Джон Тренейл

Пути зла

Ричарду Вьюлстику

Наставнику, философу, но, прежде всего, другу.

С любовью

Adi et amo: quare id faciam, fortasse requiris.

Nescio, sed fieri sentio et excrucior.

Gaius Valerius Catullus

Ненависть и любовь. Как можно их чувствовать вместе?

Как – не знаю, а сам крестную муку терплю.

Гай Валерий Катулл (Пер. С. Шервинского)

– Что случилось?

– Теперь я знаю… знаю самое худшее. Летучий Голландец – человек, обреченный на вечные скитания, покуда не найдет женщину, которая полюбит его так сильно, что согласится умереть ради него и тем самым спасти его душу.

– И что?

– А то, что Тобес нашел своего избавителя. И это Джонни! Которому всего лишь десять лет. Дэниел, где ближайший телефон?

Часть первая

Все те банальности, которые говорят и пишут о Южной Калифорнии, соответствуют действительности. Обстановка спокойная, климат теплый, народ терпимый. Жизнь протекает неторопливо и поддается контролю. Случаются, конечно, землетрясения, случаются и штормы на Тихом океане, но ведь даже в первом на земле Саду обитал Змей, а в основном это плодородная и красивая местность: живи и радуйся.

Меня зовут Диана Цзян. Поскольку я родом из Китая, да к тому же женщина молодая, в Штатах полно мест, где я чувствую себя неуютно. Но когда я выхожу на свою террасу с видом на океан, вдыхая ароматы шалфея, или, сидя на берегу залива в Морро-Бей, лакомлюсь устрицами и запиваю их холодным шардоне; когда бреду по изумрудно-зеленым холмам к Джалама-Бич или еду на велосипеде через оливковые рощи; когда я среди друзей… в такие минуты я понимаю, что такое «родина» и где моя родина находится.

Приезжих мы, южнокалифорнийцы, немного забавляем, немного раздражаем. О нас рассказывают анекдоты, над нами подшучивают. В штате людей ненормальных не больше, чем в любом другом месте, но добрая половина тех, кого вы здесь повстречаете, странный народ. Они редко умирают, такое впечатление, что очень медленно стареют, – новые методы лечения берегут их от старости, а достигают они преклонного возраста людьми зажиточными. Так что никто не жалуется здесь на жизнь. Особенно врачи, а я принадлежу к их числу.

Долгие годы Южная Калифорния считалась идеальным местом для практики и клинической психологии.

Потом вдруг у нас стали погибать молодые мужчины. И я познакомилась с Тобесом.

Тим Санчес подвез Рея Дугана до конца улицы, тому до дому оставалось пройти несколько ярдов. Это было последнее воскресенье апреля, и, когда Тим с трудом развернул свою «мазду», чтобы ехать обратно, он переставил стрелки часов на летнее время. Полиция потом была признательна ему, ибо он смог назвать точное время, когда высадил Рея: в два часа двадцать одну минуту после полуночи, и Тим был последним, кто видел Рея Дугана живым.

Полиция по отдельным обрывкам восстановила картину преступления. Случилось следующее.

Рей почти дошел до дому, когда увидел у фонаря девушку. Вокруг – ни души. И ни единого огонька в окнах на всей улице. Рей, нетвердо державшийся на ногах – он выпил слишком много пива, да еще выкурил сигарету с марихуаной в закусочной у Харли, – помахал ей рукой; она помахала ему в ответ.

Вот и все, что мельком увидел Тим Санчес в зеркало заднего обзора; «мельком» – слово, записанное дежурным полицейским, потому что Санчес тоже порядком перебрал у Харли и не был даже уверен, что фигура под фонарем была женской. Ему только показалось, что это была женщина, понятно?..

Рею только что исполнилось восемнадцать – у него были проблемы в школе, в семье, но в таких ситуациях проблем не возникало, он знал, как действовать. Слегка покачиваясь, он направился к фонарю и сказал: «Привет!»

Она не ответила. Молча повернулась и пошла, и Рей понял, что его пригласили следовать за ней. Девушка посадила его в машину (страдавший бессонницей сосед услышал звук мотора примерно в половине третьего) и повезла к кладбищу Корт-Ридж, на крутую гору, возвышающуюся над гордом Парадиз-Бей.

Всякое отребье постоянно толчется на кладбище Корт-Ридж – настоящие джунгли, а не место захоронения. Наркоманы, извращенцы, мелкие воришки, бездомные – всех этих подонков притягивало кладбище Корт-Ридж, которое для них было тем же, что Амстердам – для торговцев бриллиантами. По ночам на Корт-Ридж, о котором порядочные люди и слышать не хотели, жизнь била ключом.

Кладбище пересекала аллея, и особа, что стояла под фонарем, увела Рея Дугана с аллеи на тот участок, где начинался крутой подъем к гребню горы; склон порос мелколесьем, и пробраться туда довольно трудно. Они не занимались любовью, согласно судебно-медицинскому отчету, и Рей не оказывал серьезного сопротивления. По крайней мере, отчет судмедэксперта содержал множество деталей, по которым легко восстановить картину происшедшего…

– Эй, остановись, мы уж и так забрались далеко… дорогуша…

Луч фонарика заплясал на его лице, и Рей поднял руку, защищая глаза от света. Он уже не был уверен, стоило ли вообще затевать все это. Он ведь даже не разглядел ее лица: на ней была мягкая черная шляпа с полями, девица не произнесла ни слова. Только хихикнула.

– Так… здесь? – отважился задать вопрос Рей. Одной рукой он шарил в боковом кармане в поисках презерватива, другой расстегивал ремень.

Девушка уронила фонарик. Он лежал в густой траве, освещая лицо Рея, словно маленький прожектор, – он почувствовал, что девица приближается к нему. Почувствовал на плече ее руку. Он обернулся, отыскивая ее губы, но, черт возьми, такая темень!

Еще почувствовал, что она покусывает его за ухо; наверное, он испытал жаркую волну, когда ее рука скользнула вниз. А затем нож почти вертикально вонзился в его мошонку и двинулся выше, выше, глубже и выше.

Рей пробежал немного, должно быть, дико воя, но Корт-Ридж – не то место, откуда полиция выуживает свидетелей, и, конечно, никто не пришел на помощь. Его кастрировали, когда он был еще жив, хотя, возможно, лишился сознания от шока и потери крови. Трудно сказать. Никто не знает, слышал ли Рей шипение своей крови, уносящей его жизнь и разрушающей то, что от него осталось.

По какой-то причине преступник дважды выстрелил ему в грудь. Вторая пуля вошла в левый желудочек сердца, и если до этого мгновения Рей еще был жив, то после того, как пуля вышла наружу, жизнь покинула его.

Вот как погиб Рей Дуган, более-менее точная картина. Он был вторым, только в тот момент еще никто не знал о первом.

Диана Цзян была опытным толкователем снов.

В ее врачебной практике сновидения являлись одновременно и незаменимым инструментом анализа, и способом проникновения в глубины подсознания с целью выявить запрятанный там страх. Однако в своих собственных снах она разбиралась не лучше простых смертных.

Например…

В самолете пожар, он падает. Диана пробирается по проходу между рядами к кабине пилотов. Клубы ядовитого черного дыма проникают в легкие, вызывая тошноту. «Мама! – кричит она. – Мама, помоги мне!» Ей приходится карабкаться наверх (потому что самолет падает), каждый дюйм достается с трудом, сердце готово вырваться из груди, в глазах темнеет. Открывается дверь кабины экипажа. Кто-то выходит оттуда, кто-то ужасный. Диана падает на спину. Кто-то подходит к ней. Она, определенно это женщина, – смерть и в то же время… ее мать – Цзян Мейжу.

Внезапно душа Дианы отлетает от тела. Взирает сверху на свое обнаженное, белое, как алебастр, тело; руки, скрещенные на груди, как у скульптуры на средневековой гробнице. Глаза Дианы закрыты. Она садится. Страшное, безжизненное лицо – ее лицо, оно все ближе, ближе. Оно поднимается, поднимается…

И Диана просыпается. Чаще всего в слезах.

В понедельник утром, в тот день, когда все началось, она не столько рыдала, сколько хрипло, со свистом дышала. «У-ух!» Это всего лишь протест, а не крик первобытного человека. Села в постели, простыни валялись на полу. Диана замерзла, тело покрылось холодным липким потом.

Ее спальня выходит на океан, но сегодня волны скрыты за пеленой серого тумана, и ее стонам вторит вой сирены на корабле. Капельки мелкого дождя стекают по стеклам окна. На часах половина восьмого – пора вставать. Часы белые, как и все остальное в этой пустой, похожей на камеру комнате. Белый цвет господствует и во всем доме. Диана считала себя художником, который готовится нанести краски на громадное незапятнанное полотно, но она еще не выбрала стиля для своего дома, не представляла, как он должен выглядеть. Может, как у коренных американцев, – украшенный вышивками. Или как прекрасный дом ее родителей, который они занимали до переезда в Гонконг, а затем – после возвращения в Америку в 1949 году? Восток? Запад?

Она вспомнила свой часто повторяющийся сон.

Что же в нем самое важное: состояние полета? Пожар? Сознание, вырвавшееся из телесной оболочки; понимание того, что она мертва, но при этом дух ее смотрит с высоты на собственное тело; присутствие образа матери как некого символа опасности; или то, что ее мать, которая так и не научилась водить автомашину, пилотировала аэробус?

Диана частенько рассказывала о своей матери забавную историю. В Калифорнии принято обозначать переходы знаком «X», что означает «перекресток»… Так вот, когда мать Дианы впервые приехала из Шанхая в Америку, эта страна в целом произвела на нее ужасное впечатление. Исключений было немного, и особенно ей понравилось, что перекрестки здесь обозначаются, как она решила, по-китайски. Потому что по-китайски слово «идти», «переходить» звучит как «сын». Или для благозвучия: «ксин». Мать Дианы думала, что на табличках написали: «X» – «Xing» – («Переход») – по-китайски, чтобы она чувствовала себя здесь как дома. Она так и не разобралась до конца в этих табличках. Так же как и не научилась, не отважилась водить машину, сколько ее ни уговаривали.

Но в сновидениях Дианы она всегда пилотировала самолет, который терпит катастрофу.

Родители Дианы были замечательными людьми. Она уважала их, безумно любила, была к ним сильно привязана. Ба-ба умер, когда ей было четыре года. Сейчас ей тридцать пять. Так что, естественно, мало что сохранилось в памяти. Однако она помнила отца, у них осталось очень много его фотографий. Ма-ма поставила Диану на ноги. Ма-ма была доброй, с возвышенной душой. Она умерла два месяца назад. А Диане все еще казалось, что только вчера.

Диана выскользнула из постели, набросила халат. Мысленно она уже болтала со своим закадычным дружком – Ма-ма. Она привыкла разговаривать со своими родителями – это помогало ей избавиться от страха.

Быстро приняв душ, она оделась и сбежала по ступенькам лестницы вниз. Хотя сосновые доски пола приятно согревают ноги, думала она, ей они не нравятся. Хотелось, чтобы все вокруг было белым, а сосновые доски имеют желтый оттенок. На кухне Диана быстро сварила в стеклянной кофеварке черный кофе… Нет, продолжала она размышлять, в каком-то смысле эти доски хороши: напоминают желтый песок в раковине устрицы.

Диана пила свой кофе, глядя сквозь раздвижные стеклянные двери на клубящийся туман. Как превратить этот деревянный дом, построенный на отвесном берегу залива, обдуваемый ветрами и расположенный на отшибе, в пяти милях к северу от Парадиз-Бей, в жилище богатого китайско-американского доктора. Она еще не знала, как ей обустраивать его. Как найти правильное решение? Отдавая предпочтение белому цвету, она понимала, что это сужает ее возможности. Вместо неограниченного выбора, имеющегося сейчас, остаются только жалкие варианты.

Острова, расположенные в заливе, скрывались где-то там, за стеной тумана. «Существуют ли они на самом деле, если невидимы? – думала она. – Так же как уродливая нефтяная вышка?» Диана так расставила мебель в большой комнате внизу, чтобы, сидя, не видеть этой проклятой вышки. Если захочешь полюбоваться ею, надо встать и, напрягая зрение, поискать.

Что-то странное происходит с этими островами. С приходом весны – сейчас почти май – их окутывают громадные плотные облака, частенько они скрываются за розовато-лиловым занавесом более чем в две тысячи футов высоты. Между тем небо над заливом остается чистым и вода сверкает под солнцем. Однако порой, ближе к концу дня, легкий туман и заходящее солнце создавали оптический обман: острова выступали, будто вырезанные в барельефе, в то время как море исчезало и не было видно вышки. Красиво, очень красиво.

Ма-ма так и не увидела этого дома…

Рука Дианы задрожала. Кофе был еще не допит, но она бегом бросилась к раковине, опустила туда чашку, пока пальцы не разжались сами собой. Пора ехать: судебно-медицинская клиника начинала работать в девять.

Диане хотелось пройтись по саду, ведь она очень гордилась своим жилищем. Ма-ма оставила ей, единственному ребенку, небольшое состояние, и все оно ушло на покупку этого дома. Он возвышался на сотню футов над водами Тихого океана; деревянная лестница, построенная в виде буквы «Z», вела к ровному песчаному берегу. Берег был почти безлюден, потому что до Джаламы отсюда восемь миль. В доме было четыре спальни, большая комната на первом этаже, большая кухня, терраса, из которой можно попасть в сад, заросший шалфеем и ледяником. Диана намеревалась со временем, когда все устроится, посеять мак и побольше «разбитых сердец». Возможно, посадит апельсиновые деревья и авокадо.

От шоссе к дому вела длинная дорога (как понимала Диана, со временем она обойдется ей в копеечку), обсаженная живой изгородью из белых олеандров. Между дорогой и шоссе раскинулась рощица сосен и эвкалиптов: последние были ее любимыми деревьями, потому что напоминали о Китае. Самый дальний от дороги участок сада был также обнесен совсем новенькой изгородью: это первые большие затраты Дианы как владелицы недвижимости.

Прежний владелец дома поссорился с Хедди-Мей, старой женщиной, своей ближайшей соседкой. И это несмотря на расстояние – до ее дома было не меньше четверти мили. Соседи ожесточенно спорили о том, где именно на юго-востоке проходит граница их участков. Купив дом, Диана благополучно разрешила этот спор, грозивший судебным разбирательством. Она пригласила как-то днем соседку на чашку чая, поставив на стол цветы и печенье домашней выпечки, а потом возвела между участками прочную изгородь. Теперь Хедди-Мей была не только соседкой, но стала подругой. Хедди-Мей держала коз. Она снабжала Диану молоком. Диана как-то обронила: «Хотелось бы попробовать молока» – и с тех пор каждую пятницу в полдень, возвращаясь с работы, находила на своем пороге кварту молока. Она им умывалась.

Диана села в сверкавшую новизной, ярко-красную машину – «тойоту-кемри». Она неплохо зарабатывала. Приносила доход и написанная ею книга: отчисления с продажи поступали каждые полгода. Кроме того, заработок в университетской больнице, состояние матери… Как тратить все эти деньги? Диана не раз думала об этом. Подруга советовала купить «порше». Это было бы здорово. Несколько ее пациентов ездили на такой машине. «Порше» – олицетворение нарциссизма. У «кемри» неплохая скорость, и, кроме того, Диана чувствовала себя в ней уверенно. На «кемри» можно развернуться в любом месте, а до больницы Святого Иосифа, где она работала, добираться пять миль по извилистой горной дороге. Утром все это выглядело живописно, дорога большей частью шла под уклон, но вечерами… а работала Диана допоздна.

Итак, сегодня она вывела «кемри» из гаража и закрыла двойные двери. Не забыла, что надо позвонить в фирму, которая должна была установить в ее доме сигнализацию. Диана не считала себя трусихой, но родители не воспитали в ней безрассудной храбрости, а дом ее стоял на отшибе. Между домом и дорогой была лужайка, которую подстригал мальчишка с расположенной по соседству фермы. Дождь прекратился, и лучи солнца пробивались сквозь облака, высвечивая глазастые маргаритки и обещая наступление лета. Диана не вспоминала больше Ма-ма…

На дорогу выезжали через ворота, которые часто оставались полуоткрытыми: их створки не совсем ровно были подвешены. Диана остановилась и заглянула в почтовый ящик, чтобы забрать «Парадиз-Бей-Би», но ящик был пуст. Бобби Дел забыл доставить ей газету. Можно пережить, подумала Диана. Почему-то она не могла сердиться на Бобби Дела. Детские психиатры всегда волнуются за таких вот «Бобби», опасаясь, что в один прекрасный день они могут получить срок, например, за убийство.

По другую сторону дороги, чуть ниже шоссе, раскинулась рощица оливковых и ее любимых эвкалиптовых деревьев. За ней простиралось фермерское поле, виднелись сквозь листву кофейно-коричневые пласты только что вспаханной земли. Тонкая струйка дыма поднималась из ложбинки. Куривший стоял спиной к дороге, лица не рассмотреть, но она разглядела джинсы: сливающееся с листвой зеленое поле с черными разводами, похоже на камуфляжные штаны.

Заросли были густыми, листья скрывали человека, но Диана все-таки рассмотрела, что под мышкой у него зажата свернутая газета. Может, «Парадиз-Бей-Би»? В голове мелькнула мысль: а не окликнуть ли его весело: «Привет! Чудесный день!» – но она не решилась. Диана ехала дальше, и сердце ее билось быстрее обычного. Она досадовала на собственную трусость. Надо узнать у Хедди-Мей, думала она, не встречала ли та в последние дни неподалеку незнакомых мужчин.

Еще миля – и она выехала на шоссе № 1. Машин было немного: слишком далеко к югу от Хирст-Касл и на приличном расстоянии к северу от Ломпока. По утрам она обычно ехала с хорошей скоростью. Сегодня, однако, Диана изменила маршрут и остановилась у мистера Чедвика. Мистер Чедвик – владелец магазинчика, торгующего всякой всячиной, в маленьком городке под названием Хартиес. Кроме магазинчика мистера Ч., здесь располагались отделение банка «Уэлз Фарго», магазин охотничьих принадлежностей, серый одноэтажный кинотеатр, пиццерия. Городок с 94 тысячами жителей находился на высоте 115 футов над уровнем моря. Переступив порог магазинчика Чедвика, Диана попала в обстановку охватившей всех паники.

Бобби Дел, мальчик всего четырех футов роста, развозивший почту, привстал на цыпочки, чтобы мистер Ч. лучше услышал его взволнованную речь.

– Послушай, Сэм, отпусти меня! – просил он. – Я здесь теряю доход.

– Лучше потерять доход, чем жизнь. Доброе утро, Диана.

Диане было достаточно беглого взгляда, чтобы понять, насколько расстроен мальчик. Она обняла Бобби и прижала его к себе. Ей хотелось, чтобы он физически ощутил ее доброту и симпатию к нему. Это был всего лишь один из тех приемов, которыми она пользовалась в течение своего рабочего дня в клинике. В этом она разбиралась. Ей хорошо платили. Но она крепко обнимала Бобби еще и потому, что этот мальчонка ей нравился и не в ее характере было оставаться безучастной к чужому страданию.

– В чем дело? – спросила она.

– Сэм не велит мне развозить газеты. – Бобби повернулся к Диане. – Говорит, что это очень опасно.

Сэм Чедвик поймал ее взгляд. Опустив прилавок, он подошел к Диане. Ему было около шестидесяти. Адвокатское лицо украшали круглые очки в серебряной оправе.

– Мне жаль мальчишку, – признался он, – но у нас уже пропал один подросток, об этом немало говорили… А уж после того, что обнаружили сегодня утром…

– А что обнаружили сегодня утром?

– Вы не слышали?

– Не включала телевизора, да и радио тоже. И газета у меня пропала…

– У нас тут убийство, там, на Корт-Ридж.

– Что, юноша, который пропал? Хэл Лосон?

– Нет, Рей Дуган. Под утро, в воскресенье, как считает полиция. Просто отвратительно. – Взгляд Сэма остановился на Бобби, он явно не хотел распространяться на этот счет при мальчике. – Страшные увечья, понимаете, что я имею в виду? – Он понизил голос. – Его убили, а потом изувечили тело, кое-чего не хватает. Придется просить похоронное бюро о скидке, я так считаю. Нельзя выставлять счет на полные похороны.

– Какой ужас.

– Пришлось запретить Бобби развозить газеты. Мы привыкли, что у нас тут спокойно. Теперь все изменилось.

Бобби Дел, расстроенный случившимся, прислушивался к их разговору. Теперь он вмешался:

– Только один! Послушайте, всего один убит! Там, в Лос-Анджелесе, убивают каждые полчаса. А здесь – одного в квартал, правильно? Кто бы там ни пришил Дугана, ему не нужен еще один труп. Бьюсь об заклад.

– По-моему, родители не согласились бы с твоей логикой, – сказала Диана.

– Но Корт-Ридж от нас далеко…

– Это верно, Сэм, – спокойно произнесла Диана. – До Корт-Ридж добрых семь миль к югу отсюда.

– На машине это вообще ерунда. – Сэм решительно затряс головой. – Не вам, Диана, придется звонить Рите и Джону Делам, если что-то случится. Я не могу рисковать. Мальчики, которые развозят газеты, выезжают затемно. Они же беззащитны на своих велосипедах. – Сэм снял очки и подышал на стекла.

– А как же я? – заныл Бобби. – Как, по-вашему, жить мне на карманные деньги? А? Сэм, вы что же, не понимаете?

Тот в ответ пожал плечами и вернулся за прилавок.

– Так, наконец я поняла, почему не получила сегодня газету.

Диана произнесла это весело, привнеся успокоительную нотку в разгорающуюся ссору.

– Это вы про что? – запыхтел Бобби. – Я привез ее к шести, как положено. Глупо…

– Ладно, хватит. – Голос мистера Чедвика поднялся на два тона выше, в нем появились ворчливые нотки. – Тебе пора домой, Бобби. Отправляйся сейчас же.

Мальчик удалился, волоча ноги и бросая на Сэма умоляющие взгляды. Сэм с Дианой обменялись улыбками, но оба ощущали неловкость. Сэм был обязан найти способ доставить газету, если не хотел лишиться заказчика. Диана уже поняла, что кто-то – нет, не «кто-то», а курильщик из рощи – украл у нее газету. Такое случилось впервые за те два месяца, как она переехала в дом.

– Скажите, что я прав, – спросил Сэм. – Вы психолог, все время работаете с ребятишками. Не могу я разрешить мальчишкам вроде Бобби бродить в темноте.

– Конечно, правы. Господи… какой ужас!

Они поговорили еще немного, но Диана уже опаздывала. Сэм вручил ей другой экземпляр газеты, похвалил ее дом. Она направилась к своей машине, времени было в обрез, можно успеть лишь пробежаться по заголовкам первой страницы: «Разговоры о кладбище зашли в тупик», «Разработчик говорит: „Мы будем продолжать“», «Муниципалитет гневается». По радио говорили о том же…

В последние два года ассоциация предпринимателей пыталась добиться разрешения на освоение пяти акров этой мини-преисподней, известной как «кладбище Корт-Ридж». Возникли сомнения религиозного характера. Нашлись также и религиозно настроенные граждане, возражавшие против такого проекта. Но было и немало рядовых жителей, которые считали, что кладбище Корт-Ридж – неизбежное зло, ибо все отребье собирается там, вместо того чтобы бродить по городу и беспокоить почтенную публику.

Пока Диана ехала в южном направлении, дебаты по радио все продолжались. Однако местность здесь холмистая, и радиостанцию не стало слышно довольно скоро. Горные гряды Сан-Рафаэль, Сьерра-Мадре и Санта Инее хорошо защищают Парадиз-Бей от непогоды, поэтому здесь сплошь раскинулись сады. Но вследствие тех же обстоятельств радиостанции имеют ограниченный радиус действия. Диана переключилась на другую волну, и из Лос-Анджелеса полились звуки Моцарта, унося прочь все ее заботы.

К тому времени, как она добралась до больницы Святого Иосифа, Диана уже не думала ни о чем, кроме своего рабочего графика. Однако, как всегда, не смогла противостоять искушению помедлить у входа в больницу, насладиться красотой открывающегося отсюда вида.

Больница находилась на вершине горы, возвышавшейся над городом Парадиз-Бей с юга. Городок, младшая сестра Санта-Барбары, расположен тоже на побережье. Но он меньше, теплее, добрее (если можно так сказать), так же спланирован, хотя и не так красив. Испанские священники обошли своим вниманием Парадиз-Бей, не основав здесь миссий. Благодаря этому обстоятельству здесь не было большого наплыва туристов. В любом городке на побережье Средиземного моря, где-нибудь в Пьемонте, их вдвое больше.

Утро было прекрасное. Перед глазами Дианы раскинулось необъятное море зелени с вкраплениями пальм, красных черепичных крыш, белых стен, испанских декоративных решеток. Широкие улицы тянулись к югу, насколько хватало глаз. Дальше, на побережье, главная магистраль Парадиз-Бей – Вашингтон-авеню соединялась с шоссе № 1. На много миль слева горы Сан-Рафаэль вздымали к небу зубчатые вершины, с которых солнце уже согнало последние клочья облаков.

Диана перевела взгляд с гор на равнину. Там у подножия холмов простирались обширные, прекрасно обработанные поля кукурузы, злаков, всевозможных овощей. Улыбка исчезла с ее лица.

Между горами и границей города был виден своеобразный феномен природы: гигантский горб, лучшего слова не придумаешь, горб высотой футов четыреста-пятьсот и с милю в длину. С севера он заканчивался крутым обрывом, с юга же его конусообразный склон спускался к пастбищным лугам. В далекие времена там располагался гарнизон и находились здание суда и виселица – отсюда и название: Судебная гора (Корт-Ридж). Шли годы, гарнизона уже давно не было, а богатые люди все еще искали там защиты. Самые лучшие, самые модные дома в Парадиз-Бей были построены на гребне Корт-Ридж.

На ближней к горной цепи стороне горба первые поселенцы гарнизона устроили кладбище. Диане не было его видно, она находилась на самой высокой точке дороги, ведущей к больнице Святого Иосифа. Но она знала, что оно там. Кладбище Корт-Ридж знали все. Знали и… ненавидели.

Направляясь к зданию больницы, Диана прошла мимо цветочного киоска, и ее привлек сладкий запах душистого горошка. Она поддалась искушению и купила букетик – только цветы хоть немного отвлекали ее от скорби после смерти Ма-ма. Отпирая дверь своего кабинета, Диана в который раз уже испытала чувство наивной гордости – на двери табличка: «Доктор Диана Цзян, доктор философии, глава психиатрической службы». Разрешила себе немного полюбоваться этой табличкой. В душе росло чувство самоуважения. Тридцатипятилетняя китаянка была автором научного труда о неблагополучных подростках, который в течение восьми месяцев удерживался в числе бестселлеров на страницах «Нью-Йорк таймс бук ревю». Были в ее жизни неудачи, но и успехов тоже хватало.

Кабинет выглядел современно: мощный компьютер «Личный секретарь», последняя модель факса с автоответчиком и элегантная, современного дизайна мебель. На столе, однако, лежала далеко не новая табличка с надписью. Диана расположила ее так, чтобы было видно отовсюду; там было начертано известное высказывание еще более известного терапевта – Дональда Уинникота:

«Добросовестный психоаналитик – тот, кто всегда появляется на своем месте точно в назначенное время, энергичный и бодрый; кто стоит на страже интересов больного, не поддаваясь вспышкам раздражения и не испытывая желания объясняться в любви».

Пока Диана, задумавшись, смахивал пыль с этой таблички, в комнату вошла Джулия Пейдж. Джулия была аспиранткой. Она надеялась приобрести практические навыки работы в детской психиатрии благодаря связям Дианы с местной судебной клиникой. В Парадиз-Бей, как в большинстве подобных городков на территории США, общегражданский суд имел отделение, занимающееся несовершеннолетними преступниками. Суд по делам несовершеннолетних. К нему была прикреплена клиника, укомплектованная психиатрами и психологами. Врачи помогали судье определять психическое состояние подсудимых. Они решали, кому пойдут на пользу исправительные работы, а кто неминуемо попадет на электрический стул (рассуждая теоретически). Часто при слушании дел юных преступников вместо двухлетнего заключения врачи рекомендовали занятия с тетушкой Дианой, защитником всех подростков.

Диана поручила Джулии организацию занятий с направленными к ней на лечение подростками. Девушка ей нравилась: привлекательная, с непокорной копной белокурых волос, чистой кожей, пухлыми губами, ямочками на щеках. Если бы не большие круглые очки, которые, как казалось Джулии, носят все ученые, она была бы красоткой. Ребята должны уважать ее за пост, который она занимает, считала Джулия. Но для них она оставалась всего лишь девушкой из Долины, не более того.

Сегодня, однако, Джулия выглядела подавленной.

– Ты слышала о злодеянии? – спросила она.

«„Злодеяние“ – эмоциональное слово», – подумала Диана.

– Да. Корт-Ридж.

– Тебе не страшно? – продолжала Джулия.

– В моем доме? – Диана заколебалась. – Где же можно в наши дни чувствовать себя в безопасности?

– У нас всегда было тихо…

Диана улыбнулась, пытаясь рассеять страхи Джулии: «Ну вот еще! Ничего не случится!» – хотя в душе понимала, что Джулия права.

– Пациенты ожидают, – сказала Джулия.

Она протянула Диане четыре папки вместе со своими пометками. Диана бегло просмотрела имена. Занятия с этими четырьмя юношами только начинались. Казалось, они подходили друг другу, ладили между собой. Один из них особенно интересовал Диану. Звали его Тобес Гаскойн. Это был самый отъявленный лжец из всех, которые встречались в ее врачебной практике. Однако он был очень умен и начитан: прямо самоучка времен Ренессанса.

Две женщины направились по коридору к игровой комнате.

Помещение было оборудовано по указаниям самой Дианы. Комната выходила на юг, треть наружной стены занимал витраж цветного стекла, создавая впечатление оранжереи с растениями и аквариумами с тропическими рыбками. Под окнами – лужайка, а у подножия горы, на которой находилась больница, – океан. Температуру воздуха в игровой строго контролировало мудреное оборудование, которое стоило кучу денег. Книга Дианы пользовалась успехом и создавала репутацию клинике, в которой работала ее автор, и поэтому все расходы на оборудование игровой комнаты вошли в финансовую смету без споров.

Удобные мягкие скамьи занимали почти все пространство. На стенах – рисунки, многие сделаны ее пациентами. На полу разбросаны игрушки, и Диана сама позаботилась, чтобы среди них попадались и китайские: драконы, марионетки, разукрашенные лентами копья, маски. «Воображай себя другим человеком, – говорила она ребенку. – Фантазируй!» Были в комнате пуфы и мягкие кресла, стол для рисования и «лего», краски и цветные мелки, всего в изобилии. Телевизора не было, хотя можно было слушать музыку, включив радио. Боковая стена была зеркальная. Джулия и Диана имели возможность наблюдать за тем, что происходило в игровой комнате.

Сегодня Диана сразу поняла, что в группе происходит что-то интересное и необычное. Четверо молодых людей сидели вокруг стола. Двое курили. Атмосфера была деловой, вели они себя как чиновники, разрабатывающие новый пакет требований. В том, что все ребята сидели за столом, было что-то новое; как правило, они стояли, сутулясь, или удобно устраивались на пуфах.

Джулия тоже почувствовала необычность поведения пациентов. Она уселась с ногами на кушетку, положила на колени блокнот в ожидании указаний. Диана одобрила ее действия: Джулия разрядила официальную обстановку, сознательно созданную ребятами.

Диана со своей стороны тоже поступила не так, как все ожидали. Вместо того, чтобы занять место во главе стола, она опустилась на пуф и целую минуту просидела в позе лотоса с закрытыми глазами. Когда открыла глаза, все ребята в недоумении смотрели на нее: она разрушила их планы.

Переводя взгляд с одного на другого, Диана освежала в памяти все, что знала о каждом.

Ни один из них не был подростком. Это первое. Странно? Вообще-то да. Трое из них впервые попали к ней из суда по делам несовершеннолетних, пройдя клинику. Достигнув восемнадцатилетнего возраста, они повторно нарушили закон. Диана убедила судью передать их дела общественной службе и вернуть ребят к ней на лечение.

Другое дело – Гаскойн.

…Тобесу Гаскойну было двадцать лет. Он жил в штате Нью-Йорк, потом в Лос-Анджелесе. Там его впервые арестовали за кражу. Он был магазинным вором, мастером своего дела. Однако это мастерство его порой подводило. Бродяга, брошенный родителями, он помогал чистить овощи в одном из двух хороших ресторанов Парадиз-Бей. Когда он впервые привлек внимание суда в этом городе, из суда округа переслали сюда его документы – объемистую папку с протоколами многочисленных судебных заседаний. «Неисправим». Это ключевое слово всех протоколов для Дианы было что красная тряпка для быка.

Тобес не был несовершеннолетним, но, представ в Парадиз-Бей перед судом по общегражданским искам, вызвал недоумение у психиатра. Врачу этот случай показался чрезвычайно странным. В судебной клинике приятель Дианы провел Тобеса через все возможные тесты. Это была серия тестов для определения личности испытуемого, тесты на социальные установки. Показав Диане их результаты, он спросил: «Как, по-твоему, такое возможно? Что это за человек?»

Как опытный клиницист, Диана понимала, что результаты тестов ошибочны. Ничего человеческого не просматривалось в этих результатах.

Диана упросила судью передать ей Тобеса. Сирил Де Месне был ее приверженцем, он поверил в действенность ее черной магии. Тобеса обязали посещать ее занятия. Это было условием его пребывания на свободе. Тобес нравился Диане, не в последнюю очередь потому, что в нем она видела интеллект, почти равный ее собственному. Диана ввела его в свою группу, надеясь, что другие пациенты смогут повлиять на него, помочь юноше раскрыть подлинные черты своего характера…

Рамон, несостоявшийся грабитель банка, заговорил первым:

– Давайте поговорим про сестренку Джесси.

У Малыша Билли было хобби: ему нравилось украсть машину и мчаться на бешеной скорости. Кивком он поддержал Рамона. Билл увлекался веселящим газом, который он называл «хиповый балдеж». Но сегодня, похоже, он разумно реагировал на происходящее. Уставившись на Диану, Джесси ожидал ее решения. Наступила долгая пауза. Тобес равнодушно улыбался, разглядывая крышку стола.

– Послушайте, – настаивал Рамон, – нам надо выяснить все это здесь, понятно? Про Джесси и его сестренку. Мы хотим надрать ему задницу. Он ничего не рассказывает про то, что случилось. Все остальные уже раскололись. – Рамон умолк, обведя всех взглядом, и сделал жест рукой, как бы объединяя своих приятелей. Диана, зная, что Джулия все записывает, незаметно подала ей знак: «Прекрати».

– Тобес уже исповедался, верно, Тобес?

Тобес, казалось, слушал вполуха. Облизнув губы, он поднял брови и кивнул. На нем были измазанные синие джинсы и чистая белая, совсем новая рубашка. Контраст в одежде казался преднамеренным. Тобес не отгладил рубашку, но все равно она выглядела дорогой; может, украл? Он был похож на выпускника частной средней школы. Однако это впечатление портило его хилое сложение. Густые, золотистые, почти белокурые волосы юноши вились от природы. Проницательные голубые глаза светились неподкупной честностью. Диане частенько казалось, что ему хотелось бы называть ее «мэм».

– Тобес воровал, это всем известно. Я пытался грабануть банк…

Малыш Билли засмеялся. Остальные присоединились к нему, засмеялась даже Диана. Попытки Рамона ограбить банк могли бы украсить фильм с Бастером Китоном.[1]

– А Джесси. Джесси пытался трахнуть свою малолетнюю сестренку.

Первый раз Джесси отреагировал:

– Ты просто задница.

Джесси встал. Судя по реакции ребят, он собирался ударить Рамона. Но Диана была уверена, что он этого не сделает. Джесси направился к двери.

– Куриное дерьмо, иди-ка сюда да исповедуйся, – заорал ему вслед Рамон.

Дверь была заперта. Джесси остановился перед ней в растерянности. Не зная, что предпринять, он обернулся.

– Не нужно мне этого, – тихо сказал он.

Джесси был черным, единственным цветным в группе. Его волосы, как считалось модным в его среде, были выстрижены на макушке. Конечно, эта исповедь была ему необходима. Джесси предпринял неловкую попытку изнасиловать свою четырнадцатилетнюю сестру. Отказавшись от своего намерения в ту самую минуту, когда она закричала, он ударил ее по лицу, выбив ей зуб. Психиатры из судебной клиники настаивали на необходимости поместить Джесси в группу ребят, которым предъявлено обвинение в преступлениях на сексуальной почве. Но Диана была уверена, что Джесси не был насильником и жестокость не являлась чертой его характера. Этот девятнадцатилетний вконец запутавшийся юноша нуждался в окружении ребят, равных себе по положению. Это могло бы вернуть ему чувство самоуважения. То, что Диана поместила его в эту группу, было, конечно, рискованным экспериментом. Но такие решения придавали остроту повседневной работе Дианы Цзян. (Ее любимой кухней была сычуаньская: очень острые блюда с большим количеством чили.[2])

– Джесси, – обратилась она к нему, – почему бы тебе не сесть? Я хочу задать тебе вопрос.

Он вернулся. Не сразу, но вернулся.

– Почему ты так суров? – спросила Диана. – Ведь никто из ребят не относится к тебе плохо?

Тобес улыбнулся. «Почему?» – подумала она.

– Не хочу говорить об этом, – ответил Джесси.

Рамон стукнул по столу кулаком, разразившись эффектной тирадой на испанском.

Медленно тянулось это утро. Группа проделала множество упражнений, некоторые из них были новыми; в целом Диана была ими довольна: ребята работали активно.

Наконец стрелки часов подползли к десяти. Диана догадалась об этом по выражению глаз Тобеса, который то и дело поглядывал на часы. И вдруг Тобес, наклонившись вперед и дождавшись тишины, сказал сидевшему рядом с ним Джесси:

– Эми любит тебя, Джесси. (Так звали сестру Джесси, ту, которую он пытался изнасиловать.)

– Ты-то откуда знаешь?

– Ты ведь здесь, так? – продолжал Тобес.

– Ну и что?

– Так это благодаря ей. Она могла бы упрятать тебя за решетку. Судья послушался бы ее. Я прав?

Джесси не ответил. Диана вздрогнула от удивления. Тобес, конечно, совершенно прав. Этот юноша умел поставить себя на место другого человека и представить его состояние, мог выстроить причинно-следственный ряд. И сейчас он наконец отказался от роли мелкого ничтожества. В одном он только ошибся: в том, что посмотрел на часы, прежде чем решил высказаться.

«Кто же здесь воспитатель? – подумала Диана. – Постойте-ка…»

Но прежде, чем она успела перехватить у Тобеса инициативу, тот обнял Джесси за плечи. Мгновение Джесси сидел неподвижно с застывшим выражением лица. Потом сбросил руку Тобеса и вытер глаза. «Черт возьми», – только и произнес он. Тобес протянул ему ладонь, и Джесси сильно ударил по ней в знак благодарности.

Диана встала, все остальные последовали ее примеру. Джесси уходил последним. Диана тоже протянула ему руку. Джесси приветственно лишь прикоснулся к ней. И она поняла, что произвела меньшее впечатление, чем Тобес. Дверь закрылась. Прислонившись к ней, Диана обратилась к Джулии:

– Если бы тебе предложили на выбор: отсидка в тюрьме от двух до пяти лет или сорок занятий с Дианой Цзян, что бы ты выбрала?

– Не знаю, это трудный вопрос, но…

…Диана мечтала о чашечке крепкого китайского чая, он так успокаивает, но времени не было. Они с Джулией уже неслись по коридору, перебрасываясь фразами и пытаясь на ходу утрясти расписание на день.

– Тобес Гаскойн, у него были высокие оценки в школе?

– Ответа из окружного отдела образования нет; тебе надо теперь послать запрос в штат.

– Ладно. Напомни мне обсудить с тобой его вклад в сегодняшнее занятие.

– Впечатляющ.

– Согласна. Дальше. Джохансен. Я прочитала отчеты и на прошлой неделе снова беседовала с ним. Убеждена, что он безумен, я имею в виду решение суда по делу Дру. Окружная медицинская комиссия ошибается. Позвони его адвокату, скажи, что я уверена. Джохансен совершил убийство в невменяемом состоянии; адвокату надо вызвать в суд меня с парой опытных психиатров.

– Виновен, но невменяем, – великолепно.

– Невиновен по причине невменяемости. Надо быть точной! Еще лучше: уметь сострадать! Когда должна быть машина?

– В четверть одиннадцатого.

– Опаздываю. Опаздываю…

Когда Диана прибыла на студию Пи-би-си-эр, Дик Джекобсон, возглавляющий Криминальный отдел Западного вещания, был уже в студии; он сидел за столом и беседовал с каким-то мужчиной. Диана влетела в студию со словами:

– Привет, Дик, давненько не виделись!

– Здравствуй, Диана. Ты знакома с Эдом Херси из Третьего полицейского участка?

Дик сделал шаг в сторону, и Диана увидела мужчину, поднявшегося ей навстречу. На мгновение она почувствовала приступ дурноты. Только отчаянным усилием воли она удержалась на ногах. «О! – вырвалось у нее, и один этот звук потребовал от нее большого самообладания. – Да. Слегка». Одновременно с ней Эд тоже произнес: «Слегка», так что их слова слились в одно.

Диана заставила себя посмотреть прямо в лицо Эду Херси. Его коренастое энергичное тело (он напоминал ей терьера) было облачено все в тот же серый костюм. Она так хорошо помнила эти помятые брюки. Его мужественная грудь словно стремилась вырваться из слишком тесной рубашки. Он был без галстука, безукоризненно чистые башмаки сверкали, но Диана была уверена, что их каблуки все еще не подбиты. Эд был точно таким, каким она его запомнила, хотя под глазами у него появились мешки и курчавые орехового цвета волосы нуждались в стрижке. Для мужчины на год ее старше он был в прекрасной форме.

У Эда было лицо бесхитростного человека. «Он простой, он честный», – убеждала она себя, когда стала его любовницей. Потом один чиновник из Третьего участка, с которым она играла в теннис, отведя ее как-то в сторонку, сказал: «Послушай, милая. Мне неприятно смотреть, как страдают мои друзья…»

После этого они больше не играли в теннис.

Лицо Эда засветилось улыбками: улыбались глаза, рот, ямочки на щеках, даже уши будто приподнялись в улыбке.

– Диана, – сказал он, – ты как будто сошла с картины летнего дня…

Голос у него был низкий, грубоватый, но при этом довольно мелодичный. (Он даже пел. Любил Гилберта и Салливана.[3]) Диана затрепетала, услышав столь опасные для себя слова. Одно помогало ей держать себя в руках: мысль, что Эд на полдюйма ниже ее ростом. Эта незначительная, казалось бы, разница в росте (у нее было пять футов десять дюймов) позволяла ей смотреть на него как бы свысока. Невозможно упасть к ногам мужчины, чье сердце расположено ближе к этим ногам, чем твое.

– А глядя на тебя, думаешь о приближении осени, – парировала она с беспечным видом. – Зима, очевидно, не за горами?

Она чмокнула Дика в щеку и не стала возражать, когда в ответ он обнял ее за талию. Черт! Почему бы Дику не предупредить ее заранее, с кем ей предстоит вести беседу? Не обязательно для этого знать, что у них с Эдом был роман.

Передача Криминального отдела выходила в эфир раз в неделю. Она продолжалась полчаса и включала в себя новости, сообщения о последних преступлениях, отчет о деятельности правоохранительных органов в радиусе пятидесяти миль от студии Парадиз-Бей, расположенной на углу улицы Вашингтона. Передача пользовалась успехом, что не мешало спонсорам раз в году пытаться разделаться с ней, заменив ее чем-то другим, куда легче втиснуть рекламу. Дику пятьдесят восемь, он флегматик, и нелегко вывести его из себя. Диана считала, что он останется во главе Криминального отдела, пока не уйдет на пенсию. Тогда ему будет на все наплевать, но до тех пор, пока этого не случилось, передача будет выходить в эфир.

– Ладно, ребята, – сказал Дик. – Сегодня стало известно об убийстве Рея Дугана. Можете как-то осветить это событие?

Диана взглянула на Эда, оба кивнули.

– Начни с этого, – попросила Диана.

Пока Дик устанавливал и настраивал микрофон, Диана постепенно успокоилась, сердце билось уже в нормальном ритме. Она изобразила на лице радость, которой на самом-то деле не было и в помине.

– Как дела? Детишками не обзавелся? – спросила она Эда. О, внутри уже все кипело от злости. Яао-жень, говорят китайцы: ведьма.

Эд покачал головой:

– Нет, я…

– Осталось десять секунд, – прервал их беседу Дик.

