Сергей Зверев

Поединок невидимок

Глава 1

Багровый шар заходящего солнца завис над озером. Его коcые лучи дробились в застоявшейся воде, окрашивали низкие перистые облака нежно-розовым цветом. Квакали лягушки, тонко звенели невидимые комары, на водной глади играла, плескалась рыба...

Двое рыбаков на пологом берегу озера, сжимая в руках пластиковые удилища, завороженно следили за поплавками.

– Главное в рыбалке – терпение, – наконец вымолвил невысокий мужчина с удивительно незапоминающейся внешностью.

– А я думал – выпивка, – хмыкнул спутник, широкоплечий брюнет с хитроватым крестьянским лицом. Поразмыслив, он достал из кармана флягу и, скрутив пробку, протянул спутнику. – Клим, будешь? Все равно больше клева не предвидится...

Неожиданно поплавок Клима несколько раз дернулся в сторону, после чего уверенно нырнул, оставив на водной глади правильные сферические круги.

– Окунь, – прошептал рыбак и подсек. Упруго завибрировало удилище, натянулась звенящая леска, и полосатая рыбка, описав дугу, с размаху шлепнулась в прибрежный песок.

– Еще один! – с удовольствием констатировал рыбак, снимая с крючка трепещущего окуня. – А ты говоришь – «не будет»!

– Значит, ни с приманкой, ни с местом ты и на этот раз не ошибся. Случаются и у меня проколы...

Рыбка бултыхнулась в садок.

– Зато ты, Юра, ошибся глобально, – многозначительно оценил Клим. – По жизни...

– Ты про Холезина? – широкоплечий брюнет искоса посмотрел на собеседника.

– И не только...

* * *

...Любовь к рыбалке была далеко не единственной причиной, побудившей двух старых приятелей уединиться на пустынном берегу озера. У Юрия Чудина, занимавшего в нефтяном холдинге «Лукос» одну из ключевых должностей в службе безопасности, давно уже накопилось множество вопросов к своему бывшему сослуживцу Климу Бондареву. Однако задавать эти вопросы можно было только в тех местах, где прослушка невозможна по определению. Поэтому и пригласил Клима на рыбалку, на озеро, часть берега которого принадлежала хозяину «Лукоса». Недостроенный особняк Холезина возвышался неподалеку...

– Юра, ты телевизор часто смотришь? – Бондарев сосредоточенно насаживал на крючок извивающегося червяка.

– Вообще не смотрю. А зачем?

– Очень даже напрасно, – Клим аккуратно закинул удилище, и поплавок почти бесшумно опустился у самой границы камышовых зарослей.

– Телевизор навязывает мне общество людей, которых я никогда бы не пустил себе на порог, – Чудин принялся сматывать снасти. – Тем более я прекрасно знаю, каким именно образом варится вся эта лапша на информационных фабриках-кухнях. Помнишь «407-ю» школу?

– До сих пор снится! – едва заметно улыбнулся Бондарев; в свое время он, как и его спутник, также стажировался в совсекретной гэбэшной школе в Ленинграде, называемой на профессиональном чекистском жаргоне «Пентагоном». – Только по курсу «Техника манипулирования населением посредством СМИ» у тебя была тройка...

– Поэтому меня не в Цюрих отправили, как мне было обещано, а в Восточный Берлин...

– Я, как ты знаешь, тоже служил в ГДР, о чем никогда не жалел... Впрочем, к нашему разговору это никак не относится. Так вот, относительно твоих проблем... На твоего теперешнего хозяина круто наехали. Пока что налоговики, и это только цветочки. Даю тебе слово: еще месяц, максимум – два, и от нефтяного «Лукоса» ничего, кроме воспоминаний, не останется. И тогда Холезину придется спешно переводить активы за границу и бежать туда самому или садиться на нары.

– Ты считаешь, что это Кремль наехал? Или конкуренты?

– Говорят, закон, – Клим независимо передернул плечами.

– А вот я уверен, что это – конкуренты, которые и прикрываются именем закона, – с едва заметным раздражением отмахнулся Чудин. – Еще когда я увольнялся с Лубянки, отдавал себе отчет, на кого буду работать. Холезин немало сделал для нынешнего президента. Уверен – его не тронут, много знает. Да и государству невыгодно ниже плинтуса опускать одну из самых рентабельных нефтяных компаний в мире. Это не говоря уже о том, что серьезные бизнесмены перепугаются и уведут свои деньги в безопасные западные банки.

– Холезин не ангел, – Бондарев подсек и спустя секунду вытащил новую рыбу. – К тому же у него нездоровые политические амбиции. Ты сам говорил...

– Я этого не отрицаю. Так же как и то, что я – профессионал. Мне хорошо платят, и пусть я буду защищать даже самого страшного негодяя, я не допущу, чтобы ему причинили вред. Профессиональная этика.

– Ты пригласил меня на рыбалку, чтобы это сообщить?

– Просто я хочу спросить твоего совета... – Чудин неторопливо отхлебнул из серебряной фляги и внимательно посмотрел на противоположную сторону озера, где с самого полудня маячил небольшой дюралевый катерок. – Каким ты видишь дальнейшее развитие событий?

Бондарев равнодушно передернул плечами.

– Сперва налоговая находит нарушения. А уж про то, как сибирские нефтепромыслы перешли к «Лукосу» после залоговых аукционов, ты знаешь и сам. Затем – глубокая проверка. Счетная палата, Генпрокуратура, ну... и наши бывшие коллеги. Затем – следствие, суд... Не исключаю публичную порку – чтобы другим неповадно было. А уж доказательная база наверняка удивит даже тебя. Так что советую подумать о будущем и сойти с корабля на берег...

– Хочешь сказать, что дело «Лукоса» уже решено на самом верху? – Чудин достал из футляра бинокль и влип глазами в окуляры.

– Дела, как говорят, у прокурора... А у Холезина пока не дела, а делишки. Вскрытие покажет. Дай-ка бинокль...

Отложив удилище, Бондарев несколько минут смотрел на странный катерок, притаившийся в камышовых зарослях. Двое мужчин, сидевших на корме, лениво курили. И хотя длинное удилище, показательно торчавшее с борта, вроде бы свидетельствовало об их интересе к озерной фауне, оно не могло обмануть опытного Клима.

– На том берегу – так называемые «госдачи», – напомнил Чудин, словно поддерживая ход мысли спутника.

– Похоже, нас или твоего хозяина выпасают.

– Кто?

– Спроси что-нибудь полегче.

– Может, это все-таки рыбаки?

– Рыба там не может ловиться по определению. Во-первых – вода «цветет», во-вторых – сток канализации, в-третьих – камыши, обязательно леску порвешь.

Функционар службы безопасности «Лукоса» извлек из кармана мобильник, а Клим, поднявшись повыше, внимательно осмотрел через оптику противоположный берег.

Ошибки быть не могло – это было типичное наружное наблюдение. Сменщики согладатаев, появившиеся на весельной резиновой лодке спустя минут пять, только утвердили Бондарева в его догадке.

А к Климу уже спешил Чудин. Судя по сосредоточенному выражению лица, его также взволновали неизвестные наблюдатели.

– Только что связался со своим старым приятелем, – сообщил он. – Говорю, мол, убери своих «топтунов», я их уже засек. А тот удивлен не меньше моего. Мол, каких еще «топтунов»? Не мои, мол, люди...

– Раскрытых наблюдателей обычно сразу же меняют, – Бондарев извлек из воды садок с трепещущими рыбками. – После чего опера выгребают за непрофессионализм фигурных звездюлей от начальства... А эти и не торопятся уходить. Взгляни-ка, – он протянул собеседнику бинокль. – Те двое, которые нас выпасали, в надувную лодку усаживаются, а на их место...

– Если это не Контора – чего нам бояться? – хмыкнул Юрий. – Сидим, рыбачим, культурно выпиваем. Ты что – решил удочки смотать?

– Не люблю светиться перед незнакомцами, – быстро сложив снасти, Бондарев дернул приятеля за рукав. – Давай-ка подальше отсюда... Да и клева сегодня уже не будет. Не видишь – дождь собирается?

– Ты прав, – промолвил Юрий. – На хрен мне про них думать? Своих проблем хватает.

* * *

К полуночи дождь измельчал и превратился в мерзкую водяную взвесь, заполнившую пространство между небом и озером. Шершавая зыбь, накатывавшая на берег, едва слышно шлепала в скулу дюралевого катерка, притаившегося в камышовых зарослях.

Двое молодых мужчин, сидевших в катерке, ежились от холода и тоскливо молчали.

– До конца смены еще семь минут, – наконец молвил один, – лысый атлет в болоньевом спортивном костюме.

Его спутник, светловолосый коротышка с рано оформившимся брюшком, достал из сумки термос.

– Радикулит и насморк, считай, обеспечены. Профессиональные болезни, – коротышка набулькал в чашку из емкости и протянул ее спутнику. – Будешь?

– Водки я бы еще и выпил. А кофе... что-то не хочется.

– А если он с коньяком?

Неожиданно у самого берега послышалось едва различимое плесканье. Амбал в спортивном костюме вскинул прибор ночного видения.

Вдоль камышовой кромки медленно плыла надувная лодка с двумя мужчинами, одетыми в плащ-палатки. Лодка двигалась со стороны госдач, и это обстоятельство наводило на естественную и приятную мысль о сменщиках.

– Наконец-то! – Коротышка отхлебнул кофе и потянулся к прибору ночного видения. – Хотя... Что-то рано. Обычно они запаздывают.

– Может, случилось чего? Или вообще снимают с объекта? – Амбал достал из кармана фонарик и посигналил условным кодом.

В ответ со стороны лодки лишь вспыхнул желтый электрический конус, но спустя секунду тут же погас, и следом полетел взволнованный шепот:

– Зараза! Опять лампочка перегорела!

Спустя минут пять надувная лодка беспрепятственно подошла к катерку. Резиновый бок упруго ткнулся в дюралевую обшивку.

Но тут произошло то, чего на катерке явно не ожидали. Короткий резаный хук в живот из-под плащ-палатки – и амбал в спортивном костюме сложился перочинным ножиком. Коротышка успел-таки сунуть руку в подмышечную кобуру, однако удар по локтю заставил его болезненно ойкнуть. Спустя секунду небольшой холодный пистолетик уже лежал в ладони Клима Бондарева.

Тем временем Чудин, схватив амбала за шею, сунул его голову в воду. Сопротивление было бессмысленно: другой рукой функционер охраны «Лукоса» грамотно заламывал кисть жертвы. Сперва амбал беспомощно пускал пузыри и сучил ногами по дюралевому днищу, но вскоре затих. Коротышка и не думал сопротивляться: в глазах у него промелькнул кадр из «Мира животных»: полупрозрачная тонкая верховодка слабо трепыхалась в зубах наглой зубастой щуки.

– Вот так ловится крупная рыба! – хмыкнул Чудин, на секунду поднимая из воды голову жертвы. – Кто вас послал?

– Ккззеелл...

– А за козла – ответишь! – Юрий с силой сунул голову в воду.

Бондарев осмотрел пистолет, отнятый у коротышки. Это был «Зиг-Зауэр», приспособленный для бесшумной стрельбы ампулами с паралитическим веществом. Больше на катере оружия не наблюдалось. Зато спецаппаратуры для ведения видеосъемки и дистанционной прослушки тут было выше крыши.

– Смотри-ка... – Клим взглянул в визир видеокамеры и включил режим просмотра. – Как они тщательно нас с полудня писали... Михалковы, бля, с Кончаловскими!

– Не ругайся, – Чудин вновь приподнял голову амбала. – Поговорим, или как?

На этот раз амбал и не думал обзываться – на его мокром лице, перемазанном ряской, застыло выражение тупого удивления.

– Шок, – констатировал Бондарев. – Как говорится – с расчетом долговременного рауша. Раньше, чем через полчаса не оклемается.

– Тогда будем говорить с тобой, – Чудин недобро взглянул на пузатого коротышку, с ужасом взиравшего на экзекуцию товарища.

– Вы за все ответите... – только и сумел пробормотать тот.

– Отвечать будешь ты, – вежливо перебил Клим. – Мы вежливо задаем вопросы, а ты честно отвечаешь. Или не отвечаешь... Короче, давай по порядку. Давно вы нас выпасаете? Кто послал? Что уже написали в рапорте? Кто вас интересует?

– Аркадий Холезин... – едва слышно пробормотал допрашиваемый.

– Все сходится, – мрачно хмыкнул Юрий. – Вы из Конторы?

Коротышка молча отвернулся, всем видом демонстрируя нежелание отвечать на подобные вопросы, он и так уже сказал лишнее.

– Удостоверений при них нет, уже обыскал, – Бондарев поправил капюшон плащ-палатки и задумчиво взглянул на черную, будто отлитую из стекла гладь.

– Может, утопить их на хрен? Аппаратуру на шею повисим, – задумчиво прикинул функционер службы безопасности «Лукоса». – За несговорчивость. Дно тут вязкое, к утру в ил и засосет...

– Редкая птица долетит до середины озера, – кивнул Бондарев коротышке. – Только камеры и прочую аппаратуру мы на борту оставим. Ваше начальство все равно не будет проводить никаких широкомасштабных расследований, обещаю. Знаю я вас, очковтирателей... Никто не хочет неприятностей на свою задницу. Вашу смерть спишут на вашу же халатность. Мол, задубели по мокрой погоде, хлебнули из термоса чего-то покрепче чая... Вот лодка и перевернулась.

– Так будем говорить? – агрессивно перебил Чудин.

– Оставь его... – Клим улыбнулся с неожиданной ласковостью. – Не хочет говорить – не надо. Тогда я за него все скажу. Лубянка – далеко не единственная структура, которая интересуется опальным олигархом Холезиным. Ты – из Федеральной службы охраны... Я ведь не ошибся?

– Не-е-ет... – промямлил коротышка, однако по его взгляду безошибочно читалось, что так оно и есть.

– Твоего напарника я не знаю... Видимо, рядовой опер из наружного наблюдения. А вот тебя запомнил отлично. Я ведь у вас иногда бываю... Твоя аппаратная – третья дверь слева в техническом отделе. А теперь продолжай сам...

– У нас служба... приказ. Начальство интересует абсолютно все, связанное с Аркадием Холезиным. Контактеры, планы, переписка... Больше я ничего не знаю.

Чудин внимательно осмотрел термос, скрутил крышку и понюхал содержимое.

– Двухлитровая колба. В самый раз. Сейчас завяжем ему руки, в термос – камней, и на шею...

– Ну, нравится ему людей топить. Оставь его, – Клим отщелкнул из видеокамеры цифровой чип с записями и, подумав, забрал остальные наработанные материалы. – У ребят и так неприятностей хлебать не расхлебать. Потеря бдительности налицо. – ...утрата вещдоков, – мстительно подсказал Чудин. – Что там еще?

– М-м-м... Сговор с объектами наблюдения. Разглашение служебной тайны.

– А как насчет – с рапортом в зубах на ковер к начальству? А мордой по дерьму? – не унимался Юрий. – А если мы из внутренней безопасности? Ну, с проверкой? А ты уже всех и все сдал!

– Ладно, оставь их, – отмахнулся Бондарев.

После недолгой паузы, в течение которой незадачливые соглядатаи дрожали и растекались, как желе, терзаемые надеждой и страхом, Клим пересел в надувную лодку и молвил:

– Хрен с вами. Живите. И помните нашу доброту.

Потрепав амбала в спортивном костюме по плечу, Юрий последовал примеру товарища.

– И вот еще что, – взяв весло, он оттолкнул лодку от борта катерка. – Я бы на вашем месте поспешил во-о-он к тому берегу. Вашим сменщикам не очень-то удобно лежать в ледяной воде... К тому же – связанными своими же брючными ремнями и с залепленными скотчем ртами.

– Аппаратура у вас самая современная, – напомнил Бондарев, направляя лодку на середину озера. – Так что с вашими приборами ночного видения вы быстро найдете коллег, пока они еще не остыли. А теперь думайте, как будете выкручиваться перед начальством!

Спустя несколько минут надувное судно растворилось в темноте.

Неожиданно дождь усилился. Теперь капли барабанили по дюралевой обшивке катерка. Косые струи перечеркивали пейзаж, словно линейки тетрадку первоклассника.

Жертвы пришли в себя довольно быстро, однако преследовать загадочных мужчин не решились. Амбал в болоньевом спортивном костюме долго искал незваных гостей сквозь визир прибора ночного видения, но – тщетно. Несомненно, люди, за которыми они следили с самого полудня, были профессионалами высочайшего класса – растворились в темноте без звука, без следа.

– Ладно, – коротышка потянулся к термосу. – Все равно не найдешь. Давай лучше подумаем, что начальству врать станем.

– Лучше правду сказать, – серьезно прикинул амбал, – да и наших сменщиков надо бы отыскать.

– Вот они как раз во всем и виноваты! – коротышка ухватился за спасительную соломинку.

– Они то же самое напишут о нас.

– Так ведь тот высокий мужик, который и нас, и их вырубил... точно из охраны Холезина! Мы его уже неделю как выпасаем!

– А вдруг это не из охраны? Или его перевербовали?

– Хочешь сказать, что нас действительно наши и проверяли?.. – это было самым страшным предположением.

– Хочу сказать, что у нас по-любому серьезные неприятности...

* * *

Гости, впервые попадавшие в гостиную Клима Владимировича Бондарева, обычно подолгу простаивали, глядя на стены, и восхищенно цокали языками. Причин для удивления было более чем достаточно: гостиную украшали многочисленные трофеи хозяина.

Огромное чучело волжского сома невольно воскрешало в памяти легенды о каннибальских наклонностях самых больших обитателей пресных вод. Чудовищных размеров голова рифовой акулы, висевшая над камином, наводила на мысли о фильме «Челюсти». Высушенный скат, покачивающийся под люстрой, неуловимо напоминал макет бомбардировщика «Стелс».

Фотографии хозяина заслуживали особого внимания. Клим в Эквадоре, на берегу Тихого океана с огромным тунцом; Клим в Амазонии, в обществе татуированных аборигенов охотится на рыб с луком и стрелами; Клим на берегу Хуанхэ со спиннингом, Клим на льду Енисея с зимними снастями...

Впрочем, наблюдательные гости сразу же обращали внимание на старую выцветшую фотографию эпохи волюнтаризма и развенчания культа личности. Двое мальчишек с простенькими самодельными удочками сидели на парапете Невы. Первый, в котором безошибочно угадывался Бондарев в детстве, сосредоточенно смотрел на трехлитровую банку с живыми рыбками. Второй выглядел не по годам серьезно, и лицо его было настолько узнаваемым, что гости долго и удивленно пялились на снимок, терли глаза, после чего смотрели на хозяина с вопросительным уважением... Впрочем, Клим сразу же пресекал дальнейшие вопросы.

«Росли вместе», – комментировал он с такой лаконичной многозначительностью, что желания расспрашивать больше не возникало...

* * *

Поправив огромное чучело морского черта, висевшего как раз над сентиментальной детской фотографией, Бондарев уселся перед телевизором: как и многие люди его склада ума, он начинал день с просмотра теленовостей. И хотя аналитическая программа «Резонанс» одного из главных федеральных телеканалов не давала всей полноты информации, при должном анализе из ее просмотра можно было почерпнуть немало ценного...

Телеведущая Тамара Белкина привычно улыбнулась и, едва взглянув в студийный ноутбук, сообщила казенно-приветливо:

– Сегодня утром владелец нефтяной компании «Лукос» Аркадий Михайлович Холезин в очередной раз был вызван в Генпрокуратуру...

На экране промелькнуло изображение знакомого Бондареву здания на Большой Дмитровке. У ворот, отделявших улицу от внутреннего двора, тусовалось несколько десятков репортеров. Огромный бронированный «Мерс» с плавной вальяжностью затормозил перед зданием, и опальный олигарх Холезин, сдержанно улыбнувшись, вскинул два пальца, расставленных буквой «V», и двинулся к нехорошим воротам. Операторская камера тут же наехала ему прямо в челюсть с невыгодного ракурса. Отчего, в общем-то, симпатичный моложавый олигарх стал похож на олигофрена.

Репортеры встрепенулись. Подняв над головой Холезина микрофоны на штативах, словно пики, они посыпали вопросами: – ...господин Холезин, каковы перспективы «Лукоса»?.. – ...что инкриминируют вам, кроме сокрытия доходов и переводов части активов за рубеж? – ...насколько реален пересмотр итогов приватизации в России?.. – ...кто за этим стоит? Силовики?

Реакцию героя телерепортажа можно было только домысливать, он сказал пару бессвязных слов – после обрезки кадра на экране вновь появился крупный план Белкиной. – ...однако неожиданно для многих статус Холезина изменился. Следователи Генпрокуратуры предъявили ему официальное обвинение: сокрытие доходов и, как следствие, уклонение от уплаты налогов. После соблюдения всех необходимых формальностей олигарх был взят под стражу и препровожден в один из следственных изоляторов Москвы. По неофициальным сведениям, юристы «Лукоса» уже зондируют почву среди наиболее влиятельных акционеров нефтяного холдинга. Причем не столько в Российской Федерации, сколько в странах Евросоюза и в Соединенных Штатах Америки...

На экране появился седоватый пожилой господин в костюме консервативного покроя. Согласно титрам, это был Дмитрий Антонович Логвинов – один из многочисленных адвокатов опального олигарха.

– На самом деле все очень просто, – вздохнул адвокат. – Налицо – пересмотр итогов приватизации начала девяностых годов. Высокорентабельный «Лукос» – лакомый кусочек, на который давно засматриваются новые кремлевские олигархи с кагэбэшным прошлым. Они понимают, что надо спешить. В 2008 году в России наверняка будет новый президент, у которого будут свои друзья... И уж тогда этим деятелям...

– Вы хотите сказать, что решение об аресте Аркадия Холезина было принято на самом верху? – поинтересовался корреспондент.

– Я хочу сказать только то, что сказал, – обтекаемо подытожил Логвинов.

И тут в кадр упала заставка, после чего камера вновь дала останкинскую студию с логотипом «Резонанса».

– Это мнение адвоката. Напоминаю, что делом «Лукоса» занимается Генпрокуратура, которая в нашей стране совершенно независима в своих решениях. Естественно, президент вряд ли будет комментировать высказывания юристов «Лукоса», – улыбнулась Белкина с аптечно дозированной иронией. – Тем более что с сегодняшнего дня глава государства отбыл на плановый отдых в Сочи, в правительственную резиденцию Бочкарев Поток. Как отдыхает глава государства? Какие вопросы госуправления он не может никому передоверить? Это волнует многих. И нашему каналу предоставлена уникальная возможность заснять день президента на отдыхе. Наша съемочная группа уже готовится к выезду. На следующей неделе смотрите документальный фильм «Один день с президентом»!.. После рекламы мы продолжим обзор новостей. Оставайтесь с нами...

Бондарев щелкнул пультом дистанционного управления – изображение на экране, собравшись в одну точку, исчезло.

Клим долго размышлял, стоит ли ему позвонить Чудину или нет. По логике событий, в головном офисе «Лукоса» уже несколько часов должны были идти «маски-шоу» с выемкой документов, съемом компьютерной информации и прочими уголовно-процессуальными действиями. Так что старый товарищ в лучшем случае мог давать свидетельские показания, а в худшем – оформляться в следственном изоляторе.

– А чем, собственно, я рискую? В тяжелую минуту иногда важно просто понять, что люди от тебя не отвернулись, – хмыкнул Клим и, взяв мобильник, набрал номер Юры.

Мобильник Чудина почему-то был отключен. Не отвечал ни его домашний телефон, ни телефон родителей. Поколебавшись, Бондарев все-таки позвонил в офис «Лукоса».

– Юрий Владимирович уехал сегодня утром, – сообщила секретарша. – Сказал, что телефон отключает, чтобы его не беспокоили.

– Куда уехал? За рубеж? – естественно предположил Клим.

– Нет, билетов я ему не заказывала. Он в России... Скорее всего – на рыбалке, в Подмосковье.

– Странно, почему он меня не пригласил на этот раз? – пробормотал Клим, нажимая «отбой».

* * *

– ...и запомни простую вещь: президент – это прежде всего виртуальный объект, – молвил телережиссер и, оторвавшись от визира камеры, закурил от зажигалки, предупредительно поднесенной оператором. – Значит, и подавать его в СМИ надо именно как объект... И только таким образом, чтобы у электората подсознательно формировалось положительное отношение к главе государства. И поменьше примитивного официоза. Все эти Георгиевские залы с их державным азиатским украшательством уже всех достали. Больше жизни! Вопросы есть?

– Понял, – тяжеловесный оператор в джинсовом костюме почесал бороду, спрятал зажигалку и зашелестел сценарием. – А когда наш объект подойдет?

– Когда надо! Мне он не докладывает. Он вообще никому не докладывает, – вспылил режиссер.

Последующие полчаса телевизионщики прикидывали натуру и интерьеры, в которых глава государства выглядел бы наиболее эффектно.

– У нас четыре варианта сценариев, – сообщил режиссер доверительно. – И, что характерно – руководство канала утвердило их все!

– Какой же пойдет в работу?

– Тот, который утвердит главная инстанция!

Президент появился после завтрака. Уставшие и печальные глаза бывшего комитетчика свидетельствовали о желании отложить дела хотя бы на несколько дней. Однако утверждение сценария сюжета о собственном отдыхе – тоже работа, и потому первым днем в Бочкаревом Потоке пришлось частично пожертвовать...

Глава государства демократично присел рядом с телережиссером и взял сценарий. Двое неулыбчивых мордатых атлетов в одинаковых серых костюмах грамотно осмотрели аппаратуру и, не обнаружив ничего подозрительного, встали чуть поодаль.

– Так, что у нас на сегодня, – глава государства зашелестел страницами. – Утренняя пробежка – это мы уже пропустили... чтение прессы, просмотр новостей, работа с документами... А это что? Ага, заплыв в море. И как далеко мне прикажете заплывать?

– Поглубже... в смысле подальше, – натянуто улыбнулся режиссер.

– А зачем?

– Россияне должны видеть в вас не только главу государства, но и живого человека. Зритель всегда обращает внимание на то, что ему ближе и понятней, – телевизионщик откашлялся в кулак и, осмотревшись, уперся взглядом в породистого черного лабрадора. – Вот, например, утренняя пробежка... Не могли бы вы отправиться на пробежку с собакой?

– Запросто, обычно так и поступаю – как нормальный человек. Что-нибудь еще?

– Работа с документами... Нам сказали, что в ближайшее время вам направят прошения о помиловании преступников.

Глава государства скинул пиджак и, чуть расслабив узел галстука, взглянул в сторону побережья.

Среди коричневых и красных крыш президентской дачи, среди кипарисовых и щелковичных деревьев в зыбкой ясности летнего утра открывался замечательный пейзаж. Бирюзовые переливы моря, пронзительная голубизна неба, нежная дымка на горизонте – все это наводило на мысли, далекие от телевизионных репортажей... И лишь серые контуры сторожевиков свидетельствовали о высоком статусе гостя и одновременно хозяина Бочкарева Потока.

– Забросить бы все на пару дней, взять удочку – и куда подальше! – мечтательно произнес президент. – Как в детстве... Ладно. Значит, утренняя пробежка с собакой – под вопросом, вам сообщат окончательное решение вечером, работу с документами и заплыв можете снять сегодня.

– Давайте, завтра еще и рыбалку с катера снимем, – рискнул вставить оператор. – Вас в таком образе еще никто не представлял. Уникальные кадры для истории.

– Символично, – поддакнул режиссер и тут же подумал про оператора: «Наглый, но сработало, даже в обход сценария! А вот "для истории" он зря вкрутил. Получается, что президент для него как бы величина непостоянная».

– Я подумаю над вашей просьбой... и даже, наверное, соглашусь.

– Нам тогда сегодня катер будет нужен, точки «пристрелять», – оператор почувствовал, что пошла «пруха», и пытался вытянуть из короткой встречи по максимуму.

– Обратитесь к моему помощнику, который курирует съемки, – прежняя сентиментальность испарилась, глава государства не любил, когда к нему обращались с мелкими просьбами. – Ну и слова у вас интересные – «пристрелять», – хмыкнул бывший комитетчик. – А Белкиной, она уже едет из аэропорта, – президент произнес это так, будто видел популярную телеведущую в магическом стеклянном шаре, – передайте, что я смотрел вчерашний «Резонанс». Достойная работа, особенно сюжет про Холезина – тема скользкая, но исполнена выверенно.

Глава 2

Тонко прозвенел, простучал по рельсам первый столичный трамвай. Сонные пассажиры поднялись по ступенькам в еще прохладный салон. Как обычно водится ранним утром, никто не заводил разговоров. Кто дремал, кто смотрел в окно на проплывавшие, подрагивающие за пыльным стеклом московские пейзажи, кто уткнулся в газету. Общественный транспорт объединяет людей разных убеждений, поэтому в их руках и разворачивались газеты, представляющие весь спектр политических взглядов столицы. Газеты были разные, но со всех первых полос улыбался москвичам один и тот же человек – «заключенный номер один», опальный олигарх, «владелец заводов, газет, пароходов», вот только заголовки под фотографией Аркадия Михайловича Холезина были разные.

– И правильно сделали, что посадили! – внезапно нарушил молчание в салоне зычный голос, в котором без труда угадывались командирские нотки отставного военного.

Никто даже не стал переспрашивать: «А кого именно?» – ясно, о ком зашла речь.

– Как вам не стыдно? – с вкрадчивой агрессивностью отозвалась старушка с лицом школьной учительницы и опустила прогрессивную газету. – Он в тюрьме оказался, может, и за дело. Но русскому народу свойственно снисхождение к униженным и оскорбленным. Вы – не русский человек!

– По справедливости, таких, как он, не сажать, а стрелять надо, – прямолинейно озвучил жизненную позицию бывший военный. – А вот насчет того, кто из нас русский, это еще посмотреть надо. Я десять лет в Казахстане в голой степи служил. А вы в это время в Москве штаны протирали и памятник Дзержинскому сбрасывали.

– Отец, – незлобно отозвался молодой человек в костюме и галстуке, – чем тебе плохо сейчас живется? Тебе чего – тюрьмы не хватает?

– А ты где работаешь?

– На фирме, – уклончиво ответил молодой человек.

– Значит, и по тебе тюрьма плачет. Разворовали Родину.

– Все они: и олигархи, и власть в одном дерьме замазаны. Посидит малек, тихо выпустят, и на Канары уедет. У них все давно между собой договорено, – бросил через плечо работяга в болоньевой куртке и американской бейсболке. – Камера у него, батя, побольше твоей хрущевки, и обеды из ресторана к нему привозят вместе с проститутками.

– Так вот же совсем другое пишут, – заступилась, тряхнула газетой старушка.

– Написать все что угодно можно, а вот вчера по телевизору правду показывали... – привел дремавший до этого работяга убийственный аргумент, но договорить не успел, дверь трамвая открылась, и пришлось ему выходить...

Народ в городском транспорте был уверен, что знает многое, если не все, а вот те, кому по долгу службы полагалось знать больше других, сами терялись в догадках. Посадка опального олигарха, не пожелавшего расставаться с нефтедобычей, стала для них неожиданностью. Когда еще только брезжил рассвет, к знаменитой на всю Россию Бутырской тюрьме съезжались журналисты. Кто раньше приедет, тот и займет лучшее место для съемок. Хотя, что именно предстоит снимать, никто наперед особо не задумывался. Главное – появился новый информационный повод, который при желании можно мусолить в эфире не один месяц, выстраивать версии случившегося, делать прогнозы, приглашать в студии политологов и геополитиков, наводить телемосты, проводить ток-шоу и опросы граждан на улицах. Но первым делом предстояло снять саму тюрьму, в которой оказался тот самый человек-повод.

Десятки камер уже давно растопырили ноги штативов неподалеку от закопченных временем и городским дымом стен Бутырки. Блестящий металл фирменной аппаратуры покрывала утренняя роса. Журналисты сбились в группки, попивали кофе из пластиковых стаканчиков, и только операторы не отходили от камер. Профессия такая – в любой момент может случиться событие, заслуживающее внимания.

Цыганский табор телевизионщиков отгораживала от тюрьмы полосатая красно-белая лента, которую охраняли два молчаливых милиционера. На все вопросы они отвечали или невнятным, но грубым мычанием, когда к ним цеплялись журналисты отечественные, или вежливо отсылали подальше – к начальству, когда пробовали подкатиться зарубежные.

– Так. Где окно его камеры? – попытался в очередной раз добиться от коллег правды оператор столичного телеканала.

Он снял уже три окна с толстыми решетками и с «намордниками», и каждый раз его заверяли, что оно «то самое».

– Хватит и того, что есть, – успокаивал его сосед, тоже поддавшийся на розыгрыши коллег-всезнаек, – вот увидишь, покажут в эфире все три снятых нами окна и скажут что-нибудь о режиме тотальной секретности, которой окружен арест.

– Тогда на хрена мы сюда вообще технику гнали? У меня в видеоархиве этих тюремных окон – выше крыши, – возмутился неугомонный оператор и тут же схватился за камеру, вскинул ее на плечо, приклеился глазницей к окуляру в надежде, что на этот раз его ожидание снять нечто этакое оправдается.

Дрогнула синяя железная дверь, из-за нее испуганно выглянул краснолицый прапор внутренней службы, за его спиной хохотнули сослуживцы. Кто-то подтолкнул его в плечи, и дверь тут же закрылась. Прапор рванулся было назад, но спохватился, глубоко вздохнул, поправил фуражку, прикрыл еще более раскрасневшееся лицо папкой и побежал трусцой. На бегу он стыдливо придерживал солидный живот левой рукой, чтобы не так трясся.

Объектив камеры проводил прапора до угла. Красный индикатор все еще горел, когда из-за того же угла показался скромный пучеглазый «Мерседес».

– Едет... – пронесся среди журналистов тихий восторженный шелест, и все смолкли.

В наступившей тишине было слышно только, как работают камеры да жужжит двигатель легкового автомобиля. «Мерседес» зарулил на стоянку. Еле заметный синеватый дымный шлейф за выхлопной трубой оборвался.

Выходившего из машины адвоката тут же окружили застоявшиеся без дела журналисты. Прямо под нос ему совали диктофоны, мохнатые телевизионные микрофоны заслонили над ним небо, его лицо одновременно отразилось в десятке объективов. Адвокат Логвинов самоуверенно улыбался, он даже умудрялся не моргать под фотографическими блицами. Посыпались вопросы: – ...на чем вы собираетесь строить линию обороны? – ...правда ли, что вы вчера встречались в Кремле с главой администрации? – ...в каких условиях содержится подзащитный?

Адвокат Логвинов поправил седые волосы с таким видом, будто их растрепал не ветер, а шквал вопросов, и негромко кашлянул. Мгновенно все смолкли, как ученики в классе, куда заглянул строгий директор школы.

– Разрешите пройти, – уважительно произнес адвокат и двинулся к крыльцу. – Не могу говорить, с меня взяли подписку.

– Всего пару слов!

– Где его окно?!

– Обо всем потом, – хорошо поставленным голосом, членораздельно говорил на ходу адвокат. – Спасибо, что пришли. Я тронут, ведь пресса не осталась в стороне. Я передам моему подзащитному, что о нем помнят в России и за рубежом...

Логвинов грациозно и легко для своего возраста поднырнул под красно-белую заградительную ленточку. Двое мрачных милиционеров тут же опустили ее, отрезав дорогу журналистам.

В каждом хорошем адвокате спит и ежедневно просыпается талантливый актер. Паузу Логвинов умел держать, он знал, что ни одна камера не прекратит работу, пока он не скроется за стальной дверью, выкрашенной дурацкой синей краской. Не дойдя до крыльца трех шагов, он остановился, словно решал: «а стоит ли?», повернулся на скрипучих каблуках.

– Господа, я не только адвокат, но и гражданин России. Мне кажется, что своим решением бездарные помощники просто подставили нашего президента. Мой клиент – законопослушный гражданин, он остался в стране, хотя его предупреждали и пугали – уезжай. Он верит в справедливость закона. Но другие люди его уровня... они пришли из своеобразных структур, – Логвинов красноречиво покосился на тюремные стены, – из структур, где верят не в силу закона, а в закон силы. И кто знает, к чему приведет эта вера страну.

Сказав это, адвокат картинно прикрыл глаза ладонью и взбежал на крыльцо. Ему удалось даже сорвать жиденькие аплодисменты видавших виды журналюг.

Стальная дверь закрылась, обрезав утихающие хлопки. Саркастическая экранная улыбка тут же исчезла с губ Логвинова, его лицо приобрело обычное деловое выражение.

* * *

Адвокат выложил в окошко мобильный телефон:

– Беспокоить не будет, я его выключил.

– Вещества, предметы... Ничего запрещенного не проносите? – бесстрастно поинтересовался офицер тюремной охраны.

– Молодой человек, я не первый раз пересекаю порог этого заведения, – адвокат раскрыл кейс, пролистал пальцами бумаги. – А теперь насчет запрещенных веществ и предметов, о которых вы упомянули. Учтите, у меня наглухо зашиты карманы в пиджаке, брюках и даже нагрудный в рубашке. Так что никакого компромата мне по дороге подбросить не удастся. Ни патрона, ни пакетика героина.

Взгляд тюремного офицера на мгновение очеловечился, в нем даже промелькнула обида.

– Я не имел в виду именно вас, – процедил адвокат, принимая расписку. – В моей практике всякое случалось.

Просторный кабинет для бесед адвоката с подзащитным выглядел достаточно стильно, со свежим ремонтом по типу «евро». Логвинов, однако, предпочел бы оказаться в одном из старых, обветшавших, не подвергшихся модным веяниям. Пусть там и повернуться негде, и плесень покрывает потолок, но вести конфиденциальный разговор сподручнее. А тут... Логвинов обвел взглядом зашитый пластиковой рейкой потолок, утопленные в нем светильники, навесные панели стен.

«За всем этим легко спрятать студию звукозаписи и с десяток телекамер. Вот хотя бы этот погасший галогенный фонарь – чем не панорамный объектив?» – подумал он, расстегнул и положил на стол наручные часы.

Охрана ввела олигарха. Холезин выглядел свежо, бодро, сел так, словно перед ним за казенным столом расположился не адвокат в единственном числе, а собрание директоров всех филиалов его финансово-сырьевой империи «Лукос».

– Аркадий Михайлович, рад вас видеть, – Логвинов хорошо помнил, что Холезин практически никогда и ни с кем не здоровался за руку, а потому даже не расцепил пальцев.

– Я тоже. Как мои дела? – Олигарх снял очки в тонкой оправе, и от этого сразу перестал быть похожим на рассеянного интеллигента-гуманитария, колючий взгляд нехорошо царапнул душу Логвинова.

«Он слишком молод, чтобы смириться со случившимся, – подумал адвокат. – А придется. Высоко взлетел – больно падать».

– Не ваши, а наши дела, – виртуозно поправил Логвинов и поддернул манжеты. – Я просчитывал и такой – худший вариант развития событий, а потому заранее подготовил стратегию нашей обороны. Я выстрою ее на выявлении процессуальных нарушений во время ведения следствия. Вот, у меня уже кое что есть, – крышка кейса блеснула и отворилась. – Впоследствии их наберется очень много. Сами знаете, последние десятилетия наше правосудие не слишком обременяло себя соблюдением процессуальных норм. Будем подавать жалобы, процесс затянется, потом пойдут апелляции...В результате если не «оправдательный», то «за недоказанностью» гарантирую.

Адвокат умолк, так как Холезин его не слушал, а смотрел в одну точку и беззвучно шевелил губами.

– Вы хотите возразить мне? – осторожно проговорил Логвинов.

– Вы были в администрации?

– Да, встречался. Мы беседовали долго, но, к сожалению, их позиция неизменна. Мы договорились о еще одной встрече. Поэтому и не начал с этого разговор. Возможно...

– Если не удалось сразу, значит, и потом не удастся, – мрачно перебил олигарх. – Я по бизнесу знаю этот неписаный закон. Дмитрий Антонович, воспроизведите слово в слово, что вам сказали в Кремле.

– «Небольшой условный срок – в обмен на правильное поведение с его стороны. Но пока посидеть придется», – без запинки выдал цитату адвокат.

Холезин криво улыбнулся:

– Отдать им все, что у меня есть? И только потом они выпустят меня на волю!

– Почему вы говорите «все»? – искренне удивился адвокат. – Вы грамотно и вовремя подключили американских акционеров, уже на днях появится решение их окружного суда. Теперь заграничные активы никто не посмеет тронуть. Речь идет только о российской нефтедобыче, вот с ней придется расстаться.

– Отдать – значит признать поражение, – глаза Холезина сузились. – В свои годы я не собираюсь становиться пенсионером. Мой бизнес – это моя жизнь. Скажите честно – у меня есть шансы сохранить то, что принадлежит мне в России?

– При нынешней власти – нет ни единого! – без раздумий ответил адвокат, приложив руку к сердцу.

– При нынешней... – задумчиво проговорил Холезин, и его глаза недобро сверкнули.

– Вы же один из умнейших людей в мире. Величайший реалист. Да, вы сами и другие люди вашего круга создали сегодняшнюю власть. Но это не значит, что она будет подчиняться вам во всем и всегда. Наоборот, власть набирает силу, и тогда закономерно начинает уничтожать тех, кому обязана. Власть стремится к самодостаточности. Зачем ей посредники? Те, кто это понял, или за границей, или подыгрывают Кремлю. Осталось и вам сделать выбор. Извините, но иначе нельзя. Закон жизни... или джунглей, как хотите называйте, но это закон. Нужен разумный компромисс...

Логвинов говорил и чувствовал, что его слова улетают в пустоту. Холезин смотрел мимо и нервно крутил в руках дешевую шариковую ручку.

– Я должен получить от вас указания, знать, как вести переговоры в дальнейшем, – помолвил адвокат.

– Проблема не в деньгах, не в имуществе, дело в принципах. Дмитрий Антонович, я обещаю еще раз обо всем этом подумать, можете так и передать им.

И это «им» прозвучало достаточно презрительно. Раньше олигарх себе таких интонаций по отношению к власти не позволял даже в узком кругу. Холезин, прикрыв ладонью край листа, написал несколько слов, тут же сложил бумагу и придвинул ее к адвокату, взгляд его говорил: «Посмотрите не сейчас – потом, но это очень важно».

За спиной у Логвинова уже остались недоумение от встречи, тюремные коридоры, выкрашенная синей краской стальная дверь, назойливые журналисты. Его пучеглазый «Мерседес» замер у светофора среди остановившегося потока машин на Ленинградском проспекте. Адвокат неторопливо развернул написанное Холезиным, пробежался взглядом. Ему часто приходилось по просьбе подзащитных передавать на волю короткие послания, но сегодняшнее было самым коротким в практике адвоката: электронный адрес на общедоступном «почтовике» и одно-единственное слово «да».

* * *

Мелодичная трель вкрадчиво прервала сон Тамары Белкиной. Ведущая еженедельной аналитической передачи «Резонанс» государственного телеканала тут же открыла глаза. Белоснежный, идеально ровный потолок простирался над ней. Трель повторилась.

– Будильник, – проворчала ведущая, сразу же вспомнив, где находится, и села на кровати.

Одеяло, сбитое ногами в валик, топорщилось у самой спинки кровати. Будильник, как оказалось, был ни при чем, он мирно подмигивал хозяйке жидкокристаллическим экраном, напоминая, что до его утренней трели остается еще пятнадцать минут.

Белкина сняла трубку телефона прежде, чем тот в третий раз напомнил о своем существовании.

– Тамара Викентьевна, доброе утро, – прошуршал в наушнике спокойный державный голос помощника президента, сразу же вспомнились вчерашний день, море и катер, на котором отрабатывали точки съемки для предстоящей рыбалки президента.

– Доброе, – даже после сна и выпитого вчера вина голос телеведущей звучал ровно и бодро.

– Напоминаю, что утренняя пробежка президента состоится по графику. План съемок утвержден. Сбор группы на крыльце гостевого дома через полтора часа.

– Я в курсе, помню.

– Извините за ранний звонок, но у нас так заведено. Плотный график. Еще раз доброе утро и до встречи, – трубку повесили прежде, чем Белкина успела ответить.

– Уроды, – пробурчала она, опуская босые ноги на прохладный паркет.

Тамара ненавидела, когда ее будили насильно. Годы работы на телевидении создали в ее организме биологический безотказный будильник. Он никогда не давал сбоя. В любом состоянии, в любую погоду Белкина просыпалась в положенное время. Внутренние часы были способны работать и как таймер с обратным отсчетом – сидя «в кадре», ведущая могла с точностью до пяти секунд сказать, сколько времени прямого эфира уже прошло и сколько осталось до конца передачи. Электронный будильник, который она всегда возила с собой в командировки, был лишь подстраховкой «на случай».

Прямо за окном ее комнаты покачивался растопыренной пятерней лист пальмы, за ним синело море с грозным силуэтом военного корабля на горизонте. Из номера он казался куда более солидным, чем вчера – вблизи, когда Белкина вместе с оператором плавала на катере, отбирая точки для сегодняшней съемки рыбалки главы государства. Окно и вид из него показались Белкиной телеэкраном, заставкой к очередной передаче.

Мерно шелестел воздух, вытекая из решетки кондиционера, было жарко, но Тамара так и не смогла найти регулятор.

– Сволочи. – Ведущая выключила взведенный будильник.

Всех, кто не входил в съемочную группу, Белкина традиционно разделяла на три категории: уроды, сволочи и герои передачи.

Тамара предпочитала спать обнаженной, словно пыталась по максимуму сбросить на ночь свой экранный образ, примелькавшийся зрителям. Она переступила порог душевой кабинки и, зажмурив глаза, сдвинула рычаг смесителя. Но вместо ледяного ливня на нее посыпался просто прохладный дождик, от которого даже не стало свежее. Это было еще одним из разочарований, до этого ей казалось, что все в резиденции президента должно быть «суперным», и даже кран обязан сам угадывать желания того, кто его открывает.

Гудел фен, под фигурной расческой тонкие волосы Тамары приобрели объем, плавными пружинистыми изгибами засверкали в свете ярких лампочек, укрепленных по периметру зеркала.

– Хороша, чертовка, но алкоголь тебя до добра не доведет, – Белкина извлекла из холодильника два кубика льда и приложила их к слегка набухшим векам.

Уже одевшись в строгий летний костюм, она принялась накрашивать глаза, делала это осторожно, чтобы не переборщить с косметикой. Ведущая политической передачи не имела права выглядеть размалеванной уличной девкой, но и занудой-училкой ей быть не полагалось. Выдержать этот тонкий баланс – целое искусство, которому невозможно научить любителя, тут дело в нюансах, доступных только профессионалам. Можно отлично выглядеть в зеркале, но потом выяснится, что в кадре – совсем другая картинка. Слегка подведенные тенями глазницы могут оказаться на экране двумя ужасными фингалами.

В студии Тамаре не приходилось самой заниматься макияжем, визажист старался. Но в «дальнем походе» пришлось обходиться без него. Заместитель начальника охраны главы государства урезал съемочную группу до минимума – режиссер, ведущая, оператор и видеоинженер. Даже от своего шофера пришлось отказаться. Поэтому из разряда «сволочей» замначальника и перекочевал по классификации Белкиной в разряд «уродов конченых», хотя она его и в глаза не видела.

– Ладно, вскрытие покажет, какая у меня внешность, – вздохнула Тамара, закрывая чемоданчик с косметикой.

На крыльце уже курили ее коллеги. Режиссер вырядился в светлый льняной костюм, из кармашка пиджака торчал сложенный легкомысленным треугольником носовой платок. Видеоинженер напялил на себя все черное, как на похороны. Бородатый оператор в джинсах, в защитной жилетке с множеством карманчиков и с повязанным на голове пиратским платком подозрительно напоминал теперь боевика-ваххабита. Сходство усиливал широкий кожаный пояс с укрепленными на нем запасными аккумуляторами для камеры. От всех троих мужчин нестерпимо сочно пахло одеколоном, даже субтропические ароматы президентского парка не могли заглушить эти резкие запахи цивилизации.

– Если звезды зажигают, значит, это кому-то нужно, – патетически приветствовал появление Тамары режиссер.

Оператор хитро улыбнулся и поправил свой аккумуляторный «пояс шахида»:

– Мы пока тут с Федоровичем балакали, я анонс для твоей будущей передачи про Холезина придумал: «Одна звезда гасит другую».

– От звездюка и слышу, – Белкина аккуратно, чтобы не смазать губы, вставила в рот тонкую сигаретку, щелкнула зажигалкой.

– Ухо блестит. – Оператор вытащил из кармашка в жилетке пудреницу и тампоном припорошил Белкиной мочку, – теперь порядок. Но лучше прикрой уши волосами, они у тебя в контровом свете будут гореть, как фотографические фонари. Солнце при восходе иногда дает такие эффекты.

Тамара осмотрелась, по всей территории искрились брызги – распрыскиватели поливали газон.

– А где эти... уроды и сволочи?

– Тише, – просвистел режиссер, – охрана здесь прячется за каждым кустом. Витя пять минут тому назад в кусты пошел, а там...

– А зачем было в кусты ходить? – резонно поинтересовалась Белкина, листая бумажки с набросками своего текста.

– Так, простое человеческое любопытство, – отозвался оператор.

Видеоинженер, как обычно, молчал. Тамара подозревала, что никакой он на самом деле не специалист-электронщик, а «комитетчик», на постоянно приставленный к группе ФСО.

В конце аллейки показался президентский помощник, в чьи обязанности входило обеспечить съемки телесюжета. Одет он был соответственно должности: черные брюки, рубашка с коротким рукавом, шею стягивал неброский галстук. Он шел по гравию дорожки так, словно ступал по ковру – абсолютно беззвучно. Казалось, он занимает в пространстве вдвое меньше места, чем обычный человек. Такие люди даже под дождем умудряются оставаться сухими – лавируют между капельками.

– Еще раз доброе утро, – поприветствовал он группу бесцветным голосом. – Все в сборе! Тогда, прошу!

Телевизионщики побросали сигареты в блестящую пепельницу на тонкой высокой ножке и двинулись вслед за помощником.

– Какие-нибудь просьбы, пожелания насчет быта? – проговорил помощник на ходу.

– Раз уж тут нет магазина, – хрипло напомнил оператор, вспомнив, что все спиртное в его холодильнике выпили вчера вечером, – то хотелось бы...

– Составьте список на имя коменданта и передайте его горничной. В разумных пределах, конечно.

И не успел никто поинтересоваться, что такое «разумные пределы» в местном понимании, как помощник вскинул к уху рацию.

– Да... понял... мы на подходе к точке...

Разбрызгиватели поливочной системы смолкли, подчинясь воле невидимого садовника. Радужное водяное марево еще с секунду повисело в воздухе и растворилось в свете восходящего солнца. Съемочная группа ступила на мокрую траву.

Яркий, сочный ухоженный газон казался ненастоящим – пластиковым. Оператор даже присел на корточки, подергал травку:

– Коротко подстрижена, прямо, как бандитский затылок.

Помощник сдержанно улыбнулся и раскрыл папку.

– В вашем распоряжении десять минут для съемки. Маршрут пробежки президента скорректирован в соответствии с вашими пожеланиями.

– Он будет с собакой? – не выдержав, вставил режиссер.

– Нет, это собака будет с ним, – с каменным лицом уточнил помощник. – Но есть и изменения. Поставлены обязательные условия съемки.

Слово «изменения» режиссер ненавидел всей душой. В другой бы ситуации он взорвался, принялся бы качать права. Мол, ничего менять он не собирается, а если нужно, то позвонит в вышестоящие инстанции... Но здесь, в Бочкаревом Потоке, был только один хозяин, который решал все, он же самая вышестоящая инстанция.

