу юношу и девушку, затаившихся в тени большого дерева. Мужчина громко закричал, обращаясь к товарищам и указывая на молодую пару. Рыболовы пришли в неистовство: загорланили, стали размахивать копьями и дубинами. Молодая пара поспешно отступила в глубь Леса.

Туда же тотчас устремилось несколько рыбаков. Они перешли вброд реку и скрылись в лесу. Остальные рыбаки бросились бежать к пещерам.

Вскоре на берег прибыли вождь и его приближенные. Сразу было заметно, что вождь волнуется больше остальных. Впрочем, тогда я не придал этому значения…

Вождь разделил воинов на две группы и послал их в погоню по разным направлениям. Мне показалось, что воины не согласны с вождем. Да и меня самого удивили направления, которые он выбрал для них. Но, может быть, он лучше всех знал броды через реку или единственную тропу через неприступные скалы, по которой могли спастись беглецы. Сам вождь с двумя воинами отправился в третьем направлении.

Я включил гравитаторы и быстро догнал беглецов. Прячась за деревьями, я мог наблюдать и за ними, и за преследователями. Рыбаки, первыми пустившиеся в погоню, могли бы настигнуть беглецов, но не торопились, ожидая подмогу. Метрах в двухстах за ними поспевал вождь с двумя воинами. Эти торопились изо всех сил. Вот вождь окликнул рыбаков, заставил их остановиться и подождать. А затем отправил их куда-то в сторону, поставив во главе отряда одного из своих сопровождающих.

Я подумал было, что он сбился со следа. Но спустя минуту с удивлением увидел, как вождь со вторым воином кинулись напрямик за беглецами.

А они-то были совсем близко. Несколько раз юноша отправлял свою спутницу вперед, а сам замирал и прислушивался к шуму погони. Затем догонял девушку.

Он уже сильно устал и глотал воздух открытым ртом. Пряди слипшихся от пота волос падали на лоб, и он с остервенением отбрасывал их, мотая головой. К тому времени, когда ближайших преследователей осталось двое, он велел девушке спрятаться за толстым разлапистым деревом, а сам бесстрашно двинулся навстречу им. В руке он сжимал короткую дубину с врезанными в нее звериными клыками и острыми осколками камней.

Я сравнивал его тонкую гибкую фигуру, неокрепшие мышцы с могучей фигурой вождя, и мне было жаль юношу, ибо я предвидел исход битвы.

Однако мои предположения не подтвердились. Усидев Преследователей, юноша что-то крикнул вождю и бросил дубину на землю. Вождь тотчас подбежал к нему и… обнял. К ним подскочил воин, сопровождавший вождя, похлопал обоих по спинам, подобрал дубину, брошенную юношей, и стал ходить вокруг них, останавливаясь и прислушиваясь к шуму леса. Несомненно, он оберегал их от остальных воинов. Что же все это значило?

Между тем юноша, волнуясь и горячась, о чем-то рассказывал вождю. По его жестам я определил, что речь идет о том, как ему удавалось уходить от погони.

Я подкрался близко к ним. Некоторые из произносимых ими слов и словосочетаний сопровождались одними и теми же жестами, я частично уже понимал их. И еще явственно ощущал своими приемниками чувство усталости, исходящее от юноши, и дружелюбие вождя, его соучастие в приключениях собеседника. Их образы в моем восприятии постепенно расцветали новыми гаммами красок, и я уже кое-что знал о доверии, связывающем их…

Внезапно воин, взявший на себя роль охранника, предостерегающе крикнул и поднял копье.

Слишком поздно.

Из-за деревьев появилось несколько воинов. Они выкрикивали угрозы и размахивали дубинами. Коренастый увалень метнул копье в юношу-беглеца, и тот едва успел уклониться.

Вождь явно растерялся, он не ожидал, что воины, которых он направил по ложному следу, сумеют обнаружить беглецов. Увалень, метавший копье и разъяренный неудачей, подбежал к девушке и занес дубину.

И тут неожиданно для самого себя я выскочил из укрытия, перехватил его руку и вырвал оружие. Потом я не раз спрашивал себя: что заставило меня действовать подобным образом? Тугомыслие? Или и того хуже — недомыслие? Ведь на этом расстоянии, включив передатчик «эмо», я мог попросту на некоторое время парализовать воина. Мне вовсе не обязательно было сыграть «явление народу».

Увалень застыл с разинутым ртом. Его маленькие глазки под низким лбом увеличились и, казалось, готовы были лопнуть. Не выдержав потрясения, он закрыл лицо руками и, пятясь, отступил в заросли. Испуг поразил и остальных его соплеменников. Через несколько мгновений пространство вокруг меня опустело. Слышался хруст веток под ногами убегавших, вопли.

Остались только те, которым некуда было убегать, — юноша и девушка. К тому же длительное ожидание погони и только что пережитая смертельная опасность притупила их чувства. Прижавшись друг к другу, они во все глаза смотрели на меня. Я улыбнулся и протянул руки ладонями вверх, показывая, что в них нет оружия. Одновременно я произнес подслушанную фразу-восклицание на их языке, обозначавшую «не бойтесь!» Юноша и девушка бросились ничком на землю.

Я подошел к юноше, попытался поднять его. Он вырывался из моих рук. Мне удалось удержать его на ногах, повернуть лицом к себе, взглянуть в глаза. Я включил передатчик мыслеприказа и почувствовал, как расслабились его мышцы под моими руками, взгляд стал осмысленным. Он оглянулся, поискал свою подругу. Убедившись, что она невредима, он рискнул нагнуться и поднять ее с земли, что-то приговаривая. Девушка прильнула к нему, пряча голову на его груди. И такую смесь страха и надежды, нежности и мужества воспринял я своими приемниками, что удивился силе чувств у этих примитивных созданий, еще только начинающих восхождение. Может быть, эта изначальная сила эмоций и была тем пороховым зарядом, который заложила в эволюцию экономная мать-природа?

Я произнес несколько слов-восклицаний на их языке, означавших: «Не убью вас. Не сделаю вам больно».

Юноша взглянул мне в лицо, правда, встретиться взглядами он еще боялся, и проговорил:

— Тельмолтаа. Ги мо.

Значения этих слов я не знал. Но он произнес еще несколько слов, понятных мне. Оказывается, он просил не наказывать, а помочь.

Я излучил волну спокойной ласки и положил руку ему на плечо.

— Все будет хорошо, — сказал я.

За несколько часов в обществе этих двух молодых людей я изучил несложный язык племени. Юношу звали Касит, девушку — Ла. Он выкрал ее у другого, враждебного племени и тем нарушил «запрет богов», предписывающий жениться только на девушках своего или соседнего, родственного племени.

Я спросил у юноши, зачем надо было нарушать запрет. Не проще ли было найти девушку по вкусу в своем племени? Или он не надеялся победить в состязаниях женихов?

Юноша гордо вскинул голову. Между толстых, выкрашенных в черный цвет губ ослепительно сверкнули зубы.

— Меня назвали Касит после испытаний на зрелость, — сказал он.

— Что означает это имя?

— Тот, кто может победить носорога, — торжественно ответил Касит.

— Значит, ты полюбил Ла? Ты, видел ее раньше? — высказал я догадку.

Он склонил голову:

— Ты спрашиваешь это нарочно, грозный бог. Испытываешь меня. Позволяешь сказать неправду. Но ведь тебе все известно. Как можно увидеть девушку из племени уйна? Касит в первый раз увидел Ла, когда крал ее. И Ла тогда первый раз увидела Касита. Но меня увидели и отец Ла, и ее братья. Они захотели убить Касита.

— Зачем же ты шел на все эти опасности? — спросил я, скрывая растерянность: своими ответами он разрушал мои догадки одну за другой.

— Меня послал вождь.

Неужели я ослышался? Или неверно истолковал его слова?

— Зачем ты нарушил запрет и решил красть девушку из племени уйна?

— Касит выполнял наказ вождя, своего отца, — невозмутимо отвечал юноша, решив, видимо, что, повторяя вопрос, я выполняю какой-то ритуал.

— Вождь? Тот самый, с которым ты виделся здесь? В лесу?

На одно лишь мгновение он позволил себе удивленно взглянуть на меня. Утвердительно кивнул.

— Вождь племени импунов. Амкар. Отец Касита.

— Зачем он это сделал?

Касит, глядя куда-то в сторону, пожал плечами:

— Другие не знают. Вождь знает.

— А ты?

Он смотрел в том же направлении. Я понял: знает, но не скажет.

— Отправимся с тобой к вождю вместе, — предложил я.

Испуг и надежда одновременно вспыхнули в нем. Я не мог определить, какое из этих чувств было сильнее в данный момент. Юноша что-то сказал Ла, и она низко наклонила голову. Он взял ее за руку.

— Мы идем с тобой, грозный бог.

2

Когда до пещер оставалось чуть больше трехсот метров, нас заметили. Молодой воин-охотник что-то закричал, и к нему стали сбегаться соплеменники. Толпа ощетинилась копьями, над головами взметнулись дубины. Я пока не предпринимал никаких действий, ожидая развития событий.

Вскоре в толпе показался вождь и его приближенные. Они пытались успокоить людей. Время от времени вождь, указывая на меня, провозглашал:

— Эламкоатль!

Это было имя главнейшего бога.

Толпа подхватила имя, шумно и дружно произносила его. Но в то же время люди по-разному реагировали на мое появление, одни кланялись, другие в ужасе отворачивались.

Возникла догадка.

— Вы уже встречались с подобными мне? — спросил я Касита.

— Да. Тогда мы жили в другом месте. Богов было много, — он растопырил пальцы обеих рук, три загнул.

— Они принесли вам дары?

— Дали нам сладкую смолу и обещали вернуться. Мы ушли.

От толпы отделилось несколько человек и направились ко мне. Это были послы. На вытянутых ладонях они несли дары: высушенных насекомых, ягоды, круглый блестящий камушек. Не доходя несколько шагов, они упали на колени, покорно склонив головы и положив перед собой дары.

Толпа напряженно следила за нами.

Пришлось принять дары, и толпа ответила единым вздохом облегчения.

Я поднял с земли одного из послов. Это был вождь, отец Касита. По его примеру встали и другие. Они поспешили отступить — подальше от меня и поближе к своим соплеменникам. Вождь остался. Он изо всех сил старался сохранять достоинство.

— Ты спас моего сына, могучий бог. Владей нами.

Я не пытался переубедить его в том, что я вовсе не бог. Это было бы бесполезно и опасно, во всяком случае, для юной пары.

В сопровождении послов мы направились к толпе. Касит и Ла старались держаться поближе ко мне, но сейчас соплеменники почти не обращали на них внимания. Люди склонялись передо мной, иные падали на землю, закрывая лица руками.

— Эламкоатль с нами! — ликующе выкрикивал вождь.

Так мне пришлось стать богом у племени импунов. Я старался быть добрым и мудрым богом, принести пользу тем, кто верил в меня. Когда-то Михаил Дмитриевич сказал мне: «Наше оружие — вера и сомнение. Но есть немало людей, чье оружие — только вера. Она помогает им вести тяжкую борьбу за то, чтобы жизнь не казалась бессмысленной. И хотя она порождает иллюзии и миражи, но для слабых это спасительные иллюзии, а для слепых — единственное их видение. И если уж кто-то поверил, что ты способен сделать его сильным и счастливым, умей жалеть его, не принижая».

В качестве бога импунов я благословил Касита и Ла, и племя вынуждено было согласиться, чтобы они жили на его земле и под его защитой. И отменил обычай приносить кровавые жертвы.

Моим верным помощником стал отец Касита. Я убедился, что он не случайно является вождем племени.

— Виноват, я нарушил закон, запрет. Послал сына взять жену в другом племени. Что было делать? Когда берут в жены девушку своего племени, часто рождаются слабые дети. Когда женятся на чужих — дети сильнее. Об этом мне говорил отец. И я замечал то же самое. Нам нужны сильные дети, воины.

Так они, эти полудикари, не имея никаких приборов для экспериментов, отрезанные от мира, замкнутые в небольшом пространстве кочевий, обладая лишь умозрительной информацией о жизни своего племени, тем не менее сумели открыть один из главнейших генетических законов. Более того. Чтобы воспользоваться открытием, этот человек осмелился пойти против устоявшихся законов, против воли всего племени, отважился жить не так, как жили отцы, деды, прадеды — многие поколения. Надо было решиться на величайший опыт и послать на это собственного сына.

Просмотрев еще раз возникшие у меня мысли, прежде чем решить, какие из них спрятать на хранение в памятеку, а какие забыть, я подумал, что, может быть, одним из самых знаменательных явлений в борьбе человека за лучшую жизнь, осмысление мира была с древнейших времен борьба против _самого себя_, против _ограничителей_, созданных в собственном сознании. Они были необходимы, так как являлись одновременно и охранителями, помогающими поддерживать определенный, проверенный многими поколениями уклад жизни. А уклад этот гарантировал выживание в суровой борьбе со стихиями, с хищниками, с конкурентами.

Я смотрел с изумлением и восхищением на этого полудикаря, преклоняясь перед его героизмом, а он глядел на меня с почтением и страхом, боясь наказания. Осознав комичность ситуации, я улыбнулся, и, подбодренный этой улыбкой, он осмелился спросить:

— Великий бог, прощаешь меня?

— Ты поступил разумно, — ответил я, кладя руку на его плечо. — Можешь сказать об этом своим соплеменникам.

Он не стал медлить. Его приближенные тут же собрали на поляне всех взрослых людей племени, и вождь, стоя рядом со мной, огласил им повеление бога — отныне юноши могут брать в жены не только импунок, но и девушек из других племен.

Наблюдая результаты своих деяний, я несольно вспомнил легенду, записанную на золотом диске и табличках, и думал: «А кто же был тот «живущий на дне моря бог Аамангуапа», научивший выращивать плоды, строить дома, врачевать? Не повторяю ли я чьи-то поступки, дела, не обрастут ли мои поступки легендой, и ученые будут спорить о боге Эламкоатле, ломать головы над загадкой его появления?»

Невольно вспомнились и другие загадки, терзавшие меня. Я подумал: но как же мы можем разгадывать загадки, связанные с другими людьми и временами, если не в силах проникнуть в тайну собственной жизни?

Я вспомнил женщину, вдову ученого, которую, как мне казалось, знал раньше, чем впервые увидел ее. Какие нити протянуты между нами, почему не могу забыть ее?

Смутное видение возникло из глубин моей памяти: берег теплого моря, я и она на надувном матраце. К нам кто-то медленно идет, увязая в песке. Это — Михаил Дмитриевич.» Он что-то говорит, смеется… Сиреневые облака, раскаленные по краям до ослепительного блеска, несутся на меня, твердеют в полете. Страшны их зазубренные грани. Они пробивают защитную пленку, и у меня появляется новое, неизведанное ранее чувство, еще более болезненное, чем чувство одиночества, которое подчас так мучает и мешает спокойно думать…

Где сейчас Людмила, что с ней? Мне так сильно захотелось ее увидеть, что я решился на крайнюю меру — сосредоточил энергию в первом и восьмом аккумулирующих органах, настроился на ее волну и сквозь клубы тумана увидел руки, подымающие тонкую ткань. Людмила раздевалась, готовясь ко сну. Ложбинка на правом плече казалась фиолетовой, смуглые полные колени заволакивались пеленой мерцающего тумана…

Мне пришлось прервать сеанс связи. Пятно света — вход в пещеру, где я находился, — закрыла тень. Это был вождь.

— Великий Эламкоатль! Охотники выследили большое стадо антилоп. Иди с нами — тогда охота будет успешной.

3

На второй день ко мне прибежал Касит, сын вождя.

— Великий Эламкоатль! В лесу появились злые боги. Они встретили одного из наших охотников и забрали его с собой.

— Зачем он им понадобился? — Я не скрывал недоверия.

— Этого не знает никто. Но Рап видел. Они спутали веревкой руки Мапуи и повели…

— Где твой отец?

— Он с несколькими воинами идет по следу богов. Что будут делать они с Мапуи?

— Этого я пока не знаю. Но постараюсь узнать. Идем.

— Ты сильнее! Ты победишь их! — без тени сомнения воскликнул Касит.

Вскоре мы догнали «богов». Они двигались цепочкой: передний прокладывал дорогу, задний делал зарубки на деревьях. Импуна Мапуи вел на веревке долговязый парень в пробковом шлеме и притороченной к нему противомоскитной сетке.

Я заметил шевеление веток сбоку от долговязого. На мгновение там показалось лицо вождя. Он подал какой-то знак пленнику. Мапуи, видимо, был слишком подавлен событиями, чтобы правильно сориентироваться. Он поднял руки, показывая, что они связаны веревкой. В то же мгновение один из «богов» полоснул по кустам из автомата. Послышался крик боли, шум веток — это бросились бежать вождь и его люди.

— Беги! — шепнул я Каситу, а сам развел перед собой ветки и шагнул навстречу «богам».

В лицо мне смотрел ствол автомата, в спину уперлось что-то твердое.

— Советую не двигаться! — произнес немолодой человек с усталым лицом, чем-то напоминающим лицо отца: высокий морщинистый лоб, в меру выпяченный подбородок, резкие складки по углам рта. Портили его большие темные очки на хрящеватом носу. Голос у него был приятный, хорошо поставленный, и даже в данной ситуации слово «советую» звучало естественно и не угрожающе. Он выглядел спокойным, подтянутым, и пятнистая маскировочная куртка сидела на нем ладно, как смокинг, сшитый у модного портного. Еще раз блеснули стекла очков — он разглядывал меня с ног до головы, улыбка чуть раздвинула узкие твердые губы.

— Вы из людей Шакала?

— Что это значит? — спросил я и настроился на его волну. Нет, он не был спокоен.

— Пожалуйста, обыщите его, — бросил он кому-то за моей спиной, и я понял, кто в этой компании «богов» — главный.

Меня ощупали грубые руки, полезли в карманы…

— Вот, что я нашел, Кэп.

Главный осторожно взял футляр с набором инструментов.

— Интересно было бы узнать, что в нем, — обратился он ко мне.

— Это, в основном, хирургические инструменты, — ответил я, открывая футляр.

— Вы врач?

Кэп не дождался моего ответа и добавил:

— Если так, то весьма кстати. У нас — больной. Коротышка, покажи, пожалуйста, доку свою ногу.

Коренастый крепыш вытащил изо рта окурок, смял его в комок и щелчком послал в кусты. Только потом, морщась, закатал штанину, открывая опухшее колено.

Я дотронулся до опухоли, и его лицо исказилось от боли.

— Потерпи секунду, — сказал я и провел по ноге аретомом. — Вот и все.

— Вы не вскроете опухоль? — удивленно спросил Кэп.

— Она сейчас рассосется.

На лице Коротышки с пухлым детским ртом и носом-пуговкой появилась ухмылка. Она становилась все шире и шире, превращалась в улыбку.

— Что вы сделали с моей ногой, док? Она уже не болит…

— Согни ее, — попросил я.

Все еще с недоверием, осторожно он согнул и разогнул ногу, затем повторил то же. Восторженно посмотрел на меня:

— Да вы колдун, док! Как раз такого нам в джунглях не хватало, черт меня побери!

— Если колдун не из стаи Шакала, — холодно заметил Кэп, и его тонкие губы словно совсем исчезли с лица.

— Кто такой этот ваш Шакал? — вежливо поинтересовался я.

Тон моего голоса почему-то не понравился Кэпу.

— Должен вам заметить, что лишние знания не всегда полезны, — сказал он, и тонкие длинные пальцы его правой руки непроизвольно вздрогнули и напряглись. — Будьте добры назвать сумму гонорара, которая вас устраивает.

— Не стесняйтесь, загните побольше, — шепнул Коротышка.

— Меня не интересуют деньги.

— Вы из идеалистов! — Кэп склонил голову набок, словно желая лучше рассмотреть меня, губы сложились в скупую улыбку. Зато Коротышка недоверчиво и неодобрительно покачал головой.

— Ну что ж, мистер Идеалист, будете получать не меньше остальных.

— Но ведь я еще не дал согласия идти с вами.

Откуда-то из-за моей спины вышел верзила с рассеченной бровью и щербатым, слегка продавленным внутрь лицом. Он откровенно и недобро глянул на меня, подошел к Кэпу и зашептал (я отчетливо слышал каждое его слово):

— Ставлю десять против одного, он — из стаи Шакала.

Кэп досадливо дернул щекой, но ответил уважительно:

— На этот раз ты, кажется, ошибаешься, Ник. Скорее всего, он сам по себе. Поговори с ним, если желаешь.

Кэп отступил на полшага, а Ник сделал шаг ко мне, произнес сипло:

— Так сколько бы ты хотел получать для начала?

Я ответил без вызова, но твердо:

— Сожалею, но не могу идти с вами, если не скажете, кто вы такие и куда следуете.

Только что излеченный Коротышка подавал мне предостерегающие знаки. Ник с изумлением уставился на меня:

— Док, запомни мой первый совет: меньше будешь знать — дольше проживешь.

— А второй?

— Не говори «нет», когда тебя просят по-хорошему деловые люди. Нам, как женщинам, не отказывают.

Неуклюжая шутка понравилась его товарищам. Они заулыбались. Кэп вышел из-за спины Ника и, тоже улыбаясь, стал ближе ко мне. Коротышка, глядя на него, поспешил взять меня под защиту:

— Док шутит. Он пойдет с нами, разрази меня бог!

— Только в том случае, если буду знать, кто вы такие.

Ник сделал еще шаг ко мне, а Кэп занял позицию, чтобы успеть помешать ему. Одновременно он сказал, обращаясь ко мне, но его слова предназначались и Нику:

— Нам нечего скрывать. Мы геологи. Ищем нефть…

— Здесь?

— По данным вертолетной нефтеразведки, в этом районе есть нефть.

— А зачем вы схватили его? — я указал взглядом на Мапуи.

— Он согласился быть нашим проводником.

— На веревке?

— Так надежней. Подстраховка. Он ведь дикий. Нас предупреждали, что здесь обитает племя первобытных людей. Потом мы отпустим его… с дарами.

— Отпустите его сейчас.

— Вот как? Вы настаиваете?

Его голос стал чуть-чуть насмешливым.

— Впрочем… — Он на мгновение задумался и приказал парню, который вел Мапуи:

— Развяжи его.

Едва тот развязал веревки, Мапуи не стал раздумывать. Только кусты зашелестели…

Ник по привычке повел автоматом вслед, но Кэп сделал предостерегающий знак — и он опустил оружие.

— Недоразумение улажено, док?

Я кивнул головой.

— Значит, идете с нами.

Слова Кэпа не требовали от меня ответа — они звучали не вопросительно, а утвердительно. Он развернул карту и длинным пальцем провел закругляющуюся линию:

— Пройдем по ущелью. Вот здесь располагаются водоносные пласты. Предполагаю, что нефтеносные проходят почти параллельно. Пробы возьмем здесь и здесь.

Он говорил это Нику и Коротышке, но поощрительно поглядывал на меня, словно приглашая принять участие в обсуждении маршрута.

Я молчал, и он слегка изменил тактику. Теперь его слова были рассчитаны исключительно на «идеалиста».

— Если найдем нефть, этот край расцветет. Тут проложат автостраду. Построят города… И ваши дикари, док-миссионер, заживут по-иному. Цивилизация придет и к ним…

Итак, он принимает Меня за миссионера. Я не удержался от замечания:

— Не уверен, станут ли они счастливее.

Неожиданно Ник подмигнул мне, при этом части его рассеченной брови изогнулись в разные стороны, придав лицу неестественное и карикатурное выражение. Кэп поспешно отвел взгляд, пригасив брезгливость, и медленно произнес:

— Должен признать, что горечь ваших слов не лишена основания. И все же ни у кого из людей другого пути нет. Или посоветуете сбросить с себя одежду и присоединиться к вашим подопечным? Но станем ли мы тогда счастливее?..

4

Мы шли долго сквозь лесные заросли. Нас донимали комары и москиты. Попадали то в зону, где носились полчища крохотных злых мушек, то на нас пикировали здоровенные слепни. Деревья словно прижимались друг к другу, по их веткам карабкались лианы и цепкий ползучий вьюнок. Но вот появились гигантские деревья с желтоватой корой, похожие на сосны, но с листьями вместо иголок.

По извилистой тропинке мы наконец-то вышли из леса и спустились в долину, поросшую густой и высокой — в пояс — травой. Здесь, как сказал Кэп, нам предстояло брать первую пробу. Кэп вызвал по рации грузовой вертолет с нефтеоборудованием.

Вскоре вертолет приземлился. Не прошло и двух часов, как была установлена буровая. Труба из легированной стали с текоритовой насадкой, бешено вращаясь, вошла в тело земли, и неправдоподобно быстро в синее знойное небо ударил черный фонтан.

Люди бросились к нему, набирали нефть в ладони, плескали ею друг на друга. Коротышка и высокий худой парень по прозвищу Овсяная Каша плясали от радости, высоко подбрасывая ноги. Остальные тоже веселились: каждый — на свой лад. Ник выпустил в воздух очередь из автомата, механик, похожий на квадратный несгораемый шкаф, пил из фляги, не пьянея… Кэп глядел на них, стоя в дверях походной буровой, и улыбался. Его уже тоже успели вымазать нефтью.

— Вот это удача, док! — кричал Коротышка. — Такое случается раз в тысячу лет! Это вы принесли нам баснословную удачу.

Я вежливо улыбался в ответ, но, глядя на фонтан черной маслянистой жидкости, думал о парадоксах, которые случаются с ней в человеческом обществе. Она движет корабли и загрязняет моря, становится хлебом и оружием. Из-за нее вспыхивают войны и трупы тысяч солдат ложатся в землю, чтобы через многие годы, превратившись в черную кровь земли, обеспечить сытую жизнь и богатство потомкам тех, кого пытались когда-то завоевать.

Кэп слышал слова Коротышки и, скользнув рассеянным взглядом по мне, бормотал:

— Может быть, может быть…

Он разрешил своим людям вдоволь повеселиться, а затем позвал к себе Ника, и они уселись вдвоем на пригорке, разложив карту. Рассматривали ее и совещались долго. Затем Кэп велел нам собираться в путь.

— Пойдем бурить другие скважины? — спросил я у Коротышки.

— Это знает Кэп, черт побери. — Он беззаботно кивнул на своего начальника, и я понял, что его вполне устраивает роль подчиненного, за которого думают другие.

Тем временем вблизи буровой приземлились еще два вертолета, в которых прибыли новые рабочие.

— Скоро тут вырастет новый поселок, а то и город, — сказал Коротышка. — А нас, небось, и не вспомянут.

Впрочем, и это обстоятельство не печалило жизнерадостного человека с автоматом в руках.

Мы двинулись в путь в таком же порядке, как шли сюда. Ник и Овсяная Каша — впереди, я шел за Коротышкой, а замыкал группу Кэп. Мы подымались в гору по узкой крутой тропинке, делая короткие остановки, чтобы отдышаться.

Однако не успели пройти и двух миль, как сзади, там, где оставалась буровая, послышались выстрелы.

— Шакал и шакалята! — закричал Ник.

— Вполне возможно. Возвращаемся! — приказал Кэп.

В небе расцвел огромный ослепительный цветок. Послышался грохот взрыва.

— Они зажгли нефть, — весело и как-то бесшабашно комментировал Коротышка.

— Зачем? — спросил я.

Он не ответил. Его круглые глаза блестели, как у пьяного, хотя пил он немного, короткие толстые пальцы нетерпеливо бегали по автомату, поглаживая его, подбрасывая, будто взвешивая. А ноги, пружинисто приплясывая, несли туда, где бушевало пламя: несли нетерпеливо, весело и стремительно, будто на праздник с танцами и песнями, где заждалась суженая. И ему было все равно в эти минуты, что суженая там отнюдь не молода и не красива, а в руках ее не цветы и подарки, а кое-что иное — стальное и острое.

Я пошел рядом с Кэпом, снова замыкавшим группу. Его лицо напряглось, быстро играли лицевые мускулы, видимо, он опасался новых происшествий. Ему было не до меня и моих вопросов. Я это знал отлично, и все же спросил:

— Зачем они это сделали? Что им надо?

— Конкуренты, — с горечью бросил он, будто это короткое слово все объясняло.

По мере того, как мы приближались к буровой, температура воздуха быстро повышалась.

К Кэпу подбежал Коротышка. Автомат плясал в его руках. Он что-то крикнул, показывая в сторону. Мы свернули и вышли к буровой с наветренной стороны. Я видел, как зелень на деревьях свертывалась, покрывалась золотистой корочкой, присыпалась кое-где тонким слоем пепла, и вдруг все дерево вспыхивало, превращалось в свечу. Огонь урчал, трещал, визжал от удовольствия, орал от радости, превращал предметы в негативы, приближал их истинный вид. Мне пришлось включить дополнительную термозащиту.