– У меня есть для тебя новости, – прошептал Эд. – Относительно тех вещей, которые у тебя украли. Помнишь…

Зажглась надпись: «В эфире», и Дик наклонился к микрофону:

– Это Криминальный отдел Западного вещания. Я – Дик Джекобсон. Сегодня у нас в студии детектив Эдвин из полицейского участка Парадиз-Бей и доктор Диана Цзян, ведущий психолог клиники Святого Иосифа, расположенной на побережье, у Бель-Кова; врач специализируется на лечении детей с психическими расстройствами и выявлении их причин. Эти два очень занятых человека были настолько любезны, что выбрали для нас время и пришли поделиться с нами информацией, своими мыслями относительно недавнего исчезновения подростка Хэла Лосона, которое столько времени привлекает внимание общества. И конечно, мы поговорим о Рее Дугане, чье жестоко изуродованное тело было найдено сегодня рано утром на кладбище Корт-Ридж. Диана, позвольте обратиться сначала к вам: книга, которую вы написали, по мнению многих, является ведущей работой в области изучения мозговых расстройств у подростков. «Психические расстройства у детей», правильно я назвал ее?

Подняв одну бровь, Дик смотрел на нее с выжидательной улыбкой. «Держи себя в руках, успокойся, – приказала себе Диана, – ты же профессионал».

Она и не подозревала, что Эд – сокращенное от Эдвин…

Множество людей слушало эту передачу. В районе порта, где рыбаки и яхтсмены красили и конопатили свои лодки, почти каждый четвертый из работающих радиоприемников был настроен на волну Пи-би-си – в этот час передавали прогноз погоды. Во многих кафе и барах на берегу тоже работало радио. Их владельцы убирались после прошедшей ночи или чистили картошку, сидя на солнышке у дверей, или проверяли запасы товаров. На бензоколонке у поворота с шоссе, где Диана обычно заправляла машину, кассир Тони Дир тоже слушал радио. Когда в последний раз она заправлялась бензином, он спросил, когда она планирует выступить по радио, и поэтому знал, что передача состоится сегодня. Тони был актером, все «ждал роли» уже три с половиной года и не хотел терять связи с индустрией развлечений. Матери слушали передачу, пока меняли детишкам пеленки или варили кофе. На улице Фаунтейнсайд, законодательнице мод, у владельцев престижных магазинов и складов работали транзисторы. Вырванные из объятий сна включенным на определенный час приемником, люди просыпались под звуки голоса Дианы, объяснявшей, почему она написала книгу «Психические расстройства у детей и причины их возникновения». Мужчины, женщины и дети из разных слоев общества слушали рассказ Эда о статистике тяжких преступлений. О том, что Парадиз-Бей, если сравнивать его с другими калифорнийскими городами такого же размера, все еще остается относительно спокойным местом. Берни Дин, официант в баре «Таррант кантри клаб», расположенном между Корт-Ридж и горами, полируя стаканы, обогащался знаниями. Оказывается, когда в последний раз обнародовали заслуживающие доверия цифры, то выяснилось, что каждые 20 секунд в стране совершается жестокое преступление: изнасилование – каждые 6 минут и убийство – каждые 25 минут. А в Парадиз-Бей в этом году зарегистрировано 2 убийства, если считать Рея Дугана, хотя идет последняя неделя апреля. И Берни, нелегально выехавший в 1975 году из Вьетнама вместе с пятью членами своей семьи, улыбался, потому что день был прекрасный, великолепный день.

Конечно, одни слушатели обращали на эту передачу больше внимания, другие – меньше.

…В расположенном на вершине Корт-Ридж доме Андерсонов, с балконами, заросшим травой теннисным кортом, с гравиевой дорожкой и видом на океан, напряжение, царившее в семье, накалило атмосферу. Передачу слушали внимательно, но эффект ее воздействия был ничтожным.

Приближался май, ярко светило солнце, было жарко, по мнению Андерсонов, – ведь они только что прибыли из Менсфилда, штат Огайо. Николь Андерсон и ее приемный десятилетний сын Джонни находились в кухне. Николь готовила завтрак. Радио было включено. Джонни пытался слушать передачу, расплескивая белые лужи вокруг своего стакана. Он толкал стакан – молоко выплескивалось. Игра заключалась в том, чтобы выплеснуть на стол все молоко, ни капли не выпив, ни за что! Он знал, как сильно это раздражает Николь, но она попытается улыбаться, будто ничего не случилось. Он заглянет ей в глаза и увидит в них страх. Чудесненько.

Он слушал нежный голос женщины, которая выступала по радио, у нее такой милый акцент. Женщина рассказывала о бедняге подростке из богатой семьи, который ушел из дома, и еще об одном юноше, которого убили. Джонни предпочел бы посмотреть телевизор, но его еще не распаковали.

– Печально, правда? – спросила Николь, разворачивая чашку. – Где-то рыдают их матери.

Джонни хмыкнул, но ничего не сказал.

– Почему этот ведущий так груб с детективом? – продолжала Николь. – У него нелегкий участок работы.

– Потому что в полицейском управлении здесь воняет, – объявил Майк Андерсон, входя со двора в кухню через черный ход. Он был одет в костюм для гольфа: красная майка, клетчатые брюки, белые башмаки. Джонни исподтишка оглядел отца. Все было в порядке. Он заметил даже чуть видные следы сухого геля. – Воняет, потому что все они беспомощны, штаты слишком раздуты, – продолжал Майк. – У нас есть яйца?

К громадной радости Джонни, Николь запаниковала: куда-то запропастилась сковородка. Майк углубился в газету. Потом вспомнил о сыне. Подмигнул ему:

– Привет, малыш, как дела?

– Все в порядке.

– Сегодня в школу?

– Только в понедельник.

У Джонни внутри все сжалось. Как от боли, но не так сильно. Майк прекрасно знал, что занятий в школе не будет до начала следующей недели. Обмениваясь с сыном этими репликами, он не отрывал глаз от газеты. Джонни хотелось закричать отцу: «Посмотри на меня!» – но он не знал, что за этим последует, поступи он так. Поэтому не решился экспериментировать.

Женщина по радио говорила:

– Пропавший юноша будет смущен, испуган, он прекрасно сознает свою вину…

И поскольку Джонни тоже испытывал все эти чувства, он стал слушать внимательно.

– …Хэл унес много денег. Он – из богатой семьи, знал шифр сейфа своего отца и, уходя, прихватил с собой тысячу долларов. Но подросток с большими деньгами привлекает внимание. Кто-то где-то должен…

Майк принялся что-то искать в кухне. Николь поинтересовалась, что ему нужно. «Не имеет значения», – ответил Майк, продолжая поиски. Джонни наблюдал за отцом, обдумывая, что случилось бы, если бы он отважился сказать ему: «Сядь на место и успокойся!»

– …Этот юноша будет вести себя неестественно, – говорила женщина по радио. – Умоляю всех, кто слушает нас, проявите внимание. Если он попадется вам на глаза, без колебаний подойдите к нему с симпатией и улыбкой. Он не опасен, ему грустно. И если он жив, то, должно быть, этот молодой человек очень сильно напуган…

Джонни подумал: «Удивительно. Как будто про меня. Я не опасен, мне грустно. Я напуган. Тем, что происходит у меня в душе. Тем животным, что сидит у меня внутри. Ведь животные тоже боятся».

Майк Андерсон снова сел.

– Где же яйца, дорогая, у меня мало времени, – сказал он.

Николь наконец нашла сковородку и приготовила его любимую яичницу. Она положила ее поджаренной стороной кверху и еще раз полила растопленным маслом. (Такая яичница вызывала у Джонни тошноту.) Николь налила себе чашечку кофе. И взрослые заговорили, не обращая на Джонни никакого внимания.

Они обсуждали свои проблемы. Даже если они не говорили о каких-то вещах вслух, то слышал Джонни именно это. Например: им не хотелось переезжать сюда. Им нравилось в Менсфилде. Майк Андерсон работал в большой строительной компании, и Джонни знал, что это отнимало у него немало сил. Правда, отец предпочитал не распространяться на эту тему. Владельцы компании услышали однажды о проекте застройки какого-то участка в Калифорнии и уцепились за это. Они отправили Майка на Западное побережье, боясь, что местные власти их опередят.

Николь осведомилась (очень вежливо, она не отваживалась сердить Майка), почему он должен играть в гольф, когда еще ничего не распаковано. Майк Андерсон продолжал говорить о том, как важно побыстрее подписать контракт. Он говорил о своих выдающихся способностях, благодаря которым занимает в компании такое важное место, и о чем-то еще, чего Джонни не понял. Отец был замечательным человеком. Ни у одного мальчика в школе не было такого отца. Такого влиятельного, сильного. У которого так здорово подвешен язык.

В глубине души Джонни, свернувшись клубочком, как спящая змея, затаилось подозрение, что Майк его не любит. Только подозрение…

Наконец Майк с Николь вышли из кухни. В доме было тихо. Только ведущий радиопередачи засыпал полицейского вопросами о чем-то, что называлось Подразделением по делам несовершеннолетних. Похоже, что все это затеяла женщина и у них там не все шло гладко. Тот, кто вел передачу, сказал, что все эти «штучки» выдуманы для того, чтобы облегчить жизнь начальнику полиции. Женщина с ним не согласилась.

Вернулась Николь. Выражение лица еще более напряженное. Выключила радио.

– Я слушаю передачу, – сказал Джонни.

– Если ты уже поел, по-моему, тебе следует прибраться в своей комнате.

– Не помыкай мною.

– Я не помыкаю тобой, Джонни. Прошу тебя, молодой человек, убирать в своей комнате.

– Тогда не называй меня «молодым человеком».

– Ладно, как мне тебя называть? В конце концов, мы с твоим отцом женаты уже два года, а ты до сих пор не сказал, как тебя называть, и меня никак не называешь.

Неправда. Джонни называл ее Злой Колдуньей Запада. Жирной Сукой. Старой Шлюхой. Да мало ли как еще.

Николь провела рукой по волосам. Морщинки на лице стали заметнее, она чуть не плакала. Джонни довел до совершенства искусство портить ей настроение, не произнося при этом ни слова. Он молча смотрел на Николь, пока та не отвернулась. Тяжесть в душе становилась невыносимой. Эта женщина обязана помочь ему, ведь она его мачеха, она обязана попытаться полюбить его.

– Не хочу идти в школу на следующей неделе, – услышал он свой голос.

– Ты встретишь там новых друзей, у тебя появятся новые дела, займешься спортом.

Никакого ответа.

– Тебе нужно чем-то заняться.

– Мне нужна настоящая мать.

Она пристально посмотрела на него, тема была хорошо знакома обоим, они не раз обсуждали этот вопрос. Николь – с отвращением, Джонни с удовольствием. Потому что, когда он говорил об этом достаточно долго, возникало ощущение, что вернется его настоящая мать, а эта ведьма может убираться на все четыре стороны. До сегодняшнего дня он быстро добивался своей цели. Но не в этот раз.

– Джонни, мы все это уже обсуждали.

– Вот как?

– Твоя мать… умерла. – Николь понизила голос. «Притворяется, что сочувствует», – подумал Джонни. – Может быть, я и не самая лучшая замена, но я здесь, и я стараюсь изо всех сил. – Она замолкла. – Видит Бог, стараюсь…

– Я не просил тебя стараться.

– Просил твой отец.

– Майк Андерсон не видит тебя насквозь, как я.

– Ну и что же ты видишь?

Джонни пожал плечами. Черт, он и сам не знал что. Надо было что-то сказать, вот и все. По крайней мере, на Николь его слова произвели впечатление.

– Послушай-ка, – вдруг весело сказала она, – почему бы нам не поехать в город да не пошляться по магазинам?

Джонни отрицательно покачал головой.

– Обещаю: съедим там одно-два мороженых, – продолжала Николь.

– Растолстеешь. – Джонни решил быть еще грубее. – Разжиреешь.

Мальчик поднялся и направился к двери.

– Сию минуту сядь! – завопила Николь.

Но ему уже наскучило все это. Он стоял спиной к ней и слышал, как скрипнули ножки стула: Николь собиралась схватить его. Бежать! И Джонни выскочил в дверь черного хода. Шум, раздавшийся позади него, означал, что она споткнулась и упала. Великолепно!

Пригнувшись, он пробрался к кухонному окну и прислушался. Николь тихонько плакала: на душе Джонни стало еще тяжелее. С одной стороны, он был доволен происшедшим, но в то же время ему было как-то не по себе. Он слышал, как Николь стала звонить по телефону. Кому? Майку Андерсону?.. Но он уехал на гольф. Правда, в машине у него есть телефон…

Николь звонила не Майку. Она звонила в больницу, хотела договориться о приеме. Джонни понял, что это означало: доктор Баггели…

Доктор Баггели был его терапевтом в Менсфилде. Человек, по мнению Джонни, совершенно никудышный: ничего не понимал, на всех ему было наплевать. При полной своей некомпетентности – настоящий деспот: заставлял Джонни без конца рассказывать о себе. Яснее ясного, он мало понимал Джонни, был к нему совершенно равнодушен. Вот Джонни и старался не говорить ему лишнего, больше помалкивал, как все взрослые. В некоторых отношениях Джонни был достаточно взрослым.

Николь не в состоянии была даже вспомнить, кто ей нужен. Джонни слышал, как она сновала по кухне, искала рекомендательное письмо. Потом, должно быть, нашла его, пробормотала: «Доктор Диана Цзян, так здесь сказано».

«Какое странное имя – Цзан, – подумал мальчик. (Так произносила его эта Злая Колдунья Запада.) – Похоже на кличку обезьяны».

Джонни побежал, подпрыгивая на ходу, по лужайке, через заднюю калитку, по дорожке, которая огибала все участки на Корт-Ридж. Какой прекрасный день! Солнце, зеленые листья деревьев, повсюду трава. В Менсфилде было совсем не так. В Менсфилде трава росла только на лужайке, – ее коротко стригли, и на ней всегда были видны полосы, оставленные газонокосилкой. Здесь же трава росла, где ей вздумается, ее никогда не стригли, деревья росли там, где им хотелось. Сквозь листву сияло солнце, дул легкий ветерок, сверкали бриллиантовые капли росы, все горело, переливалось. Повсюду – уйма цветов. Воздух благоухал, но было душно. Аромат цветов словно обволакивал.

Дорожка, по которой бежал Джонни, повернула направо. Сквозь деревья по левую сторону дорожки виднелась гряда невысоких холмов. Они были тоже зелеными. Вдруг Джонни заметил тропинку поуже, она резко сворачивала влево от Корт-Ридж и вела прямо к холмам. По пояс в траве он пошел к этой тропинке. Она была не такой извилистой и круто спускалась в низину. По ней было идти интереснее.

Просветы между деревьями почти исчезли. Там, где по обе стороны тропинки росли большие деревья, их ветви переплетались и не пропускали солнечных лучей. Здесь было намного холоднее и более влажно. На Джонни была только майка. Его руки покрылись гусиной кожей, он дрожал.

Тропинка была грязной. На спортивных тапочках скоро налипли комья земли: пусть его приемная мамочка с куриными мозгами повозится с ними, когда он вернется. Вдруг его внимание привлек камень, лежавший на обочине тропинки.

Могильная плита…

Кладбище…

На мгновение Джонни перепугался до полусмерти. Он знал, что где-то поблизости находится кладбище, но…

На могильную плиту опустилась бабочка. Красно-черная, ее крылышки трепетали. Джонни захотелось поближе рассмотреть бабочку, он двинулся к ней. Наступил на что-то. Почувствовал отвратительный запах. Собачье дерьмо! Джонни рассмеялся, представив, что скажет Николь. Потом опустил глаза. Среди экскрементов виднелось что-то странное, розовое, явно целлофановое, длинное, с соском на конце. Эта шутка была вроде как пустая. И отвратительная. Ему стало противно рассматривать все это. Захотелось домой. Немедленно.

Джонни повернул назад, но путь ему преградила собака.

Джонни любил собак. Он давно просил папу купить ему собаку, но Майк не соглашался. Лабрадора, может, или немецкую овчарку. Но эта собака была не той породы, о которой мечтал Джонни. Ее лапы были коричневыми, остальное тело – черным. Ни ошейника, ни бирки. Зубастая. Все зубы выставлены напоказ, как призы на витрине. Она стояла футах в шести от него, хотя Джонни казалось, что совсем рядом.

Собака тяжело дышала. Дыхание вырывалось из ее груди со стоном. Может быть, ей было больно. Опустив голову, она скалила зубы. Уголки ее пасти были угрожающе подняты кверху. Джонни не мог пошевелить ни рукой ни ногой. Он замер. Не спуская глаз с этого животного, он понимал, что при малейшем движении собака укусит его. Очень больно. Так он и стоял, как статуя, надеясь таким образом отсрочить нападение. Вокруг ни души. Джонни заплакал.

Он плакал не только от страха. Воздух был густо насыщен пыльцой цветущих растений, а Джонни страдал сенной лихорадкой. Глаза его слезились, и он не мог даже как следует рассмотреть эту проклятую собаку. Хуже того – в носу засвербело. Ему хотелось чихнуть.

Он чихнул несколько раз подряд. Собака припала к земле, заскулила… И бросилась наутек…

Громкие звуки чихания напугали ее.

Джонни думал только о том, как быстрее выбраться отсюда. Никогда еще не бегал он так быстро, даже в тот день, когда Эл Вазили со своей бандой гнался за ним, потому что Джонни потушил шутиху, которую они привязали к кошачьему хвосту. Опомнился мальчик только у калитки своего сада. Захлопнув ее за собой, он прислонился к ней спиной.

Таким был его первый визит на кладбище. Ему потребовалось немало времени, чтобы оправиться от всего пережитого. Не одну неделю он испытывал страх при одном воспоминании о том ярком солнечном утре с запахом травы, цветов и дерьма.

Как-то раз в школе Джонни подслушал разговор двух восемнадцатилетних ребят – этаких нахальных пижонов. Один из них сказал: «Знаешь, у меня это в первый раз. И ощущение такое, как будто я грязный, виноватый».

Другой в ответ рассмеялся: «Но ты…»

И первый, в свою очередь расхохотавшись, добавил: «Займусь этим опять следующей же ночью. Не так уж это плохо».

Джонни не очень ясно понимал, о чем они говорили. Но это вполне могло относиться и к кладбищу Корт-Ридж. В то утро он поклялся себе никогда туда не возвращаться.

Джонни вошел в дом. Злая Колдунья сделала вид, что не замечает его. Не хотела с ним разговаривать, даже не смотрела в его сторону. Она сидела у стола и, не поднимая головы, шелушила горох.

Когда Джонни проходил через переднюю, она спокойно сказала:

– Запомни одно: твою мать убила не я.

Мальчик застыл на месте. Как будто окаменел, как в ту минуту, когда ожидал, что его укусит собака. Он знал, что за этим последует.

– Твой отец сделал это.

Диана с Эдом тянули время в приемной, не в силах «феньшоу» – по-китайски: «разжать руки». Диана в таких случаях употребляла более грубое выражение: «разбежаться».

– Поступать так с друзьями… – сказал Эд, и Диана неохотно кивнула в знак согласия.

Во время интервью Дик Джекобсон неожиданно повел себя как сукин сын. А кем он сам-то считал себя – незрелым юнцом, что ли? Идея создания Подразделения по делам несовершеннолетних преступников принадлежала Диане. Она давно ее вынашивала: подразделение, помогающее в работе, но не заменяющее судебную клинику. Эта группа психологов, работающая в тесном контакте с отделом уголовной полиции, должна была рассматривать только те дела, где и преступнику и жертве не больше восемнадцати лет. Специальная группа занималась бы преступлениями на сексуальной почве. Диана хотела так спланировать работу этого подразделения, чтобы психологи главным образом обучали полицейских анализировать, как реагируют подростки на стрессовые состояния, что они при этом чувствуют. Врачи должны были давать полезные советы (подумать только, какую изворотливость она проявила в этом деле) полицейским, если возникала такая необходимость. Однако Дик Джекобсон (может, он спятил, чертыхнулась про себя Диана) только что сказал ей в лицо, в прямом эфире, что все это – задумка Питера Саймса, шефа полиции в Парадиз-Бей.

– Может быть, я ошибся, – сказал Эд, – подав заявление о переводе на эту должность.

Она не сразу поняла, о чем речь.

– Ты… ты войдешь в наше подразделение?

– Если ты согласишься.

«Невозможно изо дня в день работать рядом с этим человеком, – думала Диана. – Однако…»

– Почему? – с трудом выдавила она из себя.

– Потому что мы должны заниматься ребятишками. Как иезуиты. Помнишь: «Отдайте нам их в первые семь лет жизни, и они останутся с нами навсегда»? В наши дни религия не дает ответа на все вопросы, но, по крайней мере, детей можно научить гражданским…

«Не к лицу Эду разглагольствовать об этических нормах, – рассуждала Диана. – Какая фальшь!» Однако его слова задели ее за живое. У него, оказывается, была цель.

– …потому что сам я рос в семье, где было пятеро детей, – продолжал Эд, – и до сих пор помню, в какие переплеты мы попадали. Потому что на прошлой неделе мне пришлось завести дело на тринадцатилетнего мальчишку, который изнасиловал семилетнюю девочку. А когда я пришел поговорить с ним, мальчишка заявил мне: «Если бы вы напортачили со своей болтовней о Мирандо-Эскобедо, я бы дал вам прикурить». И так сказал мне не его адвокат, а мальчишка.

Хотела ли она видеть в своей команде именно этого детектива, именно его…

– Ты все еще детектив второго класса? – спросила его Диана. И он кивнул ей в ответ.

Так нужен ли ей в команде какой-то детектив второго класса? Именно детектив второго класса?.. Она не успела ответить себе на этот вопрос, как Эд заговорил снова:

– Так как же ты относишься к приятным новостям? – Эдвин (черт побери, Диана не могла теперь называть его иначе) с самоуверенным видом оперся о стол секретарши. – Мы нашли уйму вещей, украденных из твоей старой квартиры.

– И шень-пей? О Эд! – воскликнула Диана.

Она хотела еще что-то добавить, но не смогла вымолвить ни слова. Воры забрались в ее квартиру ночью, когда она занималась переездом. Они украли табличку с родословной их семьи: прямоугольную пластинку, вырезанную из полированного дерева, на которой китайцы записывают семейную родословную! Табличка обычно хранится на семейном алтаре. Табличка Дианы начиналась и кончалась Ба-бой, ее отцом, Цзян Чан-Сянем, гражданином провинции Шандонг. Это был единственный мужчина, которого она любила, хотя почти не помнила его. Диана всегда зажигала ароматические палочки перед этой табличкой и молилась каждый день. Когда украли его шень-пей, она переживала так, будто воры украли самого отца. Исчезли и благовонные палочки. А с ними и еще один светильник, ее светильник, уже и так едва тлевший после смерти Ма-ма.

– Шень-пей воры намеревались использовать в утилитарных целях. Полицейские нашли его при обыске. В квартире, где еще нашли твое стерео и телевизор, сумочку с двумястами тридцатью долларами и кольцо. Но пистолета нет, его все еще не обнаружили.

Диана взяла себя в руки.

– По-твоему, шень-пей они собирались выбросить как ненужный хлам, – произнесла она прерывающимся от волнения голосом.

– Преступное намерение, доктор, преступное намерение. Когда окажешься неподалеку от полицейского участка, загляни туда и забери свое имущество. Спроси сержанта Меллоу. А как насчет того, чтобы пообедать в субботу?

До Дианы, все еще не оправившейся от потрясения, не сразу дошло, о чем он говорит. Слова мелькали в ее сознании. Потом до нее дошел смысл сказанного.

– О, конечно, – отозвалась она. – Захвати с собой Ровену, почему бы и нет?

– Диана…

– До скорого, Эдвин.

Сделав три шага, Диана остановилась и оглянулась, на губах играла веселая усмешка. Она знала, что это дешевый прием, но…

– Эдвин? В самом деле…

Эд ничего не ответил.

– Сколько времени мы провели вместе, а я и не знала твоего настоящего имени. И сколько вечеров ты говорил, что дежуришь, а сам уезжал домой, к жене, о которой ни разу не обмолвился ни единым словом. – Внезапно гнев Дианы вырвался наружу. – И у тебя хватает наглости приглашать меня на обед?

Она выбежала на улицу и села в машину, которую заказал для нее Дик. Несмотря на то, что в машине работал кондиционер, воздух кипел от ее негодования. Горькие воспоминания всплывали вновь и вновь: их многочисленные неудачи в постели, измены Эда, ложь и предательство…

Когда Диана вернулась в клинику, она даже обрадовалась, узнав, что Джулия ушла на ленч. Диана заварила себе чай и вытащила список тех, кому надо позвонить. Первым номером в списке значилась фирма под названием «Обеспечение безопасности».

Эти ребята подписали с Дианой контракт на оборудование дома сложной электронной системой сигнализации. С тех пор прошло два месяца. Их рабочая неделя неизменно начиналась со слов «завтра» и состояла из пяти таких «завтра», но все оставалось на своем месте. Они доводили ее до белого каления, однако о них шла слава как о мастерах, лучших в своем деле. Ни одному из сотрудников (они не признавали всяких там директоров, партнеров и прочих) не было больше двадцати четырех. Все, как один, бросили учиться, но в электронике они разбирались не хуже, чем Диана в психиатрии.

Сегодня, как и всегда, Диана, выслушав автоответчик, оставила свое обычное послание: «Хватит тянуть, принимайтесь за работу сегодня же». К этому времени облака растаяли в бледно-голубой вышине, солнце стало припекать больше, где-то там, на побережье, шумел прибой… Ладно. Может быть, завтра.

Не успела Диана положить трубку, как вошла Джулия, вернувшаяся с ленча. При виде Дианы глаза ее засветились.

– Новый пациент, – радостно сообщила она. – И мальчик, похоже, приятный.

– По суду? – вздохнула Диана.

– У-у-у. Частным образом. Эта женщина, Николь Андерсон, позвонила, чтобы договориться о приеме. Ему десять лет. Зовут Джонни. Записала я их на конец дня, подойдет?

Не подойдет. Список частных пациентов Дианы трещал по швам. Она уже объясняла это Джулии раньше, объяснила еще раз теперь.

– Но я проверила рекомендацию, – возразила Джулия, протягивая листок бумаги, лежавший на ее пюпитре. – Фрэнсис Баггели, вы вместе учились, верно?

На письме стояла дата: 5 апреля. Диана, должно быть, уже получила это письмо, наверное, и прочитала, но в памяти не осталось ни малейшего следа. Перегрузки, смерть матери…

– Не смогу принять его, – отрицательно покачала она головой.

Взгляд Джулии красноречиво говорил: «Слишком поздно, этому письму почти месяц».

– Попробуй дозвониться до Фрэнсиса, – попросила Диана.

Джулия похлопала рукой по открытому справочнику.

– Я знала, что он ваш старый приятель, – сказала она, оправдываясь. – И он просил вас оказать ему услугу: принять мальчика. Я была уверена, что с этим все в порядке, и записала его на предварительное собеседование.

– Найди мне только номер телефона, Джулия, – попросила Диана.

Фрэнка разыскали очень быстро. Диана так надеялась, что он отправился на консультацию, или в суд, или путешествовать на пони по Бутану…[4]

– Джонни Андерсон, – сказал он, переходя, как всегда, прямо к делу.

– Верно, Фрэнк. Я в самом деле не могу сейчас взять еще одного пациента.

– Но ты нужна ему, Диана. Он приятный запутавшийся мальчик. Он остро нуждается в авторе «Психических расстройств у детей…».

– Ему десять. Слишком мал, – настаивала Диана.

– Во многих отношениях вполне сложившаяся личность…

– Но с дурными наклонностями. – Диана пробежала глазами письмо. – Трудности с учебой.

– Легкая дислексия.[5] Синдром детского гипердинамизма. В старой школе его донимали хулиганы.

– Может сквернословить и строптив. Отсутствие взаимопонимания с мачехой…

– Его мать умерла.

– Как?

– Отец был за рулем, мать – рядом с водителем. Грузовик врезался в машину с ее стороны. Смерть была мгновенной. Отец не получил ни одной царапины.

– И мальчик обвиняет отца в ее смерти, верно?

– И это тоже.

– Есть для этого основания?

– И да и нет.

– О Фрэнк!

– У Майка не возникло проблем – отца звать Майком, – его не привлекали к суду. Но агенты из страховой компании, которые занимались этим делом, приписали ему десять процентов ответственности.

– Мальчик знает об этом?

– Да. Он большой любитель подслушивать. Если бы я давал ему официальную рекомендацию, я бы направил его в ЦРУ.

– Но с ним ни разу не поговорили обстоятельно? Дело в его отце?

– Верно.

– Вот это да!

– Довольно скоро женился второй раз. Должен предупредить тебя, Диана, что его отец – трудный клиент.

– Ты никогда не подумывал о том, чтобы изменить профессию: заняться распродажами?

– Диана, мне действительно нравится этот мальчик, жалко смотреть, как он пропадает. Не хотелось бы передавать его какому-нибудь провинциальному врачу, у которого в одном кармане бутылка змеиного масла, а в другом – список наиболее вероятных фаворитов на скачках.

– Спасибо за комплимент.

– Прекрати! Сама знаешь, что пропишет рядовой терапевт: несколько хороших доз метилфенидата и радикальную реиндокринацию.[6] Оставим их в покое! Так сделаешь это? Для меня? Пожалуйста!

Конечно, они оба уже понимали, что она согласна, но оставался вопрос: как? Ее расписание действительно было забито до отказа. Чтобы высвободить время для Джонни, ей пришлось бы обделить вниманием другого пациента и распределить свое время так, чтобы оно уподобилось тем тонюсеньким золотым пластинкам, из которых изготавливают себе кольца камбоджийские гангстеры в Лонг-Бич, уменьшенной копии Пномпеня.

– Можно высвободить время только по воскресеньям между двумя и тремя ночи, – сказала она Фрэнку.

– Спасибо, доктор. – Он говорил спокойно, в его голосе звучала искренняя благодарность.

Положив трубку, Диана поняла, что приняла решение после его слов: «Мне действительно нравится этот мальчик». В них звучало восхищение, сознание своей беспомощности и искренняя привязанность. Она попалась на эту удочку. Диана всегда доверяла Фрэнку. В течение двух лет после окончания учебы длился их платонический роман, и временами Диане случалось жалеть о том, что он не перерос в нечто большее.

Вошла Джулия. Взглянув на Диану, догадалась, что у нее появился новый маленький пациент, и просияла.

– Только что прислали факс из полиции, – сказала она, протягивая несколько листов бумаги. – Помнишь, ты запрашивала информацию о Рамоне Поррасе?

Диана пробежала глазами перечень подвигов Рамона: «Нанесение тяжких телесных повреждений… ограбление… вооруженное нападение, рассмотренное судом как уголовное преступление класса С… развод…» Развод?! Диана не сразу поняла, в чем дело.

Последний лист был копией свидетельства о расторжении брака с печатью семейного суда[7] округа Ориндж: Эдвин Херси versus[8] Ровены Линды Херси. После долгого молчания Диана произнесла:

– Джулия… У меня что-нибудь назначено на субботний вечер?

– Во всяком случае, я в этом не участвую, дорогая.

Последовала еще одна длинная пауза.

– Вскипяти воду, – попросила Диана, – я хочу настоящего крепкого китайского чаю. Только на этот раз, прежде чем заваривать, убедись, что вода действительно вскипела.

– Слушаю и повинуюсь.

– Перестань паясничать и принеси мне историю болезни Рэчел Лайн. Заодно приготовься поразмыслить.

Но возможности поразмыслить за чашечкой чая им не предоставилось. Десятилетняя Рэчел Лайн и ее матушка уже ждали в игровой комнате, и через пару минут Диана шагала по коридору, пытаясь по дороге восстановить в памяти все, что она знала о детском энурезе.

Привет всем!

Меня звать Тобес.

При крещении меня назвали Тобиасом, но можете называть меня Тобесом. Как все. Вы уже наслышаны обо мне от Дианы, не сомневаюсь. Она расскажет все, что знает, только она не знает меня как следует, еще не знает. Но придет время – узнает получше.

Так же, как и вы. Хотя я еще и сам не знаю, кто – «вы».

Понимаете, доктор Диана заставляет всех своих подопечных вести дневник. Она велела и мне, и Рамону, и Билли, и Джесси записывать все на бумаге. Они так и делали; а у меня побольше смекалки. Я-то знаю, зачем ей все это понадобилось, понятно? Для вас. Для того, кому она докладывает. Наверное, вы – полицейские.

Я отказывался вести дневник. Что же заставило меня изменить решение?

Это долгая история.

Даже если вы копы, мы станем друзьями. Я это чувствую. Вы образованны, умны; может, вы и прочитаете всю эту писанину, а может, – и нет. Моя на то последняя воля и мое завещание.

Джонни Андерсон тоже пишет мемуары. Вот почему я передумал. Но я не собираюсь развлекать кого бы то ни было своими записями. Хотя бы и его.

В мемуарах ведь что хорошо: имеете полное право записывать только то, что вам по душе, и ничего больше. Можете рассказать обо всем. А можете и скрыть.

Доктор Диана велела Джонни записывать все. Дала ему желтые блокноты, вроде тех, которыми пользуются адвокаты. (Мне не раз приходилось иметь с ними дело.) Джонни должен писать в них каждый день. Он рассказал мне. Не понимает он, что мемуары должны храниться у того, кто их пишет, и ни у кого другого.

Помираю, до чего охота прочитать записи Джонни. Хочу знать, что он думает обо мне.

Доктор Диана ни разу не давала мне блокнота. Правда, я и покупать не стал. Можно ведь украсть, если нужно. Воровать легко, уверен, вам это хорошо известно. Воровать забавно. Воровать противозаконно.

Заморочил вам голову? Что ж, черт возьми! Так вам и надо! Как случилось, что такой приятный молодой человек, как я, познакомился с маленьким Джонни-сластеной Андерсоном?

Вот как. Слушайте.

Все началось не так давно. (В будущем собираюсь записывать по свежим следам, но на первый раз запишу по памяти. Не волнуйтесь: во всем, что касается Джонни, память моя безупречна.)

Итак. Вернемся назад и расскажем все по порядку.

Комната, куда я прихожу только спать, омерзительна. На юго-западе от центра, на пятом этаже, сдается в аренду, рядом – железнодорожная станция. Внизу – грязная забегаловка и прачечная самообслуживания. На окнах прачечной – металлические решетки с висячими замками. Из-за этих решеток невозможно как следует рассмотреть рекламные листки, расклеенные на стеклах и большей частью написанные на каком-то тарабарском иностранном языке. В этом доме кто только не живет: пройдохи корейцы, пройдохи ямайцы, пройдохи черные. Вперемешку, но каждый сам по себе. Единственный честный человек среди них – Правдолюбец Тобес Гаскойн, именно так, сэр. Если случится как-нибудь заглянуть ко мне (бьюсь об заклад, так оно и будет, явитесь с ордером на арест)… постарайтесь не дышать. Кайф клубится через доски пола. (Кайфом в этом городе называют наркотики. А знаете ли вы, что ирландцы называют «трепом» задушевный разговор? Я – парень образованный.)

Так вот, в комнате я провожу немного времени. Мое место на кладбище. В самой глубине его. На дорогу туда у меня уходит по меньшей мере двадцать минут. Она тянется с севера на юг, потом сворачивает вбок. Корт-Ридж со всеми его прекрасными большими домами остается наверху. Сначала идешь по тропинке. Потом по знакам, известным только мне.

Не ходите туда в одиночку – кладбище часто посещают…

Вокруг полно удивительно забавных людишек; возможно, вам с такими не приходилось иметь дела. К ним я отношу:

Наркоманов.

Бродяг.

Чокнутых.

Подростков, смывшихся из дома.

Подростков, которые на игле.

Пьяниц.

Извращенцев.

Гомиков.

Убийц.

Себя.

(Мне начинает нравиться эта писанина. Понятно, почему доктор Диана поощряет такие занятия.)

Я единственный, кто может найти на кладбище потайное убежище. Я могу найти его даже с завязанными глазами. Это – расчищенная в зарослях деревьев, виноградника, ползучих растений и дикого плюща площадка. В самой середке старого кладбища. Там, откуда оно когда-то начиналось. Земля здесь влажная из-за подземных родников. Когда идет дождь, роднички оживают. Земля становится топкой. Ничего не стоит в ней завязнуть, потому что на вид почва кажется твердой. В такие дни лучше пробираться туда кружным путем.

Иначе вообще не выберешься.

На моем расчищенном участке – он хорошо расчищен, потому что я сам занимался этим, – есть надгробие. Под могильной плитой лежит первый человек, похороненный там. Надпись можно прочитать, только вглядевшись повнимательнее: Алиса Морни.

Я сходил в ратушу и порылся там в архивах. Почти уверен, что эта Алиса Морни и была первой, кого похоронили на кладбище Корт-Ридж в 1854 году. Ей было двадцать три, – на три года старше меня. Может, она стала одной из первых жертв СПИДа. Может, просто умерла от чахотки. А может, отец забил ее до смерти. История умалчивает.

Жаль. Мы позволили себе отклониться в сторону. Вы хотите знать, как я познакомился с Джонни, моим другом, моим лучшим другом.

Картина была такова. Я – в своем убежище, на расчищенном участке. Поздно. Солнце высоко в небе. Я провел здесь всю ночь, занимался то тем, то другим, потом устал, свалился и заснул. Просыпаюсь замерзший, окоченевший. Потягиваюсь, зеваю, отливаю на Алису Морни и, пока занимаюсь этим, веду с ней беседу.

«Доброе утро, Алиса, – говорю я ей. – Посмотри-ка, похоже, день будет прекрасный».

Алиса не отвечает, что, пожалуй, неудивительно для человека, умершего сто сорок лет назад.

«Хорошо провела ночь?» – продолжаю я. Мы болтаем о том о сем. Я сам придумываю ее ответы. А затем, не желая пренебрегать внутренними потребностями, съедаю сникерс и недолго слушаю музыку. У меня есть превосходный лазерный плейер фирмы «Сони»; мне он не стоил ни цента. Мои музыкальные пристрастия… Ну, я еще не готов рассказывать о них. Не время и не место. Дурное фен-шей. Знаете, что это такое? Нет, я тоже не знал, пока не познакомился с доктором Дианой Цзян. С тех пор я узнал, как называются по-китайски многие вещи, и когда-нибудь я расскажу ей об этом. В один прекрасный день. А сейчас важно обратить ваше внимание на то, что дурное фен-шей – Дурное Воздействие.

Это не значит, что вы оказываете на меня дурное воздействие. К вам это не относится. Расслабьтесь.

Забираю из тайника – неподалеку от моего убежища – свой ве́лик и по дорожке спускаюсь с Корт-Ридж. Мне надо вернуться к себе домой и помыться. А уж потом отправлюсь на еженедельную встречу с доктором Дианой: новые трусы (на случай, если она попытается соблазнить меня, хотя сам я не уверен, что готов ей отдаться), дезодорант под мышки и под задницу. На всякий случай. Итак, лечу во весь опор, потому что боюсь опоздать.

Диана очень интересный человек, кое-что о ней вам уже известно. Серьезно говоря, отлично понимаю, что Диана Цзян не пожелает спать со мной, ни сейчас, ни потом. Просто треплюсь на этот счет, чтобы скрыть нервозность. «Ха-ха! Смейся, паяц!» («Паяцы»[9] – пустячок, слишком мелодичная, на мой вкус, опера, хотя, если вам нравится, не позволяйте мне изгаляться над ней.) Как сами видите, мысль о Диане выбивает меня из колеи. Ее фен-шей неоднозначно: оно опасное, но очень сильное. (На самом деле фен-шей имеют не люди, а явления природы. Но напрягите свое воображение и поймете, что я имею в виду.)

Приведя себя в порядок, я направляюсь в клинику. Привязав цепью к изгороди свой ве́лик, тайком выкуриваю последнюю сигарету. Два часа – мое время. Дежурная сестра велит мне обождать в игровой комнате.

Это большая, просторная комната, одна стена сплошь стеклянная, в другой – зеркало. Диана стоит позади него и наблюдает за ребятами. Да, конечно, – понятно! Она только выполняет свой долг. В комнате полно игрушек (классом повыше, чем пациенты, которые ими играют. Ха! Ха!). Игрушки интересные. Кроме красок, цветных мелков, бумаги и прочего, есть грузовики и автомобили, куклы, строительные конструкторы и драконы.

Диана не скрывает своей принадлежности к другой культуре. Она умело пользуется этим! Я не раз наблюдал за ее поступками. У нас есть не только драконы, игрушечные копья, украшенные лентами, маски (мне нравятся маски), но и китайские книжки с картинками. Большинство из них связано с легендами. Жутко скучными, на мой взгляд.

Решаю для себя вопрос: играть или не играть? Диана наблюдает. Сейчас нужно изобразить раскаяние, создать перед Дианой образ человека, который хочет исправиться. (Небольшое отступление, шутка: сколько психологов потребуется, чтобы заменить электрическую лампочку? Ответ: десять. Один займется этим физическим действием, а оставшиеся девять должны установить, действительно ли эта процедура выражает желание лампочки!)

Итак, стараюсь придать лицу выражение вдумчивой серьезности. Подхожу к книжной полке и провожу пальцем по корешкам книг. Ах да. «Путешествие на Запад», в переложении для детей. Естественно, она весьма отдаленно напоминает то, что написал У Чэн-энь[10] на самом деле. Но, выбрав эту книгу, я демонстрирую свой интерес, желание совершенствовать свой ум и обогащать жизненный опыт. К тому же я показываю моей китайской докторше пристрастие к трудам китайских писателей.

Повернув книгу так, чтобы ее заглавие было видно в зеркале, усаживаюсь поудобнее. Скрестив ноги, слегка нахмурив брови, с легкой улыбкой на губах углубляюсь в чтение. Диана озадачена: должен ли я ради этого литературного пустячка, имеющего определенную познавательную ценность, отвлекаться от высших целей? Пока я стараюсь придать своему лицу нужное выражение, дверь открывается и…

Оторвавшись от книги, вижу женщину, оглядываю ее. Женщина одета, будто собралась на ленч: кремовая плиссированная юбка, зеленый жакет с вырезом, на шее золотое ожерелье, на жакете бриллиантовая брошь. Выражение лица – растерянное. Может, пациентка. Но когда я вновь обращаю свои взоры к книге, какое-то легкое движение привлекает мое внимание, я поднимаю глаза. И…

Эффект такой же, как если бы, свернув за угол дома, я наткнулся на портрет Моны Лизы, выставленный только для меня одного.

Худенький мальчик, сутулясь, входит в комнату. Понимаю, конечно, что он с женщиной. Но мальчика это не устраивает: он не хочет, чтобы так думали. Руки засунуты глубоко в карманы. Он не желает смотреть по сторонам, только в пол. Заметьте: это не потому, что он нервничает или напуган. Просто не желает видеть окружающий его мир и таким способом дает понять, что отвергает его. Демонстрирует, что ничто и никогда, никогда не свернет его с намеченного пути…

О, я понимаю. Джонни. Я действительно понимаю тебя.

Голубые джинсы обтягивают его попку так, будто сшиты на заказ. (Оттопыренная попка.) Спортивная рубашка велика ему, по крайней мере, на три размера, спереди по рубашке – четыре разноцветных квадрата. Кожа на шее, которая высовывается из белого воротника рубашки, белая, абсолютно белая. Алебастровая. Лицо его…

Его лицо слегка золотистое, не такое белое, как грудь, чуть тронутое загаром. Несколько веснушек. Его глаза, какого же цвета у него глаза?.. Слишком далеко… Сосредотачиваюсь.

У него узкое, слегка неправильное лицо, лицо фавна, любимца Пана. Понимает ли он, насколько привлекателен? По шкале самооценки – куда поставит себя этот маленький мальчик?

Женщина сидит на краешке кресла, судорожно сжимает в руках сумочку и глядит в большие окна. Она не замечает меня. Встает, подходит к книжным полкам, выбирает журнал. Усевшись в другое кресло, начинает листать его. На мальчика не обращает внимания.

Разве это не интересно?

Какого же цвета у него глаза?

Подождем.

Мальчик стоит, прислонившись к стене. Вдруг он ловит мой взгляд. И не отводит глаз. Выражение его лица говорит мне, что ему все осточертело. Но он не может вырваться из роли, которую сам себе определил. Тупиковая ситуация. И не может признать этого, иначе женщина, которая только кажется растерянной, одержит верх. Она упрямая, малыш.

Из подобной ситуации есть только один выход. Мальчишка знает об этом. Я это чувствую.

Наконец он поднимает голову и, оглядевшись, склоняется над игрушками. Грузовики. Его заинтересовали игрушечные грузовики.

Диана наблюдает за ним. Каждую секунду, в любой момент она теперь может вызвать меня. Или мальчика. Или… нет, женщина не в счет, она не относится к числу пациентов доктора Дианы! Не спрашивайте только, откуда я это знаю.

Концентрируюсь на странице развернутой книги. Голова у меня сегодня работает прекрасно. План дальнейших действий выработан. Но мальчишка должен помочь мне.

Насколько я понимаю, он поможет. Как будто бы он все знал заранее.

Он знал.