– Президент просил вас снимать только с этого места, – помощник указал на центр полянки, – и не приближаться к беговой дорожке. Он не хочет, чтобы ему мешали сосредоточиться. Пробежка один из немногих моментов, когда президент предоставлен самому себе.

– А как же «крупняки»? Я его лицо отсюда даже телевиком толком не вытяну, – пробурчал оператор. – Потом получится, будто мы папарацци какие-то – тайком его снимали.

– Господа! Или так, или съемка пробежки отменяется, – развел руками помощник, давая понять, что подобным образом решил «сам».

«Умеет же, – не без зависти отметила про себя Белкина. – Слово "господа" произнес абсолютно натурально. А даже у меня оно всегда звучит фальшиво. Наверно, каждый день по несколько часов тренируется».

– Ничего страшного, – смирился режиссер, – будем снимать с одной точки, издалека, без «крупняков». Главное, что собака в кадр попадет. Она как – на охрану не лает, не агрессивная?

– Всех сотрудников резиденции она воспринимает нейтрально. У вас на подготовку осталось пятнадцать минут. Я предупрежу о выходе президента за тридцать секунд, – и помощник отошел в сторону.

– Придется тебя на передний план ставить, – оператор нацепил Белкиной на лацкан пиджака микрофон-клипсу.

– А если сболтнет чего не то, или слово переврет? – засомневался режиссер, – потом ее из кадра не выбросишь. Пусть лучше в сторонке постоит, а за кадром после своим голосом и озвучит.

– А что у меня на переднем плане будет? – возмутился оператор. – Голая задница?

– За искусством не гонись, наш материал должен быть в первую очередь идеологически выдержан. Все остальное вторично, – режиссер вздохнул. – Думаешь, я тебя не понимаю? И мне хочется как лучше.

– Ладно, и я все понимаю. Тома, давай баланс по свету выставлять.

Белкина расстегнула пиджак, открыв грудь, затянутую в белоснежную блузку. Оператор выставил по ней баланс по свету, отрегулировал микрофон.

– Порядок, можно снимать.

– Значит, так, – оживился режиссер. – Сделаем компромиссный вариант. Тома, сначала ты скажешь на камеру крупным планом, а после этого ты, Витя, уйдешь изображением на крыльцо дома. Когда президент выбежит, Тамара повернется, будто за ним наблюдает. И пусть говорит тогда, что хочет, все равно в кадре только ее спина и затылок будут, потом, если что, другой звук наложим.

– Не маленькие, не первый год в шоу-бизнесе, – Тамара стала метрах в семи от камеры.

Оператор поднял большой палец: мол, все отлично. Белкина усиленно пошевелила накрашенными губами, размяла рот. Режиссер замер, боясь спугнуть удачу. Помощник президента нервно посматривал на рацию, наконец та ожила.

– Готовность – тридцать секунд, – тут же вымолвил он.

– Начали, – интимно шепнул режиссер, проникшись торжественностью момента.

Чуть слышно загудела камера. То, что изобразили губы Белкиной после усиленной разминки, принято называть улыбкой Джоконды – загадочной и неуловимой. Глубоким грудным голосом ведущая не произнесла, а именно выдохнула:

– Я волнуюсь...

Режиссеру на мгновение показалось, что Белкина говорит это не будущим телезрителям, а ему, но он не позволил себе усомниться в ее профессионализме, и выбросил два пальца, что означало – до выхода президента осталось двадцать секунд.

– Да, я волнуюсь. Ведь в этом месте самые обыденные вещи приобретают особый смысл. Например, восход солнца. Вспомните, когда последний раз вы видели его отблески в росистой траве? А человек, которого знает вся страна, на рассвете...

На лице оператора появилась циничная улыбка. Его полотняные туфли были мокрыми насквозь от залитой опрыскивателями травы. Режиссер беззвучно произнес:

– Вот сука... лишь бы не перебрала... – и показал один палец, что означало «десять секунд до выхода». – ...каждое утро на рассвете открывается эта дверь...

Оператор медленно перевел камеру на крыльцо. Дверь отворилась, по ступенькам на траву сбежала жизнерадостная собака.

«Лишь бы не подняла лапу прямо здесь», – взмолились в душе и оператор, и режиссер.

Но пронесло – не подняла.

Двое телохранителей бежали впереди президента, двое – сзади. Среди рослых широкоплечих мужчин фигура главы государства смотрелась не слишком внушительно, но именно это обстоятельство и придавало ему нужную долю человечности. Он даже не повернул голову в сторону камеры. Глаза бегущего прикрывали солнцезащитные очки. Собака весело носилась, то забегая вперед, то откатываясь назад.

«У него лоб блестит, – чисто машинально отметил оператор, – неужели никто не заметил? Или побоялись сказать? Надо будет предупредить перед съемкой рыбалки. Припудрить».

– Глава государства, – голос Белкиной уже потерял интимные нотки, – большое внимание уделяет спорту. В здоровом теле – здоровый дух. Молодому поколению есть, с кого брать пример... Мы решили не мешать этой утренней пробежке, снять ее издалека...

Телохранители и их подопечный добежали до поворота. Режиссер жестом дал знать Белкиной, что она скоро выйдет из кадра, а потому может и помолчать. Он уже знал, что дальше, в будущем фильме, будет звучать музыка, президент, собака и телохранители пробегут возле фонтана и растворятся в лучах восходящего солнца под серебристые звуки трубы.

Но этого не случилось. Внезапно самый охраняемый в стране человек дернулся, запрокинув голову, сделал еще несколько шагов и замер. На его лбу проявилась рваная кровавая рана, и он тяжело рухнул на дорожку, даже не выставив перед собой руки.

Телохранители мгновенно прикрыли его собой, они сидели плечо к плечу и водили стволами мгновенно появившихся пистолетов. Наверняка не могли определить, откуда стреляли.

– Человека убили!!! Уроды!!! – завизжала Тамара, присела и вцепилась пальцами себе в волосы.

Раздался какой-то странный звук, словно хлыст рассек воздух. Один из телохранителей взмахнул руками и опрокинулся. Из простреленной головы потекла кровь.

Режиссер бросился на траву ничком, видеоинженер уже сидел, скорчившись под деревом. Белкина визжала. Лишь оператор мужественно не покидал пост, продолжал снимать. Он не выключил камеру, даже когда увидел приближающегося к нему телохранителя. Широкая ладонь закрыла объектив, щелкнула крышка, и видеокассета оказалась в руке телохранителя.

– В дом! Бегом! – крик был таким грозным, что ослушаться было невозможно.

Белкину и всех ее коллег бесцеремонно затолкнули в холл гостевого дома. Оператор держал в руках камеру и лепетал:

– Кассета, кассета... отдайте...

– Мобильники! – прозвучал приказ.

Двое рослых телохранителей не стали дожидаться, пока растерявшиеся журналисты сами расстанутся со средствами связи. После короткого обыска на столе уже лежали четыре мобильника и одна спутниковая трубка. Две горничные перетряхивали багаж съемочной группы.

– Это все телефоны, больше у нас нет, – произнес режиссер, – можно не искать, – и сразу же побледнел, понял, что искать могут не только телефоны.

Горничные сдали своим коллегам по службе в резиденции и обычные телефонные аппараты из всех номеров.

– Разойтись по комнатам, жалюзи не открывать, к окнам не подходить!

Журналистов рассовали по номерам. Щелкнули, провернулись в замках ключи.

* * *

Уже через два часа после выстрелов вся территория в радиусе трех километров от резиденции была оцеплена внутренними войсками. Ни солдаты, ни их командиры не знали, что произошло. Им была поставлена задача – без специальных пропусков никого не впускать и никого не выпускать. Военные, конечно, пытались сами домыслить, по какому поводу выставлено плотное оцепление. Но самым смелым предположением было, что кто-то попытался проникнуть на охраняемую территорию, и его теперь разыскивает в близлежащих горах президентская охрана.

Редкий лиственный лес молчал. Птицы, напуганные появлением большого количества людей и собак, разлетелись. Шуршала прошлогодняя листва под военными ботинками и сапогами. С хрустом втыкались в землю металлические штыри-щупы. По склону горы растянулась цепь людей в камуфляже. Впереди них двигались саперы с миноискателями.

Ротвейлеры на коротких поводках нюхали землю и грозно рычали. Поиски велись уже третий час, но ни оружия, ни даже огневой позиции пока еще не обнаружили. По расчетам специалистов, два выстрела были произведены именно с этого склона из одного и того же оружия. Продвигались медленно, боясь оставить необследованным даже маленький кусочек земли.

– Есть! – громко выкрикнул один из поисковиков, когда его щуп легко прошел сантиметров семьдесят прелой листвы и звонко ударился в металл.

Уже прошедший этот участок кинолог с ротвейлером оглянулся. Полминуты назад его пес не учуял на этом месте ничего подозрительного. Поиски на время остановили и осторожно, слой за слоем принялись снимать сухие листья.

– Теперь понятно, почему он не отреагировал, – с легким успокоением в голосе произнес кинолог, – листья пересыпали сухим коровьим навозом. Вот и не учуял металл.

В естественного происхождения ложбинке покоилась снайперская винтовка, завернутая в брезент. Криминалист-оружейник в белых нитяных перчатках приподнял оружие и заглянул в ствол.

– Из нее не стреляли, – уверенно заявил он. – В стволе оружейная смазка и магазин полный. Первый раз такую конструкцию встречаю. – Оружейник придирчиво разглядывал модернизированную винтовку с неестественно длинным стволом. – Отсюда до места попадания – чуть меньше двух километров. Сделана из серийной, на спецзаказ, скорее всего, в Бельгии. Такая штучка бешеных денег стоит.

Стало понятно, что обнаружена запасная «закладка», которой снайпер не воспользовался. Чуть меньше часа ушло на то, чтобы отыскать настоящую огневую позицию. Она была замаскирована в спешке, такие же прелые листья, тот же сухой навоз. В магазине винтовки на этот раз не хватало двух патронов, а в стволе обнаружился налет пороховой гари.

Тут же попытались пустить собак по следу. Но собаки лишь крутились возле углубления.

– Не по воздуху же он отсюда улетел! – Криминалист, сидя на корточках, изучал землю.

– Собак сбить со следа легко, – вздохнул кинолог, – раньше махорку рассыпали, она на время нюх отбивает, а теперь химики всяких спреев напридумывали. Ничего не увидишь, пока химический анализ не сделают.

– Я не о запахе. На земле остались два отпечатка ботинка, а потом след обрывается, дальше никто не шел.

– Быть этого не может.

– Но так оно и есть. Его перемещение не засекли ни датчики, ни камеры.

Поиски нельзя было назвать удачными. То, что снайпер оставил оружие, было в порядке вещей, профессионалы всегда так поступают. А то, каким образом убийца умудрился миновать датчики с камерами, попасть на охраняемую территорию, сделать несколько закладок, дважды выстрелить в цель и уйти незамеченным, оставалось загадкой.

Глава 3

Как и всякий родившийся в СССР человек, Клим Бондарев безошибочно чувствовал, если в стране случалось что-то из ряда вон выходящее. В новостях дикторы могли обходить случившееся молчанием, газеты не упоминать о нем и словом, но сама атмосфера выпусков становилась другой. Угадывалось и ощущалось не по тому, что говорили, а по тому, о чем молчали. Вчера он посмотрел российские новости и перемен в стране не уловил.

Ранним утром Бондарев включил на кухне приемник и принялся варить кофе. Передачи FM станций никогда не звучали в его доме.

Если хочешь слушать музыку, то поставь запись – именно такого принципа придерживался хозяин дома. Старый двухкассетник-магнитола высился на холодильнике, от самого появления в доме он был настроен на одну-единственную волну – радио «Свобода».

«Чтобы знать правду о том, что происходит на Западе, надо слушать российские станции. А если хочешь знать правду о России, слушай Запад», – не раз повторял Клим друзьям и знакомым.

Тон передачи насторожил его не больше, чем гудение кофемолки, одну и ту же тему перемалывали последний месяц все, кто считал себя специалистом в области российской внутренней политики. Ведущий и гости круглого стола на все лады склоняли фамилию Холезин, название его нефтяной империи «Лукос» и имя-отчество действующего президента. Выискивали резоны власти поступить с олигархом именно таким образом. Круглый стол окончился на ехидно-оптимистической ноте адвоката Логвинова:

– Я не пессимист. Все-таки наша страна за годы правления действующего президента значительно продвинулась в сторону демократии. Если раньше при переделе собственности по большей части владельцев отстреливали, то теперь их стали сажать в тюрьмы.

Кофе на этот раз Бондареву не удался. То ли зерна плохо прожарил, то ли заслушался радио и передержал напиток на огне. Раскрыв стенной шкаф, Клим выбрал один из многочисленных спиннингов, надел видавшую виды куртку. Мобильник брать не стал, все равно во время рыбалки Клим Владимирович принципиально не отвечал на звонки, от кого бы они ни исходили.

Бондарев подмигнул мальчишке-президенту на фотографии:

– Небось ты сейчас на море и тоже с удочкой!

И вышел из дома.

Безоблачное небо синело сквозь кроны вековых деревьев парка в Коломенском. Клим прошел мимо жестяного стенда, извещавшего, что именно на этом месте в семнадцатом веке располагалась загородная резиденция царя Алексея Михайловича. В отдалении белели стены древних храмов.

Когда живешь рядом с памятниками архитектуры, в исторических местах, то перестаешь их замечать. Они становятся такими же привычными и безликими, как и железобетонные коробки. Клима в здешних исторических местах манила река и ничего больше.

Двое рыбаков уже расположились на берегу. Дымились сигаретки, покачивались поплавки. Мужчины сосредоточенно смотрели на них, словно пытались заставить взглядом уйти под воду. Бондарев поприветствовал рыбаков взмахом руки. Виделись они здесь довольно часто, но никогда ни о чем, кроме рыбалки, не заговаривали. Понять, что эти любители рыбалки принадлежат к разным слоям общества, можно было только по часам на запястьях: дешевые электронные и массивные в платиновом корпусе. Все остальное одинаково потрепано, даже снасти местами покрывала абсолютно демократичная синяя изолента.

Для себя Клим уже давно решил, что обладатель электронных часов – занимает имущественную нишу между строительным мастером и школьным учителем. Во всяком случае, с удочкой он появлялся или самым ранним утром, или в выходные. А платиновые «котлы» могли принадлежать бандиту, ушедшему в средний бизнес: ловил он без всякого графика, но иногда исчезал на неделю и больше. Судя по уважительным репликам, эти мужики скорее всего считали Бондарева университетским преподавателем. Хотя какая разница, кто и чем занимается в свободное от рыбалки время?

Свистнула в воздухе блесна, затрещала катушка. Клим прекрасно знал это место, выучил его досконально. Если бы понадобилось, по памяти отметил на карте все подводные препятствия – от коряг до отмелей. Леска натянулась, блесна резала воду. Бондарев забрасывал раз за разом, особо не надеясь на удачу.

Обладатель платиновых котлов вытащил из кармана плоскую фляжку, коротко приложился к горлышку, затем жестом предложил глотнуть стоявшему в отдалении Климу и соседу справа. Оба отрицательно покачали головами. Этот ритуал повторялся с завидной регулярностью раз от разу. Не то чтобы рыбаки не пили вообще, вечером можно было бы и глотнуть, но тогда бы каждый пил принесенное с собой.

Когда вновь просвистела и бултыхнулась блесна, Бондарев услышал странный в этих местах звук – приближающийся гул автомобильного двигателя. В парке могла оказаться грузовая машина – собирали опавшую листву или вывозили мусор, но чуткое ухо бывшего разведчика различало нюансы, недоступные другим. Блесна мелькнула у самого берега, Клим поднял удилище. Марку машины он определил точно – на верху откоса наконец возник угловатый «Мерседес-Гелендваген».

Высокий представительный мужчина в длинном темном плаще ловко спустился по тропинке.

– Клим Владимирович, – серые глаза заместителя начальника охраны президента смотрели на Бондарева слишком спокойно, чтобы это спокойствие могло быть искренним. – Извините, что потревожил.

– Как я понял, еще раз забросить спиннинг я не успею, – Бондарев сложил телескопическое удилище, опустил его в брезентовый чехол.

Дежурная улыбка тронула пересохшие губы полковника Сигова.

– Прошу в машину.

Мужчины поднялись к черному внедорожнику. Заместитель начальника приехал один, без шофера, сразу же сел за руль, а не на заднее сиденье. В салоне пахло ароматизатором, чувствовалось, что здесь курить не принято.

– Закуривайте, если хотите, – предложил Сигов, знавший одну из слабостей Бондарева, – ваш друг хотел срочно с вами посоветоваться.

– В таких случаях он звонит мне сам, – Клим Владимирович выдвинул пепельницу, щелкнул зажигалкой.

Клим был уверен, что сейчас полковник подаст ему трубку спецсвязи, но Сигов вяло улыбнулся.

– Мне поручено немедленно доставить вас к нему.

– Он в Москве?

– Нет – в Бочкаревом Потоке.

Машина дала задний ход, развернулась и покатила к выезду из парка. Ворота, которые на памяти Бондарева открывались только в дни народных гуляний, были нараспашку.

– У вас десять минут на то, чтобы переодеться и собраться. Багаж минимальный, максимум – спортивная сумка, – произнес полковник, останавливаясь у дома.

Расспрашивать было бесполезно. В спецслужбах принято сообщать только то, что положено знать. Бондарев, уже переодевшись, пролистал справочник, ближайший авиарейс на Сочи был через четыре часа.

Машина мчалась по городу с включенной мигалкой, и только на шоссе Сигов выключил ее.

– Когда вы последний раз летали на истребителе? – поинтересовался полковник, сворачивая под щит с грозной надписью «ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН. ОХРАНЯЕМАЯ ЗОНА».

– За штурвалом самолета я сидел последний раз три года тому назад. Но это был безобидный «кукурузник».

– Я имею в виду учебный истребитель «Су-27» – «двойку». Вы – в качестве пассажира.

– А что, у меня есть возможность выбрать другую модель? – пожал плечами Клим Владимирович.

Угловатый «Гелендваген» лишь притормозил у КПП подмосковной авиабазы, дожидаясь, когда отъедет в сторону створка ворот.

На командном пункте Бондареву помогли облачиться в летный костюм. Истребитель уже стоял в начале взлетной полосы. Клим взобрался по металлической лесенке. Пилот в блестящем шлеме только кивнул ему, продолжая общаться по рации с руководителем полетов.

Плексигласовый фонарь медленно опустился, буквально присосался к фюзеляжу. Полковник Сигов махнул рукой и отогнал машину. Бондарев вслушивался в радийные переговоры, звучавшие и в его наушниках. Двигатели ожили. – ...взлет разрешаю... – донеслось до его слуха.

Истребитель уже содрогался, двигатели требовали простора, а потом рванул вперед. Бондарева буквально припечатало к спинке кресла. Спасал только пневматический костюм, распределявший нагрузку ускорения по всему телу. Бетон, трава смазались в три полосы – две зеленые и серую. Отчетливо можно было рассмотреть только то, что находилось вдалеке: казавшиеся средних размеров консервными банками емкости с топливом, коробки зданий, выстроившиеся в цепочку машины.

Нос самолета задрался, тряска прекратилась. Земля стремительно удалялась. Пробив облака, истребитель вырвался к солнцу, завалился на крыло, заложил полукруг и выровнялся.

– Как прошел взлет? – раздался в наушниках Клима голос пилота.

– В программу полета включены фигуры высшего пилотажа?

– Мне приказано доставить вас живым и здоровым, – хохотнул пилот. – Но так же приказано по возможности учитывать и ваши просьбы. С какой начнем?

– Хотелось бы подумать.

– К сожалению, на борту нет буфета, и предложить вам кофе не могу. Когда будем переходить сверхзвуковой барьер, я вас предупрежу.

* * *

Тишина бывает разной. Полной, бездушной, как в вакууме или в могиле, и гнетущей, наполненной тревожным ожиданием худшего – в гостевом домике Бочкарева Потока царила именно такая тишина. Было слышно, как за плотно закрытыми жалюзи бьется муха: то в планки, то в оконное стекло.

Тамара Белкина сидела на кровати перед мерцающим экраном телевизора, звук она выключила. Сменялись картинки, но и без слов было понятно, что мир не знает о произошедшем. Впервые за последние годы ведущей «Резонанса» абсолютно нечего было делать. С выстрелами в парке для нее остановился конвейер новостей, у которого она стояла. Как журналистке, ей хотелось крикнуть на весь мир: «Убили!» Но какой смысл кричать, если тебя не услышат? Клипса микрофона все еще украшала лацкан ее светлого пиджака, но теперь за коротким отростком его антенны не было ни камеры, ни огромной машины, называемой телевидением. Кричи не кричи – результат один, только сама и услышишь свой голос.

– Уроды, – убежденно произнесла Белкина, – такую горячую новость на корне губят.

За дверью иногда раздавались приглушенные ковровой дорожкой шаги то ли охранника, то ли горничной. Ходили осторожно, как ночные нарушители режима в больнице.

– Эй! – Сквозь двери и перегородки до слуха Белкиной долетел зычный голос оператора.

Ему никто не ответил, лишь поскрипывал паркет.

– Эй, православные! – На этот раз оператор забарабанил кулаком в дверь своего номера. – Выпустите!

– Зачем? – вполне резонно поинтересовалась горничная.

«Неужели Виктор не понимает, что говорить с ней бесполезно. Она такая же горничная, как я архимандрит. Тут даже последняя ложкомойка на кухне, и та в звании старшего лейтенанта ФСО. Без приказа ни шагу не сделает».

Белкина все же подобралась к двери, чтобы лучше слышать.

– Раз уж тут нет магазина... – пробасил оператор привычный аргумент, – то мне ваш начальник обещал, что доставят.

– Что именно доставят?

– Хороший мужик был. Помянуть его надо. Не по-человечески получается.

Шаги горничной уже отдалялись от двери оператора, и он не выдержал:

– Да я сейчас дверь высажу!

Белкина, как телеведущая, понимала в психологии больше, чем оператор. Она дождалась, когда горничная приблизится, и трижды постучала в свою дверь зажигалкой, так, словно подавала условный знак.

– Простите! Можно вас на одну секундочку, – сказала и припала ухом к двери.

После недолгого колебания решение по ту сторону двери было принято – ключ в замке провернулся, горничная заглянула в номер.

– Да?

– У вас найдется пара сигарет и что-нибудь от головной боли? – Белкина приложила ладонь ко лбу и состроила страдальческую мину.

– Минутку.

Не успела горничная закрыть дверь, как Тамара отошла к кровати, показывая – она и не претендует на то, чтобы покинуть номер. Оператор продолжал стучать с методичностью оголодавшего дятла. Высаживать дверь он не собирался, но удары звучали довольно грозно.

– Значит, ей можно, а мне нельзя?!

– Витя, как тебе не стыдно?! – отозвался из своего номера режиссер. – Угомонись!

– И в самом деле, заткнись! – крикнула Белкина. – Не стучи, и так голова болит.

– А я все равно буду! Я свои права знаю. А они права не имеют...

Горничная принесла пяток сигарет в горсти, пару таблеток, бутылку минералки и пожаловалась:

– А он настырный. Тяжело с ним работать?

– На телевидении вообще тяжело работать. Мне кажется, – тут Белкина перешла на доверительный шепот, – лучше принести ему выпить. Заснет и успокоится.

– Буйным не станет?

– Не должен. Он человек хоть и скандальный, но ответственный. К тому же ситуация такая... неординарная. Ему кажется, что про нас просто забыли.

– Насчет выпивки я не могу решить сама. Надо получить разрешение, – горничная прикрыла дверь, щелкнул замок.

Тамара Белкина даже не стала проверять, что за таблетки ей принесли, просто проглотила их и стала ждать результата. Спазмы в висках прошли довольно скоро. Телевизор мерцал в углу, никто и не собирался прерывать эстрадный концерт экстренным выпуском новостей.

Минут через десять оператор крикнул:

– Ну и черт с вами! – Стук прекратился, вновь самым громким звуком в доме стало жужжание мухи.

Но так продолжалось недолго. Один за другим повернулись в замках ключи, отворились двери номеров:

– Прошу обедать, вам накрыто в каминном зале, – произнесла горничная. – Можете свободно передвигаться по всему дому, но на улицу пока выходить запрещено.

Белкиной даже показалось, что та ей подмигнула: мол, в самом деле о журналистах забыли, но стоило напомнить руководству, как «вышло послабление».

– Извиниться за свое поведение не хочешь? – Тамара шла рядом с оператором.

– Пусть они передо мной извиняются.

Режиссер держался с достоинством, шагал широко, задрав нос, будто это благодаря его усилиям пленникам позволили выбраться из номеров. Видеоинженер жался к стенам, казалось, что ему хочется стать совсем маленьким или вовсе испариться.

– Вот такое извинение я принимаю, – воодушевился оператор, когда увидел накрытый стол. – Небогато, зато духовно.

На белоснежной скатерти стояли супница, холодные закуски, фрукты, две бутылки водки, одна коньяка и приборы. Было еще и сухое вино, но профессиональный глаз мастера телекамеры выхватил из всего многообразия только крепкие напитки. Режиссер отодвинул стул, жестом пригласил Тамару сесть. Оператор уже разливал водку.

– Ты бы даму спросил. Может, Тома вино будет, а я коньяк? – режиссер разложил на коленях льняную салфетку.

– Поминать нужно только водкой, христианская традиция, – безапелляционно заявил Виктор. – Хороший мужик был.

– Может, и не убили, а только ранили? – осторожно вставил звукооператор.

– Ага... я сразу трансфлакатором на него «наехал». Крупность дал по максимуму. Кадр хоть и дрожит, но в такой ситуации это только на пользу – зритель нерв чувствует. Дырка в голове – палец засунуть можно. Мало я, что ли, трупов в своей жизни наснимал? Живое от мертвого отличить сумею. Земля ему пухом, – оператор опрокинул рюмку в широко раскрытый рот.

Поколебавшись, другие последовали его примеру.

– Ты ж не сильно его любил, да и на выборы не ходил, – напомнила Белкина, накладывая на тарелку черные маслины.

– А чего ходить, если и так все ясно. Но плохого человека убивать не станут, значит, стал поперек горла какой-то сволочи. Охранника жалко. Я понимаю, что работа у него такая, но мог бы парень и жить, – оператор уже держал у губ вторую рюмку. – И ему – пухом.

– К черту. Пока никого еще не похоронили. Про землю и пух только на поминках после кладбища говорить принято, – отозвался режиссер, но рюмку, тем не менее, выпил.

Белкина лишь слегка смочила в водке губы.

– Такие кадры пропали, – закручинился оператор и подпер голову рукой. – Их бы сейчас по всем телеканалам мира показывали.

– Еще и наши покажут. Шило в мешке долго не утаишь, – подбодрил коллегу режиссер. – Ты Белкину, когда она кричала, снял?

– Обижаешь, Федорович! Нельзя же заканчивать «картинку» убитым. Эмоция зрителя должна выход найти. Я снимаю и лихорадочно прикидываю: на кого в финал выйти, кем кончить – или Белкиной, или собакой?

– Собака в финале – тоже неплохо смотрелось бы, – мечтательно согласился режиссер.

– Но черная сука неправильно себя повела, прятаться за дерево побежала. Нет чтобы, как положено, возле хозяина сесть и одиноким волком завыть! А ты, Тома, молодец. От твоего визга – до сих пор мороз по коже.

– Да, – согласился режиссер, – ты, Белкина, профессионал высшей пробы, таких, как ты, теперь уже «не делают». Любой мужик на твоем месте в кадре матом выругался бы, гарантирую, как профессионал. А ты гениально крикнула, с душой: «Человека убили!» Не президента, не главу государства, а человека! И после этого бездушная ладонь телохранителя закрывает объектив – все погружается во мрак. Символ!

– Чего уж тут... – Белкина прикрыла свою рюмку ладонью. – Обидно, что этих кадров никто не увидит. Не отдадут их нам. А даже такая новость через месяц-другой устареет.

– Вот-вот. – Оператор хотел налить себе, но заметил, что другие взяли паузу. – Возможность сделать новость мирового масштаба журналисту один раз в жизни предоставляется. А нас ее лишили. Не прославимся мы.

– Ты не прав. Есть золотой фонд. Джона Кеннеди сорок лет тому назад в Далласе грохнули, а до сих пор крутят. Там любитель снимал, а тут... могут кассету никогда и не отдать.

– А если... – Белкина понизила голос, – попытаться передать информацию во внешний мир.

Режиссер тут же приложил палец к губам и обвел каминный зал красноречивым взглядом. Мол, здесь все четыре стены имеют уши.

– Нечего об этом и думать, – громко произнес он и подмигнул.

Видеоинженер сложил ладони «биноклем», намекая, что стены могут иметь не только уши, но и глаза.

– Что ж, не прославимся, так не прославимся, – изобразила смирение Белкина. – Я их понимаю. Пока не решат, кто будет преемником, о покушении народу не сообщат. Будем ждать.

Дверь беззвучно отворилась, на пороге возник помощник президента, лицо его выражало чиновничью скорбь.

– Мы что-то не то говорим? – оператор пригладил бороду.

Помощник пропустил это крамольное замечание мимо ушей.

– Вы просматривали отснятый материал?

– У нас забрали последнюю кассету.

– Вчера вы успели снять не менее половины запланированного, – голос помощника звучал твердо.

– Материал неплохой, – вздохнул режиссер, – но теперь его придется давать в другой интерпретации. Так сказать, в свете последних событий.

Помощник сузил глаза:

– Принято решение, что документальный фильм «Один день с президентом» должен выйти в эфир точно по графику. И никаких других интерпретаций. Строго придерживайтесь уже утвержденного сценария.

– А можно узнать, кем это принято решение? – поинтересовался оператор.

Помощник округлил глаза: мол, такие вопросы задавать не следует.

– Мы должны создать видимость того, что он жив? – первой сообразила Белкина.

Помощник одарил ведущую сдержанной улыбкой:

– Вы должны сделать свою работу. Только и всего. Есть другие пожелания?

– Вообще-то мы подписывались снять и смонтировать сугубо мирный курортный сюжет, а не делать репортаж из горячей точки, – вставил режиссер.

– Вопросы дополнительной оплаты решите потом со своим руководством, – помощник сразу сообразил, куда клонится разговор, – а мы посодействуем. Безопасность во время дальнейшей работы мы вам гарантируем.

– У нас нет монтажной компьютерной станции, необходимо доснять некоторые подводки ведущей, переписать сценарий. В конце концов, послезавтра мы должны вернуться в Москву.

– Я уже позвонил вашему руководству, – бесстрастно сообщил помощник, – объяснил гендиректору, что президент пригласил вас провести следующую неделю в охотничьем хозяйстве, принадлежащем управлением делами. Пообещал от вашего имени, что готовый телесюжет будет передан вами по релейной связи точно по графику.

– Ну и ну! – вырвалось у оператора. – Без меня меня женили!

– Вы против такого решения вопроса? – искренне удивился помощник. – Ваш гендиректор ни слова не сказал против и пожелал вам хорошо отдохнуть.

– Мы постараемся оправдать... вся группа... – неуверенно произнес режиссер, и слова застряли у него в горле.

– Я уже посоветовался со специалистами, подготовил список необходимой для вашей работы аппаратуры и программного обеспечения. – Помощник положил на стол раскрытую папку. – Если чего-то не хватает, не стесняйтесь, дополняйте.

Все, кроме Белкиной, склонились над папкой. Перечисленная аппаратура была самой современной, смонтировать на ней телевизионный сюжет оставалось делом техники.

– Цифровая монтажная станция... программный пакет... – бормотал режиссер, – видеоплееры, три ноутбука, два принтера... Кажется, вы ничего не забыли. Когда это нам доставят?

– Техника уже в резиденции, проходит осмотр и наладку.

– Нельзя ли вернуть мобильные телефоны, – стараясь говорить спокойно, произнесла Белкина. – Руководство, коллеги могут звонить нам, и если они заподозрят...

– Я уже предупредил вашего гендиректора, что охотхозяйство расположено в горах, и мобильная связь там отсутствует. Если кто-то отказывается от работы, я не настаиваю. Пусть сразу скажет, замену мы найдем мгновенно.

Телевизионщики переглянулись. Даже без слов стало понятно, что никому не хочется терять место.

– Вот и отлично. Кассету охрана вам вернет. Чужого нам не надо, каждый должен заниматься своим делом. И еще, – помощник пристально посмотрел на оператора, – предстоит напряженная работа, так что увлекаться я не советую.

– Спасибо за откровенность. Но третью выпить обязан, так не нами заведено.

Помощник пожал плечами, смерил грузного оператора взглядом и не стал возражать: было понятно, что такому здоровяку от лишних пятидесяти граммов не запьянеть.

– Я за ним прослежу, – пообещала Белкина.

Монтажную компьютерную станцию доставили и развернули в каминном зале буквально через полчаса. Выдали и ноутбуки. Гостевой домик теперь напоминал еще не обжитый офис, под ногами путались кабели.

Первым делом, когда охрана ушла, режиссер вставил в плеер возвращенную охраной кассету. На ней, конечно же, не хватало последних минут записи – тех самых.

– Это копия, оригинал остался у них, – авторитетно заявил оператор, осматривая корпус кассеты. – Правда, рано или поздно, но восторжествует.

– А пока это случится – за работу. Мы должны окончить фильм вовремя и учесть все пожелания заказчика, – раздраженно напомнил режиссер.

На большом экране монтажного компьютера мелькали отснятые черновые куски. Режиссер делал записи в сценарии, отмечая снятые куски: президент плыл в море, сидел за письменным столом, листал бумаги, просматривал телевизионные новости, гулял по парку, читал газету...

– Не так уж и плохо, из этого можно будет кое-что духовное и слепить, – наконец произнес режиссер. – Верни-ка последний кусок, когда он читает газету, – обратился он к видеоинженеру.

Глаза смотревших на монитор слегка увлажнились. Глава государства державно морщил лоб, вглядываясь в строчки, затем опустил газету и негромко произнес, дружелюбно глядя прямо в камеру:

– Вы уже сняли то, что хотели? Я хотел бы побыть один. Отпуск все-таки.

После этого камера «наехала ему на глаза», они заняли весь экран.

– Стоп, – режиссер рассек воздух рукой, желая остановить кадр, – вот это и будет финальной точкой. Или кульминационной? Как ты считаешь, Тома?

Белкина, скрестив на груди руки, отошла на несколько шагов:

– Неплохо. Вот только газета у него в руках вчерашняя. А по логике событий должна быть завтрашняя, получается, что глава государства отстает от реальной жизни.

Режиссер подпер голову руками:

– Да, какой-нибудь дотошный зритель это заметит.

– Можно ему газету в руках поменять, техника и не такое позволяет, – воодушевился видеоинженер.

– Надо только с помощником согласовать.

– Думаю, он будет в восторге, – решила Белкина. – Такой вариант с нашей стороны – мелкий простительный грех по сравнению с крупномасштабным обманом всего прогрессивного человечества.

Моральные сомнения не долго терзали режиссера: он понял, что потом, когда правда выйдет наружу, ему будет о чем рассказывать зрителям. Мол, под давлением спецслужб ему пришлось подменить номер газеты в руках президента.

– Да, правда всегда в деталях, – изрек он одну из своих любимых фраз. – По-крупному обманывать легко, но убедить мелкой деталью – это уже настоящее искусство.

А через час Тамара Белкина и оператор уже работали в парке под присмотром мрачных парней из охраны президента. Телеведущая стояла на фоне окна и шепотом сообщала будущим телезрителям:

– Президент публичная фигура, его жизнь интересна миллионам. Но глава государства, как и каждый человек, имеет право на отдых, на личную жизнь. Поэтому мы не стали злоупотреблять гостеприимством хозяина Бочкарева Потока. Он там, за этим окном, и не будем ему мешать, – Белкина приложила палец к губам.

– Снято! – Оператор забросил штатив с камерой на плечо. – А теперь, ребята, нам надо успеть снять то, как солнце в море садится. Ему-то никакая власть не указ. Сядет за горизонт, и спрашивать ни у кого не станет.

Глава 4

Шасси истребителя коснулись бетонки. Хлопнули крестообразные купола тормозных парашютов. Бондарева бросило вперед – натянулись ремни безопасности. Самолет пробежал до конца полосы и замер. Смолкли двигатели. Команда обслуживания бросилась собирать парашюты, к борту подкатили хлипкие металлические лесенки.

– Прибыли, – раздался в наушниках голос пилота.

Плексигласовый фонарь поднялся. Пилот снял шлем, и только сейчас Бондарев увидел его лицо – радостное, улыбающееся, словно и не было за спиной короткого по времени, но изнурительного перелета.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Шли по небу плавно, как междугородный автобус по автостраде.

– Это асфальт в России кладут неровно, а воздух у нас ровный. Хотя пару воздушных ям при посадке словить-таки повезло. Первый раз у меня такой спокойный пассажир. Вы сумели вздремнуть во время полета.

– Армейская привычка. Солдатом умудрялся спать даже в строю.

– Вы бывший авиатор?

– Что-то в этом роде, – улыбнулся Клим Владимирович, выбираясь из тесной кабины.

На горизонте синели горы, солнце припекало.

– С прибытием, – козырнул Бондареву абсолютно незнакомый ему подполковник в форме ВВС и жестом пригласил следовать за собой. – За вами уже выехали.

На летном поле не чувствовалось суеты, никто не удивлялся, что истребителем доставлен пассажир, словно такое происходило тут каждый день.

В небольшой комнате с узкими металлическими шкафчиками, где переодевались летчики, Бондарева уже ждал горячий кофейник, пара бутербродов и ваза с печеньем. Но не успел он сделать и пару глотков, как за окном нарисовался черный джип с тонированными стеклами.

Помощника президента Клим узнал прежде, чем тот повернулся к окну лицом. Опыт, приобретенный в спецслужбах, научил его узнавать людей по фигуре, походке, жестам. Ни грим, ни парики, ни накладные бороды и усы не могли бы ввести Бондарева в заблуждение. Даже если бы мужчина переоделся женщиной, Клим издалека распознал бы обман.

Они столкнулись на крыльце, Бондарев держал в руке пластиковый стаканчик с уже успевшим остыть кофе.

– Как долетели? – вместо приветствия произнес помощник.

– Давно не был в роли курсанта летного училища, даже хотелось переключить управление на себя.

– Думаю, у вас получилось бы.

– Конечно, особенно при включенном автопилоте.

– Вас уже ждут, – помощник распахнул дверцу джипа.

Клима не насторожило то, что было сказано обтекаемо: «ждут». Чиновники из ближайшего окружения главы государства обычно так и говорили – во множественно числе, словно президент был каким-то сверхъестественным существом, способным разделяться на несколько я и одновременно находиться в разных местах.

На дальних подступах к Бочкареву Потоку шоссе перегораживали бетонные блоки, поставленные так, что проехать между ними можно было только зигзагом и на минимальной скорости. На обочине высилась громада БМП. На броне грозно чернел крупнокалиберный пулемет с заправленной лентой. Помощник не очень умело объехал препятствия. Несмотря на пропуск, укрепленный на лобовом стекле, джип остановили люди в камуфляже, бронежилетах, касках, с короткими десантными автоматами. По тому, как они держались, Клим сразу распознал, что в форму внутренних войск одеты не обычные контрактники, а профессионалы из Федеральной службы охраны. Машину осматривали без лишних слов, но очень тщательно, даже открыли багажный отсек и заглянули под днище при помощи зеркальца, закрепленного на раздвижной рукоятке.

– Можете ехать, – приложил к каске ладонь командир блокпоста, документы его не интересовали: он сверился с набором фотографий, заправленных в пластик, и вновь сунул их в карман.

Снимков было немного – двенадцать штук. Вдалеке виднелись и другие посты.

– Враг не пройдет? – улыбнулся Бондарев, все еще не подозревая плохого.

– Антитеррористические учения сейчас в моде, – вновь обошелся необязательной фразой помощник президента.

Больше машину не останавливали. Да и зачем? По дороге к воротам резиденции Клим насчитал три поста наблюдения и четыре свежеустановленные камеры слежения. Джип буквально вели – передавали из рук в руки.

В Бочкаревом Потоке Климу приходилось бывать и раньше. Поэтому он сразу напрягся, когда машина миновала главный корпус и свернула к задворкам резиденции. Обычно хозяин встречал его у парадного входа.

– Он вам все сам объяснит, – ответил на вопросительный взгляд Бондарева помощник главы государства и затормозил у крыльца невзрачного здания, напоминающего ангар.

Машина остановилась напротив крыльца. Под навесом расположились двое рослых телохранителей в полной экипировке. Они бесстрастно изучали прибывшего гостя. Один из них сверился с фотографией, извлеченной из кармана, и приоткрыл дверь. Помощник прошмыгнул первым, Бондарев проследовал за ним.

В узком коридоре царил полумрак, горели лишь дежурные лампочки. Шаги отдавались гулким эхом от металлических перегородок и ограждений.

– Вот мы и пришли, – помощник остановился перед дверью с грозной надписью «СТОЙ! ОТКРЫВАЕТСЯ АВТОМАТИЧЕСКИ!» и провел пластиковой карточкой через прорезь сканера.

В армированной перегородке зашипели невидимые пневмоцилиндры, и створка отъехала в сторону.

– Прошу вас.

Клим шагнул в прохладный полумрак. Перед ним простирался огромный спортивный зал. В глубине поблескивали лакированные доски баскетбольной площадки, темнело искусственное покрытие теннисного корта. Ближе ко входу располагалось освещенное прожектором татами. Все окна спортивного зала были плотно завешены темной материей.

Во всем этом было ощущение какой-то тревожной нереальности, полной отрезанности от реального мира. В полумраке произошло движение, и в круг яркого света, прямо на татами, вышел глава государства. Глаза его смотрели устало.

– Здравствуй, Клим, извини, что выдернул тебя из Москвы без предупреждения, – негромко произнес он.

Чувствовалось, что президент рад встрече, и в то же время не уверен, правильно ли поступил, пригласив Бондарева.

– Привет, – Клим пожал вялую руку друга. – Пригласил меня, чтобы выяснить, кто из нас лучше владеет дзюдо?

Бондареву хотелось разрядить гнетущую атмосферу незатейливой шуткой.

– Нет, – улыбнулся президент, – потому что знаю заранее: мне тебя на татами не одолеть, а проигрывать я не люблю.

– У тебя мания преследования? Что случилось?

– Пошли, – глава государства жестом остановил помощника и повел Бондарева в глубину зала.

За черным пологом была низкая дверь, наспех оббитая пенопластом. Пригнув голову, Клим шагнул в нее. Повернулся рубильник – вспыхнули яркие лампы. На стенах гудели кондиционеры, в помещении царил холод. Президент сдернул простынь с тела, лежавшего на металлическом столе в центре небольшого зала.

С минуту Клим смотрел на мертвеца. На затылке виднелся свежий разрез, значит, недавно делали трепанацию черепа. Во лбу чернела огнестрельная рана.

– Похож, – Клим отвел взгляд. – Если бы ты не стоял рядом, я мог бы и ошибиться.

– Убийца тоже ошибся. Случайность, что я остался жив. Двойник во время телевизионных съемок вместо меня выгуливал собаку. Снайпер с расстояния в два километра уложил его и одного охранника.

– Кто знает, что убили не тебя? – Бондарев сразу же сообразил, какое решение принял президент после выстрела.

– Узкий круг, – произнес глава государства.

– Если тебе важно мое мнение, говори более конкретно.

– Только те, кто охраняет спортзал, минимум людей из персонала и криминалисты из моей охраны. Все остальные могут только догадываться. Погибший охранник наверняка был осведомителем убийцы, иначе зачем его убивать?

– Это ты так решил, или твои аналитики? Очевидный вывод почти всегда ошибочен.

– До сих пор не понятно, кто заказчик.

– Да, друзей у тебя хватает. Послушаешь твои интервью и выступления, вокруг одни друзья: друг Билл, друг Гельмут, друг Тони, а еще были друзья Садам и Слободан...

– Первые двое – не мои, а предшественника. Цену дружбы в политике ты сам знаешь. Но среди больших людей отношения при помощи снайпера не выясняют. Сегодня стабильность в мире ценится превыше всего.

– Террористы? – Бондарев прикрыл убитого простыней.

– И они отпадают. Убийца, без сомнения, видел в оптический прицел, что поразил цель наверняка. Они бы не молчали. Уже растрезвонили бы на весь мир об очередной удаче.

– Тоже верно, – Клим наморщил лоб. – Остается одиночка-маньяк.

– То, как было спланировано покушение, говорит о том, что и этот вариант – мимо. Холодный расчет, хорошее фининсирование и педантичное профессиональное исполнение.

– Олигархи?

– После посадки Холезина они все присмирели и стали ручными, – усмехнулся президент.

Бондарев пожал плечами:

– Могу только поздравить тебя с чудесным спасением. Но всю охрану придется сменить.

– Будем надеяться, что осведомитель был один. Я никому не доверяю, кроме тебя, – негромко произнес президент. – Ты же знаешь: если кого-то решили убить, то ничто не поможет. Я не могу вечно сидеть в этом спортзале. Любую охрану можно перекупить или найти профессионала с лучшей подготовкой. Это вопрос времени. Попытку наверняка повторят, а у меня через десять дней здесь назначена встреча с главами СНГ, неформальная, «без галстуков», ее отменить нельзя. Я буду вынужден показаться перед камерами. Если за это время мы не найдем исполнителя и заказчика...

– Мне многое не нравится из того, что ты делаешь, – произнес Клим, глядя президенту в глаза, – но ты мой друг.

– Я не идеальный, однако из тебя президент получился бы в сто раз хуже, чем я, – невесело улыбнулся глава государства.

– Я это знаю, потому и не пошел в политику, хоть ты и предлагал. У тебя и у меня есть сейчас только один козырь. Стрелявший уверен, что убил тебя, следовательно, ему осталось только доказать это заказчику. Про тебя он больше не думает. Ты правильно сделал, что временно «залег на дно». Старая чекистская привычка? Или помощники подсказали?

– Есть навыки, которые не забываются.

– Особенно то, что касается выживания в дружеском окружении, – Клим сузил глаза и тут же добавил: – Шутка!

– Пойдем отсюда, здесь слишком холодно, пришлось демонтировать кондиционеры из гостевого домика.

– Раз уж ты выбрал тактику умалчивания о случившемся, то самое время позаботиться о предотвращении утечки информации. Кое-что твои люди уже сделали, видел, пока ехал.

– Утечка невозможна. – Глава государства прикрыл за собой дверь, оббитую пенопластом. – Минимум посвященных, максимум предосторожности. Резиденция герметична, как консервная банка.

– А тележурналисты?

– Они работают под надежным присмотром, отсутствие связи с внешним миром полное.

– Не уверен. Журналист, а тем более – русский, всегда найдет лазейку. А новость в их руках такая, что тяжело устоять от соблазна поделиться ею со всем миром.

– Эра почтовых голубей и записок в бутылках, брошенных в море, миновала, – ухмыльнулся президент.

– Мне нужна карта прилегающей местности, техническая схема резиденции с нанесенными на нее коммуникациями – всеми: от ливневой канализации до резервных сетей электроснабжения.

Помощник пообещал принести документацию в течение часа. Клим со своим другом сел возле компьютера, установленного прямо под баскетбольным кольцом. Бондарев трижды просмотрел запись, сделанную тележурналистами.

– Кто знал, что бежишь не ты, а двойник? – спросил он, остановив изображение.

– Только четверка телохранителей из сопровождения и помощник. Пустить двойника решили в последний момент. Обычно собаку я выгуливаю сам.

– А теперь посмотри, – Клим выводил изображение на экран по кадрам, остановил нужный.

– Что тебя насторожило?

– Посмотри на убитого телохранителя, – Бондарев вернул изображение на несколько кадров, к тому моменту, когда пуля убийцы еще не впилась в шею. – Он – осведомитель, по твоей версии, значит, понимает, что в ближайшее время президента убьют. Он, в отличие от остальных, готов к этому. И вот звучит выстрел. Объект падает. Какой будет естественная реакция?

– Действовать по инструкции, – не задумываясь, ответил глава государства. – Их ожидает «разбор полетов», и любая оплошность будет потом поставлена им в вину.

– Все четверо и действуют. Прикрывают собой объект. Но есть маленькие профессиональные хитрости, которые не учитывает ни одна инструкция. Можно держать пистолет чуть выше – стрелять неудобно, но зато прикрываешь им свою голову. Так и поступают трое, но не четвертый, хотя именно он по логике событий и должен стать следующей жертвой. К его напарникам у убийцы не может быть никаких своих счетов. У меня такое чувство, что выстрелили в того, кого легче было достать. Он просто не уберегся.

– Зачем было терять время на дополнительный выстрел? Зачем лишний раз засвечивать огневую позицию? Ты выстраиваешь слишком сложную комбинацию. В жизни всегда все проще.

– Надеюсь, – Бондарев взглянул на часы, – но больше всего мне не нравится то, что при этом присутствовали журналисты.

– Думаешь, мне нравится?

* * *

Что бы ни творилось в мире, в стране, какая бы погода ни стояла за окном, что бы ни случилось в семье... настоящий телевизионщик даже не вспомнит о подобных мелочах, если он занят работой.

В каминном зале гостевого домика, переоборудованном под монтажную студию, ярко горел свет. Видеоинженер щелкал по клавишам монтажного компьютера. Оператор со скучающим видом сидел на угловом диване у стены и потихоньку посасывал водку. Подносил к губам полулитровую пластиковую бутылку из-под минералки. Все члены группы знали, что на самом деле туда налито спиртное, но делали вид, будто не догадываются. Если человек способен пить не во вред работе, то пусть себе – это его личное дело. Каждый творческий индивидуум имеет право на простительные слабости.

Белкина сидела с микрофоном в руке. Режиссер качался на стуле, рискуя опрокинуться, но по-другому он работать не умел: и у него была своя слабость.

– Еще немного, и вы упадете головой в камин, – предостерегла Белкина. – Кто тогда докончит монтаж? Я этому не научена.

– Во-первых, камин не растоплен, – ответил режиссер. – Во-вторых, я не качаюсь, качаются культуристы. Я – балансирую! Умение балансировать «на грани» для создателя политических передач – жизненно необходимое качество. Прости, Тома, но чем знаменит, тем знаменит... И вообще, накаркаешь.

– Извините, но я уже третий раз изображение прогоняю, а вы так и не сказали, где остановиться, – напомнил видеоинженер.

– Разве? – Мэтр бросил беглый взгляд на экран. – Обрежешь в том моменте, где президент откладывает бумаги, а потом бросает взгляд на собаку. Только не давай ему рот открыть, а потом сразу переходим на собаку. Да-да, вот этот план. Как она преданно на него смотрит!

– Она не на хозяина смотрит, мы этот план позже досняли. – Оператор глотнул и промокнул губы тыльной стороной ладони. – Тамара ей кусок сырого мяса показывала. Вот поэтому собака так и смотрит. Думала, ей обломится. Ан – нет, охрана не позволила, – цинично заметил оператор.

– Какая разница, как именно снято? Главное, что снято, главное результат! Волшебная сила искусства! – не унимался режиссер. – Ты, Тамара, подумай, может, здесь что-нибудь сказать за кадром о внешней политике касательно стран СНГ? Дать этакий легкий намек на иждивенчество за счет экономически сильной России...

– Нет, пусть собака останется собакой, – Белкина отложила микрофон. – Все равно уже некому будет оценить вашу тонкую политическую иронию по достоинству.

– Вряд ли внешняя политика в ближайшее десятилетие изменится, я это нутром чую. Но ты права, иногда надо себя останавливать даже в лучших побуждениях.