Кэп дышал с присвистом, жадно хватал воздух, пытаясь восполнить запасы кислорода в легких и крови. Я рассмотрел узелки и язвы на легочной ткани и определил, что ему — бедняге — недолго осталось жить: два-три года.

Кэп наклонился и поднял из травы пустую кобуру.

— Ник! — закричал он. — Сюда!

Они принялись рассматривать предмет. Ник задумчиво произнес:

— Люди Шакала не носят «вальтеров».

Кэп показал ему две буквы — «с» и «е», вырезанные на внутренней стороне кобуры.

— О господи! — завопил Ник, хватаясь за голову. — Этого нам только не хватало!

Кэп неожиданно засмеялся дробным, лающим смешком. Я понял, в чем дело, и взглянул на его легкие. Они работали в бешеном темпе. Я не выдержал, потянул его за рукав:

— Идемте отсюда поскорее.

— Это еще почему? — Он подозрительно взглянул на меня.

— Вам вредно здесь оставаться. Слишком жарко.

— Будет еще жарче, — проговорил он, продолжая испытующе смотреть на меня.

— Знакомая штучка, а? — зарычал Ник, подбрасывая кобуру, и его рассеченная бровь сломалась под прямым углом.

— Не заводись, — сказал Кэп. — Потом разберемся с ним. Давай туда. Посмотрим, что можно спасти.

Но спасать уже было почти что нечего. Огонь распространялся очень быстро, с оглушительной какофонией, — высвобождалась энергия, накопленная миллиардами живых особей на протяжении тысячелетий. Их кровь и плоть там, в земных недрах, под чудовищным давлением постепенно превращалась в черную вязкую массу, которую научились использовать — опять же! — для движения. Сгорая в железных утробах, черная кровь двигала машины — машины для приготовления пищи и одежды, машины для убийства, машины для передвижения. И те, кто обслуживал их, пользовался ими, чаще всего не задумывались над тем, ЧТО или КТО везет их, кто совершает работу. Они не думали о жизнях, заключенных в нефти, превратившихся в нефть — промежуточный продукт, продукт перехода, возвращения в огненное родимое лоно.

Все время я ловил на себе напряженный взгляд Кэпа сквозь темные очки, и в конце концов мне стало смешно: подумать только, вот это существо по имени Кэп, которое скоро тоже должно стать капелькой черной крови земли — капелькой нефти — и в этом виде подготовиться к переходу в пламя, существо, которое жадно жует воздух пересохшими губами, вбирает его дырявыми лоскутками легких, занято сейчас размышлениями, как проверить свои подозрения о моей принадлежности к поджигателям.

5

Я снова вспомнил о ней — и увидел ее.

— Не могу облегчить твое одиночество, — признался я.

— Тогда совсем не надо приходить, — ответила она устало.

— Но ты ведь ждешь меня.

— Не тебя, а его.

— Кого?

— Не все ли равно, если он никогда не придет.

— Не знаю, о ком ты говоришь.

— И знать не надо. Он — это ты.

— Но ждешь ты его, а не меня.

— Если его, то и тебя.

— Я запутался в твоих ответах. Говори яснее.

— Не могу. Сама опутанная. Ничего не понимаю.

И вдруг совсем другим тоном:

— Откуда ты взялся, милый?

Короткие рукава взлетели подрезанными крыльями, и руки — удивительные белые гибкие стебли — потянулись ко мне.

Мне было жаль ее, но все, что я мог сделать, это оборвать связь…

6

Большой южный порт галдел разноязыко, гудел двигателями автопогрузчиков. Вода отражала небо, и в нем, на белоснежных облаках, растекались пятна нефти. У причалов толпились, чуть ли не налезая друг на друга, белые лайнеры и черномазые буксиры, вислозадые баржи, яхты, похожие на чучела птиц, которые уже не смогут взлететь, угрюмые настороженные катера береговой охраны с зачехленными короткими стволами орудий и ракетных установок. Стрелы подъемных кранов переносили гроздья мешков и бочек из трюмов судов на берег и с берега — на палубы и в трюмы. Извивались, набухали огромные змеи-шланги, по которым прямо из нефтепровода закачивалась черная кровь земли в брюхо супертанкера «Сан-Пауло».

Ник несколько раз наведывался в бюро по найму матросов и непосредственно к шкиперу этого танкера. Коротышка увивался вокруг боцмана, и его попытки увенчались успехом.

Я уже понял, что именно на этом судне сосредоточены замыслы Кэпа и его людей, но не мог проникнуть в сами замыслы, в их содержание.

Коротышка вернулся возбужденный и доложил Кэпу, что его берут на танкер помощником механика. Кэп уединился с ним и с Ником, и они долго обсуждали план действий. Затем Кэп позвал меня и сказал, как о чем-то решенном:

— Док, пришла ваша золотая пора. На танкере «Сан-Пауло» очень нуждаются в услугах врача.

— Там кто-то заболел? — спросил я.

— Очень может быть, — уклончиво ответил Кэп. — Лучшего, чем вы, им не найти.

— А вам уже не понадобятся мои услуги? — поинтересовался я.

— Отчего же? Ваша доля в нашем деле не пропадет. Наоборот, — она увеличится после того… — он исподлобья поверх очков взглянул на меня, подыскивая подходящие слова, — после того, как команда танкера окончательно выздоровеет.

Рассеченная бровь Ника весело подпрыгнула, он раскатисто засмеялся.

Я не понял причины его веселья — видимо, Кэп сказал что-то остроумное.

— Итак, если вы не возражаете, Коротышка проводит вас на танкер, — с вкрадчивой ласковостью и, как всегда, учтиво сказал Кэп. — Я позабочусь, чтобы вы взяли с собой все необходимые инструменты.

И снова ухмылка появилась на изуродованном лице Ника. Но на этот раз в ней не было веселья. Пожалуй, она была жалкой и виноватой. В ней сквозила горечь. На короткое мгновение мне приоткрылось в этом человеке нечто иное, чем знали о нем все другие.

7

Коротышка явился с небольшим чемоданчиком. Поставил его у двери.

— Это послал вам Кэп. Тут весь набор инструментов, разрази меня бог.

Я поднял чемоданчик — он был достаточно тяжел, — щелкнул замком. Пружины откинули крышку. Сверкнули в своих гнездах скальпели, лазерные световоды, зажимы, стетоскоп, измерительные микроаппараты. Чемоданчик был до отказа набит инструментами и аппаратурой. Он был слишком тяжел.

— Пойдемте, док, — нетерпеливо сказал Коротышка и двинулся к двери.

По узким сходням мы поднялись на корму супертанкера. Коротышка по-свойски здоровался с матросами, он успел уже со многими познакомиться. Легко касаясь надраенных медных поручней, по-молодецки взбежал на палубу, представил меня сухопарому старпому.

Старпом заинтересованно и дружелюбно посмотрел на меня, задал несколько вопросов и повел к капитану, который оказался таким же поджарым, как он, с выступающими твердыми губами, большими залысинами и внимательными изучающими глазами. Под глазами уже намечались мешки. На этот раз они свидетельствовали не столько об усталости, сколько о больных почках. Я отметил, что нефрит у капитана быстро прогрессирует, и сказал ему о необходимости диеты. Он недовольно поморщился, приложил палец к губам, прося помолчать о болезни. Позже, когда старпом ушел, извиняюще улыбнулся:

— Вы точно подметили, док. Это является лучшей рекомендацией.

— Но лучшей рекомендацией будет ваше излечение.

Он отвел взгляд:

— Это — родовой «подарок». От деда — отцу, от отца — мне.

— Знаю. Впервые вы почувствовали неладное лет восемь назад. В тропиках.

Он испуганно заглянул мне в глаза:

— Все врачи говорили о неизлечимости…

— А я этого не говорю. Считаете это большим недостатком для корабельного врача?

Он скупо улыбнулся.

— Более того, я утверждаю противоположное.

— Чтобы завоевать мое расположение и… вселить несбыточую надежду? — Его губы чуть дрогнули, и я заметил это. Капли пота выступили на высоком лбу.

Я подошел к нему вплотную, положил руки на поясницу, надавил на окончания нервов. Прежде, чем он успел опомниться, я сделал несколько движений пальцами.

— Ну как, колики прошли?

Он растерялся, одновременно прислушиваясь к своему телу и готовя ответ. Но вдруг недоверчиво-радостное выражение осветило его лицо, ставшее мальчишески-открытым.

— Пожалуй, с таким доком невозможно умереть. Итак, будем считать, что вы приступили к своим обязанностям.

На палубе меня ожидал Коротышка, чтобы отвести в каюту. Он нетерпеливо поглядывал на часы, его короткие толстые пальцы почему-то стали нервными и суетливыми. На мгновение мне почудились огонь и дым, послышался грохот взрыва. Что это? Последствия приключения в джунглях?

— Однако, док, долго вы пробыли с капитаном. А ведь нам надо спешить, черт побери!

— Почему?

— Я думал, наш Кэп сказал вам. Через двадцать минут необходимо покинуть танкер, разрази меня бог!

— Но почему?

Выражение бесшабашной пьяной ярости промелькнуло на его лице и исчезло. И снова мне почудились огонь и дым.

— Кэп ждет нас ровно в девятнадцать. Идемте поскорей в вашу каюту, черт побери!

— Но в таком случае мы заглянем в нее попозже, после свидания с Кэпом.

Его зрачки заметались, как две блестящие дробинки.

— Ладно, давайте ваш чемоданчик, я заброшу его в каюту.

Он выхватил у меня чемоданчик, слетел по трапу. Вернулся через две минуты.

— Пошли поскорее. Кэп уже нервничает, черт побери!

Я услышал то, что он произнес про себя:

«Взрыв через пятнадцать минут».

— Какой взрыв?

Он даже чуть присел от изумления:

— Разве я говорил о взрыве, разрази меня бог?!

Его зрачки-бусинки заметались еще быстрее. А я снова увидел огонь и дым…

— Ответьте на мой вопрос.

— Взрыв… (я чувствовал напряжение, с каким он ищет ответ). Взрыв негодования. Ведь Кэп нервничает, черт побери!

Он чего-то недоговаривал. Чего-то главного. И нервничал. Впервые за все время нашего знакомства я видел его таким встревоженным.

Мы сошли на пирс. С верхней палубы нам помахал рукой капитан. Чувство тревоги передалось мне от Коротышки. Я невольно ускорил шаг — наверное, поддался воспринятому желанию.

За углом ближайшей улицы нас ждал автомобиль с работающим двигателем. За рулем сидел Ник, на заднем сиденьи — Кэп. Увидев нас, Ник опустил руку на рычаг передач. Коротышка, распахнув передо мной дверку, доложил:

— Все в порядке, Кэп!

Его круглое лицо было непривычно напряженным, он к чему-то прислушивался.

Мы отъехали несколько кварталов, когда небо за нами осветилось. Послышался глухой взрыв. На этот раз все происходило не в моем воображении, а в реальном мире. Кэп оглянулся, покровительственно положил руку на мое плечо:

— Вы молодец, док.

Я сбросил его руку:

— Не понимаю…

— Сейчас поймете.

Ник заложил крутой вираж и через узкий извилистый переулок выехал на небольшую площадь. Внизу открылась панорама порта. Там, где недавно стоял «Сан-Пауло», вздымался огненно-черный фонтан. Густым дымом затянуло левую часть порта, едкий запах гари ощущался и здесь, где мы находились. Иногда долетал треск, и фонтан огня на месте супертанкера увеличивался за счет новой клокочущей струи. Тревожно выли гудки. Суда спешили отойти от опасного места, какой-то буксир столкнулся с военным катером. Возник новый очаг огня.

Нечего было и думать отбуксировать горящий супертанкер от пристани. Машины с пожарниками и солдатами мчались к порту, но вряд ли они могли помочь.

— Мы заплатили сполна, — сквозь зубы проговорил Кэп. На его щеке бешено играл какой-то мускул.

Коротышка заулыбался во весь рот, закатывая глаза. Он стал похож на пьяного и восклицал сквозь раскаты смеха, сдержать который уже был не в силах:

— Маленькая мина в чемоданчике, черт побери! Маленькая мина — и бо-о-льшой-бо-о-ольшущий пожар! Спасибо, док, благодетель вы наш!

Я уже начал понимать причину происшедшего, свою роль.

— Мина находилась в моем чемоданчике?

Молчание Кэпа подтвердили мои подозрения.

— Но вы же говорили о нефти, которая так необходима. Вы же искали ее, чтобы принести пользу людям. А теперь сами зажгли? — Это было настолько иррационально, что логические системы мозга давали сбой.

— Это не та нефть, черт побери, это плохая нефти»! — постанывал от истерического хохота Коротышка.

— Молчать! — прикрикнул Кэп, и он осекся, зажал рот рукой, давился беззвучным смехом.

— Док, помните пожар в джунглях? — спросил Кэп.

— Помню…

Мой бедный мозг все еще отказывался верить в реальность происходящего. Абсурдность превышала допустимый коэффициент. Мои муки усугублялись воспоминанием о высоколобом капитане супертанкера. Я обещал его вылечить. Теперь он избавился от всех болезней.

— Вы вовлекли и меня в это… — я не находил нужного слова.

— Иного выхода не было. Это так же верно, как и то, что теперь у вас, док, нет пути назад. Мы все связаны одной веревочкой.

Новые, неизведанные дотоле чувства просыпались во мне. И все же любопытство, желание понять, до конца постигнуть абсурдное было сильнее всего…

— Объясните.

— Уже объяснял. Месть за пожар в джунглях. Карательная акция с дальним прицелом. Око за око, мистер Святоша. Разве не так предписывает Библия?

— Значит, теперь очередь мстить — за вашими конкурентами. А затем — снова вы. И так без конца?

— Пока кто-то не победит. Окончательно.

— Окончательно — это когда не останется нефти? Или тех, кто ее добывает?

Он пожал плечами:

— Странный вы человек, док. Но, во всяком случае, мы благодарны вам. Получите свою долю сполна.

Где же вы, Михаил Дмитриевич, учитель? Почему ничего не рассказывали о таких людях? Правда, вы говорили, что мне придется встречаться с разными людьми — хорошими и плохими. Но я не мог представить, что встречу настолько плохих, абсурдно плохих. Или же ненависть всегда абсурдна? Почему вы ничего не отвечаете мне, учитель? Не знаете ответа? Или я должен пройти через это сам? Сам найти иллюстрации к вашим «Урокам политики»? Да, сознаюсь, тогда я напрасно отмахивался от них. Все люди казались мне похожими на вас, как щенку, который вырос у ласкового хозяина и которого никогда не обижали. Поэтому вы и швырнули меня в гущу? Чтобы я, получив свою долю пинков, наконец-то чему-то научился? Разве ничего другого не оставалось? Ведь я никогда — намеренно употребляю нелюбимое вами слово — не смогу забыть капитана супертанкера, которого обещал вылечить. И никогда, слышите, никогда не осознаю, как может проявлять такую абсурдную жестокость вот этот его брат по несчастью, которого, кстати, тоже называют капитаном. Что же мне делать, учитель, и почему вы молчите? Разве уже и по этому поводу «все давно сказали» и мне надо теперь самому «испробовать и посчитать варианты»?..

Я бы ушел из отряда Кэпа тотчас, если бы уже мог вычислять их действия. Но мне не хватало главного элемента в этой серии уравнений. Не мог же я оставить незаполненным такой пробел.

— Что вы намерены делать дальше?

— Восстановим буровую. Вот только…

Он раздумчиво смотрел на меня, сведя брови. Я ждал.

— Вот только придется привлечь ваших подопечных… У нас не хватит людей для такого объема работ…

— Они не сумеют обращаться с оборудованием.

— Научим. Для их же блага. Неплохо заработают, приобщатся к цивилизации. — Он говорил о том, что намеревался совершить, как о чем-то сбывшемся. — Дикари обучаются быстро, ведь память их чиста, впитывает все, что в нее бросают. Вот так, между делом, проведем психологический эксперимент.

Он взглянул на меня поверх очков, и мне показалось, будто в переносицу ткнули чем-то острым и холодным…

8

…Обратный путь в джунгли был долгим. Мы петляли по горным тропинкам, кружили вокруг озера, сквозь прозрачную воду которого отчетливо просматривалось каменистое дно. Кэп высылал дозорных, пытался установить, нет ли погони, не следят ли за нами.

Коротышка, утверждавший, что джунгли для него — родной дом, делился со мной своими знаниями.

— Видите, док, большой белый цветок? Это, черт его побери, ядовитый лакс. Неосторожная букашка сядет на него — уже не взлетит. Верно говорю. Цветок вытянет из нее все соки, переварит полностью, разрази меня бог! Даже шелухи не останется. А ведь какие красивые лепестки, черт побери. Если человек до них дотронется — на коже вспухают волдыри. Придумана же такая западня! Патер говорил — специально для грешников. Красивая оболочка — ядовитая начинка. И так все на этом свете, разрази меня бог! Я вот думаю: и для чего столько погибели на нашу голову понадобилось создавать всемогущему?

— Думаешь, лакс создан специально, чтоб тебя караулить? — вмешался в разговор Ник и угрюмо покачал головой.

— А для чего же, черт побери, такая пакость существует? — запальчиво спросил Коротышка.

— Ты, сам по себе, тоже бываешь опасен — и не только для лакса. Ты — сам по себе, и он — сам по себе. А когда столкнетесь, тогда и начинаете выяснять отношения. Оно, конечно, приятно думать: вот я, цаца великая, пуп на ровном месте. Да ведь это только кажется, что мир придуман богом специально для тебя. Как бы не так!

Я с интересом приглядывался к Нику, к его вдавленному лицу с нечистой пористой кожей, к толстым губам, между которыми то и дело блестят желтые, вкривь и вкось насаженные зубы. Оказывается, этот угрюмый человек, эта машина разрушения умеет иногда и размышлять. Пожалуй, я недооценивал его.

— А мне наплевать, что там задумал бог. Я смотрю со своей точки, черт побери!

— Со своей кочки, — небрежно поправил его Ник. — Все мы смотрим со своих кочек и поэтому не видим дальше собственного носа.

— Разрази меня бог, но если этот цветок создан и не на погибель нам, то, во всяком случае, он для нас бесполезен.

— Это другое дело, — согласился Ник, и тогда у меня вырвалось:

— Он не может быть бесполезным.

Три лица повернулись ко мне, три лица — три выражения.

— Полагаете, что его яд можно использовать для лекарства? — еще раз удивил меня Ник.

Я улыбнулся:

— Вы сами только что напоминали, что мир не создан специально для человека.

— И что же вытекает из этого? — поинтересовался Кэп.

— Красота уже сама по себе не бывает бесполезной. Она свидетельствует о гармонии частей, а значит, о совершенстве конструкции, о чистоте идеи. Если же говорить о красоте природы применительно к человеку, то уже само созерцание ее лечит…

— Благотворно влияет на души? — В спокойном голосе Кэпа пробивалась ирония.

— Я сказал достаточно, чтобы вы меня поняли. А соглашаться или не соглашаться со мной — это ваше дело.

Прошло всего восемь дней, а новая буровая уже готова. Неподалеку строится вторая. На первую буровую временно назначили мастером Овсяную Кашу. Под его началом находился десяток человек из племени импунов, вторую буровую ставили импуны под руководством Ника. Коротышку Кэп назначил начальником охраны, состоящей из двадцати воинов. В заместители себе Коротышка взял — не без моего совета — Касита, сына вождя. Ведь он был довольно смышленым малым. К тому же мне казалось, что тот, кто испытывал несправедливость и преследование, будет больше сочувствовать другим. Я не мог тогда знать, как глубоко ошибаюсь…

С удивлением наблюдал я, как быстро менялись импуны. Они начали напяливать на себя разноцветное тряпье, которое выпрашивали, выменивали и просто воровали у белых. Один щеголял в армейских брюках, другой — в шортах. Третьему не удалось пока достать брюк, и он обходился набедренной повязкой, но зато на шее у-него болтался шарф, а на руке — ремешок от часов.

Навыки работы прививались медленно, трудно. Зато быстро и легко импуны усвоили некоторые жесты и повадки, даже походку белых. Они научились небрежно сплевывать в сторону, как Овсяная Каша, ходить вразвалочку, как Ник, употреблять «черт побери» и «разрази меня бог».

По мере того, как я размышлял над этим «приобщением» к цивилизации, мне становилось все грустней и беспокойней. Почему люди так быстро усваивают худшее, почему так карикатурно начинается для них цивилизация? Я составлял формулы и уравнения, выводил зависимости, сравнивал с тем, что читал в книгах, и делал свои выводы.

Больше всего меня занимал вопрос: что теряют импуны в этом процессе? Как быстро? Каков баланс между потерями и приобретениями?

Я понимал, конечно, что видимое, пестрое, яркое усваивается быстрей, что импуны вначале не могут разобраться в различной ценности и значимости вещей, явлений. Импун видит, что пришельцы сильны, могущественны, и тоже хочет стать таким. А определить, в чем стоит и в чем не стоит им подражать, он еще не может…

Сегодня я долго шел за одним импуном. Его фигура и походка казались знакомыми. Но на нем были ярко-зеленые шорты, короткая малиновая безрукавка оставляла открытой поясницу. Он был обут в сандалеты и красные носки. Непривычная обувь терла ноги, он слегка прихрамывал. Вместо пояса он повязал разноцветную тесемку. На тонкой разлохмаченной веревке болталась потрепанная сумка.

Он оглянулся, и я узнал в этом чучеле Касита, сына вождя, назначенного по моей подсказке помощником Коротышки. Он отвесил мне поклон:

— Всегда рад видеть тебя, дорогой Дог!

Так импуны теперь называли меня, образовав новое имя — титул он прежнего — «бог» и услышанного от белых — «док».

— Я тоже рад видеть тебя, Касит. Как поживаешь?

— Теперь меня зовут Кас-Бос. Я большой начальник, поживаю хорошо. Никто больше не смеет меня обижать. Многие меня боятся и слушаются. И мой отец — большой начальник, почти как я. А ты как поживаешь, добрый Дог?

— Можно мне посмотреть, чем ты теперь занимаешься? — спросил я вместо ответа.

— Надо только предупредить почтенного мистера Коротышку, — уклончиво ответил он и благосклонно кивнул головой. — Пойдем со мной.

Почтенный мистер Коротышка встретил большого начальника Кас-Боса совсем не так, как тот предполагал. Только мое присутствие сдерживало Коротышку от крепких словечек и зуботычин.

— За что только тебе, черт побери, деньги платят? Ты такой же дикарь, как и эти твои родственнички, разрази меня бог! Два дня столбы поставить не можете, лентяи! Лишь воровать горазды. Извините меня, док, но эти ублюдки украли уже четвертое сверло!

Он снова повернулся к Кас-Босу:

— Иди к этим… своим, черт побери! Бей их, пытай, убей сколько хочешь, но пока не принесешь сверла, не показывайся мне на глаза! Держи!

Он бросил Кас-Босу длинный хлыст с шипами. Тот проворно поймал его, привычно свернул, поклонился:

— Не беспокойтесь. Кас-Бос все сделает. Заставит ублюдков отдать сверло. Кас-Бос знает, как их заставить.

Он направился на стройплощадку, постукивая себя по бедру хлыстом.

Я следил за ним издали.

На площадке в это время находилось несколько импунов. Четверо из них ставили столб. Кас-Бос подошел к ним, несколько минут постоял, переваливаясь с носка на носок, склонив голову набок, приглядываясь, явно кому-то подражая. Рабочие заторопились, сразу стали суетливыми и неловкими.

Я вспомнил, какими точными и изящными были движения этих людей на охоте, на ловле рыбы — всюду в привычной обстановке.

— Когда вы научитесь чему-нибудь стоящему? — закричал Кас-Бос, повысив голос ровно настолько, чтобы его слышал Коротышка.

— Мы научимся, Кас-Бос, — торопливо проговорил импун с маленькой удлиненной головой.

Я вспомнил, что видел его в лесу, среди тех, кто преследовал Касита и его невесту.

— Конечно, научитесь, Тагир. Даже ты! — обрадованно закричал Кас-Бос. — А я помогу вам!

Описав в воздухе свистящую дугу, хлыст с размаху обжег плечо Тагира, оставив вздувшийся рубец. Бедняга покачнулся, едва не выпустил столб.

— Ну, ну, шевелись! — продолжал Кас-Бос под свист хлыста, оставляющего кровавые метки на спинах и плечах Тагира и трех других рабочих.

— А с тобой у меня разговор особый, Тагир, — вкрадчиво заговорил Кас-Бос. — Ты ведь у нас лучший охотник. Умеешь читать следы зверей, как зарубки на деревьях. Можешь преследовать зверя столько дней, сколько пальцев у тебя на руке… Кас-Бос помнит твое уменье…

Тагир сжался, напряглись и задеревенели мускулы спины.

— Помнишь, как ты преследовал одного беглеца, беднягу? Догнал бы его, поймал, если бы не добрый белый Дог!

Тагир затравленно оглянулся, на мгновение наши взгляды встретились.

— Такому великому охотнику, как Тагир, нетрудно узнать, кто украл у белого начальника сверло, — прошипел Кас-Бос.

— Тагир не знает, Кас-Бос, — дрогнувшим голосом ответил бывший охотник.

— Не верю. Наговариваешь на себя, — почти ласково проговорил Кас-Бос, и я удивился его превращению.

Хлыст взметнулся снова, на мгновение обвил плечи Тагира, шипы вошли в кожу. Кас-Бос бил с оттяжкой, сдирая кожу и приговаривая:

— Постарайся, Тагир, прошу тебя, ты ведь можешь…

— Не знаю, не знаю, — стонал Тагир.

— Эй, Овал! — крикнул Кас-Бос высокому и худому рабочему, копающему траншею. — Замени Тагира. Он не может делать два дела. Мы с ним поговорим наедине в лесу.

— Не надо, — умолял Тагир.

— Кому сказано, Овал? — пригрозил Кас-Бос, и рабочий, оставив лопату, взялся за столб.

Но и Тагир продолжал держаться за тот же столб, как за спасительную соломинку. Хлыст ударил по его рукам с такой силой, что они разжались.

— Отойдем в сторонку, Тагир, — тяжело дыша, «попросил» Кас-Бос. — Так, так, иди вперед, вперед…

— Из ублюдка выйдет толк, разрази меня бог! — поощрительно воскликнул Коротышка, любуясь своим учеником. — Пойду за ними. Интересно досмотреть представление.

Я молча последовал за ним. Он удивленно оглянулся, но ничего не сказал. Через несколько шагов оглянулся снова. Словно оправдываясь, но в то же время и с нотками зависти, проговорил:

— Верите ли, док, я бы не мог додуматься до таких штучек, которые вытворяют над своими сородичами эти ублюдки.

Мы остановились за толстым деревом невдалеке от Кас-Боса и его жертвы. Не знаю, видел ли нас Кас-Бос, скорее всего, заметил, но виду не подал.

— А теперь, когда мы одни, Тагир, Кас-Бос говорит: можешь не называть вора. Но сверло верни.

Тагир не полез в ловушку.

— Как же я верну? Ведь не знаю, где оно.

На этот раз хлыст обрушился на несчастного с такой силой, что сбил его с ног.

— Ты был ловким только когда выслеживал одинокого беглеца, — приговаривал Кас-Бос. — Со многими — против одного. Теперь боишься — против многих? Украл не один, да?

Плечи и спина Тагира превращались в сплошную кровоточащую рану.

— Он забьет его и ничего не добьется, — сказал я Коротышке. — Тагир ведь в самом деле не знает, где сверло. Прикажи прекратить избиение.

— Вот как, док? Не знает? Что ж, я верю, разрази меня бог! Но тогда укажите вора сами, если вы ясновидящий.

Он заметил, что я несколько растерялся, и добавил:

— Если вы знаете, что Тагир не крал, черт побери, то вам известно, кто вор.

Послышался шум ветвей, и среди деревьев показались Овал, Мапуи и еще несколько импунов. Кас-Бос вынужден был опустить хлыст. Избитый стонал.

— Разве человек должен становиться шакалом? — грозно спросил Мапуи, надвигаясь на Кас-Боса.

— Ты способен убить родного отца, если тебе прикажут белые волки! — закричал Овал.

«Однако же, — подумал я, — они уже называют белых не богами, а волками. Быстро же происходят метаморфозы в человеческом сознании».

Кас-Бос отступал от разгневанных соплеменников шаг за шагом в нашу сторону. Коротышка вынул из кобуры пистолет. В его круглых глазах появилось веселое хмельное выражение, и я знал, что оно означает. Он был готов поупражняться в стрельбе по «живым мишеням». Я положил ему руку на плечо. Он резким движением сбросил ее.

Кас-Бос, спасаясь от расплаты, уже был рядом с нами. Мозг его излучал множество хаотических сигналов. Среди них был один — повторяющийся. Я настроился на него…

Импуны заметили нас и остановились в нерешительности. Коротышка щелкнул предохранителем.