Соседняя комната. Диана внимательно изучает Джонни. Он играет с грузовиками. Губы Дианы трогает улыбка, она почувствовала плутовство. Кивает в сторону Джонни.

– Джулия, опиши, что видишь, – просит она.

Джулия, скрестив руки, уставилась сквозь свои громадные очки на Джонни. В комнате надолго воцарилось молчание. Потом:

– Ну… один грузовик наезжает на другой… теперь строит над ними кирпичики… ставит в ряд несколько грузовиков, бок о бок… теперь выстраивает их друг за другом.

– Объясни, пожалуйста, подробнее.

– Когда один грузовик наезжает на другой, мальчик представляет своих родителей при совершении полового акта. Это главный эпизод. Когда он выстраивает грузовики друг за другом, тем самым как бы говорит, что хочет тоже принимать участие в этом акте вместе с родителями. Кирпичики символизируют вину, гнев, желание скрыть, разрушить, уничтожить это вожделение. – Джулия заколебалась. – Когда он собирает цветные мелки, как сейчас, и трет их друг о друга, то подсознательно выражает свои мастурбационные гомосексуальные фантазии. Это бросается в глаза. Возможно, вам следует обратить внимание на его школьные контакты, чтобы выявить, нет ли там чего.

Испуганная молчанием Дианы, Джулия стала запинаться и замолкла. Немного погодя спросила:

– А что ты видишь?

– Мальчик играет. Давай подойдем и… подожди-ка. Вот теперь интересно.

Сосредоточившись на Джонни, Диана почти забыла о другом существе мужского пола, находившемся в комнате. Конечно, сегодня понедельник. Тобесу Гаскойну прием назначен на два часа. Вот Тобес отложил книгу и подошел к Джонни. Мальчик улыбнулся ему, совсем не испуганно. Они заговорили, хотя Диане и Джулии не слышно было их слов. Скрестив ноги, Тобес сел на пол рядом с Джонни. Поднял грузовик.

Николь Андерсон углубилась в газету.

– Прервать их? – В голосе Джулии звучала неуверенность.

– Зачем? Возможно, это тот путь к пониманию Тобеса, который мы искали… – тихо сказала Диана.

– Но я только что вспомнила: он не должен находиться здесь. Я отправила ему письмо, предупредив об отмене занятия. Мы ведь не знали, сколько времени продлится выступление по радио…

– Разъедини их, – решительно приказала Диана. – Сейчас же.

Парнишка помог мне, он знал, что нам обоим нужно. Сел на пол и начал играть. Отлично. Самое простое решение, но здорово.

– Привет! – сказал я. – Не возражаешь?..

– Конечно нет.

Сажусь на пол рядом с ним, настолько близко, что ощущаю запах мыла. Настолько близко, что вижу капельки пота на его шее, и говорю:

– Сегодня жарко.

Он кивает, не отрывая взгляда от машинки, которую держит в руках.

– Вы здесь работаете? – спрашивает он вдруг.

– Нет, я пациент доктора Цзян.

Его озорное лицо фавна застывает при этих словах.

– Я – тоже, – бормочет он, – наверное.

– Ты разве не знаешь?

– У нас сегодня первый прием.

– Это твоя мамаша?

– Это? Это Николь. Моя мачеха. – Он говорит тихо, обращаясь к машинке, а не ко мне. «Так вот в чем дело!» Беру машинку и, разогнав ее так, что колеса завертелись, отпускаю. Грузовик доезжает почти до самой стены и останавливается. Парнишка ухмыляется. Проделывает то же самое с машинкой, которую держит в руках. Его машинка врезается в плинтус. Мы оба хохочем.

– Как тебя звать?

– Джонни Андерсон. А вас?

– Тобес Гаскойн.

Секунду никакой реакции. Потом губы его расплываются в улыбке. А у меня подкашиваются ноги. Я хочу сказать, хочу сказать, ребята, это… этого не выразить словами, понимаете? Свет, пусть будет свет, и был свет, вспышка молнии, удар грома.

– Гаскойн, – произносит он с благоговением. – Какое приятное имя. – И повторяет его медленно, со смаком, как будто сосет конфетку. Внутри у меня все переворачивается и дрожит. Душа медленно покидает мое тело…

– Где ты живешь? – спрашиваю его.

– Корт-Ридж. Номер пятнадцать.

В этих домах фасонные балконы, французские окна, под ними – лужайки. Вот уж никогда не думал, что в один прекрасный день встречусь со своим двойником. И что он так овладеет моим сердцем, как этот мальчик. Корт-Ридж расположен над кладбищем. Господи! Так близко от меня живет дорогой мне человек.

– Джонни, – обращается к нему женщина, та женщина, которая выглядит растерянной, – мачеха. – Пойди сюда, – зовет Николь.

Джонни не двигается, ни слова ей в ответ. Он робко исподлобья смотрит на меня, и я обращаю внимание, какие у него красивые ресницы, шелковистые, трепещущие. Глаза у него голубые. Они очень гармонируют с его светлыми-светлыми волосами. Его лицо – только сейчас понимаю – это не лицо ребенка. Оно не круглое и пухлое, с избытком плоти, которая с возрастом исчезнет, нет, лицо у него узкое и худое. Напряженное. Этот мальчик находится в постоянной тревоге. Волнения съели излишки плоти. Не опуская глаз под моим пристальным взглядом, он слегка покачивает головой. Его взгляд о чем-то говорит мне. Во-первых, о том, что он ни за что не станет повиноваться Николь. Во-вторых…

На его лице снова застывает маска, и мне остается только гадать, что еще хотел сказать мне его взгляд. Я чертовски растерян. Маска из реквизита пекинской оперы: черно-белая, но с красными кругами вокруг глаз и длинным хвостом искусственных волос. Это маска злодея.

Джонни… до сегодняшнего дня это имя не казалось мне привлекательным. Еще пять минут назад не казалось. Теперь же это особенное имя.

Мальчик рассеян, он оглядывается. Черт возьми, он ускользает от меня. Как же завлечь его в ловушку?..

За моей спиной слышу голос Джулии:

– Привет, Джонни, пора познакомиться с Дианой. Тобес, ты не получил моего письма?

Встаю на ноги и оборачиваюсь, заготовив для зеркала улыбку, для практикантки – тоже.

– Какое письмо? – задаю вопрос.

– То, которое я послала тебе, с сообщением, что занятия переносятся на завтра?

Трясу головой.

– О, извини, ты напрасно приехал.

– Ничего.

– Завтра сможешь? – спрашивает помощница Дианы. – В то же время, хорошо?

– Ничего не откладывай на завтра, ибо завтра нас, может быть, ждет смерть, – изрекаю я.

Джонни смеется. Я разрушаю устои заведения. Ну, может, не разрушаю, а, образно говоря, только расшатываю. Смех у него мелодичный и приятный, но в нем слышится что-то неожиданное, напоминающее сцену сумасшествия из «Лючии ди Ламмермур».[11]

– Завтра, – повторяю я, но смотрю при этом на Джонни. – Увидимся, – бросаю ему.

Не помню, как я вышел на улицу. Наверное, шел дождь, – вот все, что знаю, а может, и землетрясение в двенадцать баллов, о котором столько толкуют, – это не имеет значения. В моей душе тоже землетрясение, многократно усиленное извержение вулкана грохотом прибоя. Такой вот каприз природы.

Болтаюсь по автостоянке, не рискуя закурить, потому что меня может увидеть доктор Диана. А если я отойду подальше от ее глаз, то пропущу его. Я имею в виду Джонни. (Когда я рассказываю о «нем», говорю «он» и т. д., то с сегодняшнего дня знайте, что речь идет о Джонни.)

В конце концов они появляются, он и женщина. Садятся в машину и уезжают. Я вскакиваю на свой ве́лик и следую за ними.

Поначалу это легко: женщина едет очень медленно, а дорога ровная. Ноги у меня сильные, потому что я тренируюсь и много езжу на велосипеде. У моего ве́лика удобное мягкое сиденье и великолепные шестерни, «шимано», 300 LX класса. Дорога вьется вдоль берега. Солнечно и жарко. Жалею, что так много напялил на себя, собираясь к доктору Диане.

Позор, что забыл о переносе занятий.

Позор, что сказал, что забыл.

На самом деле забыл?

Не знаю. Вспоминаю, что это дневник: могу дать прочитать его, а могу писать только для себя.

Женщина сворачивает вправо, к удаленной от центра части города. Но не увеличивает скорости, что очень мило с ее стороны. Хороший это район: подстриженные лужайки, качели на террасах, узкие подъездные дорожки для одной машины, узкие тротуары для одной семьи. Никаких оград: они выглядели бы негостеприимно. Но множество клумб и низкорослых деревьев надежно охраняют хозяев от непрошеных гостей. Держусь на расстоянии в четверть мили от едущей впереди машины, желтовато-коричневой «инфинити». Мне не видно, что происходит внутри. Сильнее нажимаю на педали, увеличиваю скорость, хочу разглядеть.

И тут – катастрофа.

Вместо того, чтобы продолжить путь по скоростной автостраде, женщина сворачивает влево. Она захотела проехать в центр по Никозиа-Драйв. Черт побери! Погоди-ка…

Подсознательно начинаю понимать эту женщину, процесс познания начался в ту самую минуту, когда я убедился, как сильно Джонни ненавидит ее. Теперь она снова увеличит скорость, потому что направляется в гетто. Она побоялась ехать по скоростной автостраде из-за всех этих потенциальных ублюдков, которые могут подрезать ей путь. Через гетто можно быстрее миновать все опасные места.

А как насчет сигналов светофора, леди? Или красный просто вам не к лицу?

Моя догадка оказалась правильной. Женщина усиленно жмет на газ. Расстояние между нами увеличивается. Мои ноги крутят и крутят педали, однако пользы от этого никакой. Мое отчаяние прибавляет ве́лику еще десять процентов скорости. Но и этого недостаточно.

Кажется, что все светофоры на ее стороне. Передо мной до самого горизонта бегут, все уменьшаясь, изумрудно-зеленые огоньки, подернутые рябью легкого тумана. Мы едем по широкому четырехполосному шоссе. Вокруг в основном стоят одноэтажные дома, некоторые обгорели, многие заколочены. Рекламные щиты соперничают с объявлениями дантистов, предлагающих просверлить вам зубы по самым низким ценам. С грязными барами, ломбардами, скудными магазинами «за доллар». Над окружающим пейзажем возвышаются на мощных опорах линии электропередач. Людей встречается немного. Небольшие группы черных бездельников бесцельно ошиваются у перекрестков. Им нечем заняться. И вид у них довольно зловещий.

Наконец мы покидаем территорию черных и проезжаем два вьетнамских квартала. Здесь улица гораздо чище, хотя заведения те же самые. Разница же в языке громадная. Мои ноги ноют, мышцы грозят разорваться от напряжения.

Красный светофор.

Вся дорога до самого горизонта, сначала вниз, потом снова вверх, по направлению к центру Парадиз-Бей, с его оранжевыми крышами, стандартными домами и фасадами в псевдоиспанском стиле, – сплошное расплывчатое рубиновое сияние. Женщина притормозила. Дурное фен-шей. Это точно.

Часто и тяжело дыша, подъезжаю к перекрестку. Наконец можно передохнуть. На секунду поддаюсь искушению встать рядом с «инфинити», устало облокотившись о его крышу. Однако здравый смысл побеждает. Отъезжаю на три машины назад и вместо «инфинити» устало облокачиваюсь о кузов пикапа.

Несколько хулиганов, стоявших поблизости, начинают медленно приближаться.

– Клевый ве́лик.

Главе и спикеру группы около двадцати пяти. На нем джинсы, джинсы со складками, – с ума сойти! – замшевая рубашка и шнурок вместо галстука. Вьетнамец. Лицо его обезображено шрамами, он чем-то разозлен – об этом говорят горящие глаза. Поднимаю щиток своего шлема, хочу получше рассмотреть, с чем имеем дело. Это банда посредственных чуваков: более мелкая рыбешка, но их сила в количестве.

– Одолжи-ка свой ве́лик…

На светофоре все еще красный свет. Даже если бы стал зеленый, мне все равно на велосипеде не умчаться с места в карьер на бешеной скорости, как кот Том.[12] Мне нужно время, чтобы разогнаться. А до тех пор я совершенно беззащитен перед этими пешими головорезами.

Парень со шрамом уже тянется ко мне. Не к велосипеду, а ко мне.

– Конечно, – говорю ему спокойно. – Мне он ни к чему. Вот – забирай.

Расстояние между нами всего в два фута. Но к тому мгновению, когда я, напрягая бедра, наношу удар, к весу велосипеда прибавляется вес моего тела. Направление удара выбрано точно: переднее колесо попадает прямо ему между ног.

Разворачиваю ве́лик под углом в девяносто градусов, тараню еще раз и уезжаю. Парень падает, издавая при этом душераздирающие звуки. Похожие на те, что возвещают о смерти Ли в опере Пуччини «Турандот». Когда его боевые друзья приходят ему на помощь, я уже несусь со скоростью ветра вслед за «инфинити». Не оглядываюсь. (Это нарушило бы законы аэродинамики.)

Так вот, гетто. Дела с ним обстоят следующим образом. Гетто ограничено по площади. Это ясно, исходя из значения самого этого слова, верно? Вот что с ним надо было бы сделать. Взять два вертолета. Первая машина разбрызгает над гетто бензин. Потом парень, наблюдающий за этим со второго вертолета, бросит спичку.

По-вашему, я сумасшедший?

Однако не спешите с выводами. Разве в вашу голову никогда не приходила подобная мысль? Никогда не попадали вы в подобную ловушку? На вас не нападали бандиты, когда поблизости не было ни одного хиллстритовца в синей форме? Вас никогда не хватали за горло? Ваш дом никогда не грабили? Вы никогда не трясли кулаками перед ликом Господним, проклиная все на свете и взывая к справедливости?

Я не больше вас верю в то, что гетто Парадиз-Бей когда-нибудь сожгут. Но именно этого мне хотелось в ту минуту…

Из чего совсем не следует, что я сумасшедший.

Всю дорогу до Парадиз-Бей Джонни неизвестно почему чувствовал себя не в своей тарелке. Это раздражало его. Казалось бы, визит к доктору Цзян закончился благополучно. Она разговаривала с ним ласково, искренне заинтересовалась им, была достаточно мила. Понравилось ему и ее выступление по радио. Он и вправду сразу же узнал ее голос. И тем не менее на него накатывали волны безудержного гнева. И куда ни кинь взгляд – не видно берега, не светит добрый огонек. Если бы он был на несколько лет постарше, то, возможно, возвратясь мысленно к своей беседе с Дианой, понял бы, в чем дело. Не нужен радар, чтобы быстро принять определенный сигнал от незнакомого человека, такой сигнал сразу достигает сердца. И если затем обстоятельства складываются благополучно, то возникает Любовь. Но у него это не было любовью. В то утро Джонни ненавидел весь мир, всех людей.

Николь съехала со скоростной магистрали, повернув направо, в Мейн, пересекла по диагонали деловой городской район. Потом снова повернула направо, на этот раз на Четырнадцатую улицу, и они оказались у пункта назначения: «Брунеекка энд Оу».

«Брунсекка энд Оу» был самым большим универмагом в Парадиз-Бей. Он занимал целый квартал. Конечно, это не очень большая площадь, Парадиз-Бей – не Нью-Йорк, но все же – целый квартал. На крыше шестиэтажного здания располагался кафе-бар-ресторан под названием «Бистинго». Летом там можно было посидеть и полюбоваться яхтами, которые швартовались у пристани, меньше чем в полумиле отсюда. «Бистинго» посещала избранная публика. Находились и такие, что поговаривали, дескать, там дерут три шкуры. Что платить за маленькую чашечку капуччино три доллара пятьдесят центов, даже если добавить к этому корицу или шоколад, – так же недопустимо, как нарушать федеральные законы.

По наклонному спуску Николь въехала в подземный гараж, нашла место для своей «инфинити». Они с Джонни вышли из машины. Разгоревшаяся между ними ссора громче всяких фанфар возвещала об их приближении. Николь тащила мальчика к лифту.

– Хочу содовой, – упирался он.

– Чуть позже выкроим и для нее время.

– Сейчас! – настаивал Джонни.

Створки лифта уже смыкались, когда перед Джонни мелькнуло знакомое лицо. В дальнем конце гаража, у самого въезда, какой-то парень привязывал цепью свой велосипед к желтой водопроводной трубе. Где он его видел?..

Джонни и Николь поднимались в лифте. Мелькали этажи с отделами хозяйственных товаров, постельного белья, парфюмерии, предметов одежды, модных туалетов для женщин, модной одежды для мужчин. Они поднимались на самый верхний этаж, в книжный отдел.

Книжный отдел у Брунсекки громадный, и в нем всегда толчется народ. К неудовольствию Николь, Джонни вырвался от нее и направился к стопке книг у расчетной кассы. Николь бросилась за ним, схватила его за руку. Свободной рукой он прижал книгу к груди. Покупатели старались обойти стороной эту пререкающуюся пару…

– Купи! Ты должна купить мне эту книгу! – требовал Джонни.

Николь бросила взгляд на суперобложку с привидением, поднимающимся из гроба.

– Нет, – решительно отрезала она.

– Хочу эту книгу! – вопил Джонни. – Хочу ее!

Я – постоянный клиент этого магазина. «Брунсекка» (люди обычно опускают вторую часть названия магазина – «Оу» – в основном потому, что никто не понимает его значения: индейское ли это имя, начальная буква чьей-то фамилии или что-то еще?) имеет прекрасный музыкальный отдел. Там я пополняю свою коллекцию компакт-дисков. За бесплатно, конечно. Без проблем.

Проследить, что Джонни отправился на верхний этаж, легче легкого; стою в подвале, наблюдаю за световым табло лифта. Поднимаюсь за ними. Двери лифта распахиваются передо мной, как занавес на сцене, чтобы представить моему взору разыгрывающуюся драму.

Вот те на! Джонни вне себя! Выскальзываю из лифта и углубляюсь в лабиринт отдела новинок художественной литературы. Художник-оформитель построил здесь из книг спиральные лестницы, пирамиды, башни. Словом, есть где укрыться.

Джонни прижимает книгу к груди. На суперобложке нарисовано привидение. Еще одно потрясающее открытие: он увлекается привидениями!

Он – мой двойник!

Мысли теснятся в голове. Книга выпадает из моих ослабевших рук. Дыхание прерывается. На секунду магазин словно заволакивает туман: так бывает, когда напряжение в электрической цепи вдруг резко возрастает, а потом падает. И свет почти гаснет. Все это происходит в течение одной секунды.

Он – мой двойник, такой же, как я.

Наконец прихожу в себя, но их и след простыл.

Как мог он бросить меня?!! Быстро направляюсь в отдел философии, где видел его в последний раз. Его там нет, исчез, как привидение. В отчаянии верчу головой во все стороны. И тут вдалеке, в проходе между стеллажами, замечаю белокурую голову и зеленый пиджак. Вперед!

Иду за ними буквально по пятам в аудио-видеоотдел. Это совпадает с моими намерениями, ведь человек, коллекционирующий компакт-диски, никогда не откажется пополнить свою коллекцию. Женщина подходит к прилавку, пытается привлечь внимание продавца. Скрестив на прилавке руки и уткнувшись в них головой, стоит рядом Джонни.

Далее происходит невероятное. Джонни, покачивавшийся из стороны в сторону, вдруг замер, поднял голову. Наблюдаю за ним как зачарованный: что будет дальше? Вдруг он повернулся, и я уверен, просто уверен, он почувствовал мое присутствие. И что же делаю я?

Я прячусь.

Все верно. Я прячусь, несмотря на то, что думаю, верю, ЗНАЮ: этой мой Двойник, которого я ждал столько лет. Близнец. Настоящий Друг, Который Поймет Меня. Ощущая робость, неловкость, я прячусь за стеллажом с компакт-дисками.

Однако пробудившийся страх потерять его заставляет меня осторожно выглянуть из-за стеллажа. Теперь Джонни стоит спиной к прилавку, уставившись в пол и полуоткрыв рот. Он что, слабоумный?

Вот-вот он поднимет глаза, и я поспешно вновь прячусь за стеллаж.

Перебираю диски с записями классики на букву «Б». Бах в разных вариантах. Бетховен, последние фортепианные сонаты в исполнении Бренделя: повторный выпуск. Независимо от меня, мои руки начинают сбиваться с истинного пути. Это плохо. Все внимание нужно сосредоточить на Джонни. И все же…

Знаю, что охрана располагается за три секции от меня. Некоторые вещи уже вошли, как говорится, в плоть и кровь: обычно входишь в магазин и первым делом вычисляешь, где охрана. Всему этому обучил меня Харли Ривера – мой лучший друг, ценитель хорошей музыки и любитель мелких краж. Он подсказал мне, что у «Брунсекки» нет телекамер. Вместо этого на оборотную сторону обложек компакт-дисков они прикрепляют тонкие металлические штуковины. Когда на выходе проходишь между двумя столбами, как между Сциллой и Харибдой,[13] и несешь диски с этими штуковинами, то раздается звон колокольчика. И тогда небеса обрушиваются на твою бедную голову…

Признайтесь, ссылка на Сциллу и Харибду озадачила вас. Вы не ожидали таких сравнений от такого автора. Вы думаете, что я ворую только компакт-диски? Ошибаетесь. У меня большая коллекция книг. Хотя из-за недостатка места мне приходится часто обновлять эту коллекцию. Ворую книгу, прочитываю ее. Кладу в коробку. Когда коробка наполняется, отношу ее к дверям благотворительного магазина, что в двух кварталах от моего дома. (Дом – моя комната, а не кладбище. На кладбище благотворительных магазинов нет.)

Собственность – кража,[14] запомните это.

А сейчас мне позарез хочется заполучить диск с записью Альфреда Бренделя. И нет никаких сомнений: он станет моим. Только нужно благополучно миновать вышеупомянутых электронных Сциллу и Харибду. А это – проще простого. Нужно только оторвать металлическую штуковину. Конечно, не всякий сумеет справиться с такой задачей. Вам, к примеру, она не по силам. Нужно особое приспособление. У меня оно есть, его дал мне Харли.

При всех условиях поначалу надо оглядеться.

Оторвавшись от списка самых популярных хитов недели, Джонни увидел, что Тобес Гаскойн стоит неподалеку, у стеллажа. От удивления мальчик широко раскрыл глаза. Он уже собирался подойти к нему, когда Тобес, вернув компакт-диск на место, побрел в дальний конец зала. Там, в конце прилавка, стояли охранники и разговаривали с каким-то чучелом гороховым. Секунды Тобес внимательно изучал стражей порядка, затем пошел не спеша обратно. Туда, где сначала увидел его Джонни. Он выбрал компакт-диск и притворился, что изучает аннотацию на коробке. Затем из кармана джинсов извлек какой-то любопытный металлический инструмент. Тобес оглянулся по сторонам. Затаив дыхание, Джонни следил за его действиями. В дальнем конце стеллажа пожилая женщина неторопливо перебирала диски. Два подростка рылись в легкой классике. На Тобеса не обращали никакого внимания.

Тобес приладил странную штуковину к обратной стороне коробки с диском. Огляделся. И тут встретился взглядом с Джонни…

Скрестив руки на груди, мальчик стоял между прилавком и стеллажом Тобеса. В глазах Тобеса он читал немую мольбу. Это было великолепное ощущение. Власть! Этот парень был в его власти. И Джонни видел, что Тобес это понимает.

Они стояли так, казалось, целую вечность. Наконец физиономия Джонни расплылась в улыбке; расцепив руки, он поднял вверх большой палец. Тобес ответил понимающей улыбкой. Спрятав в карман компакт-диск, он направился к дверям с надписью: «Выход».

– Послушай пока запись «Мисс Сайгон», а я еще побуду здесь, – предложила Николь.

Джонни молча соображал: значит, какое-то время она будет занята. Он отошел от прилавка.

На широкой лестнице за дверью с надписью «Выход» не было ни души. Джонни медленно поднимался по ступенькам. Через несколько секунд он услышал чьи-то шаги. Казалось, это было эхо его собственных. Кто-то поднимался впереди. Остановившись, человек убедился, что Джонни идет следом. Стал подниматься выше.

Преодолев пятнадцать ступенек, Джонни добрался до площадки. Впереди – еще один пролет вверх. Теплый и затхлый воздух, тусклый свет лампочки создавал ощущение… безопасности. Замедлив шаги, Джонни посмотрел наверх: ничего не видно. Дрожь волнения пробежала по телу. Держась за поручни, Джонни начал преодолевать последний пролет…

Передо мной дверь с надписью: «В случае острой необходимости пользоваться только этим выходом. Дверь охраняется». Дальше – крыша. Нам с Джонни больше некуда идти…

Из-под двери запасного выхода пробивается белая полоска света. Значит, на улице солнце. Я на последней ступеньке. Повсюду царит мертвая тишина: никто не пользуется лестницей, если можно спуститься на лифте.

Мальчик приближался. В тусклом свете неясно вырисовывались очертания его фигуры. Хочу, чтобы он присоединился ко мне поскорее. Но неожиданно все во мне восстает против этого.

Джонни останавливается, не доходя до верхней площадки, замирает. Лица его не видно. Мы не разговариваем.

В глубине моей души зарождается ненависть. Мне нужно господствовать. Я – личность активная. Он должен мне подчиняться. Но по натуре он – бунтарь. Сообразительный. И по-моему, догадывается, о чем я думаю.

Время бежит. Скоро эта женщина начнет его искать. Я должен воспользоваться случаем. Но у меня возникла проблема. Мочевой пузырь переполнен. На нервной почве, наверное.

Одному из нас надо прервать молчание.

– Я думал, здесь туалет, – говорит Джонни самым обыденным тоном.

Но голос выдает его. Выражение лица подсказывает, что у него такая же проблема. Секунды летят. Риск велик. Я иду на него. Поворачиваюсь лицом к двери, расстегиваю «молнию». Если сейчас откроется дверь и войдет коп, мне пока еще не грозит опасность. Я еще не преступил закона.

Услышав шум струи, Джонни хохочет. В его голосе какая-то бесхитростная радость. Он бунтарь, но неопытный. (Я научу его.) Джонни бесшумно поднимается на несколько ступенек и встает рядом со мной. От неожиданности я чуть не теряю равновесие.

Он проворно расстегивает «молнию». Теперь две струи омывают дверь.

Он направляет свою струю так, чтобы она смешалась с моей. Это он так сделал, не я. Для понимания будущих событий важно отметить этот акт: первый шаг сделал он.

Оглядываюсь. На лестнице ни души. Ни одного звука не доносится снизу. Мальчик смотрит на меня, ухмыляясь. Мои губы также расплываются в улыбке.

Наклоняюсь к нему, моему близнецу…

Внизу хлопает дверь. «Джонни! Джонни!» – зовет Николь.

Нам повезло: она не успела нам помешать установить взаимопонимание.

– Джонни, ты слышишь меня? Ответь мне! Где ты? – слышалось снизу.

Быстренько приводим себя в порядок. Но пахнет мочой. И если эта женщина поднимется сюда, мне крышка. Что сделает Джонни? Прижимаю палец к губам, и он кивает в ответ.

– До скорого, – шепчет он, – увидимся!

И уходит. Его шагов почти не слышно, а меня охватывает слабость. Приходится прислониться к двери, чтобы не упасть. Я слышу, как возобновляется гражданская война в семействе Андерсонов: она обвиняет Джонни, говорит, что он – эгоистичный сопляк. Джонни в свою очередь обвиняет ее в глупости. Наконец хлопают двери. Воцаряется тишина.

Было только пять часов, но Майк Андресон уже пропустил стаканчик мартини с водкой. Стоя у большого окна на нижнем этаже и обдумывая, не выпить ли еще, он поглядел на часы.

– Когда эта психиаторша обещала прийти? – проворчал он. (Для Джонни, который пытался углубиться в книгу Роальда Дала, это прозвучало скорее как «проклятая психиаторша».)

– В пять, – ответила Николь, перелистывая свой журнал. – Доктор Цзян обещала прийти к пяти.

– Зачем ей понадобилось приезжать сюда? – последовал еще один вопрос.

– Чтобы понаблюдать за Джонни в домашней обстановке. Посмотреть, нуждается ли он в домашнем лечении, или полезнее проводить с ним сеансы с глазу на глаз.

– Семейное лечение? – Майк разозлился. – Ты хочешь сказать, что, по ее мнению, нам тоже нужно лечиться?

– Она не говорила ничего подобного, дорогой.

Джонни пытался сосредоточиться, но вполуха продолжал прислушиваться к их разговору. Он не хотел, чтобы его драгоценная мачеха рассказала о скандале у «Брунсекки энд Оу». В дверь позвонили.

Николь с Майком вышли в прихожую. До Джонни донесся набор привычных приветствий, любезностей, смех. В животе у мальчика противно забурчало. Он терпеть не мог знакомиться с новыми людьми, а Диана Цзян все еще оставалась новой фигурой в его окружении.

«Стоит ли рассказывать вам о событии в магазине, Диана Цзян? – задал он себе вопрос. – Мне кажется, что надо. Это важное событие. Но в то же время оно касается только меня. Не хочу, еще не готов делиться ни с кем».

– Так откуда вы родом, Диана? – расспрашивал Майк, провожая ее в гостиную и предлагая присесть.

– Я выросла в Сиэтле… Спасибо.

Джонни внимательно посмотрел на Диану: «Неужели Майк Андерсон действительно хотел узнать об этом?» Скорее всего, ей просто вежливо давали понять: «Вы, мол, иностранка, и, прежде чем подпустить вас к своему ребенку, я хотел бы кое-что выяснить».

– Извините, – продолжал Майк, – вы так молодо выглядите, просто не верится, что у вас уже есть ученая степень.

Диана рассмеялась так искренне, как будто услышала очень смешную шутку.

– Благодарю вас, сэр, – сказала она. – Это самое приятное, что мне довелось слышать в последнее время. – Отвернувшись от Майка, она улыбнулась Николь.

– Переезд утомителен, правда? Я переезжала в своей жизни трижды и каждый раз после этого в течение семи лет расставляла и раскладывала все по местам.

Все, кроме Майка Андерсона, рассмеялись.

– У вас такой очаровательный сад, – заметила Диана, поглядев в окно. – Вы сами косите траву? Лужайка ведь на склоне, и это, должно быть, нелегко.

– О, подождите немного, я найму человека и приведу сад в порядок, – проворчал Майк.

Затем разговор снова вернулся к степеням Дианы. Она стала рассказывать. Но Джонни все это было уже неинтересно. Он рассеянно слушал разговор, развернув свое кресло так, что Диане была видна только часть его лица. Наконец, взяв книгу, он направился наверх, в свою комнату. Николь пыталась остановить его, но он продолжал подниматься по лестнице.

В спальне, растянувшись на верхней койке двухъярусной кровати, он уставился в окно. Ему было видно дорожку в свете угасающего дня. По дорожке проходили люди. Огоньки их сигарет вспыхивали в тени деревьев. Джонни прочитал несколько страниц. Снова выглянул в окно.

У одного из мужчин Джонни отметил длинные волосы. «Как у Тобеса Гаскойна, – подумал он, – того забавного парня, который преследовал меня в магазине… Странная личность!»

Джонни не мог объяснить, почему ему показалось, что Тобес его преследовал. Ведь он не приставал. Тобес понравился Джонни. По-своему. «Где сейчас Тобес? – думал Джонни, глядя в окно. – Как такие люди проводят время?..»

Когда я вернулся на автостоянку у «Брунсекки», «инфинити» уже исчезла. Несколько секунд я постоял на том месте, где раньше находилась машина. Запах бензина и пролитого машинного масла еще не успел выветриться, это отчасти и его запах. Мне не стало грустно оттого, что он уехал. У меня есть его адрес. Но гораздо важнее другое. Мы нашли общий язык. Он согласен.

Кладбище Корт-Ридж – вот куда я хочу отправиться. Вскакиваю на свой ве́лик и мчусь под уклон навстречу потоку машин. Напуганные дамы сигналят во всю мочь, негодуя, что я нарушаю их спокойствие, порчу им настроение. Жестами выражаю сожаление. Мне хочется поделиться с ними моей радостью. Показать им, какой я милый молодой человек.

У перекрестка Четырнадцатой улицы и Ван-Несс идут земляные работы. Сворачиваю в узкую улочку, чтобы потом, повернув направо, вернуться на Ван-Несс, ближе к гавани.

Я еду по новому, престижному району города. В прошлом его называли просто Западным округом. Он известен также как Фонтанный район. Название это получил от фонтана в виде каменной головы, изо рта которой струится вода. Считают, что это – Горгона,[15] потому что вместо волос у нее на голове – змеи. На маленькую площадь выходит церковь. Однажды какой-то предприимчивый человек поставил на площади два стула, мраморный столик и водрузил над ними зонтик. Прохожим это понравилось: они могли присесть и выпить чашечку кофе-эспрессо. Вскоре за этой частью нашего гордого города закрепилось название Фонтанного квартала, или коротко – Фонтанной.

Этот район не для меня. Как и мягкие кожаные туфли от Гуччи и данхилловская сумка, а штаны от Армани[16] нужно отдать в чистку, и еще мне предстоит заехать в гараж, чтобы рассчитаться за ремонт «феррари».

В этом районе полно ультрамодных магазинов, ресторанов, баров и кафе. Большинство из них прогорает через месяц после Великого Приема по случаю открытия, но это не имеет значения. Находится другой простофиля, желающий избавиться от своих денежек, и занимает его место. Немногие, очень немногие, добиваются здесь успеха. Заведение, куда из Венеции прибыли мраморный столик и экипировка «эспрессо», держится на плаву уже около года. «L'ancien régime»[17] получил положительный отзыв в «Таймс» главным образом благодаря своему декору. Теперь очередь желающих попасть туда тянется на квартал, и ресторану выделили дополнительный номер телефона, не указанный в справочнике. Ресторан с номером телефона, который не значится в справочнике? Такое возможно только в Калифорнии.

Мчусь дальше. Интересно, куда приведет меня этот лабиринт маленьких улочек. И вдруг – хлоп! – слетаю с велосипеда. Всему виной незначительное препятствие на дороге. Обращаю ваше внимание – еще одна случайность. Слишком много случайностей за сегодняшний день.

Передо мной магазин. Треть его фасада занимает дверь с медным дверным молотком и шарообразной ручкой. Остальные две трети состоят из эркера, знаете, как на иллюстрациях Физа к Диккенсу. Это настоящая «Лавка древностей». И она выкрашена в розовый цвет! Цвет клубничного мороженого. Над эркером замечаю вывеску. На ней причудливыми буквами выведено название: «У МАКСИН» и ниже: «Театральные костюмы». Золотистые, оттененные черным буквы выглядят объемными. «Вот здорово!» – думаю я. Вывеска произвела на меня впечатление.

Да, упустил самое замечательное. В эркере стоит манекен: одетая по моде французского двора XVIII века дама. Помните, из курса истории: «Пусть едят булки…»? Так это о ней. Маленькая табличка у манекена поясняет, что это «Мария Антуанетта».[18] Ее голову украшает пышно причесанный белый парик. Правда, берет на макушке совсем не соответствует туалету. В руке она держит розу. Женщина ненастоящая. Роза живая.

Стою на тротуаре как приклеенный. Велосипед валяется на земле, брошенный на произвол судьбы. Розовый – мой цвет. Я его всегда любил. Цвет розы так и бросается в глаза, – розовее не бывает. С недавних пор – со дня моего знакомства с доктором Дианой, если быть точным, – во мне буквально развилась страсть к цветам, вроде этой кроваво-красной розы. Магазин неодолимо влечет меня, словно оттуда доносится пение сирен, которые ласково зовут войти туда…

Толкаю дверь, она распахивается. Звенит колокольчик. Не электрический звонок, а колокольчик с подвешенным на пружинке язычком. Внутри магазина царит тишина, только неторопливо тикают старинные дедовские часы. Оглядываю обитые деревом стены. Оборачиваюсь на какой-то странный звук: в эркере, поджав под себя лапки, сидит персидский кот. Приоткрыв большие желтые глаза, он с безразличием наблюдает за мной. Ясно: кот не возражает против моего присутствия, он мурлычет.

Слева от меня вижу стеллаж с костюмами. Замираю перед ним в восхищении. Пол заставлен коробками с гримировальными карандашами и тюбиками краски. В глубине – прилавок, за ним – занавешенная дверь. В магазине – никого. Почтительно прикасаюсь к руке манекена, держащей розу. Кот враждебно шипит.

– Чем могу быть полезна? – слышу вопрос.

Испуганно оборачиваюсь.

– Простите, откуда эта роза? – спрашиваю в замешательстве.

Девушке, задавшей вопрос, около двадцати пяти. На ней – платье с плотно облегающим лифом и широкой юбкой в сборку, на голове – платок, длинные серьги. На ногах босоножки. Они приятно постукивают по деревянному полу. Притягивает мечтательное выражение лица девушки, ее задумчивый взгляд.

– Роза? – переспрашивает она. – Какая роза? Ах эта… (Замечает, что я прикоснулся к розе.) Эта роза из цветочного магазина, что в двух кварталах отсюда. Его довольно трудно найти, но я могу вам показать.

Минуту изучаем друг друга. Тикают часы, кот одобрительно посматривает на нас. В солнечных лучах пляшут пылинки. Похоже, «У МАКСИН» не много покупателей.

– Этот магазин ваш? – задаю следующий вопрос.

– Да. Меня зовут Максин Уолтертон. Привет, – доброжелательно отвечает хозяйка.

– Привет.

Замечаю, какая она хорошенькая. Матовая кожа. Даже не прикасаясь к ней, ощущаешь, какая она нежная и бархатистая. У девушки красивые зеленые миндалевидные глаза. Почти восточные; не течет ли в ее жилах китайская кровь? Машинально провожу рукой по волосам.

– Ваш магазин… великолепен.

– Вам нравится?

– Он прекрасен. Другого такого нет. Нигде. (На самом деле я говорю о ней. Она понимает это.)

– Рада, что вам нравится, но… – Она в смущении оглядывается, ее улыбка предназначается коту. – Почему?

Она немного боится меня.

– Чем вам нравится мой магазин?

– У вас любой человек может изменить свою внешность, стать совсем другим…

Мне казалось, что я все объяснил ей. Но она все же не поняла, почему этот магазин так привлекателен для меня.

– Вы можете купить розу там, где я сказала: выйдете отсюда, повернете по улице налево…

– Я найду его, – решительно сказал я, направляясь к выходу.

– Вы уверены? – сомневается она.

– Нашел же вас. Найду и этот цветок.

У двери я оборачиваюсь и посылаю ей воздушный поцелуй. Максин смеется. Я восхитил ее. (Дурацкая фраза: на самом деле я оживил ее. Вдохнул в нее жизнь.) Право, эта девушка – чудо: нельзя уйти от нее, не дав ей небольшого совета. Прикрыв дверь, говорю:

– Вы не обидитесь, если скажу кое-что относительно платья в витрине?

– Марии Антуанетты?

– Именно. Видите ли, ведь она была замужем за французским королем, верно?

Максин кивает.

– И в витрине она robe à la française,[19] так и должно быть, но…

– Да?

– Берет не подходит к ее туалету. Он – с полотен Гейнсборо.[20] Такие береты, chapeau,[21] носили только в Англии, на континенте они не были в моде.

– О! – На секунду Максин охватывает смущение. Потом лицо ее расплывается в широкой улыбке.

– Вы что, художник по костюмам или увлекаетесь этим? – спрашивает она.

– Нет, нет, просто случайно прочитал об этом, вот и все.

– Это… ну, это просто фантастика. Спасибо.

Итак, выплеснув на нее весь этот вздор, исчезаю. Когда открываю дверь, колокольчик опять звенит. Я удивлен: мой ве́лик на месте, его не украли, несмотря на то, что я забыл от волнения привязать его цепью. Уезжаю, перебирая в памяти события последних десяти минут.

Встреча с Максин взволновала меня. И, растерявшись, я не воспользовался в полной мере своей неожиданной удачей… Представьте себе, что перед вами трясина. Внезапно она оживает, зловонная грязь пузырится… Потом опять наступает тишина. Что случилось? В мрачной глубине образовалась воздушная яма или там скрывается чудовище? Неизвестно.

Такую неразгаданную тайну я ощутил в Максин.

Достаю из кармана куртки гримировальный карандаш. Еду медленно, разрисовывая на ходу свое лицо. Максин не заметит пропажи. У нее много таких карандашей. Когда доезжаю до цветочного магазина, на моем лице появляются кошачьи усы и брови, как у дьявола. Неплохо получилось, думаю я, рассматривая себя в зеркале магазина. Покупаю красную розу и прошу продавщицу не стряхивать с цветка капельки воды. Направляюсь к северу, цветок зажат в губах, над которыми нарисованы усы.

Алиса Морни будет довольна.

Приезжаю в свое тайное убежище, кладу розу на могилу Алисы и обращаюсь к ней:

– Это тебе. Цветок, который сделает тебя прекрасной, Алиса. Я никогда не забываю о тебе, ты это знаешь, правда? И Джонни скоро придет сюда. Он полюбит тебя, Алиса. Мы оба будем любить тебя.

Размышляю о Джонни. Любит ли он цветы? Я куплю их для него. Ведь любимому человеку обязательно дарят цветы.

А он меня любит? Действительно ли он мой двойник?

Ну, вот и все. Теперь понимаете, почему я решил писать воспоминания.

Часы напоминают, что у меня в запасе еще четыре часа свободного времени. Потом надо отправляться на работу. (Чтобы заработать на жизнь – разгружаю овощи.) Настраиваю свой лазерный проигрыватель, включаю любимого «Голландца».[22]

Поет Сента:

Er sucht mich auf? Ich muss ihn sehn!

Ich muss mit him zugrunde gehn!

Прошу прощения, возможно, вы не разделяете моего пристрастия к немецкому. Сента поет:

Я та, кого он ищет! Я должна идти к нему!

Его судьба станет моей!

Голос Майка Андерсона, доносящийся снизу, раздражает. Джонни зажал уши и, растянувшись на койке, закрыл глаза. Легко представить, что происходит там внизу. Майк Андерсон безапелляционно изрекает сентенции. Николь несет вздор, Диана – воплощение мягкости и внимания. Вдруг неожиданно, чуть ли не над ухом, раздался голос:

– Привет, Джонни, можно войти?

Джонни поднял голову. На пороге его спальни стояла доктор Цзян. Она улыбалась. В эту минуту она была ему неприятна – в ее улыбке светилось торжество. Широкоскулая, с бровями вразлет, она казалась ему сейчас уродливой, как женщина-демон из его комиксов на японские сюжеты. Она коварно вторглась в его владение.

Потом только он заметил, что доктор Цзян все еще не переступает порога. Ждет его разрешения, чтобы войти. Может, она – вампир?

– Конечно, входите, – сказал он. Почему не проявить благосклонности? Он всегда мечтал о встрече с вампиром. Между прочим, классный на ней матросский пиджак, с колечками на рукавах и маленькими якорьками на воротнике. Ему захотелось поближе рассмотреть его.

– А отсюда видно кладбище, – заметила доктор Цзян, подходя к окну. – Какой покой.

Она стояла вполоборота к мальчику, прислонившись к окну и скрестив на груди руки. Джонни заметил, что Диана осматривает его комнату: модель космического корабля, подвешенная на нитке, воздушные змеи, игрушечный «узи» (о чем это говорит вам, вампир?), пуховое одеяло с хлопчатобумажным клетчатым верхом. Черно-белые квадраты одеяла и пурпурные, где он фломастером закрасил некоторые клетки. Оглядела кучу вещей, валявшихся на нижней койке. Что искала доктор Вампир?

Она прохаживалась по комнате. Взяла в руки книгу: «Духовная любовь».

– Он, кажется, вполне дружелюбно настроен, – заметила она, указывая на картинку на суперобложке. Улыбающийся призрак распростер руки над могилой. Джонни собрался объяснить, что это значит, но она сказала: – Дух-хранитель, верно?

Джонни спрыгнул с койки. «Да!» – произнес он, не успев как следует подумать. Ведь докторша-то оказалась классной. Только немногим известна легенда о том, что первый покойник, похороненный на кладбище, становится духом-хранителем. Его долг защищать это место, изгонять злых духов и оказывать покровительство душам умерших. Джонни знал эту легенду. Оказывается, доктор Цзян тоже ее знала.

– У нас в Китае есть такие духи, – продолжала доктор Цзян. – Так говорят…

Возникла пауза.

– Вы верите в духов? – спросил Джонни. Это было ужасно важно для него. Ему нужно было узнать ее мнение.

– Нет, наверное. – Она нахмурилась. – Но мне всегда нравилась легенда о духе-покровителе. Она созвучна романтическим струнам моей души.

– А вы романтик?

– Конечно. А ты?

Джонни покачал головой, хотя ему вдруг захотелось, всерьез захотелось, рассказать ей про Тобеса. А все из-за того, что она произнесла слово «романтический».