– Кстати, об остановках, – оператор покрутил в руке пустую бутылку. – Вы, Федорович, собрались весь сюжет за сегодня смонтировать? Надо же и на завтра что-нибудь оставить. Все равно нас отсюда не скоро выпустят. А делать не хрен, так и спиться можно. Я если без работы сижу, как-то неправильно на жизнь смотреть начинаю и веду себя соответственным образом.

– На свою или чужую? – не удержалась Белкина.

– По большому счету, неправильно. О смысле существования задумываюсь. А так – нельзя. Смысл, он или есть, тогда о нем думать некогда и незачем, или его нет. Это, как с деньгами – думать о них начинаешь, когда кончаются. А пока они есть – тратишь и не задумываешься.

– Ты еще и философ, оказывается, – Тамара скрестила на груди руки.

– Есть и такое. Жизнь, она всему научит – и хорошему, и плохому. Так мы заканчиваем?

Режиссер уже и сам почувствовал, что выдохся. Догнала усталость, расходились нервы. Даже прожженного циника созерцание насильственной смерти заставит вздрогнуть. А сегодня режиссер видел две смерти.

– Прежде чем сказать «спасибо, все свободны», как руководитель группы хочу напомнить, что нам доверено задание государственной важности. Короче, если я еще раз услышу, как вы обсуждаете возможность передать во внешний мир страшную новость, будете иметь дело со мной. Как коллега, я могу вас понять, но прощать никого не стану. Спокойной ночи, – сказав эту сумбурную фразу, режиссер гордо вскинул голову и вышел из каминного зала.

– Можно подумать, он сам не обсуждал с нами этой возможности, – возмутился оператор, когда дверь закрылась. – Не зря ребята говорят, что он первым стукачом студии при Андропове был.

– Такое про всех рассказывают, и про тебя, кстати, тоже, – Белкина зевнула, стала серьезной. – Это был, наверное, самый страшный день в моей жизни. Как-то сразу прочувствовала, что власть, деньги – это все такая пыль! Был человек, и нету. И больше ему ничего в этом свете не надо.

– Вот и я стал задумываться о непреходящих ценностях: спиртное и секс. А с собакой что теперь будет? – с пьяным сочувствием проговорил оператор.

– Семья, наверное, займется, – поверила в искренность коллеги Белкина.

– То-то и оно. На улицу не выбросят. Этот мир устроен так, что даже его собака будет жить лучше, чем мы с тобой, – оператор с надеждой заглянул в бутылку, вздохнул, тяжело поднялся и пошел к выходу, на пороге обернулся. – Вот что обидно. А он – спокойной ночи.

Тамара почувствовала неловкость. С режиссером и оператором они работали давно, могли говорить о чем угодно без обид, каждый другому цену знал – знал, где поза, а где сказано искренне. Видеоинженер же был достаточно новым человеком в команде, «семейных шуточек» мог и не оценить. И чтобы молодой человек не подумал о всех о них хуже, чем они того заслуживали, Белкина улыбнулась:

– Они не злые, притворяются. Это защитная реакция. Просто мир злой. Мы в нем живем, и новости – наша профессия.

– Моя тоже...

Видеоинженер хотел еще что-то сказать, но Белкина остановила его.

– И новости – пыль. Ты только представь, человека убили, а я не удивлюсь, если даже его семье об этом не сказали. Вот в чем ужас.

У себя в номере Тамара Белкина даже коротко всплакнула. Она не могла понять, что именно вызвало слезы. То ли смерть, впервые увиденная ею, то ли то, что уже во второй раз в жизни она оказалась пленницей, и ей нельзя выйти за порог дома.

«Даже кондиционер, и тот выдрали из окна, будто по нему можно позвонить и разболтать то, что и так скоро станет известно всему миру».

Белкина сбросила одежду, шагнула в душ, стала под теплой водой, ловила ртом упругие струйки.

«Миллионы зрителей завидуют мне. Тысячи женщин стараются быть на меня похожими. Девчонки спят и видят себя на моем месте – на экране телевизора. Всем кажется, что у телеведущей яркая, особенная жизнь. А я сама себя не всегда узнаю на экране. Яркое и красочное на телевидении есть, но это только задник в эфирной студии. В нем жить нельзя. Он, как комната с тремя стенами, а четвертая открыта в мир. Ходят и смотрят, кому не лень. Вот и не можешь расслабиться. Сидишь, как в витрине. Впрочем, своего места я никому уступать не собираюсь, и моя работа мне нравится».

Белкина выключила душ. Слезы медленно высыхали вместе с каплями пресной воды. И тут Тамара услышала, как кто-то тихо скребется в дверь ее номера. Она закуталась в белый махровый халат, вышла из ванной комнаты. Скреблись настойчиво, наперед зная, что рано или поздно откроют.

– Кто там? – спросила Белкина у двери.

– Я, Виктор, – послышался голос оператора.

– Я уже ложусь спать.

– Открой, дело есть.

Поколебавшись, Тамара открыла. Оператор стоял, опираясь плечом на дверной косяк, и глупо улыбался.

– Зайти можно?

– Ты и так уже наполовину вошел.

– Душ принимала? – Виктор шагнул в комнату, старательно закрыл дверь, умудрившись хлопнуть не слишком сильно.

– Нет, под дождем бегала. Не задавай пьяных вопросов. Что там у тебя?

Оператор вытащил из карманчика жилетки начатую плоскую бутылку коньяка, поставил ее на столик и опустился в кресло.

Кресло было низким, мягким и глубоким. Тамара тут же поняла, что подняться из него грузному запьяневшему Виктору будет непросто, даже если он захочет это сделать. Тамара заподозрила неладное, надо было срочно микшировать ситуацию.

– Ждешь, что я принесу тебе рюмку? Они, кажется, в шкафчике. Сам сходи, я пить не собираюсь.

Провокация не сработала, Виктор даже не сделал попытки приподняться.

– Из плоских бутылок принято пить из горлышка, – сформулировал он сомнительное правило этикета, однако к бутылке не притронулся. – Коньяк я это так... просто принес. Он – повод.

– Слушаю, – Белкина стояла, скрестив руки.

– Давай потрахаемся, – неожиданно звонко выговорил оператор.

Не то чтобы она ждала чего-то другого, или ей не предлагали подобного занятия раньше, но никогда прежде предложение не делали так открыто и нагло. Тамара уже занесла руку, чтобы врезать пощечину, но так и не ударила. На нее смотрели по-детски наивные глаза. Наконец в них мелькнуло понимание того, что не все сейчас в порядке, а следом – искреннее удивление.

– А что я такого сказал? Мы же взрослые люди.

– Ты – урод. Вон отсюда!

– Я только спросил. Ну, раз не хочешь... – в голосе даже не чувствовалось обиды.

К чести оператора, бутылку он забирать не стал, выбрался из объятий кресла-бегемота без посторонней помощи и, откашлявшись, чистым голосом пожелал:

– До завтра. Если чего не так, извини.

Объяснять что-то бесполезно: как большинство гениев, Виктор был непосредственен. Грузные шаги позднего гостя затихли в конце коридора.

– Ну почему к моему берегу вечно прибивает какое-то дерьмо?

От человеколюбия Белкиной не осталось и следа, она зло провернула ключ в замке. Тамара уже погасила свет, подошла к кровати, но еще не успела сбросить влажный халат, как в дверь вновь заскреблись.

– Урод, урод... – шептала Белкина. – Наверное, про коньяк вспомнил.

Она схватила бутылку, еще не потерявшую тепло разгоряченного тела оператора, и резко распахнула дверь, пообещав себе: сначала отдаст бутылку, а потом все же влепит Виктору звонкую пощечину. На телеведущую испуганно смотрел видеоинженер, под мышкой он держал ноутбук, а в руке – электромонтажные щипчики.

– Можно к вам войти, – робко попросил молодой человек.

До Белкиной наконец дошло, что тот напуган ее грозным взглядом.

«Не хватало еще, чтобы мной детей пугали».

Она улыбнулась.

– Тут... в общем... – она развела руками.

– Я слышал. Можете не объяснять. Можно закрыть дверь? Вы хотели выпить перед сном?

Белкина тут же поставила бутылку под стол.

– Нет. Это он принес. Повод придумал, урод.

– Я так и думал. Есть возможность передать информацию, – прошептал видеоинженер, поставил на столик компьютер, поднял экран, который тут же засветился неземным синим светом.

– Видео? – Белкина почувствовала, как сердце ее учащенно забилось.

– Нет. Связь не позволяет передать большой объем. Но одну неподвижную картинку и текст, думаю, получится.

– Текст, картинку... но как? – Белкина особо в технике не смыслила, абсолютно не понимала, что происходит в телеприемнике, когда его включаешь, но испытывала уважение к тем, кто в этом разбирался.

– Они забрали телефоны, но не отключили розетки, – молодой человек уже разматывал провод. – Я его от торшера отрезал. В гостевом доме обычный городской телефон, а в ноутбуке есть встроенный модем. Вначале подумал, что быть этого не может. Но у себя же они телефоны не отключали. Можно выйти в Сеть по «беспарольнику»...

Возможности Интернета Белкина знала. Мысль работала лихорадочно.

– Вы картинку уже подобрали?

– Три на ваш выбор, – на экране появились стопкадры, запечатлевшие мгновения перед самой смертью президента. – Попробуем переправить все три, но связь плохая.

– Подсоединяйте, а я текст набросаю, – Белкина раскрыла свой ноутбук и лихорадочно забарабанила по клавишам.

Текст рождался сразу в чистовом варианте, все нужные слова, фразы существовали у Тамары в голове, она мысленно уже не раз за сегодняшний день «выходила в эфир», прикидывала, что именно скажет зрителям.

«Как жаль, что прозвучит это не моим голосом», – подумала она.

– Есть коннект. Ваш логин на «почтовике» компании? – спросил видеоинженер.

Белкина назвала и логин, и даже пароль, хотя никогда раньше никому его не доверяла, при этом продолжая набирать с прежней скоростью.

– Кому отправлять?

– Гендиректору, адрес есть во «входящих», – она стучала клавишами и стучала, боясь, что не успеет набрать все, что хотела.

– Первый стоп-кадр уходит, – торжествующе прошептал гений инженерной мысли. – Связь плохая, в любой момент может оборваться.

«...Нашей телеведущей удалось передать экстренную информацию, несмотря на то, что все каналы связи были отключены спецслужбами... – добрала Тамара предложение в начале сенсационного текста, а потом, движимая желанием восстановить справедливость, добавила: – ...Это стало возможно благодаря помощи видеоинженера нашей компании...»

– Готово! Но у меня нет дискеты! – с отчаянием вырвалось у Тамары.

– К черту дискеты. У вашего ноутбука есть инфракрасный порт?

– Я в этом ничего не понимаю. Сделайте же что-нибудь!

Телеведущая с замиранием сердца следила за тем, как «колдует» видеоинженер, поставив два ноутбука рядом, заставляя перетекать информацию через какие-то мифические инфракрасные порты.

– Все ушло, – выдохнул видеоинженер и устало опустил руки. – Вот, даже подтверждение есть, что адресат получил наше письмо.

Только сейчас Тамара заметила, что ее банный халат разошелся на груди, но молодого человека, казалось, открывшийся «пейзаж» не слишком заинтересовал.

– Теперь остается только ждать и смотреть телевизор, – проговорила женщина. – Спасибо вам. Без вашей помощи даже не знаю, что бы я и делала.

– Ерунда. Мне приятно работать в команде. И если услышите, что я стукач, не верьте. Рад был помочь, – парень захлопнул свой ноутбук, сунул провод в карман.

– Подождите, – Белкина открыла шкафчик, поставила на стол рюмки. – За успех надо выпить. Я всегда говорю, что безвыходных ситуаций в жизни не бывает. Видели, может, рекламу в середине девяностых? Закрытая кабинка туалета, в которую ломится маньяк, женщина стоит на унитазе и собирается вылезти в окошко. С этого я начинала на телевидении.

– Не помню, – признался видеоинженер.

– Разлейте, пожалуйста, у меня руки дрожат от волнения. До сих пор не могу поверить.

– Не надо волноваться, все уже позади.

– Что завтра начнется... – У Тамары вновь проснулся азарт охотницы. – Утром гендиректор откроет свой «почтамт», а там – главная новость года. Или даже десятилетия.

Видеоинженер плеснул коньяк в рюмки. Чокнулись, плотно сжав пальцы на стекле, так, что звук получился глухим, словно сошлись два булыжника.

– За профессионализм, – предложила Белкина.

– Взаимно.

Белкина почувствовала, как спиртное теплой волной прошлось по ее уставшему телу.

– Не проспите утренний выпуск новостей. И режиссеру о письме – ни слова.

– Могила, – видеоинженер приложил ладонь к губам.

Глава 5

– Я командовал идиотами, а идиоты командовали мной, – мрачно произнес президент. – Но чтобы люди, которых я считал профессионалами высочайшего класса, оказались какими-то недоумками...

На столе перед компьютерным монитором змеился шнур от торшера – тот самый. Зачищенные медные проводки торчали, словно рожки улитки. Электронное письмо, намедни отправленное телеоператором, было своевременно перехвачено и заблокировано. Естественно, произошло это не без участия Бондарева...

Задернув тяжелые шторы, Клим уселся к компьютеру, щелкнул мышкой и в который раз просмотрел информацию об убийстве главы государства.

– Значит – ФСО, ФСБ, ФАПСИ?.. – Гость Бочкарева Потока искоса взглянул на хозяина. – Сколько еще дармоедов занимаются спецсвязью? Ловкость рук, и никакого мошенничества. Задачка для двоечника из школы для умственно отсталых: как выйти в Интернет, если нельзя, но очень хочется... Почему-то никому из твоих суперпрофи не пришло в голову заблокировать обычную телефоную связь. Или хотя бы выдрать телефонный шнур с корнем. Насколько я понимаю, эти продвинутые технари мыслят исключительно микрочипами, звуковыми сканерами, криптографией и спецкодами. Они запросто могут вычислить какого-нибудь зашифрованного хакера в Новой Зеландии, а вот что творится у них под боком...

– Ты о снайпере?

– Не только, – Клим зашелестел планом резиденции; как и было обещано, совсекретная карта уже была предоставлена начальником охраны.

– Если ты имеешь в виду телевизионщиков – то это наши люди. Стократно проверенные. – Президент, как и положено в беседе старых друзей, сознательно опустил очевидные логические звенья. – Просто работа у них такая... Сенсации хочется, аж зубы сводит.

– Защищаешь? Да, понимаю – у каждого своя работа, – Бондарев внимательно изучал план. – И у тебя, и у меня... и у того, кто в тебя стрелял. И он пока из всех нас самый успешный.

– Я тебе уже сто раз говорил: переходи ко мне в охрану! Хоть начальником... Будет тебе работа!

Клим мягко улыбнулся.

– Я всего лишь рыбак.

– Это не работа, а хобби.

– Если бы я хотел превратить хобби в работу, я бы давно капитанил где-нибудь на сейнере. Ловил бы своего любимого тунца в Тихом океане и горя бы не знал. Или как минимум – пошел бы инструктором по спортивной рыбалке. Ладно, – Бондарев взял авторучку и сделал несколько пометок на карте. – А насчет телевизионщиков могу дать хороший совет. Можешь принять, можешь отвергнуть. Но я бы на твоем месте вообще отказался от показа фильма по телевидению. Пока никому не известно, где начинается эта история со стрельбой и куда она может вылиться. В конце концов, ты в плановом отпуске, культурно отдыхаешь... В такой момент не стоит напоминать о себе. Следует взять паузу. Да и программа пройдет без особого резонанса. Лето, сезон отпусков, народ или на отдыхе, или на дачах...

– Хочешь сказать, что убийце... то есть заказчику... надо дать понять, что выстрел достиг цели? – Собеседник проницательно оценил иносказание.

– Не сказать – намекнуть. Только не в лоб, иначе все станет понятно.

Президент расслабил узел галстука и мельком взглянул на перекидной календарь, испещренный разноцветными пометками.

– А как же встреча глав государств СНГ? Отменить ее даже я не в силах! Ты ведь понимаешь, какие вопросы там будут решаться!

– Есть еще время. За ближайшие дни что-нибудь наверняка прояснится.

– Мне надо подумать. – Президент непонятливо смотрел, как авторучка в руках собеседника испещряет план резиденции непонятными значками.

– Может, выйдем во двор? Теперь резиденция и в самом деле закупорена, как консервная банка, – неожиданно предложил Бондарев. – Погода-то какая... Не беспокойся, нового выстрела не будет. Лишних людей во внутреннем кольце охраны нет.

– А я и не беспокоюсь. К тому же среди тех, кто до конца не посвящен в детали, уже умело запущена версия, что по резиденции будет разгуливать мой двойник...

Главный корпус резиденции органично вписывался в мягкий южный пейзаж. Аккуратный трехэтажный домик с дорическими колоннами неуловимо напоминал старинную дворянскую усадьбу, где строгий, но справедливый барин со вкусом нежится в любви и уважении подданных. И только загадочного свойства датчики да многочисленные объективы камер наружного наблюдения, радужно блестящие в лучах заходящего солнца, свидетельствовали о том, что хозяину этого дома не стоит забывать о безопасности...

Несколько минут мужчины молча прохаживались по ухоженным аллейкам резиденции.

Полупрозрачный паучок, путешествующий по невидимой паутинке, приземлился на плечо президента.

– Уходи ты отсюда, пока цел, – серьезно посоветовал Клим. – Тут серьезные люди... Не заметишь, как раздавят, – Бондарев обернулся к собеседнику. – Честно говоря, до сих пор не могу понять – как тут можно полноценно отдыхать?

– Средняя полоса России мне нравится куда больше, – со вздохом признался глава государства. – А тут все какое-то искусственное – и солнце, и море, и эти пальмы. Слишком броско, слишком ярко, слишком навязчиво... Будто попал в декораторскую на «Ленфильме».

– Да уж, пальмы – это не типичный русский пейзаж. Березовые ситцы, неброские красоты, соловей на рассвете, – согласно поддакнул Клим. – И никакого навязчивого внимания охраны, жополизов и журналистов. Понимаю и одобряю. Да и рыбалка тут... м-м-м... не самая лучшая.

В вечереющем небе носились ласточки, и казалось, их острые крылья чертят на глубокой синеве едва различимые линии. В отдалении рокотало невидимое море. Клумбы благоухали ароматами южных цветов. Коротко стриженные газоны брильянтово блестели каплями воды. Лаковые листья пальм и пушистые ветви пиний навевали беспечные курортные настроения.

Молодцеватого вида фельдъегерь словно материализовался из воздуха. Козырнув, он протянул президенту пакет и тут же исчез.

– Спасибо. – Глава государства вскрыл конверт и, пробежав глазами по строчкам, зашел в беседку и устало уселся за столик; видимо, сообщение было слишком малозначимым, чтобы быть серьезно воспринятым. – М-да. И из-за такой мелочи людей аж из Москвы гонять... Знаешь, Клим, я бы многое отдал, чтобы вновь вернуться в детство... Помнишь Васильевский?

– Университетская набережная, рыбалка... – мягко продолжил Бондарев, невольно вкладывая в интонации патриотизм коренного петербуржца. – А корюшка?! Наша, питерская рыбка. То-то все эти москвичи удивлялись, что корюшка, только что выловленная, всегда пахнет свежим огурцом! – ...а помнишь, как мы после летней сессии на озера с ночевкой ездили! – Несомненно, президенту очень хотелось хоть на пару минут отрешиться от важных государственных дел.

– Костер, уха в котелке булькает, дымок по воде стелется...

– С вечера донки закинешь – а потом каждый час проверяешь! Я, помню, тебе даже завидовал. Не успеешь донку забросить – уже что-то крупное тянешь.

– Пиво! – ностальгически заулыбался Клим. – Ты помнишь, какое у нас в Питере было пиво? Обычное, жигулевское... Я такого даже в Лейпциге не пил!

Офицер охраны, появившийся очень некстати, протянул президенту трубку радиотелефона.

– Служба внешней разведки, – коротко, как и подобает по инструкции, пояснил он.

Телефонные переговоры заняли несколько минут – глава государства больше слушал, чем отвечал.

– Благодарю за службу. Я учту вашу информацию. Спасибо, а вот этого не надо, – попросил он на прощание и, вернув трубку охраннику, обернулся к другу детства. – Вот и СВР категорически утверждает, что международные террористические центры вряд ли могут иметь отношение к стрельбе... На подобное могут пойти только те люди, которые не принимают никаких правил.

– А твои охранники столь же категорически утверждают, что стрелять в тебя... то есть в твоего двойника, вообще никто не мог, – серьезно напомнил Бондарев. – Мол, все позиции, потенциально пригодные для снайпера, контролируются всей этой технической хренотенью. Но киллеров с вертикальным взлетом и посадкой я пока еще не встречал. А все эти жополизы-чиновники, которые так и рвутся попасться тебе на глаза, убеждены, что во всей России вообще ни у кого рука бы на тебя не поднялась... А множество других считают, что...

Президент прервал монолог мягким жестом.

– Слава богу, ты не узколобый технарь и не жополиз. Потому я и обратился к тебе за помощью. Может, поужинаем на воздухе?

Оценив пригласительный жест, Клим уселся напротив. И тут вновь подоспел офицер охраны с радиотелефоном.

На этот раз глава государства говорил куда дольше, чем с абонентом из СВР.

– Да, понимаю. Но интересы Романа мы пока что должны учитывать, так же как и интересы Толика, – пояснил президент. – А куда им деться? Конечно, их интересы пересекаются в государственными. Имею в виду – в положительном смысле пересекаются. А вот в противном случае мы их равноудалим... в места не столь отдаленные. Как, например, господина Холезина. То есть не мы, а Генеральная прокуратура. Какая еще паника в инвестиционных фондах? Попаникуют и успокоятся. Постановление американского окружного суда? Да это же не выше нашего районного! Кто на такие вещи внимание обращает?..

Пока глава государства беседовал по телефону, официант в крахмальной куртке незаметно накрыл столик. Второй, беззвучно вдавливая штиблеты в гаревую дорожку, принес поднос и почти мгновенно сервировал столешницу.

Черной и красной смальтой застыли розетки с икрой. Толстые спинки севанской форели серебрились в свежей зелени. Золотая стружка жареного лука покрывала баранью отбивную на косточке. Копченая корюшка щекотала ноздри витиеватым ароматом, а запотевший хрустальный графинчик радовал взор и поднимал настроение.

– Я знаю, что по вечерам ты кофе не пьешь, – хозяин предупредил вопрос друга детства.

– Тогда давай чего-нибудь покрепче... – улыбнулся Бондарев. – Хорошая водка в разумных дозах очень даже способствует укреплению нервов и оптимистическому взгляду на жизнь...

Подавальщик неслышно приблизился со спины и разлил спиртное по рюмкам.

– Твое здоровье...

Рюмки сошлись с мелодичным звоном.

– Спасибо, – Клим едва пригубил водки. – Чувствую, здоровье нам теперь всем очень понадобится.

– Кстати, а что за пометки ты делал на карте?

– Прикидывал, каким образом снайпер вычислил нужный сектор обстрела... – Как он попал на территорию леса? Моя охрана утверждает, что это решительно невозможно!

– Для меня это пока загадка. Как, впрочем, и многое другое. Если ты не возражаешь – сегодня же осмотрю местность и прикину, что и как. – Лицо Клима в одночасье стало холодным и непроницаемым, как у Джеймса Бонда накануне очередного ответственного задания. – Ты, главное, меньше слушай помощников и охрану. Хвост не должен крутить собакой...

* * *

Съемочная группа телепрограммы «Резонанс» по-прежнему скучала в Бочкаревом Потоке. Теперь телевизионщики на собственной шкуре чувствовали, что означает выражение «быть почетными пленниками». Кремлевская кухня, элитная выпивка, отдых на закрытом пляже под охраной неулыбчивых мордатых пареньков в одинаковых серых костюмах, но при этом – никакой связи с внешним миром.

Работа над фильмом шла ни шатко ни валко, и это выглядело более чем естественно: последние события в Бочкаревом Потоке явно не способствовали полетам творческой мысли. С самого утра съемочная группа просиживала в монтажной, а после обеда, когда зной спадал, отправлялась на море. Спешить было некуда, да и особо незачем. Расторопная московская рысь незаметно сменилась ленивой южной походкой. Опытные телевизионщики понимали: все, что они могли сделать, они сделали, и теперь от них уже ничего не зависит...

И только видеоинженер, подвешенный на оголенном нерве, по-прежнему лелеял сенсацию. Отправляясь на пляж, он всегда брал с собой радиоприемник и, подкручивая колесико настройки, силился отыскать вражеские голоса. Однако и «Свобода», и «Немецкая волна», и «Голос Америки» ни словом не обмолвились об убийстве главы Российского государства...

Вот и теперь, сидя под матерчатым зонтиком-грибком, молодой человек сосредоточенно сканировал эфир. Однако темы радийных репортажей, на его взгляд, выглядели рутинно: очередной взрыв гостиницы на Ближнем Востоке, катастрофа авиалайнера, пандемия птичьего грипа...

– Зря стараешься, – уронила Тамара Белкина, поправляя солнцезащитные очки. – В ближайшие дни главную новость мы вряд ли услышим.

– Но почему?

– Потому что буржуины – ребята серьезные, – поддакнул режиссер. – Информация об убийстве президента пока не подтверждена на официальном уровне. А без этого никто не рискнет давать ее в эфире. Врать на Западе не принято. Репутация, знаешь ли, дороже всего... Потому что она стоит денег. Соврал пару раз – и опустился твой рейтинг ниже плинтуса. А доверие аудитории потом ни за какое бабло не купить...

– А Кеннеди? Уже через полчаса после выстрелов в Далласе о его смерти знала вся мировая общественность! – с юношеским задором напомнил видеоинженер. – А покушение на де Голля? А убийство Ицхака Рабина? Я уже не говорю об Индире Ганди!

– Ты бы еще вспомнил убийство императора Калигулы! – едко вставила Белкина. – А то есть еще замечательный отечественный персонаж – Иван Грозный... Который в припадке своего наследника убил. Как там насчет мировой общественности? Сразу информировали?

– И не забывай о трагических событиях на заводе Михельсона! – в тон Тамаре добавил оператор. – Когда злодейка рода человеческого эсерка Каплан в дедушку Ленина отравленными пулями стреляла...

– Нет, но почему у нас, в России, все не как у людей? – ярился молодой человек. – Почему о смерти главы государства электорат узнает исключительно по трансляции балета «Лебединное озеро»?

– В того же Джона Кеннеди, к твоему сведению, стреляли на глазах всего города... К тому же выстрелы Ли Харви Освальда в американского президента или кого там еще запечатлело несколько случайных кинокамер, что и явилось прямыми доказательствами, – степенно напомнил режиссер и решил перебраться подальше от опасных разговоров. – А какие доказательства у нас, даже если бы вы сумели передать послание?

Теперь Федорович сидел в отдалении под зонтиком и дремал.

Белкина шепотом посвятила оператора в тайну шнура от торшера и тут же не преминула уколоть:

– Наш видеоинженер никакой не стукач, в отличие от твоего Федоровича.

Но оператор особо не воодушевился:

– Твое электронное письмо со стрельбой в загородной местности, которая, к тому же, не поддается идентификации, не доказательство. Даже будь у нас и подлинные кадры! Подобные вещи и смонтировать можно! Так что, пока не подтвердится на официальном уровне – нашим кадрам грош цена в базарный день...

Однако оператор тоже «зажегся», теперь и он жаждал прорыва на внешнем фронте, упорно отказываясь внимать голосу собственного разума. Он нервно почесывал бороду и, подставляя спину под южное солнце, то и дело прихлебывал из фляги, оживлялся в начале каждой новостийной передачи. Видеоинженер не переставал терзать радиоприемник, перескакивая со станции на станцию.

– Интересно, а кто его убил? – вопрошал он, переходя с коротких волн на ультрокороткие.

– Известно кто – убийца! – хмыкнул оператор.

– А за что?

– Юноша, вы слишком любопытны, и вопросы ваши звучат подозрительно провокационно! – передразнивая интонацией мирно дремавшего под зонтиком режиссера, отозвался оператор.

– Хотел бы я знать, кто будет следующим президентом!

– Кого изберут, тот и будет, – с едва заметной иронией напомнила телеведущая «Резонанса».

– Ты о голосовании? Прямом, открытом и тайном?

– Я о наследнике...

– Думаешь, он уже загодя назначен?

– Думаю, что тебе надо оставить свой чертов радиоприемник хотя бы на время, – серьезно посоветовал оператор. – Здешняя охрана – тоже не идиоты. По твоему нездоровому интересу к радиоволнам и слишком уж возбужденному виду можно догадаться о многом... Особенно – когда наша информация выплывет в эфире. Так что сиди на солнышке, расслабляйся, принимай воздушные ванны и водные процедуры... Выпивай, в конце концов. Бери пример со старших товарищей. Кстати, и режиссер у нас тоже большой любитель этого дела, только, как опытный чекист, напивается в одиночку, предварительно проглотив ключ от входной двери.

– Это не худшее из его качеств, – оправдала слабость руководителя группы Белкина.

– Эх! Выпивать я и дома могу. Мне тут все надоело! – обиженно вздохнул оператор Витя. – В Москву хочется.

– Что ты там забыл?

– Там люди.

– А тут что – не люди? – обиделась телеведущая.

– Не-а.

– Это ты о нас? – поинтересовалась Белкина.

– Да об охране. Да разве этих уродов можно людьми называть?

– Тебе вообще чего в жизни не хватает?! – глобализировала вопрос Тамара.

– Ну, я много чего хочу... Тебе что – огласить весь список?

– Неужели не понимаешь – молодой человек жаждет славы! Слил сенсационную новость – и лелеет, как будет давать прессуху и каким героем будет в своем тусняке, – хмыкнула Тамара Белкина.

– Я в журналисты не стремлюсь, – скромно заметил видеоинженер и принялся гонять настройку приемника.

Конечно, телеведущей «Резонанса» также смертельно надоело общество коллег. Однако она не привыкла к демонстрации своих чувств. Рано или поздно что-нибудь прояснится. А пока следует наслаждаться передышкой в работе и прикидывать, как могут развиваться дальнейшие события...

Поднявшись с лежака, телеведущая пошла к кромке воды. Ее стройная фигура в узком купальнике невольно привлекала внимание мужчин. Заметив это, женщина чуть больше положенного задержалась на берегу, делая вид, что любуется маринистическими красотами, и лишь после этого неторопливо зашла в воду. Когда уровень воды достиг лифчика, телеведущая поплыла короткими саженками, ориентируясь на четкие силуэты сторожевиков. Потрясения последних дней постепенно отходили на второй план. Белкина заплывала все дальше.

И только когда ощутила под собой толщу воды, перевернулась на спину и поплыла обратно. Облака вычерчивались огромными пятнами на лазурно-холодном небе, и Тамара долго не могла отвести от них взгляд. Когда же она взглянула на берег, невольно вздрогнула...

По пляжу неторопливо шел неулыбчивый помощник президента. Традиционные черные брюки, рубашка с коротким рукавом и неброский галстук вносили явный диссонанс в курортный пейзаж. Появление этого человека не сулило ничего доброго, и Тамара поплыла быстрей. На берег она вышла очень вовремя – помощник уже стоял перед оператором. Молодой видеоинженер поднял на него глаза и инстинктивно поднялся, словно солдат до присяги перед дядькой-сержантом.

– Как отдыхается? – бесстрастным голосом телефонного автоответчика поинтересовался подошедший.

– Спасибо...

– Только вот магазина тут нет. А за территорию нас все еще не пускают, – вставил оператор.

– Если имеете в виду продукты питания, табачные изделия и... все остальное – составьте список, которые горничная передаст коменданту. В разумных, естественно, пределах. Я вам уже говорил.

– У нас в Москве семьи, друзья, коллеги... – осторожно начал подоспевший режиссер. – И они очень обеспокоены тем, что мы так долго с ними не связываемся.

– Если вы хотите связаться с Москвой – придется немного потерпеть. Ситуация, как вы сами понимаете... м-м-м... внештатная. Впрочем, я понимаю, – на бледном лице подошедшего обозначилось подобие улыбки, – среди вас есть молодые, современные люди, которые не мыслят свою жизнь без Интернета...

Видеоинженер побледнел, насколько это позволил свежий загар – он уже все понял и потому приготовился к самому худшему. По лицу его даже пробежала волна, будто вызванная маленьким землетрясением в черепной коробке. Несомненно, в этот момент мечты о московском тусняке, от которого он открещивался, исчезли, уступив место иллюстрациям из книги «История пыток и смертной казни в России». – ...Однако для выхода во Всемирную паутину все-таки лучше пользоваться не шнуром от торшера, а более современными приспособлениями, – безо всякого выражения продолжал президентский помощник. – Более того: делать это лучше всего вне резиденции... Так что, товарищи журналисты, извините: ни о какой телефонной, телеграфной, факсовой или иной связи с Москвой, равно как и с другими населенными пунктами, не может быть речи, что называется, по определению. Во всяком случае, в ближайшее время. Дело государственной важности. Надеюсь встретить ваше понимание. Кстати, в Останкино предупреждены, что вы задерживаетесь. Если хотите – сегодня же сообщим то же самое и вашим родственникам. Напоминаю, что для них вы находитесь в охотхозяйстве, куда вас любезно пригласил глава государства.

– Может, дать вам номера телефонов? – оживился режиссер.

– Не надо, – едва заметно улыбнулся президентский помощник. – Впрочем, и на Останкино, и своим близким вы сможете позвонить сами. Под моим, естественно, присмотром.

– И тут цензура... – чуть слышно прошептал оператор. – Совсем свободу слова зажали...

– Кстати, а как долго нас еще будут тут держать? – Белкина тщательно вытерлась махровым полотенцем и присела на корточки рядом с режиссерским лежаком.

– Это будет зависеть от вас... И вообще: вы сейчас в охотхозяйстве, снимаете очередной материал. Кстати, как продвигается сюжет «Один день президента»?

Режиссер уже было открыл рот, чтобы отрапортовать о скорой готовности сюжета, но в этот момент Тамара незаметно подтолкнула его ногой.

– Необходимо отработать за пультом еще одну смену, – улыбнулась она в тридцать два зуба.

– Но почему так долго?

– Понимаете ли, в чем дело, – доверительно начала телеведущая «Резонанса», – мы ведь профи, а потому не хотим гнать халтуру. Репортаж об отдыхе главы государства – это не любительские видеосъемки колхозной свадьбы и... не оперативные видеокадры. Отснятого материала в четыре раза больше формата, и потому хотелось бы выбрать лучшее... Дело государственной важности!

– Для этого у вас было достаточно времени, – вполне справедливо напомнил президентский помощник.

– Последние штрихи! – обаятельно улыбнулась Белкина. – Подбираем эффектные монтажные стыки, а это непросто... Ну, вы же понимаете, о чем я! Тут думать надо. Я вот, например, вижу крупный план бессонного окна главы государства... Вижу – вы хоть понимаете, что это значит?

– Я его тоже вижу. Каждую ночь. И охрана видит. И остальной персонал резиденции...

– Значит, мы с вами почти коллеги!

– Тогда желаю успеха! – последовало совершенно аэмоциональное пожелание.

Бросив выразительный взгляд на видеоинженера, помощник президента двинулся в сторону лестницы, белевшей чуть поодаль. Даже со спины было видно, что он весьма недоволен телевизионщиками.

– И как он только может... быть таким спокойным? – искренне удивился оператор Виктор и нервно почесал бороду, словно бы там завелись назойливые насекомые. – Глава государства погиб, а он тут о каких-то шнурах...

– И вообще – зачем тогда сюжет? – вставил не слишком разговорчивый после пляжной дремы режиссер. – Некрологи делаются куда проще. Все по единой схеме, только причина смерти разная... Или «после тяжелой и продолжительной болезни», или «скоропостижно», или «трагически погиб»... Зато концовка – как по трафарету? «Светлый образ навсегда сохранится в наших сердцах».

– Мы и некролог потом сделаем, если доверят, – вздохнула Белкина.

– Тома, кстати говоря – у нас всей работы часа на полтора от силы, – полушепотом напомнил режиссер. – Как говорится – левой ногой с бодуна... Зачем ты ему соврала?

– Неужели не понимаете? – искренне удивилась ведущая «Резонанса». – Просто хочу сделать некоторые вставки по тексту, вы сами об этом просили, вот увидите, с ними будет лучше – и, не дожидаясь ответа, вновь пошла туда, где зубчатая пена равномерно набегала на берег...

Глава 6

Когда человек, привыкший к вольной жизни, оказывается в заточении, то ему первое время кажется, что время остановилось. Аркадий Холезин, сидя в Бутырке, даже побаивался бросать взгляд на часы, знал, что вновь увидит сдвинувшуюся на пять минут стрелку, в то время как по ощущениям проходило не меньше часа.

В свое время он мало интересовался тем, что происходит с находящимися по ту сторону высокого кирпичного забора, затянутого несколькими рядами колючей проволоки. А потому и не мог полностью оценить выгоды своего сегодняшнего положения. Лишь первые два дня ему пришлось сидеть в камере, куда не носили обеды из ресторана, но и там по отношению к нему от персонала «шел сплошной положняк», как бы сказали бывалые зэки. Все уставы, инструкции и положения исполнялись на двести процентов, чтобы не было к чему придраться. Никто ему не тыкал, не выдавал ложек с отломанным черенком, доставили газеты и книги, но поблажек не делали. А потом многочисленные адвокаты оперативно постарались, чтобы у олигарха нашли сотню хронических болезней, не позволявших ему быть на общем положении. И Аркадия Михайловича быстренько перевели в платную камеру так называемой «страховой медицины». Тут уже не было ограничений в передачах с воли – практически сколько угодно и хоть каждый день. Правда, и туда не водили проституток с Тверской, как полагал простой народ, недолюбливающий олигарха просто за то, что он был богатым.

На воле Аркадий Михайлович не часто смотрел телевизор, разве что иногда, когда показывали его самого. Теперь же небольшой телеприемник стал для него единственным окном в мир – включался, когда следственный изолятор просыпался, и выключался с отбоем.

Холезин вскинул голову, услышав, как возле двери его камеры замерли шаги и громыхнул метал. – ...На выход! – прозвучала команда.

Олигарх шел опустевшими коридорами, с заложенными за спину руками, вслушиваясь в шаги конвоиров, в команды, скрежет решеток. Знал, что спрашивать: «куда его ведут?» – бесполезно. Понимал только, что не переводят в другую камеру и не выпускают на волю, иначе бы прозвучало еще и «с вещами». Вариантов в его теперешней судьбе было немного. Разве что мир перевернется с ног на голову. Значит: или на очередной допрос, или на встречу с адвокатом.

Сбылось последнее. Дмитрий Антонович Логвинов встретил своего клиента приветливой улыбкой.

Холезин снял очки, глаза после долгого созерцания телевизионного экрана слегка слезились, размял затекшие запястья.

– Что вам сказали в администрации? Вы были там? – не выдержав больше и секунды ожидания, выпалил опальный олигарх.

Было понятно и без уточнения, что имеется в виду не администрация ИЗ № 77/2, более известного, как Бутырка, а администрация российского президента.

– К сожалению, встречу мне отменили, – вздохнул адвокат.

– Почему? – напрягся Холезин.

– Там не принято объяснять причины, по себе знаете, Аркадий Михайлович.

Холезин нервно протер глаза носовым платком, поднял взгляд.

– Но вы же навели справки?

– Естественно. Однако слухи – это не достоверная информация. Мне намекнули, что внезапно президент запретил на отдыхе беспокоить его по любым вопросам. Так что получается: некому принять по вам политическое решение. А чиновники не станут брать ответственность на себя. Никто и пальцем не пошевельнет. Остается ждать, – адвокат говорил сдержанно, словно боялся чем-то обнадежить клиента. – И не только вам ждать. По моим источникам, в администрации легкая паника. Раньше президент никогда не выпускал бразды правления – ни на секунду. Возможно, что-то и случилось.

Холезин сузил глаза:

– Вы получаете звонки? – Это звучало очень абстрактно, но и адвокат, и олигарх прекрасно научились общаться в условиях тотальной прослушки.

– И получаю, и отвечаю, – при этом Дмитрий Антонович чуть заметно повел головой, намекая, что нужного звонка так и не получил. – Электронная связь в нашей стране работает без сбоев, в отличие от почты, – усмехнулся Логвинов, – так что ни одного звонка я не пропустил. Одни звонят, сообщают, а другие звонят и не подтверждают...

Холезин теребил тонкую оправу очков, ему явно хотелось услышать больше, но в открытую не спрашивал, знал, что адвокат не стал бы таиться.

– А потому займемся будничными вопросами, – Логвинов разложил папку с бумагами, – продолжим собирать нарушения нашей системы правосудия. Какие у вас есть претензии по быту?

– Основное, что нельзя выйти за ворота, – нервно хохотнул Холезин, – но это неизбежность.

– Соседи по камере вас устраивают?

– Их просто нет, я один в камере.

– Вас перевели в одиночную камеру? – ужасно обрадовался Логвинов. – Да это же произвол!

– Не совсем так. Камера не одиночная, но соседей у меня нет. Заявили, что просто «нет соответствующего контингента».

– Не хотите написать жалобу? – вкрадчиво предложил адвокат.

– Мне комфортно быть одному. Хотя и соседи бы не помешали. Тут я проблемы не вижу.

– Я понимаю – умному, самодостаточному человеку всегда есть с кем пообщаться. Убийц и насильников к вам не подсадят, только тех, кто обвиняется по «интеллигентным» – финансовым статьям. Они боятся за вас – не дай бог что случится. Но обязаны прекратить одиночное заключение. Вот и грубое нарушение прав. Не стоит отказываться от возможности словить их на этом за руку. Вы пишете, а я их отказ о переводе приобщаю к объемной жалобе в прокуратуру. В результате получается – давление на подследственного, моральные пытки.

Холезин закинул руки за голову, задумался:

– Вы уверены, что это надо?

– Капля камень точит.

Аркадий Михайлович под диктовку адвоката написал юридически выверенную формулировку, поставил подпись.

– Хорошие и важные новости всегда передают по телевизору в новостях, – Логвинов спрятал лист в папку, – и скоро у вас появится возможность их обсуждать с умными людьми.

* * *

– В городе Сочи темные ночи... – неслось из расхлябанных автомобильных динамиков.

Неброская бежевая «девятка» с влажным шелестом катила по вечерней сочинской окраине. Улица, кое-где перечеркнутая неоновыми вывесками, была пустынной. Слепые конусы фар скользили по заборам и стенам. Скрипела трансмиссия, дребезжала подвеска, и курортно-кабацкое завывание из магнитолы явно не ласкало слух водителя – широкоплечего мужчины в лыжной шапочке, натянутой на самые брови.

Он уже собирался выключить музыку, когда из динамиков послышалось:

– А теперь – последние известия... Глава нефтяной империи «Лукос» Аркадий Холезин считает, что политическая подоплека его ареста очевидна. Письма опального олигарха, переданные из следственного изолятора на волю, в ближайшее время будут опубликованы в СМИ... Независимые наблюдатели убеждены, что процесс над Холезиным обещает быть долгим и скандальным. Адвокат арестованного Дмитрий Логвинов уверен, что так называемое «дело "Лукоса" наверняка ухудшит инвестиционный климат в России...

Проскочив на желтый, «девятка» нырнула в безлюдный переулок и сбавила скорость.

– Какая там еще политическая подоплека! – устало хмыкнул водитель, притирая машину к бордюру. – Какой еще климат! Все врут, сволочи... Бабло не поделили.

Поправив лыжную шапочку, он вышел из-за руля, не выключив двигатель. Присел на корточки, достал из кармана портативный фонарик и подсветил днище машины. Опасения были вполне оправданными – как раз под водительским сиденьем чернела небольшая коробочка с несколькими разноцветными проводками-усиками. Несомненно, это было взрывное устройство...

Впрочем, обладателя лыжной шапочки эта находка особо и не впечатлила. Судя по всему, его вообще трудно было чем-нибудь удивить.

– Все правильно, – вполголоса констатировал он и, внимательно осмотрев мину, уселся за руль. – Я бы на их месте поступил точно так же...

Несомненно, водитель был человеком бывалым и хорошо разбирался в минно-взрывном деле. Он сразу определил, что мина наверняка срабатывает от детонации, например – от запущенного стартера. Именно потому мужчина в лыжной шапочке и не выключал двигатель. А уж о причинах, заставивших его оставить мину на прежнем месте, оставалось только догадываться.

На выезде из города машину остановили гаишники. Судя по слишком серьезному выражению лиц, это было не обычным дорожным вымогательством.

Рыжеусый капитан сразу направился к водителю. Молоденький сержант поправил висевший на груди автомат.

– Ваши документы!

– Пожалуйста! – водитель вежливо протянул техпаспорт, права и внушительного вида сафьяновую книжечку с золотым тиснением.

– Извините... – едва взглянув на книжечку, милиционер бережно возвратил документы владельцу.

– Ничего страшного... Кого-то ищете?

Капитан пожал плечами, сумев вложить в этот незамысловатый жест одобрительное и даже дружеское выражение.

– Приказ. Проверяем все без исключения машины на выезде из города.

– План «Вулкан-5»?

– Да. Подробностей нам не сообщали.

– Понимаю... Может быть, желаете осмотреть салон? Или багажник?

– Да нет, что вы... Проезжайте, пожалуйста! Кстати, впереди на шоссе – ремонт дороги. Так что будьте осторожны!

Вскоре бежевая «девятка» выехала на приморское шоссе. Внизу, под обрывом, светились многочисленные огоньки гостиниц, мотелей и увеселительных заведений, и лунная дорожка на водной глади отливала жидким золотом.

Диктор радиостанции продолжал распинаться о залоговых аукционах, особенностях нефтяного бизнеса в России и о возможном пересмотре итогов приватизации. Естественно, арестованному олигарху Холезину и его заявлениям в радиоэфире отводилась ведущая роль.

– Господи, с кем я связался! – сокрушенно прошептал водитель. – Икебана из мудаков и идиотов... А ведь теперь уже придется идти до конца. Назвался груздем – полезай...

В зеркальце заднего вида мелькнуло отражение фар. Водитель сбавил скорость – несомненно, он хотел пропустить идущий позади автомобиль вперед себя, чтобы убедиться, следят за ним или нет. Опасения оказались напрасными: меньше чем через минуту бежевую «девятку» обошел новый «Мерс», набитый веселящейся молодежью. Гремела музыка из динамиков, визжали девки, и лимузин, нагло обойдя малолитражку на вираже, стремительно унес в темноту алые огни габаритов.

Миновав небольшой дачный поселок, машина нырнула на проселок, ведущий в сторону Хосты. И тут в кармане водителя мелодично зазуммерил мобильник.

– Алло, – даже не взглянув на табло, произнес он. – Да ладно, какой еще «хвост»... Я же профессионал. Что? А как же! Как и договаривались! Я все понимаю. Быстро только кошки родятся. О таких вещах сразу говорить никто и не будет... Ладно, через полчаса встретимся, тогда и поговорим.

* * *

– Самая простая наука – это тактика, – доверительно сообщил Клим Бондарев заместителю начальника президентской охраны. – Надо просто поставить себя на место противника, попытаться полностью вжиться в его шкуру, задаться его целью, а далее – полностью следовать его логике. Вот, например, я хочу застрелить Президента Российской Федерации...

Глаза офицера недобро сузились.

– Что-о-о? Кого вы хотите...

– Я говорю – например. Цель условная, – мягко напомнил Бондарев и зашелестел картой Бочкарева Потока. – Итак, мы имеем резиденцию главы государства... Вот место, где на утренней пробежке был застрелен его двойник... Вот место обнаружения снайперской винтовки... Вот место обнаружения первой закладки, вот второй... Я хотел бы осмотреть тот район еще раз. Кстати, покажите мне датчики давления и скрытые камеры.

Заместитель начальника охраны ответил не сразу. Несомненно, в голове его прокручивались параметры многочисленных инструкций – что можно говорить посторонним, а чего – нет. И хотя этот странный человек, за которым президент посылал истребитель аж в Москву, вроде бы и не был посторонним, однако посвящать его во все тайны благородного охранного ремесла вряд ли следовало.

Однако удельный вес Бондарева пока оставался для офицера охраны непонятным, и потому он лишь ограничился обтекаемой фразой:

– Мы уже прочесали там все, что возможно. И не одиножды. Поверьте – у нас работают профессионалы самого высокого класса.

– И все-таки... Если у вас какие-то сомнения в моих полномочиях – обращайтесь к начальству, – предугадал вопрос Клим и, помолчав, выложил главный козырь: – Я имею в виду того, кого вы охраняете.

Солнце уже клонилось к закату, когда к металлическим воротам подкатил антрацитно-черный «Гелендваген» с номерами кремлевского спецгаража. Темное нутро пахло автомобильным теплом и кожей сидений.

– Может, возьмем с собой техников, криминалистов и экспертов по баллистике? – офицер уселся за руль.

– Не надо.

– Как же вы собираетесь разбираться?

– Силою данного мне природой ума! – процитировал Бондарев классика и, перекинув через плечо спортивную сумку, уселся рядом.

Спустя минут двадцать мерседесовский джип остановился в субтильном горном леске, огороженном высоким забором. Полосатый шлагбаум с грозной надписью «Проезд запрещен – охраняемая зона» поднялся, и внедорожник выехал на запретную территорию.

– Еще раз покажите мне место, где криминалисты обнаружили винтовку, – мягко попросил Бондарев, и, выйдя из салона, прихватил с собой небольшую спортивную сумку.

– Вряд ли вам это что-нибудь объяснит, Клим Владимирович. Там еще два отпечатка обуви...

– А вот это показывать мне не стоит. Я сам постараюсь вычислить, где стрелок спустился на землю.

– Спустился? Он что – на ковре-самолете прилетал?

– Я думаю, все гораздо проще. Никакой мистики, никаких сказок.

Пройдя метров двадцать, мужчины остановились на опушке, рядом с декоративного вида скалой.

Покачивали кронами вековые сосны. Кора на их желтоватых стволах шелушилась, распространяя едва различимый аромат. Янтарно блестела смола. Луч заходящего солнца перескользнул облачный скос, окрасив край неба в цвета фруктового салата. Бондарев внимательно осматривался вокруг себя, то и дело сверяясь с картой.

Теперь офицер службы охраны смотрел на Клима с плохо скрываемой неприязнью. Впрочем, это было вполне объяснимо: уж если сам президент вызывает этого никому не известного человека для расследования покушения – стало быть, он не совсем доверяет Федеральной службе охраны. А уж это, в свою очередь, означает, что охранники зря едят свой хлеб и что в самое ближайшее им следует ожидать оргвыводов...

– По земле тут и шагу никто не сделает. – Заместитель начальника службы охраны присел у скалы и зашелестел кустарником. – Видите – датчик давления на почву.

– Дикие звери?

– Исключено. Забор.

– Кроты, белки, мыши-полевки... Одичавшие кошки, которых тут немало. Их ведь никакими заборами не остановить. Да и зверюшки, сами понимаете, идейно несознательные. Насчет охраняемой спецзоны им ничего не известно! Не говоря уже о том, кто теперь отдыхает в Бочкаревом Потоке!

– На этот случай предусмотрены скрытые камеры наблюдения. Наши операторы следят за мониторами двадцать четыре часа в сутки.

– Но они контролируют лесок только по периметру. – Вжикнув замком-«молнией» сумки, Клим извлек бут альпинистского шнура с крюком-«кошкой» и отошел к скале. Деревья подступали к ней почти что вплотную, и камеры слежения были тут бесполезны.