— Теперь я могу сказать, кто украл сверло, — быстро произнес я.

— Кто же? — спросил Коротышка; готовый нажать на спуск.

— Кас-Бос! — сказал я громко, чтобы обвиняемый слышал.

Коротышка вздрогнул от неожиданности, взглянул на меня — не смеюсь ли? Убедившись, что я серьезен, спросил:

— Зачем он это сделал, черт побери?

— Чтобы поиздеваться над теми, кто когда-то преследовал его.

Вид Кас-Боса не оставлял сомнений в правдивости моих слов.

— Прости, Великий Дог. Я должен был отомстить.

Я немедленно построил в своем воображении несколько моделей поведения различных существ в данной ситуации. Модели отличались одна от другой деталями, но были разительно похожи концовками. Такими их делала сама ситуация.

Как только я менял местами жертву и преследователя, когда это было возможно, — диаметрально менялось их поведение. Голубь клевал сокола, олень растаптывал волка, не проявляя никакого милосердия. Наоборот, как я знал из опытов некоторых ученых, травоядные зачастую оказывались намного опаснее хищников. Жестокость в этом мире была не выдумкой человека, а являлась необходимостью замкнутого мира и порождала жестокость с такой же непреклонностью, с какой действие вызывает противодействие. И чтобы быть до конца последовательным, я спросил себя: а будь на месте Кас-Боса Михаил Дмитриевич? Я произвел в воображении еще пару подстановок и вздохнул с облегчением, ибо получалось, что человек мог действовать не так, как предписывала Программа экономности. И всякий раз, когда он так поступал — по своей программе гуманности, появлялась великая возможность и великая надежда.

9

— Эти люди не поехали бы без вас, док, поэтому на некоторое время нам придется расстаться, — сказал Кэп, глядя куда-то в сторону.

— Вы сообщили, что в лабораториях работают над лекарствами группы интерферона… — напомнил я.

— Значит, договорились. Передавайте привет от меня старому Суслику.

Машина тронулась. Отказавшись сесть в кабину рядом с Ником, я остался в кузове вместе с восьмью импунами, среди которых были Мапуи и Тагир. Пожалуй, для них вербовка в исследовательский центр была неплохим поводом освободиться — из-под власти Кас-Боса и уйти от расправы.

Автомобиль подбрасывало на ухабах, пыль забивалась в нос, в рот, скрипела на зубах. Люди кашляли, терли покрасневшие глаза.

Машина останавливалась, но ненадолго. На второй остановке я спросил Ника:

— Кэп мне все сказал?

Ник отвел взгляд:

— Не могу ручаться за себя, не то что за другого.

Мне не понравились его слова, и я опять спросил:

— Им там будет хорошо? Не опасно? Лучше, чем на буровой?

— Вы сами говаривали, док, что все относительно. Работа как работа.

Он недоговаривал чего-то тревожного, расплывчатого, не поддающегося расшифровке.

Машина свернула на асфальтированную дорогу, проехала немного, свернула еще раз вдоль высокого каменного забора и остановилась у массивных металлических ворот. Толстый Вербовщик пошел в бюро пропусков. Ник вылез из кабины и разминался. Он сбросил куртку, и я залюбовался его мускулистым телом.

Вскоре из проходной вместе с вербовщиком вышел худой старик с загорелым лицом. Он был чем-то похож на суслика, и я вспомнил слова Кэпа. Маленькие блестящие глазки-бусинки рассматривали нас с добродушным любопытством.

— В таких случаях говорят: слезайте, приехали, — улыбнулся он и протянул руку, помогая мне слезть. — Рад с вами познакомиться, док. Микробиологией занимались, небось, только в студенческие годы?

Он не дожидался моего ответа и продолжал:

— Здесь вам будет хорошо. Ведь почти в каждом человеке с детства живет исследователь и стучится тихонько в наши внутренние окошки и двери. А мы не всегда понимаем его голос, нет, не всегда. Иногда не открываем ему, иногда гоним, нередко — прогоняем навсегда…

Его рука, сжимавшая мою, была холодной и потной. Я осторожно высвободил свою руку, и он кольнул меня укоряющим и уязвленным взглядом.

— Прошу вас, док, пойдемте. Помоетесь с дороги, отдохнете. Поешьте. У нас преотличнейший кофе. А о своих людях не беспокойтесь. Ими займутся. Они тоже будут здесь благодушествовать. Вот отдохнете — и повидаетесь с ними снова.

Он подхватил меня под руку и повел через внушительную проходную с двумя решетчатыми дверьми, за которыми стояли охранники, в большой ухоженный двор. Неестественно ярко зеленели подстриженные газоны, дорожки были посыпаны оранжевым песком. Вдали за деревьями виднелись три многоэтажных здания, три огромных аквариума из стекла и бетона, три четкие геометрические формы: шар, куб и усеченная пирамида.

Мы вошли в здание-куб. Скоростной лифт поднял нас на шестой этаж. Мы свернули направо по коридору, облицованному бледно-голубым пластиком. Навстречу попался человек в белом халате, кивнул моему спутнику снизу вверх, задрав подбородок:

— Добрый день, профессор. Мышки прибыли?

— Да, да, преотличнейшие экземпляры. Чистейшая порода, пребывавшая в изоляции. Так что не извольте беспокоиться.

Профессор открыл одну из дверей, пропустил меня вперед. Комната напоминала ту, в которой я жил в подводном городе, — выдвижные стол и кровать, встроенные в стены шкафы, телеэкран, узел связи с небольшим пультом и экраном.

— Располагайтесь. Душевая близехонько, за той дверью. Ваш Ник будет жить в соседней комнате. Он зайдет за вами через часок и отведет в кафе.

Мягкой раскачивающейся походкой он пересек комнату, ткнул длинным узловатым пальцем в наборный диск на пульте связи:

— Номер моего телефона 22–53. Может быть, вам захочется поболтать со мной, пофилософствовать…

Он вдруг круто повернулся, его глазки-бусинки, напоминающие глаза Коротышки, вспыхнули ярко и неистово:

— А вы любите философствовать?

— О чем?

— О жизни, мире, о их совершенстве и несовершенстве, различнейших механизмах и тайных колесиках, которые мы с вами, коллега, называем интимными; о своих взглядах на эти колесики бытия. Э-э, я уже понял, что они у вас есть — свои взгляды, только вы их редко высказываете, редко позволяете себе это удовольствие. Ну, не буду вас утомлять. Отличнейшего вам почиваньица.

Он медленно, до еле слышимого щелчка, закрыл за собой дверь.

Что-то мне не нравилось в этом здании и в самом профессоре, но я пока не мог разобраться в своих подозрениях. Кэп говорил, что мы поедем в микробиологический исследовательский центр, где изучаются способы борьбы с некоторыми болезнями, в том числе вирусными, и проверяют воздействие лекарств группы интерферонов. Упомянул он, что вирусы здесь используют и как генетические модели, а это меня особенно интересовало, тем более, что, по его словам, здесь мне предстояло встретиться с одним из крупнейших микробиологов и генетиков нашего времени — так он величал «старого Суслика», профессора. Кэп обещал, что завербованные импуны будут работать в Центре проводниками экспедиций, а также уборщиками и лаборантами в вивариях и вольерах. Вот только… он почему-то энергично помогал вербовщику прельстить их высокими заработками, а сам до этого жаловался, что не хватает людей для работы на буровых. Но разве такая маленькая логическая неувязка давала повод для подозрений?

Я принял душ, опустился в мягкое кресло на роликах и мгновенно перенесся к ней.

— Ты так давно не приходил, — сказала Людмила.

— Я приближался к тебе.

Ее брови вопросительно изогнулись, как два лука, натянутые, чтобы пускать стрелы.

— Узнавал людей, их взаимоотношения. Ставил себя на место других, пытался понять себя.

— Понял?

— Ты должна помочь. Ты знаешь что-то неведомое мне, что-то очень важное…

— Может быть, догадываюсь. Но догадку нечем проверить.

— А если вдвоем?

— Нет, только больше запутаемся. Прежде всего, я должна разобраться в себе, в своих чувствах. Тогда выяснится, существенно ли то, что я давно подозреваю.

— …Или существенно лишь то, что есть сейчас? Это ты хотела сказать? Ну что ж, значит, пока каждый из нас пойдет своей дорогой.

И вдруг она вскинулась, углубились омуты глаз:

— Будь осторожен, умоляю. Ты можешь погибнуть вторично!

— А разве я уже погибал? Когда?

Ее губы испуганно сжались, и я поспешно прервал связь. Прозвучал тихий звон в глубинах моего сознания, будто оборвалась стеклянная нить, еще совсем недавно протянутая между нами…

Я записал в своей памяти несколько бит новой информации. Разговор был небесполезен.

10

По-комариному пищал зуммер. Замигало табло «разрешите войти». Я нажал кнопку на пульте связи. Створки дверей разошлись. Показывая в улыбке неровные зубы, появился профессор.

— Ник сказал мне, что вы хотели бы посмотреть наши лаборатории. С превеликим удовольствием лично исполню ваше желание.

— А я как раз собирался вам звонить по этому поводу.

«Он пришел, не дожидаясь моего звонка, — подумал я, — он сделал это неспроста».

Мы поднялись в лифте на два этажа, прошли к эскалаторной дорожке, она повезла нас по длинному коридору мимо светящихся панелей.

— Не возражаете, дорогуша, если мы слегка подзагорим? Впрочем, возражайте не возражайте, другого пути к нашим питомцам нет. В этих панелях — альгузиновые лампы. Ультрафиолет в соединении с зи-лучами, чтобы мы на себе не привезли непрошеных гостей к нашим нежным микробчикам. О, вы не представляете, насколько уязвимым и хрупким оказывается иной вибриончик в пробирке, где укрыться ему некуда. Но выпустите его из пробирки, откройте двери в иное — предназначенное! — обиталище, и он преобразится. Станет могучим, неистребимым. К слову сказать, все живое, вся жизнь такова, — уж мы-то об этом знаем, дорогой коллега, — хрупкая и неистребимая, верно?

Глазки-бусинки Суслика мгновенно посветлели и глянули на меня с детской доверчивостью.

— И заметьте себе, они все прекрасны, наши микробуленьки, без классификаций и разделений. Каждый — чудо совершенства. Это ведь мы, бяки, разделили их на «полезных» и «вредных», впрочем, для своей пользы. А они, бедняжки, не ведают о классификации. Они просто живут и развиваются, как и мы…

— Да, — сказал я, чтобы не дать угаснуть разговору, — они просто живут. Живое живет в живом и за счет живого.

— Вот именно, дорогуша. Согласно основному и непреложному закону природы…

Мы сошли с эскалаторной дорожки перед дверью, на которой светилась цифра 6. Суслик, шмыгнув носом и что-то прошептав, поднес руку к светящейся цифре — и дверь ушла в стену.

— Здесь у нас всюду электрические замочки. Ключи к ним — папиллярные узоры. Но великие хитрецы научились снимать отпечатки пальчиков у тех, кто имеет допуск в «святую обитель» к нашим питомцам, изготавливать оттиски и таким образом подделывать «ключи». Пришлось ввести и дополнительные меры безопасности. Теперь эапирающееся устройство открывается при условии, если одновременно предъявляются отпечатки пальцев и произносится пароль. Подделать все это практически невозможно, дорогуша, во всяком случае пока, так что мы можем спать спокойненько.

Обширное помещение лаборатории было так густо уставлено приборами, что «бесполезной» площади не оставалось. Во встроенных в стены термостатах хранились сотни колб, чашек, пробирок с культурами микробов. Микроскопы, фотоаппараты и кинокамеры соединялись в хорошо продуманную систему так, чтобы объект можно было рассматривать в различных лучах спектра и одновременно — фотографировать. Всюду виднелись шкафы, ультрацентрифуги, колонки для электрофореза, установки для спектрального анализа…

Я остановился у аппарата, который не мог никак опознать.

— Последнейшая новинка, ИСЭУ — идентифицирующая система электронных универсалов, — заулыбался профессор. — Автоматически производит электрофорез, подсчет частиц и элементов, спектральный анализ. А затем опознавательное устройство производит дифференциацию по спектру, выделяет отличительные цвета и оттенки, показывает их на экране и фиксирует на ленте. С его помощью удается по излучению абсолютно точно идентифицировать белки, даже гены…

Волнение сбило у меня привычный ритм дыхания, пришлось сделать регулирующее усилие. Неужели наконец-то я нашел то, что было так необходимо? Вот уж, действительно, не знаешь, где найдешь! Скрывая волнение, я спросил:

— Можно мне познакомиться со схемой аппарата?

— Конечно, дорогой! Можете и поработать на нем. А теперь пойдем в следующую лабораторию. Там здравствуют и благоденствуют иные чудесные зверюшки. Они тоже микробушки, но уже на иной ступени — в сравнении с «гигантами», которые благоденствуют в этих вот шкафах. И находятся они на самой грани между живыми и неживыми. Вы, конечно, поняли, что я говорю о малютках-вирусах.

Вирусологические лаборатории были здесь оборудованы по последнему слову техники, и в каждой из них имелся ИСЭУ. Походка профессора изменилась, стала пружинистой и стремительной. Он показывал мне приборы, и его лицо лоснилось от удовольствия, а ноздри длинного крупного носа раздувались.

— Уверен, что вы чувствуете волнение исследователя. Ведь в этой лаборатории мы, можно сказать, находимся у самых истоков жизни. Тут начинаются тончайшие ее отличия, которые приводят к гигантским последствиям, смею утверждать. Два-три атома убрать, добавить, заменить; всего лишь два-три крохотусеньких кирпичика — и жизнь меняет русло, течет в иную сторону, приобретает иные свойства, может рухнуть или произрасти небывало. Разве это не замечательно? Не потрясающе интересно? Вот вы, медики, ужасаетесь, удивляетесь: откуда взялась какая-нибудь страшнейшая вирусная пандемия? Вы изобретаете средство против нового вируса, вы пытаетесь догадаться, откуда он пришел, чтобы поставить заслоны на пути малютки, а он преспокойненько развивается и пожинает обильную жатву — миллионы и миллионы жизней.

Глаза профессора вспыхнули, расширились, видя воображаемые картины. Его щеки налились красными прожилками, губы дрожали.

— Сейчас я покажу вам оружие, перед которым все пушки мира — ничто.

Он подошел к термостату и вынул из него две пробирки.

— Мы берем вирус, который находится вот здесь, — он поводил первой пробиркой перед моим носом, — и меняем в его молекуле, состоящей из пяти миллионов двухсот пятидесяти тысяч атомов, всего-навсего три атома фосфора. И что же? Мы получаем суперубийцу. Одной этой пробирки, — он поднял над головой вторую пробирку, — достаточно, чтобы уничтожить сто миллионов людей! И заметьте себе, только людей. Останутся города, машины, засеянные поля — все, что люди произвели. Даже коровы останутся мычать в своих хлевах. Только тех, кто готовил урожай и строил города, не будет. Смотрите внимательно!

Он вставил обе пробирки в ИСЭУ, повращал верньер. На экране аппарата появились два луча. Один — голубой, другой — темно-синий, почти черный.

— Как видите, аппарат безошибочно различает их. Может быть, дорогуша, мы, люди, способны наделять своими человеческими свойствами даже приборы и машины. Вот и наш ИСЭУ — символист, он окрасил первый луч в голубой цвет — один из цветов жизни и благоденствия, а второй — в черный цвет смертушки. И это, берусь утверждать, соответствует действительности!

Нос Суслика вытянулся еще больше, руки жестикулировали:

— Дорогуша! Здесь собраны материалы бесценные! И здесь расписано, какой малютка становится опасен лишь после мутации, какое действие он способен оказать в зависимости от возраста человека, от генетических особенностей, от уровня питания… Уже сегодня нам многое известно, а завтра с вашей помощью…

— С моей помощью? — Я намеренно не скрывал удивления.

— Ну да, с помощью материала, который привезли вы, дорогой…

— ??

Его движения стали более скованными, лицо потускнело:

— Простите, голубчик, я имел в виду работников, прибывших с вами. У нас тут — острая нехватка рабочих рук.

Я проговорил медленно:

— Насколько заметил, у вас в лабораториях много автоматики.

— Да, это верно. Но на некоторых работах необходимы только человеческие руки.

— Даже те, которые привыкли совсем к иному занятию?

— Даже те.

— С нетерпением буду ожидать начала работ.

— Можете начинать хоть сейчас, голубчик. Проверьте на ИСЭУ некоторые штаммы… Вот вам список их. По этим наименованиям их легко отыскать в шкафах. А вот — цветная таблица излучений. Попробуйте сами начать, уверен — разберетесь. А я загляну к вам через часик-два.

— Хорошо, — ответил я, беря листы.

— Можете пользоваться справочной библиотекой нашего Центра. Она довольно значительна, занимает примерно четырнадцать больших вычислительных машин ИБМ-80. Ввод в нее здесь, — он указал на телетайп с экранами. — Ответ получите максимум через шесть минут после заказа. Если в библиотеке не найдется сведений, машина-библиограф подскажет, где их можно получить. Действуйте.

Он поднес руку к двери, что-то пошептал — и она послушно ушла в сторону.

— Желаю успеха, — проговорил он уже из коридора, в то время, как дверь скользнула на свое место.

Конечно, Суслик не мог предполагать, с какой скоростью я способен работать. Память вычислительных машин, в которых хранилась библиотека, я просмотрел минут за сорок, и машина-библиограф едва успевала получать для меня информацию из других библиотек.

Я отнюдь не пользовался телетайпом и другими медлительными механизмами, я просто подсоединил к вводу библиотеки свой мозг, использовав для этого контактные концы. С этого момента на все время контакта библиотека стала как бы продолжением моего мозга, и я перекачивал в свою память моря информации, пересортировывая и обобщая ее по-своему.

Моя работа была в разгаре, когда дверь лаборатории неслышно скользнула в сторону. За ней стоял Суслик. Он доброжелательно улыбнулся и направился ко мне.

— Ну, что успели сделать, дорогуша? Познакомились с малютками?

Я протянул ему обработанную таблицу.

Он просмотрел ее, удивление граничило с восхищением.

— Да вы же незаменимый помощник, дорогуша! Можно подумать, что вы всю жизнь только этим и занимались.

Его лучащиеся глаза-бусинки вдруг укололи меня быстрым подозрительным взглядом, рыхлая кожа на лбу вся покрылась морщинами и складками, как плохо натянутый чулок:

— Помнится, говорили, что вы чудодейственный врач…

Я перебил его:

— Пожалуй, я бы сделал больше, если бы мог проверить некоторые сведения, узнать методику экспериментов.

— В чем же дело?

— Машина сообщила, что методика секретна, и требуется специальный допуск: код и шифр.

Он нахмурился:

— Что именно вас интересует?

— Скажем, как были получены данные о способности бактериофагов группы «Т» перерождать клетки и вызывать эпидемии. У вас собрана чрезвычайно любопытная информация. Но чисты ли эти опыты?

Его обрадовала скрытая похвала, содержащаяся в моих словах, однако взгляд стал еще более жестким и подозрительным.

— Будьте спокойны, голубчик. Опыты были поставлены чисто, это я гарантирую.

— Но механизмы эпидемий Т-2 и Т-6 нельзя досконально изучить в лабораторных условиях.

— Почему?

— Для этого не годятся ни мыши, ни собаки, ни даже обезьяны…

— У нас был другой, надлежащий материал.

Я вспомнил, когда впервые услышал от него слово «материал», и у меня появилось подозрение. Я отмахнулся от него, потому что подозревать в таком действии любого человека было стыдно и бессмысленно.

Дверь лаборатории снова скользнула в сторону, пропуская нескольких людей. Все они уважительно здоровались с профессором, с любопытством посматривали на меня, особенно единственная среди вошедших женщина лет двадцати семи, крашеная блондинка с маленьким невинно-обиженным ротиком. У нее была больная печень, в левом легком имелось затемнение.

— Наш новый сотрудник, — представил меня профессор.

Пришлось поочередно пожимать им руки — большие, маленькие, мягкие, жесткие, теплые, холодные, выслушать от каждого несколько доброжелательных слов.

После церемонии знакомства профессор увел меня из лаборатории. Мы направились в корпус, где размещались жилые комнаты сотрудников и где меня ждал Ник. Но, доехав со мной на эскалаторе до коридора, соединявшего два корпуса, профессор вспомнил, что ему нужно заглянуть еще в одну лабораторию, и распрощался.

Ник ожидал меня в своей комнате. Вид у него был неважный. Большие сильные руки устало лежали на столе, существуя как бы сами по себе. Биоизлучение вокруг головы слиняло до бледно-желтого цвета.

Я посоветовал ему хорошенько отдохнуть, сказав, что обойдусь пока без его услуг. Он двинул рассеченной бровью, поднял на меня светлые с красными прожилками глаза.

— Хороший вы человек, док, только…

— …странный и словно не от мира сего, — кончил я за него фразу, уже созревшую в его мозгу.

Он удивленно прищурил глаза:

— Можно подумать, что вы читаете мысли, док. Выходит, свой мозг надо держать на запоре. Этого только еще не хватало.

— А как поживают наши подопечные, импуны? Тоже, наверное, устают здесь с непривычки?

Мне не понравилась его улыбка.

— Нет, они почти не устают.

— Хотелось бы их увидеть.

— Они работают и живут в другом корпусе. Номер три.

— Ладно, отдыхайте, — сказал я. — Не буду мешать.

Коридор был пуст. Решение оформилось сразу.

Я смутно представлял себе схему межкорпусных коридоров. Но еще когда мы шли сюда впервые, заметил, что все корпуса соединены между собой. Итак, если наш именуется номер один, а лабораторный — номер два, то из него должен быть выход в корпус номер три. Уже знакомый эскалатор привез меня в лабораторный корпус. Здесь мне повезло — я встретил женщину, с которой меня недавно знакомил профессор, и спросил у нее, как пройти в третий корпус.

— В виварий? Мы бываем там чрезвычайно редко. Да и к чему ходить туда? Можете заказать любой материал — и вам его доставят в лабораторию.

— Мне нужно навестить своих друзей. Они там работают.

— У вас ТАМ друзья? — удивленно, даже испуганно, забыв о кокетстве, она смотрела на меня.

— Да, да. Как туда пройти?

— Нужно спуститься на лифте в цокольный этаж. Оттуда в третий корпус ведет подземный коридор, но…

— Большое спасибо, — я быстро пошел к лифту, не слушая дальнейших объяснений.

Через несколько минут эскалаторная дорожка привезла меня в третий корпус. Еще издали мой нюх уловил неприятный запах гниющего мяса, крови, острые запахи немытой шерсти животных. Я сошел с эскалаторной дорожки перед лифтом. Наугад нажал кнопку девятого этажа. Лифт здесь работал не бесшумно, как в первом и втором корпусах, а слегка дребезжал. Сквозь дребезжанье до меня донеслись приглушенные визги, рычание. Выйдя из лифта, я оказался в длинном коридоре. В него выходило множество дверей. Некоторые из них были наполовину решетчатые. Заглянув в них, увидел собак, волков, обезьян. Но больше всего здесь было шимпанзе и гамадрилов. От их воплей и уханья закладывало в ушах. Приходилось включать дополнительные звуковые фильтры.

Но вот двери с решетками окончились. Дальше виднелись иные двери — глухие, узкие. Мне показалось, что я слышу человеческие голоса, стоны.

— Что вы здесь делаете? — раздался за спиной удивленный окрик, шум шагов.

Я обернулся и увидел спешащего ко мне здоровенного детину с автоматом. Он остановился передо мной.

— Ищу своих друзей, — ответил я, не понимая причины его встревоженности.

В это время с той стороны, где был лифт, раздалось поскрипывание башмаков, и я увидел профессора. Запыхавшись, он говорил с трудом, объясняя охраннику:

— Это мой человек. Он попал сюда по ошибке.

— Почему по ошибке? Разве импуны не здесь? — удивился я.

— Сейчас они в другом месте. Пойдемте, я вам все объясню.

Он подхватил меня под локоть и потащил к лифту. Идя с ним, я думал об опытах на ИСЭУ, которые мне необходимо закончить. Но и судьба импунов уже начала тревожить меня…

11

Одну за другой я вставлял кассеты с образцами в камеру ИСЭУ, и луч менял цвет — иногда резко, иногда — почти неощутимо. Но всякий раз, когда в исследуемом веществе была частица органики, ИСЭУ четко различал ее. Бледно-серый или желто-серый луч тотчас окрашивался в зеленые, синие или красные тона.

Я исследовал различные клеточные структуры и компоненты, составлял сложнейшую классификацию и теперь пытался упростить ее. Вставил в кассету пробирку с кристаллизованным вирусом. В таком виде вирус мог находиться столетиями почти в любой среде, возможно, даже в космическом пространстве, включенный в метеоритное вещество.

Я вставил новую кассету в ИСЭУ — и возник темно-серый с голубым оттенком луч. По моей классификации, он свидетельствовал, что исследуется неживое вещество с элементами органики. Затем, вынув кассету, я воздействовал на вирус кислотными остатками и поместил пробирку в термостат. Применил стимуляцию электротоков, чтобы подстегнуть процесс декристаллизации.

И когда я поместил ту же кассету после обработки в камеру ИСЭУ, произошло чудо — на экране появился зеленый с розовыми подцветками луч — луч жизни.

ИСЭУ подтвердил, что вирус — единственное из существ — мог быть живым и неживым в зависимости от фазы развития. Наконец-то у меня появилось необходимое свидетельство, ключик к сейфу жизни, представитель — одновременно — живой и неживой природы.

Теперь, после серии опытов, я мог сказать профессору с полной уверенностью, что гипотеза о происхождении вируса, как бывшего клеточного компонента, ложна; что вирус и другие живые структуры, некие существа-вещества, — возникли до появления клетки; что они были одним из звеньев в мостике перехода от неживого к живому. Я вспомнил огромные массы водорослей, объединившиеся в «чудовище», в некую живую комету, и нашел для них место в своей классификации. Это было еще одним подтверждением ее правильности. Значит, разделение условно? В том числе Главное разделение? Значит, и такие резкие переходы в организации вещества, как те, которые называют смертью, не являются «роковой чертой» — необратимостью. В природе они обратимы как свет и темнота, как звук и тишина. Это просто переходы от одной структуры к другой, от одного состояния к другому. Уравнение получалось огромным, состоящим из многих тысяч величин, но его можно было сокращать за счет повторяющихся частей. И внезапно я вспомнил поэтическую фразу и мельком подумал, что язык поэзии бывает таким же точным, как язык математики. Фраза звучала так:

«Жизнь начинается с отрицания смерти

И утверждается, утверждая себя».

Об этом же говорила и начальная часть уравнения.

Следующая его часть описывала окончание поэтической фразы:

«Смерть начинается отрицанием жизни

И, отрицая все, отрицает себя…»

Теперь предстояла еще одна проверка — на этот раз весьма болезненная, ибо она должна была подтвердить или опровергнуть мои догадки о тайне моего происхождения. Но, может быть, не стоит ее предпринимать? Может быть, не нужно лишних мучений? Ведь после перехода черты пути назад не останется. Многие ценности для меня изменятся, явления поменяют акценты. Я не смогу остаться прежним, сохранить прежние отношения с дорогими мне людьми. Многое изменится в моем мире, в моей личной Вселенной, которая мне, как и каждому существу, кажется неизмеримо важней, чем настоящая единая Вселенная, в которой живем все мы. Кажется… Только кажется… Но если я разрушу ее…

И все же… Я выкрутил два винта и вытащил направляющую втулку из камеры ИСЭУ. Теперь камера стала намного больше. И тогда уже без колебаний я вставил в нее собственный палец и второй рукой нажал на кнопку пуска.

На экране индикатора возник сложнейший луч — серый с многочисленными желтыми и черными переходами. И все же — сомнений не оставалось — это не был луч живого…

12

На складе, куда Суслик позволил мне заходить после того, как я починил вышедший из строя аппарат, пылилось немало деталей, которые мне пригодились для нового миниатюрного ИСЭУ. В его конструкцию я ввел изменения и теперь мог — участок за участком — обследовать весь организм. Так я узнал немало любопытного о себе и понял смысл и значение обрывков фраз и даже недомолвок, сопровождавших меня со дня появления на свет, или — как принято говорить у людей — со дня рождения.