– Я не верю в духов, – решительно заявил он. И тут у него возникло странное ощущение: этой докторше можно довериться. – Знаете, я побывал на кладбище. – Джонни видел по выражению ее лица, что это ее заинтересовало. – И я… я напугался до смерти.

– Ты ходил туда ночью? – В голосе доктора Цзян звучало неподдельное изумление.

– Нет. Днем. Но даже днем было страшно. Там собаки. Только не говорите папе и не говорите ей, – попросил он.

– Не буду. Они боятся за тебя, Джонни, и они правы. Кладбище – не подходящее место для прогулок.

– Почему же?

– Потому что некоторые из людей, которых ты можешь там повстречать, приходят туда колоть наркотики, или пить, или даже грабить посетителей.

Сердце Джонни учащенно забилось. Папа купил дом рядом с гадючником?

– Но не все же? – пытался возразить он.

– Не все, – согласилась Диана. – И наверное, я не тот человек, которого стоит спрашивать об этом. Я чувствую себя неуютно на кладбищах, может быть, потому, что уверена: надо жить, а не предаваться грустным размышлениям о смерти.

Выражение ее лица изменилось. Оно было уже не тем, с которым она вошла к Джонни. Диана больше не смотрела на него. Ее глаза бесцельно блуждали по комнате.

Голос звучал тише. В конце концов она все же оказалась тряпкой.

– Мне надо бы почаще бывать на могилах своих родителей, – задумчиво сказала доктор Цзян.

– Они похоронены поблизости?

– Около Йорбы.

– А вы видели когда-нибудь розовую даму?

– Что? – Диана удивленно посмотрела на него.

– Вы наверняка слышали эту историю. Должны были! Розовая дама – женщина, которая погибла совсем молодой. Она появляется на Йорбском кладбище каждый год пятнадцатого июня. Вы ее видели? Видели?

– Извини, нет. Не видела.

– А-а-а. – Джонни мгновенно остыл. Воцарилось тягостное молчание. – Все равно… мою маму кремировали. Мы развеяли ее прах, мы…

И он заплакал. Доктор Цзян бросилась утирать ему глаза. На секунду она крепко прижала его к себе…

– А почему бы нам не прогуляться сейчас на кладбище? – сказала она мягко.

И когда Джонни посмотрел на нее так, будто она спятила, рассмеялась, и он – тоже.

– Собирайся, – предложила она, – мы не пойдем далеко.

– Это не самое приятное место для прогулок, вы только что сами говорили!

– Все в порядке, если ты со взрослыми. И днем. Что скажешь?

Джонни задумался: «Им это не понравится, тем, внизу».

– Пошли, – наконец согласился он.

Конечно, Майк не был в восторге от предложения Дианы, как она сказала, «совершить приятную прогулку по свежему воздуху». Но случилось непредвиденное: Злая Ведьма поддержала доктора. «Да, пусть пойдут», – разрешила она…

– Хреново себя чувствую, – пожаловался Джонни, когда они с Дианой пробирались по высокой траве к калитке.

– Что это значит? – спросила доктор Цзян, беря его за руку.

– Когда вы на взводе, и все валится из рук, и вы не знаете, в чем дело… – пытался объяснить Джонни.

– Весьма точное определение. А когда у тебя возникло это чувство?

– Только что. Когда она сказала, что нам можно пойти.

Некоторое время доктор Цзян шла молча.

– Может, ты уже достаточно взрослый и тебе не нужно, чтобы Николь следила за каждым твоим шагом, – попробовала она оценить ситуацию.

– Ага. Какое ей дело? – зло откликнулся мальчик.

У калитки они свернули направо, спустились с холма. Начинало смеркаться. Вокруг были люди. Некоторые с собаками на поводке, другие шли под руку. В отдалении слышался смех…

– Все еще хреново? – с участием спросила доктор Цзян. – Джонни покачал головой. – А теперь скажи мне… кто там живет?

Она смотрела на соседний дом.

– Там живут Китоны. У них двое ребятишек. А выше по холму, за нами, живет старая мисс Грант с собаками. Кто-то каждый день приходит гулять с ними. Она за это платит. Может, и мне заняться этим, как вы думаете? – неуверенно спросил мальчик.

– Может быть, если родители согласятся и ты не будешь уходить далеко. А кто живет рядом с Китонами?

– Мистер Сейдж с братом. Его брат сумасшедший. По-моему. Он никогда не выходит. Я слышал, как миссис Китон говорила. У мистера Сейджа есть корабль. Большой корабль, на нем перевозят бензин и контейнеры. Может, и не один корабль…

– У него тоже есть собаки?

– Ага. Бультерьер. И охранная сигнализация, и огни, которые зажигаются, если сделаешь что-то не так. Так говорит миссис Китон. Я этого ни разу не видел. Ну, мисс Грант, ее-то я видел. И все. Ее шпиц написал однажды на наш почтовый ящик.

Они некоторое время шли молча. «Рука у доктора Цзян что надо, – решил Джонни, – сухая, но не чересчур тощая. И пахнет от нее потрясно. Не этой противной штукой – „Ядом“,[23] которым мажется Ведьма. Тяжелый омерзительный запах… ну просто отрава. От доктора Цзян пахнет цветами…»

Она милая.

– Вы поможете мне? – вдруг вырвалось у Джонни.

– Да.

– А как? – поинтересовался мальчик.

– Освобожу тебя из тюрьмы, которую ты сам себе построил.

Я вздремнул немного – у меня был утомительный день: встретил свою Единственную Любовь. А потом – магазин «Максин», и розы, и все остальное. К пяти часам надо было отправляться зарабатывать себе на хлеб. Я – искусный вор, но мне нужен надежный источник дохода, чтобы питаться и обеспечить себя жильем. У меня ведь те же потребности, что и у людей среднего достатка.

Итак, я выводил из кустов свой ве́лик, когда в голову мне пришла отличная мысль: проехать мимо Корт-Ридж, разнюхать, что там происходит. Может, мальчик будет играть в саду. Представил себе: сижу на своем велосипеде, держусь рукой за ограду, разговариваю с ним. Может, ему захочется прокатиться. Он устроится у меня на коленях, положит руки на руль поверх моих. Мы вырвемся на волю. Да!

Еду вверх по дорожке, дружески приветствую идущие навстречу парочки. Здороваюсь с каким-то мужчиной (он делает вид, что немецкая овчарка, которую он держит на поводке, не гадит). Клены окаймляют дорожку со стороны кладбища. Слева от меня тянутся ограды домов, расположенных на вершине Корт-Ридж. Сады, примыкающие к домам, взбираются на гору. Странно, как люди отличаются друг от друга своим отношением к природе. Вот ухоженный, вылизанный сад, а рядом – сплошные заросли. Солнце опускается за гору. Каждый дом вырисовывается на фоне бледно-голубого неба черным силуэтом, окруженным золотым ореолом. Дома построены солидно, в расчете на большие семьи, чтобы устраивать балы, обеды, приемы.

Вдруг все пошло наперекосяк…

По дорожке прямо навстречу мне спускается Джонни. Издалека вижу, что это – он. На нем та же одежда, что и днем. Но и в другой одежде я сразу же узнал бы его. Понимаете, как будто в руках у меня бинокль. Но он с женщиной… Мачеха? Потом разглядел: да это доктор Диана.

Спрыгиваю с велосипеда и прячусь вместе с ве́ликом за дерево. Тут есть где укрыться. Сердце мое прямо выскакивает из груди: не заметили ли они меня? Твой голос, пронзительный и мелодичный, милый малыш Джонни, для моих ушей слаще меда. Доктор Диана выглядит сегодня просто великолепно. Она невысокая, тоненькая. Грациозно покачивает бедрами при ходьбе. Мысленно вижу ее в белом шерстяном вязаном платье. Мне хочется, набравшись мужества, поинтересоваться, нет ли у нее такого платья. (Или хотелось бы ей иметь такое…) У нее красивые, черные и густые, как патока, волосы. Но зачем она так часто меняет прическу? Длинные, подобранные, распущенные, заплетенные французской косичкой – на каждом занятии новая прическа. Никогда не знаешь, чего ожидать. Она такая хорошенькая! Милое лицо с маленьким острым подбородком всегда преисполнено доброты. Восточным типом лица она очень похожа на китаянку: выступающие скулы, миндалевидные глаза, тщательно выщипанные брови вразлет. Жалостливое выражение внимательных глаз. Воспринимаешь ее как старшую сестру или любимую тетушку. Губы ее почти всегда улыбаются. Однако самое лучшее у доктора Дианы – несомненно, ее кожа: не желтоватая, а скорее кремовая, цвета сливок, без единого изъяна или морщинки. Когда она загорает, бьюсь об заклад, этот цвет сливок густеет.

Обнаженная, на белых простынях, она неотразима…

– Расскажите мне, а как все это устроено в Китае? – слышу пронзительный голос Джонни.

Диана что-то отвечает, ее слов не разобрать.

– Тогда расскажите мне о кладбищах. И о духах-хранителях.

Что, опять о сверхъестественном, ты так увлечен этим, дорогой Джонни?

– Кладбища… ну, обычно они располагаются на холмистой местности, неподалеку от водоема. Могилы иногда напоминают маленькие домики, самые богатые обнесены низкой круглой стеной. Есть, как и здесь, тропинки, только зигзагообразные…

Они удаляются. Мне уже плохо слышен дальнейший рассказ. Кажется, она объясняет, почему китайские духи прыгают, а не ходят. Мне тоже хотелось бы знать почему. Но голоса их все больше и больше слабеют…

Дожидаюсь, пока они совсем затихнут. Тогда выкатываю свой велосипед на дорожку. Солнце уже на закате, тени удлиняются, его свет начинает меркнуть. Следую за ними, но на приличном отдалении.

Этот маленький мальчик заинтересовал доктора Диану больше всех пациентов, с которыми ей приходилось заниматься после смерти своей обожаемой Ма-ма. В Америке есть немало детей с психическими отклонениями. Многие из них прошли через ее кабинет, но немногие запомнились. С первой же минуты она поняла, что этот мальчик – очень сложный случай. Джонни ей понравился. У него не было причин бояться ее, и он скоро научится ей доверять. А с течением времени с его стороны тоже возникнет симпатия.

В своей книге «Психические расстройства у детей и причины их возникновения» Диана призывала не страшиться экспериментов. Потому что дети восхищали ее своей непредсказуемостью, постоянным стремлением к чему-то новому. «Рискуйте, – проповедовала она. – Дерзайте!» Но отправиться с ребенком на прогулку по кладбищу против воли его отца (которого он явно обожал) было излишней дерзостью, даже по ее меркам. Тактической задачей было, по крайней мере, вырваться из-под влияния мачехи. Хотя эта властная женщина и выступила бессознательно на стороне Дианы против отца.

«Часть проблемы заключается в отце», – подумала Диана. К несчастью, как и большинство отцов, с которыми она сталкивалась, он считал, что способен разрешить их сам.

Прогулка по кладбищу Корт-Ридж показалась ей самым удивительным экспериментом, подтверждающим тезисы ее книги. Когда они прошли уже около четверти мили, Диана засомневалась, разумно ли она поступила.

Дорожка была хорошо утоптанной, слева высились деревья, справа простирались сады, разбитые позади домов спокойная, созданная руками человека картина. Но сразу же за деревьями находилось кладбище. И в просветы между деревьями Диане было видно, какое оно запущенное и безлюдное. Сияние дня постепенно меркло, сменялось окрашенными в сине-красные тона сумерками. Тени стали более темные и бархатистые, казалось, они обступают их со всех сторон.

Неожиданно поднялся ветер, похолодало, руки Дианы покрылись гусиной кожей. Джонни, похоже, не замерз. Он был возбужден, размахивал руками и говорил сто слов в минуту. Диана заставляла себя прислушиваться к каждому его слову, пытаясь забыть о своих опасениях. Они спустились в низину, где тени были совсем черные, и люди, прогуливающие собак, стали попадаться гораздо реже. Прошли мимо мужчины, который курил под деревом. Он был одет в кожаные брюки и кожаную куртку. На голове – кожаная фуражка. На груди болталась цепочка. Как у эсэсовского офицера.

Пора было возвращаться домой.

Но они шли дальше, потому что Джонни ни на что не обращал внимания, совсем некстати продолжая без умолку болтать. И если бы Диана остановила его, то процесс завоевания доверия нарушился бы. Она продрогла до костей, во рту пересохло, появился неприятный серный вкус.

Вдруг Джонни остановился.

– Вот где я напугался, – показал он пальцем. Дорожка сворачивала влево и круто спускалась вниз.

Здесь и там виднелись могильные плиты, многие из них покосились. Диана наклонилась, желая обследовать ту, что была рядом.

– Посмотри, – сказала она Джонни, – здесь похоронен ребенок.

Он наклонился. И Диане показалось, что она слышит, как он вычитает одну цифру, выбитую на плите, из другой…

– Десять, – сказал Джонни печально, – столько же, сколько и мне.

Диана вспомнила могилу в Йорбе, где лежали Ма-ма и Ба-ба. Когда в последний раз она приносила туда цветы?

– Когда умерла твоя мама? – спросила она мальчика.

– Восемнадцать месяцев назад. Нет. Девятнадцать. – Джонни помолчал. – Двенадцатого ноября прошлого года, – добавил он.

– У тебя есть ее фотография, которую тебе хотелось бы показать мне? – спросила Диана.

– Нет. Я хочу сказать… У меня есть фотографии, но они только для меня, хорошо? – поспешил ответить он.

– Конечно. – Они постояли молча. – Автокатастрофа, верно?

Джонни кивнул, но продолжал смотреть на могилу ребенка.

– За рулем был твой отец?

– Но он же не виноват! – воскликнул Джонни.

– А кто-то говорил другое?

– Нет. – Джонни пару раз пнул ногой плиту.

– Хочешь рассказать об этом?

Он энергично потряс головой. Диана уже собиралась переменить тему разговора, когда Джонни добавил:

– Не сейчас.

– Пойдем домой? – предложила Диана.

Она старалась быть оживленной, но в душе было тревожно: дорога к дому идет вверх по холму, стало сумрачно. Лишь отдельные блики света пробиваются сквозь густые деревья. Ушел ли облаченный в кожу мужчина? Или стоит все там же и ждет, когда к нему присоединятся другие завсегдатаи ночи?..

Джонни взял Диану за руку. Они направились обратно по той же дороге, по которой пришли.

– А какой была ваша мама? – нарушил тишину Джонни.

– О… удивительной. Она уже давно умерла… – Диане хотелось бы остановиться на этом, но что-то заставляло ее продолжить: – Я все еще тоскую по ней.

– А ваш отец женился еще раз?

– Он умер задолго до нее. Второй раз Ма-ма вышла замуж, – задумчиво ответила Диана.

Джонни проворчал что-то. Диана хотела объяснить, что повторный брак после смерти супруга свидетельствует о здравом рассудке. Тот, кто остается жить после скорбной утраты, должен вернуться к нормальной жизни, готовый начать все сначала. Но хоровод темных мыслей закружился в ее голове: она не могла сказать ему ничего утешительного, хотя и сама больше всего в этом нуждалась, потому что повторное замужество Ма-ма не было удачным.

– Вы были счастливы в детстве? – спросил Джонни. – Правда?

«Да, Джонни, я была счастлива. Окружена любовью, защищена от всех напастей. Я летала в раннем детстве на волшебном ковре-самолете. Ба-ба умер, когда мне было четыре года. Волшебный ковер разбился о землю. Больше он не взлетел».

– Мы с матерью были очень близки, – ответила Диана, удивляясь себе. Возможно, она пыталась найти защиту от демонов: тех, что, как ей казалось, прятались за каждым деревом, растущим вдоль дорожки, по которой они поднимались; на дорожке не было ни души. – Настолько близки, что, когда она умерла, мне показалось, что я тоже умру.

Джонни сжал ее руку.

– Я любила ее, – вырвалось у Дианы, – так… так… сильно.

Она внезапно остановилась посреди дорожки, и из ее глаз полились слезы. Это были не просто слезы. Это был вопль души, все вырвалось наружу: тяжкая грусть, одиночество, чувство обиды – все то отчаяние, от которого она так и не смогла избавиться после смерти матери.

Мальчик смотрел на Диану, не мигая, широко открытыми глазами. Он взял обе ее руки в свои и гладил их боязливо, как будто не был уверен, что ей это приятно. Его чуткость и забота согревали ее.

Этот мальчик ей очень нравился.

– Нельзя тебе смотреть, как я плачу, – шмыгнула она носом. – Учительница не должна плакать. Это непедагогично.

– Вы милая, – поспешно возразил Джонни.

Некоторое время они простояли молча. Потом Джонни предложил: «Бежим!» И в следующую минуту Диана осознала: он с силой тащит ее вверх по дорожке, а она что-то кричит, протестует. Но он сильнее ее… «Как я мечтала об этом, Ма-ма. С тех пор как ты меня оставила, я так хотела довериться другому человеку, тому, кто сильнее меня».

Они добежали до калитки, запыхавшись, споря о чем-то, задыхаясь от смеха. Обняв Джонни за плечи, Диана повела его в дом. Тогда она решила не только включить его в число своих пациентов, но и поблагодарить Фрэнка Баггели за то, что он направил к ней этого мальчика. А еще она решила, что, приехав домой, обязательно позвонит Эду и примет то приглашение на обед. Солнце еще не совсем скрылось за горизонтом. Небо сейчас казалось ей светлее, чем минуту назад. А воздух не казался ей таким уж холодным.

– Джонни, – сказала Диана, наклонившись к нему, – слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты начал вести дневник.

Мне казалось, что Джонни – само совершенство. Так я думал, когда познакомился с ним. Единственный Настоящий Друг. О нем всю жизнь тосковала моя душа. Но мечтам моим не суждено было прожить и дня.

Очень долго я не мог двинуться с места. Не мог ни ехать, ни идти, не мог даже думать. Она перед ним плакала! И он взял ее за руки! «Вы милая», – сказал он. Черт побери, милая!

Очень трудно отразить на бумаге мои чувства…

В голове у меня бушевали громовые раскаты гнева и ослепительно сверкали молнии возмущения. Кровь стучала в висках, казалось, голова моя сейчас разорвется. Тело бил озноб, болели даже все кости.

Джонни не принадлежит мне: вот о чем я думал в отчаянии. Но в приступах гнева и отчаяния зарождалась уже ненависть. Я ненавидел доктора Диану, потому что она стала моей соперницей. И хуже того, много хуже… ненавидел Джонни. За его предательство.

Грехи искупаются только страданием, Джонни. Невыносимо тяжело получить отставку…

На следующий день Джонни валялся на кровати с книгой в руках. Но читать не мог. Ему казалось, что у него жар. Лоб был влажный. Может, он подхватил простуду – тогда не надо будет в понедельник идти в школу. Вот здорово!

Он лежал на верхней койке, глядел в окно и размышлял над тем, что ждет его в новой школе. Джонни побаивался ребят своего возраста. Они дразнили его. Без всякой причины, просто так. И учителя – тоже. Он был в пятом классе и очень старался. Разве он виноват, что у него не все в порядке с произношением. С чтением все в порядке. Джонни любил читать. И разве так уж важно произношение? Мисс Харви в его прежней школе как-то рассказывала, что у всех великих писателей прошлого были нелады с произношением.

Папа помогал ему по математике. Беда только в том, что у него никогда не хватало терпения. А Джонни не удавалось схватить все на лету. Поэтому большей частью Джонни только притворялся, что все понимает. Даже если не мог ни в чем разобраться. Так меньше ругани.

День был теплый и облачный. Подходящий денек, чтобы спокойно сидеть и пить лимонад. В доме – тишина. Николь, должно быть, спит: она любит подремать в это время. В любом случае его проблемы – не ее забота. Доктора Цзян – да. С ней Джонни поболтал бы с удовольствием, но ее не было рядом.

Все утро Джонни провел за новым дневником. Он испытывал странные ощущения. Доктор Цзян тогда спросила, нет ли у него маминой фотографии. У него ведь их полно. Раньше он только подолгу рассматривал их. Теперь решил: одну самую любимую он будет носить в кармане рубашки, поближе к сердцу. Раньше было слишком больно смотреть на нее. Теперь он хотел, чтобы эта карточка была всегда при нем. Чтобы в любую секунду он мог взглянуть на нее.

Джонни все еще смотрел в окно, туда, где заросшая травой лужайка спускалась к ограде. За калиткой появился кто-то и помахал Джонни рукой.

Некоторое время мальчик еще лежал, опершись на локоть и никак не реагируя на этот жест. Потом понял, что человек махал ему. Проворно спрыгнул с койки и подошел к окну: любопытно, как этому парню удалось увидеть его?

Это был Тобес.

Здорово! Тобес был забавным, таинственно-забавным. И это очень устраивало Джонни, который обожал все таинственное. Пошарив в карманах своей куртки, Тобес вытащил какие-то палочки и стал ими жонглировать. (Джонни до сих пор не знал ни одного человека, кто умел бы жонглировать.) Пожонглировав немного, он развернул одну палочку и стал есть. Сладости! Если напрячь зрение, можно даже рассмотреть цвет обертки. Она коричнево-белая. Сникерсы. Его любимые!

Тобес жестами звал его к себе. Джонни уже не ощущал слабости, только голод. Прижав палец к губам, он крадучись пошел взглянуть на Николь. Прикрыв от света глаза темными кружочками, она лежала на своей кровати. Похрапывала. Ну, не то чтобы храпела, но дышала как-то шумно, неприятно.

И все же сердце Джонни билось тревожно. Страшно подумать, какой разразится грандиозный скандал, если, проснувшись, она обнаружит его отсутствие. Николь ничего не смыслила в таинственно-забавных приключениях. Она не умела даже просто позабавиться.

Мальчик тихо спустился вниз. Опасаясь оставить дневник, он прихватил его с собой.

Джонни вышел из калитки и тут же поймал шоколадный батончик, который бросил ему Тобес. Они молча пошли вверх по дорожке, мимо дома мисс Грант. Дошли до скамейки под деревом, которая кольцом опоясывала его ствол. Мальчики уселись на той стороне, которую не было видно с дорожки. Птицы подняли невообразимый шум, будто заметили шоколадные батончики.

– А это что такое? – спросил Тобес, указывая пальцем на желтый блокнот Джонни.

– Это дневник. Личный, – поспешно ответил Джонни.

– Дневник, да? Ты всегда его вел? – удивился Тобес.

– Доктор Цзян велела…

– Дай поглядеть.

– Нет! – Джонни, прижав дневник к груди, отвернулся.

– Ладно, ладно, не психуй.

Тобес злился, но Джонни плевать хотел на это. Немного погодя, преодолев свое плохое настроение, Тобес достал еще несколько сладких батончиков и снова принялся ими жонглировать. Пытался научить этому и Джонни, но тот их все время ронял. Тогда Тобес предложил ему отдохнуть. Что показалось Джонни не лишенным смысла.

– А ты разве нигде не работаешь? – спросил он Тобеса.

– А почему ты думаешь, что я работаю? – услышал встречный вопрос.

– Ну, ты уже достаточно взрослый.

– Как по-твоему, сколько мне?

Джонни внимательно посмотрел на своего нового друга. Одет сегодня он в клетчатую рубашку с открытым воротом и черные джинсы. Одежда молодежи, и все же…

– Лет тридцать, наверное, – предположил Джонни.

Тобес рассмеялся, потрепал Джонни по волосам и обнял за плечи. («Реагирует нормально», – подумал Джонни.)

– Спасибо, – сказал Тобес, – мне двадцать.

Джонни извинился за ошибку.

– Не проси прощения. По крайней мере, ты считаешь меня человеком зрелым.

Джонни ненавидел это слово. Ненавидел. Он знал, что сам он – незрелый. Так всегда говорил Майк.

– Так где ты работаешь? – спросил он.

– Это не важно. Ты еще слишком мал, не поймешь, – ответил Тобес.

Джонни уже понял, что он незрелый и все такое. Но утверждение, что он слишком мал, чтобы понять, какая у Тобеса работа, поразило его своей глупостью. Интересно, чем же таким мог заниматься Тобес. Он что – палач? Торгует наркотиками?

– А ты веришь в духов? – внезапно сменил тему Тобес.

– Нет. – Охренел ему этот вопрос. Джонни и сам не знал, почему он его так раздражает. Мальчик очень хотел, чтобы мама вернулась, может, поэтому и верил в духов.

– Я тоже не верю. – Засунув руки в карманы джинсов, он огляделся по сторонам, как будто ожидал нападения врагов, и добавил: – Странные вещи творятся здесь по ночам.

– Ты сюда приходишь ночью? – Изумлению Джонни не было предела.

Слово «Blase»[24] Джонни услышал у мисс Харви. Он провел немало времени, пытаясь научиться правильно произносить его. Но когда он спросил: «Ты приходишь сюда ночью?» – это словечко не пришло ему в голову – Тобес просто ошарашил его.

– Господи, – выдохнул Джонни. – А ты, я хочу сказать… неужели тебе не страшно?

Тобес перестал вертеть головой и перевел взгляд на мальчика:

– И ты мог бы…

– Нет, ни за что, – поспешил отказаться Джонни.

Тобес рассмеялся. Потом со значением посмотрел Джонни прямо в глаза. Хотел убедить его, какой он крутой парень. Но веки его дрожали, совсем как у Джонни, когда он боялся расплакаться.

– Там, где я живу, в моей комнате… – сказал Тобес. – Там не очень здорово. Не то место, куда мне хотелось бы пригласить тебя. А кладбище, – что ж? Свежий воздух, понимаешь?

И снова рассмеялся. Джонни не смеялся, он почувствовал, как несчастлив Тобес. В его жизни было мало хорошего, поэтому кладбище много значило для него.

– Интересно было бы пойти туда ночью, – наконец выдавил из себя Джонни.

– И будешь еще говорить, что не веришь в духов? – поддел его Тобес.

Джонни кивнул. Своим вопросом Тобес снова заставил его вспомнить маму.

– Если бы я верил в духов, то сказал бы, что видел их, прямо здесь, – продолжал Тобес.

У Тобеса были красивые добрые глаза, ласковая улыбка. Но он непрерывно покачивал ногой, и это действовало Джонни на нервы.

– Врешь ты все, – вырвалось у Джонни. И тут же он ужаснулся своей грубости.

Тобес захохотал.

– Знал, что ты не поверишь мне, – сказал он, взъерошив волосы мальчика. Какое-то время он осторожно массировал голову Джонни. Это успокаивало. Но ногти у Тобеса были длинные, а рука холодная. И когда она коснулась щеки Джонни, он вздрогнул, как будто к щеке приложили ледышку.

– Посмотри, – предложил Джонни, доставая из кармана фотографию. – Это моя мама. Была мама. Сейчас умерла.

Они вместе рассматривали фотографию. Мама на ней была красивая, в лыжном костюме, в очень толстой куртке желтого цвета и лыжной шапочке. Прекрасное лицо. Сияющие глаза, такая загорелая. Она улыбалась. О Господи!..

Тобес прижал к себе Джонни. Мальчик был рад, что можно спрятать залитое слезами лицо на плече друга, таком удобном и надежном. В глубине души он был уверен, что Тобес сочувствовал его горю. Но вскоре Джонни отодвинулся. «Никогда не разрешай незнакомому человеку прикасаться к тебе», – твердили и в школе, и Николь с Майком Андерсоном. Но разве этот парень – незнакомец? Нет. Джонни отодвинулся от него не поэтому, а из-за запаха. От него неприятно пахло, нет, не грязным телом. Это был другой запах: так пахнет прорезиненный плащ, если его промокшим повесить сушиться туда, где мало тепла. Потом день-другой он пахнет так, как Тобес.

– А у меня ни отца, ни матери, – прервал размышления Джонни Тобес. – Они развелись, и я возненавидел их обоих. Вот и приехал жить сюда.

Джонни спрятал мамину фотографию в карман.

– Сам, один? (Этого он не мог себе представить.)

– Сам по себе. Мне это нравится. Я не одинок.

– А я одинок, – грустно сказал Джонни.

– Знаю. Поэтому тебе и нужен взрослый друг вроде меня. Ты ведь несчастлив, верно?

Вот человек, который понял его! Джонни кивнул, боясь, что, если произнесет хоть слово, снова расплачется.

– Отныне мы будем друзьями. Я научу тебя жонглировать. Покажу тебе другой мир, волшебный. Мир, который тебе даже не снился. И он прямо здесь. – Тобес махнул рукой. – Вокруг нас.

Джонни огляделся:

– Я ничего не вижу.

– Тебе надо прийти сюда ночью. Со мной. Тогда не возникнет никаких проблем. Они меня боятся…

– Кто?

Но Тобес не ответил.

«Пора возвращаться, – подумал Джонни. Он нервничал. – Если Николь проснется и обнаружит…»

– Пора идти, – сказал он, вставая. «А что, если бы Тобес не пустил его, если бы он вырвал дневник?..»

– Конечно, – согласился Тобес, но не встал, только поднял руку. – Скоро увидимся?

К тому времени Джонни был уже от Тобеса в нескольких шагах. Он оглянулся: положив руки на спинку скамейки, Тобес улыбался ему на прощанье. Как он мог подумать, что тот способен обидеть его, черт побери! Джонни чувствовал себя ужасно неловко.

– Слушай внимательно, – громко сказал Тобес. – Выглядывай из окна своей спальни перед тем, как ложиться спать. Может, увидишь меня. Тогда настанет час приключений.

– Когда? – вырвалось у Джонни. Он готов был поклясться именем Господа, что не собирался произносить этих слов. – Сегодня ночью? Завтра? – Но он их произнес.

Тобес помедлил с ответом.

– Когда буду готов, – наконец сказал он.

– Во сколько?

– Когда ты ложишься спать? – последовал встречный вопрос.

– О… в девять часов. Иногда позднее. (Иногда раньше, чтобы сбежать от них.)

– Тогда в половине десятого. Это подходящее для нас время. С половины десятого вечера – это наше время.

Конечно, все это – чепуха. Никогда ничего такого не будет. Но Джонни был благодарен Тобесу за то, что он как-то оживил, разнообразил его безрадостное существование. Наше время! Сделав еще несколько шагов, Джонни остановился и оглянулся.

– Когда ты вызывал меня из дома, как ты узнал, что это мое окно? Как ты узнал, что я там? – спросил он в изумлении.

– Мне просто повезло, – последовал ответ.

Тобес смотрел на него не моргая. Он встал. И… Джонни почувствовал, что ноги перестали повиноваться ему и сами собой несут его обратно, к дереву, к скамейке. Тобес притянул Джонни к себе за плечи и, наклонившись, прижался губами к его лбу. Потом оттолкнул мальчика. Джонни не хотел, чтобы его отталкивали. Он хотел, чтобы Тобес крепко обнял его, как иногда делал это Майк Андерсон, и еще раз поцеловал в лоб. А Тобес оттолкнул, подражая взрослым. Хотя на самом деле, несмотря на свой возраст, был еще большим несмышленышем, чем Джонни.

Затем, уже у самой калитки, Джонни обернулся, чтобы помахать на прощанье, но Тобес исчез. И Джонни показалось, что все это было как бы во сне. Он был на кладбище, нашел друга и вернулся домой. Но на душе стало почему-то легко.

Ни в коем случае нельзя рассказывать им о Тобесе, решил он. Это – секрет.

«Неужели Тобес действительно явится однажды ночью, как Питер Пэн.[25] Возьмет ли он меня в страну Потерявшихся Мальчиков? Неужели возьмет?»

Диане и Эду потребовалось какое-то время, чтобы договориться о совместном обеде. То она была занята. То он… И возможно, за всеми этими проволочками скрывались вполне объяснимые опасения. Страх новой неудачи: оба боялись еще раз убедиться в том, что они – не пара. Так или иначе, но Диана предпочитала подождать. Она напряженно работала. В редкие минуты отдыха копалась в новом саду или рисовала на шелке – традиционное китайское искусство. Она даже брала уроки у доктора Ляна из отдела педиатрии. Почти десять лет ей никак не удавалось овладеть этой техникой. Это раздражало ее, подрывало веру в себя. Она могла месяцами не прикасаться к кисти. Но затем снова возвращалась к своим упражнениям.

В начале июня звонки Эда участились. У Дианы и в самом деле не было времени на свидание, но…

Однажды летним вечером они сидели на берегу и наблюдали, как лодка семейства Моков швартовалась у причала. Рыбацкое братство готовилось к ночной работе.

Обычно Моки устраивали для посетителей целое представление. Едва траулер причаливал, как Мок-младший – ему было около пятнадцати – бежал уже по пирсу с корзиной лобстеров. Миссис Мок священнодействовала на террасе за рестораном. Как только Мок-младший приближался к ее посту, она снимала крышку с кипящей кастрюли. В следующую секунду содержимое корзины шлепалось в кипяток. Готово!

Никто не умел готовить лобстеров лучше, чем Ма-ма Мок из Бель-Кова. Диана вздохнула, представив себе последние мгновения бедного лобстера. И, подняв глаза, встретила взгляд Эда. Сегодня вечером этот честный взгляд казался ей бесхитростнее, чем обычно. Он словно излучал искренность. Диане, следовало быть настороже. И она старалась.

Они договорились встретиться в среду вечером. Ресторан на открытом воздухе был переполнен. В Бель-Кове, неподалеку от пирса, такие ресторанчики тесно сбились в кучу, переходя один в другой. С первой недели июня на побережье было шумно и суетливо. Толпился народ – как местные отдыхающие, так и приезжие туристы. Эта толкучка весьма устраивала Диану, потому что открытый взгляд спутника начинал понемногу затягивать ее в свой омут. Народ же, сновавший вокруг, помогал справиться с собой и даже оправдаться: она-де строит Эду глазки, чтобы не подумали, будто она пренебрегает своим спутником.

– Так где же моя похищенная собственность, детектив? – наконец прервала молчание Диана.

– С этим можно подождать, – бросил Эд. – Ты еще не выслушала моих новостей. Я получил повышение. – Он поднял свой бокал. – Детектив первого класса. С первого июня.

Они выпили. Диана хотела поздравить его, но Эд опередил:

– Я прикреплен к твоей новой группе, как главный офицер по связи с полицией. Также с первого июня. Если… ты, конечно, не возражаешь.

Ранее Диана просила Питера Саймса выделить одного из его подчиненных в качестве связующего звена между нею и полицией. Причем просила назначить женщину.

– Разрешишь попробовать, а? – настаивал между тем Эд.

Он боялся быть отвергнутым. Даже скрыв от нее существование жены. Диана тоже боялась, что ее отвергнут. Обрывки мыслей кружились в голове, и она не успела придумать достойного ответа. К счастью, трудолюбивые Моки помогли ей выбраться из затруднительного положения. Лобстера подавали с помпой: то, что лежало на тарелках, только что выловили в море, сварили с приправами из трав и подали под майонезом с томатно-чесночным соусом. Именно этим соусом миссис Мок славилась по всему побережью Тихого океана. Подали рис, приготовленный как любила Диана: недоваренный. Появились и миски с восточным салатом, сдобренным большим количеством специй. Пластмассовая оранжевая плошка с водой и плававшим в ней цветком лотоса служила чашей для омовения пальцев.

– Все в порядке? – поинтересовался папаша Мок. И, услышав в ответ банальное: «Прекрасно», умчался, прежде чем они успели выразить свое мнение более конкретно.

Некоторое время Диана и Эд молча орудовали палочками для еды. Тем временем солнце клонилось к горизонту, и вода, чернея, покрывалась серебряной рябью. Казалось, на побережье поступил таинственный сигнал: Бель-Ков, пустынный всего неделю назад, этим вечером буквально кишел народом. Люди группами сидели за столиками. Какая-то женщина извинилась, случайно уронив на землю пиджак Дианы, висевший на спинке ее стула. Мок зажег разноцветные фонарики, окаймлявшие территорию его ресторана. Сидевшие за столиками захлопали в ладоши. Диана старалась припомнить, когда же последний раз она чувствовала себя такой счастливой, – и не могла.

– Хорошо, – задумчиво сказала она.

– Что?

– Моя новая группа. Твое участие, – пояснила Диана. – Конечно, если я соглашусь. А теперь докажи, что ты хороший полицейский, – решительно продолжила она, – верни мне мои вещи.

Эд достал из-под стола большую сумку и открыл ее. Протянул Диане кожаный бумажник, весь в пятнах, дурно пахнущий, без денег, но с нетронутыми кредитными карточками (интересно, почему вор не воспользовался ими?). Извлек из сумки и еще несколько разрозненных вещей. И главное – шень-пей.

Вроде бы смотреть не на что: деревянная пластинка – фут в длину, пять дюймов в ширину, – укрепленная на простой подставке. На ней китайские иероглифы. Но Диана приняла ее из рук Эда с волнением и внутренней дрожью.

– Что это означает? – По глазам Эда было видно, что ему в самом деле интересно, он спрашивает не из вежливости.

– О… это родословная… рассказ о моем отце, – пояснила Диана. – Где он родился, в каком месте на земле, вот этот иероглиф означает «земля».

Диана положила табличку с родословной в сумочку и откинулась на спинку стула, куда раньше повесила жакет, подобрав его с земли. Эд протянул ей квитанцию и заставил расписаться: «получено».

– А пистолет? – спросила Диана.

– К сожалению, не нашли. Тебе лучше бы обзавестись новым.

– Так где же вы нашли мои вещи?

– Я уже рассказывал тебе: при облаве… – Эд вытер рот бумажной салфеткой и опустил пальцы в пластмассовую плошку. Он не умел есть красиво. Всегда ел слишком быстро и тем самым портил себе пищеварение. А потом… «Пора на дежурство», – обычно говорил он легким шутливым тоном и отправлялся домой, к Ровене, своей жене. Ей он, конечно, объяснял, что задержался на дежурстве.

«Смени пластинку», – попыталась взять себя в руки Диана.

– Эд, пожалуйста, поблагодари полицейских, разыскавших мое имущество.

– Само собой. – Некоторое время они молча ели, рассматривая лодки и стараясь не встречаться взглядом. – Нам надо поговорить о твоем новом подразделении, – наконец сказал Эд.

Она кивнула.

– Питер Саймс увлечен этой идей, – начал Эд. – Я имею в виду, что он относится к ней всерьез. Придает этому начинанию очень большое значение: хочет показать, что полиция озабочена положением дел…

– Так и должно быть.

– Но ему нужно повыгоднее продать эту идею. Все большие полицейские участки в наши дни сотрудничают с психологами. Нам нужен свой, особый поворот…

Многое в жизни приходилось Диане, как говорится, глотать молча. И далеко не все с таким удовольствием, как лобстера «а-ля Мок». Психологии не нужна реклама, как новой марке кукурузных хлопьев, думала она. Саймс между тем усиленно занимался саморекламой. Он не собирался до выхода на пенсию оставаться шефом полиции в маленьком городишке. Диана понимала, что ее предложение о создании специальной группы, которая занималась бы делами несовершеннолетних преступников, будет хорошо выглядеть в его послужном списке. Но не в ее. Однако…

– Такого рода психолог обычно числится в платежной ведомости, – сказала она. – О, я знаю, кого ты имеешь в виду: Марсию Лонг в Главном управлении, Жюля Кампьона в судебной клинике. Но я не числюсь в платежной ведомости у Питера. И адвокаты, о которых ты думаешь, были наняты министерством внутренних дел, чтобы решать проблемы отдельных личностей; людей, которые были очевидцами одной перестрелки, слишком много.

Эд никак не мог справиться с панцирем лобстера. Он выглядел растерянным из-за того, что не умел пользоваться палочками для еды. В сердце Дианы зародилось сочувствие – весьма опасный симптом. Но нужно быть твердой. И она заставила себя сосредоточиться на производственных вопросах.

– Этих психологов наняли, чтобы обслуживать интересы полиции, – продолжала она. – Мое подразделение будет работать только ради установления истины. Совершенно независимо ни от кого.

– Диана, – Эд положил палочки, – не вернуться ли нам в реальный мир?

Она была человеком свободной профессии, и ее окружали подобные же люди. Врачи-консультанты традиционно вежливы, уважительно относятся к мнению своих коллег. Она забыла, как раздражает неприкрытая правда. Но…

– Нет, – ответила она решительно. – Это мой мир; я – его создатель и буду действовать согласно своим представлениям о порядочности и справедливости. Питер поддерживает меня.

Ей бы хотелось, чтобы и другие тоже поддерживали. Деятельность подразделения Дианы встретила большее сопротивление среди низшего персонала, чем она ожидала. Люди посещали ее лекции только под давлением или потому, что надеялись получить прибавку к жалованью.

– Ладно, представь себе такую ситуацию, – сказал Эд, – девочка подает жалобу: ее изнасиловал отец. Ты обследуешь ребенка, даешь свои рекомендации офицерам полиции. Потом мы приходим к заключению, что девочка попросту оклеветала своего отца, с которым у нее не сложились отношения. Полиция, значит, зря потеряла время и ресурсы. Так вот, это ребенок – твой клиент или как?

– Это зависит… – начала Диана.

– Можно выслушивать в суде твои показания под присягой относительно того, что рассказала девочка?

– Вероятно, да, потому что…

– Вероятно? – перебил ее Эд.

– Послушай, Эд, это не…

– Это не до конца продумано, вот о чем я говорю, – твердо сказал Эд.

Эдвин вновь одарил ее пристальным взглядом, потом, улыбнувшись, продолжил возню с лобстером. Диана жаждала отплатить ему той же монетой. Незамедлительно. И чтобы комар носа не подточил…

– Тебе помочь? – ехидно спросила она, не в силах дольше созерцать, как неаппетитно управляется он с проклятыми палочками.

– Слава Богу, наконец-то догадалась, – пробурчал он.

С помощью заостренной палочки Диана отделила мякоть лобстера от панциря. Она работала сосредоточенно, как будто собиралась кормить ребенка. Эд с удивлением наблюдал, как проворно расправляется она с лобстером. В самом деле – великовозрастный ребенок.

– Ну вот, – сказала она, возвращая ему тарелку. – Ешь. И слушай. – Диана привела в порядок свои мысли, глубоко вздохнула. И с новыми силами набросилась на него: – Ты знаешь не хуже меня, что работы еще – непочатый край. Очень многое еще предстоит утрясти. Но мы добьемся победы, только если будем действовать сообща. Так станем мы единомышленниками?

Он внимательно посмотрел на нее:

– Будет ли реальная польза от всего этого?

– Да. С перового же дня. Наше подразделение принесет пользу ребятишкам, потому что научит ваших людей осмотрительности, заставить чаще проводить беседы, а не аресты. Полицейские станут быстрее отличать неисправимых преступников от оступившихся детей, от тех, которые просто превысили рамки дозволенного. Рядовой офицер будет обладать необходимыми знаниями и, столкнувшись с малолетним правонарушителем, будет чувствовать себя гораздо увереннее. И это только начало. А в перспективе – уменьшение количества преступлений среди несовершеннолетних. Суды по делам несовершеннолетних не будут завалены работой…

Но Эд, шутливо сдаваясь, поднял руки вверх. Он смеялся. На секунду Диана ощутила досаду, потом тоже рассмеялась. Она внезапно осознала, как важно привлечь на свою сторону именно этого человека. Поскольку он отвечает за связь ее подразделения с полицией, его мнение будет решающим. Кроме того, есть и другие аспекты, они должны стать друзьями. Диана потянулась к своей сумочке и вынула коробочку с визитками: она вспомнила, что у Эда нет даже ее нового адреса…

«Давая человеку свое имя, ты даешь ему власть над собой» – старая китайская поговорка, основанная на народном поверий. Итак, визитка – это еще и символический жест с ее стороны. Понимал ли это Эд? Так где?.. – Диана подняла брови, что свидетельствовало о какой-то заминке.

– В чем дело? – спросил Эд.

– Мне казалось, у меня больше визиток, – растерянно ответила она, протягивая карточку…

– Может, воры прихватили, а мы не нашли?

– Нет, когда произошла эта кража, – рассуждала Диана, – новые визитки еще не были даже напечатаны. О Господи. Провалы в памяти – один из симптомов, возникающих с возрастом у старых дев. На этот счет так много написано…

– Ты никогда не состаришься, – улыбнулся Эд. – И тебе не надо оставаться старой девой.

– Нет? У-у-у! Осторожно, доктор! – сказала себе Диана.

– Твой дом стоит в очень уединенном месте, – сказал Эд, перевернув ее визитку и рассматривая на обороте китайские иероглифы ее имени.

– Да.

– Так не забудь купить новый пистолет. – Эд отпивал вино, лаская Диану взглядом своих темно-серых глаз. В эту минуту она поняла, как сильно его желание обладать ею. – Или заведи себе защитника, чтобы он жил вместе с тобой…

– Пустой номер! – насмешливо сказала она. – Самая большая проблема, с которой сталкиваются современные американские женщины, не климактерический период и не вопрос, как соединить карьеру с воспитанием ребенка. Статистика убедительно свидетельствует, что все красивые мужчины или заняты, или гомики.

– А я-то думал, что женщина находит мужчину красивым только в том случае, если знает, что он женат или гомик. – Смех Дианы придал Эду смелости, он продолжил: – Я одобряю твои замыслы, а ты разрешаешь мне работать с тобой, так?