Раскрутив крюк, словно лассо над головой, Бондарев ловко забросил его на дерево, надежно зафиксиров на стволе. Шнур, натянутый параллельно земле, позволял передвигаться по нему, не попадая в поле зрения камер и не прикасаясь к земле.

– Пожалуйста, свяжитесь с операторами и поинтересуйтесь, видит ли кто из них, что я делаю, – попросил Клим, натягивая шнур.

Сеанс радиосвязи занял несколько секунд. Как и предполагал гость президентской резиденции, шнур не попал в поле зрения видеокамер, потому что находился в «мертвой зоне».

Дальнейшее было делом техники. Надежно закрепив свободный конец шнура альпинистским фиксатором, Бондарев осторожно пополз вперед, передвигаясь при помощи рук и ног, как это делают на показательных выступлениях армейские спецназовцы. Меньше чем через минуту его догадка блестяще подтвердилась: в скалу было вкручено неприметное стальное кольцо, предусмотрительно выкрашенное в цвет камня.

– Видите? – крикнул Клим офицеру.

– Действительно... – зафиксировав взглядом кольцо, офицер угрюмо замолчал.

– Я думаю, его здесь установили не для того, чтобы лодку привязывать, – Бондарев быстро спустился на землю и, отцепив шнур, смотал его в бухту. – Следы обнаружены здесь?

– А как вы... узнали?

– Так вот: сперва киллер тщательно изучил этот лесок и, конечно же, прикинул, где, по логике, могут быть установлены скрытые камеры слежения. О датчиках он наверняка знал загодя. Затем нашел слабое место... Слабые места всегда есть, главное – суметь их отыскать. Таким образом, он сумел миновать сектора обзора видеокамер, спуститься на землю, сделать точный выстрел, бросить ненужную уже винтовку и спокойно исчезнуть при помощи того же шнура... Убежден, что и к запасным закладкам снайперских винтовок он мог спуститься точно таким же образом.

– Кто же ввернул в скалу кольцо?

– Или он сам. Или человек из близкого окружения президента, который ему помогал.

– Имеете в виду того, которого застрелили?

– Не исключено, что нас пытаются пустить по ложному следу. Мне все-таки кажется, что помощник киллера жив и что теперь можно опасаться чего-то подобного.

– Что же получается? Кольцо, закладки... Значит, они... готовились заранее? – теперь офицер охраны смотрел на Бондарева с уважением.

– Естественно. Такие вещи экспромтом не делаются.

– Сколько времени ему потребовалось?

– Я думаю, кольцо было вкручено в скалу минимум полгода назад. Там, хотя и краска... Но уже кое-где проступает ржавчина. – Как это полгода назад? – не поверил офицер.

– Очень просто. Как говорится – «на всякий случай». И вот теперь такой случай предоставился.

– Кто это мог быть?

– Мне кажется, ему где-то от тридцати до сорока пяти. Ну – плюс-минус, как говорится... Рост – от метра восемьдесят и выше. В отличной физической форме, с тренированной психикой. Обладает выдающимся аналитическим мышлением. Хорошо разбирается в охранных системах. По всей вероятности, бывший офицер элитного спецназа, или силовых структур, или армейской разведки, или чего-то подобного... Или же прошел серьезную спецподготовку где-то за рубежом. Не исключено, увлекается альпинизмом. Или спортивным туризмом. Или чем-нибудь в этом роде...

– Почему вы считаете, что ему за тридцать пять?

– Ну, это явно не сопливый выпускник Академии имени Андропова. Налицо серьезный профессиональный опыт, – Бондарев поправил спортивную сумку и двинулся в сторону забора. – Не исключаю, что и раньше он участвовал в подобных акциях. А теперь давайте посмотрим, каким образом он мог исчезнуть с территории.

Заместитель начальника службы охраны послушно проследовал за Бондаревым. Он был явно уязвлен логическими выкладками президентского гостя и теперь пытался отыскать в его построениях слабые места. Ведь Клим сам говорил, что таковые всегда можно найти!

– Но... почему не старше сорока пяти?

– Для того, чтобы проделать этот почти цирковой трюк со шнуром и сделать точный выстрел, необходима отличная физическая форма, железные нервы и отличная реакция. Неужели вы думаете, что подобное может проделать пятидесятилетний мужчина? Пусть с самой крутой подготовкой...

– А почему метр восемьдесят... и выше?

– Отпечатки ботинок сорок четвертого размера. Антропометрические таблицы дают именно такие показатели. Странно, что вам об этом не сообщил криминалист, – Клим поджал рот.

– А как же высокий забор? – спохватился офицер. – Ведь его просто так не перелезть.

– Альпинистский шнур, – лениво напомнил Бондарев.

– Интересно, а как киллер узнал время, когда следует тут быть? – не сдавался заместитель начальника охраны.

Клим равнодушно передернул плечами.

– Утечка информации. Наверняка она и теперь присутствует.

– Вы хотите сказать, что... – начал было офицер, однако Бондарев мягким жестом осадил его:

– Я говорю только то, что думаю. Убежден: в ближнем круге президента есть еще один хорошо замаскированный человек, завербованный стрелком... Этому человеку известно многое.

– Телохранитель?

– Почему вы меня об этом спрашиваете? – едва не рассердился Бондарев. – Составьте список людей, которым известен распорядок дня президента, и профильтруйте всех!

– Но ведь у нас люди... сто крат проверенные!

– Значит, мало их проверяли. Или неправильно отбирали.

– Их контакты регулярно отслеживаются.

Бондарев уселся в салон джипа и, положив спортивную сумку на заднее сиденье, пояснил очевидное:

– За всеми контактами не уследишь. Да и под черепную коробку человеку не залезешь. Мотивов может быть много: личная обида, шантаж, деньги... мало ли у такого человека причин?

– Чего же этой суке не хватало? – заместитель начальника охраны уселся за руль.

– Мы живем в сумасшедшем доме, и в этом есть своя логика, – пояснил Клим несколько загадочно. – И эту логику надо понимать. Завербованный киллером осведомитель сбросил ему всю необходимую информацию. Тот, в свою очередь, все грамотно просчитал, отстрелялся и скрылся... Если бы в последний момент президента не заменил его двойник...

– Допустим, все сходится, – «Гелендваген» неторопливо покатил к полосатому шлагбауму. – Но как же тогда киллер уехал? Видите, в каких-то пятидесяти метрах – контрольно-пропускной пункт, где денно и нощно наши сотрудники! Неужели бы они не услышали звука автомобильного двигателя?! Не пешком же киллер из Сочи пришел!

– На его месте я бы воспользовался чем-нибудь попроще. Например, спортивным горным велосипедом...

«Гелендваген» медленно спускался по серпантину шоссе. Офицер, сидевший за рулем, выглядел угрюмо и сосредоточенно.

– Получается, что стрелявший – прямо какой-то Терминатор! – произнес он уже на подъезде к резиденции. – И умный, и хитрый, и расчетливый, и перевербовать кого угодно может, и стреляет, как Вильгельм Телль... Разве что по воде и по воздуху не ходит!

– Для того, чтобы все это уметь, не обязательно быть сверхчеловеком, – отозвался Бондарев. – Всему этому при соответствующих способностях и желании всегда можно научиться. Другое дело, что людей, способных на нечто подобное, во всем мире очень мало. Ну, может быть, десяток, может, чуть больше...

– Неужели вы знали таких людей? – не поверил офицер.

– Почему знал? И теперь знаю...

* * *

Этот строительный вагончик, вот уже несколько месяцев стоявший у недостроенного дома на окраине Сочи, давно стал частью пейзажа и потому не привлекал ничьего внимания. Мало ли новостроек в богатом курортном городе? Мало ли вагончиков для гастербайтеров-работяг, которым негде жить?

Впрочем, внимательный наблюдатель наверняка бы заметил, что строителей меньше всего занимает завершение недостроенного дома. Обитатели вагончика – а их было двое – вот уже целые сутки просиживали у переносного телевизора, стоявшего на старомодном металлическом сейфе. Их не интересовали ни ментовско-бандитские сериалы, ни семейные ток-шоу, ни даже видеожурналы «Плейбоя», регулярно транслируемые коммерческим сочинским каналом. Даже в винно-водочный отдел гастронома, вывеска которого заманчиво светилась неподалеку, мужчины ни разу не бегали.

Вот и теперь, сидя на продавленной тахте, обитатели вагончика терзали пульт, и причудливые голубоватые отблески отражались на их лицах. Однако как и в предыдущие дни, ничего ожидаемого они так и не нашли.

– Интересно, а где его похоронят? – спросил первый мужчина, крепко сбитый качок в засаленном свитере.

– Я думаю, на Новодевечьем, – прикинул брюнет в клетчатой рубашке.

– Да ладно! Вон, членов Политбюро – и то у Кремлевской стены хоронили!

– Думаешь, в Мавзолей поместят?

– Только не в тот, что на Красной площади...

– Неужели специально построят?

– А как же! Скорее всего – в Питере, на Марсовом поле... Или на Пискаревке.

– Интересно, а какую эпитафию напишут?

– Мало ли у нас в России поэтов?! Закажут кому-нибудь. При должном финансировании целую поэму насочиняют!

– Кстати, наш гость что-то запаздывает, – обладатель клетчатой рубашки посмотрел на часы.

Неожиданно со стороны улицы послышался шум автомобильного двигателя. Это немного настораживало – ведь в такое время машины в районе обычно не ездили. Качок в старом свитере осторожно выглянул в окно. В вагончике стало светлее, перекрестья теней от окна сползли с потолка на дальнюю стену.

За окнами царило спокойствие. Полная луна освещала неширокую улочку, темные дома с мертвыми глазницами окон, припаркованные рядом с высокими калитками машины. Лунный свет серебрился на проводах, протянутых между деревянными столбами, стекал с оцинкованных крыш, лежал на густой придорожной траве, искрился в микроскопических чешуйках слюды на дороге.

Две световые точки плавно развернулись и на мгновение ослепили смотрящего. Однако он успел-таки рассмотреть подъехавший автомобиль – это была бежевая «девятка», которую они ожидали уже с час.

– Он приехал, – облегченно бросил качок, отходя от окна. – Готовься к беседе.

Брюнет быстро достал из-под подушки пистолет, передернул затвор и опустил планку предохранителя.

– Двигатель выключил?

– Да.

Поздний гость, – а это был высокий широкоплечий мужчина в вязаной лыжной шапочке, натянутой на самые глаза, – вошел без стука.

– Спокойно... без лишних движений, – брюнет демонстративно направил оружие на вошедшего. – Он заряжен.

Впрочем, визитера это сообщение совершенно не смутило.

– Вы тоже не нервничайте. – Он протянул кулак с зажатой гранатой «Ф-1». – Кольцо выдернуто. Можешь, конечно, меня застрелить, но выбросить лимонку за дверь все равно не успеешь.

Мужчина в лыжной шапочке без приглашения подошел к окну и задернул занавеску. При этом он по-прежнему удерживал гранату в вытянутой руке.

– А теперь давайте остальные деньги.

– Мы ведь договаривались – только после официального подтверждения! – Брюнет в клетчатой рубашке примирительно спрятал бесполезный пистолет.

– Вам мало моего слова?

– Целыми днями новости по «ящику» отслеживаем – а там ничего нет! – поддержал товарища качок.

– Не все, что показывают по телевидению, соответствует действительности, – справедливо напомнил поздний гость и выразительно посмотрел на сейф. – Я его убрал. Моего слова для вас должно быть вполне достаточно. Короче, или я сейчас же получаю деньги за работу, или...

– Деньги не здесь... – Брюнет явно решил потянуть время. – Дело в том, что...

Завершить он не успел – тяжелая граната, просвистев подобно гаубичному снаряду, ударила его в лоб.

Качок в засаленном свитере тут же бросился за сейф, прикрывая голову от взрыва ладонями. Впрочем, взрыва не последовало...

Воспользовавшись замешательством, мужчина в вязаной лыжной шапочке навалился на качка и споро связал ему руки нейлоновой бечевкой. Оглушенный гранатой, брюнет, естественно, не сопротивлялся: меньше чем через минуту он сидел на тахте, на всякий случай связанный точно такой же бечевкой.

– Граната, между прочим, учебная, – мужчина в лыжной шапочке пренебрежительно пнул муляж ногой, и он с грохотом покатился под тахту. Достал из кармана оглушенного пистолет, критически осмотрел его и сунул за пояс. – А теперь поговорим более предметно... Где ключи от сейфа?

– В левом кармане... – униженно сообщил качок. – Только там немного. Я честно говорю!

Денег в несгораемом шкафу действительно оказалось немного – судя по раздраженному виду визитера, он надеялся обнаружить там куда большую сумму.

– Где остальные? – спросил он, быстро пересчитывая брикеты банкнот.

– У хозяина... – промямлил пришедший в себя брюнет.

– Как вы с ним связываетесь?

– Он сам на нас выходит, – уныло отозвался качок. – Послушай... Ты ведь нас не убьешь?

– Честно говоря – руки так и чешутся. – Аккуратно рассовав пачки денег по карманам, мужчина в лыжной шапочке угрожающе направил отобранный пистолет на брюнета.

– Не убивай! Ладно? – заскулил тот. – Ты ведь всего не знаешь... Тебе тоже осталось недолго... Давай так: мы сохраним жизнь тебе, а ты – нам...

– Что ты так унижаешься? Насколько я знаю, ты раньше в Конторе служил. Выдержка изменила? Сфинкт слабый?

– Твоя машина заминирована! – Качок неожиданно впал в истерику. – Сейчас ты сядешь за руль, повернешь ключ зажигания и...

– Да я в курсе: под днищем – взрыватель, который срабатывает от детонации при повторном включении стартера. Ладно, засранцы, живите... И помните мою доброту.

Выйдя из вагончика, мужчина в лыжной шапочке плотно закрыл за собой дверь. Бежевая «девятка» стояла чуть поодаль, и двигатель машины был выключен. В темном небе сверкали звезды, крупные и холодные, как неупавший град. Среди темных зарослей трещали цикады, отуда-то издалека доносилась негромкая музыка.

Дальнейшие действия приехавшего выглядели довольно странно. Достав из кармана мобильник, по которому недавно беседовал с обитателями вагончика, он подкоптил его зажигалкой и со всего размаху швырнул в бетонную плиту, белевшую неподалеку. Телефон с жалобным теньканьем разлетелся, брызнули осколки пластмассы, и SIM-карта вывалилась прямо под ноги. Подняв крышку багажника, водитель «девятки» извлек дорожный велосипед, и, усевшись, спокойно закрутил педали. Отъехав метров на пятьдесят, он остановился на углу, извлек из кармана пульт дистанционного запуска двигателя и нажал кнопку...

Проворот стартера – и пустынную вечернюю улицу сотряс взрыв. Машина запылала, и контуры ее таяли в трещащем огне, словно кусок рафинада в горячем чае. Пламя штопором ввинчивалось в бархат ночного неба. Меньше чем через минуту прозвучал еще один взрыв – это взорвался почти полный бензобак.

Окна ближайших домов вспыхнули светом, и вскоре пожар окружили любопытные. Где-то вдалеке взвыла сирена – то ли пожарная, то ли милицейская. Впрочем, мужчина в лыжной шапочке всего этого уже не видел. Вырулив с перекрестка на соседнюю улицу, он деловито крутил велосипедные педали...

Глава 7

Гендиректор государственного телеканала подчеркнул маркером в ежедневнике запись «Один день с президентом», вдавил клавишу селектора.

– Слушаю вас, Владимир Петрович, – тут же отозвалась секретарша.

– Когда будет получен сюжет из Бочкарева Потока, тут же доложите. Я хотел бы его глянуть.

– Вам перегнать на бытовую кассету?

– Нет, посмотрю прямо в аппаратной.

Владимир Петрович не любил рисковать. Если уж тратить драгоценное время на просмотр, то пусть это будет эфирная кассета, а не копия.

За окном кабинета в тумане прорисовывался силуэт Останкинской телебашни. Гендиректор спинным мозгом прочувствовал ответственность момента – где-то в густом тумане блуждали электромагнитные волны, несущие сигнал с новым сюжетом.

Владимир Петрович успел просмотреть бумаги, сложить их стопкой на краю стола.

– Сюжет уже получен. Кассета в четырнадцатой аппаратной, – донеслось из селектора.

– Скажите, что я сейчас спущусь.

Сотрудники телевидения, ехавшие в лифте вниз, заблаговременно перестали смеяться – кабина останавливалась на начальственном этаже только при помощи специальной электронной «таблетки», ею же открывались и двери. Случайные люди тут «не водились». А потому новый пассажир «по определению» не мог смеяться вместе с ними.

– Здравствуйте, – сдержанно поприветствовал Владимир Петрович своих сотрудников и тут же отвернулся лицом к стенке, принялся изучать экран мобильника, всем своим видом показывая, что занят и не намерен вступать в разговоры.

Поездки в лифте он недолюбливал, обычно кто-нибудь приставал с просьбами и предложениями. Вертикальный участок пути от персональной машины до кабинета был самым опасным в смысле несанкционированных контактов с народом. Но на этот раз обошлось без эксцессов. То ли просьб не было, то ли люди попались сообразительные. Владимир Петрович торопливо зашагал по длинному коридору к гостеприимно распахнутой двери четырнадцатой аппаратной.

Дежурный инженер успел подготовиться к приходу начальства: выгнал посторонних, спрятал электрокофеварку и немытые стаканы в шкаф.

– Вам здесь будет удобно? – Он подкатил к монитору лучшее во всей аппаратной кресло на колесиках.

– Включайте, – гендиректор надел очки.

Он смотрел сюжет, внимательно вслушивался в каждое слово. Все вроде бы правильно сделано. Белкина грамотно расставила акценты, где требовалось, держала многозначительные паузы, оператор не гнался за зрительными эффектами, выбирал выгодные для объекта ракурсы съемки. Монтаж был кондовым, но этого и требовал жанр. В меру державно, в меру человечно. Правда, хотелось бы побольше самого президента в кадре.

– Если у вас нет замечаний технического характера, – гендиректор снял очки, – оформляйте кассету в эфирную видеотеку.

– По качеству видеозаписи замечаний нет, – инженер не спешил извлекать кассету из магнитофона, – но есть вопрос. Мой коллега, перебрасывавший материал по релейке, предупредил, что если выявится звуковой брак на первой дорожке, то стоит попробовать три другие.

Владимир Петрович вскинул брови:

– Звук вас устраивает?

– Вполне. Но как-то странно они его записали. На рабочих кассетах на разные дорожки пишут отдельно речь, отдельно музыку, шумы, а потом сводят все это на свободной дорожке. В эфирном же варианте на все четыре дорожки синхронно загоняется только чистовой, сведенный вариант звука. На случай, чтобы выпускающий случайно не включил в эфир другой канал. У них же на четвертой дорожке записано что-то совсем другое.

– С чего вы взяли?

– Видел на осциллографе – не такой сигнал шел. Я, конечно, могу написать на кассете, что чистовой звук следует выдавать в эфир только с первой дорожки.

Гендиректор работал на телевидении не первый год, ему не надо было долго объяснять, что может произойти. Перед эфиром какая-нибудь клуша воткнет кассету, но по закону подлости включит не ту дорожку, и вместо вкрадчивого голоса Белкиной из динамиков телеприемников по всей стране зазвучит «грязный» рабочий звук со всеми комментариями оператора и режиссера. Хорошо, если там не окажется мата. Обычно из-за таких клуш и случаются неприятности.

Проще всего было распорядиться стереть лишнюю дорожку, в худшем случае фильм выйдет немым, но гендиректор прикинул, что профессионалы из команды Белкиной не хуже его понимают: в сюжете о президенте нельзя допустить даже намека на техническую накладку.

– Включи-ка звук с четвертой, – Владимир Петрович так разволновался, что даже перешел на «ты», хотя после того, как стал большим начальником, обращался к подчиненным только на «вы».

Картинка на экране, естественно, пошла прежняя, а вот звук... – ...вы видите последнюю прижизненную съемку президента страны, – звучал из динамика шепот Белкиной, – он выбежал из резиденции прогулять собаку в сопровождении четырех телохранителей. Мы не можем сейчас показать вам то, как погиб от пули снайпера глава государства. Но мы видели это собственными глазами...

Инженер и гендиректор переглянулись.

– Что они там, перепились? – не слишком уверенно произнес Владимир Петрович.

– Вроде и не первое апреля... Да и на шутку не похоже...

Голос Белкиной дрожал: – ...и сейчас, ночью, я при помощи наших видеоинженера и оператора тайком записываю на четвертую звуковую дорожку эту трагическую новость. Надеюсь, она дойдет до зрителя, и спецслужбы не сумеют скрыть правду от народа...

Гендиректор лихорадочно сопоставил события последних дней: телефонной связи с группой не было, сюжеты о президенте исчезли из эфира и из газет.

«Она не врет. Такими вещами не шутят», – сделал он абсолютно правильный вывод, но вслух сказал:

– Это безответственный розыгрыш. Провокация. Подождите меня здесь. Надо разобраться, и никому ни слова. Откроете дверь, когда я постучу вот так, – Владимир Петрович трижды стукнул костяшками пальцев в массивную дверь аппаратной. Сами понимаете ответственность...

– Я никому не скажу, – пообещал бледный, как отбеленное полотно, инженер.

Гендиректор, прижимая кассету к груди двумя руками, побежал по коридору.

Инженеру пришлось ждать недолго. Не прошло и десяти минут, как в запертую на ключ дверь аппаратной трижды постучали – точно так, как обещал гендиректор.

– Кто там? – срывающимся от волнения голосом поинтересовался инженер.

Вместо ответа повторился условный стук. Дверь приоткрылась. В коридоре стояли трое крепких мужчин с казенными лицами, на всех были надеты белые халаты. Инженер не успел закрыть дверь – не дал подставленный ботинок. Без лишних слов его скрутили, бросили на диван, в предплечье воткнулась тонкая игла.

Бедняга еще попытался укусить зажимавшую ему рот ладонь, но мышцы уже не слушались, сделались ватными.

– Придет в себя не раньше чем через два часа, – заглядывая в зрачок неподвижному инженеру, произнес один из «медиков».

Обмякшее тело положили на раскладные брезентовые носилки и буквально бегом бросились по коридору.

– Разрешите, пропустите! – кричал один из мужчин в белом халате, оттесняя любопытных от арки металлодетектора на самом выходе из телекомпании, – каждая секунда дорога.

– Его в какую больницу везут? Надо же семье сообщить! – бежала за носилками девушка-администратор.

– В реанимацию! Туда все равно никого не пустят! – послышалось в ответ. Мы сами позвоним.

Хлопнули дверки машины «Скорой помощи». Вскоре синяя мигалка уже полыхала в потоке других автомобилей, надрывалась сирена.

– Вот как бывает, – вздохнула администратор, – пришел человек на работу, и на тебе – приступ.

Дежурный милиционер за стойкой пощелкал клавишами компьютера, отыскал фамилию инженера и от руки «пробил» время, когда тот оказался по другую сторону автоматического турникета.

Тем временем секретарша Владимира Петровича, сверяясь со списком, один за одним набирала телефонные номера и говорила в трубку:

– Простите, но назначенная на сегодня встреча отменяется. Гендиректора срочно вызвали в администрацию. Я сама перезвоню и сообщу другое время...

А сам Владимир Петрович, якобы вызванный в администрацию, сидел за письменным столом в своем кабинете. Напротив него расположился неулыбчивый мужчина в годах, между ними лежала злополучная кассета.

– Вы правильно сделали, что сразу же обратились к нам, – гость провел ладонью по короткому «ежику» седых волос.

Гендиректору показалось, что от этого простого человеческого движения брызнули электрические искры и в воздухе запахло паленым.

– Не первый год на руководящей должности, – скромно напомнил Владимир Петрович, – всегда контакт держу с органами.

– Естественно, все, что вы слышали, – это безответственная провокация, – сказано это было без тени улыбки.

– Я ни секунды не сомневался, – гендиректор попытался сказать это как можно более убежденно, – поэтому и поспешил принять меры. Сами понимаете.

– Вы – человек ответственный, мыслите по-государственному. Просто забудьте о том, что слышали, и больше не думайте об этом досадном недоразумении.

– А с передачей что делать? Мы ее анонс уже второй день крутим.

– Сюжет должен выйти в эфир строго по графику. И никаких изменений программы передач ни на этой неделе, ни на следующей. На всякий случай отмените все прямые эфиры.

– Даже новости пускать в записи? – на вдохе прошептал Владимир Петрович.

– Если вы уверены на сто процентов в своих ведущих. – Гость строго посмотрел в глаза хозяину кабинета. – Провокация, возможно, исходит не из одного источника.

– Вы меня убедили, осторожность не помешает.

– Вот и хорошо. Кассету вам вернут – привезут вечером.

– А это... четвертая дорожка?

– Наши специалисты сотрут лишнюю запись, не беспокойтесь. Мы все держим под контролем.

Кассета исчезла под крышкой серебристого кейса. У гендиректора немного отлегло от сердца: кажется, его не собирались никуда увозить, мало того – оставляли руководить телекомпанией в трудное для страны время. Подобное доверие дорогого стоило. Он суетливо провожал гостя.

– Я все понял. Если возникнут спорные моменты, проинформирую, посоветуюсь. Вы всегда можете на меня рассчитывать.

И тут на губах гостя появилось подобие улыбки.

– Вы даже не спросили, где сейчас находится ваша лучшая съемочная группа.

– А из-за чего беспокоиться? С ними все в порядке. Они в охотхозяйстве, готовят новый сюжет. Я правильно понимаю ситуацию? В конце концов, незаменимых людей не существует.

– Правильно, особенно в свете того, что вы сейчас сказали.

* * *

За последние дни спортзал, где расположился президент, понемногу приобрел черты настоящей резиденции главы государства. Не в смысле роскоши, а в смысле порядка, технической оснащенности и удобства существования. Выросли перегородки, тянувшиеся по полу кабели и провода убрали в коробы, подвели дополнительное освещение. Правда, конструкции, возведенные телохранителями, не отличались изяществом, однако президент был категорически против того, чтобы допустить сюда настоящих строителей. Заместитель начальника охраны полковник Сигов был того же мнения, оба они придерживались старого и верного правила – чем меньше людей посвящено в тайну, тем легче ее сохранить. К тому же никому не хотелось верить, что добровольное заточение – это надолго.

Клим Бондарев занимал помещение, не претерпевшее никакого изменения – бильярдную. Спал прямо на столе, закутавшись в спальник. Сейчас постель, свернутая в валик, покоилась на сдвинутых стульях, а Клим и президент использовали стол по прямому назначению.

Бондарев склонился почти к самому бортику, прищурил один глаз. Несильный удар кием, и шар слоновой кости медленно покатился по зеленому сукну, чиркнул боком соседний, закрутился волчком и, слегка изменив траекторию, буквально «прокрался» к лузе, замер на самом ее краю.

– Русский бильярд никогда не был моей сильной стороной, – признался Клим и уступил место противнику по игре.

– Моим – тоже, – усмехнулся президент и коротким ударом отправил сразу два шара в лузы, – но играю я лучше тебя.

Клим написал мелом на черной доске текущий счет – он проигрывал.

– У меня еще есть шанс отыграться.

– Решающий гол редко забивают в последнюю минуту матча, – президент обошел стол, оценивая расположение шаров, оперся на кий. – Если мы не поймем, кому была выгодна моя смерть, то не найдем и человека, пославшего снайпера.

– Это элементарно, Ватсон! – Клим оперся двумя руками о бортик стола. – Таких очень много, больше, чем ты можешь сосчитать в течение дня.

– Кто, например?

– Любой государственный чиновник.

– Считаешь, меня так ненавидят?

– Нет, любят! Ты думаешь, почему при Сталине никто из чиновников не сопротивлялся репрессиям?

– Боялись.

– Не только. Когда исчезал большой начальник, открывалась вакансия, и вся цепочка карьеристов дружно поднималась по служебной лестнице на одну ступеньку. Чем больше людей исчезало, тем быстрей шел карьерный рост. А тут открывается вакансия главы государства! Вице-премьер становится премьером, замминистра – министром, строительный мастер – прорабом.

– Ты это серьезно?

– Конечно! При Брежневе четко отлаженная система карьерного роста дала сбой, и пришлось делать перестройку. В результате к власти пришло молодое поколение, к которому и ты относишься. Но поскольку живем мы в просвещенное время, в гуманном государстве, где даже отменена смертная казнь, давай не думать о твоих чиновниках хуже, чем они есть на самом деле. Брать взятки, подсиживать друг друга, это они умеют и с удовольствием делают, но убивать себе подобных – нет. Корпоративная солидарность. Если считаешь, что имеешь право убить, будь готов к тому, что убьют тебя. Каждый из них в мечтах примеряет на себя президентский костюм.

– Ты идеализируешь ситуацию. Отморозки найдутся во всех слоях общества, особенно когда ставки высоки. Но я и не пытаюсь искать заказчика среди чиновников, – президент снова прицелился, ударил, но шар не попал в лузу.

– Поставим вопрос так, как это сделал ты сам. Кому выгоднее всего твоя смерть?

– Тому, для кого это вопрос собственной жизни и смерти. – Глава государства смотрел на Бондарева, пытаясь понять, говорит тот серьезно или сведет все к шутке.

– Это выгоднее всего тебе самому. Разыграл покушение, спрятался в спортзале, убедился, что страна не рухнула. А потом преспокойно, сменив фамилию и внешность, обоснуешься в личном бунгало на Карибах или Балеарах с молодой любовницей. Только не возражай. Ты нормальный мужик, и другого тебе просто не может хотеться. Идеальная судьба. Бывших президентов редко оставляют в покое соратники, а с мертвого и взятки гладки. Не зря же рассказывают, что император Александр на самом деле не умер, а ушел в монастырь.

– Сам ты дурак, – невесело рассмеялся друг Бондарева. – Кстати, твоя очередь бить.

В дверь постучали. Президент с укором произнес:

– Чего молчишь? Комната твоя, тебе и отвечать.

– Вот-вот, нежелание использовать полноту власти в критические моменты истории, перекладывать ответственность на окружение тебя когда-нибудь и погубит. Войдите!

Заместитель начальника охраны полковник Сигов переступил порог, напомнил:

– Вы назначили мне доложить о ходе расследования.

– Помню, садитесь.

Мужчины расположились на стульях у бильярдного стола. Сигов, хоть и принес папку, не стал ее открывать, просто положил на зеленое сукно.

– Журналисты сделали еще одну попытку передать сообщение о вашей гибели, – не слишком охотно признался Сигов. – Если бы не правильное поведение гендиректора телеканала и не оперативная работа наших сотрудников в Москве, могла бы произойти утечка информации.

– Кто именно предпринял? – холодно поинтересовался президент.

– Тамара Белкина.

– Мне она все больше и больше нравится, – Бондарев вынул шар из сетки и принялся перекатывать его из ладони в ладонь.

– Пришлось расширить круг посвященных на четырех офицеров ФСО и изолировать технического сотрудника телеканала. Теперь уже точно установлена связь между убитым охранником и возможными пособниками убийцы, сгоревшими в строительном вагончике в пригороде Сочи. На месте пожара обнаружена SIM-карта, в память которой внесен номер его личного мобильника. Личность одного из сгоревших тоже установлена – бывший сотрудник управления ФСБ по Краснодарскому краю. Был осужден за непреднамеренное убийство, отбыл срок наказания в начале девяностых, после чего выпал из поля зрения органов. В настоящее время отрабатываем его служебные, родственные и другие связи...

– Причина пожара установлена достоверно? – поинтересовался президент.

– Взрыв заминированного автомобиля. Уже просматривается классическая схема и роли всех троих погибших: осведомителя, исполнителя и координатора – их всех убрал заказчик. Среди остатков вагончика обнаружены боеприпасы, идентичные тем, которыми и производилось покушение.

– Вы продвинулись в расследовании, хотя и не так далеко, как хотелось бы, – вздохнул президент, – и постарайтесь не допустить в дальнейшем утечки информации через журналистов.

– Всю технику у них уже забрали, – доложил полковник.

Бондарев поднялся, прошелся вдоль стола.

– Осталось отрезать языки! Я не согласен с вашими выводами, – жестко сказал он. – Вы сами делаете все, чтобы заказчик не был уверен, что его заказ выполнен. Он может только догадываться. А ситуация со сгоревшим вагончиком и заминированным автомобилем скорее свидетельствует о том, что это снайпер-исполнитель убрал координатора покушения и посредника. Чудом уцелевшая в огне SIM-карта мне не внушает доверия. Киллер такого уровня старательно уничтожает все доказательства, и если вы что-то нашли, десять раз подумайте, не подкинули ли это нам специально.

– Я не подвергал сомнению ваши выводы и методы, – еле скрывая злость, проговорил полковник Сигов.

– Вы идете по следу убийцы, – спокойно возразил Бондарев. – А значит, будете и в дальнейшем находить только трупы и подброшенные улики. Он навязывает вам алгоритм действий. А нам нужно его опередить, вызвать «на себя», заставить и заказчика раскрыться. Измените тактику.

– Напомню, что это я по долгу службы отвечаю за безопасность главы государства, – Сигов наверняка сказал бы более откровенно, если бы не присутствие президента. – И вмешиваться в мою работу не позволю.

– Я понял, что вы хотели сказать, – усмехнулся Бондарев. – Другими словами: «А не пошел бы ты...»

Глава государства негромко ударил ладонью по бортику бильярда.

– Сдерживайте себя... оба.

Клим поднял руки, сел, забросил ногу за ногу:

– Профессионалов, способных незамеченными проникнуть в резиденцию, дважды прицельно выстрелить, уйти и до сих пор скрываться, не так уж много. Думаю, не больше десятка. Кое-кого из них я знаю лично, да и вы, полковник, тоже.

– Один из них вы, – напомнил Сигов.

– Спасибо.

– Я настаиваю, чтобы Клим Владимирович не мешал моей работе, он дезориентирует вас. А ситуация такова, что все должны действовать в одной команде, – замначальника охраны в упор посмотрел на президента.

Тот задумчиво глядел поверх головы Сигова, словно видел что-то необычное, тому даже захотелось обернуться. Полковник стремился продолжить мысль, но не решался перебить еще не произнесенную президентом фразу.

– Я должен встретиться с тележурналистами, расспросить их, – вставил Бондарев, – они тоже знали маршруты передвижения в день покушения.

– Я против этого, – сразу же отозвался Сигов.

– Как профессионал, вы имеете полное право не прислушиваться к пожеланиям Клима Бондарева, – мягко проговорил президент. – Он для вас такой же простой человек, как и все остальные. Но я тоже имею право на собственное мнение. Мне кажется, стоит дать ему попытку. Как вы считаете?

Полковник Сигов почувствовал себя неуютно, слишком уж ненавязчиво ему давали понять, каким должен быть ответ.

– Последнюю попытку, – нашел в себе мужество ответить он.

– Оставьте бумаги, я просмотрю их, – президент задержал взгляд на бильярдном шаре, застывшем неподалеку от лузы.

Полковник Сигов тихо прикрыл за собой дверь. Бондарев сложил шары в треугольник, вернул кий в стойку, а затем нарисовал мелом на доске для счета овал и звонко, даже мелок раскрошился, поставил в нем две точки. Победно глянул на друга. Тот с полминуты внимательно изучал рисунок, наконец после затянувшегося молчания заинтригованно спросил:

– Что это?

– Ничего. Так просто: овал и две точки.

– Зачем рисовал?

– Хотел, чтобы ты сосредоточился, и кажется, неплохо получилось, – Бондарев размашисто стер рисунок влажной губкой. – А теперь у меня есть очень конкретное предложение, – надеюсь, ты на него согласишься.

– Звучит обнадеживающе.

– Помнишь, как мы спровоцировали швейцарского журналиста в Лейпциге во время международной ярмарки? Кажется, это была твоя первая вербовка?

Глава государства прищурился:

– Ты предлагаешь сделать ответный ход?

– Я не предлагаю, я его сделаю!

* * *

– Неужели и теперь ничего? – Тамаре Белкиной хотелось запустить телевизионным пультом в стену своего номера.

– Эх, зря ты старалась, – пробасил оператор. – А я еще, как последний дурак, вам помогал.

– Ты искупал свою вину за хамское предложение.

– Предложение как предложение, – оператор почесал бороду. – Оно было хамское не в своей сути, а по форме. Ну, признаю вину, пьян был. В другой раз скажу другими словами.

– Все, я пас, – отозвался видеоинженер. – Больше лишних телодвижений не совершаю. Ем, сплю, пью и отдыхаю. В дальнейшем я лоялен существующей власти от макушки до кончиков пальцев на ногах. Моя профессия не новости, а их техническое обеспечение.

– Что, сдохли? Завод кончился? – возмутилась Белкина. – Дорогу осилит идущий. Придумайте еще что-нибудь, ребята. Иначе превратитесь к старости в таких же, как наш режиссер. На него смотреть тошно. Талант в землю зарыл. В свои пятьдесят он выглядит как пенсионер союзного значения.

Утренний выпуск новостей еще не кончился, но было понятно, что о судьбе президента уже не сообщат. Такие новости или идут первым номером, или не идут вообще.

– Они могли не обнаружить голосовую запись? – Белкина понимала, что надо подлить масло в огонь, ее сообщники окончательно потеряли журналистский азарт.

– Не удивлюсь, если наш глубокоуважаемый Владимир Петрович послушал твое послание, перекрестился и позвонил куда следует, – оператор широко зевнул. – А теперь уже вовсю готовит наше увольнение.

Белкина выключила телевизор на полуслове.

– Все, убедил. Спецслужбы сильнее четвертой власти. Я беру тайм-аут, но не капитулирую.

– Не вздумай соблазнять охранников. Это не поможет тебе убежать, – ухмыльнулся оператор. – Они обо всем моментально доложат своему руководству.

– Я их буду дразнить, – Белкина оттопырила средний палец в интернациональном жесте.

– Эх, Томка, твою бы энергию, да в мирных целях, – вздохнул оператор. – Зря только подняла меня рано. Интеллигентные люди в такое время еще спят или пивом похмеляются. А я сон не досмотрел. Сны у меня чисто операторские, в лучших традициях сняты.

– Эротические? – зло произнесла Тамара.

– Вот этого не скажу, – хмыкнул бородач. – Но намекну – для настоящего мастера нет запретных тем. Кстати, сегодня ты мне снилась.

– Вот и иди сон досматривать, а я на пляж, охрану дразнить.

– И сколько же тебе годков? Парни там молодые, могут и не клюнуть, – оператор похлопал видеоинженера по плечу. – Пошли. Когда баба злая, от нее лучше подальше держаться. Или ногой пнет, или укусит.

Белкина собиралась недолго, надела свой самый открытый купальник, прихватила халат, забросила на плечо махровое полотенце. Мрачный охранник, дежуривший на крыльце, не сказал ни слова, просто увязался следом. Тамара тихо ругалась про себя, вслушиваясь в скрип его тяжелых ботинок.

– А если я сейчас побегу? – не оборачиваясь, спросила она.

Ответа не последовало.

– Я к вам обращаюсь. Неприлично молчать, когда женщина спрашивает. Или вам запрещено со мной разговаривать?

– Лучше не пытайтесь, – бесстрастно ответил сопровождающий.

Белкина не стала искушать судьбу – все равно бежать было некуда. Она ступила на дорожку, ведущую к пляжу – над головой простирался прозрачный пластиковый свод.

«Даже дорожку от дождя прикрыли, будто ему надо было в дождь к морю ходить. Словно внутри бутылки оказалась».

Охранник довел тележурналистку до самого песка, без слов сдал ее своим коллегам. Тамара бросила на топчан халат, полотенце. Под широким полотняным зонтиком на пластиковом столе возвышались запотевшие бутылки с напитками и толстостенные стаканы. Белкина не притронулась к ним, вышла к воде и принялась делать зарядку. Дома у нее на это катастрофически не хватало времени, выкраивала его раза два в месяц.

Ее «пастухи» в серых костюмах никак не прореагировали. И скоро стало окончательно ясно, что, даже разденься она догола, ни один мускул на лицах великолепно дрессированных охранников не дрогнет. Очередная волна накатилась на ноги телеведущей. Белкина раскинула руки, пробежалась и бросилась в воду.

Обычно плавала она осторожно, чтобы не намочить волосы, теперь же незачем было беречь прическу, ближайший эфир маячил лишь в далеком будущем. Тамара рассекала воду резкими короткими движениями и быстро выдохлась. Когда же сбросила с глаз прилипшую к ним мокрую челку и обернулась, то даже немного испугалась – берег оказался раза в два дальше, чем она рассчитывала.

– Утонуть мне здесь не дадут, даже если сильно этого захочу, – успокоила себя Тамара и медленно поплыла вдоль берега.

И тут на пляже появился незнакомый мужчина в клетчатой рубашке, в джинсах. Быстро разделся, побросав одежду прямо на песке, и зашел в воду. Охрана на его появление никак не прореагировала. Вскоре Тамаре стало ясно, что незнакомец прямиком направляется к ней. Плыл он быстро, в облаке брызг – баттерфляем. Его голова то исчезала под водой, то появлялась. Женщина попыталась удрать, но по сравнению с незнакомцем она буквально барахталась на месте.

Вскоре мужчина перешел на спокойный брасс, подплыл поближе.

– Вы не против, если я побуду рядом? – его глаза весело сверкали.

Белкина не ответила, лишь презрительно глянула в его сторону, хотя ради справедливости все же отметила, что мужчина не похож на типичного охранника. Ни поведением, ни видом.

Незнакомец нырнул, выплыл метрах в двух перед Белкиной:

– Меня зовут Бондарев. Клим Бондарев, – и улыбнулся.

– Я не знакомлюсь на улице, – Тамара присмотрелась к наглецу поближе.

«Умный взгляд, волевой подбородок, двухдневная щетина, волосы тронуты сединой. Не закомплексован и самостоятелен в решениях. Нет – точно не охранник».

– Мы не на улице, а в воде, – напомнил Клим. – А ваше имя и так вся страна знает. Так что, можно сказать, мы не раз засыпали вместе. Правда, просыпаться приходилось одному.

– Я не завожу знакомств со случайными людьми, – Тамара уже не старалась «оторваться», плыла рядом.

– Случайных людей здесь не бывает, – шепотом произнес Бондарев.

– Так вы все же один из них? – Белкина на мгновение высунула руку из воды и показала на берег, где скучали «серые костюмы».

– Неужели похож?

– Честно говоря, нет, – призналась несколько заинтригованная Тамара. – Откуда вы взялись?

– Снимаю здесь комнату, берут недорого, – с серьезным видом поведал Клим.

– Обманывать можно, но не так нагло.

– Вы же сами заявили, что в коридорах власти не искоренена коррупция. Коррупционер и сдал мне комнату, а тут – хрен знает что началось, за забор не пускают.

Белкина словила себя на том, что любуется загорелым мускулистым телом мужчины.

– Вы, собственно говоря, кого представляете?

– Самого себя, – рассмеялся Клим. – Давайте перейдем на «ты». Мне кажется, что нам еще не раз придется встречаться, а мне они тоже не нравятся. Только мешают. Без них было бы легче жить.

– Мне – да. А насчет «ты» надо еще сильно подумать. Я не сторонница пляжных романов.

– Чего тут думать! – возмутился Бондарев. – Когда ко мне обращаются на «вы», я чувствую, что намекают на мой солидный возраст.

Белкина развернулась в воде, но поплыла не к берегу, а вдоль него.

– Если я скажу вам «ты» – отстанете?

– Тем более не отстану.

– Несете какую-то чушь, – Белкина пыталась разозлиться, но у нее это плохо получалось.

Клим ей стал симпатичен с первого взгляда. За глупостями, которые он говорил, чувствовалось, что мужчина далеко не прост. А умных и самостоятельных мужиков Белкина уважала и даже иногда прощала им наглость.

– Если вы меня не прогнали сразу, то есть на что рассчитывать.

– Тебя прогонишь!

– А ты и не пробовала.

– Сказать, почему?

– У меня лицо не казенное.

Несколько секунд Клим и Тамара смотрели глаза в глаза.

– Ты знаешь больше, чем я, – наконец произнесла женщина. – И больше, чем они.

– Я уважаю догадливых людей, которые никогда не сдаются, – негромко произнес Бондарев. – Шнур от торшера я еще предвидел, но запись на четвертую звуковую дорожку застала меня врасплох...

– Значит, и это послание вы перехватили? – вздохнула Белкина.

– Нет. Оно дошло до адресата.

– Значит, гендиректор...

– Он сдал вас всех с потрохами. Ты только вредишь себе и делу. Мой тебе совет – забудь о том, что видела.

– Ну вот. Только ты показался мне разумным и свободным человеком, как пришлось услышать об интересах дела. Ты бы еще сказал о государственной тайне, патриотизме, долге... Я журналистка, и смысл моей профессии – доносить до зрителя правду. Он имеет право ее знать. Правдой никому не навредишь. В Конституции что написано?

– Ты сама пишешь тексты, произносишь их с экрана, но не веришь и в половину из них.

– А если и вы все не верите, то нечего об этом и писать. Так открыто и скажите, что правда – это только разрешенное властью. Конечно, и я во многое не верю, но профессия заставляет шевелиться. В журналистике, как в воде, перестанешь барахтаться – утонешь. Не дождетесь, чтобы я успокоилась.

– Мне казалось, что мы нашли общий язык.

– И мне показалось. А ты такой же, как и они. Даже хуже. Они выполняют чужие приказы, а ты их отдаешь. Кто ты такой?! – Белкина зло зашлепала руками по воде, повернула к берегу.

– Трудно объяснить, – Бондарев исчез под волной и вновь появился перед журналисткой. – Тут не принято спрашивать. Ты или знаешь ответы, или отвечаешь на чужие вопросы.

– Спасибо за откровенность. Использую фразу для одной из своих будущих передач. Вы не имеете права нас тут удерживать силой! На каком основании? Я должна быть на свободе! – Белкина хотела оттолкнуть Клима, но тот сам отплыл в сторону.

– Ты еще раз Конституцию вспомни – про свободу передвижения.

Она изо всех сил гребла к берегу.

– Девонька, у каждого своя работа, – услышала Тамара у себя за спиной. – Единственное, что я вправе тебе сказать – я друг.

– Чей? Мой?

– Не важно. Но правду я люблю не меньше твоего.

Тамара наконец почувствовала под ногами дно, она тяжело дышала – выдохлась, ноги вязли в мокром песке. Бондарев уже стоял рядом с ней:

– Мы не договорили.

– О чем?

– Ты же не станешь отрицать, что видеть – это одно, а увидеть – несколько другое? – Клим подал руку, когда накатила волна, помог удержаться.

– Телевизионная камера только электронный глаз – она видит, а не смотрит, – Тамара вытерлась полотенцем, опустилась в шезлонг, в горле першило от соленой воды.

Бондарев откупорил минералку, налил в стакан и поднес женщине.

– Благодарю.

– Я не стану тебя больше убеждать – насколько ты не права. И насчет меня, и насчет происходящего. Не стану уговаривать не делать глупостей.

Белкина пожала плечами.

– Очень надо. У самой голова на плечах есть и, кстати, не самая глупая в этой стране. Жила своим умом и многого добилась.

– Люблю откровенность. Можно услышать твое самое большое желание?

– Остаться одной, – мстительно улыбнулась Белкина.

– Это слишком мелко и легко осуществимо, – вздохнул Бондарев. – А что-нибудь более глобальное и на первый взгляд нереализуемое?

Белкина принялась загибать пальцы:

– По-прежнему оставаться самой красивой, самой умной и сексапильной телеведущей. Каждый год праздновать очередное тридцатилетие – ни годом больше.

– Все это у тебя уже есть, с того дня, когда ты появилась на телеэкране, – напомнил Клим.

– Боже мой, – глубоко вздохнула Белкина. – Взрослые солидные мужик и баба, говорим о каких-то глупостях, как дети. Желания загадываем, когда в стране черт знает что творится. Если честно, самое большое мое желание – выбраться отсюда как можно скорее и снова оказаться на экране.

– Зачем?

– Ну... хотя бы снова говорить о том, что посадили Холезина.

– Надо быть осторожней в желаниях, – Бондарев подхватил с песка одежду. – А вдруг я джинн, выпущенный из бутылки?

Белкина приложила к глазам ладонь, прикрываясь от солнца – Клим уже уходил с пляжа.

– Тоже мне – джинн, – незлобно проворчала она. – Строит из себя неизвестно кого. Комнату он здесь недорого снимает!

Глава 8

Море вздыхало все глубже и глубже, накатывало на пляж зеленоватыми, как бутылочное стекло, волнами, съедало широкий пляж метр за метром. Поднялся ветер. Зашумели тонкими листьями оливы, зашелестели тростники по берегам маленького озерца. Зеленые лапы пальм застучали по блестящему прозрачному навесу над дорожкой. Но уходящее к горизонту солнце, все еще грело с прежней силой.

Белкина упрямо сидела в шезлонге, сжимая в руках стакан с успевшей уже согреться минералкой. «Серые костюмы» маячили по краям пляжа и уходить не собирались.

«Ну и черт с вами, – решила Тамара. – Нравится париться на субтропическом солнце – парьтесь, а я буду отдыхать».

Новый знакомый, назвавшийся Климом Бондаревым, не шел у нее из головы. Телеведущая отлично понимала, что случайные люди в Бочкаревом Потоке просто «не водятся», особенно в такой ответственный для страны момент. Если даже ей, журналистке «кремлевского пула», не доверяют, то что уж говорить о других. Всю более-менее самостоятельную кремлевскую верхушку она знала в лицо. Клим же выбивался из общего ряда обслуги резиденции, вел себя так, словно не было над ним никакого начальства. А все непонятное притягивает к себе, заставляет задумываться и... пугает.

Журналистка бросила взгляд на дежурившие в отдалении от берега сторожевики.

«Небось и оттуда меня в бинокли разглядывают, фиксируют каждое движение. Могли бы мысли читать, и их бы сканировали. Нет, Тамара, с такими мыслями тебе вовек не расслабиться. Не отдых получается, а душевная каторга вкупе с манией преследования».

Женщина вытянула ноги, повернула руки, подставив солнцу белую незагорелую кожу, наблюдала за пейзажем из-под опущенной на самые глаза шляпы. За спиной послышалось поскрипывание гальки. Белкина сделала вид, что ее совсем не интересует, кого это несет на пляж. Хотя обернуться ну очень хотелось.

Мимо журналистки прошли трое мужчин, никто из них даже не удосужился на нее взглянуть: Бондарев, помощник президента и еще – кто-то важный в темном костюме. Насколько Белкина понимала, один из руководителей охраны.

Троица, увязая туфлями в песке, добралась до причала, возле которого лежали сложенные штабелем секции деревянного настила. Его раскладывали только для президента, простым же смертным полагалось ходить по песку. У причала на волнах покачивался, сверкая лаком и начищенной латунью, быстроходный президентский катер.

Бондарев стал на самом краю бетонной плиты и обернулся:

– Не может быть, чтобы не существовало и запасных вариантов покушения, – обратился он к полковнику Сигову.

Ветер трепал клетчатую рубашку Бондарева. И заместитель начальника президентской охраны чисто машинально отметил, что в нагрудном кармане у Клима Владимировича лежит пухлый бумажник. Носить с собой деньги, находясь в резиденции главы государства, мог только человек, привыкший обитать «по ту сторону забора». В Бочкаревом Потоке жизнь протекала как в раю. Стоило чего-то пожелать, и оно появлялось, правда, как любил говаривать помощник: «в разумных пределах» и «ограниченных количествах».

– Если вы думаете, что открыли для меня Америку... – пробурчал Сигов, – вы распыляете усилия в то время, когда необходима их концентрация на главном направлении. Не стоит думать, что противники попытаются задействовать запасной вариант. Исполнитель мертв, сгорел на работе. Остается определить заказчика.