Одновременно я составлял математическое описание вирусной частицы. Для этого пришлось провести дополнительные опыты. Я составил три формулы частицы: полную — в белковой оболочке; частичную — для «невидимой» фазы вируса, когда он существует в клетке только как «чертеж»; измененную — для кристаллизованной частицы. Я наткнулся на удивительную закономерность — во всех трех формулах соблюдались одни и те же взаимоотношения частей, хотя в первом случае, как «утверждал» луч ИСЭУ, вирус был живым, а в третьем — неживым. Некоторые участки формул повторялись полностью. Эти закономерности я отразил в уравнении. Некоторые части его были мне хорошо знакомы по тем уравнениям, которые я составлял раньше. И хотя тогда я еще не мог знать, какое значение в моих поисках займет это уравнение, мной почему-то овладело состояние напряженного ожидания. Это было проявлением удивительнейшей интуиции…

Я несколько раз обращался к профессору с просьбами о посещении импунов. Всякий раз он переносил визит к ним «на завтра».

Однажды, проходя по коридору лабораторного корпуса, я услышал из-за одной двери знакомый голос. Мгновением позже проанализировав сигналы, я определил, что это голос импуна Тагира.

Я попытался открыть дверь обычным способом, поднеся руку к индикаторной щели и произнеся слова пароля, но ничего не добился. Дверь была усилена специальной прокладкой, и поэтому мне было плохо видно сквозь нее. Силуэты людей и очертания предметов расплывались. Показалось — кто-то лежит на кушетке, кто-то над ним склонился. Я постучал в дверь. Тотчас в верхней ее части засветился квадратик — это включилась телекамера. Теперь меня видели изнутри — на телеэкране. Открылась переговорная решетка, и я услышал голос профессора:

— Что вам угодно, док?

— У вас находится Тагир: Хочу повидаться с ним. Вы обещали, — напомнил я.

— Здесь нет никакого Тагира, дорогуша. Вы что-то напутали, голубчик.

«Он может не знать имени», — подумал я и уточнил:

— Импун, Тагир.

— Никакого импуна, — стоял он на своем. — Если бы я не был так занят, то позволил бы вам самим, дорогуша, убедиться. Потерпите немного, я освобожусь — и мы навестим ваших импунов.

— Отпустите! — послышался умоляющий голос-стон за дверью. Несомненно, это был голос Тагира.

Я сильнее застучал в дверь.

— Док, не мешайте опыту.

Я уже успел заметить, что чуть ниже переговорной решетки, там, где прокладки не было, имелось как бы прозрачное _для моего взгляда_ оконце. Я заглянул в него и увидел Суслика и еще какого-то незнакомого мне человека. Они стояли у операционного стола под рефлектором. Незнакомец подавал Суслику скальпель. А на столе, привязанный к нему ремнями, лежал Тагир. Он порывался встать, но ремни удерживали его.

— Вы солгали мне! — закричал я. — Это — Тагир! Что вы делаете с ним?

— Я уже говорил вам, дорогуша, что вы ошиблись, — отвечал Суслик, не подозревая, что я вижу его сквозь дверь.

Она затрещала под моим нажимом, и они оба испуганно встрепенулись.

— Ладно, — профессор, снимая перчатку, подошел к двери и поднес руку к опознающему устройству.

Дверь ушла в стену.

Я поспешил к Тагиру.

— Только не прикасайтесь к нему! — предупредил профессор.

— Что с ним?

— Заболел. Необходима срочная операция.

Голос его был ласков, он пытался скрыть свои истинные чувства. Но я воспринял смесь ярости, страха, насмешки. Особенно меня удивила скрытая насмешка. Что она означает?

— Великий Дог, возьми меня отсюда, — простонал Тагир.

— Ему необходима срочная операция, — напомнил Суслик.

Я повел взглядом на приборы. Работали далеко не все.

— Без наркоза?

— Под местным.

— По какому поводу операция?

— Опухоль в правом легком, дорогуша.

— У него нет опухоли в правом легком.

— Можно подумать, голубчик, что у вас имеется рентгеновский аппарат.

— У него нет опухоли. Вы лжете, — сказал я, расстегивая ремни, удерживающие Тагира на столе.

Суслик и его помощник пытались мне помешать. Пришлось легонько оттолкнуть их. Профессор отлетел в одну сторону, его помощник — в другую. Суслик, видимо, ушибся, в его голосе прибавилось ярости, но прозвучал и стон:

— Я вам все объясню.

— Сначала выслушаю импуна. Говори, Тагир.

— Не верь им. Великий Дог. Обещали много платить. Ничего не Платили. Кормили сытно. Но нам было тесно, нечем дышать. Хижина маленькая — нас много. Кололи Наруи толстой иглой — он заболел. Унесли его, сказали — вылечат. Он не вернулся. Потом кололи Суэна. Тоже заболел. Взяли — он пропал. Потом — Усаина. Не вернулся. Теперь — меня. Нехорошие, злые боги…

— Что может понимать дикарь, — пренебрежительно перебил его профессор. — Среди них начиналась эпидемия. Пришлось срочно лечить.

— Естественный материал для чистых опытов? Так вы это называете? — напомнил я.

Опираясь на мою руку, Тагир с трудом встал со стола.

— Пойдем к твоим братьям. Вместе с ними уйдем отсюда, — предложил я.

— Дверь! — воскликнул Тагир.

Я обернулся. Дверь бесшумно скользнула на свое место, а за ней исчезли Суслик и его помощник. Тагир с ужасом смотрел на нее.

— Не волнуйся, Тагир, дверь — не преграда, — сказал я и подумал: преграда совсем не там, бедный мой дружок, вовсе не там, где ты ее видишь. Преграда — в моих установках, в Программе, созданной Михаилом Дмитриевичем. Он давал мне читать много книг. Но об атом в них ничего не было. Он давал мне читать только определенные книги в соответствии с программой обучения. Почему? Это знал только он. Вызывать его по мыслепроводу до Импульса-Вызова он запретил.

— Пойдем! — сказал я Тагиру, первым подошел к двери и нажал на нее.

Дверь выгнулась, затрещала. Где-то раздались звонки, включилась сирена. Я увеличил усилие — и выломал дверь. За ней в коридоре уже суетились несколько охранников с автоматами в руках, профессор. Ник.

— Перестаньте бузить, док, — умоляюще сказал Ник. Он выглядел не так, как всегда. Не осталось даже намека на уверенность и хладнокровие. Автомат дрожал в его руках. Он не хотел стрелять в меня.

— Я вам все объясню, дорогуша, и вы поймете, ибо вы — истинный ученый, — зачастил Суслик.

— Уже слышал: эпидемия, вы хотели их спасти, — отрезал я, не скрывая иронии.

— Нет, вам я скажу правду, голубчик…

Я посмотрел в бегающие глаза-бусинки, заглянул в мозг. Трудно было проанализировать светящиеся ручейки импульсов. Суслик лихорадочно искал приемлемое решение, затрачивая на это всю энергию своих аккумуляторов.

— Немедленно отведите Тагира к другим импунам.

Тагир весь сжался, и я повернулся к нему:

— Они не посмеют сделать тебе плохо. Скоро увидимся.

Ник стал так, чтобы прикрыть меня от охранников.

— Я сам прослежу, дорогуша, чтобы Тагира отвели к его соплеменникам, не беспокойтесь. А затем приду к вам, и мы объяснимся начистоту…

Суслик широким жестом, как обходительный хозяин, пригласил Тагира пройти в другой корпус.

— Я провожу вас, док, — предложил Ник.

Мы пошли вместе. Охранники провожали нас напряженными взглядами. Я отлично помнил о деле, которое нужно завершить, прежде чем покинуть лабораторию.

— Обстоятельства могут сломить любого человека, док, — проговорил Ник.

— Мне нужно в лабораторию, — сказал я.

Он пожал плечами, говоря этим жестом: поступайте как вам угодно. И быстро, понимая, что времени у нас мало, попытался образумить меня:

— Напрасно ввязываетесь в это дело, док. Никому ничем не поможете, а себя загубите. Они уже вызвали Кэпа. Это самый страшный человек, которого я встречал, хотя… тоже несчастный. Когда-то стремился в науку. О нем говорили: редкий талант. Выдавали векселя. Но таланта не оказалось. Ни крупицы. А он уже привык к надеждам, которые на него возлагались. Его стали травить — за все, в чем ошиблись, в чем завидовали. Кончилось тем, что он озлился на весь мир, а особенно на тех, кому, как он считает, незаслуженно повезло родиться с «искрой божьей». Ну и ненависть у него, я вам доложу, док, — он непроизвольно поежился, — холодная, расчетливая. Он умеет ждать своего часа, как змея в укрытии. А вас он считает талантливым везунчиком. И потому мой вам совет, док, исчезните с его пути. Лучше всего уходите сами сейчас же.

Как ни странно. Ник совершенно искренне беспокоился обо мне. Половинки рассеченной брови плясали — каждая сама по себе.

— Послушайте меня, док, уходите. Когда приедет Кэп, будет уже поздно. Он сделает вас «материалом для опытов»… Ну, если не хотите уходить один, я помогу вам связаться с импунами. Уходите с ними, а?

— Почему вы хотите спасти меня?

— Это мое дело, док. Считайте, что вы мне кого-то напомнили…

Я увидел, как изменилась пляска импульсов на сером веществе мозга, они замигали чаще в зрительных отделах, на мгновение там появилось и потухло изображение лица, похожего на лицо Ника, но более молодое.

Если бы он знал, бедняга, как мы с ним не схожи! Впрочем, не больше, чем с остальными… Но если бы он узнал? Стал бы волноваться и переживать за меня?

— Решайтесь, док.

— Уже решил, дружище.

Он удивленно и внимательно посмотрел на меня, оглянулся, быстро сунул руку в карман и протянул мне маленький пистолет:

— Возьмите хоть это, док.

— Не нужно.

— Это нужно всем. Да, да, док, к сожалению. В таком мире мы живем. Это нужнее, чем хлеб и вода, потому что с его помощью можно отнять или защитить и хлеб, и воду. Я много думаю над этим, но выхода нет. Вы очень добрый человек, док, но вы никому не поможете без этого…

Он горько улыбнулся и добавил:

— Впрочем, и с этим не поможете. Но, может быть, хоть защитите себя или дороже продадите свою жизнь. Одним словом, берите.

Он почти насильно сунул мне в руку пистолет и, сказав: «Я подежурю здесь», остался в коридоре.

В лаборатории я достал из стенного шкафа-термостата несколько запаянных ампул с различными бактериальными культурами. Проверил их своим карманным ИСЭУ, записал показания в общее уравнение. Нет, я не удивился, увидев уже знакомое начало… Я торжествовал победу своей мысли, своей догадки. Но не рано ли? Нужно уточнить данные еще на десятках уровней. От результатов зависит так много для меня, для Михаила Дмитриевича, для Ника, для импунов — для всех людей, которые захотят узнать правду о себе и своем мире…

13

Я рассматривал пистолет и думал над словами Ника. Действительно ли вот этот блестящий металлический предмет имеет такую власть над людьми? Оружие, придуманное и созданное, чтобы отразить врагов, становится фетишем и бумерангом? Впрочем, сколько творений человеческих постигла подобная участь. Так бумеранг стал одним из символов человеческой цивилизации — ее замыслов и свершений.

Оружие, как утверждает Ник, опора власти, поэтому оно — само по себе — получило особую власть над теми, кому служит. Оно — глазастое безразличное чудовище — внушает страх перед смертью, таящейся в нем. А этот страх — один из важнейших рычагов эволюции, который человек научился использовать в борьбе против себе подобного.

Я повернул пистолет, и черный зрачок завораживающе глянул на меня. Возникло какое-то сложное чувство. Я проанализировал его. Смесь омерзения, осуждения, любопытства… Страха не было… Почему?

Я не мог сразу ответить на этот вопрос, и любопытство выступило на первый план. Стал анализировать дальше, вычислять, сравнивать. Где-то в дальних уголках подсознания жила уверенность, что пистолет мне не страшен. Она была настолько сильной, что я определил ее как абсолютную. Как она попала туда? Вместе с Программой? Что-то вроде модели врожденного инстинкта? Это вы заложили ее, учитель?

Ясно вижу, как ваши губы брезгливо поджимаются при виде пистолета. Вам-то пришлось бы его опасаться. Он может оборвать вашу жизнь. Но, зная вас, не могу представить себе, чтобы этот черный зрачок заставил вас поступить так, как угодно тому, кто его направляет. В любой ситуации вы Поступили бы так, будто его и вовсе нет, — обычная застенчивая улыбка блуждала бы по вашему лицу, неспешны и слегка неуклюжи были бы движения. Разве что разок-другой недоуменно пожали бы плечами… Может быть, страх смерти для того и существует, чтобы, перешагивая через него, разумные существа научились добывать наибольшую свободу из всех мыслимых…

Я передернул ствол, послал патрон из магазина в патронник. Вытянул левую руку и прицелился в нее. Указательный палец правой руки лег на спусковой крючок и плавно нажал.

Грянул выстрел — и в дверь затарабанил Ник.

Я открыл ему.

— Вы живы, док?

— Мертвый не открыл бы вам.

Он отпрянул:

— У вас в глазах отчаянье, док. Господи, такое страшное отчаянье. Что случилось?

— Ничего особенного, дружище. Проводил опыт.

— В кого вы стреляли?

Он заметил разбитый экран осциллографа, перевел дух. Бедняга, он так испугался за меня. Я почувствовал доброе щемящее чувство к этому человеку, вынужденному против воли творить зло.

— Забыли поставить на предохранитель? Запомните, док, с оружием шутки плохи.

— Плохи, — подтвердил я и ласково положил руку ему на плечо, давая порцию дополнительной энергии. — Но за меня можете не беспокоиться…

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Захотелось рассказать ему о своем открытии. Но этого делать не следовало. Все, что я мог позволить себе, это добавить к сказанному:

— …во всяком случае, в этом отношении.

Он смотрел на меня непонимающим взглядом.

14

— В конце концов. Дорогуша, прежде всего — наука. Надеюсь, и вы разделяете эту очевидную истину нашего века, — цедя, смакуя каждое слово, проговорил Суслик, и его глаза-буравчики утратили острый блеск, посветлели, стали мягкими и задумчивыми.

Жаль было разбивать его иллюзии. Но промолчать я не мог. А вдруг он чего-то не понимает и мне удастся рассеять его заблуждение?

— Это не истина, а только утверждение, — сказал я, Стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

— Не истина? — воскликнул он. — Но что же выше науки, что является, по-вашему, большей ценностью?

— Многое. Например, жизнь людей… — сказал я твердо, ибо эти слова Михаила Дмитриевича уже неоднократно проверил на личном опыте. Я даже помнил, как учитель это сказал, соглашаясь с отменой своих опытов из-за опасности загрязнения озера.

А ведь передо мной сейчас тоже ученый. Но насколько же разительна разница…

— Я с радостью пожертвую своей, если только понадобится, — быстро проговорил Суслик.

— Верю вам. Но вы не имеете права жертвовать жизнью других.

— Без достижений науки их было бы гораздо меньше, а существование их оказалось бы гораздо хуже. Голод и болезни…

— Верно, — сказал я. — Для этого и существует наука…

— Расскажу вам о себе — может быть, вы поймете, — раздраженно проговорил он. — Родился в семье мелкого чиновника. Жили в бедности, перебивались кое-как. Другим, таким же как мы, иногда везло: продвигались по службе, получали наследство… Но и тогда, пожалуй, никто из них не смог бы внятно ответить на вопрос: зачем он живет? Чтобы наплодить себе подобных унылых жителей планеты, которые тоже не смогут ответить на этот вопрос? До какого-то класса я рос, как все мои сверстники: дрался, дружил, боялся учителей. Иногда спрашивал себя: зачем вся эта жизнь и как долго будет она продолжаться? Однажды у нас появился новый учитель. А надо вам сказать, что у меня были кое-какие способности к точным наукам, выделявшие меня из середнячков…

Он запнулся, подозрительно посмотрел на меня и совсем по-мальчишески предупредил:

— Не подумайте, что я хвастаю.

— И в мыслях не было, — поспешил успокоить его я, но, видимо, это мне не вполне удалось.

— Ну так вот, новый учитель и промыл мне мозги. Он спросил: предпочитаешь истлеть, как эти посредственности? Предпочитаешь оставить после себя лишь двух-трех балбесов, которые будут продолжать ту же бессмыслицу? Или хочешь узнать нечто, неизвестное пока никому другому? Хочешь узнать высшую истину, доступную разве что богу? И смысл всего сущего откроется тебе…

Ноздри его крупного нервного носа раздувались, на щеках вспыхнул склеротический румянец, лицо как бы удлинилось и стало значительней.

— Вы уже догадались, что я ответил ему? Да, да. И никогда, слышите, никогда я не жалел об этом своем решении, даже погибая в джунглях Амазонки, даже блуждая в джунглях жесточайших противоречий, когда казалось, что все мои искания и жертвы были напрасны. И тогда, понимаете, и тогда…

У меня возникло подозрение:

— Там, в джунглях Амазонки, вы встретились с Кэпом? Он спас вас?

— Кэп? Этот наемник, жалкий садист, бедный завистник? Да за кого вы меня принимаете, хотел бы я знать? А я, старый дурень, разоткровенничался перед вами, как еще не откровенничал ни с кем другим. Сам не знаю, что со мной стряслось. Вот осел! Да вы и не слушали, вы думали о чем-то другом. О чем же?

— О вас, — поспешил успокоить его я. — О вас и о науке.

Впрочем, я думал еще и о парадоксах, которыми наполнена человеческая жизнь… Мальчик из бедной семьи. Первый ученик в школе, потом — в университете. Добрый малый, наивно-беззащитный. Презирающий наемников и садистов. Беззаветно любящий науку. И вот не ненависть и не зависть, а именно эта любовь к науке — беззаветная, не знающая границ… Достаточно было поставить ее «превыше всего», сделать из науки некоего идола, выпестовать ложную истину и возвести ее в принцип… Действительно, «такая малость» — и он уподобился вирусу, в РНК которого переставили несколько атомов. Как он тогда сказал: «…Два-три крохотных кирпичика — и он из мирного полуголодного обывателя превратился в преуспевающего убийцу, способного за считанные дни уничтожить миллионы людей». Но так ли уж крохотны эти «кирпичики», если на них строится весь фундамент? Вот о чем мне надо поразмыслить… Тогда я не мог знать, что вскоре придется лично убедиться, на что способны «два-три кирпичика»…

— А импуны? Ваши принципы разрешают ставить опыты над ними?

— Не стану отрицать очевидного, — сказал профессор. — Да, мы проводим опыты с человеческим материалом. Но разве есть иной путь? Миллионы людей погибают от болезней. А чтобы научиться излечивать, необходимы опыты и материал для них. В некоторых случаях — только человеческий. Ничего не поделаешь, дорогуша, как говорили римляне — третьего не дано. Опыты на животных здесь не годятся. Так не гуманно ли загубить нескольких, чтобы спасти тысячи?..

— Или сотни, чтобы спасти миллионы?

— А хотя бы и так! — подтвердил он запальчиво. — К тому же это дикари, их жизнь ничего не стоит. Для общества она почти бесполезна.

— Кто может определить? Вы?

— Взял бы на себя такую смелость.

— Вспомните об открытиях древних мудрецов. А ведь они, с вашей точки зрения, тоже дикари. Они не знали даже телефона…

— Вы красный?

Я пожал плечами. На этом можно было прекратить разговор, но любопытство не давало мне покоя: неужели этот ученый не может понять простых вещей?

— Кто бы я ни был, но есть ведь язык фактов.

Я приглашал его на дискуссию, но он не принял моего вызова.

— Вы красный, — сказал он убежденно и таким тоном, как будто это определение было сильней фактов.

— Ну что ж, поставим точку. Мне пора к импунам. Ваш вербовщик обманул их. Обещал большие заработки и легкую работу. А обманывать очень нехорошо. Или вы и это подвергаете сомнению?

Он пристально посмотрел на меня, отвел взгляд и пробормотал:

— Странно… Красные не такие наивные…

— Мне пора, — напомнил я, слегка отталкивая его, так как он загораживал дверь.

Он шел за мной по коридору, продолжая говорить, увещевать. Он не хотел считаться ни с фактами, ни с логикой, как жестко запрограммированная система. Видимо, он верил в то, в чем пытался убедить меня, прежде всего — в свое неоспоримое превосходство над импунами и в право распоряжаться их судьбой. Я удивлялся, почему он не зовет охранников и не пытается меня задержать. Оказалось, что я недостаточно знаю его…

Радость импунов при виде меня невозможно передать словами. Сначала они распластались на полу, бормоча благодарственные молитвы, пытались коснуться моей обуви, одежды. Они смеялись и плакали, обнимали Тагира, который удостоился моего покровительства.

— Собирайтесь, уходим отсюда, — сказал я им.

Они даже не спрашивали, каким образом я уведу их, не думали о толстых стенах, о закрытых дверях, об охранниках, — их вера в меня была сильнее всяких сомнений.

Очень скоро нехитрый скарб был уложен. И тут в коридоре, там, где оставались Суслик и двое охранников, постоянно дежуривших у комнаты импунов, послышался громкий шум, возгласы. В дверях показался Коротышка. За ним стояли Кэп, Ник, многочисленные охранники. Бряцало оружие.

— Хэлло, док, — сказал Кэп. — Рад видеть вас живым и бодрым. Я не ошибся: вы — везунчик!

Я вспомнил страшный смысл этого слова в его устах.

— Зачем вы прибыли? — спросил я и прочел ответ в его мозгу.

— Нет, — ответил я на его невысказанное предложение. — Вы не сумеете обмануть меня. И не пытайтесь. Придется вам уезжать с теми, с кем приехали.

Он отпрянул, вид его говорил о крайней степени удивления. Но сразу овладел собой. Из-за его спины Ник делал мне знаки, умоляя быть осторожным.

— Мне очень жаль, док, но вы становитесь на пути науки, — медленно проговорил Кэп. Он даже позволил себе сложить губы в улыбку. — А перевоспитывать вас поздновато. Мне бы, конечно, хотелось поговорить с вами в иной обстановке…

— Я ведь предупреждал, что больше вам меня не обмануть, — перебил его я.

Импуны сбились в кучу за моей спиной. Сейчас они представляли как бы единый пульсирующий, «интенсивно излучающий организм — с едиными чувствами.

Кэп тяжело вздохнул, кивнул Коротышке, и тот поднял автомат на уровень моей груди, говоря:

— Видит бог, мне очень не хочется дырявить вашу шкуру, док. Но приказ есть приказ.

И тут вперед, отведя автомат Коротышки и заслоняя меня, пробился Ник. Он попросил:

— Не спешите на тот свет, док, — и заговорщицки подмигнул мне. — Ради бога, док, будьте благоразумны.

Он надеялся, что нужно только выиграть время — и он сумеет помочь мне и импунам уйти отсюда.

— Ну как, поговорим? — спросил Кэп.

Яростно-веселые, уже затуманенные жаждой крови глаза Коротышки выжидающе смотрели на меня. Он, бедняга, помнил, что я вылечил его в джунглях, но ничего не мог поделать со своей природой, с больным участком в левом полушарии мозга Конечно, болезнь могла бы не разгореться, не будь для этого надлежащих условий. Интересно бы узнать стал ли он маньяком-садистом лишь в отряде Кэпа или пришел туда уже «готовеньким». Скорее всего он еще в детстве отбирал у сверстников школьные завтраки или деньги на завтраки, следуя примеру пьяницы-отца, избивающего домочадцев. Из многих инстинктов, с которыми он появился на свет, стимулировались далеко не лучшие…

— Жду ответа, док.

Я отрицательно покачал головой и волевым усилием включил дополнительную защитную оболочку, образуя щит для импунов.

— Ну что же, пусть каждый идет своим путем в ад, — улыбаясь, сказал Кэп в кивнул Коротышке.

— Не стреляй, опасно! — предупредил я и протянул руку, чтобы выхватить у него автомат.

Но Коротышка уже успел нажать на спусковой крючок, целясь в мою руку. Тут же он взвыл от боли. Его плечо окрасилось кровью — туда попала отброшенная защитным полем пуля.

Кэп отшатнулся к стене. Темные очки слетели с переносицы, и я увидел его глаза. Светлые, холодные, они глядели с ножевым прищуром из-под надбровных дуг, как из-под двух козырьков.

— Вы не дослушали меня. Стрелять опасно для вас самих, — пояснил я, наблюдая, как кровь отливает от щек Кэпа, как его лицо становится похожим на гипсовую маску. Но больше меня занимала причудливая игра нервных импульсов в его мозгу, пути их распространения, возникающие связи между клетками и узлами.

Бедняга, если бы он знал правду о своих умственных способностях! Ошибались те, кто считал его бездарным. И он сам в конце концов ошибся, поверив им. Кстати, у него должно быть мощное воображение. Если бы он только не растрачивал его на выдумку ловушек для ближних, на устройство всяких пакостей для тех, кому завидовал, то мог бы многого достичь.

Мне пришлось поломать несколько дверей, в том числе и две бронированных, прежде чем мы выбрались с территории исследовательского центра. Много раз в нас стреляли. Возможно, кто-то из стрелявших был убит собственной пулей, но этого я предотвратить не мог, а моих предостережений они не слушали…

15

С Тагиром и его товарищами я расстался на тропинке, уводящей в джунгли. Импуны упрашивали меня идти с ними, и пришлось проявить твердость, чтобы не поддаться взрывам биоизлучений, сопровождавших их отчаянные призывы.

— Что ты будешь делать, когда вернешься к племени? — спросил я у Тагира.

Его глаза сверкнули:

— Сначала уничтожим предателей.

Он имел в виду вождя, его сына и некоторых их приближенных.

— А потом?

— Мы пойдем далеко в джунгли — к пещерам. Возродим обычаи. Все будет как прежде.

Я покачал головой:

— Прежнего нельзя вернуть.

— Можно! — Он топнул ногой. — Можно! Мы сбросим одежду, которую дали злые боги, мы запретим нашим женщинам принимать подарки и дарить за них ласки. Вернемся к прежней жизни, будем охотиться.

Он смотрел на меня вопросительно, но в его взгляде был и вызов.

— Желаю успеха! — сказал я и быстро стал подниматься по тропинке. Я думал: бедный Тагир, вы можете уничтожить тех, кого называете предателями, сбросить чужие одежды, увести племя на прежние места, но к прежней жизни вы не вернетесь. Ибо как только вам не повезет на охоте или случится засушливый год, люди вспомнят время, когда они не зависели от охоты, а продукты можно было купить в лавке. Сильнее любого яда подействуют воспоминания о колбасе, конфетах, мороженом, которые ваши дети и вы сами пробовали когда-то. И женщины будут тосковать о разноцветных тряпках и стеклянных бусах… Бедный Тагир!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

Я пришел к ней во сне, во время быстрого сна, когда веки вздрагивают в такт сновидениям. Я попросил:

— Расскажи обо мне.

— Ничего не знаю наверное. Пытаюсь догадаться.

— Расскажи о своих догадках.

— Они туманны. Видишь?

— Ты не хочешь помочь мне?

— Хочу, но не могу. Очень хочу. Помочь тебе — помочь самой себе.

— Тогда разреши заглянуть в твой мозг, в твою память.

— Ты можешь сделать это и без моего разрешения.

— Не хочу.

Ее существо — то, что люди называли в книгах душой или личностью, — покорно раскрылось навстречу мне. Оно было сиренево-голубым, мягким, беззащитным, хотя и сама Людмила, и окружающие ее люди, и покойный муж считали ее волевым человеком. Но то, что все они называли волей, оказалось боязнью выдать свою беззащитность.

Я увидел в клетках долговременной памяти циркулирующий импульс. Стимулировал его лучом и проявил изображение какого-то человека. Словно созданное из светящейся мозаики, оно переливалось и мерцало. Оно напоминало мне кого-то. Но прежде, чем я успел вспомнить, кого именно, появился сигнал запрета. Я понял, кем был наложен запрет.

Михаил Дмитриевич?

Молчание. Глухое тягучее молчание, как на другом конце телефонного провода, когда трубка поднята, но абонент не хочет отвечать. Попробую пробиться сквозь стену молчания:

— Считаете, что это не тот путь?

— Да.

И тишина наполнилась гудением, словно связь оборвалась.

— Забудь о нашем разговоре, — сказал я Людмиле. — Забудь о том, что я приходил. Это был только сон.

Еще доли секунды я видел изогнутые вздрагивающие ресницы, будто крылья ночной бабочки; синие тени на веках…

2

Смерч застал меня в пути. Сначала мои локаторы сообщили в мозг об изменении радиофона, спустя полчаса я почувствовал перепады давления, а уже потом уши уловили характерный грохот, как будто приближался поезд. Я осмотрел горизонт и заметил будто выкованную из свинца тучу с рваными зазубренными краями. Вот один ее край стал быстро вытягиваться и удлиняться. Давление в нем резко упало. Касаясь земли, он вырывал с корнями деревья и втягивал в себя. Он был похож на шланг гигантского пылесоса, он убирал все на своем пути: огромные камни, растения, животных… Затем «шланг» укоротился, но это была всего-навсего пауза. Он завертелся с бешеной скоростью — и внизу, над землей вызвал такое же вращение нагретого воздуха, смешанного с испарениями. Вращающийся «рукав пылесоса», создавая разрежение, как магнит, потянул воронку к себе. И вот обе части вихря слились в черный столб, подпирающий небо. Гул нарастал…

Я мгновенно вычислил угол и скорость движения смерча. Эта «машина» шла в нужном мне направлении и с приличной скоростью — около четырехсот километров в час. Я поспешил наперерез смерчу. Вот уже чувствуется ледяное дыхание, присутствие чудовищной присоски. Ну, ну, не ленись, дружок, подымай в «кабину». Я прижал руки к бокам, чтобы не задевать камни и балки, крутящиеся в воронке, выпустил кокон защитной оболочки.