– Похоже, ты начитался популярных статеек по вопросам психологии. Ну ничего, скоро снабдим тебя солидной литературой.

Эд расправился наконец со своим лобстером. Диана ожидала, что он закурит, но, когда он не сделал этого, удивилась:

– Сегодня не куришь?

– Завязал. Уже два месяца. Между прочим, появились кое-какие сведения о том пропавшем подростке, о котором мы рассказывали в передаче.

– Хэле Лосоне?

Эд кивнул, продолжая:

– С ума сойти, сколько звонков. В студию позвонили сорок восемь человек. И к нам в полицейский участок – около восьмидесяти звонков. После обработки всех полученных сведений нам удалось установить, где и когда последний раз видели Лосона: вторая неделя апреля, в забегаловке у Харли. Знаешь, где это?

– Нет.

– Это хорошо, потому что ты бы упала в моих глазах, если бы знала Харли, человека, которому принадлежит это заведение. Его не раз задерживали за уличные беспорядки. Закусочная на берегу, по дороге к Пойнт-Солу, принадлежит ему.

– Кто там бывает?

– Местные ребята, мотоциклисты. Подторговывают наркотиками, но нам ни разу не удалось поймать кого-либо с поличным.

– Не похоже, что Хэл мог оказаться в таком месте.

– Возможно. По крайней мере, нам ничего не удалось узнать. Наши ребята ездили туда, расспрашивали. Пустой номер.

– Приезжали на машинах с мигалками, предъявляли удостоверения?

– Наверное.

– Ничего не скажешь, умелые ребята. Кто же станет разговаривать с такими…

В этот момент мистер Мок принес корзинку с печеньем для гадания[26] и два апельсина, разрезанные на восемь долек…

– Так что же теперь происходит? У Харли, я имею в виду, – продолжила разговор Диана.

Эд покачал головой:

– Мы ездили туда, беседовали, сделали что могли.

– И потерпели неудачу, – закончила Диана. – Послушай, почему бы нам не подъехать туда самим, как-нибудь в субботу, и не порасспросить? – Эд потянулся за долькой апельсина, но Диана шлепнула его по руке. – Эд, ты не получишь этого, понятно?

Эд посмотрел на ее руку с апельсином:

– Похоже, что не получу…

– Ты!.. Ты не воспринимаешь меня всерьез! Как психолог, я многому могла бы научить вас. Особенно в отношении техники ведения допроса. Как раз этому я планирую уделить особое внимание в нашем подразделении. Мы подъедем к Харли, ты посмотришь, послушаешь…

– Ты не полицейский, Диана.

– И не хочу им быть. Но я могу помочь, и этого же хочет Саймс. Послушай, Эд, у меня достаточно простая просьба. Что здесь плохого?

– Она противоречит установленным в полиции правилам.

– А ты раскрываешь преступления, только руководствуясь правилами? А я-то думала, что ты обладаешь широким кругозором, одарен богатым воображением.

– Ты не можешь с ходу отвергать установленные правила, Диана. В них есть свой смысл. И кроме всего, эти правила защищают нас, если что-то не ладится.

– Защищают тебя? Черт возьми, разве речь идет о тебе? При такой работе – могут и пристрелить.

На Диану начали действовать вино и улыбка Эда. Она не могла не вспоминать времена, когда они были вместе. Уик-энд, проведенный в палатке на озере Зак. Тогда они поднялись высоко по горной тропинке и, свалившись в изнеможении на землю, заснули под палящими лучами солнца. Пока спали, ее левая нога обгорела, и она еле доковыляла, с помощью Эда, до лагеря. А вечером – ее лихорадило…

Что он наврал про этот уик-энд своей жене? Что работал? «Подонок несчастный! – подумала Диана. – Как я тебя ненавижу. И какой ты находчивый, какой сильный, добрый, ласковый…»

– Диана, я не стану проводить никаких тайных операций по ряду причин. И в первую очередь потому, что тебе самой пока нужна защита. Твое подразделение еще не утвердили. Можешь себе представить, какой разразится скандал, если мы побеседуем с людьми у Харли и обнаружатся какие-то улики? Ведь мы не сможем ими воспользоваться.

– Ладно, давай сделаем так: правилами ведь не запрещено двум друзьям провести вместе уик-энд. Они же не виноваты, что, по воле случая, им приходится работать вместе, верно?

– Ты имеешь в виду, как в тот раз, на озере Зак?

…Они лежали тогда прямо под звездами, мир вокруг был преисполнен гармонии и добра. Вот о чем он умышленно напомнил Диане, когда с улыбкой посмотрел ей в глаза. Так жестоко. Так несправедливо.

– Полагаю, – продолжал он медленно, – что у нас нет оснований отказываться от встреч только потому, что я приписан к твоему подразделению.

– Мы не договариваемся о свидании.

Эд не ответил ей прямо. Выдерживая паузу, оглядел сидящие неподалеку счастливые парочки и, подняв брови, с иронической усмешкой обратил наконец внимание на Диану. И она подумала, что готова убить его, и сделает это с удовольствием.

Эд вертел в руках одну из китайских палочек, что почему-то ужасно раздражало Диану.

– Мы с тобой не назначаем свидания, – сказала она так громко, что многие головы повернулись в их сторону. И вдруг вокруг возник хаос. Все произошло мгновенно. Эд перепрыгнул через стол. Диана откинулась назад, стул под ней зашатался. Падая, она увидела, что Эд изо всех сил вонзает палочку для еды в руку. Нет, не в ее руку, а в руку какого-то мужчины. Ее сумочка с оборванным ремешком валялась на земле рядом с ней. Люди, сидевшие за соседними столиками, панически закричали, когда стол перевернулся и свалился Диане на грудь.

Миссис Мок оттащила стол в сторону и помогла Диане встать. На кантонском диалекте она выкрикивала слова тревоги и волнения. Диану трясло как в лихорадке, она вся дрожала. Буря промчалась. Все вскочили, глядя на нее. «Что случилось?», «Вы это видели?», «Тот мужчина схватил его, я видел», – слышалось вокруг.

Потом сквозь толпу к ней пробрался Эд.

– Полиция. Извините. Разойдитесь, ребята, все в порядке. Полиция. Все позади. Разойдитесь, – уговаривал Эд окружающих.

Он спрятал в карман рубашки значок и пригладил обеими руками свои взъерошенные волосы. Миссис Мок усадила Диану на стул, а ее муж поспешно направился к ним с двумя бокалами скотча. У него был такой вид, будто вся жизнь Дианы зависела от того, поспеет ли он вовремя с этим виски.

– Что случилось? – хрипло спросила она Эда, голос ее дрожал, как, впрочем, и все тело.

– Вор. Я наблюдал, как он кружил вокруг столиков, искал поживы. Твоя сумка висела на спинке стула. Когда он схватил ее, я бросился на него с палочкой.

Он протянул ей палочку. На кончике запеклась кровь. «Ой!» – отшатнулась Диана. Эд обтер палочку салфеткой и снова протянул ей.

– На память о прекрасном вечере, – сказал он. – Пусть у тебя останется эта палочка. У меня – другая.

Диане не хотелось брать, но она не могла отказать Эду, поэтому опустила палочку в сумку.

– Лучше, чем балкончик с газом, – улыбнулся Эд.

– Я – твой должник, – ответила Диана, – и вот награда: ты должен поехать со мной в закусочную Харли. Просто чтобы разделаться с этим. Потом можно поплавать.

Он решил, что она окончательно еще не пришла в себя, хотя и старалась доказать ему и себе, что все уже в порядке. Он думал, что они могли бы возобновить прежние отношения, как тогда, на озере Зак. Он забыл, что за этим последовало. Во вторник, после того романтического уик-энда, их общий приятель предложил Диане сыграть в теннис, «чтобы побеседовать в спокойной обстановке».

– Почему бы нам не поехать в Лос-Анджелес в следующую субботу? – предложил Эд. – Там дают великолепное представление в этом маленьком…

– Потому что у нас с тобой на очереди только одно дело и оно связано с Харли. Кроме того, в следующую субботу я занята. Давай договоримся – через субботу.

Он нахмурился. Потом сказал:

– Хорошо.

И Диана почувствовала, что ее напряженное тело обмякло, как надувной мячик, из которого вышел воздух.

– Но командовать буду я, – предупредил Эд. – Поедем к Харли, посмотрим, что и как, выпьем кока-колы.

Эд оплатил по счету. Сначала Диана хотела настоять на том, чтобы платить поровну. Но раздумала. Всю жизнь опекая других, она в глубине души отчаянно жаждала, чтобы проявили заботу и о ней. Когда этот сильный, властный мужчина брал дело в свои руки, он не допускал никаких возражений с ее стороны.

Они приехали в разных машинах. Когда они расставались, Диана попыталась выразить тот сумбур, который царил в ее голове: надежду, симпатию, благодарность, уважение, подозрение, страх. Короче, все те слова, которые возносят в молитвах к Господу. Диана не находила этих слов. Не могла выразить свои переживания. Эд никогда не был религиозен.

– Что ж… – Голос ее оборвался. – Спасибо.

– Не за что.

Почему-то при этих словах ее охватил приступ настоящей ярости.

– Есть за что! – произнесла она с вызовом. – Да, есть! Я была лишена всего этого. Слишком долго.

Диана поцеловала его в щеку. Не успела она отстраниться, как почувствовала ответный поцелуй в губы. Она оцепенела. От головы до самых кончиков пальцев мрак окутал ее тело, как саваном. Затрепетав, она крикнула:

– Нет!

Эд отпустил ее. Диана вскочила в свою «кемри». Завела мотор. Рванула машину с места, даже не бросив прощального взгляда в зеркальце заднего обзора…

Отлично придумано. Сначала мне показалось, что это дурацкая затея: понимаете, записывать то, что случилось (случится). Теперь стало самому интересно. Совсем иначе все видится, когда рассказываешь другому. А если записываешь все события, это обостряет наблюдательность.

Кроме того, это занятие помогает мне бодрствовать.

Сейчас середина лета, 16 июня.

Джонни погрыз кончик ручки. Часто слова ложатся на бумагу сами собой, без всяких усилий. А другой раз, как сегодня, столько мучишься, пока найдешь подходящее слово.

Когда, несколько недель назад, доктор Цзян сходила с ним на кладбище и согласилась заняться его лечением, у него улучшилось настроение. Он очень боялся, что после разговора с отцом и ЗК она откажется от него. Но когда услышал ее «да», ему показалось, что в его жизни начинается что-то хорошее. Потом она попросила проводить ее до машины. Джонни догадался, что она хочет поговорить с ним наедине, чтобы они не слышали. Это было потрясно. С этой женщиной можно иметь дело.

Она достала из машины и протянула ему желтый блокнот. И сказала на прощанье:

– Хочу, чтобы ты записывал в этот блокнот все, что тебе покажется интересным и важным в течение дня. Начни с того, как ты впервые приехал сюда, на Корт-Ридж. Записывай, что происходит вокруг, что ты чувствуешь, чего хочешь, о чем мечтаешь. Никто никогда не увидит этого, если только не покажешь сам.

– Даже вы?

– Даже я. Хотя, надеюсь, ты позволишь мне время от времени просматривать записи. Запомни: не надо следить за словами, никто не требует от тебя вежливой, грамматически правильной речи, не думай о правописании, о грамматике. Если то, о чем ты пишешь, покажется тебе слишком грустным или трудным, просто переверни страницу и начни новую. Будь искренним. – При этих словах она в шутку слегка стукнула его кулаком по макушке. – Всегда пиши только правду. Можешь написать: «говно», если захочется, и не пиши: «нагажено».

Это замечание развеселило его.

И вот он сидит за своим столом. Девять двадцать пять вечера. Он устал, но должен вести дневник.

День в школе прошел хорошо. Моя классная руководительница мисс О'Ши. До сих пор не знаю, как я к ней отношусь. У нее рыжие волосы и длинные висячие сережки, из-за которых она похожа на чокнутую. Я уже там шесть недель, и меня еще никто не бил. Бен крутится поблизости, мы иногда болтаем с ним. Довольно по-дружески. Тревису Ломаксу все еще не нравится, что меня называют Джонни. Говорит – глупо..

Жду, когда покажется Тобес.

Джонни медленно вычеркнул последнюю фразу. Может, доктор Цзян все же захочет прочитать то, что он написал? Лучше вырвать страницу.

Тобес сказал, вспомнил Джонни, – выгляни из окна в половине десятого, и, может, ты увидишь меня; тогда настанет время приключений. Джонни отложил свой блокнот (он хранил его под матрасом) и занялся подготовкой ко сну. Тобес, конечно, не спешит выполнить свое обещание. Не одну уже неделю Джонни выглядывал из окна. Если бы Тобес пришел, он выскользнул бы из дому по черной лестнице и вышел бы через дверь кухни. Их не оторвешь от телика. Чтобы задержать его, им пришлось бы пересечь просторную прихожую, пробежать за ним по длинному коридору, у столовой повернуть налево, пройти еще по одному коридору и попасть в кухню. Дом был большой. Как только входите – лестница. Наверху все спальни расположились вокруг площадки-четырехугольника. Спальня Майка и Николь находится как раз напротив комнаты Джонни. Из окна их спальни виден океан. В этой семье все не очень мешали друг другу. Майк с Николь и не заметили бы, если бы он выбежал из своей спальни с голой задницей…

Девять двадцать восемь…

Лужайка спускалась к дорожке, плохо видной в темноте. Но в саду у соседей горели огни: по вечерам их бассейн освещается. Позади калитки, к которой ведет дорожка, стоит высокий старый фонарь. Со стеклянным колпаком. Фонарь, именно фонарь. И под этим фонарем в девять сорок появился Тобес…

Койка Джонни стояла вплотную к окну. Он передвинул ее, несмотря на возражения Николь, так что теперь ему прекрасно была видна калитка. Тобес стоял у калитки под фонарем. Он не улыбался, не махал рукой. Казался страшно бледным.

Джонни протер глаза и сел. Что? Это не сон?.. Но теперь у калитки уже никого не было. Фонарь по-прежнему бросал круг света, но под ним – никого. Джонни внимательно вгляделся… И увидел голову Тобеса. Только одну голову. Белое лицо плавало в кругу света. И ничего вокруг. Ничего под ним.

Вот появилась рука. Белая рука, она манила его к себе замедленными жестами. Джонни знал, что звали его, что на него пал выбор вампира. С каждым взмахом этой белой руки он все дальше и дальше высовывался из окна…

Смех эхом отозвался в его голове. Жуткий. Как уханье отвратительной хищной птицы, терзающей добычу. Смех Тобеса. Он становился громче. И тут Джонни внезапно вышел из транса, он понял, что все это происходит на самом деле. Захлопнул окно и вспрыгнул на верхнюю койку. Натянул на голову одеяло. Он плакал, но тихо, потому что не хотел, чтобы Майк Андерсон услышал, как он плачет.

Немного погодя потянулся за своим блокнотом…

Говно, говно, ГОВНО!!!

Ладно, сейчас десять пятнадцать. Тот же вечер.

Новая страница, новая страница, новая страница.

Выглянул из окна. Сон? Не может быть… Это лицо. Я испугался Тобеса. Я-то думал, что могу поиграть с ним, но мне не нравятся его игры. Он странный. Он пугает меня. Всерьез.

Не буду больше встречаться с ним.

Хочу маму. Она умерла. Я только плачу и плачу.

Третьим номером был Ренди Дельмар. К этому времени, поскольку тела Хэла Лосона все еще не нашли, третьим номером стали считать его. Хотя это был только второй найденный труп.

Девятнадцатилетний Ренди в пух и прах разругался с родителями. Он ночевал в комнате своего друга на полу, пока родители парня не выставили Ренди на улицу. Следующие несколько дней он спал где придется. Кто-то рассказал ему о заброшенном складе неподалеку от старой железнодорожной станции. Он провел там пару ночей вместе с крысами. Ночевавшие там люди во многом напоминали этих мерзких тварей. Но Ренди не отличался стойкостью и понимал, что третью ночь там не выдержит. Поэтому он двинулся дальше.

Находясь неделю в бегах, он остался практически без гроша, но являться домой с повинной все еще не хотел. Да и не был уверен, что ему окажут теплый прием, потому что схватка была жаркой. Речь шла о полном взаимонепонимании между ним и его хорошенькой тринадцатилетней кузиной.

Ренди ослабел от голода. Последний раз он ел накануне. Это были остатки гамбургера, которые какой-то пижон бросил в урну неподалеку от того места, где устроился Ренди. Он сидел на камнях у южного края городского пляжа. Прямо перед ним диск солнца в оранжево-красном ореоле опускался в море. Справа берег круто поднимался вверх, к Бель-Кову. На вершине горы – клиника Святого Иосифа. В этот час на пляже было немного народа. И никто не притягивал его внимания. Кроме того, Ренди боялся приближаться к людям: у полицейских, вероятно, было описание его внешности…

Ничего не поделаешь: придется идти домой…

До дома, где он жил со своими предками, пешком – четыре мили: в Козуэй, на восток от Парадиз-Бей. Район, застроенный дешевыми домами, располагался между шоссе № 1 и собственно городом, окраина, за которой тянулись распаханные поля фермеров. Путешествие заняло у Ренди много времени: ему приходилось часто останавливаться и отдыхать, голова с трудом держалась на плечах. Через три часа после того, как он покинул пляж, видели его сворачивающим на дорожку, ведущую к его дому. Он считал, что ему крупно повезло, потому что его не сцапали полицейские. И все же… глаза его сузились: может, удача ему изменила? В нескольких ярдах от его дома стояла черная машина. Как только Ренди приблизился, машина ожила: загорелись фары, заработал мотор, замигали сигнальные огни.

Ренди прислонился к дереву – так легче было стоять, и огляделся. Уже почти стемнело. Это что же, полицейская машина приехала за ним?..

Тем временем машина двинулась по направлению к Ренди Дельмару. Стекло опустилось. Полицейских в ней не было. Один только модный пижон во всем черном: кожаная черная куртка с меховым воротником, короткие черные волосы, черные пилотские очки, черная кепка. Ренди толком и не рассмотрел его. Увидел только пачку деньжат на сиденье. Там, похоже, было сотни две долларов, а может и больше.

Мечты сбываются, но что-то здесь не так. В полиции никогда не рассматривали Козуэй как особо опасный район или как хранилище наркотиков. Поэтому не направляли туда патрульных машин. Это была просто обычная жалкая свалка отбросов человеческого общества.

Водитель перегнулся, чтобы открыть боковую дверцу. Жестом руки в черной кожаной перчатке пригласил сесть в машину. Ренди заколебался. Ему чертовски не хотелось возвращаться домой, но, с другой стороны, от этого приглашения дурно пахло.

– Чего надо? – грубо спросил он.

Ответа не последовало.

– Я тебе ничего не позволю. Ясно?

Левая рука водителя покоилась на пассажирском сиденье, пальцы перебирали пачку банкнотов. Ренди облизал пересохшие губы.

– Дам тебе пососать свой член, но твой в рот не возьму, идет?

Водитель похлопал по пачке, потом смахнул ее с сиденья. Ренди, быстро оглядевшись по сторонам, не заметил поблизости никого. Впрыгнув в машину, он захлопнул дверцу. Машина отъехала.

Ренди попытался рассмотреть водителя, но поднятый воротник его кожаной куртки скрывал большую часть лица. Двойник Марлона Брандо в коже. Черт возьми, это крутые парни.

Ренди не пришло в голову задать себе вопрос, почему этот пижон оказался около его дома, почему он решил заключить эту сделку, почему он, Ренди, не отверг этой мерзкой сделки и не отправился домой. Недоучка Ренди, исключенный из средней школы, не был профессором логики.

Он решил, что не позволит этому извращенцу сосать свой член, поэтому стал выяснять, что же его ожидает.

– Куда мы едем?

Никакого ответа.

– Я спросил: куда мы едем?

К этому времени машина мчалась по прямым городским улицам. Тьма затопила Парадиз-Бей. Ренди почувствовал беспокойство. От пижона исходил какой-то странный запах. Пахло кожей, но что-то другое заглушало этот запах. Что-то противоестественное.

– Какой сегодня день? – спросил Ренди, не зная, что сказать. Его желудок сводило от голода, по крайней мере, ему так казалось. Сколько времени он уже не ел? Перед ним на приборной доске мерцали бледно-зеленым цветом затейливые часы. Он попытался сосредоточить внимание на цифрах, которые то появлялись, то исчезали. Июнь, 16.

Машина свернула налево, в горы. Теперь Ренди знал, где они.

– Корт-Ридж? – спросил он недоверчиво. – Ты здесь живешь?

Тогда совсем другое дело. Корт-Ридж – район людей богатых, с положением. Этот парень, должно быть, при деньгах. Наверное, он живет в одном из тех красивых старых домов с видом на океан? Ренди мог бы распотрошить его, и никто ничего не узнал бы. В тех домах наверняка есть чем поживиться.

Но вдруг машина, свернув с шоссе, остановилась. Водитель вышел, забрав с собой ключи, и пошел по дорожке вперед. Ренди удивленно заморгал. Пошарил вокруг рукой, но денег не нашел. Ему был виден в десяти ярдах от машины только силуэт водителя. Бросив быстрый взгляд через плечо, Ренди последовал за ним. Нигде ни огонька, черт, какая же это часть Корт-Ридж?

Водитель двигался уверенно. Казалось, он прекрасно ориентировался в этой чаще. Он ловко избегал всех сучьев и свисающих на дорожку веток, которые мешали пройти его спутнику и цеплялись за его одежду. Ренди запыхался, ему было страшно. Ну, ничего – скоро он заставит этого парня заплатить за все сполна.

– Эй! – крикнул он. – Подожди меня!

Не успел он произнести последнее слово, как налетел на что-то мягкое и плотное: водитель. Ренди поспешно отпрянул. Куда ни глянешь, повсюду темь, хоть глаз выколи…

Ренди услышал шипение и увидел свет. Водитель, расставив ноги, стоял спиной к нему. Источник света он держал так, что Ренди не было его видно. Спичка? Чертовски большая. Потом он увидел, что водитель запустил руку в карман и вынул что-то. Что-то белое, шелестит. Деньги!

Водитель бросил их через плечо на землю. Ренди чуть не свалился, так он ослабел. Если в ближайшие полчаса он не поест, то умрет от голода. Он должен воспользоваться случаем, должен! Деньги все еще валялись на земле за спиной водителя. Парень, казалось, целиком занят фонариком и чем-то еще, – может, это его член белеет в темноте. Ренди это дерьмо не интересовало. Сыт по горло. Если это извращенец погонится за ним – он легко скроется в лесу…

Когда Ренди нагнулся за деньгами, водитель обернулся. В правой руке он держал горящую паяльную лампу, ее смертоносный блеск был нацелен прямо в глаза юноши…

Ренди закричал. В последующие полчаса или чуть дольше он дико кричал. Хотя кляп, забитый ему в рот, заглушал эти крики…

Все валится из рук. Первый раз в жизни я влюблен. Отправляюсь в библиотеку, роюсь в книгах, стараюсь найти все об этом, как говорят, пробуждающем в человеке энергию чувстве. Но от книг – никакого прока. Перестраиваю свой график работы так, чтобы днем быть свободным. Подменяю любого, кто меня об этом попросит. А мальчик не показывается. Наверное, я схожу с ума по мальчишке, а он, невежа, обо мне, видно, и не вспоминает. Да, именно так.

(Относительно работы: пора ее бросить. Я – человек добросовестный, но всему есть предел: сколько картошки можно почистить, не погубив при этом здоровья? Я – не тот человек, или, вернее, не всегда был таким, кому нравится бить баклуши, баловаться mousse d'orange,[27] когда начальства нет поблизости. Хотя, поверьте, немало повидал я работников, которые только этим и занимались. И еще, поверьте мне на слово, сам я не раз бил баклуши при самых неподходящих обстоятельствах и в самое неподходящее время: не имею ничего против пустой траты времени.)

Грусть мне несвойственна. Иду в библиотеку и читаю все подряд: поэзию, любовные романы, книги по психологии. Многие из этих книг мне, как говорится, не по зубам. Но все книги пронизывает одна мысль: любовь не бывает без грусти.

В своей жизни я испытывал ярость, страх, ненависть, депрессию и граничащее с самоубийством отчаяние. Но ни разу я не грустил. Когда в первый раз я встретил Джонни, меня охватила радость. И это было самым приятным чувством из всего, что было потом. Мы расстались, и в душе возникло что-то новое, хотя я не понимал еще этого чувства. Мы встретились во второй раз – повторилось то же самое. Только когда он ушел, мне стало еще хуже. Но я не знал, что со мной происходит. Подавленное состояние, тяжесть в желудке, усталость, ничего не хотелось – вот что осталось в душе от этого дня.

Странные вещи творились со мной: никогда раньше краски не казались мне такими яркими, воздух не благоухал таким ароматом, и птички не пели так нежно. Обязательно ли все это сопровождает грусть? И себе я казался прекрасным, с пылающим сердцем. Потом я увидел мальчика с доктором Дианой. И все огни в моей душе тут же погасли. Последнему дураку понятно, что она хочет завладеть им. Ну, так он ей не достанется! Он – мой. МОЙ, ГОВОРЮ ВАМ…

Мне кажется, что все надо мной смеются. Наверное, я просто шут.

Однако спустя немного времени гнев и ревность мои испарились. Как странно: они просто исчезли. Даже грусть улетучилась, вытесненная страстью к Единственному Любимому. И эта страсть влечет к нему. Отсюда мое появление на Корт-Ридж вечером 16 июня. А он, чтобы отвергнуть меня, выбрал именно ту минуту, когда я наконец разобрался в своих чувствах.

Стою под соседским фонарем, машу рукой. Уверен, что он видит меня, поэтому смеюсь и снова машу: «Давай, спускайся!» Но – нет! Окно захлопнулось, и в следующую секунду гаснет свет. А я стою под фонарем и чувствую себя последним дураком.

Жду с надеждой, что он снова откроет окно. Вдруг, думаю, он спускается вниз и вот сейчас появится. (Конечно, если учесть, что он не помахал мне в ответ и захлопнул окно, ясно, что ждать нечего. Но любовь есть грусть, помните об этом.) Потом возникает другая мысль: может быть, родители сцапали его? Потом… ничего.

Пока плетусь в высокой траве прочь от дома Андерсонов, в глубь кладбища, в душе моей накапливаются новые неприятные ощущения. Может быть, влияет на меня окружающая обстановка: вы чувствительны к среде обитания? Здесь полно собак. Одних приводят на поводках обожающие их владельцы, другие, а их большинство, – дикие. И те и другие, однако, гадят. Вдруг в нос ударил неприятный запах, его источник – понятен. Я вляпался в собачье говно.

Мягкое говно.

Не думаю, что вы уже готовы выслушать рассказ о мягком говне. Мы дойдем до него позже.

Так вот какая мысль осенила меня, пока я вытирал о траву свой ботинок: Джонни Андерсону необходима дисциплина. Мой маленький мальчик нуждается в твердой руке, которая вела бы его сквозь все радости и горести жизни, сквозь все ее взлеты и падения. Бережно, но твердо. Я должен стать его наставником. Руководить им. Уберегать его от превратностей судьбы, которые столь опасны для слабых духом. Я не позволю ему носиться, как собаки на кладбище Корт-Ридж, поблажек ему не будет. Бесконтрольная свобода приносит ребенку только вред. Помню, мой собственный отец так говорил, черт меня побери, но мы вернемся… к мягкому говну, – дайте срок. Хочу рассказать об этом.

Хочу иметь фотографию Джонни.

Какие-то тени бесшумно скользят по кладбищу. Луна скрылась, но дорога мне хорошо знакома. Мои глаза привыкли исследовать темные закоулки. Я стараюсь «сторониться» света. (Разве «сторониться» – не изысканное слово?) В этой части кладбища собираются наркоманы, колются, нюхают опиум.

Дорога поднимается в гору. Неприятнейшая особенность кладбища, позвольте вам сказать, – это заросли терновника. В той части кладбища, где иногда еще хоронят, по воскресеньям родственники возлагают на могилы цветочки, терновник подстрижен. Туда от главных ворот в Уинчестере ведет прямая широкая аллея. Она упирается в противоположный выход у Симора. По ночам эта аллея – оживленнейшее место. Вдоль стоят фонари, некоторые из них даже светят. Туда-сюда фланируют педерасты. Огоньки их сигарет вспыхивают в темноте, как глаза дьявола. Сюда я должен привести Джонни, чтобы показать ему все это. Он не вырастет таким, как эти искусители с их сигаретами и пистолетами, грязными телами, со столь же грязными мыслями. Он должен увидеть, как я обращаюсь с подобными людьми. Это будет ему уроком, и он многое поймет.

Для этого милого ребенка я могу сделать немало.

В голове моей роятся разгоряченные мысли. Пока я продираюсь сквозь последние заросли терновника на главный кладбищенский проспект, от тлеющих угольков грусти вспыхнуло настоящее пламя гнева. Конечно, сегодня ночью здесь полно народу. Вот кто-то преграждает мне путь. Без сомнения, он думает, что я с удовольствием повеселился бы сам и повеселил бы его. Или хочет знать, хорошо ли я провел время… Встаю так, чтобы на меня падал свет ближайшего фонаря. Я молодой, мускулистый, высокий, светловолосый, приятной наружности.

Он медленно направляется ко мне. Правой рукой в кармане джинсов нащупываю пружинный нож. Доброжелательно улыбаюсь ему. Пусть только дотронется до меня. Пусть попробует.

Может, по выражению моих глаз он догадывается о чем-то. Может, у него сильно развито шестое чувство и оно предостерегает его. Кто знает? Но он замедляет шаги. Потом сворачивает в сторону. Я поворачиваюсь, не спускаю с него глаз, и он чувствует это: слишком часто бросает через плечо раздраженные взгляды. Наконец, исчезает в тени деревьев…

Что с ними происходит, когда они исчезают из круга света, отбрасываемого фонарем? Тонут в грязи, что ли? При свете дня их никогда не увидишь.

Иду размашистым шагом почти до Уинчестера. Там к ограде миниатюрного склепа привязан мой ве́лик. Интересная деталь: на одной детской могиле построен маленький домик, не в стиле греческого храма, а игрушечный имбирный домик, окруженный железной оградой. Каждый раз, как вижу его, он приводит меня в восторг. Велосипед нахожу на месте. Отвязываю его – и в путь. Чуть не сбиваю человека, который входит на кладбище со стороны Уинчестера. Он быстро ныряет в сторону, в заросли крапивы. Думаю, это несколько охладит его сексуальный пыл. Пойдет ему на пользу.

Есть еще один человек, которому знакома грусть: доктор Диана. Нужно обсудить с ней эту проблему. Но я не записан к ней на прием.

Так вот, читатель, может быть, вас покоробят следующие строки моего повествования. Признаюсь: я испытываю громадный интерес к доктору Диане.[28] Я боготворю ее, хотя держусь от нее на расстоянии. В данную минуту на расстоянии. Но сегодня ночью я намерен заняться, так сказать, исследовательской работой.

До дома доктора Дианы, расположенного у моря, путь не близкий. Но ноги у меня крепкие, а тренировка, которую я получаю, крутя педали, вселяет оптимизм. Место, где она живет, – уединенное. Но ведь Диана – добрая волшебница, а где чаще всего обитают волшебницы, как не в высоких горах, уединенных бухтах и глубоких могилах? Ночной воздух напоен обольстительными ароматами. Волшебное очарование этой ночи было нарушено только один раз. Я услышал звук приближавшейся машины и внезапно оказался в ловушке ее фар. Ее огни преследовали меня, как наведенная на цель ракета. Красная «кемри» пронеслась мимо меня, но я успел заметить, что это была машина доктора Дианы. И мысль о том, что она скоро будет дома, успокоила меня.

К тому времени, как я подкатил к ее калитке, в доме светилось только одно окно на верхнем этаже. В той части дома, которая была обращена к горам. Ее спальня? Нет. Она спит в комнате с видом на океан. Свет в окне погас. Оставив велосипед на обычном месте среди кленов, растущих напротив ее калитки, я осторожно двигаюсь вперед, закуриваю «Мальборо» (я не боюсь заглавной буквы «С»,[29] которой украшают истории болезни мудрые доктора: смерть от рака – не мой удел). Доктор Диана, однако, не знает, что я курю. Если бы она это знала, то наверняка изменила бы мнение обо мне.

Итак, дом возвышается прямо передо мной. К его северной части примыкает небольшая лужайка, за ней ферма, и дальше – ничего. В голове созревает смелый план. Пройдя по лужайке несколько ярдов, пересекаю заросшее поле (осторожно: посередине канава) и спускаюсь к берегу. Здесь дюны невысокие, плоские, между ними – дорожки. Все поросло колючей травой и ледяником. Вокруг – никаких признаков жизни. Как на луне.

Иду вдоль берега, по направлению к ее дому. Ни одно окно не светится. Темной глыбой дом вырисовывается на фоне безоблачного серого неба. Она там. Одна во всем доме. Спит.

На берегу ложусь на спину так, чтобы видеть дом. Лежать мягко. Несколько звезд пришпилены к темному своду над головой. Океан тихо бормочет, он слишком устал от волнения, но неустанно напоминает, что жизнь не покинула его…

Как мне быть с доктором Дианой? Она, конечно, необыкновенная женщина. Но она слишком много знает и с каждым днем узнает все больше и больше. Если буду сидеть сложа руки, окажусь в дерьме, даже (прости, Господи) в мягком дерьме, а выбор у меня – небогатый.

Так что же, черт возьми, делать?

Обдумывая этот вопрос, постепенно погружаюсь в какое-то сумеречное состояние: и не бодрствую, и не сплю. И вдруг сон как рукой сняло. В глаза ударил яркий свет. На небе разгоралась заря. Надо срочно заняться тем, ради чего я приехал, а то будет поздно.

Записав свой сон, Диана положила блокнот в ящик стола рядом с кроватью. Затем приняла душ. За окном раздавалось веселое щебетание. Одеваясь, Диана подпевала птицам. Сразу же включила телевизор: убийство Рея Дугана все еще было новостью номер один, но напряжение уже спадало. Питер Саймс возник на экране в модном костюме, аккуратно подстриженный. «Мы найдем того психопата, который совершил это жуткое преступление, – заявил он, – разыщем Хэла Лосона и Ренди Дельмара…» Затем на экране появилась группа возмущенных родителей… Это все уже знакомо, все было… «А теперь, Малькольм, расскажи, какая погода нас ожидает сегодня?»

«День обещает быть прекрасным, – тотчас же отозвался Малькольм, – будет жарко». Вот так. Диана позвонила в «Обеспечение безопасности» и – о чудо! Ей ответил человек, а не автоответчик. Ее заявку еще не рассматривали; они ожидали доставку деталей из Чикаго. Детали, возможно, прибудут на следующей неделе. И тогда, совсем скоро, ее дом будет оборудован электронной системой охраны, работающей без сучка и задоринки. Диана не слишком-то верила обещаниям, но надеялась.

Захватив сумочку, она направилась в гараж, примыкавший к дому. Открыла дверь, соединяющую гараж с домом, и шагнула внутрь. И в ту же секунду во рту появился вкус желчи вместо вкуса ароматного кофе. Диана замерла на месте: в воздухе висел запах сигаретного дыма. Ее сердце учащенно забилось…

В первые секунды ей показалось, что незваный гость – еще здесь, в ее машине или под ней. Или в доме… Нет, она ведь только что отперла дверь, соединяющую гараж с домом. Ему не удалось пробраться дальше гаража. Диана нагнулась, заглянула под машину: ничего. Внутрь машины: никого. Слава Богу, слава Богу.

Медленно приблизилась к двойным дверям гаража. Это были старомодные двери, без дистанционного управления.

Обыкновенные прочные деревянные двери на петлях закрывались на два засова. Прошлой ночью она, должно быть, забыла задвинуть засовы, так как двери были не заперты. «Как неосторожно», – подумала Диана.

Озираясь по сторонам, она бросила взгляд на пол и увидела окурок сигареты. Подняла: видимо, кто-то растоптал его, ей удалось разобрать только название – «Мальборо».

Среди знакомых Дианы никто не курил «Мальборо». Правда, эту марку сигарет курит уйма людей. И не исключено, что кто-нибудь из ее знакомых или пациентов тоже курит такие сигареты. Она просто не знает об этом. Постойте-ка: почему же обязательно думать о знакомых или пациентах. Может, как в добрые старые времена, к ней в дом рискнул забраться обыкновенный грабитель.

Тогда этот грабитель, наверное, прежде всего забрался бы в окно и изнасиловал Диану. Потом, перерезав ей глотку и прихватив с собой ее сумочку, скрылся бы. (Может, это тот мужчина, который стоял и курил в лощине в злополучное утро, когда убили Дугана? Господи, как она ненавидела всех, кто работал в «Обеспечении безопасности».) Но нет. Такое случается только со звездами экрана или психиатрами: их часто преследуют люди, страдающие психозами.

«Преследуют» – какое ужасное слово. Диана вздрогнула. Может, позвонить шерифу округа Санта-Барбара? А что, если покупка этого дома – не такая уж блестящая идея и ей следует продать его. (Что? Даже не начав обставлять его? Ни за что!) Или, может, послать все к чертовой матери и не выдумывать всяких глупостей?

На последнем соображении она и остановила свой выбор. Распахнула двери гаража, с печальной улыбкой на губах вернулась к машине, отыскала в сумочке ключи. Когда отпирала дверцу машины, заметила клочок бумаги, белевший в дождевой канавке над дверцей водителя.

Что это? Белая визитная карточка. Она вытащила ее и с удивлением обнаружила, что держит в руках свою собственную визитку.

Что-то заставило ее перевернуть карточку. На обратной стороне, прямо под ее именем, написанным китайскими иероглифами, четким почерком было выведено: «Люблю тебя. XXX». Сердце женщины тоскливо сжалось, мурашки поползли по коже…

Диана припомнила: когда в последний раз она доставала визитную карточку для Эда Херси, ей показалось, что пачка намного тоньше, чем должна быть. Значит, кто-то украл ее визитки. И у этого человека есть, вероятно, свой продуманный план. Он уже начал осуществлять его…

В голове мелькнула мысль об Эде. Затеплилась надежда: может, это он так подшутил над ней? Заехал вчера вечером, когда ее не было, увидел, что двери гаража не заперты, и оставил визитную карточку, чтобы тактично напомнить: «Ты, конечно, человек взрослый, но надо быть внимательнее». Как мило!

Однако, пока она добиралась до Бель-Кова, волнение ее улеглось и оптимизма поубавилось. Эд не стал бы так вести себя. Все обнаруженные следы указывали на то, что в ее доме был вор. Опытный полицейский не устраивал бы подобных инсценировок. И разве Эд не говорил ей, что бросил курить? Разве он когда-то курил «Мальборо»? Диана не припоминала.

Переступив порог своего кабинета, она первым делом позвонила Эду. Пожурила его слегка. Он слушал молча. Потом сказал:

– Это был не я. – В трубке что-то зашелестело. – В эту минуту я смотрю на карточку, что ты мне дала.

И тут будто вспышка молнии осветила все произошедшее. И Диане не понравилось то, что она увидела. Так все-таки вор был. Он проник в ее святая святых, в ее жилище.

Он курил, как и тот мужчина в камуфляжных джинсах, что украл у нее газету. У него были ее визитные карточки; он любил ее. Такие случаи хорошо изучены психиатрами. Подобные «навязчивые идеи» могут доставлять беспокойство не один год…

– Диана? – позвал Эд. – Диана, ты меня слышишь?

– Да, слышу.

– Неужели ты всерьез подумала, что я способен опуститься до такого уровня? Послушай, какой же блюститель порядка может так поступить?

– Извини, конечно, я должна была сама сообразить, что это не ты. Но пока я так думала – все было в порядке. Но теперь…

– А что с сигнализацией? Не работает? – перебил ее Эд.

– Еще не установлена.

В затянувшемся ответном молчании Эда ощущалась искренняя озабоченность. Если можно так расценить молчание.

– Я установлю сигнализацию. В ближайшее же время, – заверила его Диана.

– Хорошо. И конечно, ты должна купить пистолет взамен украденного.

– Сделаю. Обещаю.

Опять молчание, на этот раз менее длительное.

– Так как мы договоримся? – спросил он.

– У Харли. В субботу… помнишь? Можем взять мою машину.

– Прекрасно.

– Хочешь, я заеду за тобой?

– Хорошо бы. Скажем, в полдень встретимся в участке?

– Договорились.

Диана положила трубку. В душе, как в прежние времена, она ощущала прилив нежности к нему. Его слова: «Ты подумала, что я способен опуститься до такого уровня?» – очаровали ее. Они свидетельствовали о его полной растерянности. Размышления Дианы прервала Джулия, вошедшая в кабинет с пачкой отчетов под мышкой.

– Джулия, ты не брала отсюда моих визиток? – с надеждой спросила ее Диана.

– Нет.

– Значит, кто-то другой взял их, у меня осталось совсем немного…

– Пациенты иногда прихватывают, – безразлично промолвила Джулия.

– Нет, нет. Я имею в виду мои личные визитные карточки, с домашним адресом.

Диана объяснила Джулии, что случилось.

– Может, один из ребят, направленных судом к нам на лечение? – высказала предположение Джулия.

– Почему ты так думаешь?

В ответ Джулия пожала плечами.

– Это же банда проходимцев, – сказала она, придав лицу зверское выражение. Диана невольно расхохоталась.

– А теперь, – подытожила Диана, – давай поговорим серьезно. Поговорим о Джонни Андерсоне. – Она отперла свой портфель, достала желтый блокнот. – Это его первый опыт. Записи относятся ко второй неделе мая. Тщательно изучи их; расскажи мне, что ты в них обнаружишь. Обрати особое внимание на то, что он пишет о своем отце. Джонни обращается к нему по имени, порой по имени и фамилии; я хочу выяснить, о чем это свидетельствует.

Джулия взяла блокнот. Но прежде чем приступить к чтению, сказала:

– Знаешь, я думала о Джонни. О его первом визите к нам, когда Тобес тоже пришел по ошибке.

– Да?

– Помнишь, как Тобес играл с грузовиками и другими игрушками? Тебе не кажется, что он несколько староват для подобных развлечений?

Диана нахмурилась.

– Ты права, – задумчиво произнесла она. – Тобес так умен… Странно.

Она встала и, предложив Джулии пересесть за стол для совещаний, направилась к ней.

– Джонни Андерсон, – вспоминая тот день, начала Джулия. – Не могу понять причины, но мне кажется, что Тобес занялся тогда игрушками только в расчете на Джонни.

Диана нахмурилась.

– Может быть. Послушай. Я хочу проверить кое-какие свои выводы, – сказала она, присаживаясь к столу. – Меня это заботит, и это важно.

– Слушаю.

– Ты знаешь, как Тобес любит щеголять своей начитанностью, своим умом?

– Верно.

– И это не просто хвастовство, как бывает со многими ребятами его возраста; во всем этом есть свой смысл.

– И весьма глубокий.

– А теперь подумай и попробуй представить себе, откуда у Тобеса такой запас знаний?

Джулия выжидательно посмотрела на Диану, но ее наставница была абсолютно серьезна. Тогда, закрыв глаза, Джулия попыталась сконцентрироваться на своих ощущениях.

– Что ты видишь? – спросила Диана немного погодя.

– Я вижу… Тобес сидит за столом. С книгами. Полулежит в постели, обложенный книгами. Лежит в поле, читает.

– О чем говорит тебе его бессознательная жестикуляция и мимика?

После долгого молчания Джулия ответила:

– Он закрыл руками уши. Уткнулся в книгу, читает запоем.

Диана восхищенно стукнула по столу ладонью:

– И я вижу то же самое! – воскликнула она. – Он отгораживается от внешнего мира, с которым не может справиться.

Взволнованная Джулия широко открыла глаза.

– Значит, его детство было таким безрадостным, что он бежит от действительности в воображаемый мир, где все намного лучше…

– Точно. Обстановка его детства была абсолютно невыносима – именно так, другого объяснения нет, – поэтому Тобес погрузился в книжный мир, отказавшись от реального. Полученные при этом знания во многом только побочный результат такого сознательного ухода от всего, что его окружает.

Лицо Джулии омрачилось.

– Да, но… он никогда не намекал на свое тяжелое детство.

– Нет. А почему ты считаешь, что это так? – решила уточнить Диана.

Не зная, что ответить, Джулия задумчиво смотрела на нее. Диана не торопила. Но тут зазвонил телефон: прибыл первый пациент, Гари Гилберт. Семилетний мальчик болезненно реагировал на дрязги своих родителей, занятых затянувшимся разводом. Данный случай требовал от Дианы максимум внимания и особо продуманных действий. Но пока она шла по коридору к игровой комнате, в голове продолжали вертеться слова Джулии: «Тобес занялся этими игрушками только в расчете на Джонни». А что, если она права, рассуждала Диана, и поведение Тобеса в тот день было целенаправленным, являлось частью тщательно продуманного плана?

Диана вошла в игровую, любезно кивнула матери Гари.

– Доброе утро, Гари, – сказала она весело. – Так о чем ты писал в дневнике на этой неделе, покажешь мне?