– Мы все плывем на одном корабле, – напомнил Бондарев и улыбнулся, – так что не раскачивайте его. Капитану это не понравится.

Помощник предпочитал не вмешиваться в спор.

– Поскольку огневая позиция была приготовлена заблаговременно, то остается только найти заранее известные точки президентского маршрута, которые просматриваются с нее, – продолжал Бондарев.

Сигов слушал, плохо скрывая раздражение.

– И что это нам даст?

– Будет четко очерчен круг тех, кто мог сдать маршруты киллеру. О точном маршруте пробежки знала только охрана, а вот о водном – еще и журналисты. За день до покушения они отрабатывали на катере точки для съемки президентской рыбалки.

Рыбалка главы государства всегда была головной болью для охраны. Обеспечить безопасность на водоеме – одна из самых сложных задач. Небольшое озерцо еще можно оцепить, но если вода простирается до горизонта – об этом и мечтать не приходится. А еще необходимо предотвратить опасность с подводного направления.

– У вас есть утвержденная схема передвижения катера во время несостоявшейся съемки? В документах, переданных мне, я ее не обнаружил, – строго произнес Бондарев.

Сигов глянул на помощника, тот отвел взгляд:

– Нет. Тележурналисты с двумя охранниками самостоятельно отрабатывали маршрут в заливе вечером. Его предполагалось утвердить чуть позже. Но потом стало уже не до этого. Съемки все равно отменили.

Бондарев победно улыбнулся:

– Значит, о деталях предстоящего маршрута знали только журналисты и два охранника. Придется восстановить упущенное вами.

– Не вижу особого смысла в этом, – вяло возразил Сигов, понимая, что, по большому счету, Бондарев оказался прав.

– Мне понадобится катер, двое ваших людей и телеведущая.

– В тот день на воде работали она и оператор, – заглядывая в бумаги, проговорил помощник.

– У меня лучше получается ладить с женщинами, – Бондарев отошел от края причала, – к тому же Тамара Белкина и так уже на пляже. Не хотелось бы терять драгоценное время.

Телеведущая приподняла шляпу. Бондарев и важный мужчина в темном костюме направлялись прямо к ней. Сигов собрался было представить Бондарева, но Клим остановил его:

– Мы уже неплохо знакомы. Даже перешли на «ты». Я должен провести следственный эксперимент.

– Так я и знала, – Белкина зло посмотрела на Бондарева. – С моим женским счастьем на пляже ко мне может подкатиться только следователь.

Клим развел руками:

– Я – следователь на отдыхе, так что, как говорится, общались мы «не для протокола».

Двое телохранителей уже загружали в президентский катер красные буи, бухты тонкого прочного троса.

– Я могу отказаться участвовать в вашем эксперименте?

По взгляду мужчины в темном костюме Белкина поняла, что лучше этого не делать. За Тамарой и так уже числилось несколько грехов. Бондарев наклонился и прошептал ей на ухо:

– Это всего лишь повод. На самом деле я приглашаю вас на морскую прогулку под названием «Водный трамвай исполнения желаний».

И тут же взял Тамару за руку, помог ей подняться из глубокого шезлонга.

Белкина стояла на краю бетонной плиты причала и с ужасом смотрела на раскачивающийся на волнах катер. Он то взлетал, и тогда дюралевый борт оказывался совсем рядом, у самых ног, то проваливался в водную ложбину. Охранник в сером костюме уже готов был спустить металлический трап, но Бондарев махнул ему рукой.

– Прыгай, я словлю, – он стоял в катере и тянул к Белкиной руки.

– В прошлый раз волны были меньше, а теперь я боюсь.

– Зажмурься и прыгай!

Тамара сжала зубы, зажмурилась, под ней гудели, шумели волны, разбивающиеся о причал.

– Пошла! – крикнул Бондарев, когда катер потянуло вверх.

И Тамара, сама не ожидая от себя подобной смелости, только повинуясь властному голосу Клима, сделала шаг. Сильные руки тут же подхватили ее за локти. Когда Белкина открыла глаза, она уже стояла на дне катера рядом с Бондаревым.

– Ух... – выдохнула она, – не зря говорят, что профессия журналиста третья по опасности после боксеров и таксистов.

– То же самое я слышал о профессии президентского охранника.

Мягко загудел двигатель, катер грациозно отошел от причала. Один охранник стоял у штурвала, второй расположился у пирамиды ярко красных буйков на корме. Сигов и помощник президента остались на берегу. Полковник вскинул бинокль, словил в объективы удаляющийся катер.

– Не нравится мне эта затея, – проговорил он, разглядывая, как Бондарев приобнимает Белкину за плечи, – но «сам» дал на нее добро.

Он поднес к уху рацию, включенную на прием, но из-за свиста ветра и шума воды под днищем катера не мог расслышать, о чем говорят на борту. – ...ну и какие точки вы «пристреливали»? – спросил Бондарев.

– Не цепляйся к словам, – Белкина сбросила с плеча мужскую руку, но тут же уцепилась Бондареву за локоть. – Мы присматривали наиболее выгодные для съемки точки. А «пристреливать» – это профессиональный жаргон. Чуть левее. Там президент должен был забросить удочку. Видишь, какой впечатляющий пейзаж открывался бы за ним? На экране смотрелось бы лихо. Мы еще собирались катер немного раскачать, тогда стоял почти полный штиль.

– Бросай! – через плечо обратился Бондарев к охраннику, – есть первая точка!

Катер чуть сбавил скорость, за борт полетел буй, скрылся с глаз. Вскоре он уже подпрыгивал красным поплавком посередине пенного следа, оставленного катером.

– Сколько еще точек?! – прокричал на самое ухо Белкиной Бондарев.

– Пять! – Тамара выбросила перед собой растопыренные пальцы и показала направление, куда надо плыть. – Там он должен был словить большущую рыбу!

Охранник, управлявший катером, поднес ко рту микрофон рации:

– Товарищ полковник, первый буй установлен.

– Доложите, когда ляжете на обратный курс.

Бондарев придержал качнувшуюся Белкину за талию:

– Большую рыбу, конечно же, должен был нацепить на президентский крючок водолаз из охраны?

– Не говори глупостей. Я циник, но не до такой степени, как ты. Рыбу забросили бы вместе с крючком.

– Держись за спинку кресла и ничему не удивляйся. Желания начинают сбываться на нашем водном трамвае, – таинственно посоветовал Бондарев, перебираясь ближе к корме.

Тамара неосмотрительно пропустила мимо ушей замечание насчет «желаний», присматривалась к открывавшемуся пейзажу, старалась не ошибиться:

– Здесь! – крикнула она и обернулась.

Охранник поднял на уровень груди буй и по кивку Бондарева бросил его за борт. В этот момент Клим ударом руки в спину отправил следом и самого охранника. Белкина застыла с открытым ртом, ее пальцы намертво сжали спинку сиденья. Через секунду в пене за кормой вынырнули буй и голова барахтающегося охранника. А Бондарев уже спешил к носу катера. Белкина заверещала, когда Клим приблизился к ней. Ей показалось, что сейчас и ее хладнокровно отправят за борт. Стоявший за штурвалом «серый костюм» резко повернул голову и тут же запустил руку в подмышечную кобуру.

– Дура! – только и произнес Клим, резко отстраняя телеведущую, и пригнулся.

Прозвучал выстрел. Просвистело у самого плеча Клима. Белкина тут же смолкла и присела, спрятавшись за спинку сиденья. Бондарев уже перехватил запястье стрелявшего. Тамара с ужасом смотрела на пистолет, выписывающий над ней на фоне безоблачного неба замысловатые фигуры.

Вновь громыхнуло, отстрелянная гильза покатилась по рифленому резиновому покрытию. Катер, предоставленный самому себе, криво взлетел на волну, чуть не черпанул бортом воду и помчал вдоль далекого берега. Бондарев уже опрокинул противника на невысокое ограждение, но вырвать пистолет не успел. Оружие упало на дно катера.

Клим грамотно уклонялся от ударов. Охранник бил свободной рукой, но каждый раз его кулак проваливался в пустое пространство. Бондарев был более тренирован и умел, однако противник – значительно моложе и немного сильней.

Белкина, затаив дыхание, смотрела перед собой – лежавший на мокрой резине пистолет был в расстоянии вытянутой руки от нее. Она стала на четвереньки, вытянула руку, трясущиеся от напряжения пальцы сошлись на рифленой рукоятке.

Понять, кто одержит верх, предсказать она не решалась. Мужчины сцепились намертво. Белкина поднялась и вытянула руку с пистолетом:

– Остановитесь! – закричала она, но это прозвучало совсем не грозно, а так, словно женщина крикнула: «Помогите!»

Бондарев лишь на одно мгновение отвел глаза от противника, встретился взглядом с черным зрачком пистолетного ствола и тут же получил удар в нос.

Динамик рации уже надрывался голосом полковника Сигова:

– Что у вас происходит?! Почему не отвечаете?!

Второго удара Клим уже не пропустил, он подцепил ногой охранника на уровне коленей и перебросил его через ограждение. Но «серый костюм» оказался «крепким орешком» – успел уцепиться рукой за стойку ограждения. Свободной рукой он пытался дотянуться до Бондарева, но пальцы ловили воздух.

Белкина застыла с пистолетом в поднятой руке. От волнения и страха все расплывалось перед ней, брызги окатывали лицо, мокрые волосы липли ко лбу.

– Вытащи его! – приказала она, лихорадочно пытаясь словить Клима в прыгающий прицел.

Бондарев, как показалось Тамаре, укоризненно покачал головой и абсолютно не укладывающимся в ситуацию тоном спросил у охранника:

– Плыть сможешь?

Тот что-то прокричал, Белкина не расслышала, что именно, но, скорее всего, это было просто матерное ругательство. Клим, не обращая внимания на пистолет, наведенный на него, одной рукой перехватил беспорядочно вращающийся штурвал, второй завел до упора рычаг сектора газа. Взревел мощный двигатель, нос катера поднялся над водой, вздыбилась за кормой пена.

Охранник еще цеплялся за борт, но участь его уже была предопределена. Скорость стала такой, что теперь он глиссировал, касаясь воды только каблуками туфель. Будь под ним вместо волн асфальт, он бы моментом «сточился» о него как старый кухонный нож. Пальцы разжались, «серый костюм» исчез в пене, чтобы потом вынырнуть далеко позади быстроходного президентского катера.

– Почему не отвечаете?! Что происходит?! – сорванный до хрипоты голос полковника Сигова летел из динамика рации.

Бондарев спокойно взял микрофон и произнес:

– Докладываю. Два человека за бортом. Продолжаем следственный эксперимент.

– Мудак! Если ты не...

Крик смолк – Клим вырвал провода рации. Не выпуская штурвал, он обернулся – Белкина широко раскрытыми глазами смотрела на текущую из разбитого носа Бондарева кровь, пистолет буквально танцевал в ее руке джигу.

– Дай сюда!

– Не подходи! Застрелю! Сейчас же верни меня назад!

– Поздно.

Тамара и сама не поняла, как это получилось. Бондарев резким движением вырвал у нее оружие из мокрых пальцев.

– Холодный, – и тут же приложил ствол к разбитому носу. – Ты же сама хотела отсюда вырваться. Так чего кричишь?

– На берег хочу, – уже всхлипывала Тамара.

– Не понял.

– Зачем ты это сделал?

– Какого подвига не совершишь ради красивой женщины.

Белкина часто заморгала, вжала голову в плечи. Первое желание – прыгнуть за борт она не решилась осуществить. Катер мчался так быстро, что казалось, он идет не по воде, а прыгает по мятой жести. Его трясло, даже зубы у телеведущей стучали.

Один из сторожевиков уже набрал скорость и шел на перехват. Огромные волны расходились от его хищного носа. А Клим и не собирался менять курс, уклоняться от столкновения. Стремительная громада сторожевика на мгновение заслонила низкое солнце, страшной тенью накрыла Белкину. Катер взлетел на поднятую кораблем волну и взмыл в воздух. На время этого затянувшегося полета, сопровождавшегося надрывным воем двигателя, у телеведущей чуть не остановилось сердце. Ей показалось, что катер превратился в реактивный самолет, только что оторвавшийся от бетонки. Но жесткий удар днищем о воду, вернул ее к реальности.

Сторожевик тем временем уже вырвался вперед и шел сближающимся курсом, на носу корабля у расчехленного крупнокалиберного пулемета застыла черная фигурка стрелка. Ствол смотрел на катер.

– Они не станут по нам стрелять?! – дрожал не только голос телеведущей, но и она сама – всем телом.

– Насколько я знаю инструкцию – обязаны, – мстительно произнес Бондарев и бросил пистолет на сиденье: кровотечение уже остановилось.

И тут, в подтверждение его слов, застучал пулемет. Цепочка фонтанчиков поднялась впереди по курсу и оборвалась перед самым носом катера. Сторожевик выровнялся и пошел параллельно, ствол пулемета неотрывно следил за катером.

– Первая очередь – предупредительная, – бросил через плечо Бондарев, – а вторая – как решат. Да не бойся ты, ты же со мной.

Полковник Сигов стоял на пирсе бледный, в потной руке он сжимал рацию. Командир сторожевика только что запросил разрешения открыть огонь на поражение цели, обещал разнести двигатель катера.

– На выходе из бухты – растянуты сети, – проговорил полковник, обращаясь к самому себе, – но на катере водометный движитель... перепрыгнут, сволочи.

Отдавать приказ он не спешил. Элитный катер существовал в единственном экземпляре, а президент нередко пользовался им. Да и в предательство Бондарева ему верилось с трудом. Выходка президентского друга просто не укладывалась в его голове.

Помощник отнял от уха трубку, протянул полковнику:

– Вас...

«Кто?» – спрашивать не имело смысла, с таким подобострастием держал телефон помощник. Сигов устало, но скороговоркой произнес:

– Да.

– Доложите, что происходит на море, – прошелестел в наушнике вкрадчивый до холода в спинном мозге голос главы государства.

– Клим Бондарев вместе с журналисткой пытаются сбежать на вашем катере, – полковник набрал побольше воздуха, чтобы продолжить, но не успел.

– Ваши действия?

– Пытаемся остановить. Ведем преследование...

– Со стрельбой из крупнокалиберного? – В голосе звучал уже не холод, а арктический мороз, на таком даже металл становится хрупким, как стекло.

– Согласно инструкции...

– Оставьте их в покое, не усугубляйте ситуацию. Лично я не имею права силой удерживать Бондарева и Белкину в резиденции, если они хотят ее покинуть.

– Но... – попытался возразить заместитель начальника охраны.

– Не думаю, что у вас есть юридическое и моральное право задерживать их, – связь оборвалась сразу же, как только было произнесено последнее слово.

Полковник поднес ко рту рацию.

– Преследование прекратить! – коротко приказал он. – Огонь не открывать! Подберите людей в море и доставьте их ко мне.

Сигов и помощник президента молча смотрели с причала на то, как катер на грамотно выбранной высокой волне взлетел над водой – плюнув из водомета пеной, перемахнул через растянутую сеть и скрылся за мысом. На глазах таял, исчезал утренним туманом его пенный след.

– Ты что-нибудь понял? – вырвалось у полковника.

Помощник, как настоящий идеально дрессированный чиновник, не ответил на вопрос, лишь чуть заметно отрицательно повел подбородком. Понимать он должен был только в службе. В данном же случае пришлось бы оперировать расплывчатым понятием «дружба».

* * *

Полоса желтой грунтовки рельефно перечеркивала зеленоглянцевые табачные плантации. Крестьянки, половшие огромные, похожие на лопухи, листья, с удивлением смотрели на антрацитно-черный «Гелендваген», пыливший по проселку. Проблесковый маячок на крыше и номер кремлевского спецгаража свидетельствовали, что джип этот имеет непосредственное отношение к самым высоким властным структурам.

За рулем мерседесовского внедорожника сидел невысокий мужчина с удивительно незапоминающимся лицом. Черные брюки, белая рубашка, украшенная скромным галстуком, да еще полное отсутствие индивидуальных черт выдавали в нем одного из охранников правительственной резиденции Бочкарев Поток.

Водитель то и дело посматривал в обзорное зеркальце, чтобы определить, не увязался ли кто за ним. Но – тщетно: шлейф густой пыли не давал возможности рассмотреть, что творится позади.

День плыл и плавился. Солнце неумолимо лезло вверх. Салон машины раскалился – кондиционер не спасал. В духоте салона запах кожаной обивки дурманил. Водитель то и дело промокал лицо бумажной салфеткой. Белоснежная сорочка темнела под мышками и на груди.

Колодезный журавель на краю субтильного леска выплывал из знойного марева, словно мираж. Этот колодец и был тем самым условленным местом, куда спешил водитель джипа. Место для конфиденциальной беседы было выбрано грамотно: местность отлично просматривается, и в полуденный зной тут вряд ли следовало ожидать появления посторонних. Да и остановка не вызовет подозрений – в жаркий день почему бы и не стать у источника воды.

«Гелендваген» притормозил у колодца. Мужчина в промокшей сорочке мельком взглянул на часы – до условленной встречи оставалось семь минут. Затем откинул тяжелую крышку сруба. Из глубины пахнуло прохладной влагой. Звякнул металл, зашелестела цепь, ведро гулко плюхнуло, заскрипел ворот, и цепь напряглась. Страждущий с наслаждением припал губами к обжигающе-холодному цинковому краю. Пить ему хотелось «без дураков» – и от жары, и от волнения.

Легкий ветерок с едва различимым запахом полевых цветов ворошил короткую прическу приехавшего. Невидимые пчелы жужжали в траве. Откуда-то издали, из-за леса, донеслось пасторальное дзиньканье колокольчиков и мычаньи коров.

Неожиданно мужчина из «Гелендвагена» ощутил, как между его лопаток уперлось нечто твердое и холодное. Несомненно, это был пистолетный ствол.

– Ну что – вкусная вода? – послышался знакомый голос. – Припал к источнику? А теперь поставь ведро на край... И без лишних движений.

Донце ведра гулко стукнулось о бревенчатый сруб. Водитель джипа хотел было обернуться, но тот же голос предупредил с угрозой:

– Не оборачиваться. Будем говорить, как всегда – ты не должен знать, как я выгляжу. Руки за голову... Вот так и стой.

– Что ты хочешь? – без особой опаски спросил водитль джипа, заводя руки за голову.

– Задать тебе несколько вопросов.

– Надеюсь, ты не станешь меня убивать?

– Пока что живым ты нужнее.

И словно в подтверждение своих слов невидимый собеседник чуть ослабил давление пистолетного ствола в спину.

– Почему ты назначил встречу именно здесь?

– А ты хотел беседовать со мной где-нибудь в центре Сочи? В интуристовском ресторане, где нас срисовали бы в пять секунд? Не бойся, жив останешься. Я сдержал свое слово. Вы оба присутствовали при утренней пробежке президента, и я сразу же ликвидировал твоего напарника... хотя он и ни при чем. Таким образом, все стрелки переведены на него. Мол, сперва он слил киллеру информацию о месте и времени, а потом тот от него избавился... А его уже не допросишь – разве что через спиритическое блюдечко.

Спокойные интонации говорившего, помноженные на логику, окончательно успокоили офицера ФСО.

– Что ты еще от меня хочешь? – спросил охранник почти спокойно.

– Максимума информации. Что там у вас вообще происходит? Почему до сих пор нет никакого официального сообщения? Почему все молчат? Готов ли официальный некролог? Когда и кто его будет озвучивать?

Человек, стоявший за спиной водителя «Гелендвагена», сыпал вопросами, как выбрасывающая теннисные мячи машинка, и собеседник служил ему чем-то вроде стенки. Ответы звучали однозначно – «нет», «не знаю», «не известно», «не информировали», – и потому ничего не проясняли...

Невидимый собеседник решил подойти с другого конца.

– Ничего странного после убийства... ты не заметил?

– Я всего только рядовой оперативник, и не могу знать больше, чем мне положено, – пояснил офицер ФСО. – Сразу же после выстрелов началось нечто непонятное. Вся охрана почти на казарменном положении. Все друг за другом следят – просто шпиономания какая-то! Выход за территорию строжайше запрещен. Слава Богу, меня не включили в число тех, кто охраняет центральную часть резиденции. Потому мне и удалось вырваться на два часа – мол, по семейным обстоятельствам. Журналистов с Останкино – и тех почему-то задержали.

– Что за журналисты?

– Тамара Белкина из «Резонанса»... ты ее наверняка знаешь. Ну, и вся ее съемочная группа. Так называемый «кремлевский пул», все стократ проверенные... Эта группа и снимала утреннюю пробежку... До выстрелов.

– Вот как? – Вооруженный пистолетом мужчина оживился. – И что же – они засняли момент убийства?

– Вроде бы да... Я думаю, все засняли – именно потому их и задержали в резиденции, чтобы информация на сторону не ушла.

– Но ведь их родные и близкие в Москве наверняка беспокоятся!

– Для всех они теперь в охотхозяйстве якобы по личному приглашению президента. Я так думаю – им и поручили написание некролога.

– Хочется в это верить... Что-то еще?

– Появился какой-то странный тип, которого никто из охраны прежде никогда не видел. Вроде – друг детства хозяина. За ним даже истребитель в Москву специально гоняли. Чем он занимается – непонятно. Я понимаю: все это имело бы смысл, если бы «сам» был жив.

– И как этот тип выглядит?

– Ну... Ровесник покойного, невысокий... м-м-м... без особых примет. Такого встретишь на улице – и через пять минут забудешь. Я его лишь дважды видел, да и то мельком.

– И где этот тип теперь?

– Удрал на катере вместе с Белкиной.

– Удрал? О-очень интересно! – искренне удивился мужчина за спиной офицера ФСО. – Как это им позволили удрать?

– Подробностей не знаю. Я же говорю – нас не обо всем информируют...

– Их, естественно, ищут?

– Наш начальник категорически запретил это делать. Скорее всего, на них уже слили инфу на Лубянку, может, в розыск подали. Уверен, что Белкина обязательно объявится в Останкино. А то где же еще? Большего мне не говорят. Мы ведь масштабными оперативными разработками не занимаемся.

– Это все?

– И еще поговаривают, что вместо президента в парк иногда выпускают его очередного двойника. Теперь все.

– Спасибо. Следующая встреча где-то через три дня. Место – следующее по списку, время узнаешь, как обычно. Не забывай читать сочинскую газету объявлений. Рубрика «Домашние животные», фраза «Куплю щенка лабрадора с родословной, желательно суку, недорого» и несуществующий телефон МТС. И помни: твоя безопасность – это моя безопасность. В случае чего я сразу же тебя сдам. Стой еще двадцать секунд и не оборачивайся.

Как ни прислушивался офицер ФСО к шагам, он так их и не уловил. Обострившийся до предела слух не различил ни хруста подошв по проселку, ни даже малейшего шороха. Видимо, человек, с которым он беседовал, был профессионалом высочайшего класса, и потому мог исчезать столь же неожиданно и бесшумно, как и появляться.

Стряхнув со лба соленые капли, охранник вновь припал к цинковому ведру и, напившись от души, осмотрелся. Пейзаж у колодца оставался неизменным: купол голубого неба, бескрайние табачные плантации, пыль проселка да прозрачный лесок, в котором никого не наблюдалось. Можно было лишь догадываться – как можно незаметно исчезнуть в этом отлично просматриваемом ландшафте.

Окончательно успокоившись, офицер ФСО уселся за руль. И тут профессиональный взгляд охранника сразу отметил одну детальку: стекло дверки с правой стороны было опущено до упора. Это удивляло и настораживало: ведь водитель внедорожника отлично помнил, что все стекла были подняты, как того и требует служебная инструкция.

Он не видел, как с заднего сиденья к нему медленно протянулись две руки. Одна мгновенно ударила ребром ладони по шее, однако это был не смертельный, а оглушающий удар. Вторая ловко подхватила голову, чтобы она не рухнула на клаксон, и аккуратно утвердила ее на подголовнике. Человек сидевший на заднем сиденье, достал из кармана пистолет, разжал безжизненные зубы, немного поднял ствол вперед, упершись мушкой в нёбо, и нажал на курок...

Выстрел получился тихий, словно воздушный шарик лопнул, однако белоснежный подголовник тут же окрасился кровью и желтоватым студенистым мозгом.

Дальнейшие действия убийцы отличались завидным хладнокровием и редкой продуманностью. Несомненно, подобная ликвидация была в его биографии далеко не первой. Сперва он тщательно осмотрел свою одежду в поисках следов крови и ничего подозрительного не обнаружил. Затем извлек из кармана салфетку и, побрызгав на нее каким-то спреем, протер все плоскости салона, к которым мог прикасаться. Вложил пистолет в правую руку водителя и утвердил еще теплый указательный палец на спусковой скобе. Левую руку откинул чуть в сторону – для живописности.

– Хорошо бы еще и предсмертную записку... – пробормотал он, выходя из салона. – Впрочем, и так все понятно.

Глава 9

Лиловые сумерки незаметно окутали черноморский берег. Низкие рваные облака неторопливо проплывали к морю, то и дело скрывая ювелирную витрину роскошного южного неба. В темно-зеленых зарослях туи назойливо трещали цикады. На горизонте переливался праздничной иллюминацией огромный пассажирский лайнер, и Тамара Белкина то и дело оборачивалась, любуясь зрелищем.

– Никаких маринистических красот, никакой поэзии, – торопил ее Бондарев. – Вернешься в Москву – сходишь в Третьяковку, Айвазовским налюбуешься... Надо спешить. У нас не так много времени...

Вот уже целых два часа Клим и Тамара пробирались по горной тропинке, ведущей от небольшого приморского поселка под Адлером. Быстроходный президентский катер был без сожаления брошен на морском берегу рядом с причалом. Как и предполагал Бондарев, никто не преследовал беглецов. Да и хозяин Бочкарева Потока наверняка не слишком удивился столь странной выходке друга детства. Зачастую поступки Клима не вписывались в привычные рамки, однако это не означало, что они лишены железной, хотя и своеобразной логики...

Узкая дорожка, ведущая круто в гору, едва различалась в свете луны. Вздохи моря доносились все приглушенней. Небо постепенно прояснилось – теперь облака оказались внизу. Белкина то и дело присаживалась на придорожные камни – она уже успела сбить ноги.

– А там что? – телеведущая кивнула вправо. – Кажется, река шумит...

– По камням струится Терек, плещет мутный вал, – цитатой отозвался образованный Клим. – Но это не Терек. Там – река Пцхы. За ней – Абхазия.

– Мы направляемся туда?

– Придется нарушить государственную границу. Абхазия – никем не признанная республика, и потому нас там никто не будет искать.

– А потом?

– А до «потом» еще дожить надо.

Минут сорок двигались молча. Слышно было, как перекатываются камешки под ногами и шуршат деревья. Зато шум воды по камням слышался все отчетливей. Тамара только бросала на спутника выразительные взгляды, однако задавать вопросы не решалась: она была деморализована событиями минувшего дня. На ее загоревшем лице застыло выражение полной растерянности.

Тем временем узкая горная тропинка пошла круто вниз. Ведущая «Резонанса» шла позади спутника, то и дело хватаясь руками за выпирающие скалы и ветки орешника. Клим двигался на удивление безошибочно – словно бы видел в темноте, как кошка. Время от времени он предупреждал спутницу: «левей», «осторожней», «тут скользкие камни, не упади». В какой-то момент Белкина ощутила себя в тисках воли этого человека. Вскоре сквозь заросли кустарника различилась узкая светлая полоска воды. Бурная река была буквально под ногами. Мелкая водяная взвесь свежила лица.

Ловко спрыгнув на берег, Бондарев вытянул руки – мол, прыгай, я тебя подхвачу.

– Тут слишком высоко... – взмолилась Тамара, инстинктивно делая шажок назад. – Я разобьюсь... Мне страшно!

– Тогда оставайся тут... как горный орел на вершине Кавказа, – Клим сделал вид, что собирается идти дальше. – Только никуда не уходи, подожди денек. Когда прибуду в Москву, обязательно сообщу в Федеральную службу охраны, где тебя искать.

Зажмурившись, Белкина присела на корточки и спрыгнула прямо в объятия спутника.

– Такие прыжки уже становятся для нас традицией, – издевательски усмехнулась она. – Признайся, тебе просто хочется подержать меня в руках?

– Хотел бы – подержал бы! – прозвучало не слишком любезно. – Теперь – небольшой марш-бросок через водную преграду.

Форсирование бурной, но неглубокой речки прошло без особых приключений – Клим, легко подхватив спутницу, перенес ее на абхазский берег. Тут же решено было сделать привал.

Мокрые валуны таинственно блестели в лунном свете. Мохнатые южные звезды прокалывали небо. Листья кустарников чутко шевелились в едва различимом ветерке. Теплый воздух был на удивление влажен и густ – казалось, его можно резать ножом.

– Ну, вот мы и в Республике Апсуа, как они сами ее называют, – констатировал Бондарев, осматривая сбитую на камнях ступню спутницы. – Древняя Колхида, а в настоящем страна шашлыков, боевиков, контрабандистов и цитрусовых культур... Что с ногой?

– Бо-ольно, – телеведущая скривила губы, словно капризный ребенок.

– Сама и виновата. Ходить ты явно не умеешь...

– Если бы ты заранее предупредил, что мы собираемся удирать на катере, я бы подобрала соответствующую обувь, – съязвила Белкина. – И вообще запаслась бы всем необходимым. Честно говоря, я уже сто раз пожалела, что согласилась на эту авантюру со «следственным экспериментом» на море... Твое поведение стало для меня настоящим ударом. – ...А к любому удару всегда следует быть готовым, – парировал Клим. – Тогда и не придется стенать: ах, да как это я не могла предположить, как это я не подумала, как это меня обставили по всем статьям...

– Со мной подобным образом даже чеченские боевики не обращались, когда нашу съемочную группу в Гудермесе заложниками взяли! – вспыхнула телеведущая «Резонанса». – Они-то хоть люди предсказуемые... В отличие от тебя! Они хотя бы нас кормили!

– Если тебе так понравилось у боевиков – чего же ты в Гудермесе насовсем не осталась? Ладно, а теперь к делу, – Бондарев присел на валун и умыл лицо. – Если идти вверх по реке, мы попадем на абхазско-российский пропускной пункт Леселидзе. Там, я думаю, нам светиться не стоит. А вот чуть южнее, на берегу – замечательный поселок Гандиади. Ну что – еще один марш-бросок?

– А нас не задержат? – спохватилась Тамара.

– Кто? – Ну, мало ли... Местные пограничники, например.

– Ты все еще в плену детских воспоминаний. Фильмы про Карацупу и героев-пограничников я тоже помню. Успокойся, – Клим предупредительно помог спутнице подняться. – Тут нет священных рубежей и железного занавеса. Местные пограничники сейчас трескают вино и думают, как выгодней загнать будущий урожай мандаринов. Контрабандистов они не ловят, те сами им деньги в конвертах регулярно приносят.

– Ты уверен?

– Поверь, знаю о чем говорю. Вот только как обстоит дело со шпионами – не знаю. Подозреваю, что им приходится ездить рейсовыми автобусами.

Курортный поселок Гандиади поражал относительной тишиной и спокойствием. Несмотря на разгар сезона, отдыхающих почти не наблюдалось. Не гремела музыка в уличных кафе, не мечтали на берегу влюбленные парочки, и головы отчаянных любителей ночных заплывов не мелькали на лунной дорожке моря. На песчаном берегу лежали, перевернутые килями вверх, пропахшие рыбой и смолой лодки. Не сильный, но устойчивый норд-ост разогнал волну, и над серым парапетом набережной вспыхивали белопенные всплески прибоя.

Вывеска гостиницы призывно светилась на фоне берега, едва подсвеченного прожекторами. В тихом фойе скучал хозяин – старый армянин с благородными сединами, и лопасти вентилятора наматывали дым его сигареты. Множество ключей, висевших на доске портье, свидетельствовали об отсутствии постояльцев.

– Ночевать будем в одном номере, – предупредила Белкина.

– Зачем тесниться? Можем взять хоть по два номера на человека, – хмыкнул Бондарев.

– Я не набиваюсь в постель. Мне страшно, – молвила Тамара и отвернулась.

– Ты не бойся, я с тобой, – Клим положил на стойку две пятисотрублевые купюры, по местным меркам деньги баснословные. – Нам двухместную комнату, пожалуйста. Если можно – с видом на море.

– Понимаю, – армянин оценил странную парочку и, видимо, решил, что это любовники. – Ужинать будете в номере? Что хотите? Вино, фрукты, овощи...

– Если не возражаете – поужинаем на улице.

Армянин протянул бланки, и Клим споро вписал в них вымышленные фамилии, номера паспортов и прописку.

– Прошу.

– А... документы?

Бондарев белозубо улыбнулся.

– Зачем, уважаемый, документы? Вы что – нам не верите? Мы ведь не собираемся воровать простыни, одеяла и выкручивать в туалете лампочки. Кстати, сдачу не надо. Оставьте себе...

Определившись с номером и приняв по очереди душ, спутники отправились в гостиничное кафе, обслуживал их все тот же армянин, видимо, он занимал все возможные должности в этой небольшой гостинице.

Полосатый тент, натянутый над плетеными столиками, шелестел, словно парус под легким бризом. Между рядами пирамидальных тополей бродил слабый ночной ветерок. Деревья отбрасывали на дорогу равномерные тени, и тени эти, продырявленные электрическим светом, шевелились на асфальте, словно живые.

Белкина попробовала вина и нашла его неплохим. Спиртное быстро расслабило, и телеведущая наконец задала вопрос, вертевшийся на языке всю дорогу:

– Может, ты мне хоть теперь расскажешь, что все это значит? Я кто – спасенная, заложница?.. Арестованная?

– Можешь считать себя тем, кем тебе нравится самой, – парировал Бондарев невозмутимо.

– Нет, ты вообще нормальный человек?

– Тебе предъявить справку о вменяемости?

Телеведущая «Резонанса», тем не менее, продолжала сыпать вопросами. Как и любая женщина, она особо не заботилась о логических построениях.

– Зачем ты угнал катер? Ты вообще понимаешь, чем для меня, журналистки «кремлевского пула», все это может закончиться? Почему ты ничего не пьешь и не ешь? Ты что – хочешь, чтобы нас привлекли к уголовной ответственности? Интересно – а вино это из красного винограда или из черного? И вообще: кто ты такой, почему тебя вызвали в президентскую резиденцию аж из Москвы? Откуда знаю? У тебя совсем нет загара, ты приехал позже меня! Ты секретный агент? Джеймс Бонд московского разлива? Тайный советник вождя? А-а-а, понимаю – ты, наверное, «серый кардинал», к которому все наши правители обращаются в тяжелую минуту? Я угадала?

А дальше что? Что ты еще придумал? Может быть, пассажирский самолет угонишь? Или какой-нибудь крейсер?

– Что, собственно, тебе не нравится? – Клим деланно возмутился. – Море, звезды, дивные пейзажи... Наконец – вино, какого ты в Москве никогда не попробуешь... Днем устроил тебе морскую прогулку, которую ты наверняка запомнишь на всю жизнь. Впрочем, если тебе все это не нравится – могу отправить тебя в Москву. Мне и самому туда надо. Несколько пересадок – и мы будем дома. Если, конечно, мое общество тебя еще устраивает...

В гостиничный номер беглецы из Бочкарева Потока зашли за полночь. Клим, выключив свет, быстро нырнул под влажноватую простынь. А вот Белкина не спешила в свою постель. Накинув на голое тело воздушный полупрозрачный халат, она встала к окну, за которым горели фонари, и в наивыгоднейшем ракурсе продемонстрировала свою фигуру.

Клим не отреагировал никак.

Белкина расстегнула верхнюю пуговицу халата и обернулась. Бондарев равнодушно взглянул на спутницу и ничего не сказал.

– Нет, ты мне скажи честно: я тебе что – не нравлюсь? – спросила Тамара чуть обиженно.

– Нравится, не нравится – спи, моя красавица! – с фольклорными интонациями ответил мужчина.

– Ты ведь сам сказал, что я – красивая женщина! – В голосе Белкиной прозвучал вызов; несомненно, безуспешная попытка соблазнить мужчину была для нее оскорбительна, как протянутая и не принятая к пожатию рука.

– Для меня ты прежде всего журналистка, – Клим с хрустом потянулся и зевнул, прикрыв рот ладонью.

– Разве журналистка не может быть женщиной?

– Все зависит от времени, места и сопутствующих условий. Еще она может быть свидетелем, заключенной, жертвой... Продолжить? Спокойной ночи. Извини, но завтра тяжелый день...

– Господи, ну до чего современные мужики измельчали! – в сердцах бросила Белкина и, взяв телефонный аппарат с удлиненным шнуром, отправилась в ванную. – То бородатые алкоголики, то грубияны невоспитанные, то педики, то политики, то... неизвестно кто!

Хлопнула дверь ванной, и до слуха Клима донеслось легкое потрескивание крутящегося диска. Судя по тому, что диск прокрутился ровно тринадцать раз, можно было догадаться: Тамара наверняка звонила в Москву.

– Если тебя интересует служба «Секс по телефону» – не трать время! Да и дороговато будет, если в Москву, – сунув ноги в тапочки, Клим накинул махровый гостиничный халат и двинулся к двери.

– Мне продюсеру надо прозвониться! – обиженно молвила телеведущая. – Я женщина деловая.

– Цени чужое время и береги чужой сон. Сколько теперь в Москве – знаешь?

– Я по делу.

– Хочешь поинтересоваться, нравишься ты ему или нет?

– Он для меня не мужчина. Продюсер... как и режиссер, не может быть мужчиной по определению.

– Хорошая фраза... Советую использовать в какой-нибудь передаче об отечественном кинематографе. Не терзай телефон. Тут международная связь отсутствует. Я справился у портье.

– Попытка – не пытка! – треск наборного диска подтвердил, что Тамара намерена прозвониться в Москву во что бы то ни стало.

Уже открыв дверь в ванную комнату, Бондарев сообщил:

– Кстати, завтра бужу ровно в десять утра. На сборы, завтрак и все остальное – полтора часа. Оправдания вроде «я не выспалась» и «со вчерашнего ноги болят» приниматься не будут...

* * *

Клим и Тамара покинули номер незадолго до полудня. Завтрак в гостиничном кафе был скромен: овощи, сыр, кофе.

Хозяин гостиницы, бывший тут одновременно портье, барменом и официантом, раскалил в горячем песке жезвей. Когда коричневая пена полезла вверх, армянин подхватил чашки и щеголевато разлил лаковую струю по чашечкам.

– Слушай, Бондарев, а ты, часом, не мизантроп? – осведомилась посвежевшая Белкина, глядя, как спутник любовно пьет кофе.

– С чего ты взяла? Хорошо что не добавила «по отношению к женщинам». Я бы мог и обидеться на плохое слово.

Тамара обиженно смигнула крашеными веками.

– Нет, с ориентацией у тебя все нормально. Это я, как нормальная женщина, нутром чую. Но мне кажется, ты никого не любишь «по жизни».

– «Никого» – это вас... журналистов? – уточнил Клим.

– В том числе.

– А за что, собственно, вас любить? За то, что исполняете исключительно ту музыку, которую требуют от вас заказчики? Или за то, что с воодушевлением копаетесь в грязном белье людей, которых никогда в жизни не видели? Поменяй вам сегодня заказчиков – и завтра же вы с восторгом будете копаться в грязном белье прежних хозяев, чего никогда не позволите себе теперь... А может быть, за то, что более десяти лет лепите национальных героев из ворюг и уродов, которым место на бутырских нарах?

Белкина показательно оскорбилась:

– Ты об Аркадии Холезине? Я не исполняю его заказов!

– Не надо переходить на личности. Я, так сказать, вообще – о первой древнейшей профессии...

– Бывают и честные журналисты! – не сдавалась телеведущая.

– Ты меня с такими познакомь, – подчеркнуто нейтральным тоном попросил Клим, оставил на столе деньги и пошел к стойке. Расспросив старика-армянина о том, как быстрей добраться до Сухуми, он демонстративно, чтобы видела спутница, положил на стойку пятисотрублевую купюру.

– Примите в знак благодарности.

– Вай мэ! Это вам у нас так понравилось, да? – обрадовался хозяин гостиницы.

– Нам у вас многое что понравилось, – Клим заговорщицки подмигнул. – А особенно – отличная международная связь!..

* * *

– Слушай, джинн, – Тамара Белкина смотрела, как такси, на котором она с Бондаревым добралась до Сухуми, заворачивает в узкую улочку, – наконец-то у меня немного прояснилось в голове.

– Рад слышать. Это на тебя так воздух свободы действует. Смена обстановки некоторым идет на пользу.

Телеведущая села на лавочку, сбросила с ног туфли – пошевелила стертыми пальцами.

– Значит, ты всерьез взялся выполнять мои желания?

– Только те, которые совпадают с моими, – прищурился Клим.

– Вот я и думаю... – Тамара запрокинула голову, – стоит ли тебе доверять? Ты то квартирант, то джинн, то следователь, то похититель людей. И мне хотелось бы знать, кем ты станешь через полчаса?

Старая пальма шелестела разлапистыми листьями, с моря долетал удивительно свежий для города ветер.

– А я и не претендую на доверие, – Бондарев даже не присел, всем своим видом показывая, что Сухуми далеко не последняя остановка в их пути. – Можешь думать обо мне, что угодно. Правды – не жди.

– Придется подсуммировать то, что имеем, – Белкина принялась загибать пальцы. – Президент убит – раз, об этом почему-то молчат – два, я сбежала черт знает с кем, и теперь нас ищут – три. Пока мне не станет ясно, во что ты меня втянул, я не тронусь с места.

– На каждый твой дурацкий вопрос существует толковый ответ. И основной из них тебе известен. Тебе сейчас без меня не выкрутиться. Ты хотела вернуться в Москву, вновь оказаться на экране телевизора?

Белкина тихо присвистнула.

– Это невозможно. Даже настоящий джинн из бутылки не поможет. У меня до сих пор в ушах стоят грохот крупнокалиберного пулемета и вой сирены сторожевика. Как только я переступлю порог Останкино, меня сразу же возьмут под белы ручки. Мы с тобой столько дел наворотили, что, как говорится, нас дешевле будет убить, чем перевоспитать.

Клим Бондарев покачал головой:

– Ты еще вспомни, что твой паспорт остался в Бочкаревом Потоке.

– И это тоже.

– Пошли.

– Куда? Вперед – к сияющим вершинам славы? – Белкина нехотя поднялась со скамейки.

Механику того, что происходило дальше, она слабо понимала, да уже особо и не пыталась. Бондарев кому-то позвонил, и через пятнадцать минут они уже ехали в потрепанном джипе с тонированными стеклами. За рулем сидел страшного вида кавказец, по сравнению с которым даже чеченские боевики из Гудермеса выглядели студентами-международниками. Бондарев говорил с ним на непонятном для Тамары языке: как она подозревала, на абхазском. Единственное доступное ей слово, проскользнувшее у Клима, было «паспорт», услышав которое кавказец долго смеялся. Наверное, такие мелочи жизни, как документы, он считал недостойными внимания условностями.

Джип прикатил на летное поле гражданского аэродрома. Возле старенького транспортного самолета «Ан-24» суетились небритые мужчины – таскали из грузовика картонные коробки, на которых краснели, синели, серебрились и золотились торговые марки сигарет.

– Тут подожди, – внезапно отозвался на русском кавказец и выбрался из-за руля.

Белкина чувствовала себя чужой на этом «празднике жизни».

– Он кто? – спросила журналистка у Клима, наблюдая сквозь стекло за тем, как кавказец бурно обнимается с соплеменниками.

– Хороший знакомый, – неопределенно ответил Бондарев, – я ему как-то крупно помог.

– Так, как мне?

– У него были другие проблемы.

– Наркотики, оружие, взрывчатка? – телеведущая провожала взглядом картонные ящики, исчезающие в чреве древнего самолета, на хвосте которого красовался наклеенный российский флаг.

– Вечно этим журналистам мерещится криминал. Обычная контрабанда – сигареты. Начнется сезон, будут мандарины по воздуху в обход таможни перебрасывать.

Кавказец вернулся и сообщил, что самолет вылетит ближе к ночи, после чего Бондарев зашелестел купюрами.

– Не себе, пилоту, – как бы оправдываясь перед Белкиной, сообщил кавказец и добавил: – До вечера можно и паспорт организовать. Настоящий.

– С настоящей московской пропиской? – как журналистка, Белкина просто не могла не расспросить.

Кавказец задумался.

– Надо позвонить одному человеку, думаю, он устроит и это.

– Нет уж, – возмутилась Белкина, – я надеюсь, что и мой не пропадет. Не хватало еще жить с поддельными документами!

– Какая разница? – Кавказец пожал плечами. – Главное, чтобы милиция на улицах не останавливала...

* * *

Уже стемнело, когда «Ан-24» оторвался от взлетной полосы. Бондарев и Белкина расположились в щели между ящиками у самой переборки на потертом полосатом матрасе, подозрительно напоминающем флаг никем не признанной Абхазской Республики. Клим придерживал огромную бутыль с чачей, подаренную на прощание их благодетелем. Напротив беглецов на таком же полосатом матрасе сидели, сложив по-турецки ноги, два убеленных сединами старика в поношенных костюмах и в грязных, величественных, как подтаявшие снежные вершины гор, папахах. Судя по багажу, отправились они в Москву проведать детей и внуков. Как и подобает горцам, почтенные старики глубокомысленно молчали.

– Они такие дикие с виду, и я не удивлюсь, если они разведут в самолете костер, чтобы согреть чайку, – прошептала Белкина и зевнула, прикрыв рот ладонью. – Ты знаешь, у меня впечатлений за последние дни – годовую норму выбрала. – Она сперва опустилась на локоть, потом легла, подсунув под щеку ладони. – Почему-то мне сейчас с тобой спокойно, – сонно проговорила Тамара, – но я понимаю, это обман. Ты или сумасшедший, или, что более вероятно, большая сволочь. Используешь беззащитную женщину в своих интересах и бросишь.

– Ты не очень-то откровенничай, накаркаешь. И вообще, подвинься, – Клим прилег рядом с телеведущей.

На узком матрасе было не так уж и много места, поэтому Тамаре пришлось повернуться на бок. Старики-горцы продолжали сидеть с каменными лицами, глядели прямо перед собой, словно созерцали горный пейзаж, а не мужчину и женщину.

– Я бы хотела, – прошептала Белкина на ухо Климу, – чтобы мы сейчас оказались с тобой в самолете одни. Никогда не занималась «этим» в воздухе. – Выждала паузу и уже ехидно добавила: – Не обращай внимания, это я просто тебя дразню. На самом деле я ужасно вредная. И руку с моего плеча, кстати, убери. На нас смотрят. Я человек публичный.

– Ничего бы и не было, – в тон ей ответил Клим, – а обнимаю я тебя, чтобы не замерзла. Ты мне нужна живая и здоровая. Ясно? Без соплей и без кашля. Ты же хочешь снова выйти в эфир?

– Куда мы с тобой поедем из аэропорта? Ко мне или к тебе? – по тону Белкиной было не понять – она вновь дразнит или говорит серьезно.

– Ни ко мне и ни к тебе. Приведешь себя в товарный вид на квартире одного моего товарища, а потом в Останкино. И скажешь в эфире все, что захочешь, – абсолютно спокойно, по-деловому отозвался Клим.

– Обманываешь...

– Может, и обманываю, завтра сама увидишь. А теперь – спать.

– Товарищ тебе ключи от квартиры оставил, чтобы ты ему цветы поливал? – хихикнула Тамара.

– Чтобы я туда женщин водил.

– А дома жена со скалкой ждет?

– Блиц-интервью закончено. Если ты не хочешь спать, то я буду.

Глава 10

Вечерело. Частный сектор в московском райне Коломенское постепенно окутывали фиолетовые сумерки. Фонари вдоль притихших улиц незаметно зажигались призрачным голубоватым электричеством. И лишь несколько уличных ламп напротив добротного дома, в окнах которого вот уже несколько дней не горел свет, почему-то не работали. Этим обстоятельством и объяснялось присутствие тут спецмашины «Мосэнерго» с выдвижным подъемником, стоявшей под одной из осветительных мачт. Двое электриков в оранжевых комбинезонах и касках вот уже несколько часов возились с плафонами. Впрочем, внимательный наблюдатель наверняка бы заметил, что электрики куда чаще посматривают в сторону необитаемого с виду дома, чем занимаются работой...

– Засыпает Москва... – лениво зевнул первый электрик.

– Стали синими дали, – в тон ему отозвался второй. – Уже три часа тут торчим. Да нету его дома. Факт.

– Начальство нам что сказало? – с командными интонациями напомнил первый. – Что объект умен, хитер, изворотлив, а главное – имеет соответствующий опыт, в том числе – и в особенностях наружного наблюдения... В органах служил, и вообще...

– Неужели в Конторе?

– Не знаю. Может, где-нибудь и покруче.

– Поня-ятно. Наверное, к бандитам переметнулся. Или к олигархам каким-нибудь!

– Нам-то какое дело? Мы – наружка, и на биографию клиента нам наплевать. И вообще, хватит болтать. Давай еще раз его окна послушаем...

Относительно небольшой приборчик для прослушивания, называемый на чекистском жаргоне «лазерная пушка», позволял спокойно считывать звуковые колебания с оконных стекол. Очередной сеанс прослушивания лишь подтвердил догадку о необитаемости дома. И в кухне, и на веранде, и во всех комнатах было тихо, как в кладбищенском склепе.

– Несанкционированное проникновение – сегодня?

– Вроде бы да.

– Сколько можно тут торчать... Как птицы в гнезде. Ни в туалет сходить, ни ноги размять...

Ночь, разжиженная желтыми тусклыми огнями, неотвратимо расползлась по окрестным переулкам. Когда окончательно стемнело, на противоположной стороне улицы, чуть наискосок от машины «Мосэнерго», остановилась неприметная серая «Волга». В кармане старшего офицера службы наружного наблюдения едва слышно запищала рация.

– Ну, что у вас?

– Все тихо. В дом никто не заходил, из дому никто не выходил.

– Остаетесь на месте. Если заметите что-нибудь подозрительное – дайте знать.

Вскоре от «Волги» отделились две тени. Действиям этих людей наверняка бы позавидовал профессиональный домушник. Как и положено при несанкционированных проникновениях в жилище подозреваемого, мужчины подобрались к дому с неосвещенной стороны. Ловко перемахнули через забор и, зайдя на крыльцо, остановились. Первый – темноволосый субъект в серой хлопковой куртке – извлек из кармана небольшую пластиковую коробочку с красным глазом индикатора и приложил ее к проводку охранной сигнализации. Индикатор мигнул несколько раз и погас.

– Готово, – коротко констатировал темноволосый.

Второй – высокий, коротко стриженный мужчина – жестом профессионального взломщика извлек из кармана связку отмычек. Осмотрев замки, он аккуратно, чтобы не бренчать металлом, сунул в скважину универсальный ключ с замысловатой бородкой. С запором пришлось повозиться – мастер, делавший отмычку, не угадал с какими-то микронами. Да и замок оказался слишком мудреным. Однако старания взломщика оказались не напрасными: спустя минуту дверь отошла в сторону. В ноздри ударил запах пыли. Несомненно, дом был необитаем как минимум несколько дней.

– Свет не включай, – полушепотом предупредил коротко стриженный. – Соседи заметят, ментов вызовут. Потом геммороя не оберешься, да и начальство вставит по самые гланды...

– В курсах, – темноволосый извлек из кармана мощный фонарик и щелкнул кнопкой. – Окна зашторь.