Воронка легко, играючи, подняла меня над землей на восемьдесят метров и хотела было опустить, поскольку давление в ней повысилось. Но я, сделав усилие, передвинулся в «нишу», где давление оставалось достаточно низким. Мне пришлось несколько раз менять места и передвигаться внутри этого гигантского, толщиной в семьсот тридцать метров и длиной в полтора километра, хобота, анализируя различные его части, пока я не выбрал устойчивую «кабину» с небольшими перепадами давления. Я устроился в ней поудобнее, да так, чтобы видеть сквозь разноцветные полосы и разряды все, что делается внизу, на земле. Вокруг меня трещали, гудели и чмокали внутренние, большие и малые «механизмы» смерча.

Смерч повыдергал, как морковь из грядки, дубы в роще, сорвал с бетонных опор стотонные секции железнодорожного моста, скрутил их в клубок и швырнул в реку, подняв фонтан воды, которую тут же с шумом втянул и выпустил из «хобота» в виде струй ливня. Затем он настиг тепловоз с пятнадцатью вагонами, успевший перебраться на другой берег, и стал глотать вагоны один по одному, как связку сосисок. «Выплевывал» их он тоже поочередно, уже разъединенные, при этом одни вагоны разносил в щепы так, что из них сыпалось содержимое, а другие бережно ставил на землю почти неповрежденными — то на колеса, то на крышу.

Я запустил ИСЭУ, анализируя состояние различных участков смерча, — давление в них, температуру, составлял уравнения, выводил формулу смерча.

В это время «хобот» налетел на городок, срывая крыши, вырывая металлические столбы опор, разрушая даже фундаменты зданий. Одни небольшой крепкий коттеджик он поднял целиком. Какой-то человек, находившийся в это время в комнате, не понял, что произошло, открыл дверь… Он-упал бы на землю с высоты этак метров тридцать, если бы я, выпрыгнув из «кабины», не успел подхватить его, втолкнуть в дом и захлопнуть дверь. На миг я встретился взглядом с его округлившимися, обезумевшими от страха глазами. С трудом я вернулся в «кабину», но мне пришлось ее еще несколько раз покидать и возвращаться. Удалось спасти несколько десятков человек, но многие погибали под обломками, а еще больше было ранено. Вот взвилась, как летательный аппарат, ванна с кричащей голой женщиной, судорожно вцепившейся в борта. Мне удалось «приземлить» ее только километрах в пяти за городом.

Смерч не пощадил даже кладбища. Он повалил памятники, подымал в воздух могильные камни. Струи воды вымывали гробы, и смерч раскручивал и швырял их в мутный поток, несущийся к реке. Мне запомнился один гроб — с большим белым крестом и надписью золотом: «Наконец ты обрел покой», и я подумал о насмешливой судьбе, позволившей себе такое кощунство.

А смерч продолжал буйствовать. Он скрутил в замысловатый крендель телевышку, словно она была сделана не из сверхпрочных металлических брусьев и реек, а из мягкой проволоки, подбросил в воздухе, швырнул на землю, прокатил немного и уложил в лощине.

Смерч крутил в узлы фермы электропередач и трубы газо- и нефтепроводов, затем всосал в себя большие стада озерных рыб и лягушек, пронес их несколько километров и рассыпал на окраине селения рыбно-лягушачьим «дождем».

Между тем, передвигаясь внутри смерча, я закончил подсчитывать перепады давления, скорости ветра и температуру различных точек. Затем стал объединять уравнения для общей модели — формулы моего «экспресса».

Вскоре я понял, почему загодя чувствовал зарождение и приближение смерча, — предвестниками его служили ультразвуки, вызванные перепадами давления. Простая формула позволила бы людям с помощью несложных приборов предсказывать смерч за несколько часов до его появления над тем или иным селением, а это спасло бы тысячи людей. Пусть такая формула и схема прибора будет одним из небольших подарков, которые я вручу Михаилу Дмитриевичу.

Путешествуя в смерче, я сделал еще одно открытие. В мире, сотканном из парадоксов, даже такое неоспоримое бедствие, как смерч, приносило живым существам не одни только страдания и разруху. Я обнаружил в нем облака, состоящие из микроорганизмов и семян растений. Проказница жизнь заставила и это «чудовище» служить ей — на этот раз в качестве почтальона. Я представил, какую работу совершили за миллионы лет полчища таких «почтальонов», заселив новые земли перенесенными растениями и микроорганизмами…

Я пропутешествовал в смерче почти две тысячи километров и, оказавшись над нужным мне местом, выбрался из «кабины» и благополучно приземлился. Несколько минут я отдыхал от перегрузок, затем продолжил составление общей формулы-модели смерча. Представьте себе мое удивление, когда, расположив все данные в единую систему, я обнаружил в ее центре то же уравнение, которым описывался вирус. И когда я понял значение этого явления, у меня захватило дух и впервые захотелось погладить себя по голове…

3

Лицо вождя с выщипанными и подкрашенными бровями было величественно невозмутимым. Он рассказывал мне историю своего народа, состоящую из коротких периодов мира и нескончаемых войн, где поражение следовало за победой, а победа за поражением. То племя что-то отнимало у соседей, то соседи — у племени. Но в любом случае, по словам вождя, его воины были смелыми, сильными, благородными, а соседи — трусливыми, коварными и жестокими.

Осторожными фразами я направил рассказ вождя в иное русло — к давним временам, когда из моря к его предкам выходил, как говорится в легенде, бог Аамангуапа. Вождь оживился, на его лбу, раскрашенном синими и черными полосами, прорезались морщины раздумья:

— То были великие и счастливые времена, когда мы владели большими лесами до Крокодильей реки. Аамангуапа сам вел в битву наших воинов, и мы побеждали. — Вождь как бы перенесся в те времена, и слово «мы» в его устах звучало естественно. — Но потом бог разгневался на наших предков за то, что они нарушали его законы, — и пришли посланцы злого духа Мхагапия…

Он скорбно опустил голову и умолк. Я терпеливо ожидал продолжения рассказа. Но тишина длилась слишком долго, пришлось нарушить ее:

— Великий вождь, известно ли тебе то место на берегу, куда бог Аамангуапа выходил к твоим досточтимым предкам?

Он укоризненно взглянул на меня:

— Если бы мы позабыли его, то нашего народа уже не существовало бы. Как вечное напоминание, там возвышается священная белая скала с двумя срезанными вершинами. Она тогда была так высока, что ее вершины задевали небо, поэтому бог Аамангуапа срезал их.

Я стал подробно расспрашивать о местонахождении скалы, и вождь охотно отвечал, благодушно кивая головой. Длительная подготовка к беседе и многочисленные подарки сделали свое дело.

Священную скалу я нашел нескоро. Она оказалась намного меньше, чем в рассказе вождя. Берег здесь был крутым, почти отвесным, волны плескались метрах в семи внизу и казались черными. Я прошел по берегу, внимательно обследовал скалу. Меня удивило, что у ее подножия не было следов жертвоприношений, но я не придал этому большого значения.

Я прыгнул в воду и быстро достиг дна. Оно густо заросло водорослями. Ощупывая дно лучами локаторов, я обнаружил залежи икры, отложенной рыбами.

Среди водорослей охотились большие крабы. Любопытно было наблюдать, как пытались спастись от них мелкие животные. Вот один из крабов обнаружил морского червя, перекусил его. В тот же миг задняя часть червя ярко вспыхнула. Краб бросился к ней, а передняя часть спряталась в расселине, подобно ящерице, лишившейся хвоста…

Внезапно я услышал громоподобные вздохи, чередовавшиеся с ударами барабанов. Они раздавались где-то неподалеку, в открытом море. Я поплыл туда.

Воспринимал чью-то жажду, огромную, как море; удовольствие с оттенком печали, миролюбие и спокойствие с примесью неудовлетворенности. Разноречивые чувства выражались чудовищными вздохами.

Я боялся довериться своим надеждам, боялся, что вот сейчас увижу существо, названное в легенде богом Аамангуапой. Кто он на самом деле? Космический путешественник — представитель высокоразвитой цивилизации? Или неведомое людям морское животное, обладающее мощным разумом? А возможно, эти вздохи — лишь шалости морского течения, проходящего сквозь какое-то замысловатое ущелье в подводных скалах. Впрочем, последнее предположение я могу проверить немедленно…

ИСЭУ показал излучение живого могучего организма. Надежда разгоралась все ярче. Наконец-то я выясню нечто существенное, раскрою еще одну загадку.

Внезапно вздохи затихли. Я выпустил дополнительные антенны. Через несколько минут звуки раздались снова, но уже в другом месте. Я повернул и поплыл быстрее. Звуки менялись. То слышались трели, то скрипы, то протяжное мычание, переходящее в оглушительный рев. А то снова раздавались вздохи и удары барабана. Причем я определил, что мычания и скрипы адресовались кому-то, а вздохи сопровождали какое-то действие.

Вот они стали такими громкими, что пришлось включить звукофильтры, и вскоре я различил впереди неясную большую массу, медленно передвигавшуюся в воде.

Я сфокусировал локаторы и увидел кита-горбача, который в это время как раз обедал. Когда он открывал рот, чтобы заглотать мелких рыбок и животных, обитающих в придонном планктоне, слышались звуки, которые я воспринимал как вздохи и удары в барабаны. Теперь я сумел определить, что это биение сердца кита. Эхолокация и расчеты показали мне, что сердце этого исполинского животного весило не менее полутонны, а мощность достигала десяти лошадиных сил. Но не это удивило меня. В моих расчетах появились знакомые компоненты. И, закончив составлять их, я обнаружил начало все того же уравнения.

Я продолжал обследование морского дна. Наткнулся на подобие подводной мостовой, похожей на виденную в старинной книжке. Булыжники были уложены друг к другу плотно, и вначале я подумал, что здесь поработало разумное существо. Но анализ показал мне, что это залежи железомарганцевых руд, а создали их бактерии. Марганец и железо они добывали из морской воды. Иногда в булыжниках попадались включения золота, урана, молибдена. Когда-то Михаил Дмитриевич рассказывал мне, что если бы извлечь все золото из морей, то его пришлось бы по три-четыре килограмма на каждого человека.

Затем наткнулся я на большое сплетение раковин, среди которых были и жемчужницы.

Но все эти богатства сейчас меня интересовали мало. А вот следов существа, которое называли богом Аамангуапой, я обнаружить не смог.

После нескольких часов напряженных поисков я устал, аккумуляторы частично разрядились, ощущалось давление на мозг водяной толщи. Я решил всплыть и немного отдохнуть на берегу. И, как только вылез на берег, услышал сигнал. «Брат мой, — звал меня кто-то. — Брат мой!»

В сигнале содержался призыв, просьба о помощи. Затем стала передаваться цифровая информация, трудно поддающаяся расшифровке. Но когда стал поступать непрерывный цифровой код, мне почудилось в нем нечто знакомое и очень важное…

Вначале показалось, что сигнал идет из моря. Я нацелил антенны локаторов и определил, что сигнал только отражается от воды, но источник его находится где-то очень далеко, по всей видимости, в космическом пространстве. Я неоднократно перепроверял показания локаторов и убедился, что не ошибся. Вскоре удалось определить, из какой именно точки космоса идет сигнал. Это было созвездие Близнецов. Однако самой удивительной являлась сама по себе информация, которую посылал мне (именно мне, в этом я уже не сомневался) неизвестный субъект. Колонки цифр быстро проявлялись в мозгу, выстраивались в четкие ряды.

Да, это было все то же уравнение, содержавшееся в формулах кристаллизированного и активного вируса, в ритме биений сердца кита, в формуле-модели смерча, в психологических характеристиках и биоизлучениях человеческого мозга…

4

Лицо вождя уже не было ни величественным, ни невозмутимым. Во всяком случае, мне оно не предвещало ничего доброго. Но я не боялся ни вождя, ни его воинов.

— Все ясно, вождь. Ты солгал мне, отправив совсем не туда, где бог Аамангуапа являлся твоим предкам. Я потратил зря больше двух месяцев. Зачем ты поступил так?

Рука вождя потянулась к оружию. Я счел нужным предупредить:

— Если подымешь его против меня, оно принесет вред тебе. Ответь — зачем обманывал?

Он встал с грубо сколоченного табурета, заменявшего ему трон. Теперь было видно, насколько он стар и немощен. Но вождь гордо выпрямился, хотя эта поза вызывала боль в позвоночнике, и взглянул мне в глаза.

— Время заносит илом память людей, пришелец. А его немало уплыло с той поры, когда бог Аамангуапа явился моим предкам. Мы могли и забыть место, где он выходил из воды. Но мы не забываем о белых братьях, к которым принадлежишь ты. Вы забрали у нас охотничьи угодья, землю предков и море предков. Так что же ты еще рассчитываешь получить от нас? Теперь тебе понадобились наши боги? Хочешь выпросить у них нашу судьбу?..

Он засмеялся и смеялся долго, заходясь мокрым клокочущим кашлем. Мне стало жаль его, я попытался объяснить в доступной форме свои цели. Но это ни к чему не привело.

— Видели мы и ученых, белый брат, — говорил вождь. — Они узнавали, где в нашей земле имеется нефть и медь. Они сами не причиняли нам зла, давали добрые советы, лечили нас и наших детей. Но потом по их следам приходили другие белые — с грохочущими машинами. Они ставили эти машины в наших лесах — и звери разбегались, и не на кого нам было охотиться, и приходилось гнать с нашей земли белых братьев. А в ответ они брались за оружие и вовсе изгоняли нас с оставшихся скудных земель…

Я все же не оставлял попыток втолковать ему правду относительно моих намерений. Мне всегда казалось, что человеку можно объяснить истину. И хотя жизнь неоднократно давала мне уроки, я был неисправим.

Вождь презрительно посмотрел на меня:

— Оставь свои слова, брат мой. Я не годовалый бычок, мне этим голову не вскружишь, как это сделали твои соплеменники с нашим молодым воином Серым Соколом. Они сманили его обещаниями, он воевал за них, был таким великим открывателем земель, что слухи о нем доходили даже до нас. Когда он успокоился в Долине Вечного Молчания, его похоронили где-то далеко, чтобы дух его не мог вернуться к богу Аамангуапе и вынужден был уйти к богу белых людей. Твои соплеменники были уверены, что теперь-то уж Серый Сокол не вернется к родному очагу и к богу предков. Ведь все вы хорошо знаете, что мертвые не возвращаются… — Он опять зашелся смехом-кашлем и, давясь им, едва проговорил: — Но вот совсем недавно… волны моря… ха-ха, волны моря принесли гроб с его телом к нашему берегу… Можете ли вы, белые люди, совершить такое чудо, как наш Аамангуапа?

Он торжествующе взглянул на меня:

— Может быть, ты не веришь мне, чужеземец?

Он что-то закричал своим людям, и вскоре они внесли в его хижину гроб с белым крестом и надписью: «Наконец ты обрел покой».

— Ну что, теперь веришь? — вскричал вождь.

Я сразу узнал гроб. Его вырвал из земли смерч, в котором я путешествовал. И надо же было произойти такой случайности, чтобы поток вынес гроб в реку, река — в океан, а течение принесло его именно сюда, к местам, где он родился. Я мгновенно подсчитал вероятность такого случая. Она была ничтожно мала для одного человека — одной судьбы — и составляла менее одной десятимиллиардной. Ее можно было бы не принимать во внимание, если бы… на Земле не жило свыше пяти миллиардов людей. А если эту ничтожно малую вероятность помножить на пять миллиардов, то есть допустить, что это произойдет с кем-то одним из людей, то она вырастала до внушительной цифры, означавшей уже почти вероятность.

Увы, всего этого я не умел объяснить старому вождю, и в конце концов пришлось применить пси-волны воздействия. И тогда он сказал, глядя поверх меня отсутствующим взглядом:

— Великая тайна, не принадлежащая моему племени… Далеко отсюда, за морем, живет племя, которое совсем недавно посетил бог Аамангуапа. Теперь этим племенем управляет вождь, отмеченный самим богом. Ибо это Аамангуапа спас ему жизнь в опасности. Я расскажу тебе, где обитает племя, пущу тебя по следу, и, если удостоишься, ты сможешь поговорить с тем, кого отметил бог. Слушай же…

5

«Как часто мы ищем в дальних далях то, что находится рядом», — думал я, оглядывая знакомые места. Вот здесь я когда-то повстречался с импунами. А теперь разыскиваю племя, которое посетил Аамангуапа.

Ветер подул в мою сторону, и обоняние принесло весть, что где-то неподалеку находятся люди, горит костер, что-то варится. Я пошел в направлении костра. Вскоре вдали сквозь заросли увидел блики пламени. Подкрался неслышно, так как хотел рассмотреть людей, прежде чем они заметят меня. Представьте мое удивление, когда я узнал в людях импунов. Их было двое, и один из них — Мапуи, друг Тагира.

Я хотел уже выйти к ним, но ощутил, что они чем-то напуганы и насторожены.

Мапуи сказал своему спутнику:

— Если охранники пошли за нами, они уже недалеко. Надо уходить.

— Отдохнем еще немного, нету сил, — взмолился другой.

Он устал настолько, что опасность перестала его страшить. Мапуи тоже выглядел усталым, но от него исходили волны страха и ненависти.

«О каких охранниках они говорят? — удивился я. — Неужели люди Суслика разыскали их в джунглях?»

Прежде чем выйти к ним из зарослей, я послал успокаивающие сигналы. И все же импуны схватились за ножи. Узнав меня, не обрадовались. Мне даже показалось, что их угнетенное состояние усилилось.

— Что случилось с племенем? — спросил я.

Но они жались друг к другу, излучая страх. Потом к нему прибавилось чувство обреченности, покорности.

— Рассказывайте же…

— Ты все знаешь сам, великий Эламкоатль. Мы провинились перед тобой и твоим любимцем, твоим наместником. Казни же нас, но не мучай. Дай умереть достойно.

С большим трудом мне удалось внушить им, что я в самом деле ничего не знаю о жизни племени после того, как мы расстались. И тогда Мапуи стал рассказывать:

— Когда мы вернулись к племени, там всем заправляли Кас-Бос и старый Вождь. Тагир сказал, что ты, великий Эламкоатль, спас его от смерти, чтобы сделать своим наместником. Он увел все племя в джунгли. Кто не хотел уходить, того он объявил предателем и присудил к смерти…

— Присудил?

— Да, великий. Он творил суд твоим именем. Он поступал так и позже, в джунглях, с Теми, кто не соблюдал старые обычаи: с девушками, которые Хотели носить блестящие бусы или длинные юбки, как белые; и с темя, кто не хотел становиться невестами на состязаниях женихов. Себя он приказал называть Тагир Святейший. Особенно страшную казнь Тагир Святейший назначал тем, кто у белых научился читать и писать и тайно предавался этому пороку. Он убивал даже Тех, кто произносил хоть одно слово на языке белых. Но у каждого из казненных оставались родственники и друзья. Они ненавидели Тагира, а он боялся их и зверствовал еще лютей, убивал еще больше. А чем больше он убивал, тем больше становилось врагов, готовых на все, чтобы только отомстить. Его стали называть Тагир Проклятейший. Он создал отряд приближенных и отряд охранников. У каждого из его телохранителей были свои враги, их убивали, отбирая имущество и жен. И всегда Тагир Святейший и Проклятейший говорил, что ты велишь так, великий Эламкоатль, а он всегда советуется с тобой, прежде чем казнить кого-то. И еще он говорил, что ты называл его своим сыном. Он требовал, чтобы мы, вернувшиеся с ним из большого дома белых, подтверждали его слова. Но мы не могли подтверждать все. Мы ведь не слышали, как ты назвал его своим сыном. Ни я, ни мой брат. За это нас забрали охранники и обрекли на казнь. Мы ни в чем не виноваты и боимся смерти. Нам удалось бежать. Прости нас, великий Эламкоатль, добрый Дог!

Скорбь переполнила меня. Вид этих несчастных загнанных людей, их речь рождали во мне странное чувство вины. Ведь я предвидел многие события в племени еще тогда, когда Тагир рассказывал о своих желаниях, намерениях. Я знал, что прошлого нельзя вернуть. То, что происходит сегодня или настанет завтра, может быть похоже на прошлое. Похоже — и только. Разница окажется существенной. Таков непреложный закон развития всего мира — и живого, и неживого, — развивающегося при непременном условии — переборе всевозможных вариантов. Ни один их них не повторяется полностью. Об этом знали еще древние люди, говоря, что в одну реку нельзя войти дважды. Я предостерегал Тагира. Но в достаточной ли степени? Я не придал должного значения его словам и намерениям — и вот результат: гибель многих людей. Тяжесть вины давила на мое сознание — вины за Тагира и его жертвы, за всех несчастных, кто не мог быть ни дальновидным, ни сильным.

— Пойдемте к племени, — предложил я Мапуи и его брату.

Они испуганно отпрянули, не решаясь убежать.

— Там Тагир Святейший и охранники, — проговорил Мапуи.

— Они не причинят вам зла.

— Но разве Святейший не твой наместник, великий Эламкоатль? Разве он выполнял не твою волю? — с робкой надеждой спросил Мапуи.

— Нет. Я не видел его и не разговаривал с ним с того дня, когда мы расстались с вами.

Их лица просветлели, плечи невольно распрямились.

— Будь славен во веки веков, великий Эламкоатль! Мы идем за тобой.

Путь до хижины Тагира, воздвигнутой в центре стойбища, оказался недолгим. Охранники заметили нас издали, но что они могли сделать? Они лишь сопровождали нас, бросая на моих спутников взгляды, не предвещающие ничего хорошего. Мапуи и его брат старались держаться поближе ко мне и не подавать вида, что боятся.

Услышав шум, из хижины вышел сам Тагир. Я не сразу узнал его. Он отпустил длинную окладистую бороду, выступал величественно и гордо.

Увидев меня, он растерялся, но изобразил радость и простер ко мне руки.

— О великий Эламкоатль! Ты вернулся к нам! Но что я вижу? Ты лично поймал этих нечестивых. Мы принесем их тебе в жертву.

К нам сбегались импуны, и вскоре мы оказались окруженными толпой из двухсот-трехсот человек.

— Ты никого больше не будешь приносить в жертву, — сказал я Тагиру, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, но непреклонно. — Ты и так достаточно бед натворил.

Он отступил от меня, прижав руки к груди, не в силах скрыть замешательства. Жалость к нему стала сильнее, и я добавил:

— Напрасно ты не послушался моих предостережений.

Я неправильно оценил его состояние. Он поднял правую руку и закричал:

— Не слушайте его, люди! Я обознался. Это не Эламкоатль. Это злой дух Ямуга, надевший маску Эламкоатля!

С сожалением глядя на него, я спросил:

— А дальше? Что будешь делать дальше, Тагир? Может быть, попробуешь убить меня?

Он съежился, вспомнив, как стрелял в меня Коротышка и охранники в исследовательском центре и что из этого вышло. Приближенные отступили от него, он остался один. А в толпе уже раздавались гневные возгласы. Их становилось больше и больше. Прежде чем я успел что-то предпринять, к Тагиру подскочил Мапуи и рванул его за бороду, пригибая к земле. А другой импун уже заносил нож…

— Остановитесь! — приказал я.

Мапуи с явным сожалением отпустил бороду «святейшего», и в его руке остался клок волос.

Я подошел поближе к Тагиру и знаком попросил других импунов уйти, оставив нас одних. Однако не все ушли. Некоторые спрятались за деревьями.

Я спросил у Тагира:

— Как случилось, что ты, угнетенный, сам стал угнетать других?

— Они не хотели жить по закону предков.

— Но я ведь предупреждал тебя, что прошлого не вернуть. Тот, кто пытается остановить колесницу времени или повернуть ее вспять, погибает под колесами. Ты убедился в этом?

Я ожидал, что он понял свое заблуждение, что он раскаивается. Но сколько раз я убеждался, что логика жизни не всегда верно отражается в логике человека.

— Не пытайся обмануть меня, — предупредил я Тагира и оглянулся, ибо послышался хруст веток.

В тот же миг Тагир пустился наутек, в джунгли. Через несколько секунд он скрылся в зарослях, и тут я услышал его дикий вопль. Потом из-за деревьев показался Мапуи с окровавленным ножом в руке. Во второй руке он нес за волосы голову «святейшего». Длинная борода цеплялась за ветки, оставляя на них капли крови.

— Люди, суд свершился! — закричал Мапуи, созывая своих соплеменников, затем повернулся ко мне, протягивая голову Тагира:

— Я свершил твою волю, великий Эламкоатль, рожденный в море! Будь же с нами всегда. Не уходи обратно в море, как сделал ты это давным-давно, когда другое племя нарушило твою волю. Мы будем свято чтить твои законы и сурово карать самозванцев!

Мне хотелось спросить Мапуи: всегда ли вы, люди, приписываете свою волю богу? И еще спросил бы: теперь наместником Эламкоатля станешь ты и будешь казнить неугодных? Но спрашивать бесполезно, когда думаешь, что сам можешь ответить на свои вопросы.

Я чувствовал свое ничтожество, свое бессилие чем-либо помочь людям. Вот они — границы программы, заданной мне Михаилом Дмитриевичем! Границы, которых я не могу перешагнуть. Они были возведены ради безопасности людей. Но теперь они служат во вред людям. Впрочем, такова судьба многих замыслов, недостаточно проверенных жизнью… Так какое же я имею право судить этих людей, решать что-то за них? Влез ли я в их шкуру, побыл ли одним из них — со всеми его слабостями, заботами, тревогами, желаниями? Вот именно — _одним из них_. Не больше и не меньше.

Мысль пришла ко мне, как молния. Сверкнув, она озарила темные закоулки мозга, в которых накопились противоречивые сведения, сварила их огненным швом. Я понял, что надо делать.

Может быть, я поступлю вопреки программе, вопреки замыслам Михаила Дмитриевича, но я готов и на это. Простите меня, учитель, вы дали мне разум, и он не остановится на полдороге. Разум протестует против границ, определенных программой, разум ведет меня через рогатки, через запреты — к истине. Вы сами утверждали, что истина превыше всего.

Ничего не говоря импунам, я легко оттолкнулся от земли и, включив гравитаторы, взлетел в синее небо. Я летел невысоко над джунглями, где шла жестокая схватка за жизнь между живыми существами — совершался отбор сильнейших. Я ускорил полет до сверхзвукового и спустя три с половиной часа увидел вдали огни большого города. Долго кружил над ним, разыскивая здание, в которое мне нужно было попасть.

Через освещенное окно я увидел сверкающие лаком и никелем аппараты…

6

Благодаря ИСЭУ я изучил все участки своего организма и нашел тот крохотный участок в одной из матриц памяти, где хранилась ДНК — набор генов человека. Я не мог определить, был ли это мой генотип, а вернее — часть меня, ибо я уже знал, кем являюсь на самом деде, или он играет лишь вспомогательную роль в механизмах моей памяти. Но это был _генотип человека_ — и сейчас именно он мог подсказать мне нечто существенное.

У меня было в запасе меньше 600 минут, остаток вечера и ночь. За это время мне предстояло использовать приборы и аппараты, соединив их по-своему и в качестве центрального пульта применив ИСЭУ, провести сеанс Путешествия, а затем успеть разъединить аппараты, привести все в порядок и исчезнуть, прежде чем люди придут в эту лабораторию…

Я опустился в ванну, подсоединил электроды и пожелал себе успеха. Затем протянул руку к верньеру.

Щелчок…

Пузырьки воздуха стали оседать мелкими жемчужинками на руках, теплый раствор коснулся шеи. Сотни тонких игл впились в спину. На сферических экранах поплыли тени.

Главным отделом мозга — Отделом Высшего Контроля — я зафиксировал начало растворения собственного «я». Линии многоугольника зазмеились, стали искривляться, ломаться, сознание замутилось…

На экранах вспыхивают молнии. Погружаюсь. Круги на воде. Пузырьки. Плыву. Тянусь к свету.

ОВК отмечает и классифицирует происходящие изменения, усложнения и упрощения. А я упрощаюсь и усложняюсь, уже могу различить отдельные части своего «нового» организма, прохожу длинный эволюционный путь человека.