Начинаю постепенно разбираться во владениях семьи Андерсонов. Нашел место, откуда прекрасно просматривается большая часть их дома: дуб неподалеку от садовой калитки. Надо вскарабкаться на первую большую развилку и укрыться в листве. Оттуда видно окно спальни Джонни. Виден и запущенный сад за домом. Трава там переросла уже самого Джонни, на грядках полно сорняков, часть ржавой ограды местами обрушилась. Кому-то предстоит большая работа, а лето уже в полном разгаре. Не завидую этому человеку. И тем не менее хочу сам поработать здесь.

Ранее субботнее утро. Сижу на своем дереве. Солнце еще нежаркое, бледно-желтое, обдувает прохладный ветерок, моя кожа покрылась пупырышками. Сидеть на ветке, не подложив ничего, ужасно больно и неудобно; как птицы справляются с этим? Слушаю по магу «Голландца» и жду, когда появится Джонни.

Наконец – движение.

Из-за угла дома, где, как я выяснил, находится кухня, выходят два человека. Доктор Диана и Джонни. Она положила руку ему на плечо. Усилием воли подавляю гнев и слежу за другой рукой, в которой какие-то книги. Готов отдать свой единственный глаз (один я уже принес в жертву, пообещав отдать его за возможность проникнуть во владения Андерсонов, помните?), чтобы узнать, о чем они говорят.

В это субботнее солнечное утро, вручив подарки, Диана внимательно наблюдала за реакцией Джонни. Книга о китайской опере сразу же привлекла его внимание. Это закономерно: автор, пишущий специально для детей, снабдил ее множеством рисунков и фотографий, а также подробными пояснениями, как, например, по раскраске лица отличить героя от негодяя или ученого – от солдата. Диана хотела внушить мальчику, что духовные ценности, содержащиеся в волшебных сказках о привидениях, сохранили свое значение до наших дней, стали сутью искусства. Таким образом, очень осторожно она пыталась отвлечь его внимание от духов и вампиров.

Джонни понравилась книга. Он вертел ее в руках, листал, задерживаясь на некоторых картинках. Диана умышленно продолжала все это время болтать с ним, и он не мог углубиться в изучение книги. Затем она переключила его внимание на книгу под названием: «Знакомьтесь с китайскими иероглифами». Принесла она еще и третью книгу – о китайских обычаях. Эта книга заинтересовала Джонни больше остальных. Ему захотелось прочитать ее немедленно, тотчас же, пока она здесь. Он попросил ее подержать две другие книги и уселся изучать оглавление. Заглянув через его плечо, Диана увидела, что внимание его привлекла глава «Погребальные обряды». И тут она ощутила некоторую неуверенность в разумности своих действий.

– Неужели на самом деле китайцы просто ложатся и ждут смерти? – спросил Джонни с благоговейным ужасом.

– Да. Дома для умирающих находились в специальных районах; когда человек понимал, что его время приближается, он направлялся туда и ждал конца.

– Но как они узнавали, что пришел их час?

Диана задумалась. Мейжу, ее мать, знала. Она стала чаще надевать платья с высокими воротниками, сань-фу, и наносить визиты знакомым, с которыми не виделась годами. Стала чрезвычайно рассеянной. Как врач, Диана поставила диагноз: легкая форма старческой потери памяти; слава Богу, у Ма-ма не было старческого слабоумия. Однажды Диана увидела, как Мейжу передавала своей старинной подруге прядь волос (вместе с этой женщиной она покинула родину в 1959 году). Для китайца такой ритуал – верный признак приближающейся смерти. Затем, за неделю до того, как Ма-ма заснула вечным сном, она отдала Диане свое обручальное кольцо: она не хотела, чтобы ее похоронили вместе с ним. Диану эта просьба поразила больше всего остального; если до этой минуты еще оставались сомнения, то теперь она поняла, что все кончено.

– Похоже, некоторые люди знают, что умирают, – сказала она. – Врачи не могут этого объяснить.

– Доктора ни черта ни в чем не смыслят, – уверенно сказал Джонни.

«Как верно, – подумала Диана. – И как интересно, что мальчик решился так высказаться перед своим врачом. Прогресс!»

– Беда в том, – сказала она, – что доктора знают очень много, но никогда не знают, что мы от них ожидаем.

– Верно, – согласился Джонни.

«Врачи олицетворяют фигуры отцов; доктора и отцы ни черта не смыслят в важных вещах; вот о чем он говорит. Гм…»

Беседуя, они прогуливались за домом. Вдруг Джонни побежал к ограде у дальнего конца сада. Поглядывая на часы, Диана последовала за ним. Ее визит в этот дом преследовал двоякую цель: еще раз понаблюдать за Джонни в домашней обстановке, а также побеседовать с Майком Андерсоном. Но Майк был «занят» (другими словами, не хотел ее видеть). За Эдом же она должна была заехать, чтобы вместе отправиться к Харли, не раньше, чем через три часа.

Между тем Джонни позвал ее.

– Хочу вам кое-что показать, – бросил он через плечо. Остановившись, мальчик вынул что-то из кармана своих джинсов. Это было полароидное фото хорошенькой женщины в ярко-желтой лыжной куртке и шерстяной шапочке.

– Твоя мама? – спросила Диана, рассматривая фото. – Красивая.

– Завел нового друга, – не ответив Диане, сказал Джонни. Они уже шли рядом по дорожке.

– Да? В школе? – обрадовалась Диана.

– Нет. – Он помолчал. – Здесь, – объяснил он, указав на дорожку, ведущую к кладбищу.

– Ты опять ходил туда? Один? – заволновалась Диана.

– Нет. Вы сказали, что это опасно. Встретил его на дорожке.

– Кто он?

– Привидение.

Джонни шел впереди, глядя себе под ноги, будто не хотел, чтобы она прочитала что-то в его глазах.

– Уверен, что это было привидение?

– М-м-м.

«Как понимать: „да“ или „нет“?»

– Дружески настроенное привидение?

– Очень. Хочу посмотреть, не разыщем ли мы его? – решительно сказал мальчик.

Они дошли до калитки; плетеные босоножки жгли подошвы ног.

– Конечно, – услышала она свой голос. «Держись!» – подумала про себя.

В это время в окне нижнего этажа появилась Николь.

– Кто хочет лимонада? – крикнула она им.

– Умираю от жажды, – с облегчением отозвалась Диана.

Мальчик поднял на нее глаза; по их выражению было трудно определить, расценил ли он ее слова как предательство, удобную отговорку или испытывал облегчение. Повернув назад, они услышали шуршание колес: к дому подъезжали машины. Джонни нахмурился.

– Должно быть, папины друзья, – произнес он с каким-то странным выражением.

– Подрядчик твоего отца, наверное?

– Ага. Майк работает на эту компанию. Его называют проектировщиком. Его сюда послали, чтобы заключить какую-то крупную сделку. Эти люди приехали, чтобы встретиться с ним.

– Почему ты зовешь отца по имени? Ты это часто делаешь и в дневнике. Большинство мальчиков просто сказали бы «папа».

Джонни пожал плечами. Из-за дома доносились звуки приветствий. Диана и Джонни подошли к окну кухни, но едва собрались завернуть за угол, как на лужайку выбежал мальчик. Диана внимательно его оглядела. Высокий, тощий, с тусклыми черными волосами, свисающими крысиными хвостиками на лоб. В голубых джинсах, ярко-красной майке, красных теннисных туфлях – все, казалось, ему велико. Загорелое веснушчатое лицо. В узких глазах светится ум. Мальчик настороженно уставился на них. Источник такой враждебности, возможно, объяснялся тем, что в школе его дразнили из-за оттопыренных ушей. Диане никогда не приходилось видеть таких больших ушей у мальчиков его возраста: на вид ему было лет двенадцать.

– Привет, – выдавил он. – Я – Арни Кранц. А ты, наверное, мальчишка Андерсона, папа велел мне пойти и разыскать тебя.

– Привет, – ответил Джонни. Он не познакомил мальчика с Дианой. И это было хорошо: она не хотела препятствовать новым связям, хотя внутренний голос нашептывал ей, что ничего хорошего из этого не получится…

Она направилась в кухню. Николь приветственно улыбнулась вошедшей Диане.

– Боялась, что упустите Майка, – пробормотала она. – Они собираются отправиться по делу, тут, поблизости. Приехали субподрядчики, землемеры, только что прибыл специалист по установлению зональных тарифов, кто-то еще.

Она рассмеялась, скрывая свою неловкость за маской беззаботной женственности, но переусердствовала. Диана уже наблюдала подобное в ней и раньше. Сегодня на Николь были соломенные сандалии, платье с цветочным рисунком и пуговицами от ворота до подола. Никакой косметики: она выглядела молоденькой, лет на двадцать с хвостиком. Но Диана знала, что ей тридцать четыре. Майк, видимо, неравнодушен к круглолицым блондинкам; его первая жена выглядела похоже.

– Не мешало бы нам поговорить, – сказала Диана, принимая стакан лимонада. – Вы можете помочь мне решить основную проблему.

Они уселись у соснового стола. Лимонад был превосходный, непереслащенный, как раз такой, как любила Диана.

– Какую проблему?

– Заинтересованы ли вы в семейном лечении, или мне продолжать заниматься одним только Джонни.

Николь избегала встречаться взглядом с Дианой. Она мысленно сверяла свой ответ с реакцией Майка, не важно, что его нет поблизости.

– Боюсь, я не… – начала она.

– Объясняю. Семьи воспроизводят сами себя, поколение за поколением. Вы с Майком выбрали друг друга в качестве партнеров, потому что у вас были похожие семьи. Вы можете думать иначе, но это именно так. Вы скрываете друг от друга одни и те же проблемы, и от Джонни – тоже. В вашем браке возникают проблемы, верно?

Николь растерялась: что за манера разговаривать у этой гостьи. Да еще в ее кухне! После затянувшегося неприятного молчания она все же кивнула в знак согласия:

– Мы… наверное, проявляем ненужное упрямство. Иногда.

– Итак, вы ощущаете вину, свое несоответствие – иной раз по отношению к Майку, иной раз – к Джонни. И боюсь, Джонни стал козлом отпущения. Если мы хотим снять этот непосильный груз с его плеч, то очень важно освободиться от этого груза и вам.

– Но мы никогда не перекладываем своей вины на Джонни!

– Сознательно – нет. Но все это таится в глубинах подсознания – вашего и его.

Диана попыталась как-то смягчить резкость своих слов, показаться добрее. Но после смерти матери мягкость и доброта постепенно угасли в ее душе. После смерти Ма-ма она стала без обиняков высказывать людям в лицо то, что думает. Сейчас, глядя на Николь, Диана, казалось, читала ее мысли: «У Майка могут возникнуть проблемы».

Вся проблема заключалась в Майке. Как бы в подтверждение ее мыслей в открытое окно донесся его голос: «Хватит тратить время на эти скучные книги, Джонни. Вы с Арни пойдете с нами, и не отставайте».

Глаза Николь и Дианы на мгновение встретились. Диана не заметила того взаимопонимания, готовности к сотрудничеству, которое было минутой раньше. «Кто угрожает моему мужу, угрожает мне…» – говорил ее взгляд.

– Майк взволнован, потому что до сих пор не подписан контракт, не согласованы все вопросы, – тихо пыталась объяснить Николь. – Он любит играть в баскетбол, в разные спортивные игры. А Джонни ненавидит все это. Джонни – застенчивый ребенок, правда? Майк, ну…

– Это не застенчивость. Дело в другом: ребенок не в силах наладить отношения с вами, с его мачехой.

– Я старалась изо всех сил, Диана.

– Может, и перестарались. Может быть, сейчас пришло время установить для него несколько основных правил, а в остальном – предоставить его самому себе. Пусть знает, что за ним никто не следит…

– Возможно, вы правы, – вздохнула Николь. – Столько проблем… Джонни любил свою мать, он обожает отца и не может понять, почему Майк – со мной. Потом эта автокатастрофа, когда погибла Лесли.

– Лесли… первая жена, мать Джонни?

– Верно.

Диана наклонилась вперед, чтобы подчеркнуть важность своих слов:

– Она мертва.

– Убедите в этом Джонни, – попросила Николь. Долгая пауза. – Убедите Майка.

Сейчас позабавлю вас: ходил вчера в библиотеку, взял кое-что Джейн Остин.[30]«Проницательный читатель», всю эту чепуху. Может, буду подражать ее стилю. Потому что, понимаете, мне впервые пришло в голову, что во всей этой истории есть сюжет, из которого в один прекрасный день получится целый роман. Вероятно, происходит что-то очень важное. Поначалу мне казалось, что веду эти записи, чтобы снять тяжесть с души. Теперь становится интересно.

«Читатель, я вышла за него замуж».

Знаменитые последние слова.

Итак, я сижу на своем дереве, как горилла в гуще ветвей. И вдруг вижу: целая компания бездельников спускается по дорожке от chez[31] Андерсонов (романтический язык – французский), разворачивают планы, манипулируют с измерительными приборами и – Бог ты мой! – еще с какими-то штуками. В моем сценарии такая сцена отсутствует, мистер Де Миль.[32] Спрашиваю вас: кто эти люди?

Они двигаются по дорожке, как процессия, направляющаяся к эшафоту. Мой ягненок – посередке – жертва, которую ведут на заклание. Сегодня он выглядит как самая настоящая жертва.

Он не один.

Рядом с Джонни идет слизняк. Я – эксперт, быстро определяю таких типов. Не обязательно слышать его угодливый голосок или прикасаться к влажной ладони. Мальчик приблизительно того же возраста, что Джонни, у него порочный взгляд; он – себе на уме.

Соскользнув с дерева, на некотором расстоянии следую за ними. Слышу обрывки разговора. Говорят что-то о муниципалитете, который утверждает зональные владения; кто-то знаком с кардиналом, которого можно убедить помочь с секуляризацией[33] в обмен на пожертвование в церковный фонд. Майк Андерсон лезет из кожи вон, чтобы выглядеть своим в доску, заверяет, что так не раз уже делали в Калифорнии. Лично мне ничего об этом не известно.

Первая группа уже приближается к дорожке, ведущей к нашему с Алисой Морни тайнику. Слава Богу, они свернули на главную аллею, которая выведет их к Уинчестеру.

Слизняк, однако, заметил эту боковую дорожку. Схватив Джонни за руку, он тащит его за собой, в заросли мелколесья. Джонни сопротивляется, но Слизняк смеется: «Это же забавно». Слышу: «Смелее, Джон, будем исследовать эти нехоженые тропы». Тем временем Майк Андерсон идет со своими гостями вперед и ничего не видит…

Радость охватывает меня. Показать Слизняку, где раки зимуют, – это же одно удовольствие. Если он посмеет хоть пальцем дотронуться до моего любимого, я разберусь с ним.

А он так и делает. Будь он проклят!

Этот гнусный шпик, этот подонок, обхватив Джонни обеими руками за талию, тащит его за собой. Джонни, плотно прижав локти к бокам – движение, запомнившееся со времен моего счастливого детства, – вырывается. Вернее, пытается вырваться, потому что Слизняк не отпускает его. Джонни работает локтями, извивается. Слизняк, конечно, сильнее.

Они уже в пятидесяти ярдах от поворота. Следую за ними, прячась за деревьями. Ступаю бесшумно.

Наконец, Джонни, высвободившись, несется вперед, не обращая ни на что внимания. Бурелом, гнилые стволы мешают ему. Трава, папоротники, коряги хватают за ноги. Чаща деревьев становится гуще, появляется отвратительно влажный запах. Джонни по лодыжки увязает в черной грязи…

– Джонни! – поет Слизняк. – Иди сюда, поиграй с Арни.

– Арни, – окликаю его я.

Слизняк слышит. Останавливается. Оглядывается. Он не подозревает, что смотрит прямо на меня – мое лицо скрыто густой листвой. Ему не по себе. Это меня радует.

Я достану Арни, я ему покажу.

Тем временем Джонни и след простыл. Сердце мое колотится в груди как бешеное. Никто самостоятельно не найдет дороги из этого уголка кладбища. Никто.

Арни направляется следом за Джонни. Дорогу преграждает завал из ивовых веток; он пробирается через них и увязает в грязи. Стоит пошатываясь, потом комически медленно заваливается на бок…

Откуда-то появились два рычащих пса. Арни, весь в грязи, пулей выскакивает из своей илистой ванны. Его задница мелькает среди белых стволов берез. Собаки недолго преследуют его. Одна, рыжая, с короткими толстыми лапами, – старая знакомая. Вреда большого от нее не будет. Другую, похожую на добермана, я раньше не видел. На обрубке ее хвоста – гноящаяся блямба. Раны здесь заживают плохо.

Собаки, разрываясь от лая, останавливаются по эту сторону березняка. Готовясь к схватке, открываю свой пружинный нож. Но в этом пока нет необходимости. Собаки возвращаются к той вкусной кучке, куда чуть не приземлился Арни.

Наверное, я не смог бы убить собаку. Точно, не смог бы. Убью, только если возникнет дилемма: Плутон[34] или moi,[35] в таком случае именно moi вышел бы победителем из этой схватки.

А сейчас мое внимание привлекает Джонни. Пробираясь к дому, он бредет мимо моего тайника. Дороги нет, дневной свет почти сюда не проникает. Джонни на ощупь продвигается сквозь заросли терновника. Скоро он выбьется из сил, утратит дыхание и волю к жизни. Арни случайно набредет на него: он будет висеть, раскинув руки, запутавшись в паутине чудовищного паука…

Помните ту удивительную фотографию (ее публиковали не раз): человек склонился к ограде, опустив голову на скрещенные руки, его лица не видно? На нем ничего нет, кроме набедренной повязки. Я часто задумываюсь: что оплакивает этот человек? Может, в таком вот положении Арни и найдет Джонни…

Сделав порядочный круг, не замеченный мальчиками, выбираюсь из своего тайника. Они не догадываются, что я рядом, хотя мне слышны голоса обоих.

– Джонни, – нежно воркует Слизняк. – Джонни, где ты? – В его голосе звучит насмешка.

С Алисой – полный порядок. С незапамятных времен мирно покоится она под покрытой зеленым мхом могильной плитой. Мусор, валяющийся вокруг, принес я сам. Чтобы попасть сюда, нужно проползти на четвереньках почти десять ярдов. Не мне одному известно это место. Иногда его посещают и другие. Сегодня, например, рядом с могилой Алисы появилась большая груда земли. Похоже, землю вскопали совсем недавно. Перепутанные стебли травы торчат из-под комьев земли цвета ржавчины. Ненавижу эти вторжения на мою территорию.

Рыдающий голос Джонни звучит совсем рядом.

– Нет, нет, – жалобно скулит он, – дерьмо, дерьмо, дерьмо! – Голос его прерывается. Внимательно прислушиваюсь. Да – в той стороне…

Когда, словно из-под земли, я появляюсь рядом с ним, он реагирует не так, как я ожидал. Не прыгает от радости. Медленно поворачивается и, оказавшись лицом к лицу со мной, произносит:

– Вот и ты…

Его бледное, расцарапанное колючками терна лицо – в пятнах грязи. Штаны порваны. От него воняет: здесь омерзительная грязь, да еще собаки гадят. Но когда он прислоняется ко мне, а я обнимаю его худенькое тельце, все это уже не имеет значения. Мы обретаем мир и покой в населенном призраками лесу.

Голоса откуда-то возникают и исчезают, с трудом пробиваясь сквозь вонючий, затхлый воздух: «Джонни, Джонни!» – на этот раз зовет не Слизняк-подлиза Арни. Это голоса взрослых, но где-то далеко. Джонни отстраняется от меня.

– Я потерялся, – говорит он дрожащим голосом. – Послушай, Тобес, что мне делать?

Притягиваю его снова к себе, но он отталкивает меня.

– Ты такой холодный, – говорит он дрожа. – Ты, как мертвец, такой холодный.

– Джонни! – Мужской голос доносится издалека; поиски ведутся не в том направлении.

– Он убьет меня, когда я вернусь, – бормочет Джонни.

– Кто, Арни?

– Папа.

– Не волнуйся. Я отведу тебя домой. – Нахожусь в нерешительности: хочу показать ему свое тайное убежище. Конечно, так и сделаю. Но это – серьезный момент в наших отношениях, ведь мы пересечем Заповедную Границу. – Хочешь познакомиться с Алисой? Сюда…

Не оставляя Джонни времени на расспросы, поворачиваюсь в полной уверенности, что он последует за мной. Вскоре мы уже ползем на четвереньках друг за другом. Наконец деревья, гнилые стволы и завалы из веток расступаются. Поднимаемся на ноги. Он оглядывается, и я, как бы впервые, смотрю на свое убежище его глазами. Холмик земли: могила Алисы, плита покосилась от времени; куча недавно вскопанной земли; мусор. Молодая поросль и старые деревья так густо переплелись, что образовали непроходимую, уродливую стену. Уродливую потому, что деревья из-за недостатка места приобрели уродливые формы. Повсюду здесь болезнь, упадок и гниение. Джонни ощущает это. Вижу по его глазам.

– Поздоровайся с Алисой, – говорю я, указывая на могилу.

Он никогда не выберется отсюда без моей помощи. Он в ловушке.

Если бы я убил его и похоронил здесь его тело, никто никогда не узнал бы об этом.

Эти мысли читаю в его глазах.

– Хочу домой, – хнычет он.

Стою молча. Взгляд скользит по таинственной куче земли рядом с могилой Алисы. Почва еще рыхлая. Это потому, что дождь не проникает сюда и на поверхности кучи не образовалось гладкой корочки. Когда пройдут сильные ливни, картина изменится. Куча мало-помалу исчезнет вместе с тем, что зарыто под ней. Земля поглотит все это. Переварит в своей утробе.

– Пожалуйста, – скулит Джонни.

Подхожу к нему. Он отшатывается, но стена деревьев непроходима. Джонни шарит вокруг глазами, отыскивая туннель, по которому мы вползали сюда. Приблизившись, кладу руки ему на плечи. Его бьет дрожь. Сжимаю его изо всех сил.

– Джонни, – шепчу я. – Джонни…

И тут, совсем близко от нас, за стеной зарослей, раздается голос Слизняка:

– Ага, вот ты где, мелкий воришка.

Арни не должен заметить нас! Нет, ни в коем случае! Он не должен видеть этого места.

Мое сердце, чуть не выскочившее из груди, вновь бьется в нормальном ритме. Слизняк блефует. Не видно ему ничего.

Мы с Джонни смотрим друг на друга. Прижимаю палец к его губам.

– Эй, Джонни, – вопит Арни, – выбирайся оттуда.

Я трясу головой. Губы Джонни трогает легкая улыбка.

– Твой папа тебя ищет, воришка. Разве не слышишь, как он тебя зовет? – продолжает Арни.

Слышу его шаги, это помогает определить его местонахождение. Он рядом, но не так близко, как мне показалось сначала.

– Не выдавай меня Арни, – прижав губы к моему уху, шепнул Джонни.

На цыпочках иду к лазу, через который мы попали сюда. Жестом приказываю мальчику следовать за мной. Ползем. Наконец зеленые заросли расступаются – мы на воле. Не строю никаких планов. Просто хочу проводить Джонни до главной аллеи, поближе к дому. Но вмешивается указующий перст Судьбы.

Арни бродит по другую сторону тайника, вдали от места, где мы находимся. Тащу Джонни за руку подальше от Арни. Мы двигаемся к дорожке, ведущей на Корт-Ридж. Идти тяжело. Но вот наконец и открытое пространство. Здесь почему-то не растут деревья и по всему лугу, как зубы динозавра, торчат покосившиеся могильные плиты. Теперь мы можем бежать. Но слышим, как позади нас сквозь заросли продирается еще кто-то.

Никто не должен видеть нас вместе. Это важно для будущего.

Меняем направление, бежим к ближайшим деревьям. Едва успеваем укрыться – появляется Арни. Остановившись среди могильных плит и заслонив рукой глаза от солнца, он оглядывается.

– Он побьет меня, – тихо хнычет Джонни.

Жестом велю Джонни замолчать, толкаю его в густые кусты и, убедившись, что его не видно, выхожу на охоту.

Очень скоро нахожу то, что мне нужно. На этой открытой площадке, особенно в жаркие дни, полно ужей. Поднимаю за шею и хвост одного, сворачиваю спиралью и засовываю в карман.

Арни меня все еще не заметил. Выбираю дерево неподалеку от укрытия Джонни, забираюсь повыше. Мои ноги скребут по коре, я произвожу слишком много шума. Обнаружив его источник, Арни подходит ближе.

– Джонни, – кричу я, уже не заботясь о том, что меня услышит Арни. – Не бойся, пусть он увидит тебя, беги к деревьям, туда, где мы шли.

Увидев Джонни, Арни тут же пускается в погоню. Джонни спасается бегством.

Арни увеличивает скорость. Двадцать ярдов. Десять. Пять…

– Привет, – кричу я. – Арни!

Остановившись от неожиданности, он сердито смотрит вверх. И тут я бросаю ужа прямо ему в глаза.

Господи, что тут началось. Арни издает дикий вопль. Его можно понять! Пусть это всего лишь уж. Но противная, холодная рептилия. И потом, змеи хорошо разбираются, кто человек хороший, а кто – плохой. Но меня волнует не его состояние, меня волнует реакция Джонни…

Арни корчится на земле и визжит во всю мочь. Понимаете… по-настоящему вопит: кажется, сейчас задохнется и помрет. Ужа давно и след простыл. Мне по душе улики, которые сами исчезают. Я хотел было пописать на Арни, охладить, так сказать, его малость. Но решил не делать этого. Стою, хохочу.

– Прекрати! – Джонни с ужасом смотрит на меня.

– В чем дело? – не понимаю я.

– С-смеяться…

– А что плохого, если я смеюсь? – пытаюсь затеять дискуссию.

Но времени на философствования не остается: сквозь заросли пробираются люди, через несколько секунд они будут здесь, нам пора уходить. Тяну Джонни прочь. Но он все оглядывается, смотрит с жалостью на Арни, который в истерике корчится на земле.

– Это было у-ужасно, – говорит Джонни. – А если бы кто-то так поступил с тобой?

Никто и никогда со мной так не поступит. Это уже пройденный этап. Теперь моя очередь.

– Я сделал это ради тебя, – сердито возражаю я. – Мне показалось, что ты ненавидишь этого недоноска.

Мы уже в зарослях, и главная аллея должна быть неподалеку.

– Ты почти дома, – бормочу я и, чтобы успокоить, по-отцовски обнимаю его за плечи.

– Убери руку, – шарахается он от меня. – Ты холодный. Мне не нравится, когда ты ко мне прикасаешься. И мне не нравится твой смех. Ты похож на сумасшедшего…

Продолжаем подниматься на холм. Среди деревьев появляются просветы, грязь здесь подсохла, идти легче.

– Давай, – миролюбиво говорю я, – отведу тебя домой.

– Не хочу идти домой, – резко звучит голос Джонни. И его слова – полная для меня неожиданность.

– Тогда пошли, будешь жить со мной.

Некоторое время идем молча. Солнце прогоняет последнее облачко с его лица: злые чары рассеяны. Он заулыбался. Я тоже смеюсь: пусть себе думает, что мое предложение – шутка, почему бы и нет?

– Порядок, – говорю бодро. – Всегда рад тебе услужить.

– Спасибо. – Но глаза его недоверчиво смотрят на меня. – Что тебе от меня надо? – наконец говорит он. – Ты появляешься повсюду, где бы я ни был. Ведешь себя странно. Ты пугаешь меня.

Вижу, что шутливым ответом мне не отделаться. Знаю, что должен сказать правду, но слова застревают в глотке. Как сделать, чтобы этот парнишка поверил мне?

– Хочу стать твоим другом, – говорю я. (Выходит не очень-то здорово. Заикаюсь.) – Честно. Потому что у меня… их не очень много.

– Ты старше меня. Заведи себе друга своего возраста, – настаивает Джонни.

– Но мне нравишься ты! – почти кричу я.

– Ты меня не знаешь.

– Знаю достаточно, чтобы ты мне понравился.

Он больше не разглядывает меня, а, еле переставляя ноги, тащится дальше. Догнав его, заглядываю в лицо – он рассеянно улыбается, как будто у него есть секрет, тщательно скрываемый ото всех…

– Изучил бы это место так же хорошо, как я, – заискиваю перед ним. – Каждый дюйм. Тебе хотелось бы?

Он отрицательно мотает головой, потом кивает:

– Да, может быть.

В глазах Джонни – ненависть: осторожнее, Тобиас! «Если будешь хорошо вести себя, папа…» Заткнись. ЗАТКНИСЬ.

Заткнись, или вляпаемся в мягкое дерьмо.

– Я уведу тебя в другой мир, – вкрадчиво продолжаю я. Ненависть в его глазах уступает место удивлению и мольбе. Мне ничего не остается, кроме как продолжать. Одно плохо, сам не знаю, что, черт возьми, говорить дальше: – В мир Алисы Морни.

Джонни останавливается как вкопанный.

– Она умерла, – возражает он, резко обернувшись ко мне.

– Да. Она была первой, кого здесь похоронили, – продолжаю я.

Вот это удача: я попал, как говорится, в яблочко.

– Ты хочешь сказать, что она – дух-хранитель? – восклицает Джонни. Забавно: когда в тот день он гулял по кладбищу с доктором Дианой, то произнес ту же самую дурацкую фразу. – Ты веришь в это?

Киваю, надеясь в душе, что поступаю правильно.

– Серьезно веришь?

– Серьезно. – Выдерживаю паузу, соображая, что делать дальше. – Но сначала тебе надо пройти испытание, иначе я не смогу взять тебя туда.

– Какое испытание?

Мое искусство импровизации работает на полную мощность.

– Доказать, что ты не трус. Как в ту ночь, когда я звал тебя под окном, а ты не спустился.

Джонни отводит глаза в сторону…

– Ты выглядел… страшным, – бормочет он. – Мне была видна только твоя голова. Как будто – понимаешь? – ее отрезали.

О чем это он? Вспоминаю, что было той роковой ночью. И тут до меня доходит: моя кожаная куртка! Я был во всем черном. Моей фигуры не было видно! Хотел объяснить ему, но вовремя сообразил, что лучше промолчать. Роль безголового трупа гораздо загадочнее…

…Аллея, ведущая в Корт-Ридж, уже совсем близко.

– Ты же не веришь в духов, – спрашиваю на всякий случай, – правда?

– Не верю.

– А если я покажу тебе дух Алисы Морни? Хранителя? Что тогда?

Он бросает на меня робкий, неуверенный взгляд.

– Сделай, – говорит он, поколебавшись. – Тогда посмотрим.

– Так ты этого хочешь?

– В следующий раз, когда позовешь меня, я приду, – слышу уверенный ответ.

К моему удивлению, Джонни берет меня за руку. Сердце выскакивает из груди. Он будет моим, этот мальчик. Долгожданный момент приближается. Закуриваю сигарету; не надо бы курить, – но не в силах удержаться. Пламя зажигалки прыгает в моей руке.

– Боже мой, – произносит Джонни каким-то ненатуральным, не своим голосом. – Приношу свои извинения, сэр, за состояние нашего сада…

Сквозь клубы сигаретного дыма, как в тумане, вижу его дом. У калитки стоят две женщины: доктор Диана и Злая Мачеха. Догадываюсь, что этими фразами Джонни передразнивает свою мачеху. Хорошо бы доктор Диана не успела заметить, что я курю.

– Умоляю, вы должны простить нас… – Оборвав фразу на полуслове, Джонни бежит к женщинам. Его мачеха, ужасная Николь, протягивает к нему руку. Но, игнорируя ее, он бросается к Диане. Обнимает ее и утыкается головой в живот. Нарочито медленно поднимаюсь по дорожке. Интуитивно чувствую: док Ди смущена демонстративно изменническим поведением ребенка – ведь рядом стоит его мачеха. Но с этой ситуацией она, конечно, справится.

– Какие запущенные заросли. – Я небрежно киваю на заросший сад. – Доброе утро.

– Доброе утро, Тобес, – отзывается доктор Диана. В этот жаркий день от ее кожи веет прохладой, как от мокрого шелка. – Что делаешь здесь?

– Во-первых, гуляю по кладбищу. Проветриваю мозги.

– Он – мой друг, – пищит Джонни, уткнувшись в ее ремень.

– Верно, – подтверждаю я. – Мы познакомились в клинике. Он рассказал мне, что живет на Корт-Ридж. А сегодня потерялся, так, Джонни?

– Угу. – Он отпускает Диану и поднимает на нее глаза. – Тобес спас меня.

– А где отец и остальные? – строго спрашивает Николь. – Ты хочешь сказать, что тебе позволили отделиться от них?

– Угу, – мычит Джонни.

– Но я же говорила… – Взглянув на меня, Николь осеклась. – Джонни, иди в дом и умойся.

– Нет, – упрямится мальчик.

Сейчас начнутся слезы и пререкания, а я не в настроении все это выслушивать; кроме того, у меня своя проблема, которая требует рассмотрения, и я предлагаю, вновь кивнув в сторону сада:

– Хотите, помогу вам его расчистить? Думаю, что мои условия покажутся вам приемлемыми.

Джонни повизгивает от приятной неожиданности.

– Можно? Скажи, что можно. Пожалуйста, – канючит он.

– Ну, я… – Николь не знает, что делать. Смотрит на Диану. – Вы знаете этого человека?

Диана колеблется:

– Отчасти.

– Так что вы думаете об этом предложении?

Нелегко Диане дать ответ. Вот он я, пациент, направленный к ней на лечение решением суда. Вместо того, чтобы сидеть за решеткой, я отбываю свой срок на кушетке. Я ненормальный, с дурными наклонностями и, черт побери, сам уверен, что со мной опасно водить знакомство.

– А тебе удастся совместить это со своей работой? – спрашивает меня Диана.

– Конечно. Я буду работать в саду три раза в неделю днем. Вас это устроит? Семь пятьдесят за час: поверьте, это дешево. Три часа в день. Подходит?

Николь знает, что это – выгодная сделка; она читала объявления в разделе «Ищу работу» и знает, что почем. Но существуют другие факторы, от которых зависит многое. Один из них неровной походкой направляется по дорожке к нам; я спиной ощущаю его приближение…

– Джонни, где, черт возьми, ты был? – орет Майк.

Мы все молча смотрим на Майка и его спутников: разгоряченные, краснолицые, потные и в плохом настроении отцы семейств. Арни угрюмо плетется позади всех. Интересно, успел ли он рассмотреть меня до того, как на глаза ему свалился уж. Если да, то он просто не подает виду. Арни подавлен.

– Я потерялся, – спокойно отвечает Джонни. – Арни затащил меня на кладбище. Я не хотел идти, а он заставил…

Майк вытирает шею платком. Красив, как древнеримский полководец: седина в волосах, стрижка как у Росса Перо,[36] сухопарый, весьма озабочен своей репутацией. Заявление Джонни выводит его из себя. Арни – сын одного из его подпевал, возможно, важной шишки в этой разношерстной команде. Майк с ними повязан.

– Позже разберемся с твоими сказками, – рычит он Джонни. – Иди в дом.

Воцаряется неловкая пауза. Джонни, потупив глаза, направляется к дому.

– Майк, – обращается Николь, – этот молодой человек спас Джонни, привел его с кладбища.

Поспешно киваю в знак согласия. Майк хмурится, потом кивает в ответ:

– Благодарю.

– Он садовник, – продолжает Николь. – Предлагает привести в порядок наш участок. Семь пятьдесят в час.

Майк тоже знает, что это очень дешево. Брови на его красивом лице ползут вверх, губы кривятся: «В чем тут подвох?»

– У тебя есть опыт такой работы? – спрашивает он.

– Да, сэр. Когда жил в Лос-Анджелесе, то приходилось работать садовником. Знаю, как пользоваться разными инструментами, подрезать изгородь, работать газонокосилкой…

– Хорошо, хорошо.

Уголком глаз вижу, что доктор Диана собирается что-то сказать. Я пропал, они обойдутся без садовника.

– Может, вы… – начинает она и умолкает. Майк вопросительно смотрит на нее. Она ему не нравится, это точно.

– В чем дело? – говорит он.

– Этот молодой человек – мой пациент, мистер Андерсон, и я…

– Тогда я уверен, – перебивает ее Майк, – что его рекомендации безупречны. – Он одаривает Диану выразительным взглядом. Медленно поворачивается ко мне. – Когда мог бы начать? – спрашивает он.

– Сегодня днем.

Майк задумывается, как бы еще не приняв окончательного решения. Задерживаю дыхание и бомбардирую доктора Диану телепатическими сигналами: «Док Диана, не говорите!»

– Ладно, – наконец произносит Майк. – Пусть попробует. Приходи к трем часам сегодня, устраивает?

– Конечно. Благодарю вас, сэр.

– Мне пора, – бормочет доктор Диана, обращаясь к Николь. – Передайте Джонни от меня привет, скажите, что жду его в следующий вторник.

Ревность гложет мне сердце. Так, вторник – его день. С ней.

– Приятного уик-энда, – желаю тем не менее я.

– Постараюсь. Еду на побережье.

– Это прекрасно, – машу ей рукой. Она в ответ любезно кивает. Направляюсь вниз по дорожке, закуривая на ходу. Но не успел я пройти и двух десятков шагов, как доктор Диана окликает меня. Понимаю, что она идет за мной; действительно, она почти у меня за спиной.

– Не знала, что ты куришь, – говорит она.

– Ну, я как-то стесняюсь этого. – Голос у меня совершенно охрип, заикаюсь. – Слабость, понимаете?

– Сколько раз приходил ко мне и ни разу не закурил.

Далось ей это курево!

– «Мальборо» – твои любимые сигареты? – продолжает она допрашивать. И я вижу, что она смотрит на пачку, которую я держу в руке. Пошла ты – знаешь куда? Какое ей дело? Молча киваю и гашу сигарету.

– Не допускай здесь вольностей, – советует она. – Это тихая, респектабельная семья. Веди себя соответственно.

– Обещаю, – отвечаю я спокойно. – И спасибо за поддержку.

– Я тебя не поддерживала…

Диана продолжает рассматривать меня, как будто я редкий, возможно, опасный экземпляр и неизвестно, чего от меня ожидать.

– Видите ли, – продолжаю я (понимаю, что надо заткнуться, но не могу), – для меня это очень важно. Работа на свежем воздухе. Милые люди, милая семья. Мой жизненный шанс.

Взгляд Дианы по-прежнему проницателен.

После нескончаемо долгой паузы она произносит со вздохом:

– Позволь мне сказать, что я думаю, хорошо?

Впиваюсь ногтями в ладони и отвечаю:

– Конечно.

– В тебе полно мусора, – говорит она уверенно и жестко.

Ее откровенность ошеломляет меня. Но у меня достаточно выдержки, молча жду продолжения.

– Ты приводишь меня в отчаяние. Почему? Потому что ты обаятелен, ты начитан, образован; больше, чем некоторые из моих друзей. Но ты растрачиваешь себя впустую…

Я должен быть безразличен к ее мнению. Но тем не менее ее высказывания задевают меня за живое.

– У тебя есть потенциал, Тобес. Так используй его!

Она разворачивается и, даже не попрощавшись, уходит. Только после того, как она почти скрылась из виду, закуриваю следующую сигарету. С первой глубокой затяжкой приходит облегчение и… смех, который так и рвался наружу с того момента, как Майк разрешил мне работать рядом со своим мальчиком…

Моим мальчиком тоже.

Смех Тобеса был для Дианы неожиданностью. Его поведение сильно ее озадачило.

Над чем он смеялся?

Диана возлагала большие надежды на разговор с отцом Джонни. Но ей было ясно, что сейчас ему не до нее – он будет занят со своими гостями весь остаток утра. Кроме того, Диане хотелось поговорить с Майком в спокойной обстановке, он же был слишком взвинчен тем, что Джонни потерялся на кладбище. Так что разговора сейчас явно не получится.

Итак, у нее оставалось два часа до момента, когда она должна была отправиться в полицейский участок за Эдом. Она поехала домой, пытаясь по дороге осмыслить ситуацию, которая совсем не радовала ее.

Должна ли она изолировать Тобеса, запретить ему работать у Андерсонов? Весь ее опыт клинициста, казалось, подсказывал ей, что Тобес безобиден; он переполнен тем жизненным опытом, который приобрел в детстве (надо обязательно разыскать его характеристики из средней школы); необъяснимо привязан к своему тайнику на кладбище: о нем он постоянно упоминает на ее сеансах; но в основе своей – человек честный и способен исправиться. Ей казалось, что он полезен Джонни, и Джонни, видимо, тоже привязан к Тобесу. К тому же совершенно очевидно, что Майк сделает прямо противоположное тому, что предложит она. Так какой смысл ломать голову?

У Тобеса в прошлом не замечено ни жестокости, ни склонности к сексуальным извращениям, так, во всяком случае, следует из полицейских отчетов, никаких признаков гомосексуальных наклонностей. Он рассказывал ей о своих опытах с девушками; то, о чем он говорил, выглядело правдиво и совершенно нормально для человека его возраста.

Тобес мог быть полезен Диане по многим причинам. Может, он занялся бы и ее садом?

Итак, как же все-таки распорядиться освободившимися двумя часами? Она поставила машину в гараж и вошла в дом. Коробки все еще стояли в передней как немой укор ей за невнимание и бесхозяйственность.

Эти коробки приобретены вчера. Она наконец поняла, что ей не хватает музыки. У Летти, служащей отдела регистрации клиники Святого Иосифа, был сын Ник. Он занимался продажей музыкальных записей и стереосистем. Конечно, Летти не была уверена, что Ник с Дианой договорятся, но все же обещала ей скидку и посоветовала: «Попытайся, по крайней мере». И Диана поехала. Ник оказался долговязым юношей с волосами, завязанными наподобие конского хвоста. Такой недотепа если встанет, чтобы поздороваться с вами, то потом так и останется стоять столбом. Магазин находился у порта, за шоссе А, неподалеку от его пересечения с Седьмой улицей. Подходя к дверям, Диана ожидала услышать оглушительный грохот джаза или «тяжелый металл». Вместо этого до нее донеслись звуки какой-то красивой мелодии. Тихие, нежные звуки раздавались в пустом магазине, по которому одиноко слонялся этот молодой человек.

– Что это? – удивленно спросила она.

– Дейм Кийри. Пуччини. «O mio bannino caro».[37] – Лицо молодого человека выражало неприязнь и осуждение. Должны бы знать, что это такое. Потом, милостиво улыбнувшись, он напомнил: – Помните фильм «Комната с видом»? – И сразу в ее памяти всплыло: конечно, это та самая изумительная мелодия.

Диана поняла, почему его мать боялась, что они не поладят. В считанные секунды Ник обрушил на ее голову какие-то коэффициенты, широкие диапазоны частот, фильтры, понижающие уровень помех, и большие мощности. Она совершенно не разбиралась во всем этом. Ей нужны были только коробки. Предметы, которые можно распаковать, вытащить из целлофановых пакетов и установить, заглянув в руководство, желательно не на японском языке. Ник все понял. Он продал ей множество коробок, и удивительно дешево. На его предложение приехать и установить все это Диана ответила отказом. Он произвел на нее приятное впечатление. Но если дом ее был уже готов к появлению музыки, то к приему гостей еще не был готов. Кроме того, Диана вполне могла сделать все это сама. Только не в эту субботу и, конечно, не в эти два часа.

В кухне, мурлыча песенку Элтона Джона,[38] она приготовила легкую закуску для себя и Эда. Конечно, не мешало бы купить столовые приборы: порывшись в ящиках, она нашла только нож с вилкой и одну палочку для еды. Эту палочку Эд подарил ей в тот вечер, когда второй раз спас ее шень-пей. Рассуждая обо всем этом, Диана попыталась выбить ею дробь, отчаянно сфальшивила и в раздражении отбросила ее в сторону.

Так как же быть с Эдом?

– Мама, – сказала она громко, – что мне с ним делать?

– Кто такой этот Эд?

Острова, лежавшие вдали на линии хрустально-чистого горизонта, скрыл от глаз поднявшийся с земли молочно-белый туман. Расползлась, растаяла в тумане и нежно-розовая кромка облаков. Появилась буровая вышка, черная и страшная, как доисторическая хищная птица.

– Он полицейский, мой приятель. Когда-то я чуть не влюбилась в него.

– И ты ничего не рассказала мне?

– Нет. Собиралась. Потом, понимаешь, выяснила, что он женат.

…Фантастическая хищная птица поднялась со своего насеста. Полетела к берегу…

– Женат…

Голос Ма-ма глухо звучит в ушах Дианы. Будто Диана находится в студии грамзаписи: тяжелая дверь с шумом захлопнулась за ее спиной, а затем в ушах без резонанса зазвучали слова. Именно так, как звучит сейчас голос ее матери. Ма-ма будто стоит совсем рядом с Дианой, губы (физически Диана не ощущала их прикосновения) прижаты к уху дочери. И вот она снова говорит:

– Что с тобой, зачем попусту тратила время с женатым человеком? Нужно ли все это продолжать?