В узком луче света хаотично заплясали пылинки. Желтый овал выхватил из темноты узоры обоев, голубовато-молочный холодильник и старинный ореховый гардероб в прихожей. Из-под фрамуги поддувало пронзительным едким холодком, и едва различимый сквозняк зашелестел настенным календарем.

– Начнем с его гостиной, – темноволосый безошибочно отыскал нужную комнату.

Свет фонаря зарыскал по стенам и внезапно остановился. Со стены над камином на непрошеных гостей смотрела чудовищная голова рифовой акулы. Из полуоткрытой пасти угрожающе скалились мелкие ровные зубы. Казалось, сейчас пасть раскроется, и тогда визитерам придется плохо...

– Тьфу, зараза, это же чучело, – облегченно вздохнул коротко стриженный. – Так и инфаркт можно получить!

– А вон еще одно! – Его спутник уважительно взглянул на огромного сома, висевшего над столом.

Фотографии, запечатлевшие рыбацкие успехи хозяина дома, особо не заинтересовали сотрудников спецслужб. А вот любительский черно-белый снимок шестидесятых годов сразу привлек к себе внимание...

– Это он. – Палец темноволосого уперся в мальчугана с самодельной удочкой, в котором отчетливо угадывался хозяин квартиры.

– Вижу... А это? – коротко стриженный долго и придирчиво рассматривал второго персонажа фотоснимка – белесого мальчика с сухим лицом и выразительными глазами. – Постой, постой... Это же... Не может быть!

– Может. А то зачем же этого Бондарева в президентскую резиденцию вызывали?

Визитеры смотрели на фотографию завороженно. В какой-то момент им даже показалось, что столь напугавший их мальчик вот-вот погрозит им пальцем и вымолвит со снимка – мол, что же вы, подлецы, делаете?

– Ладно, нам еще прослушку устанавливать! – коротко стриженный усилием воли оторвал взор от снимка.

– С чего начнем?

– С кухни, естественно. – Офицер спецслужб достал из кармана чип прослушивающего устройства. – У нас ведь в России традиция. Все серьезные разговоры – на кухне, под водочку... Кстати, собеседники иногда открывали кран с водой – мол, так их не слышно... И еще обосновывали – шум воды занимает большой диапазон. Современная техника позволяет прослушивать все!

Темноволосый, осветив фонариком дверь, осторожно двинулся на кухню. Его спутник слышал, как заскрипели под тяжелыми шагами половицы, как медленно и противно заныла кухонная дверь...

Внезапно словно гром ударил в пустом доме. Металлическое дзиньканье, шум льющейся воды и беспорядочная матерщина ударили по ушам, словно плетью. Выбежав к напарнику, офицер направил на него фонарик. Темноволосый сидел в луже воды, тупо уставившись на цинковый тазик наподобие тех, что когда-то выдавали в общих отделениях бань.

– Твою-ю мать... – протянул коротко стриженный; он сразу все понял. – Мы же так в пионерском лагере когда-то развлекались!

Несомненно, дверь на кухню была чуть приоткрыта, и дверной косяк фиксировал тазик с водой. Одного только прикосновения к дверной ручке было достаточно, чтобы емкость свалилась незадачливому визитеру на голову.

– Сука, – поднявшись, его спутник направил свет фонарика на мокрую одежду. – Интересно, а его ленинградский друг детства... тоже так развлекался?

– Ты сам виноват. Смотреть надо, – несмотря на драматизм момента, коротко стриженный не мог удержаться от улыбки. – Скажи еще спасибо, что не растяжка с гранатой.

– Значит, объект предполагал, что мы можем наведаться в его дом без приглашения. Значит, он предполагает, что в его доме может быть установлена «прослушка».

– Нам-то какое дело? Начальство задачу поставило? Поставило. Выполнить ее надо? Надо. Так что давай, действуем... Только на этот раз осторожней. Не ровен час – еще какая-нибудь гадость на голову свалится... – И «слухач» даже не стал озвучивать то, что собирался предложить поставить микрофон в пасти рифовой акулы.

* * *

У каждого даже самого престижного столичного здания есть неприглядные задворки, и телестудии – не исключение из правил. Бондарев и Белкина стояли на разогретом полуденным солнцем асфальте перед разрисованным из аэрозольных баллончиков бетонным забором.

– Теперь ты понимаешь, почему я настоял, чтобы ты надела брюки? – Клим прислонил к забору узкий деревянный щит, позаимствованный им пять минут тому назад на ближайшей стройке. И теперь получилось что-то вроде качелей.

– Это, конечно, проще, чем прыгать в катер, но и тут без твоей помощи мне не обойтись, – телеведущая ступила на хлипкий щит и расставила руки – балансировала, не решаясь сделать следующий шаг.

Бондарев легко взбежал по доскам, утвердился на гребне разрисованного забора и протянул руку Белкиной – втянул ее к себе.

– Сколько лет работаю в Останкино, – брезгливо поморщилась телеведущая, разглядывая черные битумные крыши гаражей, складов, – не думала, что за блестящим стеклянным фасадом скрывается подобное уродство.

Бондарев качнул ногой щит, тот примял колючую проволоку, и его конец мягко опустился на выгоревшую траву по другую сторону забора. Клим помог спуститься с верхотуры Белкиной.

– Ну, конечно, ты же небожительница – красуешься на экране. Римские патриции тоже не задумывались, что под полом в их термах суетятся у пылающих печей рабы. Ты, кстати, косынку завяжи, не стоит, чтобы коллеги узнали тебя раньше времени.

Белкина стянула газовый платок узлом на затылке, надела стильные солнцезащитные очки.

– Ну как?

– Сойдет для сельской местности. Не на конкурс «мисс голубого экрана» отправляемся.

За приземистыми гаражами и производственными постройками высилась громада редакционно-студийного корпуса.

– Я была уверена, что и здесь все тщательно охраняется, – изумилась Тамара, когда поняла, что их проникновение на территорию телевидения никого не заинтересовало. – Приходи, бери, что плохо лежит, убивай кого надо.

– Только идиоты ломятся в Останкино на грузовиках с парадного входа – там, где на фасаде больше телекамер, чем во время трансляции гуляний на Васильевском спуске, а в фойе металлодетекторы, электронные турникеты и милиция с автоматами, – Бондарев уверенно шел по проезду между двумя рядами гаражей. – Как говорится, «нормальные герои всегда идут в обход».

Белкина едва поспевала за ним. Первая часть плана Клима осуществилась удивительно легко, но Белкина даже после этого сомневалась, что удастся реализовать остальное.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – предостерегла своего проводника телеведущая. – Чем ближе к «сердцу» студии, тем надежней охрана.

– Мой друг детства переделал эту пословицу, и любит теперь иногда ввернуть: «Чем дальше в лес, тем жирнее партизаны». Только не вздумай повторять ее в эфире, ему это не понравится. Сразу поймет, от кого ты ее услышала.

– Он «большой человек»?

– Достаточно «большой». Во всяком случае, одного его звонка хватит, чтобы тебя убрали или оставили в эфире. Только сразу предупреждаю: я с личными просьбами к нему обращаться привычки не имею. Потому мы до сих пор и не поссорились. Можешь не облизываться, – и тут же Бондарев окликнул автослесаря, выбравшегося из-под грузовика. – Земляк, как к декораторскому цеху пройти?

Слесарь в промасленном комбинезоне очертил гаечным ключом в воздухе замысловатую дугу, а потом пояснил:

– Свернешь два раза налево – и там, – сказав это, слесарь принялся вытирать руки ветошью, при этом косясь на Белкину.

– Ты бывал здесь раньше? – тихо спросила Белкина, когда они уже оказались в цеху, где изготавливали декорации.

Вокруг жужжали дрели, стучали молотки, гудела вентиляция. В воздухе пахло краской и смолой. Рабочие таскали доски, листы фанеры. На пришельцев пока никто не обращал внимания.

– Здесь – не бывал. Только в студийном корпусе, с парадного входа.

– Тогда почему тебе нужен именно декораторский цех?

– Не по улице же они декорации в студию таскают, должен быть переход. Пошли, если долго торчать на одном месте, нами заинтересуются, – Бондарев обошел кучу опилок, мельком бросил взгляд на стену и уверенно зашагал к широким двустворчатым воротам, под которые уходили узкие рельсы для грузовой тележки.

– Ты уверен, что мы правильно идем? – все еще сомневалась Белкина, ныряя вслед за Климом в щель между соединенными грохочущей цепью створками.

Впереди на добрую сотню метров растянулся гулкий тоннель, под бетонным потолком гудели, мигали люминесцентные лампы, пахло сыростью и вдобавок, как определила для себя Тамара, «паленым электричеством». Она догнала Бондарева и с чисто женской непосредственностью заявила:

– По-моему, этим подземельем мы только удаляемся от студии.

– За поворотом будет дверь, – Клим ответил неохотно, он-то уже не сомневался.

– А если она будет закрыта?

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Бондарев свернул за угол. Как он и обещал, там имелась дверь, и она открылась. Поднявшись по узкой лестнице, они оказались в хорошо знакомом Белкиной коридоре первого этажа редакционно-студийного корпуса. В перспективе виднелась арка металлодетектора, поблескивал электронный турникет, возле которого бдительно несли охрану сразу три милиционера с автоматами. По другую сторону заграждения томились в ожидании оформления пропусков посетители.

– Ты врал, что не знал дороги в обход поста заранее! Я же нервничала, – телеведущая не могла поверить, что Бондарев сумел, ни разу не ошибившись, отыскать верный путь с первого раза. – Ты вечно мне врешь!

– Чтобы ты не задавала больше глупых вопросов – смотри и учись. Преподаю урок по программе разведшколы.

Клим развернул Белкину за плечи лицом к стене. Перед ней в рамочке под стеклом висел старательно начерченный тушью план этажа с красными стрелками. Венчала это произведение инженерного искусства надпись «ПЛАН ЭВАКУАЦИИ В СЛУЧАЕ ПОЖАРА».

– Их вывешивают повсюду, даже в самых засекреченных учреждениях, а пожарные двери запрещено запирать, – проговорил Бондарев на самое ухо телеведущей. Так что, следуй красным стрелкам, и повсюду тебя ждет «зеленый свет».

– И этому, в самом деле, учат в разведшколе?

– Да, но только в специальной разведшколе – для домохозяек!

По сравнению с железобетонным подземельем студийный коридор сверкал великолепием. Белые панели стен, подвесной потолок, никелированные поручни, яркие светильники, ковровые дорожки. Но во всем этом богатстве сквозила бездушная холодность.

– Прямо какие-то владения Снежной королевы вы себе тут устроили. В последний раз, когда я сюда заглядывал, все выглядело скромнее. Наверное, ваше начальство через ремонт деньги отмывает. Чем дороже смета, тем больший откат.

Клим говорил, пытаясь расшевелить Тамару. Журналистку буквально парализовал страх – боялась, что их остановят, задержат, арестуют. А надо было, чтобы она вела себя непринужденно.

Белкину на студии знала «каждая собака», но платка, очков и яркой помады вполне хватало, чтобы ее теперь не замечали. К тому же среди сотрудниц, особенно из технических отделов, хватало женщин, которые пытались подражать популярной телеведущей во внешности: красились, стриглись, одевались «под нее». Так что по дороге к лифту повстречались одна за одной три «Тамары Белкины».

– Гендиректор сидит на пятом, но лифт там останавливается только если приложить к кнопке специальную «электронную таблетку», – прошептала телеведущая.

Если бы не яркая помада, ее бы губы были синего цвета, так она волновалась.

– Когда все уляжется, организуй конкурс двойников Тамары Белкиной, по типу конкурса двойников Элвиса Пресли. Раз не останавливается на пятом, поедем этажом выше, – Бондарев пропустил журналистку в лифт. – Правила противопожарной безопасности действуют по всей стране.

Створки кабины сошлись, чуть слышно загудел подъемник.

Стеклянная дверь перед лестницей, ведущей с шестого этажа на «начальственный» – пятый, издевательски подмигивала красной лампочкой электронного сканера. Мол, если у тебя нет карточки с допуском, то и ходить тебе сюда незачем, звони секретарше, записывайся на прием к гендиректору, посчитают нужным, пропустят на следующей неделе.

– Ты все запомнила? Не собьешься? – строго спросил Бондарев. – Второй попытки у нас не будет. Говори убедительно, он должен тебе поверить. Страх -большая сила, чем красота.

Тамара несколько раз глубоко вздохнула, набираясь решимости.

– Так я волновалась только перед первым прямым эфиром, когда должно было решиться, возьмут меня на работу или нет, – призналась она, сорвала с головы косынку, сняла очки и поправила ловким движением волосы, глядя на свое отражение в стекле.

– Вот и сегодня решается твоя карьера. Или очередной взлет, или... Улыбнись так, как ты улыбаешься зрителям.

И это помогло. Белкиной удалось убедить себя, что она видит не стеклянную дверь, а экран студийного монитора. К ней вернулись привычная уверенность и журналистская наглость во взгляде. В конце концов, успех любого телеведущего основан на том, что он способен убедить зрителя, будто знает намного больше, чем говорит с экрана.

– Готова?

Белкина кивнула.

– А теперь мы сделаем вот так – еще один урок разведшколы для домохозяек. – Бондарев разбил зажигалкой стекло на пожарном сигнализаторе и вдавил кнопку.

По огромному зданию разнесся звук тревожной сирены. Лифты остановились один за одним. Белкина прислушивалась, но электронный замок на стеклянной двери пока не подавал признаков жизни: она дернула дверь на себя, та не открывалась. Сирена продолжала надрываться.

– Ты же говорил... – в отчаянии вырвалось у Тамары.

Клим пожал плечами:

– Должно было сработать. Все блокировки при пожарной тревоге обычно отменяются. Начальству незачем сгорать на работе заживо. Но, кажется, тут другие правила.

* * *

Останкинская телебашня гордо подпирала столичное небо, словно всем своим видом пыталась убедить мельтешивших у ее подножия москвичей и гостей столицы, что, не будь ее, небосвод уже давно бы обрушился, погребя под собой многомиллионный город.

Гендиректор государственного телеканала в последние дни старался не покидать кабинет – Владимир Петрович хоть и понимал, что, если потребуется, его разыщут в любом месте, но панически боялся пропустить звонок самого главного телефона – правительственной связи, было в нем что-то мистическое. В кабинете за бурные пятнадцать лет менялись хозяева. Владимир Петрович был уже пятым по счету. И каждый начинал свое правление с ремонта и смены мебели, но никому из титанов телеиндустрии не было под силу сменить две вещи, передававшиеся по наследству: старый телефонный аппарат без диска и пейзаж с Останкинской башней за окном.

Аппарат предательски молчал – дни напролет. Никто не спешил сообщить гендиректору о том, кто же заменит главу государства. А сам он о таких вещах и думать боялся. Однако ему казалось, что именно ему, одному из немногих, волей случая посвященных в страшную тайну, первому и сообщат о преемнике.

Подозрительность разъедала душу гендиректора. В любом, даже самом невинном разговоре он теперь прислушивался к интонациям собеседника, присматривался к жестам, пытался разгадать тайный смысл покашливаний и пауз. Ему чудилось, что его проверяют, не сболтнул ли кому, не выдал ли тайное, строго засекреченное знание. А потому он и избегал теперь необязательных встреч, вздрагивал от каждого телефонного звонка, доносившегося из приемной. И даже ровный голос секретарши, сообщавшей звонившему, что Владимир Петрович занят и ответить не может, его не успокаивал.

С того самого злополучного дня, когда зазвучала четвертая дорожка на кассете, в приемной на пятом этаже дежурил вооруженный охранник, присланный неулыбчивым функционером ФСО. То ли самого гендиректора охранял, то ли следил за ним. Когда руководитель канала приезжал на службу, он уже сидел на кожаном диване, уходил – еще сидел.

«Скорее бы все это прояснилось, – в который раз молитвенно повторил про себя гендиректор, глядя на телефонный аппарат без диска. – Отзовись, дай знак».

И тут взвыла сирена. Владимира Петровича буквально подбросило в кресле, он выбежал из кабинета в приемную. Секретарша испуганно смотрела на него.

– Позвоните на пост, – язык плохо ворочался в мгновенно пересохшем рту, – узнайте, что случилось.

Секретарша схватила трубку. Гендиректор хотел послать охранника пойти узнать, что творится в здании, но осекся на полуслове: он не знал, может ли просить того о подобном. Охранник молодой мужчина с плоским лицом и восточным разрезом глаз, сам поднялся с дивана, бесцветным голосом произнес:

– Пожарная тревога, – расстегнул пиджак и шагнул к двери, под полой на мгновение мелькнула раскрытая подмышечная кобура.

Охранник вышел к лифту, припал носом к узкой щели между створками кабины, принюхался, недоуменно пожал плечами – запаха гари не чувствовалось, хотя он точно знал, что даже при небольшом возгорании дым тут же тянется в лифтовые шахты. И тут до его слуха донесся тихий щелчок электронного замка, он ощутил еле уловимое движение воздуха – значит, открылась дверь. Узкоглазый двинулся по коридору. Навстречу ему из-за угла вышли Бондарев и Белкина.

Взгляды Клима и охранника встретились. Профессионалы мгновенно узнают себе подобных.

«Пиджак у него расстегнут – это хорошо», – молнией пронеслась в голове у Бондарева.

Узкоглазый даже не успел прикинуть – защищаться или напасть самому, как Клим уже сделал замах левой. Охраннику был знаком этот удар, и он «на автомате» поставил блок правой. Но вместо того, чтобы ударить «по науке» – как учили, Бондарев воспользовался тем, что противник открылся, вырвал у него из кобуры пистолет, тут же отскочил. Теперь его было не достать ни рукой, ни ногой.

Щелкнул предохранитель, ствол табельного оружия уже смотрел на своего бывшего хозяина. Охранник напряженно дышал, понимая, что влип по-крупному.

– ФСО? – тихо спросил Клим.

Узкоглазый угрюмо молчал.

– В любом случае коленную чашечку я тебе прострелить успею, – пообещал Бондарев, – а ранение из собственного «табеля» тебе зачтется только минусом.

Как ему показалось, противник в этом тоже не сомневался. Краем глаза Клим отметил, что Белкина держалась молодцом, не запаниковала. Даже, наоборот, на ее лице проступила азартная улыбка.

– Тома, открой и придержи дверь.

Телеведущая, прижимаясь спиной к стене, проскользнула мимо охранника и распахнула дверь в приемную. Секретарша, прижимавшая трубку к уху – с поста ей пообещали выяснить, что произошло, округлила глаза.

– Тамара Викентьевна, – проговорила секретарша, не посвященная в политические игры, – вы уже вернулись из охотхозяйства? А я командировки на всю группу выписала...

Белкина коротко улыбнулась и перевела вопросительный взгляд на сверкающую фальшивым золотом табличку на двери гендиректора.

– У себя... – доверительно сообщила секретарша, – но... Да-да, я вас слушаю. Говорите, что датчики дыма и огня не фиксируют, а сработало на нашем этаже? Владимир Петрович!

И тут немолодая женщина приросла к креслу, онемела.

В приемную с заложенными за голову руками вошел мрачный охранник, к которому она уже успела привыкнуть, как к дополнительной мебели. Его держал под прицелом пистолета какой-то незнакомый мужчина, который сразу же завладел телефонной трубкой и уверенно произнес в микрофон:

– Да, я проверил, ложное срабатывание. Отмените сигнал тревоги, – после чего тут же оборвал провод.

Гендиректор застыл в раскрытой двери кабинета и смотрел на Белкину, как на привидение, ее появление поразило его больше, чем зрелище захваченного в заложники охранника.

– Как вы сюда попали? – наконец выдавил он из себя.

– Думали, что через все ваши сканеры-шманеры без карточек-шмарточек не пробраться? Не помогло! – В устах телеведущей это прозвучало ужасно вульгарно.

Бондарев резким движением опустил рукоять пистолета на затылок охранника, тот рухнул на кожаный диван.

– С ним все в порядке, жив, – поспешил успокоить ойкнувшую, схватившуюся за сердце секретаршу Бондарев. – А теперь, Владимир Петрович, мы идем к вам. Есть предложение: сделать так, чтобы все остались довольны жизнью, – пистолет исчез в кармане.

– Все в порядке, – умоляюще пролепетал гендиректор, обращаясь к секретарше, – никуда не звоните. Я потом сам...

Белкина с гордо поднятой головой прошла в кабинет мимо своего шефа-предателя, села за гостевой столик. Бондарев выразительно посмотрел на секретаршу и очень вежливо произнес:

– Извините за беспокойство, – и закрыл за собой дверь.

Гендиректор на ватных ногах обошел письменный стол и опустился в кресло.

Большинство руководителей, как мифический Антей от земли, получают прилив энергии от начальнического кресла. Пистолет ему пока не угрожал, опасный незнакомец вел себя сдержанно. К тому же ногой удалось нажать под столом «тревожную кнопку». Владимир Петрович воспрянул духом и даже рискнул возмутиться:

– По какому праву?..

– Тамара Викентьевна пришла, чтобы вам сказать... – Клим стал за спиной у Белкиной.

Гендиректор тут же замахал руками:

– Я твое безответственное послание на четвертой дорожке получил! С меня хватило. И больше ничего не хочу знать! Ты не должна была так поступать. Уж не знаю, что на тебя нашло?!

– Она пришла говорить, а не слушать, – напомнил Клим.

– Меня заверили на самом верху, что это полный бред! – асимметрично парировал Владимир Петрович.

– Я хоть раз передавала в компанию недостоверные новости? – внятно произнесла Тамара.

– Не припомню, – вынужден был признать шеф. – Но это ничего не меняет.

– И вы верите тем, на самом верху? – с улыбкой Джоконды поинтересовалась телеведущая.

– Нет, но не верить не имею права, – сдался гендиректор. – И в любом случае не собираюсь выдавать твое сообщение в новостях. Хоть убейте меня в моем же кабинете.

– Я уже поняла, с кем имею дело, и даже раскаиваюсь, что поступила неправильно, – ухмыльнулась Тамара. – Но мне моя работа нравится, и я не собираюсь ее терять. Сюжет для эфира про один день президента я честно завершила, мы передали его на студию, и теперь я просто хочу спокойно ходить на службу.

– Это невозможно, – тут же признался гендиректор. – Твой пропуск я уже аннулировал, а твой контракт лежит у меня на столе, тебя по десяти пунктам можно уволить, – он принялся шарить среди бумаг, будто именно этот аргумент мог убедить Белкину.

Тем временем сердобольная секретарша честно выполняла свой долг, она прикладывала к затылку бесчувственного охранника мокрое полотенце, тот негромко постанывал, но в сознание не приходил. В приемную зашли двое – одного из них женщина знала в лицо – тот самый, важный и неулыбчивый, с седым ежиком коротко стриженных волос, изредка навещавший гендиректора. Второй мало чем отличался от лежащего на диване, только глаза пошире. Оба прятали в ладонях пистолеты.

– Там... – прошептала секретарша, указывая взглядом на закрытую дверь кабинета.

– Это он привел Белкину? – неулыбчивый вытащил из кармана фотографию Бондарева.

– Он, – заморгала немолодая женщина. – Осторожно, у него пистолет.

– Понятно, вооружен, – прозвучало буднично.

Офицеры ФСО переглянулись, после чего абсолютно нелогично спрятали пистолеты и зашли в кабинет. Охранник на диване раскрыл глаза, что-то промычал и тут же вновь впал в забытье.

При появлении визитеров Владимир Петрович расплылся в мстительной улыбке:

– Я их задержал до вашего прихода.

– Хорошо, что зашли, – спокойно поприветствовал Бондарев, кивнув неулыбчивому. – Вам тоже будет полезно послушать. Передадите по инстанции.

Тот, к кому обращался Бондарев, сдержанно кивнул в ответ, как кивают малоприятному, но хорошо знакомому человеку. Белкина сверкнула глазами, поняв, что сейчас переломит ситуацию.

– Если я или Бондарев исчезнем больше, чем на один день, или с нами что-то случится, – голос ее лился мягко, журчал, прямо как из динамиков телевизора во время передачи, – то мои коллеги извлекут спрятанную нами информацию и покажут ее на Западе. Так и передайте тем, кто нас преследует. Они с нас теперь пылинку сдувать должны.

По выражению лица Бондарева Тамара тут же догадалась, что «те, кто их преследует», лично присутствуют при разговоре.

– У меня сегодня эфир. Я веду вступление и окончание к показу фильма «Один день с президентом», – нагло напомнила Белкина. – Больше я не собираюсь быть чьей-то пленницей.

– Мы уже заменили ведущую передачи, – гендиректор с надеждой посмотрел на неулыбчивого.

– Как заменили, так и отмените. Я сама выйду в эфир, – твердо стояла на своем Тамара.

– Придется согласиться, аргумент у нее убийственный, – посоветовал неулыбчивый Владимиру Петровичу и посмотрел на телеведущую как карточный игрок, приберегший к концу игры козырь: с чего ни зайди, выиграет.

– Черт с тобой. Сегодняшняя и следующие передачи твои. Пропуск я восстановлю, – признал свое поражение гендиректор. – Но только мы начинаем сегодня в студии на час раньше. Не опоздай.

– Что? Вы изменили время выхода в эфир?

– Нет – прямые эфиры временно запрещены. Только запись. Даже вечерние новости, и те идут в записи.

– Я не согласна... мы против, – Тамара сузила глаза и впилась ногтями в подлокотники кресла, – если...

– Во-первых, этого распоряжения не в силах отменить ни уважаемый Владимир Петрович, ни даже я, хоть убейте нас всех в его кабинете, – перебил неулыбчивый и посмотрел на потолок, давая понять, что в те сферы, откуда так распорядились, лучше не соваться. – Во-вторых, никаких упоминаний о покушении. Если согласны, считайте, что сделка состоялась. Делаем запись, а через полчаса ваш «Резонанс» выходит в эфир.

– Запись так запись, – Бондарев неожиданно для Белкиной сдал позицию. – Ты же сама мне призналась, что после пережитого у тебя нет ни малейшего желания сообщить людям правду – от этого одни неприятности. К тому же истина чуть раньше, чуть позже, но сама выйдет наружу. И славу первооткрывательницы никто у тебя не отнимет.

Тамара затравленно посмотрела на Клима, наконец выдавила из себя:

– Я согласна. Ты прав. Главное, вновь оказаться в телевизоре.

– Держи, – гендиректор протянул прозрачную папку восстановленной в правах телеведущей. – Тут тексты прямых телефонных звонков телезрителей, которые поступят к тебе в студию, и тональность твоих ответов. Подготовься к толковым и непринужденным ответам.

На каждой странице стояла размашистая подпись гендиректора и виза «утверждаю».

– Теперь уже и звонки подставные, – чуть брезгливо скривила Тамара губы.

– А разве раньше на телевидении было по-другому? – искренне удивился Бондарев.

– Можете не верить, но было, – невесело усмехнулся Владимир Петрович. – Свободу слова никто не отменял.

– Чудеса!

Бондарев отвел в сторону неулыбчивого:

– Клим Владимирович, – с упреком тихо произнес тот, – эту сучку я еще понимаю, – покосился на Белкину, – но вас – нет! Что вы творите?

– А меня и не надо понимать. И снимите с нас «наружку». Это ваша самодеятельность.

– К счастью, мне вы не можете приказывать.

Уже в приемной Бондарев спохватился:

– Это его «табель», – и подал неулыбчивому пистолет, как и положено, рукоятью вперед.

– Что с ним теперь будет, уволят? – с искренним женским сочувствием к приходящему в себя охраннику спросила Белкина.

– Для начала проведут служебное расследование, а потом уволят и, надеюсь, накажут. И правильно сделают, – жестко произнес Бондарев. – Потерять оружие, позволить себя оглушить – это тоже самое, – он пощелкал пальцами, подыскивая близкое журналистке сравнение, – как если бы ты во время передачи выругалась матом на собеседника, плюнула в объектив, встала и ушла из кадра.

– Всегда кто-то оказывается сильнее. Это не его вина...

– А чья? Тебя-то никто не пожалел.

– Кроме тебя.

– И тут ты ошибаешься.

Глава 11

К вечеру центр Москвы заволокло дождевыми облаками. Моросил дождь, асфальт дымился и пузырился. Автомобильные потоки рассекали улицы с протяжным шипением, будто кто-то разлил газировку. Неон рекламы расплывался в лужах причудливыми цветными пятнами. Острие Останкинской телебашни терялось в ватном тумане. Теперь, в молочных сумерках, телевизионный комплекс выглядел не столь гигантским, как при дневном свете.

Сидя за рулем неприметного серого «Форда», Клим Бондарев шелестел газетой, то и дело бросая быстрые взгляды на одно из блочных зданий телекомплекса, стоявшее в нейтральном отдалении от вышки. Нужная ему дверь то и дело раскрывалась, выпуская и пропуская людей.

Впрочем, водителя «Форда» занимала не только останкинская дверь. Двадцать минут назад неподалеку от его автомобиля припарковался небольшой крытый фургончик с броской надписью по борту «Доставка пиццы на дом». Двое крепко сбитых мужчин в салоне вряд ли походили на развозчиков пиццы – как мрачными, набыченными физиономиями, так и общим экстерьером. К тому же они почему-то не спешили нести пиццу заказчикам, а о чем-то оживленно беседовали.

Наконец, на ступеньках телекомплекса обозначилась фигура Белкиной. Осмотревшись, телеведущая «Резонанса» направилась к машине Бондарева.

– Привет, Тома. Запаздываешь, – водитель предупредительно приоткрыл пассажирскую дверку.

– Как управилась, – буркнула тележурналистка, усаживаясь в салон. – Ты ведь понимаешь – оказывается, я человек идеологического фронта.

– Смотрю я на эту Останкинскую башню и думаю – что же она мне напоминает? – безмятежным голосом продолжал Клим.

– Неужели гигантский фаллос? – криво улыбнулась Белкина.

– Одно у тебя на уме...

– Гигантскую бутыль?

– Лично мне она напоминает огромный шприц для идеологических инъекций. Кстати, почему ты такая бледная? Передозировка?

– В Москве еще и пообвыкнуться не успела, а ужа голова раскалывается, – поморщилась Тамара, – Ну и воздух тут...

– Двуокись углерода и серы, – Клим завел двигатель. – Я понимаю: тут не Бочкарев Поток и даже не горная речка на границе с Абхазией. А я тебе тогда говорил: наслаждайся моментом, в столице такого не будет. Так что придется подышать этим химическим составом... Хотя бы в меру необходимости.

– Я в Останкино много с кем одним воздухом дышу, – вздохнула телевизионная журналистка многозначительно. – Тоже, так сказать... в меру необходимости.

Вырулив с паркинга, «Форд» плавно влился в насыщенное автомобильное движение проспекта Академика Королева. Фургончик с надписью «Доставка пиццы на дом» плавно тронулся следом.

– Как прошла запись? – вежливо поинтересовался Бондарев.

– Нормально, как обычно. Передачу уже крутят в эфире. На записи сам Владимир Петрович сидел, каждое слово слушал, лично кассету в эфирную аппаратную понес. Противно. – Тамара нервно потерла виски. – У тебя в машине ничего выпить нет?

– Нервничаешь?

– Стресс надо снять.

– Снимешь где-нибудь в другом месте. А вот в машине – не советую, – бросил он, то и дело посматривая в зеркальце заднего вида.

Подозрительный фургончик ехал в соседнем ряду в некотором отдалении, как бы являя экстерриториальную непричастность к серому «Форду». Мужчины в салоне о чем-то оживленно переговаривались. Бондарев даже сумел рассмотреть лица этих людей. За рулем сидел темноволосый субъект в серой хлопковой куртке. Его спутник – высокий, коротко стриженный мужчина – держал на коленях объемный саквояж.

– Кстати, среди коллег ненужных разговоров, расспросов не было?

– Не знаю даже... не заметила. На студии всегда нервная обстановка. Кажется, никто из коллег ничего не заподозрил. Только вот все удивляются – почему я не осталась со съемочной группой в охотхозяйстве.

– Никаких подозрительных звонков? – осведомился водитель.

– Да нет вроде...

– Ну, может быть, ты все-таки заметила что-нибудь... м-м-м... странное?

– А я и не присматривалась. Слушай, Клим, давай-ка быстрей! Так выпить хочется, что аж зубы сводит!

– Алкоголь тебя погубит...

– Возможно. Но как говорил Черчилль, «я беру от бренди больше, чем он от меня». А куда мы едем?

Клим выразительно взглянул в зеркальце заднего вида.

– На такие вопросы я никогда не отвечаю вслух. Давай просто покатаемся по городу. Ну, и поболтаем о разных пустяках... Как старые знакомые. Вот расскажи – у вас в Останкино все снимают стрессы спиртным?

– Некоторые предпочитают кокаин, – хмыкнула Тамара. – Хотя раньше, лет десять назад, предпочитали красивых женщин. Да только перевелись настоящие мужчины!

Бондарев пропустил колкость мимо ушей – несомненно, замечание спутницы касалось их совместной ночевки в гостиничном номере Гандиади.

Свернув на проспект Мира, серый «Форд» нырнул в один из переулков: окольными путями проще добраться до центра. Время шло к вечеру, и шансов попасть в автомобильную пробку было немало. Фургончик с надписью «Доставка пиццы на дом» временно отстал, но на Беговой вновь замаячил в зеркальце заднего вида.

– Останови у магазина, – Белкина кивнула в сторону супермаркета «Седьмой континент» по правую сторону.

– Куда ты под дождь пойдешь? У меня и зонтика-то с собой нет. Дай я тебе лучше шоколадку подарю, – невозмутимо предложил Бондарев и, элегантно обойдя автобус, извлек из кармана плитку в станиолевой упаковке. – Это гораздо полезней, чем спиртное! Шоколад улучшает цвет лица и способствует трезвому взгляду на происходящее.

– Бондарев, ты меня когда-нибудь до инфаркта доведешь! – в сердцах бросила ведущая «Резонанса», однако угощение все-таки взяла.

– Главное – чтобы не до цирроза печени и не до белой горячки!

В районе Грузинского вала Клим почти оторвался от фургона, однако у Белорусского вокзала специально сбавил ход. То ли он не хотел нарушать правила, то ли сознательно щекотал нервы преследователям... Обернувшись, Бондарев вновь рассмотрел фургончик, стоявший за две машины позади.

– За нами следят? – Тамара вытерла платком перепачканные шоколадом пальцы.

– Конечно!

– Гэ-бэ?! – ужаснулась телеведущая; как любой человек, родившийся и выросший в Советском Союзе, Белкина подсознательно боялась слежки, чекистов, вербовок и всего, с этим связанного.

– С чего это ты взяла?

– Едешь ты как-то странно... – Тамара обернулась и, зафиксировав взглядом фургон, поинтересовалась: – А почему эти мудилы за нами с самого Останкина увязались?

Бондарев ответил лишь на Пушкинской набережной.

– Это не мудилы, а добрые люди. Видимо, они хотят бесплатно угостить нас пиццей. Впрочем, если их машина тебя раздражает – могу избавить от ее присутствия...

Крутанув руль чуть влево, чтобы оценить обстановку на встречной, Клим тотчас же вернул «Форд» в исходное положение, вновь пристроившись за маршруткой. Обстановку слева можно было бы назвать удовлетворительной: автомобильное стадо еще стояло у далекого светофора, и встречная полоса была пуста.

Резкий поворот руля – и «Форд», вывалившись из очереди, вырулил на встречную полосу. Ряды стоящих справа машин пронеслась за боковым стеклом.

И тут произошло то, чего не мог предвидеть даже Бондарев. Неожиданно с перекрестка выкатил огромный и такой же нахальный вишневый «Хаммер» – на фоне малолитражек он смотрелся эдаким бронтозавром в стаде кроликов. Не обращая внимания на красный свет, жуткий внедорожник нагло валил навстречу «Форду». Расстояние сокращалось с каждой секундой. Столкновение казалось неминуемым...

Зажмурившись, Тамара испуганно зашептала:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое... – поперхнувшись, она наивно спросила, так и не открывая глаз: – Клим, как дальше, не помнишь?

– Потом, – бросил Бондарев; внедорожник приближался неумолимо.

Клим уже различил растерянное и насмерть перепуганное лицо водителя. Левая от него сторона была занята рядом машин на светофоре, а справа чернела узорчатая решетка набережной.

Но когда столкновения, казалось, избежать было уже невозможно, Клим, обойдя по встречной сразу несколько машин, лишь в самый последний момент чудом вывернул на свою полосу прямо перед светофором.

– Фу-у-у... – телеведущая не смогла удержаться от вздоха облегчения.

– Тамара, дальше в «Отче наш» такие слова, – спокойно уронил Бондарев, поглядывая в обзорное зеркальце – теперь пиццевозка отстала окончательно. – Да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.... А ты еще выпить хотела. Мне только пьяных женских истерик вперемешку с молитвами и не хватает!

Спустя минут двадцать серый «Форд», подчеркнуто соблюдая все правила дорожного движения, катил по Мосфильмовской.

– Может, все-таки, объяснишь, куда мы направляемся? – спросила Тамара сипло; после произошедшего на Пушкинской набережной телеведущая ощущала себя пустой, как сухой бамбук.

– Сперва надо оставить машину... Не моя все-таки. Я ее у одного товарища позаимствовал.

– А эти, в фургоне с надписью про пиццу... Вдруг они еще раз появятся?

– Не думаю. У них ведь такое же очковтирательство и вранье, как и повсюду в России. В рапорте они обязательно напишут, что объект наблюдения, воспользовавшись сложностями насыщенного уличного движения, сумел уйти от преследования. Впрочем, если они и появятся, то нас вряд ли достанут.

– Далеко еще? – Белкина вертела головой, прикидывая, где Бондарев свернет или остановится.

– Почти приехали... – Клим свернул на улицу Улофа Пальме.

Справа, на фоне минаретов московской мечети, замаячил нарядный жилой комплекс. Это были так называемые «депутатские дома», где обитали не только народные избранники, но и руководящие особи с Лубянки, Старой площади и Охотного Ряда.

– А нас сюда пустят? – Тамара прекрасно знала, какого свойства жильцы населяют этот элитный комплекс.

– Со мной – да.

– Значит, машину мы тут и оставим, – Белкина окончательно пришла в себя. – А дальше что? В гости к кому-то пойдем?

– У меня в этом доме друзей нет, – жестко отрезал Клим.

– Но ведь ты сам говорил, что позаимствовал машину у друга...

– Я сказал – у товарища. Друг и товарищ – совершенно разные понятия, – справедливо опроверг Бондарев. – Общества многих товарищей, которые набиваются мне в друзья, я бы и пяти минут не выдержал. Тем более, что ответственный товарищ даже не догадывается, что я брал его автомобиль.

Миновав унылый пустырь, серый «Форд» нырнул к подземному гаражу. Бондарев приопустил стекло дверки, достал электронный пропуск и приложил его к датчику. Металлические роллеты с тихим шелестом поползли вверх.

Уже въезжая в подземный гараж, Клим краем глаза заметил на пустыре фургончик с надписью «Доставка пиццы на дом»...

* * *

– ...Если мы его и теперь не отследим – нам точно голов не сносить! – уныло молвил темноволосый мужчина в серой хлопковой куртке, сидевший за рулем фургончика-пиццевозки.

– Насчет голов – не знаю. А вот что касается погон по ее бокам – могут и оборвать... – почти согласился его спутник – коротко стриженный субъект с объемным саквояжем на коленях. – И еще хорошо, если не сами погоны, а только по звездочке с них...

– Странно, что он нас засек, – вздохнул водитель. – И машину такую выбрали, что хрен догадаешься, и оперативное прикрытие грамотное. И номера два раза от Останкино меняли... Таких машин по Москве сотни! Не могу понять – чего это он сюда приехал и, вообще, что делать собирается?

– Может, у него какие-то пацаны из Госдумы в лучших друзьях?

– Ага – скажи еще, с президентом дружит!

– Так ведь фотографию у него дома в Коломенском мы своими глазами видели! Ну, в Питере, с удочками на набережной...

– Фотомонтаж, – последовало презрительное и убежденное заключение.

Объект наблюдения подозрительно долго стоял у въезда в подземный гараж.

– Ты смотри! – коротко стриженный внимательно следил, как преследуемый прикладывает к датчику электронную карточку.

– Я по прослушке засек, что он позаимствовал эту машину у какого-то ответственного товарища, который и сам об этом факте не знает, – темноволосый нервно поправил наушник на длинном проводке, змеящемся из саквояжа.

– Тогда откуда у него пропуск? Тоже, получается, позаимствовал?

– Откуда, откуда... Неважно. Главное, что теперь клиента можно привлечь по статье «Угон транспортного средства».

Тем временем серый «Форд» плавно вкатил внутрь. Роллеты, ведомые электродвигателем, опустились.

– Вот, сука, – зло бросил водитель и, притопив педаль газа, направил фургончик к въезду в гараж.

Однако проехать следом за «Фордом» так и не успел – железный занавес опустился.

Коротко стриженный, бросив уже ненужный саквояж с подслушивающим устройством, выскочил из машины и по старой чекистской привычке выхватил документ. Умная автоматика никак не отреагировала на гэбэшную ксиву; электронный датчик слушался лишь пластиковую карту с чипом.

– Откройте! – коротко стриженный принялся колотить в роллеты ногами. – Дело государственной важности!

Водитель фургончика оказался более находчивым. Выйдя из салона, он также достал служебные документы, однако размахивать ими не стал, а, отыскав взглядом видеокамеру наружного наблюдения, сунул ксиву в объектив. Впрочем, это также не дало ожидаемого эффекта. Видимо, камера работала только на запись, без участия контролера.

– Оставайся тут, а я к лифту! – бросил он и побежал наверх. – Оттуда можно попасть в гараж!

И тут с лестницы, ведущей к лифту, донеслись тяжелые мужские шаги. Так, невольно попадая нога в ногу, могут ходить только солдаты или милицейские наряды. И действительно – меньше чем через минуту у въезда появились два габаритных автоматчика в милицейской форме и амбал в строгом костюме, с внушительным лицом и значительными жестами. Водитель фургончика инстинктивно подался назад. Его спутник сперва не заметил подошедших и продолжал колотить в роллеты ногами.

– Нарушаем? – спросил штатский.

– Так, быстро открыть, – хозяйским тоном распорядился темноволосый, демонстрируя документ.

– А ну-ка... – ловко перехватив руку с сафьяновой книжечкой, амбал в костюме зафиксировал ее в своем кулаке размером чуть меньше чайника. – Федеральная служба охраны...

– Нам срочно надо в гараж! – не терпящим возражения голосом сказал коротко стриженный. – Сию секунду поднять роллеты!

– Мы выполняем задание государственной важности! – угрожающим шепотом поддакнул его спутник. – Ты че, не понял? Так тебе в другом месте объяснят!

Голос, которым была произнесена эта фраза, предполагает казенный кабинет с портретом Дзержинского, суровый конвойный взвод, ровные ряды колючей проволоки на фоне бескрайних сибирских просторов и хлипкие бараки под сенью караульных вышек. И милиционерам-автоматчикам, и амбалу в гражданском костюме следовало устыдиться, испугаться, сжаться и испариться мгновенно.

Однако этого не произошло...

Штатский с сомнением посмотрел на брюки человека, выполняющего задание государственной важности. Внизу брючины были густо запачканы жидкой московской грязью. Затем перевел взгляд на фургон с надписью «Доставка пиццы на дом». Затем вновь посмотрел на удостоверение.

– Наверное, на Арбате купили, – вынес он приговор и неожиданно крутанул руку с зажатым в ней документом.

Темноволосый даже ойкнуть не успел, как оказался мордой на асфальте. Амбал, сидя у него на спине, продолжал выкручивать руку и, отобрав удостоверение, кивнул милиционерам с автоматами:

– Вызывайте наряд из райотдела, пусть упаковывают...

И тут произошло то, чего не ожидали ни охранники депутатского гаража, ни даже коротко стриженный... Свободная рука лежащего на асфальте офицера ФСО скользнула к подмышечной кобуре. Мгновение – и пистолетный выстрел резанул слух, словно удар циркового шамбарьера. Пуля, срикошетив от бетонного парапета, улетела в сторону. Внушительный мужчина в штатском на секунду ослабил хватку, и этого оказалось достаточным, чтобы задержанный мгновенно поднялся на ноги и, прислонившись спиной к стене, наставил на амбала пистолет.

Коротко стриженный также извлек оружие – то ли из-за солидарности с коллегой, то ли в целях самообороны.

– Так, сейчас вам объяснят, кто мы, а кто – вы! – темноволосый неожиданно сорвался на крик.

Лицо его, искаженное гневом, свидетельствовало, что он без колебаний нажмет на спусковую скобу, и, вероятно, не единожды.

Возможно, комическая история с наполненным водой тазиком в квартире Бондарева еще жгла его самолюбие и требовала компенсации. Возможно, он был исправным службистом и не терпел никаких помех в исполнении обязанностей. А возможно, ощущение сопричастности к заданиям государственной важности раздвинуло для него границы реальности...

Дальнейшая же реальность была такова...

Спустя полчаса у въезда в подземный гараж были менты из ближайшего райотдела, оперативники ФСБ, неприметные мужчины в штатском, черт, дьявол, несколько привлеченных шумом депутатов и заинтересованная скандалом обслуга элитного дома. Амбал в штатском и менты-автоматчики выглядели сконфуженно, словно палачи, собравшиеся на службу, да вдруг угодившие на собственную казнь.

– Простите, не знали... – униженно пробормотал мужчина в строгом костюме.

– А надо было знать! – с доброй чекистской усмешкой отрезал коротко стриженный.

Роллеты были безоговорочно подняты. Оперативники ФСО рысцой побежали в гараж.

Автомобильный парк депутатов Госдумы наверняка мог бы заставить пустить слюни матерого автоугонщика и заинтересовать инспектора налоговой службы. Чопорные «Бентли», могучие «Хаммеры», зализанные «Порше», канонизированные кинематографом черные «Бумеры» и скромные на их фоне японские малолитражки заставляли невольно фиксировать на себе взгляды. Несколько «Жигулей», невесть каким образом затесавшиеся в породистое автомобильное стадо, смотрелись тут явно инородными предметами.

Серый «Форд» отыскали не сразу – машина, которую фургончик преследовал аж от самого Останкина, стоял за бетонной опорой. Капот машины уже остыл, и никаких признаков того, что ее кто-то брал, не наличествовало. Даже госномера – и те были прикручены иные.

Зато владельца угнанного «Форда» отыскали через несколько минут. Он категорически заявил, что ни о каком Климе Владимировиче Бондареве нигде и никогда не слышал, что машина его находится в том же состоянии, в котором он ее и оставлял два дня назад, и что вообще не желает ни с кем беседовать и ничего подписывать.

– Опять прокололись... – темноволосый уселся за руль фургончика и, закурив, вынес горестное резюме: – А прокололись – серьезно... Самое страшное для наружки – это публичный скандал.

– А мы-то в чем виноваты? – коротко стриженный явно подбадривал собеседника, но в большей степени – себя. – Тот, жирный, сразу драться полез... Еще ментов с автоматами с собой приволок.

– Не те ксивы мы с тобой показали, – включив двигатель, водитель фургончика вырулил от депутатского дома. – У нас для оперативного прикрытия какие документы?

– Ментовские, из розыска.

– Правильно. Надо было их сразу показывать. Дешевле бы обошлось – своих они бы не тронули.

– Так ведь по запарке особо и не разберешь, какую ксиву и когда доставать! У меня, кстати, еще три документа для оперативного прикрытия: «Пожарная охрана» и «Мосгорэнерго», и даже «Общество охраны животных». Вот смеху-то было бы, если бы я ментам из спецдивизиона этот документик показал!

– Смеяться будешь на ковре у начальства. Ох и посмеешься!

– Ты, что ли, нет?

– И я... Чувствую, нас такой вечер юмора ожидает... За то, что мы так грубо нарушили конспирацию, наверняка звездюлей повыгребаем. Серьезных.

– Ладно, выкрутимся, не впервой. А с нашим клиентом что?

– Думаю, не все так страшно. Он свою телку с телевидения наверняка где-то бросил, и теперь ото всех шифруется.

– Может, домой к себе поехал?

– Вряд ли, – вырулив на бесконечно длинную Мосфильмовскую, фургончик покатил в насыщенном автомобильном потоке. – А если и домой, то там его, наверное, уже давно ждут наши люди.

– И чего этим Бондаревым так вплотную занялись?

– А нам-то какое дело?

Пиццевозка неторопливо катила по облитой фонарным светом вечерней улице. Дождь наконец закончился. Ветер еще носил в воздухе мелкую водяную пыль и горьковатый, терпкий запах мокрых деревьев, смешанный с бензиновым перегаром. Миновав павильоны «Мосфильма», огороженные забором из высоких чугунных копий, фургончик свернул направо и остановился перед металлическими воротами, за которыми начинался один из многочисленных комплексов, имеющих отношение к администрации президента.

Машина заехала на территорию, и автоматические ворота закрылись почти беззвучно.

– Интересно, Сигов еще на месте? – коротко стриженный нервно посмотрел на часы.

– Боишься?

– А то ты – нет!

– Вроде уже уехал. Смена у него в девять вечера заканчивается.

– Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня!

– Что это ты имеешь в виду? – заинтересовался темноволосый.

– Я о звездюлях. Ладно, нам еще аппаратуру сдавать и запись разговоров в машине «на цифру» перегонять.

– Главное – надо подумать, что начальству врать будем!..

* * *

Приблизительно в то самое время, когда невыдержанные оперативники Федеральной службы охраны выясняли отношения с милиционерами из спецдивизиона, Клим Бондарев и Тамара Белкина неторопливо шли по тихой улице Довженко, в какой-то сотне метров от депутатского дома.

– Куда теперь? – убито спросила Тамара.

– Ты, кажется, выпить хотела, стресс снять. Вполне объяснимое желание. Предлагаю сделать это в цивилизованных условиях, то есть у меня дома. – Бондарев поднял руку, приманивая такси.

– Если за нами действительно охотятся – лучше добираться на метро, – несмело предположила телеведущая. – Так, во всяком случае, безопасней.

– Э-э-э, вот тут ты не права, – Клим всматривался в перспективу темной улицы, кое-где подкрашенной неверным светом фонарей. – В метро, если ты там давно не была и интерьер подзабыла, повсюду видеокамеры понатыканы. И не только для направления пассажиропотоков и для удобства ментов. По кабелю картинка поступает на центральный пункт в одном из многочисленных аналитическо-информационных комплексов Лубянки. Даже оператор им не понадобится, автоматический сканер вычислит наши лица. Во всяком случае, твое – точно. И даже газовый платок не поможет.

– Значит, за нами охотятся чекисты? – ужаснулась телеведущая.

– Не думаю, что только они, – ответил Бондарев несколько туманно. – Заинтересованных лиц все больше и больше... Так вот: насчет метро. Дело в том, что к магистральному кабелю, по которому картинки со станций поступают на чекистский пульт, то и дело пиявками присасываются разные нехорошие люди. Шантажные конторы, службы безопасности крупных банков и международных корпораций, многочисленные охранные фирмы. Ну, и прочие серьезные ребята.

– Им-то метро зачем?

– Информация никогда не бывает лишней! Уж ты, как акула журналистики, знаешь это не хуже других.

– Я-то акула? От такого и слышу!

– Рыбкой я тебя называть не намерен. Умные компьютеры всегда могут вычленить среди толпы лицо нужного человека. Там видеопамять похлеще, чем у самого продвинутого портретиста с Арбата.

– И все-таки я давно не была в метро, – честно призналась Белкина, то и дело оглядываясь по сторонам; несомненно, она опасалась самого худшего.