Я — рыба. Мне тепло, сытно. Опускаюсь на дно… Здесь — мой дом…

Черная тень метнулась из зарослей… Острые зубы входят в мое тело… Весь мир заслоняет боль, разрывающая внутренности…

Отдел Высшего Контроля посылает серию импульсов, чтобы вернуть организму его биоритмы, способность жить и продолжать эксперимент. Но боль все еще не угасла, не растворилась. Прошлое исчезло, а она осталась тлеть в крохотном участке моего организма. Так вот что такое боль! Раньше я только предполагал, будто знаю, как все происходит, знаю, что такое боль и мука, даже смертная мука. Я просто играл словами и лгал себе. Ведь раньше, Например, в лаборатории Суслика, я смотрел на жизнь под иным углом. Сверху, сбоку, взглядом экспериментатора. Под окуляром микроскопа или за стеклом барокамеры передо мной проходили бесконечные ряды крохотных существ, и бесконечным и неистребимым было равнодушное любопытство моего взгляда. А теперь я сам превратился в подопытного, и уже не только угол осмотра, но и мое отношение к опыту, называемому жизнью, решительно изменилось. Больше не смогу забыть это. Не смею забыть. Раз вы, учитель, заложили ЭТО в капсулу памяти, значит предполагали, что оно мне понадобится. Снова ваша воля, учитель, — на всех моих дорогах, во всех удачах и неудачах… Это и есть «направляющий импульс»?

…Возрождаюсь еще одним существом — уже на суше. Я — обезьяна. Надо мной — густые ветви, редкие промельки лучей среди листвы. Я удираю от врага. Ах, это не враг, а брат. Косматый брат, который сильнее меня, слабого урода. Углубляюсь все дальше в чащу. Хотелось бы передвигаться, как брат, по деревьям, раскачиваясь и перебрасывая тело с одной ветки на другую. Там, внизу, знакомый и привычный мир — зеленый и коричнево-серый, шелестящий, колеблющийся, упругий. Там знакомые запахи, обильная пища, знакомые враги — ловкие, хитрые, но не очень сильные. Только изредка встречаются большие, проникающие из нижнего мира. Они умеют проворно лазать по толстым веткам, но не умеют перепрыгивать с одной ветки на другую.

Нижний мир полон опасностей. В нем постоянно слышен скрежет клыков и когтей, хруст костей, предсмертные стоны, вой.

А если задрать голову, сквозь листья и ветки виден самый верхний мир — голубой и безразличный. Он никак не пахнет. Он наполнен трепетом крыльев и не принадлежит ни мне, ни моим братьям.

Самый безопасный — серединный мир. Но я быстро устаю в нем. Пальцы на моих задних лапах значительно короче, чем у моих сородичей, ими плохо цепляться за ветки. Зато по земле мне передвигаться легче, чем братьям.

Меня отличают от них не только пальцы лап, но и плечи, шея, особенно — форма головы. Вожак уже несколько раз пытался убить меня, но мать брала под защиту и уносила подальше.

Я устал в пути, приходится все чаще спускаться в нижний мир и передвигаться по земле. Стараюсь выбирать путь вблизи деревьев.

Проголодался. Но в этих местах не встречал ни плодовых растений, ни подвижной пищи. Несколько раз видел рогатых, но напасть не смею. Детенышей защищает взрослые.

Вот ветерок принес слабый дразнящий запах. Бегу к нему. Запах становится все сильнее. Вижу на верхних ветках дерева большие оранжевые плоды. Карабкаюсь вверх.

Кто-то уже побывал здесь, кто-то рвал плоды. Они остались лишь в одном месте. Мне до них не добраться, ветки слишком тонкие. Иногда мне кажется, что нужно лишь чуть-чуть передвинуться по ветке — и достану плод. Но всякий раз обнаруживаю, что сделать это невозможно. Встряхиваю ветку, на которой висят плоды, — они не падают. Визжу от раздражения, от злости, от голода. Спускаюсь на нижнюю ветку, пытаюсь достать плоды с нее. Слишком низко.

Взглядом измеряю расстояние, потом — толщину ветки. Подпрыгиваю.

Моя передняя лапа описывает полукруг у самого плода, однако пальцы хватают лишь пустоту. Вою от отчаяния. Еще раз подпрыгиваю, хватаюсь за листья, пытаюсь подтянуть ветку с плодами. Не получается. Треск, плоды мелькают в воздухе, возвращаясь на прежнее место. В моей лапе — обломанная тонкая ветка с несколькими листочками. Жую их — листочки невкусные.

Что делать? Как достать пищу? Смотрю по сторонам, вдруг взгляд падает на ветку, которую держу в лапе. Ударить — плод слетит. Ветка — плод, ветка — плод.

Размахиваюсь. Удар! Плод летит вниз.

Бросаюсь за ним. Хватаю. Вкусно!

Съел плод, а хочется еще. Лезу вверх за другим. Но где же ветка, которую держал в лапе? Потерял.

Выбираю другую — потолще и подлиннее. Отламываю. Мешают листья. Очищаю ее от листьев. Сбиваю плоды: один съедаю — сбиваю второй. Вкусно!

Сажусь на толстой ветке, прислоняюсь к другой. Вверху, куда не добраться, крылатые устраивают гнездо, носят в клювах веточки. Один из них взмахивает крыльями, уносится ввысь. Пробую сделать то же самое, машу лапами, но остаюсь на месте. Отдыхаю.

Потом продолжаю путь. Снова хочется есть, но плодов больше не попадается.

Внезапно доносится незнакомый запах. Слышится визг.

Удрал бы, но любопытство берет верх. Пробираюсь сквозь кусты, выглядываю из-за них. На поляне резвится несколько незнакомых существ. Меньше меня. Слабее. Неопасны.

А за ними шумит иной мир, зеленые волны катятся на берег, что-то напоминая…

Зверьки на поляне насторожились, бросились врассыпную. Испугались меня?

Но запах уже известил и меня об опасности. Однако прежде, чем я успел добежать до дерева, раздался ликующий рев. Дорогу мне преградил страшный сильный зверь — клыкастый. Раньше я видел его сверху, с дерева. А теперь он передо мной. Нас разделяет только куст.

Длинный хвост барабанит по земле, в янтарных глазах вспыхивают искры. Сейчас прыгнет и схватит…

Я пустился наутек в другую сторону. Позади слышится рев, рычание. Впереди плещут волны.

Страшно входить в этот мир, но сзади настигает клыкастый.

Прыгаю в волны. Обжигает холодом, что-то попадает в ноздри, в рот. Кашляю, барахтаюсь, бью по воде лапами и… плыву…

…Отдел Высшего Контроля, неустанно наблюдающий за существом, в котором сейчас воплощена частица моего «я», фиксирует, как резко, рывком возрастает нервное напряжение во всем организме, в несколько раз повышается электрическая активность и наконец включается древняя память о колыбели жизни, начинают работать подпрограммы-инстинкты, берут на себя управление мышцами, центром дыхания…

…Я держу теплую руку женщины, волнуюсь, не хочу отпускать.

— Все будет хорошо. Не тревожься, — говорю ей.

Эта женщина с маленьким ртом, ямочками на щеках и неожиданно смелым разлетом бровей — Люда. А неподалеку стоит Михаил Дмитриевич и не подает вида, что наблюдает за нами.

Подхожу к нему, касаюсь плеча:

— Я готов.

Он поворачивает ко мне длинное лицо с высоким морщинистым лбом и удивительно ясными, как у ребенка, глазами, в которых всегда светится неистовое любопытство. Полные добрые губы шевелятся, словно жуют еще не произнесенное слово, пробуют его на вкус, и я скорее угадываю, чем слышу:

— Пора, сынок.

Вслед за ним вхожу в лабораторию, где все мне знакомо до мельчайших деталей, укладываюсь на длинный подвижный стол и надеваю манжеты с проводами на запястье. Киваю отцу, улыбаюсь:

— Подключай смелее.

Он молча смотрит на меня, тоже улыбаясь, но глаза у него просительно-виноватые. Нерешительно подносит руку к верньеру…

Чувствую уже знакомые покалывания в груди и спине.

И вдруг все обрывается слепящим разрядом молнии. Последнее, что я вижу, — испуганное лицо отца…

…Длинные колонки цифр выстраиваются в уравнение. Это работает неутомимый ОВК. Сознание постепенно восстанавливается. Колонки уравнения помогают точнее постигнуть смысл увиденного, проникнуть в самую большую тайну. Которую дано постичь живому существу, — в тайну собственного происхождения. Так вот что связывало меня с Ней и с Ним! Вот откуда мои неосознанные пристрастия, симпатии и антипатии, неопознанные тревоги! Теперь я знаю, что капсула с ДНК является не просто одной из матриц моей памяти, но служит неким направляющим стержнем Программы, главным звеном моего генотипа.

Зачем это нужно было Михаилу Дмитриевичу? Каковы его цели?

Мне трудно их постигнуть, но значит ли это, что они вообще непознаваемы? Если бы это было так, то у меня не возникало бы ни подобных вопросов, ни подобных желаний. Программа исключила бы их. Итак, чтобы попытаться постичь цели Михаила Дмитриевича, необходимо повторить его опыт — создать искусственный разум с определенным генотипом. Ну что ж, наметим План Создания…

В мои мысли врывается голос Михаила Дмитриевича:

— Возвращайся!

— Но я еще не выполнил всей Программы.

— Возвращайся!

Приказ, которому я не могу противиться.

Замыкаю за собой дверь лаборатории. За окнами синеет рассвет. Можно было бы и не спешить.

Покидая здание, я суммирую сведения, добытые во время опыта. Постепенно нащупываю основную мысль. Итак, в генах существа закодированы сведения о его происхождении. В них имеется информация об основных фазах развития, которые оно прошло с начала эволюции, — фаза простейшего, фаза обитателя первобытного океана… Созревая в материнском чреве, плод человеческий проходит все их последовательно. Зачем? Случайно ли природа закрепила их в его наследственной памяти? Но ведь я уже знаю, что случайности в ней лишь знаменуют закономерность. Почему же существо должно хранить память о фазах? Служат ли они ему напоминанием о вехах пути, стрелкой компаса, указывающей путь из прошлого в будущее?

И еще напрашивается одна мысль: если фазы хранятся в наследственной памяти, значит, их можно повторить. Во всяком случае, в природе нет на это запрета. Значит, и время эволюции и время жизни существа обратимо: из прошлого в будущее — из будущего в прошлое — X. А чему равен X?..

Уравнения выстраиваются в бесконечные ряды. Их звенья с противоположными знаками уничтожаются. И я уже вижу, как вместо икса появляется начало того же уравнения, которое содержится в формулах живых существ и ураганов, в волнении моря и сообщении из дальнего космоса, переданного неизвестным существом, так похожим на меня. Все то же уравнение, которое является ключом жизни и смерти…

7

Она дышит ровно и глубоко, слегка посапывая во сне, и тогда чуть вздрагивают красиво вырезанные ноздри, а ямочки на щеках становятся глубже.

— Спи спокойно, — говорю ей. — Пришел сообщить тебе нечто очень важное. Ты услышишь это и запомнишь. И проснешься с уже готовой мыслью, которая облегчит тебе жизнь и оборвет связь с тем, чего не существует. Я не мог сказать тебе этого раньше, потому что сам узнал только недавно. Так вот, слушай и запомни: я — это не он. Его нет. Погиб. А я совсем иной, не тот, кого ты любила. Я — синтезированный человек, сигом.

В ответ — немой вопрос, отчаянье, глубокое и безысходное, как высохший колодец.

Случилось то, чего я не мог предвидеть, — проснулась ее потревоженная память, тот участок, где жил он, погибший в опыте.

— Извини за боль. Но ты должна это знать. И не надеяться напрасно. Я представляю, как тебе будет тяжело, человеческий детеныш, не кровная сестра моя. Долгие ночи и дни одной… Тебе захочется ласки, заботы, просто чьего-то присутствия рядом. Каждый день ты будешь смотреться в зеркало, наблюдать, как морщинки пробиваются у глаз, у губ, как они постепенно покрывают все лицо, будто паутинки трещин на старинном холсте. Но там они иногда делают портрет более значительным, ценным, а в зеркале они будут лишь увеличивать твою тоску. И седина, как изморозь, довершит преступление, именуемое законом природы, постепенно занося снегом отображение женщины, которая когда-то любила и была счастлива.

Я очень хочу помочь тебе, утешить, защитить от тоски. Но я не всемогущ, я даже не могу стать тем, кто тебе нужен. Прости меня. Если бы я уже знал то, что мне предстоит узнать, если бы уже стал таким, каким хочет мой создатель Михаил Дмитриевич, — выше тоски и смерти, разлитых в природе, — я бы помог тебе — тебе в первую очередь, хотя и не знаю — почему. Ведь каждая одинокая женщина так же несчастна, как ты. Но твою боль теперь я чувствую. И потому сочувствую другим, подобным тебе. Может быть, так положено среди людей, — в этом залог человечности? Я могу это подсчитать, выделить, определить, но почувствовал я впервые. И впервые так беспомощен. Возможно, беспомощность — необходимое условие сочувствия, как смерть — условие неповторимости. Но если даже это все необходимо, то все равно оно не становится менее жестоким. Пока я не могу ничего изменить. А потому прощаюсь с тобой. Скорее всего — навсегда…

Я прислушался к отзвуку — к тому, что вызвали мои слова, и мне стало не по себе. Может быть, напрасных надежд не бывает, и надежда — уже сама по себе — спасительный канат, переброшенный через пропасть, на дне которой подстерегают чудовища?

8

Солнце давно зашло, закатилось огненным шаром за горизонт, оставив в остывающем воздухе рассеянные волны энергии. Мне их явно не хватает для подзарядки. Я лечу уже свыше шести часов, и энергия в моих аккумуляторах изрядно поистощилась. Появились неприятные покалывания ниже груди в блоке «с» — человек назвал бы их «голодными болями» в желудке.

Внимательно оглядываю с высоты морской простор и замечаю пассажирский лайнер на подводных крыльях. Он идет в направлении моего полета, несется по темным волнам, как белая чайка, излучая волны музыки. Догоняю его без труда, незаметно опускаюсь на верхней палубе и выхожу на корму, превращенную сейчас в танцплощадку. Словно сквозь живые волны, прохожу сквозь толпу нарядно одетых людей, огибаю танцующие пары и спускаюсь на нижнюю палубу по трапу, покрытому мягкой дорожкой. Отсюда ступеньки ведут в машинное отделение.

Вскоре мой запас энергии восполнен от генератора. Приятная теплота и бодрость разливаются по всему телу, индекс готовности пришел в норму.

Кончиками пальцев слегка касаясь надраенных до ослепительного блеска поручней, взбегаю — а мог бы взлететь, вызвав повышенный интерес к моей особе, — на верхнюю палубу. Навстречу спешит, улыбаясь, загорелый высокий мужчина лет пятидесяти.

— Добрый вечер, сосед! — обрадованно восклицает он.

Несколько секунд перебираю в памяти знакомых, но он уже понял, что обознался, извиняется.

— Ничего, ничего, рад знакомству с вами, — заверяю его одной из фраз «Учебника поведения для сигомов».

Он принимает мои слова всерьез и предлагает:

— Так закрепим знакомство? — протягивает мне руку. — Максим. В шахматы играете?

Я мог бы отделаться от него другой фразой из того же учебника, но столько радушия и нетерпеливого желания сыграть звучало в голосе Максима, что я решил пожертвовать каким-то часом, чтобы доставить ему удовольствие. Никто из нас никогда не забывал о долге перед создателями.

Иду вслед за Максимом, замечаю нацеленные на меня любопытные, иногда быстрые, косые, скользящие, а иногда откровенно-настойчивые взгляды женщин. Что ж, благодаря создателям, особенно скульптору Сайданскому, мне достался неплохой внешний облик, что должно было, по мнению его и Михаила Дмитриевича, способствовать общению с людьми.

Проходим по палубе к шахматному салону. Здесь сидит много людей, в основном пожилых мужчин. Впрочем, встречаются и молодые, и женщины. Имеется лишь один свободный столик, но кресло около него занято — девочка-малышка устроила на нем спальню для кукол.

— Ты с кем здесь? — спрашивает ее мой новый знакомец.

— С дедушкой. Вон он за тем столиком. — Края губ у девочки загнуты вверх, что придает лицу смешливо-задорное выражение.

И тут же, видимо, не найдя в нас ничего заслуживающего внимания, отворачивается, надевает на куклу пестрый лоскуток, подносит ее к зеркалу.

— Иди к дедушке, — говорит Максим. — Он заждался тебя и потерял из виду.

Вдруг она как-то совсем не по-детски, искоса, взглядывает на нас, спрашивает:

— Я вам мешаю? Тогда я ухожу…

Я замялся, застигнутый врасплох ее вопросом.

— Мешаешь, — строго говорит Максим. — Почему бы тебе не пойти в детский салон, не поиграть с другими ребятами?

Девочка опускает голову, краснеет даже ее тоненькая шейка.

— Извините, — бормочет она, медленно собирая рассыпавшиеся лоскутки, ожидая, что Максим скажет еще что-то.

— Уж больно вы непреклонный, — упрекаю я его, когда девочка с тяжким вздохом уходит.

— Больше, чем невнимание, детям вредит вседозволенность, — ворчит он, усаживаясь за столик.

Мне хочется возразить ему, я думаю: наверное, он не очень любит детей, смотрит на них, как на помеху.

Расставляя фигурки на столике, я придумываю, как бы незаметнее дать ему фору. На восьмом ходу подставляю под удар слона. Максим не преминул воспользоваться моей «оплошностью». Затем даю ему возможность образовать проходную пешку на правом фланге.

Мне кажется, что все идет по задуманному, но внезапно встречаю его удивленно-насмешливый взгляд:

— Поддаетесь? Зачем?

Пошутил? Случайно попал в цель или догадался? Выходит, я недооценил его.

— Ну что вы? — машу рукой, но он только качает головой:

— Я не новичок в шахматах. Мы играем в разных стилях и категориях. Могли бы хоть предупредить…

Такое случается со мной часто: хочу поступить поделикатнее, а кого-то обижаю.

— Видите ли… — начал я, но его глаза сузились и как бы затвердели, вглядываясь в меня.

— Вы — сигом? — спросил он быстро.

Я утвердительно киваю.

— Как это я сразу не догадался, — говорит он.

Теперь обижаюсь я.

— А что во мне такого… приметного?

Он не успевает погасить улыбку:

— Ничего особенного. Мелкие детали. — И, может быть, чтобы замять неловкость, восклицает: — Вот так повезло мне!

Не скрывая недоверия, в упор смотрю на него.

Он отводит взгляд к иллюминатору, где на темных волнах вспыхивают блики, его глаза все еще прищурены, будто он и там что-то рассматривает. Догадываюсь: у него созрел какой-то замысел, какой-то важный вопрос ко мне, и он будет держать его буквально на кончике языка, обдумывать, пока не решится высказать.

— Я сказал вам правду. Следил за всеми дискуссиями в печати еще до… Ну, словом, когда вас только задумывали и обсуждали проблему создания такого существа… И одна мысль вонзилась в меня, как заноза… А потом, когда вас уже начали создавать, когда появился первый сигом Сын, второй — Ант, третий — Юрий, — видите, я помню всех поименно, — я мечтал встретить кого-то из вас и задать вопрос… И вот наконец… Даже не» верится…

Его рука потянулась к пешке, замерла. Широкая сильная кисть была неподвижна, только пальцы чуть вздрагивали, поглаживая фигурку.

«О чем он собирается спросить? — размышлял я. — Скорее всего, задаст один из обычных вопросов: правду ли говорят о такой-то способности сигомов? Можете ли вы это? Правда ли, что вы бессмертны? Как вам живется среди людей? Одни вопросы — чтобы что-то выяснить, удовлетворить любопытство. Другие — чтобы потом вспоминать: вот что мне однажды сказал сигом. Третьи — чтобы заглушить тревогу: а не опасны ли эти могущественные и искусственные существа? Были еще вопросы иной группы, призванные смягчить, заглушить мысли о собственном несовершенстве…»

Конечно, я мог бы просто заглянуть в его мозг, прочесть его мысли. Но это бы означало нарушить запрет, без крайней необходимости проникнуть в интимные тайны человека.

— Так о чем же вы хотели спросить? Времени у нас совсем немного — мне пора лететь своим курсом…

Его темные небольшие глаза стали словно буравчики, они стремятся заглянуть в меня.

— Только не обижайтесь, ладно? Видите ли, я по профессии школьный учитель, а ребята — это такие любопытные люди… В спорах с ними о многом задумываешься… — Мягкая добрая улыбка на мгновение преображает его. — Я читал о различных ваших совершенствах. Здесь все закономерно, ведь мы вас придумывали, как бы пытаясь восполнить все, в чем нас обделила природа. Но переспорить, перехитрить или просто подправить природу чрезвычайно сложно. Видимое может обернуться совсем другой стороной…

— У нас мало времени, — решился напомнить я.

— Да, да, извините. Хочу спросить вас…

Он поводит плечами и вдруг сутулится, становится словно меньше, прикрывает глаза короткими ресницами и говорит так тихо и сокровенно, будто обращается не ко мне, а к самому себе:

— В принципе бессмертие и всемогущество — это хорошо. Но хорошо ли быть бессмертным и могущественным? Нравится ли вам ваша бесконечная жизнь?

Опасаясь, что я неправильно пойму, он быстро добавляет:

— Жизнь человека коротка, а потому и неповторима. Это заставляет ценить каждый миг. Вот я думаю: успею ли перевоспитать Петю? Закончит ли институт Сергей? Завершу ли начатую работу? Я всегда спешу, понимаете? Острее чувствую радость и боль. Мне не бывает скучно, понимаете?

Я киваю головой: что ж, обычный вопрос из категории так называемых «философских».

— Понял вас. Вы хотите знать: не скучно ли, не тягостно ли быть бессмертным, есть ли в бессмертии не только смысл, но и приятность?

Его шея напрягается, кадык двигается, на смуглых скулах проступает румянец. Мой контрвопрос попал в цель.

— Нет, не скучно, не тягостно. Время жизни зависит от цели жизни…

Максим морщит лоб, вспоминает читанное и слышанное…

— В этом отношении все обстоит довольно просто и однозначно. Природа создавала человека для тех же «целей», что и других животных: для борьбы за существование в условиях ограниченного пространства одной планеты. На этом пути в процессе эволюции должны были появиться и выкристаллизоваться наиболее совершенные варианты информационных систем — живых организмов. Отсюда и короткий срок жизни, спасающий от перенаселения устаревшими формами, необходимый для быстрого перебора вариантов. Но вы все это знаете лучше меня, — я решил ему польстить, — и нет нужды говорить об этом подробно. А меня и других сигомов вы, люди, создавали для иной цели — познания и совершенствования окружающего вас мира. Мир этот огромен, разнообразен, сложен, и, чтобы успешно познавать его, нужен другой организм и другие сроки. А уж познание и творчество, как мы знаем, наскучить не могут…

Встречаю его колючий — из-под разлапистых бровей — взгляд, и мне становится стыдно. Да, да, я сказал совсем не то, что ему нужно. Эта моя проклятая прямолинейность совсем не годится в разговорах с людьми. Ведь он спрашивал не просто для того, чтобы получить информацию. Его, как и других людей, страшит краткость жизни, ему нужно все время как-то оправдывать ее, приукрашивать, находить выигрышные стороны, чтобы утешать себя. Он и ко мне обратился за утешением. А я, созданный такими же существами, как он, являющийся воплощением их мечты о всемогуществе и бессмертии, обязан был придумать утешение. Так я отдал бы крохотную частичку своего долга…

— Впрочем, — мямлю я, — бывают у меня мучительные минуты, часы, когда…

И опять я недооценил Максима. Он мягко улыбается, как тогда, когда говорил о детях:

— Благодарю. Вы дали исчерпывающий ответ, хотя… — он не удержался от выпада — так мне тогда казалось, — есть на свете вещи поважнее бессмертия…

Странная эта фраза застряла в моей памяти, хотя я представлял, каково ему жить, помня о близкой смерти, сколько это стоит горьких раздумий, мук, терзаний, мужества. И ведь еще нужно ему, школьному учителю, утешать других, разъяснять, вселять веру. Мог бы я так?

Сильнейший толчок едва не сбил меня с ног. Успеваю подхватить и поддержать Максима. Шахматные фигурки с дробным стуком рассыпаются по полу, который вмиг становится наклонным. Раздается скрежет металла, треск пластмассы. И прежде, чем включилась тревожная сирена, я за доли секунды анализирую происходящее и предполагаю, что лайнер столкнулся с чем-то огромным…

Воет сирена. Из динамиков слышится успокаивающий голос: лайнер налетел на покинутый баркас, водолазы уже заделывают пробоину, пассажиров просят не волноваться.

Но по изменившемуся надрывному шуму двигателей, по тонкому свисту насосов я понял, что авария гораздо серьезней, чем о ней говорят.

Усаживая Максима в кресло, успокаиваю словом «извините» и бросаюсь на палубу. Дорогу преграждает человек в форменке моряка.

— Я помогу водолазам.

Он мотает головой:

— Судно тонет. Спускайтесь к спасательным шлюпкам.

По радио передают обращение к пассажирам: не волнуйтесь, возьмите самое необходимое, проходите по левому борту к шлюпкам.

Оказывается — самое худшее еще впереди. Часть шлюпок смыло с палубы и унесло волнами, оставшиеся не вмещают всех пассажиров. А спасательные суда и вертолеты смогут прибыть лишь через полтора часа. Температура же воды за бортом — всего шесть градусов по Цельсию. Капитан приказал подготовить для команды плотики, но они пригодны лишь для очень умелых и закаленных пловцов…

Первыми сажают в шлюпки детей, стариков, женщин. Некоторые пассажиры помогают морякам. Здесь я снова встречаюсь с Максимом. Он передает стоящему в шлюпке матросу девочку, которую мы повстречали в шахматном салоне. Девочку бьет мелкая дрожь, она всхлипывает, а Максим говорит ей что-то веселое, его полные губы даже складываются в подобие улыбки.

— Теперь вы, — говорит матрос и протягивает ему руку.

Максим оглядывается, замечает меня, окликает:

— Давайте в шлюпку!

Предупредительно подымаю руку и указываю взглядом на небо. Он понимает меня.

— Быстрей, это последняя шлюпка, — торопит его матрос. Меня он не замечает в мелькании вспышек света: прожекторы то вспыхивают, то гаснут…

«И последнее место», — думаю я, глядя на переполненное суденышко, пляшущее на крутой волне.

Держась за поручень трапа, Максим становится ногой на борт шлюпки, но тут замечает еще одного человека, с трудом взбирающегося на палубу. Это глубокий старик, худой, с лицом землистого цвета. Одна нога у него волочится. Хватаясь за надраенные поручни, он подтягивает ее по ступенькам лестницы. Как он только решился отважиться на плаванье? При самых благоприятных обстоятельствах ему осталось жить считанные месяцы…

Четко вижу, что двоих шлюпка не вместит. А времени — в обрез. Дифферент судна приближается к критической величине. Если шлюпка не успеет отойти, лайнер увлечет ее в пучину.

Максим мог бы и не заметить старика, тем более, что его голова и плечи только показались из-за палубной надстройки, и никто в шлюпке не видит ни меня, ни этого последнего пассажира. Но Максим бросается к нему, ведет, почти несет к трапу. Матрос растерянно смотрит на них, но другой мужчина уже встает на борт, подхватывает старика и помогает ему спуститься в шлюпку.

Теперь и Максим понимает то же, что и я: места в шлюпке для него не остается. Вижу испуг на его лице. Но, к моему удивлению, он быстро пересиливает страх, во всяком случае стирает его отражение со своего лица, вытаскивает из кармана сверток, кидает матросу:

— Передайте по адресу, там написано.

— А вы?

— За меня не беспокойтесь. Я был рекордсменом по плаванию, стайером. — И, чтобы прекратить бесполезные разговоры и мучительные свои сомнения, он с силой отталкивает шлюпку, а когда она отходит немного, прыгает в воду.

Уже по первым взмахам его рук безошибочно определяю, что он едва умеет держаться на воде. Да и самый опытный пловец долго не выдержит в таком холоде.

Наблюдать за Максимом мне не пришлось. Лайнер завалился на борт, шумно зачерпнул воду. Слышится громкий свист, вой, шум — это вода врывается во внутренние помещения корабля, выдавливая воздух…

Едва успеваю взлететь, выхватываю из воронки Максима. Отвесно взмываю ввысь. Низко плывущие облака окутывают нас мокрой пеленой. Чувствую, как дрожит в моих руках спасенный.

— Держитесь, сейчас согреетесь, — говорю ему, переключая левый аккумулятор на подогрев.