– О, мама…

– Пожалуйста, не говори мне, что на дворе двадцатый век.

– Это не то, о чем ты думаешь, мама.

– Тогда что это?

– Работа.

…Доисторическая птица приближалась к берегу. Гигантская тень скользила по поверхности воды все ближе и ближе. Диана следила за ней, не в силах отвести взгляд, не в силах бежать…

В кухне стало темнее. Солнце теперь совсем скрылось. Птица распахнула свои черные крылья. Ночь опустилась на землю. У Дианы помутилось в глазах. Она вся трепетала от холода. Почувствовав головокружение, она ухватилась за плиту, попыталась удержаться на ногах.

Странная беседа продолжалась. В ушах по-прежнему звучал голос Ма-ма:

– Но главное, сам Эд, – говорила Ма-ма.

– Главное – Эд.

– Это плохо. Очень плохо.

– Он сейчас разведен.

– Он так говорит.

– Это так!

– Ты любишь его?

Диана расплакалась. Протянув вперед руки, она пыталась защититься от уродливой птицы. Шум ее черных крыльев все громче и громче звучал в ее ушах.

– Не з-з-знаю, – простонала Диана…

И потеряла сознание.

Пришла в себя она не скоро. А может быть, и через несколько секунд. Сверкающая белизной кухня была залита светом. Диана ничего не помнила. Знала только, что зловещая птица вернулась на свой насест в заливе. Хлопанье чудовищных крыльев было всего лишь биением ее перенапрягшегося сердца.

Она встала с пола и тщательно осмотрела себя. Ни шрамов, ни порезов – счастливо отделалась.

Так дольше не может продолжаться.

Сегодняшнее падение – это не первый случай.

Так, так, так. Давайте-ка разберемся, что нас ожидает, доктор.

Диана перечитала все, что можно, относительно стрессовых состояний, вызванных глубоким горем. Она тяжело оплакивала свою мать. Ма-ма умерла рано. Они даже не успели разобраться во всех важных делах. Отсюда эти галлюцинации. Принимая желаемое за реальное, она не хотела смотреть в лицо суровой действительности, что вело к отказу от реального мира, отрицанию его. В конечном итоге это могло закончиться тяжелым неврозом или даже шизофренией.

Сегодня Диана вышла из этой ситуации так же, как делала это и раньше: призвала на помощь чувство юмора.

– Мама, – сказала она. – Извини, что я не могу продолжать разговор с умершим человеком. Слышишь меня, мама?

– Слышу.

Но на этот раз Диана постаралась вызвать в памяти настоящий голос Ма-ма.

…Диана быстро взбежала по ступенькам полицейского участка. Это уродливое старое здание располагалось на теневой стороне Четвертой авеню. У стола дежурного она наткнулась на Лео Сандерса.

Лео, высокий тучный мужчина, уже успел на одном из занятий по психологии скрестить шпаги с Дианой. У него был четкий стратегический план: сохраняя с ней приятельские отношения, тем временем перетягивать ребят на свою сторону. Лео гордился своим умением обращаться с женщинами. Он был рыцарем по призванию, только рыцарство его носило довольно странный характер. Женщин надо сначала поприжать, считал он, а уж потом помогать им, потому что так заведено исстари, ныне и приисно и во веки веков, аминь.

– Здравствуй, Диана, – приветствовал он ее. – Ну-ка, проверим, помню ли я урок номер один… Ничего плохого не случится в жизни с теми ребятишками, отцы которых не сумели их испортить. Верно цитирую?

– Тебе надо бы выступать перед большой аудиторией, Лео.

Диана считала, что на него нельзя сердиться. Он был смешным, слишком толстым, с двойным подбородком. Мужчине за пятьдесят не пристало все время дурачиться, но в его глазах светился насмешливый огонек, который привлекал ее. Несмотря на свой вес, Лео очень легко двигался, и ей казалось, что он был бы надежным товарищем в кулачном бою. Конечно, хорошо бы купить шампунь от перхоти и вымыть ему голову. Или, по крайней мере, пусть бы жена заставила его почистить пиджак. Не мешало бы хоть изредка правильно завязывать галстук. Но она не собиралась серьезно ссориться с Лео Сандерсом (его настоящая фамилия Саарнский), и, если бы он вдруг решил выступить перед большой аудиторией, она с удовольствием составила бы ему компанию.

– Диана, – сказал он, широко разведя руки, – обними-ка меня покрепче. Ты сводишь меня с ума.

– Хорошо, что не увожу из дома. Привет, Эд… – Диана смотрела в сторону лестницы.

Эд спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Диана почувствовала, что лицо ее невольно просто расплывается в улыбке. Энергично оттеснив в сторону Лео, Эд стремительно увлек ее за собой, и они уехали, прежде чем Лео успел придумать еще один комплимент. Диана поделилась с Эдом своими размышлениями.

– Лео – великолепный детектив с длинным послужным списком, – возразил ей Эд, – у него пенсия на подходе. И не станет он так вот, вдруг, ради тебя, менять свой облик, дорогая.

– Я и не хочу этого. Но почему этот человек работает с моим подразделением, если я не давала согласия?..

– На то есть свои соображения, Диана. Пусть будет так, лишь бы не возвращаться к добрым старым временам.

Эд намекал на то, что произошло в 1989 году, когда Парадиз-Бей лишился своего шефа полиции, который удрал на Гаити. Тогда разразился грандиозный скандал, в нем был замешан шеф полиции: речь шла о больших деньгах, не принадлежавших ему. Между США и Гаити не существовало соглашения о выдаче преступников. В Парадиз-Бей прислали Питера Саймса, чтобы он разобрался с этим скандалом. Саймс обладал целым набором громких титулов и дипломов: свидетельством об окончании Национального Бизнес-центра,[39] удостоверением об окончании ускоренных курсов при Лос-Анджелесском отделении полиции. Кроме того, он был молод и имел приятную внешность. В Парадиз-Бей он пользовался громадным успехом. И Питер тогда не пожалел сил, сделал все, что требовалось. После успешного завершения операции он получил в награду Парадиз-Бей. Боевой дух его команды, однако, оставлял желать лучшего, и Питер, привыкший добиваться быстрых результатов, стал прибегать ко всякого рода уловкам. Поэтому, прослушав по радио программу Криминального отдела, Диана сразу догадалась, что маневры Питера вокруг ее нового подразделения просто призваны отвести удар от его команды. Отсюда и Эд Херси в качестве офицера по связи с полицией; понятно теперь и появление Лео Сандерса в ее подразделении: все это благодаря Питеру Саймсу, который полагал, что, засылая к Диане своих людей, он приобретает там сторонников и тем быстрее одержит моральную победу.

Но сейчас у Питера были дела поважнее, чем то тщеславное удовлетворение, которое он испытывал, прибирая к рукам новое подразделение Дианы. На его шее висели два дела об исчезновении подростков и одно убийство.

Поэтому никакая шумиха вокруг тесного сотрудничества полиции с психологами не способна была отодвинуть на задний план эти прискорбные факты.

Они отъехали уже достаточно далеко от участка, когда Эд молча протянул Диане визитную карточку, которую она дала ему за обедом в Бель-Кове.

– Пусть останется у тебя. – Она отвела его руку. – Тебе нет нужды доказывать мне что-то. Достаточно твоего слова.

Эд в замешательстве принялся вертеть ручку настройки радиоприемника, забыв, как сильно это раздражало ее в былые времена. Он нервничал. За несколько секунд он перебрал с дюжину станций и наконец нашел себе по вкусу. Из приемника полилась легкая классическая музыка. Потом, дотянувшись до заднего сиденья, достал из-за спины Дианы целлофановый пакет.

– Это тебе, – протянул ей пакет.

– Спасибо. Что там?

– Семейный альбом. Нет, серьезно: это фотографии Лосона и Дельмара, пропавших ребят, плюс показания свидетелей. То, что нам удалось выяснить на сегодняшний день. Немного.

Диана заглянула в пакет. Сверху лежали две большие фотографии, отчасти закрывавшие одна другую. Но все равно было видно, сколь различны запечатленные на них лица: задумчивый красивый подросток, самый желанный кавалер на школьном балу, и угрюмый, толстый, прыщавый недотепа, плохо контактирующий с окружающими. Это было видно с первого взгляда.

– Хэл и Ренди?

– Верно. Ренди – тупица.

– Ты сам допрашивал родителей?

– Мать Хэла – милая женщина. Такая заботливая, все беспокоилась, что я налил мало сливок в кофе, – представляешь себе. Отец – человек раздражительный: дескать, полиция ничего не делает, на что только тратят деньги налогоплательщиков.

– Родители не ладят друг с другом.

– Верно. Они считают, что их мальчик был не лучше и не хуже других. Единственный его недостаток: склонность к «металлу» и всякой всячине.

– Угу. Что же еще ты унюхал в их доме, кроме запаха сваренной накануне брокколи?

– Трудно сказать. В комнате на стенах много фотографий, и я обратил внимание на одну, – как выяснилось, сестра Хэла. Взрослая, замужем. Когда заговорил о том, что надо бы расспросить и ее, был момент… не знаю.

– Что ты хочешь сказать?

Но лицо Эда окаменело, ему нужна была помощь.

– Слово начинается с «И» заглавной? – подсказала Диана. – Инцест?

– Действительно не знаю, – ответил он, помолчав. – Приехал я туда с человеком по имени Грин. Раньше с ним не работал. Ему на все наплевать. В машине он разглагольствовал, что самое лучшее для большинства ребят – дать деру из своего дома: подумаешь, велика важность! И нам полезнее было бы заниматься насильниками и грабителями.

– Вот именно такое отношение к делу я и пытаюсь изменить, – перебила его Диана. – Мы пытаемся изменить. А что с Ренди?

– Не видел его семьи. Кстати, спасибо за «мы». Есть их показания, но очень краткие, стоит задуматься над этим. Показания снимал Грин, понятно, почему они столь кратки. Ни врагов, ни друзей, которые могли бы знать, куда он ушел. Знаешь, что странно: у Хэла тоже не было друзей.

– Такой симпатичный мальчик – и нет друзей?

– Странно, правда? И это не просто выдумки родителей: если те двое имели друзей, мы не знаем, где их найти. Был парень из школы, у которого Ренди пару раз ночевал; он сказал нам, что видел Ренди после того, как тот ушел из дома; но это все.

– Сбежал?

– Да. Родители Ренди заявили, что произошла обычная ссора, как бывает с подростками. У Хэла было то же самое: вспыхнула ссора, потом все прошло, забыто.

– Сколько людей занимается этими делами?

– Сейчас больше, чем две недели назад, скажем так. Со времени убийства Дугана Питер чувствует, что земля буквально горит у него под ногами.

– Ладно. Есть у тебя подозреваемые?

– По делу Дугана? Много. Послушай, Диана, в Парадиз-Бей населения около пятидесяти тысяч, так? Приблизительно половина из них – мужчины, а такого рода преступления мужчины совершают чаще, чем женщины. Отбрось женщин и ребятишек, отбрось стариков, – сколько у тебя останется? Прибавь к этому туристов, приезжих… Словом, подозревать можно каждого. И их десятки тысяч.

– Так что ты собираешься делать?

– Составлять личностные характеристики, конечно. К тому же у нас уже есть дюжина ниточек. Сейчас мы с тобой и занимаемся одной из них. Вопреки моему здравому смыслу едем разыскивать одного парня, Бесто.

– Это его имя?

– Кто знает. Я подробно рассказал тебе о Харли и его заведении?

– Вполне достаточно, чтобы отбить у меня охоту звонить туда с просьбой зарезервировать для меня столик.

– Верно. Ну, Харли занимается обычными делишками: берет на работу нелегальных эмигрантов из Мексики, всяких хиппи.

– И Бесто – псевдоним одного из них?

– Да. Ни страхового полиса, ни документов об уплате федеральных налогов. В последний раз Рея Дугана видели у Харли в ту ночь, когда он погиб. И в ту же самую ночь Бесто исчез.

– Как по-твоему, это случайное совпадение?

– Возможно. Кстати, Ренди Дельмар тоже заезжал к Харли пару раз. Так что нам желательно побеседовать с мистером Бесто, и поскорее. Офицеры полиции, которые допрашивали Харли Риверу, ничего не добились. Поэтому у нас сегодня такой план: спокойно побеседуем с сеньором владельцем, посмотрим на его клиентуру, попробуем составить список завсегдатаев его заведения.

– И главное: не раздражать Харли, чтобы он не отправился в отделение полиции с жалобой.

– Ты сама все сказала! Если Питер Саймс узнает о нашей поездке, с ума сойдет.

Эд потянулся к ручке настройки, но Диана опередила его. Она сильно хлопнула его по руке, ощутив при этом почти такую же боль, какую причинила ему.

– У-у! Зачем ты так? – отдернул руку Эд.

– Мне нравится эта музыка. Успокаивает. Ведь у нас уик-энд, ты не забыл?

Диана свернула на дорогу, ведущую на юг от Орката. Теперь она зигзагами взбиралась вверх, пересекая территорию лесничества. Покрытые буйной зеленью холмы будто сопровождали их. Разбитая дорога была вся в рытвинах. Повсюду валялись разорванные покрышки или выброшенные колпаки от колес. Солнце скрылось за облаками, и странный болезненно-ядовитый свет вдруг разлился вокруг. В окно летели клубы пыли, и Диана подняла стекло. Две-три капли дождя упали на лобовое стекло, но ливень так и не начался. Диана вела машину уверенно, но дорога становилась все круче. Наконец, миновав поворот, они увидели прямо перед собой цель своего путешествия.

Они находились милях в двух южнее Пойнт-Сола. Внизу расстилалась глухая пустынная прибрежная полоса.

Там, где жила Диана, склоны холмов были округлые, покатые – словом, тихая сельская местность. Но стоило отъехать лишь несколько миль, и открывалась совсем иная картина: унылые песчаные проплешины, вересковые пустоши, спускающиеся к угрюмому морю. На берегу гнездились крачки. Летом здесь образовывались соленые озера. В подобном месте располагался Вандерберг-Бейз, ракетный пусковой центр. Точно такой пейзаж окружал их.

Диана съехала на обочину, и некоторое время они с Эдом сидели, разглядывая открывшуюся им картину. Под ними почти на милю тянулся берег. Небо, покрытое облаками, отбрасывало тени, поэтому сегодня песок имел сероватый оттенок. Все вокруг словно замерло. Только видневшиеся то там, то тут заросли шпорника качались на ветру. Ближайшие холмы поросли диким шалфеем, и казалось, что над ними колышется сигаретный дым. Заброшенный деревянный пирс возвышался над песками. Неподалеку от него стояла одноэтажная лачуга. Отсюда она была совершенно неприметна.

– Закусочная Харли? – спросила Диана.

Эд кивнул. Упало еще пять или шесть тяжелых капель, за ними наконец последовала дождевая барабанная дробь. Большие грязные пятна воды поползли по лобовому стеклу. Машина время от времени вздрагивала и тряслась от шквальных порывов ветра, налетавшего с океана. Вдали, у самого горизонта, по воде тянулась длинная стальная полоса света – единственный признак того, что совсем недавно был день.

– Поедем вниз? – спросил Эд.

– Наверное, – поежилась Диана.

По серпантину дороги красная «кемри» вкатилась наконец на покрытую галькой стоянку около закусочной. Диана поставила машину на тормоза.

– Ну, – воскликнула она с наигранной веселостью, – вот мы и приехали.

Закусочная Харли была построена местами из кирпича, частично из рифленого железа, частично из дерева. Создавалось впечатление, что строили это здание не один год и без заранее продуманного плана. У задней двери – штабеля коробок с бутылками. Около входа, на улице, стояло несколько поржавевших металлических столиков и стулья. Еще один столик валялся на боку: из дырки посреди забыли вынуть зонт, и ветер опрокинул его. Может быть, сезон еще не начался. А может, у Харли всегда был такой беспорядок. Конечно, место это не привлекло бы туриста. Некогда ярко-красные стены облупились, и краска свисала с них темно-бордовыми лоскутами. Окна крепко заперты, дверь закрыта, реклама кока-колы спокойно ржавела в сторонке…

– Эд, – решительно сказала Диана, – теперь или никогда. Или сию минуту ты ведешь меня туда, или…

Держась за руки, они подошли к двери, как Хансель и Гретель[40] в глухой темной чаще. Обитая железом, снабженная мощной пружиной дверь с пронзительным воем захлопнулась за их спинами. Они оказались в мрачном помещении.

Диана понимала, что это бар-закусочная и здесь сидят люди. Однако в полумраке не могла еще никого рассмотреть. Ее охватила паника. Как потревоженная летучая мышь, она кружила у ее головы. Постепенно их уши привыкали к грохоту «тяжелого металла», предметы стали обретать очертания, выступая из темноты, как на экране старого черно-белого телевизора.

Это была обшитая досками комната 50x40 футов, почти без окон, и свет слабо проникал в их стекла, заляпанные морскими брызгами и песком. Из стоявшего в углу музыкального автомата неслась неблагозвучная музыка. Столы и стулья, как в любом баре, группировались вдоль стен, посередине оставалась небольшая площадка для танцев. Все помещение было пропитано запахом залежавшейся пыли и влажной гнили, все пропахло сигаретным дымом и выпитым накануне пивом.

Диана последовала за Эдом к бару. Ее внимание привлекли человеческие фигуры, сгрудившиеся в темном углу вокруг стола, заставленного бутылками. Увидев вошедших, они внезапно затихли и с интересом наблюдали за Дианой. В глаза ей сразу же бросились фотографии…

Эд заговорил с барменом:

– Мистер Ривера? Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. – Рука его потянулась к боковому карману, и Диана поняла, что сейчас он, чтобы произвести впечатление на собеседника, предъявит свой старый сине-золотой полицейский значок. Но она не услышала ответа Харли, потому что все ее внимание сосредоточилось на фотографиях.

Их было здесь множество – сотни, тысячи. Все стены сплошь были залеплены фотографиями: черно-белыми и цветными, выцветшими от времени и совсем новыми, большими и маленькими. Многие были налеплены одна поверх другой. Некоторые в рамочках. Движимая любопытством, она подошла к ближайшему фотомонтажу, держась в круге света от лампы на стене. Внимание ее привлекла большая цветная фотография. Деревянные балки, канат, кукла, что это такое?.. Постепенно предметы обретали определенные очертания, у нее перехватило дыхание…

– Камбоджа. Туол-Сленг.

В испуге она повернулась к тому столу, откуда донесся голос. В круге света от тусклой желтой лампочки сидел толстопузый Ангел Преисподней. Он улыбался. В его голосе звучали ворчливые нотки, но враждебности в нем не ощущалось.

– Лагерь пыток красных кхмеров, – объяснил он, проявляя явную готовность ввести ее в курс дела. – Педанты руководили этим заведением. Тщательно все фотографировали.

Он беззвучно рассмеялся: Диана догадалась об этом по его задрожавшей бороде. Сама она тоже вся дрожала. На фотографии, которую она рассматривала, когда он заговорил, десятилетняя девочка болталась на виселице. Диана схватилась за стену, не в силах пошевелиться и ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. Теперь она рассмотрела, что абсолютно на всех фотографиях были запечатлены мучения. Смерть была представлена здесь в самых разнообразных проявлениях. И было очень много фотографий детей: обожженных, изуродованных, застреленных, зарезанных, обезглавленных, с развороченными внутренностями.

– Геноцид, – прервал ее размышления приятель из преисподней, – должен быть запротоколирован.

– Да, – прошептала она.

– Нам присылают сюда копии. Не все, но достаточно много. Если хотите иметь все, поезжайте в Туол-Сленг. – Он закурил. – Хорошая школа.

– Вы там были? – Диана не могла заставить себя посмотреть на него.

– Пару раз.

Он задвигался на стуле. «Если встанет, закричу!» – подумала Диана. Ее приятель остался сидеть.

Диана оторвала взгляд от стены, сплошь увешанной изображениями смерти, и направилась к бару. Эд встретил ее вопросом:

– Выпьешь чего-нибудь, Диана?

– Пива.

Харли окинул ее внимательным взглядом и только потом открыл банку пива, подтолкнув по стойке поближе к ней.

– Две таких, – попросил Эд и достал бумажник.

– Так, значит, вы полицейский, – кисло протянул Харли.

– Я не при исполнении служебных обязанностей. Просто хочу побеседовать с вами, мистер Ривера. Честно говоря, мы ненамного продвинулись вперед, расследуя убийство Рея.

Диана впервые внимательно посмотрела на Харли. Он был весь в черном: черные джинсы, черная рубашка с короткими рукавами, черная повязка на лбу. Высокий, плотного телосложения мужчина с мускулистыми руками и бородой. Борода тянулась узкой полоской по подбородку, челюстям и соединялась с тонкой ниточкой усов. Редкие волосы были зачесаны назад, открывая низкий лоб. Диана дала бы ему лет тридцать пять, вес – 190 футов, рост – 6 фунтов ровно. Лицо – бледное, худое, с узкими, плотно сжатыми губами. Брови выщипаны и образуют две изящные дуги: брови и тонкие усики делают его похожим на артиста. Легко представить, как такое лицо склоняется над гитарой на балконе со свечами где-нибудь в Севилье. И однако, каким-то образом он вписывался в окружавшую его здесь обстановку.

– Вы тоже из полиции? – спросил он Диану.

– Нет. Просто приятельница Эда.

Взгляд Харли скользнул в сторону.

– Я уже рассказал им все, что знал, – подчеркнул он. – Вы не можете заставить меня говорить то, чего я не знаю.

Голос его звучал тихо, но убедительно. В нем едва заметно различался мексиканский акцент.

– Конечно, – согласился Эд. – Ценю это, мистер Ривера. Меня не интересует, откуда появляются ваши рабочие. Некоторые из них – мексиканцы, поэтому вы не всегда полностью платите налоги. Я не из налогового департамента. Я – детектив, и у нас на шее висит особо жестокое убийство молодого человека, который был кастрирован.

Диана подумала о фотографиях на стене. Мучения, смерть… геноцид должен быть запротоколирован.

– Заходил сюда парень по имени Бесто, – начал Харли. Но Эд прервал его:

– Допустим, у него никогда не было другого имени. Пусть будет так. Я только хочу поговорить с ним, вот и все.

– Он раньше работал здесь. Много народу здесь работало.

– И вы не знаете, куда он отправился, когда ушел от вас?

– Нет.

Диана понимала, что от нее сейчас здесь мало толку, и поэтому направилась в глубь помещения. Как бы посмотреть другие фотографии. За столиком кто-то попросил гамбургер. Покинув стойку бара, Харли направился в сторону, где стояла Диана. Открыл дверь, позволив ей мельком увидеть кухню и мужчину, сгорбившегося над сковородкой. Поначалу Диана приняла его за восточного человека, как и она сама. Но потом поняла, что у него болезнь Дауна. Харли сказал что-то мужчине, тот, кивнув, потянулся к полке, висевшей над его головой. Одна его рука была совершенно изуродована. Вся покрыта рубцами: следами страшного ожога.

У Дианы сильно болела голова. От пронзительно громкой музыки она буквально разламывалась на куски. На глаза ей попались еще фотографии. Однако, к ее удивлению, эти были совсем другого рода. Счастливые молодые люди, обнявшись, позировали перед камерой, гримасничали, посылали воздушные поцелуи, исполняли разные трюки на серфинге.

Диана шла вдоль стены. Вдруг перед ней появилась приоткрытая дверь. Бросив взгляд через плечо – Эд и Харли с головой ушли в разговор, – она толкнула дверь и обнаружила потайную комнату. По столу разбросаны бумаги, счета наколоты на гвозди, вбитые в стену, телефон. И магнитофон. Свет, мерцавший на приборной доске, указывала на то, что он включен. Еще раз оглянувшись – никто не обращал на нее внимания, – Диана бросилась в кабинет и склонилась над магнитофоном.

Звук был настолько тихим, что ей с трудом удалось кое-что расслышать, но все же она поняла, что это Бетховен. Даже Диана, не поклонница классической музыки, узнала знаменитую Пятую симфонию.

Она вернулась в бар, с облегчением отметив, что никто не заметил ее отсутствия. Но тут, к ее ужасу, подняв откидную доску в стойке бара, Харли бросился к стене, где она стояла. Диана лихорадочно пыталась придумать объяснение своего вторжения в его кабинет, но…

– Вот. – Он взволнованно тыкал пальцем в фотографию. – Вы хотите, чтобы я описал вам его внешность, верно?

Эд подошел к Харли.

– Кто это? – спросил он.

– Рабочие. Посетители. У нас была вечеринка, или теперь это тоже преступление?

Диана, подкравшись сзади, уставилась на фотографию. Света было достаточно, чтобы разглядеть шесть улыбающихся лиц. Харли стоял перед своей закусочной, рядом с ним – его шеф-повар, страдающий болезнью Дауна, три девушки и еще один человек. Казалось, они были счастливы. Это было видно по их лицам.

Однако Диана не чувствовала себя счастливой.

– Вот Бесто, мистер полицейский, – сказал Харли, указав на лицо крайнего справа мужчины. – Вот ваш проклятый подозреваемый.

– Когда он начал у вас работать? – спросила Диана.

– В феврале этого года. – Харли бросил в ее сторону раздраженный взгляд. – Какое это, черт побери, имеет значение?

Это как раз имело значение. Молодой человек, известный Харли как Бесто, никогда не рассказывал Диане, что работал в закусочной. Он начал работать здесь спустя месяц после того, как судья Сирил Де Месне направил его на принудительное лечение. И его настоящее имя было Тобес Гаскойн. И именно его, вероятно, подозревали в убийстве. А Диана совсем недавно молча стояла рядом с ним и не мешала ему получить работу у Андерсонов. И она действительно совсем не знала его.

Часть вторая

Солнце вышло из-за туч, и с его появлением Диану охватило неодолимое желание радоваться жизни. Она была по горло сыта затянутыми тучами небесами, грозными Ангелами Преисподней, Туол-Сленгом, видом страдающих, а не счастливых детей, запахом барбекю,[41] орущим автоматом, не щадящим ушей тех, кому не нравится такая музыка.

– Давай доберемся до Джаламы, – предложила она Эду. Он посмотрел на нее как на сумасшедшую. Но этот день все-таки принадлежал Диане. Она предложила ему сесть за руль. Машина катила к югу, а она перебирала в памяти параграфы этических принципов, принятых Американской ассоциацией врачей: «Врач относится с уважением к правам пациентов, коллег и других работников здравоохранения и должен охранять от посягательств доверие, оказанное ему больным, в соответствии с требованиями Закона». Что-то вроде этого… Ну да, Закона, который сидит рядом с ней, а уж требований у него хватает. Диане никак не удавалось вспомнить точную цитату.

– Ты узнала парня на фотографии? – спросил Закон. – Ты знаешь его и скажешь мне, где его найти. Верно?

– Неверно, – отрезала Диана. – Он мой пациент и как таковой имеет право требовать, чтобы я не распространялась относительно его дел.

– Вот как?

– Так.

Теперь они ехали по ее району: поросшие травой холмы сменялись обнажениями горных пород и рощами широколиственных деревьев. На холмах паслись стада. Путешествуя по Европе, Диана побывала в Уэльсе, который напомнил ей здешние места. Только там за день выпадало гораздо больше осадков, чем в Южной Калифорнии за целый год. А сейчас, куда ни кинь взгляд, вокруг расстилался ее любимый изумрудный ландшафт.

– Как этот парень оказался твоим пациентом? – спросил Эд.

– Его направили ко мне по решению суда.

– Он тебе показался жестоким?

– Нет. Он просто безобидный фантазер, которому лечение может пойти на пользу.

– Вот и смотри, как работает твое новое подразделение: мы начали с того, что пытались выследить Бесто, теперь выясняется, что у него совсем другое имя. Где он, между прочим, живет?

– Подразделение создавали не для того, чтобы выуживать у меня секреты моих пациентов.

– Ну что ж, может, идея создания подразделения не такая уж и плохая. Этот полицейский участок катится в пропасть, нам нужна передышка.

– Пока в полиции работают такие, как Лео, ясно, почему у вас ничего не ладится. Следи за дорогой, Эд.

Он в расстройстве стукнул кулаком по рулевому колесу:

– Почему на каждом шагу ты создаешь проблемы?

– Предоставь это дело мне, и я выясню все, что тебя интересует, у… своего пациента, – заверила Диана.

– Послушай! Я уже говорил тебе, ты – не полицейский, ты – врач.

– А я уже говорила тебе, что я – более искусный полицейский, чем ты. И я докажу это.

– Как? – Эд повысил голос.

– Психиатрия – незаменимая помощница в процессе раскрытия преступления. Мое подразделение начнет работать, и увидишь, каких я добьюсь результатов.

– Ты писаешь против ветра.

– Так не стой с подветренной стороны… и не сбей этого велосипедиста!

Эд резко свернул в сторону.

– Диана, – сказал он. – Ты поставила меня в немыслимое положение. Как я буду смотреть в глаза своим товарищам в полицейском участке?

– Сошлись на меня. Я разъясню все, что связано с этикой, и расскажу, что, в отличие от полицейских, я кое-что раскопала.

Прежде чем Эд успел ответить, Диана потянулась к заднему сиденью и достала папку с фотографиями. Глаза двух пропавших без вести подростков невозмутимо смотрели на нее, не желая ни о чем рассказывать.

– Ты читал о совращении малолетних? – спросил она Эда.

– Кое-что.

– Тебе известно, что люди, которые в детстве подвергались сексуальному насилию, став взрослыми, сами становятся насильниками?

– Да. – Он нахмурился. – Ты хочешь рассказать мне кое-что о Бесто?

– Нет, забудь о нем.

– Тогда к чему упоминание о насильниках?

– Они чрезвычайно глубоко страдают от травм, нанесенных им в детстве. Большинство.

– И что же?

– То, что иногда они становятся опасны. Смертельно.

Он нетерпеливо пробормотал:

– Лучше бы ты объяснила, что имеешь в виду.

Диана пыталась придумать, как рассказать Эду о том страхе, который гнездится в глубине ее души. Но бездна уже пролегла между ними, и ее не преодолеть на «кемри».

В Джамале неожиданно было не так много народу. Очевидно, в связи с тем, что погода начала портиться и пошел дождь, люди, приехавшие из городов отдохнуть, покинули это место. Стоянка автомашин не была заполнена и наполовину. Океан искрился в солнечных лучах и, по контрасту с серой враждебностью, которая так поразила их час назад, сверкал сапфировым светом. Эд сменил свой рабочий костюм на что-то более подходящее для отдыха. Диана стояла в очереди за парой гамбургеров. Пока их жарили, она погладила чучело гремучей змеи в стеклянном ящике и в сотый раз рассмотрела картинки, иллюстрирующие историю самого крупного поражения Америки на море, которое она потерпела как раз у этого побережья, у Пойнт-Консепшен. Это уже стало джаламским ритуалом. Джалама-Бич никогда не менялась. В Джалама-Бич было весело.

Они с Эдом прыгали в волнах прибоя и были счастливы. Эд сделал вид, что собирается бросить ее в море, но в последний момент «пришел на помощь». Диана вцепилась в него, ее тело больше не сводило судорогой при его прикосновении. Тяжкие воспоминания поблекли, уступив место новым надеждам.

Пройдя с милю по берегу вдоль моря, они плюхнулись на песок и устроили короткий привал. Диана, охватив руками колени, смотрела на волны. На губах ощущался вкус соли, песчинки, выбеленные солнцем, щекотали ступни. Ей было хорошо – рядом сидел дорогой ей человек. Мысли ее блуждали. Она думала о несчастных, страдающих от голода людях, которым не дано наслаждаться этим великолепным днем. О шеф-поваре с синдромом Дауна, которого она видела в закусочной Харли. Наверное, он готовил сейчас барбекю и, уж конечно, не обращал никакого внимания на сиявшее на небе солнце…

У Дианы было серьезное, задумчивое выражение лица. Заметив это, Эд похлопал ее по коленке.

– О чем задумалась? – спросил он, наклонившись к Диане.

– О… я думала о том бедолаге, которого видела на кухне у Харли.

– О Монголе? – (Диана давно не слышала такого выражения.) – Он – не бедолага.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что он – мой младший брат.

Она выпрямилась и, пораженная его словами, посмотрела на него. Эд, будто не заметив ее удивления, не отрывал глаз от морской глади. Они с Эдом встречались уже полгода до той роковой игры в теннис; она знала, что отец Эда – полковник в отставке, что его родные братья добились успеха своим трудом, что его воспитание было традиционно строгим, но он был окружен любовью, – идеальное сочетание, с ее точки зрения. Ни разу он не упоминал о брате с синдромом Дауна.

– Ты никогда не рассказывал мне о нем, – сказала с упреком Диана.

– О Кенни? – Он повернулся к ней лицом. Подняв брови, поразмыслил. – Нет, кажется, нет.

– Его госпитализировали? – допытывалась Диана.

– Господи, нет. Он живет дома, с родителями. Они очень любят его. – Эд пощипал колосистые травинки, росшие у его ног. – И я тоже.

Говорил он бодро, энергично, будто решил принести присягу на верность. Диане внезапно захотелось разделить с ним его воспоминания. Все. Она крепко сжала его руку.

– Знаешь, – продолжал он, – на Рождество он каждому делает подарки. Сам мастерит. И очень здорово…

Не глядя на Диану, он обнял ее за плечи. Она прижалась к нему. Нежность, звучавшая в его голосе, постепенно уносила прочь подлые воспоминания, которые так мешали ей жить: о ссорах в прошлом и, что еще хуже, о холодном сверхвежливом обращении после очередной неудачи в постели…

Когда он поцеловал ее, поначалу ей стало страшно; потом она почувствовала, как напряжение, сковывавшее железными цепями все ее тело, постепенно спадает.

– Не торопи меня, – пробормотала она, отодвигаясь.

– Не буду. Пока ты не позволишь мне хоть немного надеяться.

Какое забавно-старомодное, сентиментальное выражение. Все больше и больше освобождалась она от сковывавшей ее неловкости. Пора было возвращаться. Но она медлила. Ей трудно было подняться и покинуть это спокойное местечко, овеваемое чистым ветерком надежды, который преодолел тысячи миль и все же разыскал ее.

В конце концов, обняв друг друга за талии, они медленно побрели к машине. Сердце ее было переполнено до краев. Так много ей хотелось сказать Эду! Тем большей неожиданностью явились для нее его слова:

– Последний раз мы смешиваем личные отношения с работой, договорились?

Развалившись на переднем сиденье «кемри», он стряхивал с ладоней песок. Диана в изумлении уставилась на него. Она пыталась соотнести его слова с его поведением и с тем, что переполняло ее мысли в последние полчаса.

– Мы оба можем погубить свою карьеру, – рассуждал он. – С Саймсом шутки плохи…

Потом, инстинктивно, как это свойственно всем женщинам с незапамятных времен, она поняла: такова ее доля, женщина должна быть сильнее мужчины и не позволять ему догадываться обо всем до конца. Эти мысли удачно сочетались с принятым ею решением. Она докажет, что является более опытным полицейским, чем Эд. Но он, конечно, не должен знать о ее планах. Она найдет убийцу Рея Дугана, и сделает это так, чтобы поддержать этого человека, не унизить его. Она ощущала в себе небывалую энергию: ее ждала слава, перед ней раскрывались новые перспективы. Но Бог выбрал, однако, момент, чтобы напомнить ей, насколько она ранима.

Они ехали домой, солнце медленно погружалось в нежную розовато-лиловую гряду облаков над Тихим океаном. Ленивые волны слепили глаза, сверкая серебряным и золотым блеском. Эд крутил ручку радио, искал подходящую станцию. Диана решительно остановила его руку.

Кетти Лестер пела «Возвращайся домой», звуки столь памятной ей, прекрасной, невыразимо печальной мелодии лились из приемника, переполняли ее сердце. Она услышала фразу: «Дома мать ожидает меня, ждет меня и отец», – и все вокруг для нее померкло; мать никогда не узнает того, что разрывает на части сердце Дианы…

Мне действительно необходимо теперь вести записи. Потому что пройдет время, я состарюсь, вспомню прошлое и скажу: «Ха! Не такой уж ты был умный, Гаскойн. Послушай, Гаскойн, какого же дурака ты свалял». Поэтому буду теперь писать понемногу каждый день; тогда уж точно ни о чем не забуду.

Дело не в том, что я многое забываю.

Я не буду записывать все подряд. Буду писать только о том, что меня интересует.

Звонок на работу от Харли. (В конце концов, я решил остаться на дневной работе. Если жить не воруя, мне нужен легальный источник дохода. Нельзя рисковать. Иначе доктор Диана отошлет меня обратно, понимаете, – это еще одно важное соображение. И кроме того, заработаю деньги на подарки для Джонни.) Харли хотел рассказать о чем-то, но не по телефону. Да и хозяин кафе «Песквод» (мой босс) не любит болтовни по телефону в рабочее время, – понимаете, о чем я? Так что, после обещания Харли заехать за мной и забрать меня к себе, я повесил трубку. И решил: «Вместо того, чтобы сидеть у Максин сегодня вечером, почему бы не взять ее с собой к Харли?»

Ах, извините, нужно еще кое-что рассказать вам: мы с Максин встречаемся. Я понравился ей тем, что не попытался изнасиловать ее через две минуты после того, как вошел в дверь ее магазина. Она говорит, что я – джентльмен. Она не понимает, что общепринятые сексуальные отношения не имеют для меня никакой прелести. То ли я миновал уже эту фразу, то ли еще не дорос до нее. Возможно, последнее. У меня было несчастливое детство. Мой отец часто бил меня. Он был жестоким человеком.

Как бы там ни было, мы с Максин встречаемся. Большей частью в ее магазине, от которого я в восторге. Маскарадные костюмы так забавны; кроме того, она живет с родителями, а я с трудом вписываюсь в семейную обстановку. Итак, в тот вечер Харли на своем пикапе подъехал к магазину. Они едва успели обменяться взглядами, как я понял, что это знакомство грозит неприятностями…

Втискиваемся втроем на переднее сиденье. Харли не сразу отъезжает. Он смотрит через меня (я сижу посередке) на Максин, а она – на него; они улыбаются, как пара идиотов. Никогда раньше не замечал, чтобы Харли так вел себя. Представляю их друг другу, думая, что, может, это разрядит неприятную обстановку. Ничего подобного.

Харли отъезжает. Знаю, как тяжело этому человеку перейти к делу и как он тянет резину. Сижу молча, отдыхаю. Но вот от Орката мы повернули на запад; тогда я спросил его:

– Зачем ты звонил мне на работу?

– Полицейские шлялись вокруг, спрашивали о тебе.

Для меня это – как удар грома средь ясного неба. Я напрягаюсь.

– Зачем я им понадобился? Из-за компакт-дисков…

– Больше похоже – из-за убийства.

И тут – будто небо падает мне на голову.

Максин, глядевшая в окно, теперь с удивлением смотрит на меня. Отодвигает ногу, чтобы не прикасаться к моей, – или все это мне только кажется? Конечно, не думает же она… Да если бы даже эта девушка и подумала что-нибудь, – никакой паники, опирайтесь только на факты, мэм.

– Из-за какого убийства?

– Того парня, Рея Дугана. Мужчина с женщиной приезжали пару недель назад, в субботу, расспрашивали про тебя. Когда ты у меня работал, почему оставил работу, все в таком роде.

– Они знали мое имя?

– Нет. И я им ничего не сказал.

Испытываю какое-то облегчение. Но оно вскоре улетучивается.

– Почему они думают, что я имею какое-то отношение к Дугану? – спрашиваю его.

– Ты знаешь тех двух ребят, которые числились пропавшими? Кажется, ты ушел от меня приблизительно в то время, когда одного из них видели последний раз. И последний раз его видели в закусочной, тебе известно об этом?

– Ты не сказал им, конечно, где я живу?

– Конечно нет.

Сплошной мрак и ужас навалились на меня. Когда добрались до закусочной, помогаю Харли прибраться и подготовить все к открытию. Но из головы не идет то, что он сказал. Где я допустил ошибку? Кто мне Дуган? Почему им хочется повесить на меня это убийство?

В конце концов мозги мои устают. С трудом возвращаюсь к реальности. В заведении полно народу, хотя, казалось бы, не время – середина недели. Попадаются знакомые лица. Максин у стойки бара сосет через соломинку коку. Харли отходит обслужить кого-то, потом возвращается обратно, чтобы продолжить беседу с ней. Из-за музыки, гула голосов им приходится близко наклоняться друг к другу. На лице у Максин улыбка, такой раньше я не замечал: какая-то непонятная, вялая. Слова Харли, кажется, ей по душе.

И я думаю: «Ого-го…» Если бы я был ревнивым малым, то заподозрил бы, что они договариваются о свидании sans moi.[42] Но вот что любопытно: мне наплевать. Если Харли с Максин будут трахаться без передышки, пусть. Только не мешали бы моим планам относительно Джонни. Но для этого мне нужна помощь Максин. Точнее, ее магазин.

Некоторое время мы танцуем и пьем коку. Потом находим парочку, которая собирается вернуться в город; они поедут прямо в Фонтанный район, так как слышали, что там можно запросто достать новейшие наркотики. Они объяснили мне, что и как, до мельчайших подробностей, но я все позабыл. Мне это не нужно. Я не балуюсь наркотой. Одним словом, нас подвезли до города. В машине мы с Максин сидим сзади. Она расспрашивает меня о Харли: где я с ним познакомился, кто он. В общем, обо всем. Рассказываю ей в основном правду: однажды мы с Харли провели ночь в одной камере в Санта-Барбаре. Его посадили за скандал в баре, меня – как обычно. На этот раз я попался с замороженной пиццей, кажется, так. Какое-то время мы просто болтались вместе, а когда он наскреб деньжат, чтобы открыть закусочную, я помогал ему, работал там за ничтожную (часто за никакую) плату. (Ничего этого доктору Диане я не говорил. Но сейчас у меня другая аудитория, и ей нужно другое представление.)

Максин все это нравится. Она приглашает меня вернуться в магазин, говорит, что собирается ночевать там, потому что идти домой уже слишком поздно. Так как Харли явно зацепил ее, мне становится любопытно: какая роль отводится мне – временного заместителя его пениса, что ли? Но, поскольку я играю роль заместителя, мне не удается в этой ситуации отвертеться.

Вместе с ней вхожу в магазин. Она запирает дверь, потом поворачивается и обнимает меня за шею. Целую ее, понимая, что этого от меня и ожидали. Рот у нее влажный, как губка: ГАДОСТЬ! Ее груди, прижавшиеся ко мне, как пенопластовые подушки. Когда мне кажется, что я исполнил свой долг, отхожу от нее.

– Хочу взять у тебя напрокат платье, – говорю ей.

Она улыбается мне. Глупая сучка, вот кто она. Думает, что я шучу. Но я настаиваю. (Наверное, нарисую потом дырку Максин; тогда можно сравнить ее с моими рисунками дырки доктора Дианы и выяснить, подтвердится ли моя теория, что все женщины одинаковы.) Объясняю ей:

– Мне нужно женское платье девятнадцатого века, вон оттуда (показываю).

Она интересуется, зачем оно мне понадобилось, но я отказываюсь отвечать. Я такой приставала: но все это – часть моего плана, понимаете?

В конце концов Максин соглашается. Мне это платье нужно только на одну ночь, заплачу наличными. Она сердится, – кажется, так, не помню точно. Потом выхожу из магазина, с новым платьем под мышкой; я готов поднять занавес на моей премьере. С Джонни в качестве публики. С одним-единственным зрителем.

Прошло две-три недели.

Средства массовой информации мало-помалу утратили интерес к убийству Рея Дугана. Питер Саймс регулярно проводил пресс-конференции, на которых появлялись то скорбные родители Дугана, то разгневанные граждане, то сующие нос не в свое дело чокнутые. Группа матерей из сверхприятного пригорода Пейнтон-Глена заявила, что они наймут автобусы, чтобы развозить ребят на и со всяких общественных мероприятий. «Полиции нельзя доверять, она не в состоянии присмотреть за нашей молодежью», – заявили эти матери.

Несколько молодых пациентов доктора Дианы попросили ее поговорить с их родителями, требующими, чтобы они являлись домой до наступления темноты. Она отказалась. Сколько-то душевнобольных в полицейском участке Южной Калифорнии тоже признались в убийстве Дугана. Один и них, когда ему приказали убираться оттуда к чертовой матери, устроил на улице самосожжение. Его потушили, но он умер через несколько часов. Девушка по имени Мериэл Барнет провела ночь со своим дружком, забыв позвонить родителям. Это событие, вместо того, чтобы стать поводом лишь для пары родительских затрещин, появилось на другой день во всех газетах с фотографиями: на одной – объятый скорбью отец, на другой – мать, бьющаяся в истерике. Тим Санчес – тот, кто последним видел Дугана живым, – выражался все более туманно каждый раз, как какой-нибудь репортер просил его «еще раз рассказать об этом». Уже было несколько нитей, ведущих к установлению личности убийцы. Но по мнению Эда, было все-таки мало шансов когда-нибудь найти его. «Каждый контакт оставляет след» – так считают полицейские во всем мире, но тех, кто соприкасался с Реем Дуганом, осталось на удивление мало.