– Страшно далеки вы, журналисты «кремлевского пула», от народа! – мягко улыбнулся Клим. – Кстати, видеокамеры – не единственная причина. Лицо у тебя слишком уж узнаваемое. Пассажиры с расспросами приставать начнут, автографы требовать... кто-нибудь, наверняка не согласный с нынешней информационной политикой твоей «кнопки», попробует эмоционально объяснить тебе, что ты не права... Тут даже я вряд ли смогу помочь.

– Неужели для тебя существуют невозможные вещи? – едко поинтересовалась Белкина. – Ты же само совершенство! Даже с президентскими охранниками разбираешься на «три-пятнадцать»!

– Одно дело, когда они охраняют реального президента, – загадочно улыбнулся Клим. – Тогда к ним лучше не соваться. И другое дело – если охраняют фикцию, видимость. Тогда и я герой. А вырубить назойливого политизированного пенсионера в вагоне подземки – это мне чести не сделает.

– Все-таки хочешь на такси? А если за нами вновь какая-нибудь машина с надписью «Пицца» увяжатся? – не сдавалась Белкина.

– Как увяжется, так и отвяжется.

– А кто это нас преследовал от телецентра?

Клим иронично улыбнулся.

– Можешь вернуться в депутатский гараж и поинтересоваться лично. Мне кажется, развозчики пиццы еще там.

Ветер поднимал с тротуаров обрывки газет и палые листья. Влажный асфальт блестел, будто намазанный гуталином. Ни автомобилей, ни людей почти не наблюдалось. И лишь окна окрестных домов, подкрашенные мягкой подсветкой, напоминали о домашних уюте и неге.

Белкина поежилась.

– Да не поймаем мы тут частника. Давай хотя бы на Мосфильмовскую, там машин больше.

– Успеем, нам спешить некуда, – Бондарев равнодушным взглядом проводил такси, никак не отреагировавшее на просьбу остановиться. – Нет, Тамара, негоже человеку твоего калибра давиться в подземке. Общественный транспорт, особенно московский – он всегда размалывает и заряжает чужой усталостью. Как же ты спиртным потом расслабляться будешь? Стой, стой!

Скромная «шестерка», вильнув к бордюру, притормозила, и водитель перегнулся к правой дверке.

– Коломенское, метро «Варшавское», – скомандовал Клим и, оценив утвердительный кивок шофера, бросил Белкиной: – Садись...

– А почему не к самому дому? – удивилась та.

– Прогуляемся, – загадочно молвил Бондарев. – Может, заметим что-нибудь любопытное.

Минут через сорок Клим и Тамара неторопливо шагали по тихой улице, перекошенной светом фонарей. Впрочем, ничего любопытного пока не наблюдалось. Однако целующаяся парочка неподалеку от дома невольно привлекла внимание Бондарева.

– Тамара, когда ты была помоложе – ты никогда не целовалась со своим мальчиком при такой погоде? – спросил Клим. – Влажность повышенная, кислотно-щелочной баланс во рту изменяется... Да и неудобно.

– Думаешь, я помню, где, когда и с кем целовалась! – хмыкнула Белкина и, подозрительно покосившись на спутника, уточнила: – А с чего это тебя так моя личная жизнь заинтересовала?

– Да так... Женщина ты видная и, мне кажется – с немалым жизненным опытом, – Бондарев продолжал выразительно коситься на молодых людей.

Его наметанный глаз различил в ушной раковине молодого человека наушник. Впрочем, это мог быть и наушник какого-нибудь MP3-проигрывателя...

– Что еще тебя интересует? – в сердцах продолжила тележурналистка. – Объем груди, бедер, талия...

– Да я это и без тебя знаю! – развеселился Клим. – Одной ночевки в гостиничном номере более чем достаточно! Да и на руках я тебя подержал достаточное количество раз.

– Вот молодежь пошла! – неприязненно хмыкнула Белкина, поровнявшись с целующимися. – Да я в свое время...

– Что за нравоучения! Неужели твое время уже прошло и ты ощущаешь себя старухой? – подначил Бондарев, открывая калитку. – Прошу!

Едва вставив ключ в замочную скважину, хозяин безошибочно определил: в замке наверняка ковырялись чем-то металлическим, скорее всего – отмычкой. Сигнализация была в исправности, но это ровным счетом ничего не значило. Сигнализация может отпугнуть начинающих домушников, но только не тех серьезных людей, которых заинтересовал Бондарев...

Клим скользнул взглядом по парочке, которая по-прежнему стояла неподалеку от его калитки, не меняя позы. Впрочем, было заметно, что обнимаются они не совсем естественно – будто бы не слишком уверенно играют прописанную для них роль... Все это скорее напоминало оперативное легендирование наружного наблюдения, чем страстных влюбленных.

– Похоже, нас вновь выпасают, – шепнул Бондарев и жестом показал спутнице, что войдет первым.

Резкий толчок двери – и из прихожей донесся вполне деревянный стук, какой происходит обычно, когда тяжелая дубовая дверь попадает в лоб человеку, подвернувшемуся некстати.

Оттолкнув Тамару, Клим бросился внутрь. Действительно – на полу, распластавшись в позе лягушки, лежал совершенно незнакомый мужчина. В узкой полоске света было видно, что его левая ладонь утирает окровавленное лицо. Пистолет с толстым наростом глушителя, зажатый в правой, явно не свидетельствовал в пользу дружелюбия неизвестного...

Бондарев никогда не дожидался милостей от природы. Схватив пистолет, он несколько раз ударил рукоятью по темечку. Неизвестный затравленно посмотрел на хозяина и что-то промычал.

– А не ходи в гости без приглашения! – приподняв незваного гостя за лацканы пиджака, Клим с размаху впечатал его в старинный ореховый гардероб в углу прихожей: с верхней полки посыпались шляпы, перчатки, шарфы и зонтики.

И тут Бондарев боковым зрением зафиксировал чью-то тень, мелькнувшую в темном коридоре...

– Тома, назад! – только и успел крикнуть он и тут же упал на пол.

Сделано это было очень вовремя. Мгновение – и на гардеробе дзинькнула, разлетевшись шрапнелью, пластиковая коробка с поплавками, грузками и леской.

Несмотря на предостережение, Белкина повела себя совершенно неправильно. Услышав выстрел, она заверещала на пол-Москвы и, присев на корточки, зажала уши.

Тем временем неизвестный, укрывшись в коридоре, выстрелил дважды. К счастью, ни одна из пуль не достигла намеченной цели. Первая вдребезги расколошматила хрустальную вазу на столе, а вторая с мягким чавком прошила огромные рыбацкие сапоги-бахилы, стоявшие в углу. Вряд ли выстрелы были слышны на улице – стрельбу надежно смазывал глушитель.

– Ложись! – драконьим шепотом объявил Клим. – Тома, граната, прячься, осколками посечет!

Схватив подвернувшуюся под руку емкость из-под шампанского, Бондарев швырнул ее в коридор. На мгновение стало тихо – если не считать характерного звука катящейся по полу бутыли... Затем пронзительно скрипнула дверь, и Бондарев успел-таки заметить, как неизвестный юркнул в туалет.

Уходить огородами было как минимум неразумно – если уж и делать где засаду, то только там. Да и какого черта?! А вот укрыться в своей комнате и попытаться на законных основаниях вызвать милицию показалось Климу самым разумным решением. Квартирное ограбление, стрельба, покушение на жизнь популярной тележурналистки... На подобные вызовы положено выезжать. А уж дальше – что будет, то будет.

Воспользовавшись моментом, он схватил за руку Тамару и силой увлек ее в свой кабинет.

– Ментов вызывай! – крикнул Бондарев и, заслышав возню в коридоре, дважды выстрелил.

Ответный выстрел прошил огромное чучело волжского сома, висевшее над камином, из дырки ручейком потекли опилки.

– Они природу родную не любят! – хмыкнул Клим, с сожалением посмотрев на испорченный рыбацкий трофей.

Следующие выстрелы последовательно пробили дверку шкафа, откололи кусок каминной плинфы и пробили в оконном стекле правильное круглое отверстие. В комнату сразу потянуло сквозняком. Бондарев поспешил укрыться за комодом. Удерживая входную дверь на прицеле, он взглянул на Тамару – по его расчетам, она давно уже должна была достать мобильник и названивать в ментуру.

Однако Белкина вновь повела себя неадекватно: усевшись в закуток между баром и камином, она жадно припала к коньячной бутыли...

Клим выстрелил на шум в темноту дверного проема, но не попал. Наступившую тишину нарушали только два звука – тяжелое дыхание неизвестного за дверью да шум ветра в кронах сада.

Внезапно звуковая палитра обогатилась тихим скрежетом дверных петель, и Бондарев понял: в дом вошел кто-то еще. И тут из коридора донеслись звук удара, крик «Ой, бля, больно!», затем еще один удар, тихое ойканье и звук падающего тела. Дверь раскрылась, и даже многоопытный Клим не мог удержаться от возгласа удивления: в проеме стоял Юрий Чудин...

– Кажется, я вовремя, – спокойно резюмировал он, разглядывая нож с окровавленным лезвием.

Клим поднялся и, пройдя в коридор, обнаружил бездыханное тело стрелка. Из косой раны под горлом натекла лужа густой крови.

– Этот сразу на меня пушку наставил. В таких случаях я долго не думаю, потому и жив до сих пор. А в прихожей – еще один клиент, так я ему шею свернул, чтобы понапрасну не дергался, – на редкость спокойно резюмировал гость. – Летальный исход, однозначно.

Допив остатки коньяка, телеведущая «Резонанса» испуганно взглянула на Чудина и по слогам произнесла: «Какой. Боль-шой. Кра-сивый. Му-жик!» После чего, как ни в чем не бывало, уселась в кресло и заинтересованно взглянула в сторону бара.

Юрий отобрал у нее пустую бутылку.

– Нашла время пить!

– Не обижай мою гостью, – попросил Клим и, осмотрев испорченное чучело волжского сома, вздохнул: – И где мне теперь хорошего таксидермиста найти? Откуда у тебя нож оказался?

– На кухне взял. Захожу, только постучаться собираюсь, смотрю – дверь открыта, и какой-то мудила у гардероба валяется, в глубоком нокауте. Однако на меня отреагировал, из-под носка короткий браунинг выхватил... Я смотрю, на столе – нож.

Бондарев быстро обыскал оба тела. Никаких документов, могущих прояснить личности нападавших, он так и не обнаружил.

– Третий день тебя разыскать пытаюсь, – продолжал Чудин, тщательно оборачивая лезвие бумажной салфеткой, позаимствованной в стеклянной вазочке на столе. – Мобила почему-то отключена, домашний не отвечает. У меня, естественно, два предположения. Или барышня, или рыбалка. А тут, значит, и первое, и второе...

– А чего это ты ко мне так поздно? – перебил Клим.

Чудин улыбнулся чуть виновато.

– Денег хотел занять.

– Вот как? А что – в «Лукосе» тебе уже не платят?

– Ну, знаешь ли – от тюрьмы да от сумы...

– Ну, вы там большие мастера – суму отнимать и до тюрьмы доводить! – не удержался от колкости Бондарев.

– Мужик, – неожиданно перебила Белкина; ударная доза коньяка, помноженная на треволнения вечера, явно сказались на адекватности телеведущей. – Большой. Красивый. Мужик. Скажи честно: ты на Аркашу Холезина работаешь? На этого врага рода человеческого, жулика, олигарха и ворюгу?!

– Ворюга мне милей, чем кровопийца! – с напряженной полуулыбкой парировал Чудин. – Короче говоря, хозяина моего вместе со всей руководящей головкой посадили, банковские счета блокировали... В том числе и мои. Выпасать начали. А на «черный день» я никогда не откладываю, ты же знаешь. Займи мне хотя бы долларов сто. А еще лучше – тысячу. Не поверишь, на сигареты уже нет!

Клим на секунду задумался.

– Знаешь, наличных у меня тоже нет. Кредитку возьмешь? На ней немного, сотен пять – расходная. Вот тебе мелочь, – он протянул гостю несколько банкнот и пластиковый прямоугольник кредитки. – На такси хватит. В центре – масса круглосуточных банкоматов. Код запомни...

– Спасибо, выручил. А с трупами что делать будешь?

При слове «трупы» Тамара скукожилась, будто еж при появлении лисицы.

– Мужик... ты что – их убил? – прошептала она, явно не веря. – Лучше бы ты тоже был ворюгой, чем кровопивцем!

– Конечно, убил! – хмыкнул Юрий. – А что мне их – пивом угощать? Они сами нарвались – самооборона. Да и дружка с тобой, можно сказать, спас. Хотя и он не подарок.

– Хреновая ситуация, – оценил Бондарев мрачно.

Положение и впрямь было не из лучших. Только все уладил с телевидением, а теперь в доме – два мертвых тела, лужи крови и следы стрельбы. Старый приятель, которого, по его словам, уже «выпасают». И – никакого рационального объяснения: что это за люди, чего они хотели от хозяина дома и кто их послал...

– Хреновая? Не то слово! – согласился Чудин. – И, как ты сам понимаешь, для меня это куда опасней, чем для тебя.

– Хочешь сказать, что теперь, в свете последних событий вокруг «Лукоса» вообще и Холезина в частности, тебе могут пришить дело?

– Вот-вот. Из материала заказчика. Уголовное дело в наше время шьется быстро. Это тебе не брюки с рантом. А вот ты вряд ли пострадаешь. Как ни крути – а все-таки «лицо, приближенное к императору»... Да и к тебе они пришли, я тут так оказался – погулять вышел.

– Не волнуйся – сдавать я тебя не собираюсь.

– А тебя никто и спрашивать не будет! Да и твои свидетельские показания, если они даже потребуются... Все равно будут истолкованы против меня.

Клим сориентировался мгновенно.

– Как выйдешь из дому – сразу налево, в сад. Там в заборе незаметная калитка в переулок. Только по переулку не иди, перемахнешь через забор в соседний двор, и потом – на параллельную улицу.

– Спасибо за деньги... и за все остальное! – Юрий с чувством пожал руку хозяина. – Как-нибудь рассчитаемся.

– Где тебя можно найти?

– Даже не знаю. Да и вряд ли есть смысл меня искать в такой ситуации. Может, уеду за рубеж, у меня там кое-что осталось. Если все будет нормально, года через полтора-два объявлюсь здесь вновь, – бросил Чудин и подмигнул тележурналистке. – А тебя я узнал – Тамара Белкина, вы к нам приезжали, когда Аркадий Михайлович еще на плаву был. Помните, я вашу группу у нашего старого офиса на Грузинском валу встречал? Там теперь магазин «Белорусская обувь».

– Не припомню... хотя, когда это было?

– Года два тому. Но точно помню, что пятница была, три часа дня.

– Теперь вспомнила, – боязливо улыбнулась Тамара.

– Мир тесен, может, еще и свидимся, – сказал Чудин и отправился на выход в глубину дома.

Сделал он это очень вовремя. Не прошло и нескольких минут, как за окнами послышался звук автомобильного двигателя.

Едва взглянув на Тамару, Бондарев невольно отметил, что лицо ее изменилось буквально в считаные секунды. Сперва оно вытянулось, потом неожиданно посерело, а затем налилось нездоровым склеротичным румянцем... Белкина дышала громко и ровно – вдох-выдох, вдох-выдох, – и это почему-то напоминало взрыватель с часовым механизмом – тик-так, тик-так... Казалось, в любой момент этот «тик-так» рванет и разнесет все вокруг вдребезги.

– А чего нам, собственно, бояться? – подбадривающе улыбнулся Клим. – Мы – люди законопослушные, действовали без превышения необходимой обороны. Как говорится – органы разберутся и выпустят!

Выйдя на крыльцо, Клим тотчас же прикрыл лицо ладонью: в глаза ему ударил мощный сноп электричества, ослепившего после полутьмы кабинета. Однако он сумел-таки рассмотреть несколько машин у калитки, среди которых был и памятный фургончик «Доставка пиццы на дом», знакомого по преследованию коротко стриженого мужчину, а еще – заместителя начальника президентской охраны полковника Сигова...

Глава 12

Теплый свет ярких желтых фонарей, перемешанный с разноцветным сиянием рекламы, наполнял вечернюю Москву. Огромные билдборды, залитые ртутной подсветкой, высились над тротуарами. Фасады строек и ремонтируемых зданий целиком прикрывали циклопические рекламные полотнища. На улицах было видно не хуже, чем днем, хоть газету читай. Жители столицы, привыкшие к буйству навязчивых предложений «купить», бессмысленных советов «попробовать» и соблазнов «испытать», умудрялись не замечать, что их город сплошь опутали паутиной, а паук, сплетший ее, только и делает, что высасывает из них деньги. Тысячи рекламных предложений с адресами магазинов, номерами телефонов они воспринимали как часть пейзажа, так сельский житель воспринимает лес или поле – смотрит, но практически не видит.

Толпы людей валили по вечернему проспекту мимо призывно освещенных витрин: одинокие старики, семейные парочки, шумная молодежь. Если кто и смотрел в толстое стекло, за которым дорогими аквариумными рыбками плавали редкие посетители, то не за тем, чтобы разглядеть застывшие манекены и покупателей, а чтобы увидеть собственное отражение.

Ближе к мосту через Москву-реку толпа редела, рассасывалась, вливаясь в душные провалы метрополитена, стопорила на остановках наземного транспорта, удалялась с пивными бутылками в руках в скверы и парки.

Черным шелковым полотнищем переливалась, шевелилась река, от воды повевало могильной прохладой, и на город плыл легкий аромат разложения водорослей. Металлическая арка моста распростерлась над широким руслом, гудела, вздрагивала от проносящихся по ней автомобилей, искрилась огоньками габаритов и стопников. Редкий прохожий решался пройтись по узким тротуарам моста, заглянуть с головокружительной высоты в темную воду, ощутить рвущий одежду ветер.

Юрий Чудин, беззвучно матерясь, выбрался из поредевшей толпы к гранитному парапету, жадно втянул прохладу реки. Мокрая от пота рубашка липла к спине, ноги буквально горели от быстрой ходьбы в тяжелых ботинках. На голове его были наушники, вроде бы обычное дело – человек слушает музыку. Но в кармане притаился не плеер, а совсем другое устройство. Весь свой путь до реки Чудин старательно подкручивал настройку, пытаясь разобрать слова, звучавшие в доме Бондарева. Чувствительная аппаратура перехватывала сигналы, идущие от прослушки, установленной там сотрудниками ФСО. К сигналу примешивались помехи. Но дальше слушать не имело смысла: все, что касалось его, Юрия, проблем, он уже знал, да и что-то случилось с сигналом – пропал. Наушники сползли на шею.

– Твою, такую мать... – бессвязно прошептал функционер из охраны «Лукоса», – приятель был прав... тогда, на берегу озера... как всегда прав... доказательства у меня будут...

Чудин оглянулся на парочку, целовавшуюся у самого парапета. Парень придерживал девушку за талию, а она выгибалась, и ее длинные волосы трепал ветер. Юрий нервно поморщился, словно не мог понять, как это можно сейчас заниматься подобными глупостями, ведь есть дела и поважнее.

– Баба... баба... – прошептал Чудин, – все дело стало за бабой, – его взгляд остановился на мобильнике, покачивающемся на запястье целовавшегося парня.

Юрий перевел дыхание и даже выдавил из себя приветливую улыбку.

– Простите, что отвлекаю, – проговорил он, подойдя поближе, – срочно позвонить надо, а в моей трубке аккумулятор сел. Выручите? Мне не надолго, не разорю.

Парень отстранился от своей дамы, снял мобильник с руки, подал Чудину:

– Бывает. Если не в Америку и не в Антарктиду. Звоните!

Охранник опального олигарха быстро натыкал номер, ждал, прикрыв от ветра второе ухо ладонью. Ему важно было узнать голос. Всякое могло случиться, ошибиться он не имел права.

– Да. Слушаю, – прозвучало на том конце линии ровно и спокойно.

Чудин трижды кашлянул в трубку, потом еще раз.

– Наверное, вы ошиблись номером, если не отвечаете, – прозвучало уже с легким раздражением.

Глаза Чудина сверкнули, и он еще раз кашлянул.

– У меня есть время. Могу и подождать, пока вы ответите, – прозвучал из трубки именно тот ответ, которого он ждал.

Юрий отключил телефон, вернул его владельцу.

– Вот же черт, не отвечает, – с деланным сожалением произнес он. – Спасибо, – и быстро стал подниматься по крутой лестнице, ведущей на мост.

– Странный мужик, – произнесла девушка. – Ты заметил, какой он накачанный? От него силой за несколько метров веет, – а ходит пружинисто, будто не по асфальту, а по траве.

– Внимания не обратил. А что это ты на посторонних мужчин заглядываешься, когда я рядом?

– Ревнуешь?

– Есть немного.

И они вновь принялись целоваться.

Чудин тем временем уже торопливо шел над рекой, поглядывая на лоснящуюся далеко внизу воду. Мимо него со свистом пролетали машины, ветер холодил разгоряченное лицо.

Дойдя ровно до середины моста, Юрий остановился, оперся на литое чугунное ограждение локтями. Он ощущал, как покачиваются, словно вздыхая, стальные конструкции. Дальше река делала изгиб, золотые пылинки фонарей отражались в ней.

Чудин извлек из кармана завернутый в салфетку нож, сквозь рыхлую бумагу темными пятнышками проступала успевшая запечься кровь. Пальцы разжались, и орудие убийства полетело в воду, снизу донесся чуть слышный всплеск, по поверхности прошла легкая зыбь, сносимая неторопливым течением. Юрий повертел в пальцах кредитную карточку Бондарева, сжал в пальцах, словно раздумывал, а не запустить ли ее щелчком над рекой, но потом торопливо бросил ее в карман.

Остановить машину на мосту проблема – правила запрещают. Но Чудин умел добиваться чего угодно, если хотел. Он вскинул руку с зажатой в ней купюрой, точно угадав водителя, способного с первого взгляда соблазниться видом денег. Потертая «копейка» вильнула к высокому бордюру.

– Скорей запрыгивай! – водитель выдернул кнопку дверцы и покосился на заднее зеркальце, в котором стремительно разрастались огни приближающегося фургона.

– Можешь трогать, – Чудин захлопнул дверцу и уже на ходу передал купюру водителю. – Пока прямо, а там скажу.

Четыре покашливания услышал абонент в трубке, когда Юрий звонил ему с чужого сотового, хотя собственный, исправный, лежал у Чудина в кармане. И без малого через сорок минут функционер охраны «Лукоса» уже выходил из машины напротив адвокатской конторы Дмитрия Антоновича Логвинова, одного из адвокатов опального олигарха Аркадия Холезина.

Но Чудин не стал переходить улицу, не стал даже смотреть в сторону окон конторы, откуда сочился свет сквозь закрытые жалюзи. Он быстрым шагом подошел к невысокому крыльцу – облезшему, старому, позабытому всеми. Оно сиротливо возвышалось перед годами не открывавшейся дверью. Поставил ногу на вторую ступеньку и принялся делать вид, что завязывает шнурки.

Из-под руки Чудин глянул через улицу на окно адвокатской конторы, свет внутри погас, шевельнулись планки жалюзи, кто-то развел их пальцами, из-за стекла на мгновение блеснул любопытный глаз, но тут же планки вновь сошлись.

На второй от уровня тротуара ступеньке слева от себя Чудин нарисовал кусочком мела цифру «2», поставил другой ботинок, но уже на третью по высоте ступеньку и чиркнул справа от себя цифру «5». После чего сунул мелок, завернутый в салфетку, в карман и быстро зашагал по улице – подальше от адвокатской конторы.

Никому из прохожих на людной улице не было дела до только что перевязавшего шнурки мужчины, спешившего к станции метро. Не обратили на него внимания и двое казенного вида мужчин, сидевших в «Волге». Машина стояла прямо на тротуаре под знаком, запрещающим парковку, но почему-то милицию она не интересовала. Следившие за офисом особо и не прятались.

Адвокат Логвинов стоял в темном кабинете перед закрытыми жалюзи. Холеный палец, тонкий и длинный, как у пианиста, раздвинул планки. Меловые цифры на противоположной стороне улицы читались вполне внятно.

– Цифра «2» на второй ступеньке, – беззвучно пошевелил губами адвокат, – это значит – 22. На третьей – «5». Итого мы имеем 22.35, – высчитал он назначенное время встречи.

Щелкая, гибкие планки жалюзи выскользнули из-под его пальца. Логвинов неторопливо собрал портфель, вышел из кабинета. Миловидная секретарша конторы все еще дежурила за стойкой.

– Будут меня спрашивать, скажи, что сегодня я уже не вернусь, – Дмитрий Антонович улыбнулся несколько нервно: просто дернулись уголки губ и тут же опали.

* * *

Полковник Сигов и его люди стояли на крыльце дома Бондарева в Коломенском. Яркий фонарь бил прямо в лицо Климу Владимировичу. Хозяин дома явно не собирался впускать визитеров.

– Однако, – промолвил полковник Сигов, заглядывая через плечо Бондарева в прихожую.

Естественно, что его поразил не беспорядок – разбросанные и потоптанные шляпы, раскатившиеся грузила с поплавками. Среди всего этого бытового безобразия виднелись два трупа.

– Случается, – негромко ответил Клим. – Я не один. В том смысле, что эти – не в счет. Женщина. Надеюсь, это не ваши люди?

– Мы знаем, что вы не один, – плохо сдерживая злобу, прорычал Сигов, и тут его прорвало: – Вашу мать!.. Да если бы... – Он махнул рукой. – Ну вот, все, чего вы добились! Если бы нам не запретили устроить засаду в вашем доме! – Полковник шептал, все-таки они были на улице, и могли услышать соседи, но шептал грозно.

Бондарев указал взглядом на неподвижно лежавшего «пришельца», у головы которого лоснилась солидная лужа крови, и тут же практически беззвучно проговорил:

– Вы самостоятельно, на свой страх и риск, установили прослушку. Но присосаться к ней могли и другие люди. Хотя бы и эти. Так что будем осторожны.

Полковник, как всякий, имеющий специальную подготовку, отлично читал «по губам», повторять не надо. Сигову пришлось умерить пыл и согласно кивнуть.

– Пройдем в дом, – уже не таясь, произнес Бондарев.

Слухачи из ФСО, стараясь ступать след в след, чтобы не нарушить расположение разбросанных вещей и не испачкать ботинки в крови, прошли в гостиную. Белкина сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела перед собой абсолютно невменяемым взглядом, в руке продолжала сжимать пустую бутылку из-под коньяка.

– Кто они такие, знаете? – спросил Сигов.

– Понятия не имею. Но документов при себе не носят. Правда, я искал поверхностно, вы прибыли почти вовремя.

Сигов жестом показал, что готов приказать своим людям отключить прослушку, но Бондарев отрицательно покачал головой. Мол, еще не время.

– Займитесь убитыми, может, вам удастся найти что-нибудь для установления личностей, – распорядился заместитель начальника охраны президента.

Приехавшие с ним взялись за дело без особого энтузиазма.

– Если бы вы не ушли от наружки, ничего бы этого не случилось, – Сигов строго смотрел на Клима. – Если бы они были живы, мы бы мигом вытянули из них, кто их послал. Все это ваши безответственные выходки. Вы оборвали нить. Это наводит на размышления – не умышленно ли?

– Вы входите в дом, а в вас целят из пушки с глушаком. У меня не было выбора, или я – или они. К тому же со мной женщина. Ей я не хотел рисковать, – вполне правдоподобно объяснил Клим. – А к событиям в Бочкаревом Потоке они, скорее всего, не имеют отношения. Что-то другое, старые дела. У меня хватает врагов. А свои проблемы я привык решать сам.

– Может, так, а может, и нет, – проворчал Сигов.

Белкина обвела комнату невидящим взглядом, приложилась к пустой бутылке, глотнула несуществующее спиртное и даже поморщилась, словно то обожгло ей горло.

Клим поводил перед лицом телеведущей ладонью:

– Алло? Приехали. Конечная станция!

Тамара не отреагировала.

– Стресс, – Клим задумался и крикнул ей в самое ухо: – Микрофон включен, камера работает, через три секунды ты в эфире! Три, два, один...

Телеведущая встрепенулась, выпрямила спину, вскинула голову, ее взгляд приобрел осмысленное выражение.

– Еще выпить хочешь? – участливо поинтересовался Клим.

– Хочу, – без раздумий ответила Тамара.

– Значит, жить будешь. А выпить я тебе больше не дам. Лучше сделаем вот так, – он открыл на стене маленький декоративный шкафчик с красным крестом на дверце.

Хрустнула ампула, в тонкий «инсулиновый» шприц всосалась пара кубиков бесцветной жидкости.

– Может, я и пьяница, но не наркоманка, – тем не менее Белкина позволила закатать себе рукав и поморщилась, когда Бондарев воткнул в предплечье иголку.

Телеведущая несколько секунд прислушивалась к собственным ощущениям, напряжение волнами сходило с ее лица.

– Это ничем не хуже коньяка, – пробормотала она, – кайф.

– Поднимайся, – Бондарев придержал ее за локоть.

Тамара неуверенно сделала несколько шагов.

– Такое ощущение, что я парю в небе! Куда ты меня летишь?

– В спальню.

– Аааа-а! Я же говорила... – Белкина глупо хихикнула и приложила палец к губам. – Со-бла-знила! А теперь – про-бро-шу! Я ужасна стерва.

– Вот ты и расслабилась – великая и ужасная, – тоном гипнотизера промолвил Клим. – А теперь заснешь.

Он уложил Белкину на кровать, та уже не сопротивлялась. Через десять секунд телеведущая уже что-то сладко бормотала во сне.

– Товарищ полковник, у убитых никаких документов, при них никаких записей, – доложил коротко стриженный.

– Можете говорить громче, она не проснется, пока не окончится действие препарата, – сказал Клим.

– Номера на оружии спилены, – в свою очередь, доложил обладатель хлопковой куртки.

– Подождите в машине, – бесстрастно распорядился Сигов.

Офицеры ФСО тут же испарились. Бондарев и полковник остались наедине.

– Ваша безопасность меня мало волнует, – вздохнул Сигов. – Спасение самоубийц и экстремалов не входит в мои обязанности. Других забот хватает. Но, может, им была нужна она – Белкина, а не вы – Клим Владимирович? Я должен вновь взять ее под надежную охрану.

– Не согласен.

Сигов не слишком сдержанно улыбнулся, можно сказать, даже пошловато улыбнулся.

– Не думал, что быть рядом с ней – для вас это так важно.

– Мне она доверяет, вам – нет, – коротко пояснил Бондарев. – И я способен обеспечить ее безопасность.

– Да уж, возразить трудно, – криво ухмыльнулся Сигов. – Доказано на опыте.

– Может, вам расписка нужна? Мол, я – такая-то и такая-то, не буду иметь претензий к ФСО, если со мной что-нибудь случится. Она даст и такую, лишь бы с экрана не пропасть.

– Не юродствуйте. На моем уровне работают без расписок и гарантий кому бы то ни было. Я уверен, приходили за ней.

– Если бы не я – ее бы убили. Женщина остается со мной, – и Клим взглядом дал понять, что дольше при включенной прослушке говорить не намерен, открыл деревянную панель в стене гостиной, за которой скрывалась небольшая комнатка без окон, заставленная картонными коробками, удочками, спиннингами, тут же стояла и гладильная доска с запыленным утюгом.

– Здесь «жучков» нет? – усмехнулся Бондарев.

– Еще в одном прокололись мои люди. Надо делать оргвыводы, – помрачнел Сигов. – А вы настоящий конспиратор.

– Конспирация ни при чем. Здесь я просто держу снасти. Согласитесь, дверцы кладовки в гостиной лучше сделать незаметными, а гладильная доска в спальне – пошло. Теперь нас никто не слышит, можете дать волю чувствам. Присаживайтесь, – Бондарев вытащил из-за ящиков два складных стула.

– Значит так, – веско произнес полковник Сигов, – сложившаяся оперативная обстановка позволяет мне наплевать на все ваши прошлые и будущие заслуги. Это последняя капля, переполнившая чашу моего терпения. С этого мгновения ваша фамилия «Никто», и зовут вас «Никак». Серьезно ограничивать вашу свободу и свободу теледевки я не собираюсь. Но мои люди теперь постоянно будут с вами. Я выставляю пост в вашем доме. Они ни на секунду не выпустят вас из поля зрения, все телефонные звонки – только с моей санкции, до тех пор, пока ситуация не разрешится.

Бондарев, прищурившись, выслушал Сигова, а когда тот выдохся, уточнил:

– Это вы так решили, или он? Этот момент существенен.

– Он меня поддержит. К моему счастью, к власти допускают только вменяемых людей.

– Не уверен... – послышалось в ответ.

– Вы о чем? – вскинул брови Сигов.

– Это я насчет того, что он поддержит ваше решение. К сожалению, с моего домашнего телефона в Бочкарев Поток будет сложно дозвониться, а ваша машина оборудована спецсвязью.

Сигов вышел из кладовки с видом победителя. Не было его недолго – минут пять. Вернулся полковник с непроницаемым лицом. Панель, закрывавшая вход в кладовку, была уже закрыта. Клим сидел на подлокотнике дивана, вращая в пальцах незажженную сигарету.

– Вы оказались правы. К сожалению. Впрочем, не только в этом. Насчет «симки», найденной в пригороде Сочи на месте пожара – тоже. Ее подбросили. Настоящим наводчиком был другой охранник, но и его уже убили, – опередил вопрос Бондарева Сигов. – Экспертиза установила, что он не мог сам застрелиться, сидя в машине, из того положения, в котором его обнаружили.

Клим крутанул сигарету в пальцах, на его лице не проскользнуло и тени превосходства:

– Поверьте, меньше всего мне хочется мешать вашей службе и доставлять неприятности. Когда-нибудь вы это поймете.

– Надеюсь. Моим людям придется на час задержаться здесь. Надо же разобраться с трупами. Остается только пожелать вам удачи, в которую я не верю – хотя бы не попадите под шальную пулю. Я должен ехать, – Сигов немного постоял, словно раздумывал, будет ли правильным протянуть руку на прощание.

Бондарев сам решил этот вопрос – подал ладонь первым. Рукопожатие оказалось вялым. Полковник тут же сунул руку в карман и вышел за дверь.

Через двадцать минут к дому подъехал небольшой грузовичок с фургоном без окон. На борту был нарисован жирный таракан с печальными глазами и поднятыми кверху волосатыми лапами. Он подозрительно напоминал кавказца. Какое-то существо в серебристом костюме химзащиты поливало на него из пожарного брандспойта дымящейся жидкостью. Было понятно, что таракан долго не продержится, из рваной дырки в его брюшке уже вытекало зеленоватое желе внутренностей. Над этой поучительной картинкой чернела надпись «МЫ УБИВАЕМ ИХ РАЗ И НАВСЕГДА».

Двое невзрачных мужчин в комбинезонах выбрались из кабины, по-деловому натянули латексные перчатки, надели маски респираторов, выгрузили из фургона длинный пластиковый ящик с ручками, из которого торчала длинная удочка краскопульта: такими ремонтники обычно белят потолки, и направились в дом.

Они даже не стали заговаривать с хозяином, по-деловому оценили обстановку и принялись за работу. Чувствовалось, что занимаются они подобными делами если не каждый день, то уж раза два в неделю – приходится.

Сперва мужчины в комбинезонах все тщательно засняли на видеокамеру. Подобрали гильзы, взяли образцы крови, запаковали оружие в полиэтиленовые пакеты. Трупы они выносили сноровисто. Глядя на них, можно было подумать, что они тащат абсолютно пустой ящик, так легко затолкали его в кузов. А потом принялись смывать кровь. Напоследок опрыскали весь коридор из своего «краскопульта», предварительно закрыв одежду в гардеробе куском полиэтилена. В доме запахло «химией».

– Минут десять не проветривайте, – пробурчал из-под маски респиратора один из чистильщиков, – тогда пятен на обоях не останется.

Мужчины свернули «удочку» и вышли, не попрощавшись.

Двое слухачей-топтунов из наружки все еще сидели в машине за пару домов от участка Бондарева – перегоняли на «цифру» записи, ели припасенные бутерброды, запивали их кофе. Лица у них были мрачные.

– Теперь до утра ворох бумаг написать придется, – вздохнул коротко стриженный. – И, как ни крути, мы же останемся виноватыми. Предупреждать надо, что объект непростой в работе.

Второй слухач смахнул с хлопчатобумажной куртки крошки:

– Я сперва подумал, что его нам собственная служба безопасности для проверки подсунула. Справимся ли? А теперь понимаю, что нам еще повезло.

– Ага, как утопленникам, – отозвался напарник, дожевывая остатки бутерброда.

– Сплюнь три раза через левое плечо и постучи по некрашеному дереву, что значит, по нашим лбам! И нас могли в ящике для тараканов увезти. А ты еще недоволен. Везение бывает разным: абсолютным и относительным. Абсолютное, это когда заныканную по пьяни пятисотку летом в зимнем пальто нашел.

– Это я понимаю, только я больше сотки российскими не находил, – трижды поплевав через левое плечо, отозвался напарник. – А относительное?

– Это когда бежишь ты таким суперменом к вагону в метро, все расступаются, из динамика звучит: «Осторожно, двери закрываются...», а ты чувствуешь, что успеешь вскочить в эту долбаную дверь. Ходу прибавляешь. И тут – раз, на чьей-то блевотине поскальзываешься – мордой в сталинский мрамор. Поднимаешься грязный, вонючий, материшься, вокруг тебя бабьи смешки.

– Какое ж тут, на хрен, везение?

– А такое, что в вагоне террористка с бомбой сидела. Все, кто успел сесть, до следующей станции не доехали, а ты жив остался.

Фургон с «чистильщиками» уехал, мигнул стопсигналами в конце улицы и растворился в потоке других машин. Погас свет в окнах дома объекта слежения. Вскоре коротко пискнуло записывающее устройство, извещая, что процесс закончен. Коротко стриженный подковырнул ногтем золотистый диск с записью, спрятал в футляр.

– Поехали. Отхватим звездюлей, но будем надеяться, что повезет.

– Ага! Относительно повезет.

* * *

Свистнул раз, свистнул два шустрый паровозик, и вагоны игрушечной железной дороги покатились по блестящим ниточкам рельсов. Адвокат Дмитрий Антонович Логвинов сосредоточенно следил за хаотичным на первый взгляд движением составов.

Эта настольная железная дорога – настоящая миллионерская игрушка, – вот уже несколько лет стояла в домашнем кабинете одного из самых известных адвокатов России. Сам Аркадий Холезин подарил ее своему лучшему адвокату на шестидесятилетие. Вокзалы, пакгаузы, перроны, мосты, тоннели, поворотный круг и даже микроскопическая водокачка были выполнены с удивительным мастерством. Черные паровозики, ловко расходясь друг с другом, бегали по рельсам, таща за собой вагоны, платформы и даже цистерны с едва различимой надписью «Лукос» и соответствующим логотипом.

Дмитрий Антонович и сам не знал, что заставляет его часами наблюдать за движением составов. То ли он находил в созерцании успокоение, то ли пытался отыскать в движении поездов скрытые аллюзии...

Вот и теперь, нажав кнопку пульта, Логвинов переставил паровоз с чередой нефтяных цистерн с логотипом «Лукоса» на магистральную линию, а перед мостом установил несколько красных товарных вагонов, отдаленно напоминающих гулаговские «вагон-заки». Паровоз с нефтеналивными емкостями на всех парах помчался к мосту. Меньше чем через минуту «вагон-заки» полетели под откос, и паровозик, увлекая за собой цистерны, победно поехал дальше.

– Так оно и будет, – приободрил себя адвокат и тут же снизошел до обобщения: – Ругайте вы так называемых олигархов, не ругайте – а все равно без частного капитала в нефтедобывающем бизнесе никуда не деться. Частная компания всегда эффективней государственного управления. А уж если компания акционирована...

Как и многие адвокаты, Логвинов нередко говорил сам с собой: эта привычка осталась у него еще с юности, когда он репетировал перед зеркалом будущие речи в суде.

– Дмитрий Антонович! – подала голос домработница. – Уже десять вечера. Вы просили напомнить.

– Спасибо, Клава, – поправив очки в золотой оправе, адвокат снял трубку, набрал номер личного водителя, попросил подъехать к подъезду.

Адвокат «Лукоса» жил один в роскошной квартире на проспекте Мира. До станции метро «ВДНХ», куда он теперь направлялся, было близко. Однако встреча была очень важной, и потому Дмитрий Антонович решил выехать загодя.

– Если мне будут звонить на домашний – скажи, что я еще из коллегии не вернулся, – попросил Логвинов и, отключив мобильник, вышел из квартиры...

На станцию метро Логвинов прибыл за двадцать минут до встречи. Усевшись на скамеечку, он наставил воротник куртки на уши: лицо адвоката было известно многим благодаря телевидению, и быть узнанным явно не входило в его планы. Составы, подходившие с обеих сторон, то и дело выплескивали толпы усталых за день пассажиров, однако Дмитрия Антоновича никто не интересовал. Он лишь сосредоточенно следил за электрическими часами над тоннелем.

Тягуче сочилось время, капали ленивые минуты, и если бы электрические цифры на черном табло не сменяли друг друга, можно было бы подумать, что оно остановились навсегда. Логвинов явно нервничал – не в силах усидеть на месте, он поднялся и подошел к краю платформы.

Наконец на часах обозначилась нужная комбинация: «22-35». Из черноты тоннеля дунуло ветром. Состав мчался с басовитым воем. Глянцево-голубой поезд приближался, слепя мощными фарами. Мягко открылись двери, народ повалил наружу. Дмитрий Антонович, внутренне напрягшись, двинулся в головной вагон.

Дальнейшие его действия воскрешали в памяти страницы шпионских детективов. Зафиксировав взглядом широкоплечего брюнета с широким крестьянским лицом, стоявшего у противоположной двери, адвокат «Лукоса» приблизился к нему вплотную, как бы пропуская пассажиров. Однако Логвинов ничем не выдал, что знаком с Юрием Чудиным. Бывший функционер службы безопасности нефтяного холдинга также смотрел индифферентно, делая вид, что читает рекламные проспекты на стенках вагона. И лишь рука его быстро вложила во вспотевшую ладонь Дмитрия Антоновича маленькую записку, по-зэковски прошитую суровой ниткой.

Хлопнула сдвоенная дверь. Ускоряющий вой обозначил движение состава.

– Станция метро «Ботанический сад», – донеслось из динамика. – Следующая станция – «Свиблово»...

Даже не взглянув на Чудина, адвокат «Лукоса» бочком подался к двери. Выйдя на платформу, он смешался с толпой, перешел на противоположную и удачно вскочил в вагон отходящего состава.

Спустя минут десять рубчатые ступени эскалатора вынесли его на станцию «ВДНХ».

Водитель, куривший рядом с машиной, тотчас же распахнул дверку.

– Что-то быстро вы сегодня управились, Дмитрий Антонович, – с известной долей фамильярности заметил он.

– За сколько надо, за столько и управился, – сказал, как отрезал, Логвинов; он не доверял шоферу, потому как подозревал в нем «засланного казачка». – Все, домой. У меня завтра тяжелый день.

Запершись в кабинете на два оборота ключа, адвокат развернул записку и, вооружившись лупой, изучил ее содержание со всей тщательностью.

– Так я и знал, – прошептал он. – Ничего... Мы еще повоюем!..

Глава 13

Нет ничего хуже пьяной женской истерики. Излишне нервного мужчину можно урезонить при помощи логических выкладок, отвлечь разговорами, предложить выпить и помириться, уложить спать, польстить ему, запугать, в конце концов – пару раз двинуть нервному по морде. Со склонной к истерике женщиной, а уж тем более – пьяной, подобные рецепты не действуют. Тут надо разве что запастись терпением и ожидать, когда закончится запал...

Приблизительно такие мысли бродили в голове Клима Бондарева, когда он бродил по своей гостиной, глядя на рыдающую Тамару. Слезы и вопли начались сразу, как только она пришла в себя после инъекции успокоительного.

От привлекательности Белкиной сейчас не осталось и следа – она, словно ацетиленовая горелка, извергала багрово-синие струи ненависти и злобы. Багровые пятна цвели на лбу и щеках. Косметика грязными струйками стекала из уголков глаз, но телеведущая не обращала на это внимания, и это красноречиво свидетельствовало: она явно не симулирует...

– Теперь я поняла, зачем тебе понадобилась! – кричала она на весь дом. – Ты использовал меня, как наживку! Ты насадил меня, как червяка на крючок! Из-за тебя я едва не погибла! Меня сто раз могли застрелить, сбить машиной, размазать по стенке, сбросить с крыши высотки и вообще...

Бондарев молча пошел на кухню и, вернувшись со стаканом холодной воды, накапал в него валерьянки, после чего невозмутимо протянул гостье.

– Тамара, я тебя очень прошу – успокойся. Ты же умная женщина. Давай я тебе попробую объяснить, почему все так получи...

Хлесткий удар наманикюренной руки выбил стакан из рук хозяина, и расплескавшаяся вода оставила на стене замысловатый темный узор.

– Негодяй! Подонок! Тебе нельзя доверять! Я не удивлюсь, если в воду ты подмешал стрихнина или синильной кислоты! Все, я ухожу! – тяжело поднявшись с тахты, Белкина неловко сунула ноги в босоножки, валявшиеся рядом.

Бондарев вздохнул и, подняв стакан, спокойно поставил его на высокую каминную полочку – так, чтобы гостья не смогла до него дотянуться. Ситуация явно выходила из-под контроля. В голове почему-то закрутились слова «смирительная рубашка» и «психбригада».

– Куда ты, на ночь глядя, пойдешь... – примирительно улыбнулся он. – Оставайся!

– Да куда угодно, туда и пойду! – заводила себя женщина. – Только бы не видеть твою гадкую гэбэшную рожу! Нет, вы только на него посмотрите!

– Коломенское – криминогенный район, – как бы между прочим заметил Клим, блокируя собой дверь. – В темное время суток ходить не рекомендуется. Особенно одиноким красивым женщинам. Особенно – если они выпившие и... немного не в себе. Ты лучше за окно посмотри. Дождь начинается, у меня запасного зонтика нет. И вообще – неужели тебе хочется куда-то идти?!

За темными окнами влажно шумели кроны деревьев. Редкие огоньки за темной полоской забора обозначали улицу. Где-то неподалеку орали и дрались коты, и их истошные крики действительно наводили на мысли о сексуально озабоченных личностях, кровавых разборках и прочих уголовно наказуемых делах.

– Вот и прекрасно! – качнувшись, Тамара успела-таки схватиться за угол камина. – Пусть на меня нападет самый злобный маньяк! Пусть меня убьет, расчленит... Нет, пусть лучше зверски изнасилует. И тогда виноватым будешь именно ты! И вообще: дай мне денег на такси.

– Если ты действительно чего-то боишься, тебе не стоит возвращаться домой, – с серьезным видом напомнил Бондарев, доставая из кармана бумажник. – Те, кто охотится за мной... и тобой, вполне могут дежурить в твоем подъезде. Впрочем, если тебе надо денег – мне не жаль.

– А кто тебе сказал, что я еду домой? – с вызовом хмыкнула Белкина и, схватив несколько купюр, попыталась проскочить под руку хозяина. – У меня есть любовник... И не один. Это – большие красивые мужики, наподобие твоего друга, которому ты денег дал.

Несомненно, Тамара врала: никаких больших и красивых любовников у нее не было, а уж тем более таких, к каким можно было запросто приехать в половине первого ночи.

Клим с трудом подавил в себе безотчетный вздох и, закрыв дверь на ключ, отворил форточку, надеясь, что свежий ночной ветерок немного освежит мозги Белкиной.

– Нет, что ни говори, а настоящий мужчина должен быть богатым бездельником! – с вызовом молвила телеведущая и, пересчитав взятые на такси деньги, продолжила с напором: – И ты смеешь давать мне эти копейки?

– На такси хватит. А на остальное пусть тебе любовники дают. Я не обязан тебя содержать, – с безулыбчивой простотой сообщил хозяин дома.

– Ага: ты обязан меня только подставлять. Нет, что ни говорите, а у современных мужиков на любовь к женщине не остается ни времени, ни сил... Ни средств. Все они задрочены своей паршивой работой, зарабатыванием денег, все ищут любви боссов, а не женщин... Или любви самого высокого начальства! – закончила она многозначительно, явно намекая на то, что у Бондарева несомненно были головокружительные связи на самом верху.

Бондарев понимал: гостья явно провоцирует его. Однако купиться на подобное было бы верхом неблагоразумия.

– Зато все мои любовники – люди богатые и независимые! – с пьяным вдохновением врала Белкина. – Это – настоящие мужчины, которые знают цену себе... и мне. Не то, что некоторые, которые даже в гостинице на женщин внимания не обращают! Я уже не говорю о том, что они никогда не используют меня в своих мерзких целях!

– Может, выпить хочешь? – без особого энтузиазма предложил Бондарев, кивнув на бар, где стояло еще немало бутылок.

– Хочу! – оживилась Тамара.

– Вот-вот, – поддержал Клим. – У тебя был слишком тяжелый день. Выпей, сними стресс... Расслабься. Ты же еще по дороге с телецентра у сумермаркета меня остановить хотела!

Через несколько минут столик был безукоризненно сервирован. Оценив содержимое бара, Клим выставил рядом с хрустальными рюмками литровую бутыль шестидесятиградусной чачи – виноградного спирта, привезенного из Абхазии. Этот замечательный напиток обладает весьма коварным качеством: голова пьющего остается относительно свежей, а вот ноги не слушаются его совершенно. К тому же чача не провоцирует пьющего на агрессию и скандальность.

По расчетам Бондарева, ударной дозы в триста граммов было достаточно, чтобы гостья физически не смогла передвигать ноги – даже если она будет порываться куда-то уйти. В его планы не входило, чтобы она ушла в ночную темноту. Вот если бы днем...

– Ну что – за все, что хорошо кончается! – подняв рюмку, наполненную благородной янтарной жидкостью, Бондарев подмигнул.

– Еще ничего не закончилось! – на удивление здраво напомнила Белкина. – Не удивлюсь, если через пять минут за окнами появится танк.

– Сейчас не девяносто третий год, чтобы танки по Москве катались... Тогда предлагаю выпить за твое здоровье... А также – за здоровье твоих многочисленных любовников.

Рюмки сошлись, но хрустальный звон прозвучал как-то минорно.

– Да нет у меня никаких любовников... к сожалению! – телеведущая залпом выпила и, зажевав сыром, пригорюнилась.

– Я знаю...

– А если знаешь – чего предлагать пить за их здоровье? Слушай, Бондарев, предлагаю стать любовником тебе. Место вакантно. Пока.

Клим удивленно вскинул брови.

– Прямо сейчас?

– А почему бы и нет? – Белкина выпрямилась, и ее острая грудь рельефно обозначилась под блузкой.

– Я подумаю... – ответил Клим уклончиво. – Секс в большом городе – это прежде всего бегство от одиночества. Не могу сказать, что я слишком одинок.

– Ты не эстет, Бондарев, – Тамара развернула плечи, и верхняя пуговичка блузки отскочила, покатившись по полу. – Нет в тебе настоящей страсти. Не ценишь ты хорошего отношения к себе.

– У тебя, как я понимаю, одна страсть... Работа на телевидении, борьба на идеологических фронтах, – осторожно напомнил хозяин. – Кстати, предлагаю выпить за твою работу. «Резонанс» – рейтинговая программа... Многие в Кремле одобряют.

– Это что – похвала такая? – скривилась Белкина, будто бы пила не чачу, а уксусную эссенцию.

– Простая констатация факта.