— Спасибо, — шепчет он посиневшими губами, глядя вниз, пытаясь увидеть море и лодки. — Тяжелее всего придется морякам на плотах. Хоть бы спасатели поспели…

— Поспеют, они близко, — утешаю его. Мои локаторы уже запеленговали шум винтов.

Лечу навстречу этому шуму, думаю о Максиме. Пожалуй, больше всего меня поразило, что он почти не колебался, отдавая свое место в шлюпке старику. И загадка для меня заключается не только в том, что он пересилил главнейший закон Программы для всех живых существ — страх перед смертью, что, не колеблясь, жертвовал своей короткой, бесценной и неповторимой жизнью ради чужого старика. Смог бы я, бессмертный, поступить так же? Ведь с точки зрения логики это крайне неразумный поступок. Старику остается жить совсем немного, а Максим — здоровый мужчина в расцвете сил. Что же подтолкнуло его на такое?

Тормошу свою память, стараюсь найти в ней записи о схожих поступках людей. Анализирую и… не нахожу убедительного объяснения. В конце концов не выдерживаю психического напряжения, спрашиваю:

— Почему вы поступили так? Знали, что я могу спасти вас?

В ответ слышатся странные звуки, похожие на кашель. Максим еще не отогрелся, ему трудно говорить.

Внезапно мелькает догадка. Спешу высказать ее:

— Старик похож на ваших родителей?

— Как все старики.

Мне кажется, что наконец-то понимаю причину.

— Вы, так сказать, отдавали ему часть сыновнего долга, чтобы другие дети поступили когда-нибудь так же по отношению к вам?

Он задумывается. Мне кажется, что я все же сумел вычислить его поступок. Да, в нем было что-то от высшей логики, которую я только начинаю постигать.

Он тихо и счастливо смеется, растравив мои сомнения, а потом говорит:

— Я ничем не смогу отблагодарить вас. Разве что дам дельный совет…

— Слушаю вас.

— Не пытайтесь понять людей только с точки зрения логики.

Странная фраза. И я невольно вспоминаю не менее странные слова, произнесенные им же: «Есть на свете вещи поважнее бессмертия…»

Мы пробились сквозь стайку облаков, и над нами засияли крупные звезды. Максим повернул голову, сейчас его глаза в свете звезд кажутся большими. Он пытливо смотрит на меня, участливо спрашивает:

— Устали?

— Да, немного, — отвечаю. Мне стыдно сказать всю правду. Ведь то выражение на моем лице, которое он принял за усталость, является отражением совсем иного чувства. И название ему — зависть.

9

Сигнал настиг меня, когда я уже подлетал к городу, где жил Михаил Дмитриевич. Я узнал сигнал — его посылало существо, которое назвалось моим братом. Информация шла с перебоями, в интервалах я улавливал шумовые модуляции, ощущал, как трудно сейчас передающему. И все же он сумел создать в зрительном и радиолокационном отделах моего мозга целую картину — вращающееся облако частичек, похожих на частички плазмы. Температура облака достигала триллиона градусов, плотность должна была выражаться внушительным числом. Облако все время меняло очертания, продавливая пространство, и поэтому правильнее было бы сказать, что оно вообще не имеет очертаний. Впрочем, и другие его характеристики менялись скачкообразно и невероятно быстро. Я ощутил страшную боль в левой части головы и подумал: а каково же тому, кто находится там? Пожалуй, я бы не мог представить себя на его месте и не понимал, что могло побудить это родственное мне существо находиться там, откуда оно ведет передачу. Что ему нужно?

Мобилизовав и настроив на волну все отделы мозга, я все же смог разобрать: «Передай Михаилу Дмитриевичу». И дальше шло все то же уравнение и несколько его вариаций. Уравнение, описывающее тактовую частоту в живых существах и явлениях неживой природы… Я уже догадывался, что оно означает, но мне нужно было получить еще одно подтверждение. И я спросил, вкладывая в сигнал всю энергию аккумуляторов: что же описывают уравнение и его вариации? И почти не удивился, услышав в ответ: «ПУЛЬСАЦИЮ ВСЕЛЕННОЙ».

10

С болью я отметил, что за эти месяцы он изменился. Морщинистый лоб стал словно бы еще выше, седина пробилась там, где ее раньше не было. Он пожевал толстыми губами и в ответ на мое приветствие сказал:

— Здравствуй, сынок.

Протянул руки…

Я обнял его и осторожно прижал к себе, одновременно пытаясь передать ему часть своей энергии. Он заметил мои попытки, растроганно улыбнулся, отстранился и погрозил пальцем:

— Однажды сказал старый заяц, глядя на молодого льва: «Что-то мой сыночек слишком быстро растет…»

Он покачал головой, пристально глядя мне в глаза, и сказал:

— Важно, что ты смог не только узнать, но и понять…

Раньше мы не всегда понимали друг друга с полуслова. Оставались недомолвки, связанные с тайной моего рождения. Теперь они исчезли. Он воссоздал во мне, синтезированном человеке, сигоме, модель личности своего сына, погибшего во время опыта. Теперь я должен совершить то, чего не сумел его сын. А для этого отец дал мне то, чего не мог дать единокровному сыну, — силу и совершенство, которыми не обладает никто из людей. Наверное, ему было нелегко решиться на это. Отважился бы я на такой подвиг? Впрочем… Впрочем, он принял меры безопасности. Ведь есть программа, которую он заложил в меня. Программа заставляет меня кого-то любить, кому-то противостоять, определяет границы моих возможностей. Она и служит гарантией безопасности для людей. Что ж, вполне логично и разумно. Я бы поступил так же на месте отца… И все же страшно вспомнить, сколько мучений доставили мне мысли о программе, о границах, через которые я не смею перешагнуть. И самой болезненной занозой была мысль: насколько сходны правила программы с правилами поведения людей, а насколько — с законами робототехники? Чего в них больше, на что они больше похожи?

— Знаю, у тебя есть вопросы ко мне, — сказал отец. — Лучше будет, если ты выскажешь их сразу, чтобы между нами не оставалось никаких неясностей.

— Да, отец, вопросы есть. Эта женщина в подводном городе, Людмила, была невестой моего брата?

Я не побоялся назвать его погибшего сына своим братом. Это была только малая доля благодарности отцу.

Он молча смотрел на меня, и ответа уже не требовалось. Я попросил:

— Покажи мне его фотокарточку.

— Лучше я вспомню его, а ты загляни в мою память. Разрешаю.

Да, мы были похожи и внешне, но Людмила все-таки сумела заметить разницу.

— Что же ты хочешь узнать от меня еще, сынок?

Сказать ему? Не причиню ли я ему боль, не разбужу ли опасения?

— Расскажи мне о границах программы, заложенной в меня…

С тревогой я ждал его ответа. Конечно, он может и просто ничего не сказать или ответить уклончиво. Он имеет на это полное право. Он — мой создатель. Он вызвал меня из небытия, подарил мне жизнь. Кем бы я был без него? Разрозненными клетками, куском пластмассы, металлическими проводами… Он подарил мне возможность мыслить, рассчитывать, сопоставлять, воображать, видеть землю, море, людей, общаться с ними, чувствовать… За это я должен быть бесконечно благодарен отцу, а не просить ответа на вопросы, которые могут быть ему неприятны. Но ведь он сам спросил меня… Он сам… А не цепляюсь ли я за его слова, используя их как предлог для собственного оправдания?..

Я почувствовал, как начинают болеть виски от напряжения. Миллионы расчетов, миллионы мыслей в секунду. Для чего? Сейчас они ни к какому решению не приведут. Сейчас это преимущество моего мозга — быстродействие — лишь усиливает бесплодные сомнения, кружение мыслей, которое не разомкнуть никакими доводами. Это может сделать только человек, создавший меня. Если захочет. Если пожелает. И мне остается ждать…

А отец ласково улыбнулся, как улыбаются ребенку, приподнялся на носках, чтобы дотянуться рукой до моего плеча.

— Границ нет, сынок, не волнуйся напрасно. Даря существу разум и возможность перестройки, нельзя давать жесткую программу. Ты мог бы и сам додуматься до этого…

— А что же такое «направляющий импульс»? Ты обещал когда-то ответить на этот вопрос, когда я вернусь.

— Поиски истины, сынок, и ничего больше. Ты всегда был свободен в своей любви и неприязни. Ты действовал в соответствии со своим разумом.

Наконец-то я понял, что принимал за жесткость программы. Это была логика событий. Да, наконец-то я понял это, и подозрение, сковывавшее меня, как цепь, разомкнулось и спало. Впервые я мог по-настоящему расслабиться перед отцом, уподобиться человеческому детенышу. Я опустился на стул, жалобно скрипнувший подо мной. Теперь отцу уже не нужно было тянуться к моему плечу, и я чувствовал там теплоту его руки.

— У тебя есть еще вопросы, сынок?

— Я принимал сигналы из космоса от существа, которое назвалось моим братом. Кто это?

— Сигом… Созданный раньше… Посланный в дальний космос, к границам нашей Вселенной. И за ее пределы.

Я понял содержание пауз. Они возникали из-за его деликатности. Он не хотел говорить: «Сигом, такой же, как ты, но созданный нами раньше тебя». Боялся неосторожным словом причинить мне неприятность.

— Когда он вернется, — продолжал отец, — и вы встретитесь, многие тайны Вселенной перестанут существовать. Счастливы будут люди, дожившие до того дня.

— Он успел мне сообщить кое-что важное…

Отец молчал, выжидая. На виске пульсировала голубая жилка.

— Он передал мне цифровую характеристику пульса Вселенной. Она совпадает с той, что получил я, исследуя живые существа и явления неживой природы, сравнивая общие закономерности.

— Значит ли это, что нет резкой разницы между живой и неживой природой?

— Разница есть. Ведь имеются два момента пульсации — пик и спад. В Солнечной системе, например, им соответствует основной уровень электрона на атомной орбите и более высокий, на который выталкивает его фотон, испускаемый Солнцем. Жизнь проявляет себя между двумя этими процессами, возвращая электрон на устойчивый уровень. Имеется фаза жизни, четко обозначенная в пульсации. Настолько четко, что ее можно принять за направленную информацию. Но внутри самой фазы жизни нет резких границ между уровнями, а значит, и между различными ее формами. Переход сопровождается постепенным усложнением…

Я умолк, обдумывая дальнейшие слова.

Он улыбнулся:

— Ну-ну, не осторожничай. Неужели ты так плохо думаешь о людях? Нас не обидит истина, какой бы она ни была.

— Дело не в этом, отец, — уклончиво ответил я. — Важно другое. Пульсацию можно назвать сверхинформацией. Ибо в ней содержится информация о всех циклах Вселенной. Когда очередной цикл заканчивается — расширение сменяется сжатием и доходит до точки, которую можно назвать «ничто», — пульсация — сама по себе — служит причиной и механизмом нового взрыва, дающего начало новому циклу. В то же время уравнение, описывающее пульсацию Вселенной, совпадает с уравнениями, описывающими тактовую частоту всех процессов нашего мира. Изучив ее, можно управлять ими. Управлять жизнью и смертью, процессами, происходящими на нашей планете и во Вселенной. Разве не о том мечтали люди, создавая сигомов?

ВСТРЕЧА

1

Странное светящееся здание — навес с вращающимся зеркалом — было уже совсем близко. Оно хорошо просматривалось сквозь фиолетово-красный туман. И вот тогда-то и появились эти фигуры. Они выплыли из здания, построились полукругом и застыли, чуть раскачиваясь из стороны в сторону.

Трудно сказать, на что они похожи. Кубы переходят в конусы, а над ними вспыхивают маленькие зеленые молнии, но и конусы меняют свою форму, иногда обволакиваются дымкой и мерцают, покрываясь волнами, иногда совсем исчезают, и остаются только колеблющиеся волны.

— Жители этой планеты? — прошептал Вадим, самый молодой из космонавтов.

— Или управляемые устройства из энергетических полей? — отозвался Ким, и ему стало душно под скафандром.

Непонятные объекты приблизились. Теперь их отделял от землян лишь ручей бурлящей фиолетово-алой жидкости.

Почти одновременно все четверо землян почувствовали покалывания в висках и затылке — как бы действие слабого электрического тока. Покалывания повторялись в определенном ритме, нарастали…

— Они начали передачу, — сказал космонавт, которого все называли по фамилии Светов, и подумал: «Это или мыслящие существа, или управляемые на расстоянии машины. Нам надо договориться с ними или с теми, кто их послал. И прежде всего показать, кто мы такие…»

Он несколько раз взмахнул руками, повторяя одни и те же знаки, как при сигнализации на морских кораблях. Он долго проделывал это, выполняя программу «А-2», пока не услышал голос своего помощника Роберта: на его счету было немало полетов и столько опасностей, что на Земле уже дважды считали его погибшим.

— Они не понимают. Может быть, у них нет зрения.

Светов включил микрофон. Теперь все, что он говорил, раздавалось из небольшого репродуктора на шлеме. Он произносил несколько фраз с определенным чередованием звуков, повторял их, потом говорил другие фразы и снова повторял их…

Конусы молчаливо покачивались на другом берегу ручья…

— У них может не оказаться органов слуха, — сказал Ким и подумал: «Если, например, они ощущают мир как гаммы излучений, то могут принять нас за неизвестных животных или за машины своих врагов. Возможно даже, что мы чем-то опасны для них. Какие-нибудь наши биоволны вредно действуют на них. Тогда они захотят уничтожить нас. Как же показать им, кто мы такие?» (Постоянным его занятием было спрашивать — и у себя, и у других).

Он пробовал послать радиосигналы, но странные объекты не отвечали. Может быть, они не принимали волн такой длины.

«Они или те, кто их послал, могут познавать мир и общаться с помощью органов, которых у нас нет, например, химических анализаторов или же уловителей каких-то особых волн… — напряженно соображал Роберт. — Но как бы то ни было, они должны убедиться, что мы способны изменять мир. Тогда они поймут, что мы не животные…»

Он вытянул руку с пистолетом в направлении темной скалы. Узкий пучок ослепительно-белых лучей вырвался из ствола пистолета, и скала превратилась в облако пара.

В то же мгновение руки землян словно окаменели. С трудом можно было сжать и разжать пальцы. Покалывания в висках стали болезненными.

«Это их реакция, — понял Светов. — Они принимают меры, чтобы мы не могли причинить им вреда».

— Разумный ли это поступок? — осуждающе спросил Ким. — А если эта скала — их памятник?

— Мы ничего не доказали. Здесь могут водиться животные с реактивными органами… Кроме того, то же самое способны проделать машины, — решился высказать свое предположение Вадим. Как самый молодой, он больше всего боялся показаться смешным.

А Светов думал: «Сколько программ общения разработано учеными — фильмы, знаки, мелодии… Но вот встретились существа, которые не видят знаков, потому что у них нет глаз, и не слышат звуков, потому что не имеют ушей. И никакая программа нам не поможет».

Покалывание в висках и затылке становилось все неприятнее, все болезненней. У Кима закружилась голова, и он оперся на плечо Вадима.

«Третий раз — роковой», — думал Вадим о Роберте, чтобы не думать о себе. А Ким думал о Вадиме: «Такой молодой, совсем еще мальчик… В два раза моложе меня…»

Светов попробовал поднять руку с пистолетом, но только ухудшил положение: теперь уже ощущались не покалывания, а разряды, пронизывающие мозг. Перед глазами вспыхивали какие-то пятна, мигали извилистые линии.

Ким понял: еще несколько минут, и они погибнут. Он простонал:

— Что делать?..

Напрягая все силы, всю волю, Светов разжал пальцы и выпустил пистолет. Оружие с глухим стуком упало на фиолетовую почву. И неожиданно космонавт почувствовал некоторое облегчение. Уколы были уже не такими болезненными. Он мог двигать руками.

— Брось оружие, Роб, — произнес он.

А затем Вадим увидел: Светов делает что-то непонятное. Он поднял с почвы острый блестящий камень и привязал его к трубке ручного электробура. Получилось подобие первобытного топора. Затем направился к рощице причудливых безлиственных деревьев, растущих на берегу ручья. Застучал топор. Светов очистил стволы от веток и связал их.

— Зачем он это делает? — вырвалось у Вадима, и он быстро взглянул на Роберта: не улыбнется ли тот наивности вопроса?

— Кажется, понимаю! — воскликнул Роберт. — Он строит!

— Что строит?

— Плот или мост… А впрочем, это неважно.

Роберт хотел сказать еще что-то, но тут Светов позвал:

— Помогите!

Они подняли связанные черные бревна, подтащили к самому ручью и уложили так, что образовался мост.

«Что же будем делать дальше?» — хотелось спросить Вадиму, но он усилием воли сдержал себя и молчал.

Они ничего не делали. Стояли неподвижно. Фиолетово-красный туман обволакивал их, искажая очертания фигур.

Юноша услышал, как Роберт сказал Светову:

— Ты настоящий человек, дружище.

А это считалось в то время высшей похвалой.

— Ты правильно рассчитал, создав сначала орудие, а потом, с его помощью, мост. Они или те, кто управляют ими, не могут не понять этого…

Он еще не успел закончить фразу, как почувствовал: поняли. Покалывания сменились другими ощущениями. Словно легкие руки матерей прикоснулись к головам космонавтов. Будто ветерок березовых лесов долетел с Земли до этой чужой планеты. И Вадиму показалось, что он стоит на берегу изумрудного земного моря. Соленые брызги, и пена, и чайки, как белые молнии, и пронизанная золотом синь.

А радостное ощущение все нарастало, все ширилось. Оно подымало четверых людей на своих волнах, наполняло грудь, вдыхало силы в усталый мозг. И сквозь этот вихрь ликования прорывались ритмичные удары медного гонга. Но они звучали не в ушах, а где-то в нервах и крови. Казалось, что это звенит кровь. Они слышались все явственней, все четче.

Вадим понял: хозяева планеты говорят с ними. Он закричал:

— Светов, ты слышишь? Ты понимаешь, что они говорят?

— Да, — ответил Светов, и его голос звучал громче, чем обычно. — Они говорят: «Здравствуйте, создающие! Мы узнали вас!»

2

Они шли по фиолетовой почве, а впереди маячили две светящиеся фигуры с меняющимися очертаниями. Между фигурами и людьми был словно протянут невидимый канат. Люди не знали, почему и куда они идут. Просто они не могли не идти.

Миновали здание-навес с вращающимся зеркалом. Впереди виднелось еще несколько построек из пористых разноцветных блоков.

«Выходит, я был прав: эти расплывающиеся фигуры — не существа, а какие-то сложные аппараты, — подумал Светов. — Хозяева планеты должны быть чем-то похожи на нас, если живут в зданиях, похожих на наши».

Он не успел поделиться своими мыслями с товарищами, как из ближайшего здания навстречу землянам вышло двое. Они почти ничем не отличались от людей. И, что самое удивительное, их костюмы напоминали скафандры землян.

Не доходя до людей двух шагов, существа остановились. Рука одного из них поднялась в приветствии, и люди услышали слова на земном языке:

— Мы рады встрече с вами!

«Земляне! Но как они очутились здесь?» — промелькнула мысль у Вадима. Он бросился к ним, раскрыв объятия. Но существа отшатнулись и отступили.

— Осторожно, братья! Ведь мы — жители разных миров.

Вадим стоял пристыженный, не решаясь взглянуть на товарищей. Но никто из них не смеялся над ним.

Роберт подумал: «Они правы. Но почему мне это не нравится? И они сами…» Он не мог определить, что в облике встречных ему не пришлось по душе.

Светов внимательно присматривался к хозяевам планеты. Их лица отличались безупречностью линий и были похожи друг на друга, как лица близнецов. И рост у них был одинаковый.

«Лица слишком симметричны. И фигуры тоже. Вот что кажется нам необычным, — подумал Светов. — Значит ли это, что и по внутреннему строению они отличаются от нас? Возможно, и сердце у них расположено не слева, а посередине. Тогда и строение мозга должно отличаться…»

Он спросил:

— Как вы узнали наш язык?

— Аппараты-переводчики, встретившие вас, расшифровали те слова, которые вы успели произнести, составили код и передали нам.

«Этого было бы слишком мало, — подумал Светов. — И почему тогда они сразу не признали в нас разумных существ, когда мы включили радиоупоры?»

— Как называется ваша планета? — спросил Вадим.

— Называйте ее Дальней. Так приблизительно переводится это слово на ваш язык.

— Значит, вы, жители ее, называетесь дальнианами, — проговорил Светов. — А как звучат ваши имена?

— Его зовут Ул, а меня — А, — ответил дальнианин и, в свою очередь, спросил: — Земля похожа на Дальнюю?

Роберту не очень понравилось название планеты. Смутное беспокойство подымалось в нем.

— Может быть, вы устали? — спросил Ул. — Делаете немного отдохнуть?

Они повели землян в одно из зданий. Около него возвышался памятник. Он был похож на блестящую иглу, на конец которой было что-то насажено. Когда люди подошли совсем близко, то смогли различить на игле фигуру существа, напоминающего краба с граненой головой. Присмотревшись, Светов заметил, что «краб» одет в доспехи, что у него почти человечье лицо, только безносое.

«Раньше на этой планете жили другие разумные существа, — подумал Роберт, тоже внимательно изучавший «краба». — Возможно, их истребили эти…»

— Такими были наши предки, — послышался спокойный голос А, рассеивающий сомнения.

«Значит, эволюция и здесь шла путем отыскания формы человека? Неужели же самые ортодоксальные ученые и писатели правы? — думал Светов. — Впрочем, «здесь» еще не значит «везде». И почему обязательно это — результат эволюции? Как шло здесь к познанию разумное существо? Какими дорогами? И как шла вперед, в неизвестность, природа? Где их дороги пересекались, а где расходились — дороги хрупкого, но зрячего детеныша и слепой, но могучей матери?..»

Светов был уверен: чем скорее эти дороги разойдутся, чем скорее детеныш сумеет сам поставить цель и выбрать путь, тем будет лучше.

И еще он подумал, спросил себя: «Не подобен ли человек поводырю, что, повзрослев, ведет слепую мать, природу, заменяя ей глаза?»

Внезапно Светов почувствовал, что Улу нравятся его мысли. Он не мог бы объяснить, как Ул узнал его мысли и как сам он узнал, что они нравятся Улу. Он это почувствовал. Воспринял и еще более конкретное состояние Ула, его мысль: «А не сообщить ли ему всего?»

«Чего — всего? — начал тревожиться Светов. — А кому? Мне? Что же здесь скрыто от нас?»

Он почувствовал, что им всем еще не раз придется ломать головы над этой загадкой, от решения которой будет зависеть их… Жизнь? Или только выполнение миссии? Или и то и другое?

Он пока мог лишь задавать вопросы — и только себе. Но ответить на них он не мог…

От памятника люди повернули к зданию. Они подошли к самой стене. «А где же дверь?» — подумал Вадим и увидел, как в стене обозначился прямоугольник. «Открывается автоматически или нет?» Он поискал глазами на дверях ручку или кнопку на стене, и тотчас на дверях появилась ручка, а на стене у дверей — кнопка. Ул и А предложили:

— Входите.

«Однако один из них должен был бы войти первым», — подумал Ким.

«Как часто вежливость служит прикрытием», — Роберт посмотрел на Светова: что он решит?

Светов шагнул к дверям. Вадим, ожидавший, что он возьмется за ручку и распахнет дверь, увидел, как Светов сделал это, а Ким видел, что тот нажал на кнопку, и половинки двери медленно разошлись в разные стороны. Роберт потом клялся, что дверь поднялась вверх, как заслонка в плотине: а Светов, когда спросили у него, утверждал, что дверь была гофрированной и опустилась вниз.

Они бы очень удивились, если бы им сказали, что ошиблись они все.

Как бы там ни было, дверь была открыта, и земляне вошли в здание.

— Вы можете снять шлемы, — сказал А. — Здесь воздух почти такой же, как у вас на Земле.

Воздух здесь был действительно хорош. И он менялся. Вначале — дистиллированно прозрачен, пресен. Не было в нем тех чудесных примесей, которые придают аромат и неповторимость. Но вот Вадим вспомнил о земных лесах — и воздух наполнился душистым острым запахом хвои, легкой сыростью и свежестью, а когда Роберт подумал о теплом соленом бризе — неведомый ветер словно донес в это здание брызги моря.

Земляне прошли коротким коридором и очутились в огромном зале с прозрачной крышей. В нем стояло несколько столиков с удобными легкими креслами. «Совсем как в космовокзале», — удивился Ким и увидел картину на стене. Он подошел к ней поближе и застыл в изумлении. Это была картина из космовокзала: рыжий мальчишка держит в руках игрушечную ракету и смотрит в небо. Малыш присмирел на миг, его глаза слегка затуманились, но в согнутой для броска худенькой угловатой фигурке угадывается упорство.

— Ребята, смотрите, — сказал Ким и услышал удивленный возглас Вадима:

— Такая же картина висит в кабинете моего отца!

— Такая же, как на космовокзале? — спросил Ким.

— Ну что ты, там — мальчишка с ракетой, а здесь — лесное озеро. — Вадим вглядывался в картину.

— На этой картине — озеро? — Ким подозрительно посмотрел на него.

— Видеть то, что хочется, — это хорошо, — послышался голос А.

Светов незаметно подал знак землянам. Он ожидал, что еще скажет А, как объяснит загадочное явление. Что это — массовый гипноз?

Дальниане молчали…

Вадим неотрывно смотрел на картину. Он вспомнил озеро в лесу и следы маленьких босых ног на песке. Он испуганно вскрикнул, увидев их. А потом они вместе переплывали озеро туда и обратно — кто быстрее! — и она сказала: «Я думала, что это из чащи медведь выходит…» И он потом все смотрелся в зеркало: неужели похож на медведя, неужели такой большой и сильный? Но в зеркале отражался худощавый юноша, вопросительная улыбка.

После той встречи он часто приходил к озеру и подолгу смотрел в воду. Там он видел серебристые облака и среди них свое лицо. А однажды рядом с его лицом появилось еще одно — с пухлыми губами и вздернутым носиком…

Он услышал рядом с собой чье-то учащенное дыхание. Повернул голову и увидел А. Дальнианин смотрел на картину затуманенными глазами, как будто она нашла отклик и в его памяти.

Вадим снова смотрит на картину, но думает о той, что говорила: «Медведь из чащи…» Если бы они вновь встретились, он бы сказал ей слова, которых не нашел тогда, на Земле. Он бы сказал о бесконечной ночи космоса, о страшных пустынях чужих планет, когда прошлое согревало настоящее, а воспоминания о ней были глотком воды в пустыне…

Светов с удивлением переводил взгляд со своих товарищей на дальниан. На лицах А и Ула отражались те же чувства, что и на лицах людей (если бы он мог присмотреться повнимательней, то определил бы некоторое запаздывание реакции у хозяев планеты). Постепенно А становился как бы двойником Вадима, а Ул — копией Роберта, — так они теперь были похожи. Затем они словно поменялись ролями: А стал двойником Кима, а Ул… На кого же он так похож?

Светов мучительно вспоминал и не мог вспомнить, хотя для этого ему достаточно было бы взглянуть в зеркало. И когда Светов, наблюдая за Вадимом, с нежностью прошептал: «Почему же ты так волнуешься, мальчик?», то же самое прошептали губы дальнианина, словно вдохнули перед этим его нежность. Рука Ула невольно потянулась к голове Вадима и погладила его мягкие волосы. И где-то очень далеко, но в пределах этого зала, тонко зазвенели серебряные ликующие колокольчики.

Вадим обернулся к Улу, а когда опять посмотрел на картину, увидел на ней вместо лесного озера лишь хаотичное переплетение изломанных линий. Сначала он не поверил своим глазам, ищущий взгляд стал растерянным, а потом у него опустились плечи, и весь он обмяк. Что-то горько зазвенело в душе, как порванная струна.

Он не выдержал и, с ненавистью глядя на дальниан, проговорил:

— Так все это обман?

— Что определяет обозначение «обман» и почему ты недоволен? — спросил Ул.

Губы Вадима изогнулись. Обвинительные слова готовы были сорваться с них, но Светов предупредил его:

— Обман — это когда человек думает одно, а выходит другое.

— Человек должен добиваться, чтобы вышло то, что задумал. Он должен быть благодарен тому, кто помог осуществить задуманное, — сказал Ул.

«На что он намекает?» — Светов пытался найти связь между словами дальнианина и тем, что они все только что пережили. Неужели здесь имела место не западня, а ошибка? Он с удивлением подумал, что готов и к этому. «Почему нас все происшедшее так поразило? Разве в нашей памяти не живут десятки и сотни людей, и многих из них мы можем представить себе так ясно, как будто они перед нами? Разве не умеем мы так сильно вообразить встречу с ними, что переживаем ее по-настоящему? И разве в тайных своих надеждах и желаниях мы не подготовлены к тому, что память может материализоваться? Почему же эти способности памяти не доставляют нам такого же удивления, как то, что случилось здесь?..»

Тишина тянулась слишком долго и начинала казаться многозначительной. Нарушил ее А:

— Что бы вы хотели посмотреть?

— Сейчас мы хотели бы поспать, — сказал Светов, и земляне поняли его: нужно остаться одним.

Дальниане ввели их я круглую комнату, где стояли спальные устройства, все разные — в соответствии с невысказанными желаниями и привычками землян. Затем хозяева попрощались и ушли.

Несколько минут молчания… Только взгляды…

— Подумаем о чем-нибудь веселом, — сказал Светов, и все поняли: не выдавать своих мыслей дальнианам. Но как же тогда обсудить положение?

— Эзопов язык, — предложил Светов, и они подумали: этого шифра дальнианам не понять. Ведь люди не будут при каждом изречении или имени героя вспоминать обо всем, что скрыто за этим. Они уподобятся близким родственникам или закадычным друзьям, и несколько слов, которые покажутся другим ничего не значащими, для них будут говорить об очень многом благодаря воспоминаниям. А впрочем, разве все четверо не стали близкими родственниками здесь, на чужой планете, и разве вся история Земли не превратилась сейчас для них в почти «семейную историю»?

— Бойтесь данайцев, дары приносящих, — начал разговор Роберт. Его глаза были тусклы и холодны, в них не отражались воспоминания.

Все посмотрели на Кима — что скажет он?

Ким проговорил, растягивая слова в свойственной ему манере, делая каждое из них резиновым:

— Пусть совет мудрых решает без Катилины. Катилнна будет думать.

Его невозмутимый вид никого не обманул. Ким любил притвориться простаком, за которого могут думать другие. Свои собственные решения он оставлял до критического момента.

— Выждать и найти ахиллесову пяту, — предложил Роберт, осуждающе взглянув на Кима. — А тогда — штурм унд дранг.

— Когда муха видит орла, то думает: «Ах, какая большая муха! Может ли она найти у орла «ахиллесову пяту»? И обязательно ли орел станет охотиться за мухой? Ведь, как говорили древние римляне, орел не ловит мух. Нет ли у него других намерений — вот что нужно выяснить, — наконец-то высказался Ким.

— Помните Полифема? — спросил Светов и умолк, морща лоб.

Тяжелая сонливость как-то сразу навалилась на него, на всех четверых. Они пробовали сопротивляться. Постели манили. Сладкий туман окутывал. Тихая музыка вливалась через уши, кружа голову.

— Сказка о сонной принцессе, — проговорил Светов совсем не то, что хотел.

Его уже никто не слышал. Земляне спали. И Светов не выдержал. Комната кружилась перед его глазами…

3

Первым проснулся Роберт. По привычке старого бойца полежал несколько минут с закрытыми глазами, прислушиваясь. Доносилась тихая музыка… Но только он раскрыл глаза, как увидел: у самой стены неизвестно откуда появился А. Подошел к Светову, даже не подошел, а подплыл, чуть касаясь пола ногами, наклонился над космонавтом. Все ближе и ближе. Роберт тяжело дышал, притворяясь спящим, думал: «Что сейчас будет? Не раскроется ли тайна?» Дальнианин все еще наклонялся и вдруг исчез, вошел в Светова…

Роберт с трудом встал на дрожащие ноги. Даже ему было страшно. Противно собственное бессилие. Попробовал сделать шаг — и снова опустился на постель. Увидел, как от Светова отделился, пульсирующий огненный шарик, подлетел к стене и вошел в нее.

— Светов! — крикнул Роберт.

Сделал отчаянный рывок. Удалось встать с постели. Ноги стали чужими, несли не в ту сторону. Он подошел к Светову, услышал его ровное дыхание.

«Может быть, приснилось», — Роберт растерянно улыбался, вспоминал и не мог вспомнить. Он увидел дверь — появился замысел.

«Сейчас и не сплю явно вопреки планам дальниан, — подумал Роберт. — И оказался перед дверью тоже не по их желанию. Смогу ли застать их врасплох, увидеть то, что они не хотели бы выдать?»

Он взглянул на Светова, на его суровое, даже во сне, лицо. Вспомнил: «Ты слишком любишь риск, Роб. Риск ради риска. Ты не боец, а игрок». Да, Светов умел «гладить против шерсти».

«Выйти в эту дверь — может быть, то же самое, что прыгнуть в пропасть или войти в атомный котел. Но у кого же, стоя над пропастью, не появляется мгновенное желание прыгнуть?»

Роберт представил, что бы сказал Светов: «Риск — это тоже средство в добыче информации. Не стоит пренебрегать им». Или что-то в этом роде. Но затем Светов подсчитал бы коэффициент полезности риска в данном случае. И только потом…

«Поэтому ему и доверяют руководить экспедицией, а вот мне бы не доверили, хотя я повидал не меньше его. В его возвращение всегда верят, а мое кажется чудом. И они, конечно, правы. Ну что ж…»

Он улыбнулся и толкнул дверь. Ожидал, что окажется в коридоре. Но перед ним простиралась фиолетовая почва планеты, покачивались безлиственные растения. «Сон или не сон?» Ущипнул себя — больно. И все равно: каждый шаг — как по толстому слою ваты.

Роберт сделал несколько шагов и увидел светящуюся фигуру — такую же, как те, что встречали их на берегу ручья. Куб перешел в пирамиду, затем образовал сверкающий шар. Тонкие, как иглы, лучи потянулись от шара в одном направлении, к почве. Там, куда попадали лучи, возникали небольшие смерчи и завихрения.

Шар уменьшился в размерах, померк, стал матовым, полупрозрачным. А на тех местах почвы, куда попадали лучи, образовались какие-то жалкие существа. Они быстро передвигались по небольшой площадке, не выходя за ее границы.

«Кажется, я присутствую при опыте», — подумал Роберт, и по ассоциации у него возникли невеселые мысли: «Мы все присутствуем при опыте. Присутствуем или участвуем? И в качестве кого?»

Возможно, если бы он узнал ответ, то стал бы счастливее, а может быть, жизнь показалась бы невыносимой или безразличной. Но все же он хотел знать, ведь по натуре он был бойцом — недоверчивым, сомневающимся. Он стремился к знанию и, значит, к новым сомнениям, которые придут на смену старым.

Роберт внимательно наблюдал за шаром и за маленькими подопытными существами. И он заметил, что при каждом их движении тонкие нити лучей тянутся от существа к шару, он раздувается, мерцает. «Получает информацию об их жизни. Возможно, вся их жизнь, все страдания и удовольствия — информация для шара, и только в этом смысл. Не затем ли шар и образовал их? — спрашивал себя Роберт. — Ведь и мы в лабораториях выращиваем колонии микроорганизмов, чтобы получить информацию о мире, в котором они живут. Для них это — жизнь, для нас — опыт. Но шар производит это на другом уровне. Мы культивируем жизнь, он, кажется, вызывает ее порциями облучения. Не в этом ли скрывается ответ, которого все мы добиваемся?»

Площадка, на которой копошились маленькие существа, постепенно начала меняться. Появилась растительность, похожая на лишайники. Почву пересекли трещины, вздыбились холмы, в которых виднелись отверстия нор. В них исчезали и появлялись новые комочки. Паутина лучей, тянущихся к шару, словно к диковинному жирному пауку, стала гуще и запутаннее. И шар увеличивался очень быстро. Пожалуй, он стал больше, чем до начала опыта. Существа, вероятно, его не замечали.

Но вот шар засверкал, ударил пучками мигающего света по площадке. Существа исчезли, растворились в лучах. Закружились небольшие смерчи. И шар исчез…

Тщетно Роберт оглядывался. Фиолетовая пустыня и здание, из которого он недавно вышел, — вот все, что он видел. То ли шар унесся с невероятной скоростью, то ли растворился, а возможно, стал невидимым.

Роберту ничего не оставалось, как поскорее вернуться к товарищам. Он подошел к двери…

Потом Роберту казалось, что он очутился в здании, не открывая двери. Прежде чем он опустился на свою постель, невидимые волны стали укачивать его, нагнетали в голову какие-то чужие ранящие мысли.

4

Они все проснулись одновременно, отдохнувшие, бодрые. И окружающее показалось другим, больше не пугало. Только Роберт хмурился, мучительно вспоминая, наяву или во сне видел дальнианина, склонившегося над Световым.

Люди больше не удивлялись внезапному появлению дальниан.

— Если хотите, поведем вас в гости к одному из наших ученых, — предложил Ул.

Это было как раз то, о чем Светов думал совсем недавно. Желания людей осуществлялись на планете Дальней с поразительной быстротой и, может быть, поэтому не доставляли землянам настоящего удовлетворения.

— Благодарю. Мы принимаем приглашение, — сказал Светов.

Роберт повел на него косым испытующим взглядом. «Кто это говорит? Он или тот, кто поселился в нем? — думал Роберт. — А могу ли я теперь доверять самому себе? Уверен ли я, что мне это не приснилось? Они совершили надо мной самое худшее — отняли веру в себя…»

Земляне вслед за хозяевами планеты вышли из здания. Роберт оглянулся. «Как в таком маленьком здании размещается столько комнат?» — подумал космонавт и заметил, что оно становится больше, растет на глазах. «Хорошо, что мы еще не потеряли охранительной способности удивляться. Иначе нам конец…»

Светов шел рядом с А, глядя под ноги. Трава, настоящая земная зеленая травка покрывала грунт. Впереди виднелось сооружение, похожее на гигантскую улитку.

— Памятник Создателю, — сказал Ул.

Земляне подошли ближе и остановились. Волнение охватило их, перешло в трепет восторга. У Вадима влажно заблестели глаза. Ему показалось, что он видит, может охватить взглядом огромное пространство и столетия времени. Роберт прищурил глаза — так ослепляло сверкание граней. Он слышал, как звучат причудливо изогнутые линии, гармония форм переходит в музыку.

«Памятник Создателю. Неужели у них еще сохранилась религия?» — думал он, подходя все ближе и ближе к памятнику. Сияние граней померкло. Он увидел трещины в неизвестном шероховатом материале. Они рассекали его как бы случайно, но в том, как они воздействовали на воображение, угадывался тонкий расчет искусства. Музыка заполняла пространство вокруг памятника и колебала сердца, как маятники. У людей кружились головы от нахлынувших чувств и воспоминаний.

На памятнике проступили из паутины трещин изображения. Земляне увидели существо, похожее на краба. Но его клешня скорее напоминала руку. В ней существо держало какой-то сложный предмет. Второе изображение повторяло краба, но у него появились пристройки, длинные щупальца и подобия антенн. В третьем изображении трудно было узнать «краба», — так он изменился и усложнился. Вокруг него пульсировало голубоватое сияние.

«Неужели это и есть Создатель? — подумал Светов. — И вкладывают ли они в это слово то же понятие, что наши предки на Земле?»

— Вы верите в Создателя? — спросил он дальниан.

— Я не всегда был таким, как сейчас. Я был бы Другим — песчинкой в пространстве и времени, если бы разумные не стали Создателем, — ответил Ул.

«Если бы он сказал «разумные стали создателями», все было бы понятно», — подумал Светов и произнес:

— Не понимаю тебя. Разве ты не песчинка? Другое дело — все вы, все дальниане…

— И я не понимаю тебя. Говоришь «ты» и «вы». Разве это не одно и то же?

— Ну вот я — человек, личность. Но я же являюсь представителем всего человечества. Иногда говорю о себе не «я», а «мы», «люди», — пояснил Светов не без тайного умысла.

— У нас нет «я» и «мы». Часть и целое — одно и то же. Иначе бы каждый из нас не стал тем, кем он есть, — сказал А, как будто Светов разговаривал с ним, а не с Улом.

Пространство вокруг землян изменилось. Только что они были у памятника, а оказались в зале, подобном тому, который видели в первом здании.

— Сейчас появится тот, кого бы вы хотели видеть, — ученый Дальней, — сказал А и вышел вместе с Улом.

Не успели земляне осмотреться, как в зале появился незнакомый дальнианин, поразительно похожий на председателя Ученого совета Земли.

— Здравствуйте, — приветствовал он их по земному обычаю.

Светова осенило, он подумал: «Ларчик открывается просто, важно не медлить». Собрав волю, стараясь не отвлекаться, не думать о постороннем, он заставил себя вообразить, что, встречая гостей, председатель должен встать на руки и пройтись колесом. Он вообразил и пожелал этого и не удивился, когда дальнианин тотчас выполнил его желание.

И тогда Светов подошел вплотную к дальнианину, спросил негромко:

— Кто ты — А или Ул?

Лицо Вадима побагровело, стало похожим на лицо мальчика, который видит, что родитель поступает глупо, но не смеет сказать ему об этом.

Дальнианин остался невозмутимо спокойным, ответил:

— Ты хотел видеть того, кто знает больше А и больше Ула, — он — перед тобой. Для этого А, Ул и еще трое соединились во мне. Опыта пятерых будет достаточно.

Самыми спокойными остались двое — Светов и… Вадим, настроение которого резко изменилось. Светов, испытавший и передумавший так много, и Вадим, еще сохранивший от детства столько зеркальных осколков, что жизнь продолжала казаться ему сказкой, и в ней в любое время могли случиться чудеса.

— Почему вы удивляетесь? — спросил дальнианин. — Разве в каждом из вас не живет много существ — родители, учителя?

Он помолчал и неожиданно улыбнулся.

— Конечно, мы отличаемся от вас, но не настолько, чтобы…

Поспешил добавить:

— А Создатель или Создатели совсем мало отличались от вас.

Он был весьма деликатен, но Светов подумал, как много могут означать слова: «совсем мало».

Ким, соображая о чем-то своем, спросил:

— Что было изображено на картине?

Дальнианин повернулся к нему:

— То, что ты хотел увидеть. Там были точки и линии. Я настроил твою память, и она по твоему желанию, с помощью глаз располагала их как хотела. Разве выполнение желания неприятно для вас?

«Зачем им понадобилось это?» — подумал Роберт, и дальнианин ответил:

— Мы хотели наиболее полно проявить вашу память, чтобы больше узнать о вас.

«Да, мы несем самих себя в своей памяти, — думал Светов. — Себя и многое и» того, что создало нас такими, какие мы есть, Кто может читать нашу память, узнает о нас больше, чем знаем о себе мы сами».

— И к тому же мы обогащались вашим опытом, вашим чувством прекрасного, вашим наивным удивлением и волнением, — продолжал дальнианин. — Я бы мог образовать любые предметы, которые вам хочется увидеть.

«Землю. Я бы хотел увидеть Землю, Землю, Землю. Нет, не только увидеть — почувствовать себя на Земле», — подумал Светов, и почти в тот же миг ему показалось, что он стоит на площади старинного Ленинграда, на той самой, о которой недавно вспоминал.

«Море!» — мысленно воскликнул он и увидел разноцветные сверкающие камешки под лакированным козырьком волны и небо, начинающееся совсем близко, без горизонта.

«А теперь лес», — пожелал он и вдруг вспомнил об опыте, который наблюдал еще в юности. Будто снова увидел клетку и зверька, беспрерывно нажимающего на педаль, провод от которой был подключен к его мозгу, в центр удовольствия. Таким образом он замыкал контакт и посылал импульс тока в этот центр, раздражал его. Зверек перестал есть и пить, хотя вода и вкуснейшая еда стояли рядом. Он только нажимал на педаль, пока нервные клетки не истощились и не наступила смерть. Эта неприятная картина отрезвила Светова. Он поискал взглядом дальнианина, увидел, как тот возник из земных моря и леса. Светов невольно сопоставил это и многое другое: пятеро в одном, светящиеся фигуры у ручья, которые он вначале принял за аппараты… «Может быть, дальниане могут принимать любой облик по желанию? Они превращаются в людей, чтобы было удобнее беседовать с нами, но могут превратиться в море, в лес, во что угодно».

Когда-то он читал в фантастическом романе, что, дескать, придет время — и разумные существа в своем развитии приобретут такую мощь, что смогут перестраивать свои организмы. Он вспомнил памятник — «краба» в разных видах, пристройки на его теле, подобия антенн. «Новые органы-протезы… А почему бы не привыкнуть к ним так же естественно, как мы привыкаем к новому сердцу или как наши далекие предки привыкали к пластмассовой челюсти? — подумал он. — Кажется, я начинаю кое-что понимать…»

И он спросил с таким видом, будто знал ответ на свой вопрос:

— Значит, вы не всегда были такими. Вас создали другие разумные существа, когда-то населявшие планету и похожие на нас. А где они сами?

— Они в нас, — просто ответил дальнианин. — Они вписались в меня. Понимаешь?

Он спросил «понимаешь», но вопрос его был адресован ко всем землянам. Из всех них чуть-чуть понимал, о чем идет речь, только Светов.

— Они состояли из вещества, несколько похожего на ваше, — пояснил дальнианин. — Они были из хрупкого и сложного материала, имели консервативную форму. Итак, у них было уже две слабости.

Он заметил, что не все земляне понимают его слова, и уточнил:

— Когда содержание все время меняется, косная форма является для него нежелательным ограничителем. Либо птенец сможет вовремя проклюнуть скорлупу яйца, либо погибнет в ней, замурованный заживо. Природа не создавала разумные существа специально. И наши предки, как многие животные, возникли в процессе борьбы видов за существование и предназначались для этой же цели — отыскивания пищи, продолжения рода. Для этого был приспособлен организм предка, а не для познания и творчества, штурма космоса и многого другого. Разумное существо поставило перед собой новые цели, а для достижения их ему нужен был новый организм и новое время жизни. Те, кого мы называем Создателем, поняли это. Они удлинили время своей жизни, но материал при самом бережном обращении имеет срок износа…

— Нам не нужна вечная жизнь, — угрюмо возразил Роберт.

— Пока не нужна, — уточнил дальнианин. — Но для того, чтобы только вырастить потомство, требуется один отрезок времени; для полета к другой звезде — другой, для познания новой планеты — третий. Твоему предку нужна была меньшая жизнь, чем тебе, а твоему потомку — большая. Это зависит от содержания жизни, от цели ее, не так ли?

Светов снова отметил чуткость этого удивительного существа. Дальнианин обращался к людям, как к равным.

— Наши предки прожили две эпохи, прежде чем начали изменять себя. Первую — когда они научились создавать. Вторую — когда они перестали убивать и угнетать друг друга. Она называлась Эпохой Начала Понимания.

— Есть три основных положения, — продолжал объяснять дальнианин, — которые наши предки поняли. Форма разумного существа должна меняться в соответствии с его целью. Это форма ветра, а не скалы. Разумные существа не должны делиться на «я» и «мы». Они могут делиться и снова собираться в единое существо, опять же в зависимости от своей цели. Жизнь разума не должна иметь отрезка, ведь ни в каком отрезке не умещаются его мечты.

— Но для чего вы живете? — спросил Ким. Самым любимым его занятием было спрашивать, самым нелюбимым — отвечать.

— А для чего живешь ты? — ответил вопросом на вопрос дальнианин, и земляне улыбались, глядя на оторопевшего Кима. Дальнианин ответил точно так же, как ответил бы Ким.

Молчание становилось тягостным.

— Хорошо, отвечу я, — сказал дальнианин. — Мне нужно узнавать все новые варианты устройства Вселенной.

— Для чего? — поспешил спросить Ким.

— Чтобы каждый раз выбирать из них наилучший.

— Наилучший для кого?

— Для меня, для тебя, для животного, для камня. Для гармонии.

— Я не понимаю тебя, — признался Ким.

— Ты поймешь меня только через свои интересы, — пояснил дальнианин и попросил: — Расскажи о цели своей жизни.

Киму пришлось отвечать:

— Я хочу знать как можно больше, чтобы человечество стало сильнее.

Его голос был таким же медленным, как обычно, — голос человека, для которого размышления значат больше, чем действия, а выдумка — больше действительности. Но нарочитые хриплые полутона и наигранная наивность исчезли, голос прояснился.

Ким бросил взгляд на товарищей, как бы извиняясь за нескромное признание. А они смотрели на него во все глаза: он впервые раскрывался перед ними.

— Для чего сильнее? — спросил дальнианин.

— Вместе с силой приходит счастье. А сила — в знании.

Дальнианин улыбнулся:

— Почему же ты сказал, что не понимаешь меня? Ведь наши цели сходятся. Мы хотим знания для силы, а силы — для счастья. Разные у нас только возможности. Ты пока хочешь знать больше о Вселенной, чтобы лучше приспособиться к ней, а я — чтобы переделывать ее. И ты, и я стремимся к гармонии со всем окружающим, к такой гармонии, где мы — строители и хозяева. В этом наше счастье… Ты понимаешь меня?

Он обращался ко всем землянам. И Светов ответил за всех:

— Мы начинаем понимать тебя.

— Я покажу вам, как переделывают мир! — воскликнул дальнианин.

Вокруг его тела появилось серебристое мерцание. Оно становилось все больше и больше, окутало и землян. Образовало вокруг них прозрачную сферическую оболочку. Оно не имело ни запаха, ни вкуса, и вообще никак не воздействовало на их органы чувств. Земляне увидели удаляющуюся планету, похожую на фиолетовый мяч. Просторы космоса окружили их. У землян было такое впечатление, что они летят безо всякой защитной оболочки, и это ощущение пьянило безудержной гордой радостью. Космос, такой могущественный, непознанный, стал ласковым и спокойным, как море в бухте. У них появилось ощущение единства с ним, и впервые люди почувствовали, что они не только сыновья Земли, но и дети космоса.

— Смотрите! — сказал дальнианин.

Два узких луча ударили из прозрачной сферы, в которой они летели, в черное пространство. Там, где лучи скрестились, заплясал огненный шарик. Он разрастался, пульсировал… Дальнианин управлял лучами, и они становились то двумя бурлящими ручьями, то двумя клинками.

— Я создаю перепады энергии, — пояснил он так просто, как будто делал обычное дело. — Это приводит к возмущению пространства, а затем к изменению движения частиц. Я могу менять энергетические заряды частиц, направление их вращения — и жидкость течет снизу вверх, газ стремится к уплотнению, многомерное время движется в том направлении, какое мне нужно.

Огненный шарик превратился в гигантский излучающий шар. На его поверхности бушевали смерчи и взрывы. Пространство, до того казавшееся пустым, изменилось. Оно больше не было черным. Багровые, серебристые, золотые отсветы заполнили его. Это был радостный пожар — пожар движения, жизни, который люди не могли представить в самых смелых мечтах. У них было ощущение, что это они зажгли новую звезду, что они могут изменять вращение частиц и управлять временем. Счастье такой силы и накала, какого они никогда не испытывали, овладело ими, породнило, сделало частями единого целого. Им казалось, что вот-вот они создадут мир, с которым сольются воедино в гармонии. Этот мир станет частью их, а они — его разумом, его волей.

«Может быть, что-то похожее я испытывал, когда был водителем патрульного космолета. Бывали минуты, когда я как бы сливался с аппаратом в одно существо, каждое движение которого зависело от моей воли, — подумал Светов и ответил себе: — Нет, это нельзя сравнивать».

Роберт посмотрел на Вадима, на его пылающие щеки, на беспокойные тонкие пальцы, переплетающиеся в живую решетку. «Тебе повезло, мальчик, — думал он. — В юности ты познал такое чувство, которое я испытал только к концу пути. Красивое чувство, самое красивое и самое сильное. Но вот каково тебе будет жить после этого? Ведь все, что познаешь потом, ты невольно сравнишь с этим чувством. В чем же ты сможешь найти удовлетворение?»

— Еще звезду! — попросил Ким. — Образуйте здесь еще одну звезду.

— Нельзя, — ответил дальнианин. — Через много миллиардов лет по вашему счету здесь возникнет жизнь, подобная земной, а две звезды — это уже совсем иная жизнь.

«Существо, которое живет сто лет, не будет заботиться о том, что произойдет через миллиарды лет», — с сожалением подумал Роберт, — ведь он думал не о дальнианине, а о себе, о людях Земли. Он представил, как давно и насколько бы изменилось человеческое общество, лицо планеты, если бы люди были бессмертны и вынуждены были заботиться о том, что произойдет через миллионнолетия.

Дальнианин прочел мысли Роберта и, словно этого ожидал, тотчас предложил:

— Вы можете остаться со мной навсегда. Вы избавитесь от болезней и смерти, а значит, и от страха перед будущим. Вы не будете больше ни эгоистичными, ни злобными, ни скупыми, ведь «я» и «они» не станут разъедать вас противоречиями. Вы будете бессмертными и могучими, а значит, и счастливыми. То, что ваши собратья добудут в борьбе через очень много лет, вы получите сейчас…

«А чем мы уплатим за это? — подумал Роберт. — Мы отдавали за крупицы знания и могущества здоровье, молодость, мы теряли самых близких людей. Мы так привыкли за все платить, что иначе не можем…»

Вадим припомнил медные осенние леса и воздух такой чистый, что просматривались серебряные паутинки, плывущие в нем. Вот надвинулись тучи, тяжелые, мокрые, недобрые. Налетел ветер, рванул их, стряхнул тяжелые капли. Зашумел изо всех сил, надувая щеки, и осенний дождь ударил пулеметной очередью по лужам. Вадим не любил осенних дождей, но сейчас и о них вспоминал с тоской. И, еще не вспомнив всего другого, что незримо тянулось за ним через космос, сказал дальнианину:

— Нет, я не останусь.

«Почему он не заставит нас, если это ему нужно?» — подумал Ким и услышал ответ дальнианина:

— Нельзя заставить войти в будущее. Для будущего нужно созреть.

Взгляд Светова прояснился. Этот мальчик, Вадим, так легко принявший решение, помог и ему. А было нелегко. Ведь Светов хорошо представлял, что предлагает дальнианин. Разве не бессмертие необходимо ему, чтобы воплотить в жизнь свой замысел о путешествии к центру галактики?

— Вы сможете вернуться потом на родину, приняв любой облик — и такой, как сейчас, — сказал дальнианин.

Роберт подумал: «В этом — ловушка. Стоит только согласиться, и мы станем другими — у нас появятся другие цели и желания. Мы потеряем самих себя. И нам незачем будет возвращаться…»

Он хотел предупредить Светова, но услышал его голос:

— Спасибо за предложение. Я не могу его принять.

Он проговорил это твердо и быстро, так быстро, что возникали сомнения в твердости.

«Он старше остальных и лучше знает цену времени», — подумал Ким; ему захотелось спросить о чем-то, но он промолчал.

Дальнианин повернулся к Роберту, к тому, кого на Земле уже дважды считали погибшим и кто, если верить здравому смыслу, должен был погибнуть уже больше десяти раз.

«Бессмертие… Это слишком заманчиво. Это больше, чем голубое небо для птицы, но меньше, чем глоток воды для путника в пустыне…»

Дальнианин понял его и кивнул Киму: «Теперь твоя очередь». А Ким повернулся к товарищам — к людям, которые никогда не могли предугадать того, что он скажет, и произнес:

— А почему бы мне и не остаться здесь?

Его взгляд, как обычно, был вопросительным.

Губы Роберта шевельнулись, но он взглянул на Светова и промолчал.

— Счастливого пути, друзья, — сказал Ким с таким видом, как будто ничего особенного и не случилось, а его решение не должно было явиться для них неожиданностью.

…Они очутились у бурлящего фиолетового ручья. Вдали, у холма, виднелся нацеленный в небо нос ракеты. Троим людям он казался единственной реальностью на этой планете…

Примечания

1

Генератор хаоса, излучающий направленную волну, способную изменять биоритмы таким образом, чтобы разрушить любой организм.

Content

Росоховатский Игорь Понять другого (сборник)

Игорь Росоховатский ПОНЯТЬ ДРУГОГО (сборник)

Я, БМ-115-Х

СОСУД

ЧЕЛОВЕК-ОСТРОВ

ПРОЛОГ

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

ПИСЬМО ВТОРОЕ

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

ПИСЬМО ПЯТОЕ

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

ОБЕЗЬЯНЫ И КАРЛИКИ

БЕСПОЛЕЗНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ?

1

2

3

КРУГ

1

2

ПОНЯТЬ ДРУГОГО…

1

2

3

4

СИГОМ И ДИКТАТОР

1. СТАРИК

2. ПОДРОСТКИ

3. СТАРУХА

4. СУД

5. ДЕТИ

6. ЗАВОЕВАНИЕ МИРА

ЗАПИСКИ ДОКТОРА БУРКИНА

ГЛАВНОЕ ОТЛИЧИЕ

ПРИНЦИП НАДЕЖНОСТИ

ТАЙНА ПРОФЕССОРА КОНДАЙГА

1

2

3

4

5

6

ПОБЕДИТЕЛЬ

ТРИУМФ «КАСКАДЕРОВ»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ВОЗМОЖНОСТЬ ОТВЕТА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ПОДВОДНОМ ГОРОДЕ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЛЕМЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ВСТРЕЧА

1

2

3

4

Примечания