– Да в гробу я видела то Останкино! – с неожиданным остервенением выдохнула телеведущая «Резонанса». – Думаешь, все, что происходит на моей «кнопке», мне так нравится? Да у меня уже глаза от систематического вранья скошены! Впору к окулисту обращаться. Думаешь, я не знаю, как все эти дутые рейтинги лепятся? Думаешь, я не знаю, что обо мне в кулуарах говорят?! – Тамара выпила залпом и тут же потянулась за бутылкой. Налив себе и хозяину, она предложила третий тост: – А давай выпьем, чтобы все они передохли!

– Кто? – не понял Клим.

– Уроды... которые мешают нам жить.

– Тогда пусть каждый выпьет за гибель своих уродов, – хмыкнул хозяин дома.

Расчет Бондарева оказался точным: телеведущая «Резонанса» наконец успокоилась. То ли высокий градус виноградного спирта был тому причиной, то ли нервный запал склонной к алкоголизму женщины наконец-то закончился...

– Ну, все нормально? – улыбнулся Клим. – Остаешься?

– А сюда больше... никто не придет?

– Не придет. Если только шуметь не будешь. А если станешь скандалить – тут обязательно объявится маньяк. Знаешь – они такие!

Тамара заинтересованно взглянула на бутылку и с неожиданной трезвостью ответила:

– Хорошо, остаюсь. Я тебе доверяю.

Поднявшись из-за стола, хозяин гостеприимно продолжил:

– Вот тебе телевизор, вот компьютер, вот бар. Ванная, душ, холодильник на кухне и все остальное – в твоем распоряжении. Единственная просьба – не прикасайся к моим рыболовным снастям. И вообще ко всему, что касается рыбалки. А я отлучусь, как только светать начнет.

– Надолго?

– После обеда вернусь. Извини – дела!

Взяв телевизионный пульт, Белкина лениво защелкала кнопками и из всего богатства, которое предлагала антенна-сателлит на крыше бондаревского дома, остановилась почему-то на информационном канале «EuroNews».

Сразу же после сообщения об очередном взрыве в иракской столице и изменения мировых котировок на нефть диктор сообщил, что судебный процесс над российским олигархом Аркадием Холезиным начнется в самое ближайшее время. – ...однако российскому правосудию наверняка придется столкнуться со значительными сложностями, – продолжал диктор, когда в кадре появилось узнаваемое изображение Бутырской тюрьмы со стороны улицы Лесной. – Дело в том, что западноевропейские и американские инвесторы крупнейшей в России нефтедобывающей компании «Лукос» наверняка не согласятся с решением суда, которое фактически приведет к национализации, и будут оспаривать судебные иски в любых инстанциях, вплоть до Страсбурга...

Белкина почти по-хозяйски развалилась на тахте и, нацедив себе спиртного, как-то подозрительно посмотрела на Клима. Теперь она совершенно не походила на ту гневную фурию, которая во что бы то ни стало собиралась покидать дом глубоко за полночь...

Как справедливо понял проницательный Бондарев, вряд ли недопитая емкость чачи стала причиной резкого изменения в поведении гостьи. И наверняка – не интерес к «EuroNews»...

– Кстати, – лениво потянувшись, поинтересовалась Белкина, – какой сегодня день?

– Кажется, четверг, – Клим заглянул в настольный календарь. – Вернее, уже пятница, утро.

Быстро одевшись, Клим вышел из дому, закрыв за собой дверь на два поворота ключа. Стараясь не шуметь, он обошел вокруг дома и осторожно заглянул в окно кабинета. Тамара по-прежнему сидела на тахте, поджав ноги, и телевизор в углу продолжал что-то бубнить о Холезине и «Лукосе». Только теперь вместо телевизионного пульта в руках гостьи был мобильник, и она, невзирая на слишком уж позднее время, сосредоточенно набирала какой-то номер...

* * *

– ...Стоять! Лицом к стене, – привычно скомандовал конвоир, и бывший олигарх Аркадий Холезин, а ныне обитатель ИЗ № 77/2, более известного, как Бутырка, послушно положил руки на шершавую стену.

С мерзким металлическим скрежетом отъехала решетчатая дверь, именуемая тут «шлюзом». Длинный коридор, залитый мутно-желтым электричеством, упирался в точно такой же решетчатый «шлюз». Слева и справа рельефно вырисовывались тяжелые металлические двери с прямоугольниками «кормушек» и амбразурами «глазков». Конвоир поправил рацию и, легонько ткнув конвоируемого в спину, скомандовал:

– Вперед.

При всем своем желании Аркадий Холезин не мог пожаловаться на жизнь – если подобное утверждение вообще справедливо для подследственного. Бывший владелец «Лукоса», которого журнал «Форбс» в свое время называл самым богатым человеком России, обитал на так называемом «большом спецу», в камере «страховой медицины», более напоминающей средней руки санаторий, чем место, где содержатся граждане, мера пресечения которым изменена на «взятие под стражу».

Камера с евроремонтом предусматривала и холодильник, и телевизор со спутниковой антенной, и микроволновку, и индивидуальные душевые, и даже компьютеры. Передачи с воли принимались в почти неограниченном количестве. Все это удовольствие стоило тысячу рублей в сутки, которые вносились на законном основании – по безналу через кассу следственного изолятора, с обязательными квитанциями об оплате. А ведь денег, которые после всех судебно-налоговых изъятий еще оставались у опального нефтяного магната, наверняка бы хватило, чтобы построить вокруг Бутырки пятиметровый забор из чистого золота и взять на содержание все Управление исполнения наказаний – не говоря уже об МВД, ФСБ и прочих малопочтенных силовых структурах с трехбуквенными аббревиатурами.

Появившиеся после грамотно составленной Логвиновым жалобы на одиночное содержание подследственного соседи Холезина были не какими-то татуированными блатарями, синими, как амурские волны, не маньяками, убийцами, громилами, наркоманами да злостными хулиганами. Воровские «понятия» были совершенно чужды этим людям, ожидающим приговора по относительно «интеллигентным» статьям: финансовые махинации, фальшивомонетничество, компьютерное мошенничество... К тому же сокамерники демонстрировали знаменитому соседу явное сочувствие – мол, дело «Лукоса» сфабриковано Кремлем, не падай духом, если бы ты выдвинул свою кандидатуру в президенты, мы бы обязательно проголосовали за тебя!

В таких относительно человеческих условиях Холезин чувствовал себя более-менее комфортно. И лишь хождение бесконечными бутырскими коридорами вгоняло его в депрессию; геометрически замкнутое пространство и специфический тюремный запах лишний раз напоминали о его теперешнем статусе.

Вот и теперь, отправляясь на встречу с адвокатом Логвиновым, бывший олигарх невольно ощущал в себе упадок сил. Правда, как он надеялся – временный. Ведь эта встреча была особой, от нее зависело не только будущее Холезина, но и многое-многое другое... – ...лицом к стене, – негромко проговорил конвоир, открывая дверь комнаты для свиданий. – Вперед!

При виде вошедшего Дмитрий Антонович поднялся и, улыбнувшись немного натянуто, протянул клиенту руку.

– Здравствуйте. Рад вас видеть.

– Я тоже. Хотя с большим удовольствием встретился бы с вами в другом месте и при других обстоятельствах.

– Надеюсь, такой день скоро настанет, – Холезин пристально вглядывался в лицо защитника, пытаясь определить, что за новости он принес на этот раз.

Однако тот не спешил встречаться с клиентом взглядом. Поставив портфель на стол, Логвинов извлек увесистую папку.

– Что-то выглядите вы плохо... С лица осунулись. Ничего – прорвемся. Садитесь, пожалуйста.

– Я и так сижу, – арестант уселся за привинченную к полу табуретку, внимательно осматриваясь. – Главное, чтобы у вас все было хорошо.

Всякий раз для свиданий с адвокатом администрация предоставляла новую комнату. Видимо, таким образом руководство Бутырки давало понять, что беседы подследственного и его защитника не прослушиваются. Впрочем, Логвинов и Холезин не отличались наивностью, и потому старались не говорить о важных делах вслух. Разговоры же о линии защиты, особенностях будущего процесса и прочих юридических нормах к особо секретным не относились: о чем еще говорить адвокату с подследственным, как не об уголовном праве?!

Дмитрий Антонович доброжелательно блеснул очками в тонкой золотой оправе и неторопливо раскрыл папку:

– Генеральная прокуратура и сама не знает, чего хочет. Они, видимо, Уголовно-процессуального кодекса никогда в руках не держали. Следственное производство прошло с огромным нарушением процессуальных норм. Налицо – подмена понятий. Вот, смотрите: в декларации ваши менеджеры писали, что «Лукос» и его дочерние структуры добывали не нефть, а «скважинную жидкость». И эта формулировка была принята безоговорочно... И, заметьте, теми же самыми структурами, которые теперь настаивают на обратном! Все те же люди, все те же подписи...

– Я еще не успел ознакомиться со всеми материалами уголовного дела! – напомнил арестант.

– Вот я о том и говорю! Кстати, некоторые средства массовой информации уже поспешили назвать вас вором, жуликом и преступником. А ведь до вступления решения суда в законную силу никто не имеет права заявлять, что тот или иной человек совершил уголовно наказуемое деяние. Я, как вы понимаете, прежде всего имею в виду налоговое мошенничество, которое вам вменяется. Таким образом...

Продолжая сыпать цифрами, датами и специальным юридическим жаргоном, Логвинов незаметно извлек из кармана записку, прошитую суровой ниткой – ту самую, полученную им вчера вечером от Юрия Чудина на станции метро «ВДНХ». Сухие пальцы Дмитрия Антоновича аккуратно расправили бумагу и протянули ее Холезину. Тот мгновенно накрыл листок ладонью, положил к себе на колени и прочитал под столом; ведь в этой комнатке с забранным решеткой окном могли быть установлены не только прослушивающие устройства, но и подглядывающие...

Несомненно, новость была именно та, которую бывший глава «Лукоса» так долго ждал. Лицо его мгновенно просветлело.

– Дмитрий Антонович, у вас сигарет нету? – спросил он, стараясь вложить в свои интонации как можно больше обыденности. – Я свои в камере забыл.

Логвинов не курил, однако сигареты носил с собой всегда: человек, всю жизнь занимавшийся уголовным правом, понимает, что означает курево для его клиентов.

– Прошу.

– Спасибо, – смяв записку, Холезин положил ее в пепельницу и поджег, и лишь после этого прикурил, с удовольствием затянувшись.

– Вот вам ручка, вот лист бумаги, – как ни в чем не бывало, продолжал адвокат. – Пожалуйста, напишите мне подробно, кто, когда и при каких обстоятельствах впервые заявил, что «Лукос» занимается не «скважинной жидкостью», а именно нефтью...

Дорогущий «паркер» с золотым пером лег на мелованный лист бумаги. Прикрыв лист рукой, подследственный вывел только одну фразу: «Срочно организуйте пресс-конференцию, активизируйте американских и западноевропейских акционеров».

Сложив листок, он протянул его собеседнику.

– Дмитрий Антонович, – произнес Холезин, не в силах удержаться от улыбки. – Мне кажется, что в свете вновь открывшихся обстоятельств так называемое «дело "Лукоса" наверняка зайдет в тупик. На суде государственному обвинению придется или отыгрывать ситуацию назад... или же никакого суда вообще не будет. Или же меня амнистируют прямо в зале суда. Или же признают явную политическую составляющую процесса...

Листок, подписанный арестантом, был прочитан Логвиновым на коленях под столом, после чего немедленно сожжен в пепельнице.

– Вы хотите сказать, что налоговые претензии будут признаны необоснованными? – Естественно, адвокат прекрасно понял откровенную двусмысленность последней фразы, однако ничем этого не выдал. – Боюсь, это невозможно без соответствующего решения суда. Если вы, конечно, имеете в виду активы «Лукоса».

– Вновь открывшиеся обстоятельства кардинально изменят расстановку сил, – почти открытым текстом продолжил бывший нефтяной олигарх. – К тому же общественное мнение наверняка изменится, когда станет очевидным, что ни о каком споре хозяйствующих субъектов речи и быть не может. Впрочем, все честные люди и так на нашей стороне. Я это по своим сокамерникам знаю...

Концовка встречи прошла несколько скомканно. Холезин, глядя на толстую решетку окна, улыбался своим мыслям. Логвинов же продолжал бубнить про «презумпцию невиновности», про то, что «закон не имеет обратной силы» и даже про нормы «римского права», принятые всеми цивилизованными государствами.

– Да какое еще «римское право»! – неприязненно перебил Холезин. – Тут одно только право: право сильного. Ладно, Дмитрий Антонович, спасибо вам большое. Если вас не затруднит – сообщите семье, что у меня все в порядке. Жив, здоров, очень рассчитываю в самое ближайшее время быть освобожденным прямо в зале суда. Только не говорите, что находите меня уставшим и осунувшимся...

В свою люксовую камеру на «большом спецу» бывший владелец «Лукоса» был отконвоирован только к обеду. Теперь арестант не обращал внимания ни на окрики конвоира, ни на омерзительные бутырские коридоры, которые внушали ему страх и уныние. Холезин был настолько возбужден полученным от адвоката известием, что совершенно потерял аппетит. Перекусив нежнейшим виноградом, доставленным с утра из Елисеевского, он закурил «Бенсон», улегся на койку, заложив руки за голову. Впервые за все время пребывания в Бутырской тюрьме Холезин поймал себя на мысли, что не прочь выпить.

Впрочем, любую элитную выпивку можно было заказать через «вертухаев»; бутырские «рексы» традиционно глубоко плевали и на все существующие уставы, и на чрезвычайный статус того или иного подследственного, и на любую законность...

– Когда суд, Аркаша? – спросил фальшивомонетчик, чья койка стояла слева.

– В самое ближайшее время. Мне еще два тома уголовного дела осталось изучить.

– «Червонец» тебе наверняка впаяют, – сочувственно предположил хакер, чья койка стояла справа. – Дело заказное. Факт.

– Теперь уже не впаяют! – загадочно молвил бывший владелец нефтяного холдинга и, взяв телевизионный пульт, защелкал каналами в поисках подтверждения новости, полученной от Дмитрия Антоновича...

* * *

Если предстояло передвигаться исключительно в пределах центра столицы, то Клим Бондарев предпочитал делать это с помощью метро. Польза делу очевидная – проще пройти лишнюю пару-тройку сотен метров, чем кружить, ища место для парковки, или торчать в автомобильной пробке.

Правда, для человека, в которого недавно стреляли неизвестные, для человека, оставившего в одиночестве популярную телеведущую, Клим Владимирович занялся с самого утра странными на первый взгляд делами. Он вынырнул по эскалатору со станции «Белорусская-кольцевая», смешавшись со стаей прохожих, перебежал улицу на красный сигнал светофора, и вскоре уже входил в магазин «Белорусская обувь», что на Грузинском валу.

В торговом зале пахло выделанной кожей и обувным кремом. Покупателей было довольно много, особенно женщин из провинции, привлеченных сюда дешевизной. Скрипели, натягиваемые на широкие ступни туфли, не хотели сходиться на толстых икрах «молнии» сапожек, исполненных по итальянским лекалам. У напольных зеркал постукивали в пол каблучки. Мужья демонстративно скучали, ожидая, пока их жены и дочери удовлетворят приобретательский зуд.

Клим явно не походил на типичного покупателя привокзального магазина. Одного взгляда, брошенного на его слегка потертые, но дорогие туфли, было достаточно, чтобы понять – обувь он покупает в других местах. Не задерживая взгляд на стеллажах, Бондарев сразу прошел к девушке, дежурившей «на зале».

– У вас возникли проблемы? – Она шагнула к нему с деланной улыбкой на слегка испорченном косметикой лице.

«Наверняка с недельку их дрессировали общаться с покупателями по какой-нибудь переводной американской брошюрке. Лексика выдает», – чисто машинально отметил Бондарев.

– Я могу вам помочь? – окончательно утвердила его в догадке девушка.

– Маленькая проблема, красавица. Где у вас человек, который сидит на телефоне? Уж не знаю, как он называется: администратор, товаровед или менеджер по продажам.

– У нас есть менеджер, но он на телефоне не сидит, он бегает, – растерянно заморгала глазами красавица.

– Хорошо. Локализуем задачу, – бывший разведчик сформулировал вопрос так, как если бы он допрашивал контуженного пленного. – Если я позвоню в городскую справочную службу и спрошу номер вашего магазина – что мне ответят? Только не называйте сам номер, – опередил ответ Клим, – покажите, где этот аппарат стоит, и того, кто по нему мне ответит.

– Вам сюда, – завороженно произнесла девушка и довела Клима до самого порога тесного кабинета.

Сомнений, что его правильно поняли, не оставалось. В кабинете наличествовали письменный стол, телефонный аппарат и крашеная блондинка с претензией на высшее образование.

– У меня дурацкий вопрос. В этом помещении пару лет тому назад располагался офис «Лукоса», того самого? – поинтересовался Бондарев.

– Нет, здесь всегда обувью торговали, – пергидрольная блондинка удивилась больше положенного. – Не вы первый об этом сегодня спрашиваете. А что такое? – В голосе послышались нотки страха, иметь какое-то отношение к «Лукосу» и одновременно заниматься бизнесом в сегодняшней России было не слишком комфортно.

– Раз не было, то и волноваться нечего. А звонила вам моя секретарша, я ей поручил узнать, но она затянула с исполнением. Ехал мимо, подумал: заскочу, сам разведаю. – Уже на пороге Клим обернулся: – У нее голос еще такой – зычный, грудной, как у телеведущей Белкиной. Она звонила?

– Точно, – подтвердила блондинка.

– Если еще раз позвонит, то не говорите ей, что я заходил. В нашей структуре, – Бондарев сделал многозначительную паузу, – плохой знак, если тебя начальник перепроверяет.

Следующим пунктом, куда направился Бондарев, был банк. Он толкнул плечом стеклянную дверь, миновал слегка ожиревшего, как тот партизан в далеком лесу, охранника. Охранник мельком смерил посетителя взглядом. Одежда и манеры не оставили у него сомнений в добропорядочности намерений Клима Владимировича.

Табличка, извещавшая, что именно тут находится отдел обслуживания платежей по банковским карточкам, красовалась на прозрачной двери. В большой комнате, даже не разграниченной перегородками, стояло несколько стильных столов. Сверкание никеля, матовое мерцание полированных столешниц, бестеневое, как в операционной, освещение и даже сам воздух, многократно профильтрованный кондиционерами, свидетельствовали, что финансовое заведение – солидное. Сотрудницы отдела были отобраны не столько по деловым качествам, сколько по экстерьеру, прямо как стюардессы на международном рейсе.

Клим присел в гостеприимно отодвинутое кресло, мило улыбнулся служащей в строгом, но все же нарядном костюме. Вопреки обыкновению, Бондарев выбрал для общения не самую красивую из всех присутствующих.

– Я пользуюсь пластиковой карточкой вашего банка.

На стол легли документы, но самой карточки среди них, естественно, не оказалось, в этот момент она покоилась в кармане Юрия Чудина, который шлялся одному ему известно где.

– У вас есть пожелания?

Служащая и Бондарев вновь обменялись улыбками.

– Мой восемнадцатилетний сын, – проговорил бездетный Бондарев, – безответственный балбес, без спросу прихватил мою кредитку, код он знает. Боюсь, наделает глупостей.

– Желаете заблокировать счет? Или заявить о пропаже?

Бондарев покачал головой:

– Отцовское сердце – не камень. Сам таким балбесом был. Ни то и ни другое. Никаких официальных заявлений. Я хотел бы отыскать его сам. Мне надо знать, снимал ли он деньги за последние сутки, и если да, то где именно?

Служащая помялась, вообще-то такая услуга не входила в договор обслуживания клиента – он мог узнать передвижение средств по своей карточке, но не места, в которых снимались деньги. Но на девушку смотрели честные глаза озабоченного родителя. Наманикюренные пальцы защелкали по клавишам, на мониторе поползли столбики цифр.

– Вы зря плохо думаете о сыне. Ни цента с вашей карточки не снято. Он ей не пользовался.

На стол легла визитная карточка и безделушка – дорогая губная помада.

– Пробивайте по компьютеру дважды в день. Как только мой балбес засветится, перезвоните мне.

– Не надо подарков, – служащая покосилась на коллег и отодвинула помаду.

– Понимаю, не положено. Если можно, дайте мне номер своего личного мобильника. Я буду названивать. А потом как-нибудь посидим вместе в ресторане, – прозвучало многообещающе.

С визиткой служащей в руке Клим Владимирович тут же в банке подошел к окошечку и внес на счет ее мобильного телефона тысячу рублей. Вроде бы и не взятка, но понятно от кого, и вернуть эти деньги она не сумеет.

«Чудеса. Все сходится, все мне врут, – подумал Бондарев. – И про пятницу, и про офис. И деньги, оказывается, у Чудина есть – во всяком случае, на сигареты. Теперь, если и Белкиной у меня дома не окажется, я потеряю веру в человечество».

Так и есть, телеведущая из дома исчезла, оставив странную записку:

«Клим, я не комнатная собачка. Жаль, что так получается. Надеюсь на продолжение. Целую, Тамара».

– Сработало! – Бондарев глянул на часы, до трех часов пополудни еще оставалась уйма времени.

Глава 14

В журналистской практике Тамары Белкиной случалось всякое, но никогда прежде ей не приходилось так волноваться, как в последнее время.

«Ничего, ничего, – подбадривала себя телеведущая, привычно находя в плохом и хорошую сторону. – Волнение – лучший способ похудеть. Впрочем, как и безответно влюбиться».

Она буквально чувствовала, как нервы прожорливыми червяками съедают калории. Телеведущая вот уже третий час болталась по городу. Мобильник Тамара выключила и даже выдрала из него аккумулятор – для надежности. Люди, которых она видела в доме Бондарева, были в ее представлении чуть ли не всевидящими и всеслышащими. А о том, что по мобильнику можно отследить человека, она знала. Ее творческим существом всецело завладела «шпиономания», но это только разжигало азарт охотницы и способствовало похудению.

Когда время приближалось к пятнадцати часам, Тамара оказалась на Белорусском вокзале. Пару раз она прошлась по Грузинскому валу, присматриваясь к магазину «Белорусская обувь» с противоположной стороны улицы. В каждой машине ей мерещились сотрудники ФСО.

На Белкиной была напялена куртка защитного цвета, длинные для нее рукава она закатала до локтя. Волосы телеведущая заправила под великоватую бейсбольную кепку, тоже позаимствованную из гардероба Клима Владимировича. Сердце у Тамары отчаянно билось в груди, сотрясая другие органы, от чего временами даже подташнивало. Разумом она понимала, что поступает правильно, но ужасно боялась. Комбинация, в которую телеведущая собиралась ввязаться, должна была стать пиком ее карьеры, подобному стремительному космическому старту.

Белкина глубоко вздохнула, перешла улицу и, почти не чувствуя под собой земли, быстро зашагала к магазину.

«Если остановят, затащат в машину... Скажу, что шла сапожки присмотреть... Боже, какая я дура... Никто и спрашивать меня не станет...» – февральской метелью кружились в голове у Тамары даже не мысли и не фразы, а обрывки предложений.

Телеведущая стала боком к витрине и нервно закурила, зажигалка плясала в ее пальцах. Вторая затяжка оказалась такой глубокой, что огонек уничтожил треть сигареты. Одним глазом Белкина следила за улицей, другим пыталась ловить отражение в витрине. Получалось это плохо.

«Все-таки глаза от постоянного экранного вранья скосились у меня не до нужной степени».

– Тамара... – послышалось у нее за спиной, – не оборачивайтесь.

Белкина приросла к асфальту. В толстом витринном стекле краем глаза она различила отражение крепкого красивого мужчины.

– Я знал, что вы придете, – Юрий Чудин старался говорить не агрессивно, а мягко, что было для него несвойственно. – Не стоит торчать на виду. Идем. Нам надо поговорить.

– Куда? Лучше всего в кафе.

– Кафе, вокзал, улицы, метро... отпадают, – скороговоркой вещал Чудин, – повсюду натыканы телекамеры...

«Вот и Бондарев об этом талдычил. Мужчины все одинаковы», – некстати подумала Белкина, а ноги уже несли ее по улице.

– Для разговора лучше всего подходят парк, просторный двор, в крайнем случае, сквер, – слышала она шепот за спиной.

Чудин надежно взял Белкину под руку, и вскоре они оказались в сквере.

– Давайте присядем, – взмолилась Тамара у ближайшей лавки, – у меня ноги подкашиваются.

– Не стоит, лучше пройдемся.

Они шли по теплому асфальту. За широкой полосой газона, за деревьями проносились, гудели машины.

– Вы единственная, кто может сейчас взорвать информационную бомбу, – торопливо объяснял Юрий. – Президент мертв. Не упустите шанс. Мы можем вам его предоставить.

– Откуда вы это знаете? – прищурилась Белкина.

– Все тайное становится явным, – ушел от прямого ответа Чудин и, поняв, что не до конца убедил Тамару, добавил: – Оттуда же, что и Бондарев. Ситуация в стране мгновенно сломается.

– Я уже пробовала это сделать. И ничего хорошего для меня не вышло.

– Вы шли неправильным путем. Сегодня будет проведена пресс-конференция по делу «Лукоса»: отечественные, западные журналисты, дипломаты. Все каналы нам не смогут перекрыть. Вы скажете об этом первой – на десятки камер.

– А почему вы сами не заявите на пресс-конференции?

– Кто я такой? – пожал плечами Чудин. – Бывший функционер службы охраны «Лукоса». А вам поверят, вы известная журналистка.

Белкина задумалась. Предложение выглядело заманчивым. Интерес Чудина она представляла себе вполне ясно. Заказчиком ареста его хозяина – Холезина, несомненно, являлся Кремль. И по всему выходило, что там тянут с официальным сообщением о гибели главы государства лишь потому, что не определились с преемником. Начнись в верхнем эшелоне власти неразбериха, одна из группировок сделает все, чтобы вытащить опального олигарха из Бутырки. Как-никак, он все еще сильный игрок на политическом поле, а теперь еще и с имиджем «пострадавшего за Отечество». А уж потом Холезин отблагодарит тех, кто помог ему выбраться из-за решетки.

– Допустим, я согласилась выступить на пресс-конференции, – мечтательно проговорила Белкина, – но, как говорили в Одессе, а что мы, евреи, будем с этого иметь? Я подразумеваю себя.

– Аркадий Михайлович человек благодарный, в отличие от тех, кто отправил его за решетку: те добра не помнят, – сказал Чудин. – Будете иметь, что хотите – деньги, свой телеканал... Я не преувеличиваю, это реальность. Даже без помощи Халезина вы в одно мгновение станете звездой мирового масштаба, нужно только суметь этим воспользоваться. А вы сможете. С вашей-то хваткой...

Тамара неплохо знала нравы, царившие среди олигархов. Холезин и впрямь слыл человеком, умеющим отблагодарить, «своих людей» он не сдавал и не бросал. А то, что ворюга – так где теперь найдешь бессребреников?

– Я согласна. Говорите, где и во сколько.

– Я бы сопровождал вас и дальше, но это опасно. Еле сумел оторваться от наружки, чтобы встретиться с вами, – и Чудин, нагнувшись к самому уху Белкиной, назначил место встречи за полчаса до пресс-конференции.

Тамара проводила взглядом удаляющегося функционера охраны «Лукоса».

– Да... красивый, сильный мужчина, который точно знает, чего хочет в жизни. Бондарев пониже ростом будет, более невзрачный, понять его сложно. Но ему, в отличие от Чудина, легче затеряться в толпе...

* * *

Белкина семенила от Белорусского вокзала по Лесной улице, втянув голову в плечи. Ее взгляд то и дело натыкался на камеры слежения, установленные чуть ли ни на каждом доме.

– Никогда раньше не замечала, что этой дряни по две штуки на каждом углу, и дюжина на протяжении квартала, – бормотала она.

От волнения захотелось есть. Дорогие кафе она обходила стороной – там тоже были камеры. Даже на дверях магазинов пестрели наклейки, бесстыдно извещавшие, что за покупателями в целях их же безопасности ведется видеонаблюдение.

Наконец Белкина присмотрела заведение с простецким названием «Хинкальная». Заподозрить владельца в том, что он способен разориться на систему видеонаблюдения, было сложно. Даже круглые столики в зале, и те были «обгрызены» по краям, словно их по ночам глодали собаки, а дешевая вытяжка не успевала выдувать чад, и жирная копоть скрывала под собой рисунок обоев.

Тележурналистка уселась за крайний столик – поближе к выходу. Умудренный опытом кавказец-официант неторопливо подплыл к Белкиной и предложил меню в красной дерматиновой папке, на обложке которой золотились тисненая лавровая ветвь и надпись «60 лет», без уточнения – кому или чему.

«Долма», «Хинкала», «Чахохбили», «Хачапури»... – разбегались перед глазами телеведущей названия блюд.

– Чего-нибудь попроще, и такое, чтобы не отравиться, – проговорила Белкина.

– Зачем сразу отравиться? – кавказец чмокнул пухлыми губами. – Не любишь острое, бери хачапури, он свежий.

– Хорошо, пусть будет. Кофе еще.

– И сто грамм? – заученно поинтересовался официант.

– Спиртного не надо.

– Все говорят «не надо», а потом все равно берут, – официант уплыл за стойку.

«Белкина, что ты делаешь в этом гадюшнике?» – спросила себя Тамара и опустила голову.

Когда она ее подняла, то в кресло, стоявшее по другую сторону столика, уже усаживался улыбающийся Бондарев:

– Ты права, домашние собачки не едят хачапури.

Первой реакцией Белкиной был испуг, она даже пискнула, но тут же взяла себя в руки. В конце концов, могло оказаться, что Клим и не в курсе ее встречи с Чудиным.

– Ты следил за мной?

– Курточку и кепочку придется вернуть, я в них на рыбалку хожу. Ты бы еще резиновые бахилы прихватила. А если серьезно, я тебя «веду» от самой «Белорусской обуви». Пригласи на пресс-конференцию, интересно послушать. Только, когда будешь представляться, скажи слушателям, чтобы хорошо запомнили твою фамилию, поскольку больше в телеэфире она не прозвучит.

– Урод! – громко крикнула Тамара: официант повернул голову. – Когда ты исчезнешь из моей жизни? Ну, вызывай свои гэбэшные рожи, пусть везут меня на Лубянку, пусть живьем в бетон зальют, в асфальт закатают. Я молчать не собираюсь... – Белкина выдохлась.

– И что ты хочешь сказать всему миру? Президента убили? Давай, кричи. Чего молчишь? Тогда я вместо тебя крикну, – и Бондарев прокричал с дурацкой ухмылкой: – Президента убили!

Официант неодобрительно покачал головой. За соседним столиком краснолицый любитель послеобеденного спиртного поперхнулся водкой. Его приятель пьяно заулыбался и покрутил пальцем у виска.

– Вот и весь эффект. По моей терминологии, произошел так называемый «взрыв в штольне». Немного дыма, немного вони, а толку никакого, – подвел черту Бондарев. – И тебя ждет подобное.

– Конечно, – съязвила Тамара, – меня сейчас под белы рученьки и в черный воронок. По-другому вы не умеете. А я, между прочим, когда выстрелили, крикнула «человека убили», а не «президента». Почувствуйте разницу.

– Я смотрел ту кассету. Разницу почувствовал. Именно поэтому и нянчусь с тобой.

Официант поставил перед Белкиной румяный, пузырящийся расплавленным сыром хачапури, чашку ароматного кофе и вопросительно взглянул на Бондарева.

– И сто грамм, – заказал Клим.

Белкина истерично хихикнула.

– Довела ты меня, Тома. А теперь погоди есть, а то подавишься, – и Бондарев поманил Белкину пальцем, подался вперед.

Их головы сошлись над источавшим жар хачапури. Телеведущая ощутила, как ее волосы вздрагивают от дыхания Бондарева...

– Так что ж ты раньше молчал, скотина! – выслушав Клима, воскликнула Белкина. – Я же чуть не вляпалась. Чуть карьеру не загубила.

– Я говорил. Ты просто слышать меня не хотела.

– Теперь я вижу, какой ты красивый сильный мужчина.

* * *

Пресс-конференцию, посвященную предстоящему судебному разбирательству по делу бывшего главы «Лукоса», подготовили полуподпольно. От имени адвокатской коллегии заказали конференц-зал в гостинице «Золотой Колос». Приглашения развезли накануне и вручили лично каждому приглашенному, при этом намекнув, что ожидается сенсация.

Имя единственного озвученного участника – адвоката Логвинова, последнее время уклоняющегося от публичных высказываний, и многообещающие намеки сработали. К назначенному времени в зале стоял частокол из телевизионных штативов, на столе не осталось свободного места от микрофонов. На стульях в первых рядах расположились сдержанные представители западных дипмиссий, бывшие и действующие депутаты, прогрессивные деятели искусства, за ними вороньем угнездились разношерстные журналисты.

Такую представительную по весу аудиторию могла бы собрать разве что «большая восьмерка» президентов, объявивших, что они хором споют «Вечерний звон».

Несмотря на то, что у пресс-конференции имелась своя охрана, в зале все же оказалось достаточное количество нежелательной для устроителей публики. Ближе к столу у стен расположились субъекты с хмурыми лицами, наверняка не имевшие отношения к СМИ. Но вели они себя смирно, во всяком случае пока.

Адвокат Логвинов распахнул дверь и вышел под яркий свет телевизионных софитов, следом за ним появилась тройка задержавшихся на свободе бывших функционеров «Лукоса». В зале воцарилось молчание, пчелиным роем загудели камеры и диктофоны.

Логвинов представил собравшихся за столом и добавил, что это еще не все участники – появление самого главного впереди. А дальше принялся обличать прокуратуру, налоговые органы за непрофессионализм и подтасовку, за двойные стандарты и ненависть к отечественному бизнесу. С этой темы он быстренько соскользнул к проблеме иностранных инвестиций, которых после расправы над «Лукосом» России не видать как своих ушей...

В зале пошел прохладный шепоток: мол, мы это сто раз слышали, и газеты читаем. Аудитория жаждала конкретных фактов, и как обещали ей устроители, жареных. Дмитрий Логвинов понимающе улыбнулся, тряхнул седой копной волос. Мол, как адвокат, я не могу позволить себе лягнуть власть от души. И тут же передал слово одному их директоров уже несуществующего «Лукоса», а тому терять было нечего. – ...Они думали, что, построив авторитарное государство, где от воли одного человека зависит все, проведут новый силовой передел собственности. Но не подумали, что станет со страной, если с этим человеком что-то случится... Они врут на каждом шагу. Они заврались до последней степени, даже боятся сказать о том, что нашей страной сейчас никто не управляет. У них даже на это не хватает смелости...

Вскоре зал уже стал понимать, куда клонит оратор, все ждали, когда же и кем будет произнесено решающее слово. – ...К счастью, не все журналисты покорились, не все продались. Тамара Белкина – одна из них. Многие из вас видели так называемый фильм «Один день с президентом», принудительно показанный на всех центральных каналах. Тамара Белкина сейчас расскажет вам, какие силы стоят за ним. Вы узнаете, что скрывают безответственные временщики от власти.

Белкина вошла легкой походкой, чуть заметно кивнула загудевшему залу. Угрюмые типы, подпиравшие до этого стены, мгновенно пришли в движение. Логвинов вскинул руку, указывая на душителей правды. А те то ли сообразили, что их рук не хватит закрыть все объективы, то ли по какой другой причине, но вмешиваться не стали. Все телекамеры дружно «наехали» на Белкину, взяв ее крупным планом.

– Я пришла сюда по одной-единственной причине – донести до вас правду, – телеведущая сделала паузу. – В последнее время упорно циркулируют слухи, будто с президентом что-то произошло, и он не может управлять государством. А наш фильм – это подделка, состряпанная из съемок прежних лет. Мол, ни один чиновник не видел президента после его ухода в отпуск и не может связаться с главой государства даже по телефону. Я несколько дней тому назад вернулась из Бочкарева Потока и могу вас заверить, что президент жив, бодр и работоспособен. В чем вы и убедитесь через пару дней, когда в летней резиденции пройдет саммит глав СНГ «без галстуков». Освещать его будет и наша программа «Резонанс». А теперь прошу задавать вопросы.

Побледневший Логвинов широко открытыми глазами смотрел на Белкину: перед началом пресс-конференции они договаривались совсем о другом выступлении. Журналисты вяло интересовались подробностями быта президента на отдыхе, Белкина отвечала.

Основная масса акул пера и мастеров экрана потянулась к выходу, негромко ругаясь на ходу. Их начальство ожидало сенсационных материалов. Эфирное время на освещение пресс-конференции уже было запланировано в прайм-тайм, зарезервированы площади на первых страницах газет. А теперь предстояло высасывать новости из пальца.

Адвокат, стараясь выглядеть естественно, тихо прошмыгнул к выходу. Но за дверью его уже поджидал неулыбчивый мужчина в строгом костюме. Жестко наэлектризованный ежик седых волос показался Логвинову отдаленно знакомым – где-то он его уже видел.

– Дмитрий Антонович, – проговорил неулыбчивый, – если вы не хотите, чтобы мы вам предъявили официальное обвинение, придется сотрудничать. Неофициально, конечно.

Секунд десять мужчины смотрели друг другу в глаза, словно мерялись силами.

– В чем будет заключаться сотрудничество? – поинтересовался Логвинов.

– Для начала – до полуночи вы не покинете это здание. Никому не станете звонить. А чтобы не было соблазна – мои люди посидят с вами в одном из номеров гостиницы.

– Я и так никуда не спешил, – пожал плечами адвокат.

– Тогда следуйте за мной.

* * *

Телевизор в Бутырской VIP-камере «страховой медицины» барахлил с самого утра. Арестанты: фальшивомонетчик, казнокрады, взяточник и олигарх следили за тем, как колдует над телеприемником хакер. Надежда оставалась только на него, с воли уже привезли новый аппарат, но он проходил проверку и мог появиться не раньше завтрашнего утра.

Молодой хакер с удовольствием растерзал электронное устройство, потом собрал его с ловкостью солдата второго года службы, возвращающего к жизни АКМ, и поставил диагноз:

– Телевизор ни при чем. Дело в антенном кабеле – сигнал хромает.

Аркадий Холезин морщился, глядя на экран. Вместо привычной чистой картинки евроновостей появлялись то разноцветные квадратики, то замершие кадры, звук вырывался из динамиков и внезапно смолкал. Та же картина была и на большинстве каналов. Лишь только основные российские шли достаточно четко, хотя и слегка «снежили». По одному из них между зелеными рекламными шариками как раз и промелькнул анонс предстоящей пресс-конференции в «Золотом Колосе».

– Хорошо, хоть так, – Аркадий нервно закурил. – Не переключай, а то собьешь.

Теперь телепросмотр был для Холезина не просто смутным ожиданием чуда, а вполне реальным сигналом к его скорому освобождению и восстановлению во всех правах владельца «Лукоса»...

Сокамерники старались не задевать разнервничавшегося олигарха. Холезин лежал на кровати и неподвижным взглядом смотрел в потолок.

– Зря Аркаша так переживает. Не на что ему рассчитывать, – долетел до него шепот хакера, когда тот делился впечатлениями с фальшивомонетчиком. – Сколько уже было этих конференций. А толку? Пока власть в этой стране не поменяется, ему...

Холезин знал, что пресс-конференция уже завершилась, что журналисты разъехались по студиям готовить материалы к выходу в эфир. Но он-то находился за толстыми тюремными стенами, куда свежая вечерняя информация могла добраться к нему только через экран и динамики телевизора.

– Аркаша! – позвал фальшивомонетчик. – Не мучьте себя. Будут новости, там и покажут. Только своего адвоката вы и так каждый день видите.

Но даже самое долгое ожидание кончается. Холезин прикипел взглядом к мерцающему экрану. Как и положено, под тревожную музыку сперва пошла «нарезка» новостей. Начало было обнадеживающим – показали набитый народом зал в «Золотом Колосе», затем мелькнул какой-то беспорядок, закачался кадр, на весь экран возникло решительное лицо Белкиной. Из короткого комментария диктора как всегда нельзя было понять, а что же, собственно, произошло.

– А теперь новости в подробном изложении, – донеслось из телевизора.

Адвокат Логвинов по ту сторону экрана произнес пару фраз, камера прошлась по лицам собравшихся, подчеркнув значительность мероприятия. Пару раз «гавкнул» один из директоров «Лукоса», которого Холезин считал самым бездарным, и намекнул, что Россией-де сейчас никто не управляет, после чего объявил выход Белкиной.

Сокамерники Холезина уже заинтригованно ерзали. Вот тут и случилась показанная в «нарезке» легкая сумятица в зале. После чего весь экран надежно заняла Белкина. В полной тишине она поведала о том, как собственными глазами видела убийство президента, после чего ее и всю съемочную группу изолировала охрана. А потом, приложив руку к сердцу, поклялась, что это чистая правда.

Белкина еще беззвучно шевелила на экране губами, а за кадром уже строго информировал диктор:

– Так сказала одна из самых популярных телеведущих страны. Мы оставляем ее заявление без комментариев. Информация должна быть или опровергнута, или подтверждена в самое ближайшее время на официальном уровне...

Холезин не смог скрыть торжествующей улыбки.

– Ну, Аркаша... – сиплым от волнения голосом проговорил хакер, – подфартило тебе. Нам-то радоваться нечему. По случаю убийства «презика» амнистию с фейерверком и гуляньем на Васильевском спуске не устроят, это точно. А вот твоя кривая может и выровняться...

После отбоя Холезин лежал и вновь смотрел в потолок. Сокамерники кто сопел, кто храпел. На соседней кровати, таясь под одеялом, с чем-то возился хакер.

– Можешь не прятаться, – прошептал Аркадий Михайлович, – я еще позавчера заметил, что у тебя мобильник есть. Где прячешь, не спрашиваю.

– Спрятать не проблема, – выглянул из-под тюремной байки парень, – зарядить аккумулятор – вот что стремно. Если надо – и ты пользуйся.

Опальный олигарх промолчал. Но вскоре уже тронул за плечо засыпавшего хакера:

– SMS послать надо.

– Не вопрос, Аркаша. У тебя сегодня событие – покруче дня рождения.

Миниатюрная дамская трубка легла в ладонь Холезина. Он быстро отправил предельно короткое письмо, состоявшее из набора цифр.

Все-таки Аркадий Михайлович при всех своих недостатках был если не благородным, то все же благодарным человеком, и за сделанную работу платил вовремя. Исполнителю и так пришлось долго ждать подтверждения. А человек, убивший президента, разобидевшись, может повернуть ствол и в другую сторону – даже тюремные стены не спасут.

– Ты, Аркаша, ва-аще... так нельзя. Давай, я все путем сделаю, – принимая трубку, озаботился хакер, – надо номер из памяти удалить. Будет шмон, можно с мобилой залететь. Зачем твоего абонента подставлять? Его потом по следователям затаскают.

* * *

В одном из кабинетов на территории Бутырки, принадлежащем ФСО, у заставленного аппаратурой стола высился неулыбчивый мужчина, он ерошил коротко стриженные волосы и говорил в телефонную трубку:

– SMS-ка прошла? Номер абонента зафиксировали? Вот и отлично. Дня через два вы своего подсадного хакера под суд уводите. Заслужил парень, чтобы ему только условный срок дали. Искупил вину. Отработал на нас. Да, и пусть техники антенный кабель к VIP-камере снова подсоединят. Теперь уже можно.

Мужчина присел у профессионального видеоплеера, еще раз просмотрел на мониторе настоящий выпуск новостей, где Белкина говорила о том, что президент жив-здоров. Затем включил вставку, записанную с Белкиной уже в пустом зале «Золотого Колоса», и где она честно рассказала о том, что видела в Бочкаревом Потоке.

Провода, отходившие от плеера, где-то в глубинах здания соединялись с антенным кабелем VIP-камеры, и один легкий поворот рукоятки видеомикшера позволил вставить в реальную передачу подставной кусочек. А обитатель элитного тюремного жилья не заметил подмены – люди легко верят в то, чего они страстно желают.

– Вот сучка! – восхитился неулыбчивый. – Поклялась, что видела смерть президента собственными глазами! А ведь и не соврала – видела! Вот и верь после этого журналистам. Что ни скажут – все правда.

* * *

Ночное шоссе стремительно неслось под колеса машины, холодный ветер гулял в салоне. Юрий Чудин гнал автомобиль по Минской трассе.

Он сразу же, после первых слов Белкиной, произнесенных на пресс-конференции, и по выражению ее глаз, понял – все кончено. Она знала правду и говорила ее, пусть не всю, но большего и не надо было. Юрий сразу понял, в чем прокололся... но о том, что вместо президента погиб двойник, не сообщат никогда... разве что лет через пятьдесят, когда уже не будет в живых участников событий.

И тогда Чудин сразу, не дожидаясь, пока им заинтересуются, выскользнул из здания. Все уже было приготовлено для бегства за границу, машина, чистые документы, билет с открытой датой вылета, не хватало только денег – основной части «гонорара». Но теперь ждать их было бесполезно.

Он не рискнул ехать в аэропорт, там его уже могли ждать. Как ни маскируйся, узнают в лицо. Оставался шанс – успеть за ночь добраться до Минска и улететь оттуда.

Уже за Вязьмой внезапно коротко блямкнул лежавший на панели мобильный телефон, номер которого был известен только двоим – самому Чудину и...

Одной рукой Юрий неторопливо взял трубку, нажал клавишу – на экранчике выплыло короткое SMS-послание, набор цифр. Условный код, извещавший, что деньги за «работу» переведены на его счет. После публичного выступления Белкиной этого не могло случиться, и убийца не верил своим глазам. Но понять, как такое могло произойти, он не успел. Вылетевший из темноты фургон и только что прошедший вперед черный «Мерс» грамотно блокировали его машину. Пришлось остановиться.

В стекла машины ударили слепящие лучи фонарей, заклацали затворы. Чудин, не дожидаясь команды, поднял руки, выбрался на обочину. Щурясь на яркий свет, наблюдал, как к нему приближается автоматчик в бронежилете и каске. Над трассой завис вертолет, вспыхнул прожектор. Момент Чудин рассчитал правильно: автоматчик был от него совсем близко, а значит, другие стрелки, прежде чем открыть огонь, промедлят доли секунды. Хоть и бронежилет, но своего можно зацепить...

Чудин в прыжке перемахнул через ограждения и покатился по откосу к спасительной темноте леса. Но он не успел даже подняться, скатившись в неглубокую канаву. На него навалились сверху, заломили руки, щелкнули браслеты наручников. Значит, место для задержания было выбрано заранее.

Вертолет опустился, смолк двигатель.

Юрий стоял, пошатываясь, и мрачно смотрел на Бондарева. Радости на лице Клима тоже не читалось:

– И чего тебе не хватало? – вздохнул Бондарев. – Я сразу по почерку узнал старую школу. А когда ты в моем доме своих же людей положил, чтобы к Белкиной в доверие войти, я уже и не сомневался. Но ты перепутал присягу с контрактом по найму на работу. Да что тут говорить...

Чудина обыскали и поволокли к вертолету. Последнее, что он услышал, прежде чем взревела турбина, было:

– Клим Владимирович, вы с нами летите?

– Нет, я на своей машине. Не отстану.

* * *

Саммит глав СНГ в Бочкаревом Потоке прошел, как всегда, без особых результатов. Зато телевизионная картинка получилась красивой. Холеные мужчины в рубашках с короткими рукавами, пальмы, море...

Режиссер, оператор и видеоинженер во время съемок в Бочкаревом Потоке опасливо поглядывали на Белкину и больше не позволяли себе с ней фамильярничать. Не до конца понимали, как прежние подвиги сошли ей с рук.

Объединенный кортеж дюжины президентов растянулся чуть ли не на километр трассы. В хвосте ехали сошки поменьше. Телевизионщиков пустили в общую колонну только потому, что они ее снимали.

– Тома, – решился наконец оператор, когда прошли поворот и картинка стала неинтересной, – скажи честно, это ты за нас заступилась? Гендиректор никогда бы не допустил нас снимать саммит. Я же эту сволочь с пеленок знаю.

– Ни с кем я не говорила! – вспылила Тамара. – Просто мы одна из лучших групп.

– Ладно, знаем мы эти дела, не первый год в шоу-бизнесе. Связи решают все проблемы. А теперь сделаем, как на сафари, – добродушно заметил оператор, взваливая камеру на плечо и высовываясь из потолочного люка микроавтобуса...

Один за одним взлетели президентские самолеты. На летном поле сиротливо возвышался только один – российский. Завтра глава государства возвращался в Москву – кончался отпуск.

– Пошли и мы. Перекусим – я угощаю, – льстиво предложил режиссер Белкиной. – Через три часа и наш борт отчаливает. Заодно и расскажешь... то, что можно говорить.

И тут на летное поле вырулил черный «Гелендваген» с зеркальными стеклами, на крыше мигалка. Из-за руля выбрался сам полковник Сигов:

– Тамара Викентьевна, – казенным тоном обратился он к телеведущей, – вас просили вернуться, – и после короткой паузы добавил: – С вещами.

– Но у нас самолет скоро. Завтра мы должны смонтировать сюжет. У меня дома цветы две недели никто не поливал. Выход в эфир... – принялась перечислять Белкина.

– Ни о чем не беспокойтесь, – сообщил Сигов, – завтра будете в Останкино. Группа вылетает без вас, – и галантно распахнул заднюю дверцу.

– Ой, здравствуй! – воскликнула журналистка и стремительно исчезла в машине.

«Гелендваген» с включенной мигалкой лихо развернулся на полосе и, как на пожар, помчался в сторону Бочкарева Потока.

Оператор хотел забросить камеру на плечо, но передумал, эффектные кадры были упущены:

– Если рулит замначальника охраны, то кто же катается на заднем сиденье?

– Пошли – выпьем, – предложил режиссер, – о таких вещах лучше не задумываться.

За тонированными стеклами «Гелендвагена» проносились пальмы. Вдалеке синели горы. Белкина с вызовом посмотрела на Бондарева, тот и не пытался ее обнять.

– Куда и зачем мы едем?

– Я проплатил комнату вперед, мой срок истекает завтра. Вот и решил отдохнуть. К тому же оказалось, что и мой друг тут квартирантом живет. Решили вечерком посидеть за столом, культурно выпить.

– Я-то здесь при чем? – хитро сузила глаза Белкина.

– Без женщины получится не культурное мероприятие, а банальная пьянка.

Полковник неодобрительно посмотрел в зеркальце заднего вида, такие шутки были ему не по душе, но промолчал.

– Кстати, я тут совсем замоталась, – спохватилась Белкина, – суд над Холезиным не перенесли?

– Точно тебе только в суде да в прокуратуре на официальный запрос ответят. Но мой друг предполагает, что на этот раз суд переносить не станут и влепят Аркадию Михайловичу максимальный срок, предусмотренный за финансовые нарушения, неуплату налогов, сокрытие прибыли и другие «интеллигентные» преступления. На «десятку» потянет. А срок его отправят отбывать поближе к Магадану. И никаких амнистий, – поморщился Бондарев.

– Почему так решили? Он же... – Тамара перебралась поближе к спутнику.

– Ну не станешь же публично судить его за покушение на жизнь президента! Журналисты по всему миру такой вой поднимут! А чтобы зря не дергался, ему все популярно в присутствии адвоката и объяснили.

– Клим Владимирович! – не выдержал полковник Сигов.

– Я же не говорю, что так оно и будет, это только мой друг предполагает, – спокойно отозвался Бондарев. – Все вопросы к судьям и прокуратуре.

– Оказывается, правду говорят, что в России дают неоправданно большие сроки по надуманным причинам, – абсолютно искренне произнесла телеведущая. – А в Москву мы полетим на самолете твоего друга?

Content

Сергей Зверев
Поединок невидимок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14