…Джонни Андерсон привык время от времени показывать Диане свой дневник. Занятия с ним укрепили ее первое впечатление: это наиболее интересный ребенок среди ее пациентов за последние годы. Но что действительно ей не нравилось, так это пропущенные в дневнике дни. Страницы были вырваны из желтого блокнота, который она дала ему. Джонни объяснял, что эти страницы относились к материалу, которым он еще не готов с нею поделиться. Диана предоставляла ему полную свободу действий.

Это был вторник в начале июля, сразу после праздничного[43] уик-энда. Яркий, солнечный день. Ребята из «Обеспечения безопасности» трудились в доме Дианы, устанавливали сигнализацию. В цветочном магазине рядом с больницей она купила полдюжины белых роз для своего кабинета. Джулия приветствовала ее улыбкой, она загорела и посвежела.

– Хорошо провела время в Сан-Диего? – спросила ее Диана, отпирая дверь.

– Отлично. Большое спасибо за поездку, – ответила Джулия.

– Очень рада.

– Вот все бумаги.

Джулия протянула Диане конверт с корешком использованного билета и счетом из отеля.

Диана поблагодарила.

– Неприятно беспокоить тебя такой ерундой, но за пассажирами, пользующимися постоянным билетом, установлен особый контроль: без проверки документов никаких бесплатных удовольствий.

Зазвонил телефон Дианы. Ни одна из них не ожидала никаких срочных вызовов. Джулия подняла трубку, одновременно свободной рукой разворачивая розы из целлофановой обертки.

– Что?

Обернувшись, Диана увидела, что Джулия прижимает трубку к груди. Капля крови упала на белую розу: Джулия уколола палец.

– Что случилось? – закричала Диана.

– Это полиция. Они…

Они были рядом. Легкий стук в дверь Дианы возвестил о появлении Лео Сандерса. Эд – на шаг позади, у обоих лица серые от усталости и напряжения. Лео заговорил. Эд молча прислонился к шкафчику с документами.

– Обнаружено тело молодого человека. Белого парня по имени Карл Дженсен. Сегодня утром. Его тело захоронили в неглубокой могиле на кладбище Корт-Ридж. – Лео ухмыльнулся. – Самое подходящее место, правда?

Диана села, ноги не держали ее; Джулию – тоже.

– Диана, – Эд отошел от шкафчика, – мы считаем, что у нас орудует один убийца-маньяк. Вот почему нам с Лео поручили вести это дело; как у нас говорят, «с первых особый спрос», ведь Дуганом занимались мы. Дженсена застрелили в прошлую субботу, ночью. Это установлено судебно-медицинской экспертизой, труп был изуродован и сожжен точно так же, как Дуган; его кастрировали до того, как он умер.

– Кастрировали? – прошептала в ужасе Диана.

– Мы не сообщали этого прессе о Дугане, – ответил Лео. – Но это правда. Оба были кастрированы до того, как умерли.

– Диана, – обратился к ней Эд, – мы нашли твою личную визитку рядом с телом Дженсена…

После долгого молчания Диана, заикаясь, переспросила:

– Что ты сказал?

– Помнишь ту визитку, которую дала мне, – напомнил Эд, – с домашним адресом? Точно такую же нашли в шести футах от трупа, была затоптана в грязь. Как будто тот, кто это сделал, в спешке обронил ее.

Диана поняла, что они наблюдают за ее реакцией. Она должна что-то сделать.

– Конечно, вы же не думаете, что я…

– Господи! – рассмеялся Лео, как бы желая сказать Эду: «Боже! Какая глупость». – Нет, мы не думаем, что ты практикуешь по ночам, живьем кромсаешь своих пациентов. Но с другой стороны, мы думаем, что тебе известен преступник.

– Что? Но почему? Я хочу сказать… – волновалась Диана.

– Диана, – прервал ее Эд. – Я знаю, что настоящее имя Бесто Тобес Гаскойн. – Выражение ее лица заставило его на секунду улыбнуться, но он тут же продолжил: – Мы выяснили это у одного из постоянных посетителей закусочной.

– Тебе повезло.

– Это не везение, мы просто выжидали, пока не натолкнулись у Харли на знакомое лицо, человека с прошлым. Потом поднажали на него. Профессионализм, Диана, дело техники, обычная работа полиции. А сейчас нам нужно поговорить с тобой, срочно, обо всех твоих пациентах, направленных к тебе на излечение решением суда, о каждом, кто мог иметь доступ к твоим визиткам.

– О да. Да, понимаю. Когда это случилось… убийство?

– В ночь на воскресенье. Так говорят судебные медики. – Это рассказал ей Лео, и тут же продолжил: – Нам нужен список всех пациентов, направленных к тебе решением суда. И нам хотелось бы, чтобы ты поехала с нами в полицейский участок для дачи показаний. А кроме того, для нас ценна любая информация, которой ты располагаешь об этих двух преступлениях.

– Информация? – в замешательстве переспросила Диана.

– У нас есть психологическая характеристика преступника, составленная ФБР, Отделом поведенческих наук, – вставил Эд. – Хотим идентифицировать характер человека, которого разыскиваем. Ты знакома с таким понятием, как профилирование?

– Немного.

– Через час у нас встреча с координатором ФБР по профилированию. Мы встретимся сразу же, как он прибудет из Лос-Анджелеса. Сможешь присутствовать?

Диана вопросительно посмотрела на Джулию:

– Что у нас на сегодня?

– Сегодня день, отведенный для чтения; до двух – никаких пациентов.

Диана встала:

– Пожалуйста, мне хотелось бы побыстрее покончить с этим.

– А твой список направленных к тебе по суду пациентов?

Она все еще колебалась, не могла решить, как следует вести себя из этических соображений. Эд прервал ее размышления:

– Диана, я могу прижать Тобеса Гаскойна, получить имена от него. Или получу список по решению суда.

– Ты так уверен?

– Тебе известно решение суда по делу Цюркер против «Стенфорд дейли»?

– Известно, и должна тебе сказать: это мерзко. Применили тактику запугивания, а? Ты там действовал с позиции грубой силы.

– Диана…

Но она приняла решение.

– Расскажешь это судье, – твердо порекомендовала она.

– Диана, если ты…

– Получи постановление суда. И убери с моей лужайки эти танки, детектив.

Эд и Лео обменялись ироническими взглядами. «Что же, – прочитала она в этих взглядах, – мы предупредили тебя, как будет дальше…»

– Пусть будет так, – сказал Эд. – Если именно этого ты добиваешься.

– И оставь в покое Гаскойна…

– У тебя – своя работа, у меня – своя. Не хотелось бы ради получения этой информации рыться в твоих папках; мы можем договориться по-хорошему. Когда ты отпечатала эти визитки?

– Когда закончила новый дом. Скажем, в январе. О, подожди… После смерти мамы я провела отпуск в Европе. На это время перераспределила всех, направленных ко мне на лечение решением суда, среди других врачей. У меня не осталось пациентов. Мама умерла, когда я переезжала в новый дом, так что…

– Ладно, ограничимся рассмотрением дел тех, кто попал к тебе на лечение в этом году, после того, как ты купила дом. Начнем с них.

Пока они шли к машине, Диана перебирала в памяти все имена. Рамон, Джесси, Малыш Билли и Тобес. Она была уверена, что не должна действовать опрометчиво. Зачем приносить в жертву на алтарь так называемой справедливости этих агнцев. Пусть Эд убедит судью, если это его долг. Ее совесть должна быть чиста.

В машине по дороге в полицейский участок Эд сидел рядом с ней и тихо рассказывал о деталях последнего убийства. У него были ужасные фотографии. Но по дороге в город Диана думала не только о судьбе Карла Дженсена; она больше была озабочена тем, что ожидает в ближайшем будущем Диану Цзян.

Она верила, что ее подопечные под ее влиянием изменятся в лучшую сторону, станут нормальными членами общества. На карту была поставлена ее репутация и, кроме того, – ее гордость. Уверенная в своей правоте, она сознательно шла на риск. Но из всех рискованных решений, которые ей приходилось принимать, ни одно не казалось ей сейчас таким безрассудным, как то, что она не воспрепятствовала Тобесу Гаскойну получить работу у Андерсонов.

Никто впоследствии не сможет понять, почему же она поступила так. Но сейчас она находилась в безвыходном положении. Если выбьет почву из-под ног Тобеса, то навсегда потеряет его доверие. И возможно, даже возникнет вопрос об этичности ее поведения. Если же она ничего не предпримет…

Вот и полицейский участок. Плохие новости распространяются обычно быстрее скорости света. Отрезок Четвертой авеню у здания полицейского участка уже патрулировали граждане. Вновь и вновь они проходили перед главным входом, подняв над головой плакаты: «Немедленно остановить мясника!», «Защитите наших детей», «Нет – разгильдяйству, да – хорошим результатам», «Грязь старая – метла нужна новая, и немедленно».

Питеру Саймсу особенно понравился бы этот последний лозунг.

Диана увидела две переносные видеокамеры и пушистый микрофон на длинной палке. Трое мужчин и женщина, пробравшись через наспех установленное ограждение, пересекали открытое пространство, охраняемое людьми в синей форме с тяжелыми дубинками. Лео, нажав на гудок, прокладывал себе дорогу с помощью патрульных полицейских.

Они вошли внутрь здания, и тут же прямо перед собой Диана увидела телевизионную камеру, услышала голоса, выкрикивающие вопросы: «Детектив, это правда, что на трупе имеются следы ожогов?», «У вас есть подозреваемые?», «Можно ожидать арестов до Дня благодарения?». Бессознательным движением она поправила прическу…

Двери за ними захлопнулись. Люди в синей форме выстроились в вестибюле на случай беспорядка. Атмосфера была накалена до предела. Мужчины тихо переговаривались между собой, доносившееся гудение толпы то и дело прерывалось коротким попискиванием радиопередатчиков. Диана, Эд и Лео поспешили вверх по лестнице на второй этаж. Они направились к комнатам, предназначенным для допросов. Но они не успели туда войти – их настиг громкий крик: «Диана!»

– Черт побери! – пробормотал Эд, но они остановились и обернулись, потому что голос этот принадлежал Питеру Саймсу.

– Рад вас видеть, – коротко бросил он, направляясь к ним по коридору. Как обычно, его сопровождала шумная компания высоких парней. Питер обожал преторианскую гвардию.[44]

Сегодня на Питере был темно-серый костюм в узкую белую полоску, бордовый галстук и подобранный в тон платок в нагрудном кармане. Его украшенные кисточками очень дорогие кожаные ботинки сверкали, будто их смазали маслом. Выдававшаяся вперед челюсть придавала солидное выражение его жесткому лицу с густыми бровями и темно-голубыми глазами. Волосы Питера, седеющие и плотные, возвышались над головой на добрый дюйм. Ему было сорок пять, но выглядел он лет на пятнадцать моложе. Когда он не работал (обычно Питер пропадал на работе), то плавал на своей яхте, и легко было представить его, ладно скроенного, шести футов роста, в роли не очень старого морского волка. Он славился морской офицерской выправкой и терпеть не мог непристойных шуток.

Вот что представлял собой этот человек. Услышав, что он рад ее видеть, Диана почувствовала, что попала в ловушку, и ждала, что будет дальше.

– Диана, – Питер взял ее под руку и повел дальше, – Диана, нам нужна твоя помощь. – Его хрипловатый голос, закаленный шумом волн, ветрами и расстояниями, отделяющими друг от друга яхтсменов, не терпел никаких возражений. – Мы в критическом положении и делаем все, что в наших силах. Мне надо притормозить эту публику, и я должен сделать это сегодня же.

Прозвучало это очень убедительно; Диана кивком уже выразила свое одобрение.

– За психологией – будущее, – сказал он, – нам нужно гораздо больше тех крох, которые у нас есть на сегодняшний день. А сейчас не отставай от меня. – При последних словах он свернул направо, вошел в распахнувшиеся перед ним двери, и они оказались в самой гуще вавилонского столпотворения.

Диана поняла, что Питер заставил ее принять участие в самой бурной из всех виденных ею пресс-конференций. Она оказалась в помещении, напоминавшем размерами ангар для самолетов. Им предстояло пройти до подиума не меньше акра; на возвышении какие-то люди лихорадочно готовили фотомонтаж.

Пока Диана и Питер пробирались через толпу, множество людей пытались их задержать. Это было повторение того ада, который царил на улице, но здесь бежать было некуда. Дюжина микрофонов уткнулась Диане в лицо, как будто репортеры намеревались засунуть их ей в рот, глаза, ноздри. Питер поднял свободную руку, свирепо глянул направо, налево, грозная челюсть подалась вперед.

– Дорогу! – зарычал он. – Дайте пройти!

И ему повиновались!

На подиуме Питер усадил Диану рядом с собой. Кто-то потянулся, чтобы поставить прямо перед ним микрофон. Шум стихал. Места хватало всем, но никто не сидел; все стремились пробиться в первый ряд.

В помещение набилось уйма народу. Но когда Питер поднялся на возвышение, все они, несомненно, подчинились этому человеку. Диана искоса посмотрела на него, вспомнив, как он говорил, что одобряет брак в теории, но не на практике; по крайней мере, именно так он заявил однажды репортеру Си-би-эс, и, хотя он трижды проводил практические опыты с тремя разными дамами, в настоящий момент он вновь вернулся к теоретизированию.

– Дамы и господа… позвольте мне представить нашу команду. – Голос Питера хорошо был слышен во всех четырех углах похожего на пещеру конференц-зала. – Слева от меня лейтенант Каплан, отдел убийств, Альфред Терриго, глава детективов, доктор Майкл Фрекса, судебный медик… Справа – глава полицейской патрульной службы МакШи, помощник окружного прокурора Сальвен Томсен и рядом со мной – доктор Диана Цзян, возглавляющая в Парадиз-Бей подразделение по делам несовершеннолетних преступников.

«Это ты заманил меня в ловушку, Эд? – вот о чем в этот момент думала Диана. Пытаясь улыбнуться, она в то же время старалась сохранить серьезный вид. – Ты подонок, ты знал об этой пресс-конференции, когда заставил меня сюда приехать?!»

– Прежде чем перейдем к вопросам, – объявил Питер, – зачитаю вам заявление.

Все затихли. Питер достал из внутреннего кармана пиджака листки бумаги и развернул их. Открыл очечник, водрузил на нос очки, старательно поправил их. Диана ощущала, как ее буквально обволакивает исходящий от него запах одеколона, опьяняющий, резкий, и название подходящее – «Фаренгейт».[45]

Пока он читал, мозг Дианы неустанно работал. Она пришла к выводу: ей действительно устроили ловушку. Однако Эда она больше не обвиняла в соучастии, его, конечно, просто использовали.

И какие же можно сделать из всего этого выводы? Питер понимает, что новое подразделение по делам несовершеннолетних преступников играет двойную роль. Если оно срабатывает, он может использовать его успехи, чтобы расправиться со своими критиками. Если его деятельность с треском проваливается, вину можно целиком свалить на Диану. А уж он постарается к тому времени оказаться в другом городе. Так что сегодня, как оказалось, было ее первое публичное испытание. Вопросы ей могли задавать репортеры и все присутствующие. Какие-то вопросы мог переадресовать ей и Питер Саймс. Диана понимала, что, если не выдержит этого испытания, – все пропало! Но если она блеснет знанием вопроса, симпатии публики будут целиком на стороне ее подразделения. Дело ее будет процветать, и подразделение реально начнет действовать.

Диана решила показать товар лицом. Что ей известно об убийцах?..

Питер, казалось, как-то пригасил напряжение, царившее в зале. Взглянув мельком через плечо, Диана увидела фотографии места преступления, сделанные в разных ракурсах. На них было страшно смотреть. Среди них были фотографии двух погибших юношей, Дугана и Дженсена, сделанные при жизни. Было ясно, что помощи ждать неоткуда.

Питер открыл пресс-конференцию.

– Я знаю, – сказал он, глядя в зал, – что у вас есть вопросы, которые вы хотите…

Журналисты отреагировали на это предложение мгновенно. Первые их вопросы касались времени смерти, местоположения тела, состояния трупа. К Диане пока не приставали, и она чувствовала себя спокойно. Весь пыл репортеров обрушился на Фрексу. Это был опытный судебный медик, он умел обращаться с этой публикой и с апломбом парировал все их вопросы. Да, он совершенно уверен, что смерть наступила в ночь с субботы на воскресенье. Тело найдено в зарослях кладбища Корт-Ридж, неподалеку от главной аллеи. Стреляли два раза. Нет, в настоящий момент он не может дать дополнительной информации о состоянии трупа.

Какая-то женщина с микрофоном в руках вплотную придвинулась к подиуму. Диана отметила ее очень красивое платье. Эту модель она видела в последнем номере «Калифорния мэгэзин». Женщина улыбнулась, обнажив превосходные ровные зубы. Диана с любопытством рассматривала женщину, когда услышала вопрос.

– Доктор Цзян, – сказала женщина, – у вас есть опыт работы в судебной медицине?

Взгляды всех присутствующих мгновенно обратились к Диане. Состояние было такое, будто ее внезапно хлестнули по лицу проволокой. Однако, собравшись, Диана сосредоточила свой взгляд на лбу обладательницы модного платья, а затем, глубоко вздохнув, ринулась в бой.

– Ни отпечатков пальцев, ни кровавых пятен не изучала, – отчеканила она. – С того дня, как получила степень, работаю над проблемой преступных наклонностей. В данном случае мы разыскиваем человека с очень специфическим типом таких наклонностей.

– Менталитет убийцы-маньяка? – пошла в контратаку модница.

– Все зависит от того, какое значение вы вкладываете в этот термин, – невозмутимо продолжала Диана и даже улыбалась (любезная улыбка Дианы скрестилась в воздухе с улыбкой модницы). – В ФБР определяют маньяков как убийц, если на их счету три или больше отдельных эпизода. С периодами эмоционального спада после каждого убийства. Этот период спада отличает маньяка от других преступников. Коснемся далее черт его характера. Маньяк обычно намечает тип жертвы. И в данном случае может возникнуть ошибка, если уделять слишком много внимания тому факту, что обе жертвы – молодые белые мужчины, что тела были изуродованы…

Ей было что рассказать. Диана только начала получать удовлетворение от своего выступления, когда Питер поднялся.

– Мне не хотелось бы прерывать доктора Цзян, – сказал он, – но на данной стадии расследования мы не можем слишком подробно вдаваться в детали.

Он улыбнулся, даже, усаживаясь обратно, потрепал ее по плечу. Но Диана не могла заставить себя взглянуть на журналистку в модном платье. А она-то думала, что все делала как надо… Потом ее разочарование сменил гнев: Питер обязан был проинструктировать ее соответствующим образом, до того как привел сюда…

Затем задавали вопрос помощнику окружного прокурора: какое будет выдвинуто обвинение и каковы меры возможного наказания, не заставил ли этот случай возобновить дискуссию о необходимости сохранения смертной казни? Кто-то спросил, как продвигаются поиски девушки, которую видел Тим Санчес в зеркало заднего обзора своей машины, после того как высадил Рея Дугана. (Ответ: «Нет».) Диана не отрывала взгляда от крышки стола, пытаясь при этом улыбаться, на случай, если какая-то телекамера направлена на нее.

Потом мужской голос спросил:

– Сколько же еще человек должно погибнуть, шеф Саймс, чтобы разбудить вас и ваших людей?

Диана подняла голову. Вопрос задал молодой бородатый мужчина, чей мрачный вид вполне соответствовал его словам. Не успел Питер ответить, как поднялась женщина, решительно отодвинув в сторону предшествующего оратора.

– Осознаете ли вы, – спросила она, – насколько обозлены местные жители? Как они напуганы? Можете ли вы понять отчаяние и страх родителей юношей в этом городе?

Зал одобрительно загудел. Шум все усиливался, когда к выступавшим присоединился еще один голос:

– Вы верите, что Хэл Лосон еще жив? А Ренди Дельмар?

– Сейчас очень важно не давать воли эмоциям, – успокаивал Питер. – Мы расследуем одновременно оба эти убийства…

– И это все – все, что вы можете сказать? – Бородатый мужчина проталкивался вперед. – Так что же выходит, если у вас на сегодня два трупа, – то это вполне нормально?

– А если три? – вставила модница. – Какова ваша предельная цифра, шеф?

Питер поднял руку, призывая к тишине.

– Я говорю только о том, – продолжал он спокойно, – что, по статистике, Парадиз-Бей в масштабе страны выглядит прекрасно. Если сравнить наш город с другими городами с таким же количеством населения, то дела у нас не так уж плохи. Конечно, каждый год у нас происходят убийства, но у нас их гораздо меньше, чем, скажем, в Санта-Барбаре или даже в Сан-Клементе. Вы не можете критиковать работу моих людей, воскрешая призраки сумасшедших сталкеров или мстителя из сериала «Пятница, тринадцатое». Вы просто не располагаете необходимыми для этого фактами.

– Пока не располагаем, – донесся голос из зала.

– Не хочу спорить с вами. Мы делаем все, что в человеческих силах, и будем продолжать так работать. Но я не допущу, чтобы мои люди подвергались несправедливым нападкам. Как бы то ни было, родители должны больше присматривать за своими детьми, и это правильно.

– По-вашему, будут новые убийства? – (Модница, конечно.)

– Оставляю предсказания астрологам и бюро прогнозов погоды. А у нас сейчас – непочатый край работы, так что…

Питер спустился с подиума и окунулся в гул голосов. Диане казалось, что вот-вот репортеры раздавят его, но люди в форме расчистили ему дорогу, и Питер двинулся вперед. Диана уверенно последовала за ним, стараясь не отставать ни на шаг.

И вдруг модница схватила ее за руку.

– Неплохо выступаете, милочка, – сказала она. – Вот вам визитка моего продюсера: позвоните ему, найдем для вас местечко в вечерней программе…

Остальные слова модницы потонули в шуме. Диана выронила карточку. Визитками она надолго была сыта по горло.

– Что это за женщина? – спросила она Питера, когда они уже выбрались в коридор.

– Которая донимала вас? Это Анжела Суврен из Си-би-эс. Запомните ее: вы еще не раз увидите это лицо. – Питер взял Диану под руку. Пристально, с уважением посмотрел ей в глаза. – Диана, – сказал он, – вы расправились с ними замечательно. Нам будет легко работать вместе. И пожалуйста, не расстраивайтесь, извините, что прервал вас на полуслове: я не хотел, чтобы стало известно о том, что вашу визитную карточку нашли рядом с трупом.

Диана собиралась объяснить, что не первый день живет на свете и сообразила бы, сколь опасно упоминать этот интересный факт, делать его достоянием людей, чья работа – разрушать чужие репутации. Но в это время кто-то сунул Питеру факс, и он отвернулся.

– Доктор Цзян? – Рядом с ней стоял мужчина в модном твидовом пиджаке, которому совершенно не соответствовали светлые брюки из хлопчатобумажного твида. Он был такого же роста, как и она, его глаза, окруженные сеточкой забавных морщинок, глядели доброжелательно, песочного цвета усики почти не различались на бледном, незагорелом лице.

– Дэниел Кросгроу, – отрекомендовался он, приветственно протягивая руку. – Вы автор «Психических расстройств у детей», верно?

– У-у-у! Вы что, действительно читали мою книгу?

– Дожидается своей очереди в стопке на моем ночном столике… хотя, увидев, как вы расправились с вопросом об убийцах-маньяках, я, пожалуй, переложу ее поближе.

– Извините, но я… – хотела закончить беседу Диана.

– ФБР, – прервал ее, показав значок, новый знакомый и почитатель. – Отдел координации. Приятно работать с человеком, который разбирается в деле, – добавил он.

– Ну, едва ли я заслужила подобный комплимент. Каковы ваши планы? – Диане пришлось задержаться.

– Первое: хочу взглянуть на это проклятое кладбище. Они все там.

– Они? – переспросила доктор.

– Все они. Хэл Лосон. Дельмар.

– Но мы даже не знаем, что они мертвы! – пробовала возразить она.

– Убиты. И все покоятся на кладбище Корт-Ридж. Сами подумайте, Дугана нашли там с определенными увечьями. Дженсена нашли там же, с теми же увечьями. Весь мой жизненный опыт и теоретические познания подсказывают, что и остальные тоже там.

– Оба?

– Почему вы говорите: «оба»? Нам известно пока о двух пропавших ребятах. Но их может быть и больше.

Диана нашла рассуждения Дэниела Кросгроу зловещими: убедительными, но достаточно жуткими.

– У вас есть соображения о том, кто это сделал?

– Белый молодой мужчина. – Дэниел пожал плечами. – Ограничимся этим.

– Наш единственный свидетель утверждает, что последний раз Дугана видели с молодой женщиной…

– Санчес? Этот парень меняет свой рассказ каждый раз, как открывает рот. Ни одна женщина никогда не способна подвергать человека таким пыткам. Да еще не одного. И в обстановке, когда в любую минуту ее могут обнаружить. Поверьте мне. Мы ищем мужчину в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, белого.

Диане хотелось поговорить с ним поподробнее. Но ей предстояло еще дать свидетельские показания. Когда она объяснила это Кросгроу, тот понимающе кивнул и отошел. В конце коридора Диану будто что-то заставило обернуться. Кросгроу разговаривал с Питером Саймсом, но, почувствовав ее взгляд, тоже обернулся и улыбнулся в ответ.

Лео с Эдом ждали ее в комнате для допросов. На столе уже был приготовлен листок бумаги. Лео протянул ей этот листок: ордер на обыск в кабинете доктора Дианы Цзян, подписанный ее старым другом судьей Сирилом Де Месне. Так что же он морочил ей голову накануне, когда она столкнулась с ним в баре?

– Вы добились своего, – сказала она подавленно. – Я дам вам список.

– Это означает, что мы не будем шуровать в ее конторе? – обиженно процедил Лео.

– Черт возьми, – отозвался Эд, – я-то хотел ознакомиться с описанием всех этих грязных делишек. Почитать про извращенцев, которые занимаются сексом с животными и все такое…

– Вот почему лучше отдать вам список, – сказала Диана. – Я слишком люблю своих животных.

Закончив давать показания относительно своих визиток и других фактов, интересовавших следствие, Диана позвонила в клинику и договорилась с Джулией, когда удобнее приехать к «Святому Иосифу», чтобы выполнить постановление об обыске. А тут уже настало время отправляться на встречу с ФБР… только для того, чтобы убедиться, что она заканчивается. Дэниел Кросгроу отвел ее в сторону, народ уже расходился.

– Не дадите мне свой телефон? – попросил он. – Возможно, позднее мне надо будет побеседовать с вами.

Диана охотно дала ему номер своего рабочего телефона и в душе понадеялась, что он позвонит скоро, хотя вслух ничего не сказала. Она взглянула на часы. Половина второго: если поспешить, то можно успеть вернуться в больницу вовремя, к двум часам. В машине Диана обдумывала план своих дальнейших действий. День, казалось, тянулся бесконечно. И вот, приняв последнего пациента, она смогла наконец отправиться домой.

Уэйн Ортис дожидался ее на ступеньках перед дверью, с книгой в руках. Увидев ее, поднялся.

– Как дела, Уэйн, – поприветствовала его Диана, – все в порядке?

– Гм… Нет.

Уэйн засунул книгу в карман и повернул бейсбольную кепку козырьком назад. Он выглядел слишком молодо для руководителя солидной компании, занимающейся установкой электронной системы сигнализации. Годовой ее оборот выражался шестизначной цифрой. Уэйн казался растерянным. И Диане это не понравилось.

– У нас проблема, – начал он.

– Какая проблема? – Диана пристально смотрела на него.

– Контрольный щит.

– Что?

– Не работает, – со вздохом пояснил Уэйн Ортис. – Вся партия, поступившая вчера из Чикаго, бракованная; абсолютно ничего нельзя сделать.

– Ты хочешь сказать, что сигнализация у меня все еще не работает? О Уэйн!.. Я столько ждала! – в отчаянии воскликнула Диана.

– Ладно, извините меня, вы правы. Давайте договоримся о компенсации, хорошо?

– Не хочу компенсации, – настаивала она. – Хочу, чтобы работала система охраны.

– Она уже установлена. Заработает, как только получим взамен другие контрольные щиты.

– И сколько времени это займет?

– Пару недель. Это очень сложное оборудование.

Они вошли в дом. Мастер с гордостью показал ей, где что находится: охранная сигнализация там, там и там; жучки на окнах и дверях; основной распределительный щит… и неработающий контрольный щит. Все было на высшем уровне, только ничего не работало. Диана грустно попрощалась с Уэйном. Не отложить ли, подумала она, то, что наметила сделать в конце этого гнусного дня, до другого раза, – сегодня как-то все идет наперекосяк.

Приняв горячий душ и переодевшись, она расслабилась и ощутила прилив бодрости. Позвонив Джулии, получила информацию об адресе Тобеса из его досье. Через полчаса Диана уже ехала в Парадиз-Бей.

Район, где жил Тобес, не внушал доверия. Его дом находился неподалеку от старой железнодорожной станции.

Это было коричневое кирпичное здание. Стояло оно на улице, захламленной старыми газетами, усыпанной апельсиновой кожурой, отбросами, с какими-то пушистыми неподвижными комками на четырех лапках, которые не хотелось разглядывать внимательнее. Черные ребятишки в яркой одежде невозмутимо наблюдали, пока она шла по ступенькам к парадной двери. Дверь была открыта. Диана переступила порог. Поднялась на второй этаж, пытаясь не обращать внимания на запахи, и постучала в дверь. Нацарапанная от руки записка, приколотая к двери булавкой, свидетельствовала, что эта комната «номер 5». Ответа не последовало. Тобес, должно быть, на работе.

Диана нацарапала записку с просьбой срочно позвонить ей и засунула ее под дверь, надеясь, что по ту сторону нет крысы, ожидающей своего обеда. Как ни странно, «кемри» еще стояла на месте, уцелели даже все колпаки на колесах. Отъезжая, она ломала голову над тем, что еще можно предпринять. И придумала: Тобеса может и не быть на работе. Он мог отправиться навестить друзей.

Еще через четверть часа Диана уже ехала по прибрежному шоссе, ведущему от Орката к Пойнт-Солу и к Харли.

Сегодня машина Дианы не была единственной на стоянке около закусочной. Там было множество мотоциклов, привязанных цепями к ограде. Несколько парочек занимали столики на улице и пили колу. Они выглядели в большинстве своем крайне непривлекательно. Тобеса не было видно среди них. Она вошла внутрь.

Харли, как всегда, стоял за стойкой бара. Оторвавшись от мытья стаканов, он бросил на нее внимательный взгляд, явно не испытывая восторга от ее появления. Сегодня он был одет в белые с сероватым оттенком джинсы и безрукавку. Она скорее открывала, чем прикрывала его тело, сплошь покрытое татуировкой. Такой Диане никогда еще не приходилось видеть.

– Можно мне поговорить с вами? – обратилась к нему Диана.

– Что еще? – недовольно буркнул он.

– Прошлый раз мне не удалось объясниться…

– Что объяснять? Извините меня…

Харли отошел к дальнему концу бара, где какой-то сопляк громко требовал эспрессо.

– Это касается моего друга, – крикнула она ему вслед. – Тобеса Гаскойна.

Харли поднял глаза. Вернулся к ней.

– Кого?

– Вам он известен как Бесто. Может, вы не знали, что его имя – Тобес. – Он знал его. Она уловила, как резко изменилось выражение его лица, когда она упомянула это имя. Однако… – Я психолог, – продолжала Диана, – меня зовут Диана Цзян. Добрый день. – И женщина потянула ему руку.

К ее удивлению, лицо Харли расплылось в широкой улыбке, он пожал ее руку.

– Привет, Диана, – сказал он. – Тобес говорил, что вы хорошенькая.

– Спасибо за комплимент.

Сердце Дианы забилось быстрее. Она добилась успеха! Харли знал Тобеса, просто не хотел признаваться в этом полиции. Грош цена «настоящим профессиональным приемам» Эда.

– Что будете пить? – спросил Харли. – За счет заведения, конечно.

– Есть холодное пиво?

– Только что получили.

Харли принес пиво.

– Нет, серьезно, – сказал он, наклоняясь к ней в порыве откровенности. – Тобес говорил, что вы просто… понимаете, само совершенство. Как бриллиант. Он не раз называл вас так. – Харли покрутил руками вокруг головы.

Диана поняла: Харли хотел сказать, что Тобес чрезвычайно высоко оценивал ее умственные способности.

– Тогда, может быть, вы согласитесь мне помочь. Я хочу поговорить с ним, срочно. Не знаете, где он сейчас? Или, может, вы ждете его? Знаю, что он здесь больше не работает, но…

– Все может быть. – Улыбка Харли поблекла. – А почему же вы не назвали себя в субботу? Вы были с копом.

– Моим другом, – уточнила Диана. «Не только другом, – подумала она, – но это не важно».

«У некоторых женщин совсем нет вкуса. Что ж…» – ясно прочитала она в глазах Харли.

– Как я могу помочь? – задумался он. – Не хочу вести разговоров с копами. Вы – другое дело.

– Пусть так. Мой пациент, Тобес, Бесто, все равно, в неладах с законом. Полиция с минуты на минуту доберется до него, тут я ничем не могу помочь, но мне нужно поговорить с ним. Срочно.

Харли долго, изучающе смотрел на нее. Потом сказал:

– Ладно. Да, он заходит. Иногда. Только я никогда не знаю этого заранее.

Диана попыталась скрыть разочарование.

– Когда Тобес приходил сюда в последний раз?

– Последний раз? – Харли искал ответа в пыльных солнечных лучах над их головами. Проследив за его взглядом, Диана впервые заметила настоящий скелет, подвешенный к потолку. Кто-то прикрепил член к его тазу.

– Ночью, в прошедшую субботу, – сказал Харли.

– Спасибо. Если увидите его, пожалуйста, скажите ему… – Диана замолкла на полуслове. Харли пристально смотрел на нее. – В субботу ночью, – торопливо повторила она. – В какое время?

– Он приехал, наверное, около восьми. Оставался до утра – у нас была вечеринка. День рождения одного парня.

Он продолжал говорить о том, что здесь всегда отмечают чей-нибудь день рождения, но Диана уже не слушала его: она вычисляла. Лео Сандерс сказал ей, что Карл Дженсен был убит в ночь с субботы на воскресенье. Фрекса уверенно подтвердил эти сведения на пресс-конференции.

– А видел кто-нибудь здесь Тобеса в субботу? – спросила она взволнованно. – Можете найти нескольких человек, которые подтвердили бы, что он был здесь?

Харли выразительно развел руками:

– Пятидесяти достаточно?

Диана с трудом подавила охватившую ее радость. Конечно, она куда более умелый полицейский, чем Эдвин.

Сегодня я не в своей тарелке. Она приближается, с ревом М-М-М МЧИТСЯ. Сегодня – особенная ночь.

Всю вторую половину дня, проклиная все на свете, работаю в саду. В гараже Андерсонов отыскал мачете. Старое и ржавое. Несколько минут старательно обрабатываю его бруском – и оно доведено до кондиции. Потом – ж-ж-ж!!! Режет великолепно. Тружусь не покладая рук, до седьмого пота. Высокая трава валится на землю от меня по обе стороны. Солнце припекает. К тому времени, как я пропахал вдоль изгороди двадцатифутовую дорожку, первые охапки травы уже высохли. Решил их сжечь. Пламя взвилось мгновенно, у-у-у! Никакой бумаги не надо, достаточно одной спички.

Люблю огонь.

Джонни сидит на ступеньках террасы, наблюдает, как я работаю. Свинг, свинг, поет лезвие. Иногда мачете опускаю почти у его ног. Ему становится не по себе – он резко отдергивает ноги, веки испуганно дрожат.

Этот мальчик явно боится меня. Он серьезно думает, что я мог бы полоснуть большущим ножом по его шее. Подумать только, сколько крови выльется! Меня беспокоит его уверенность, что я способен причинить ему вред…

– Хочешь лимонада? – робко спрашивает он.

– И даже очень, – отвечаю ему.

Он уходит, оставив свой дневник на ступеньке. Означает ли это, что он разрешает мне заглянуть в него? Или это проверка? Или просто забыл? Не успеваю обдумать этот вопрос до конца. Он возвращается с кувшином лимонада в руках. Наливает мне стакан. Опустив мачете, медленно пью. Джонни садится на ступеньку. Над только что срезанной травой вьются насекомые. Огромная муха опускается на ступеньку рядом с ногой Джонни. Выплевываю кусочек льда и попадаю в муху. Джонни нервно смеется.

– Ты здорово попадаешь в цель, – говорит он.

– Иногда. – Кубик льда, свалившись со ступеньки на землю, растаял. Из мокрой полоски земли тотчас выползает червяк. Длинный, с бледно-розовой головкой. Небрежно беру мачете. Вверх-вниз: червяков становится два.

– Будьте любезны, – говорю я, как хлебосольный хозяин, и предлагаю Джонни извивающуюся порцию протеина.

Он испуганно отшатывается. Тогда, пожав плечами, быстро засовываю извивающуюся часть червяка себе в рот. Джонни делает глотательное движение, будто чем-то подавился.

– Точно не хочешь этого? – спрашиваю, протягивая ему вторую часть. Он молча переносит свою попку на пару ступенек вверх. Приходится самому съесть оба кусочка червяка: изысканная закуска. Как только привереда Джонни отворачивается от меня, я быстро произношу:

– Сегодня ночью – особая ночь.

– Что? – переспросил Джонни.

– Сегодня ночью. Состоится. Та ночь.

– Что случится сегодня ночью?

– В половине десятого. Смотри на тропинку. Приготовься улизнуть, когда увидишь меня под фонарем…

Джонни растерян, он не произносит ни слова. Только глаза его бегают туда-сюда, как у испуганного кролика. Но я знаю, что на этот раз он обязательно придет.

Поднимаю мачете высоко над головой, размахиваюсь – мачете рассекает со свистом воздух и падает, вонзившись в дерево в полудюйме от сандалии Джонни. Мальчик судорожно отдергивает ноги, будто обжегся.

– Промазал! – шучу я. – Черт возьми!

– Ты что сделала?

Эд повысил голос, заставив своих коллег, находившихся в комнате, удивленно поднять головы. Но на Диану это не подействовало.

– Поехала к Харли и установила, что Гаскойн провел в закусочной всю ночь в субботу, – спокойно сказала она. – Он не совершал преступления.

Эдвин сердито посмотрел на нее.

– Ты нарываешься на неприятности, – предупредил он. – Не нужно присваивать полицейские функции. Ты предупредила Харли, что его слова могут быть использованы как свидетельские показания?

– Нет.

– Ты ему сказала, что он имеет право требовать присутствия адвоката? – продолжал Эд.

– Нет. А надо было?

– Ну, скажем, желательно.

– Но не обязательно?

Эд тяжело вздохнул.

– Ты добился только одного: напугал Харли, – сказала она ему. – Как психологу, мне удалось более успешно установить с ним контакт. Подразделение начинает работать, Эд. Положись на меня.

Эд обдумывал достойный ответ, когда вошел Лео с пачкой бумаг в руках.

– Ага! – воскликнул он. – Что за перестрелка средь бела дня!

– Не очень смешно, – проворчал Эд.

– Это из-за Тобеса Гаскойна, – объяснила Диана Лео. – Просто я установила для него алиби, а этот Шерлок Холмс разозлился.

– В самом деле? – удивился Лео.

– В самом деле, – подтвердила Диана. – Самое худшее, что можно сказать об этом бедном, запутавшемся парнишке, что он слишком много курит. Но даже в Южной Калифорнии это не расценивается как тяжкое уголовное преступление.

Лео с недоверием уставился на нее:

– Ты убеждена?

– Да.

– Черт возьми. – Лео сделал вид, что поднимает трубку телефона. – Ларри, всех увольняем, слышишь? Ага, всех: восемь тысяч девятьсот четыре человека. – Он положил трубку воображаемого телефона и повернулся к Эду. – Алиби Гаскойна проверено?

– Нет еще.

– Сделаем. Еще бы! – Лео подмигнул Диане. – Так передай своему парню, что его не станут поджаривать на электрическом стуле. На этот раз. Но ему больше не удастся провести нас. Вот и все. – Схватив Диану за руку, он шумно дышал ей прямо в лицо. – Я ведь тебе не рассказывал, что, когда включают рубильник Тетушки Молнии, глаза у парня вылетают из глазниц! Нравится?

– Нет, Лео. – Диана в ужасе отшатнулась.

– А я не говорил тебе, что иногда приходится поджаривать его раза четыре, пока не отдаст концы? Тебе куда легче исполнять судебные решения – жарить яичницы-глазуньи. А теперь сделай-ка яичницу-глазунью…

Диана оттолкнула этого маньяка. Несмотря на раздражение, ей не удалось скрыть улыбку торжества. Она попрощалась.

Но, выходя из комнаты, Диана услышала слова Эда: «Разве обязательно было так грубо разговаривать с моей девушкой?» – и ответ Лео: «Конечно. Это крепкий орешек, тебе надо держать хвост морковкой».

Она расхохоталась. Сержант за столом дежурного удивленно поднял голову, но Дианы уже и след простыл…

Привет. Или, как говорят китайцы: «Хуань-ин гуан-линь». Так я обращусь к доктору Диане в тот день, когда она наконец переступит порог этой комнаты. «Хуань-ин гуан-линь». Ее, наверное, хватит кондрашка. Вы, читающие мою писанину, люди мудрые; традиционное китайское приветствие, конечно, не вызывает у вас отвращения.

Другое дело комната.

Она… омерзительна.

Итак, где мы находимся?

Это мой дом. Место, где я иногда сплю, иногда пережидаю дождь, когда на кладбище Корт-Ридж и вообще на улице слишком сыро. Привет. Вы еще не видели этой комнаты, так что еще раз приветствую вас.

Нелишне, наверное, немного рассказать вам о ней.

Моя комната располагается на втором этаже коричневого кирпичного здания. За моим окном проржавевшая пожарная лестница. Но поскольку поднимающееся окно в моей комнате открывается из-за разбитого стекла всего на один дюйм, я все равно здесь как в ловушке.

Дверь (деревянная) окрашена в коричневый цвет, как и голый пол, и оконные рамы, и стены. Только стены более бледные. В двери щель, но замок все-таки работает. Мой домовладелец мне не нравится, он зануда. Ему лет шестьдесят, и в придачу он калека. Другим жильцам этот злой старый ерш нравится. Я не раз просил его починить дырку в двери: она широкая, и в нее дует. Потом, через нее можно наблюдать за мной, подсматривать, как я выполняю религиозные обряды. Мои просьбы игнорируются. Его просьбы о квартплате также иногда игнорируются. Но Ред боится меня, слишком боится, чтобы раздражать разговорами о выселении. Между Редом и мной как-то произошла стычка. Не спрашивайте какая.

Соседи? Это постоянно мигрирующее население, как у нас здесь говорят. Сдается около дюжины комнат, и, по-моему, в них проживает около шестидесяти человек. Как правило, они приходят сюда ночевать. Рядом со мной живет старикан, у которого кошки – мяуууууу! Слишком много кошек для него одного. (Мистер Уильям, по-моему, так его звать.) На площадке напротив – куча пуэрториканцев (никогда не видел их дверь открытой). Рядом с ними живет Ро, корейский студент, занимающийся электроникой в Калифорнийском университете в Парадиз-Бей. Его предки не присылают ему денег. Поэтому он и снимает комнату в этой развалюхе. Как-то сказал, что зарабатывает на жизнь он переводами, хотя, по-моему, он – сутенер. По крайней мере, в его комнате постоянно толчется куча девиц восточного типа. Но это не важно: Ро – парень что надо. Линди, молодая белая женщина с коричневым ребенком и без мужа, – последняя из жильцов моей площадки. Живет она на пособие, как мать малолетнего ребенка. Наверху – смесь самых разных национальностей, возрастных групп и занятий. Однако вы уже имеете представление, из чего состоит этот букет. Повторяю, все они – кратковременные жильцы. Ред придерживается только двух нерушимых правил: никаких вьетнамцев и никаких камбоджийцев. Все.

Площадь моей комнаты – пятнадцать футов на двенадцать – дворцом не назовешь. Окно справа от входа. Слева, упрятанная в дальний угол, постель: матрас из пенорезины с простыней и двумя одеялами. Зимой бывает холодно. Хотя ни одной зимы здесь я еще не жил. Если буду жить, стибрю электрокамин. У кровати рассохшийся старый шкаф, там я держу свою одежду и прочее. В изобилии картонные коробки. Многие – с аккуратными наклейками. Это те, где держу бумаги, относящиеся к доктору Диане и Джонни Андерсону. Мои рисунки – порнографические, те, что посоветовала мне сделать доктор Диана, – спрятаны под матрасом. Там же деньги и все остальное особо ценное. Все вы, кто читает эти строки, – люди порядочные; я доверяю вам свои секреты, вы мне все больше нравитесь, и мне хочется произвести на вас приятное впечатление. «Хочу узнать тебя, хочу узнать все о тебе…» Великолепный фильм, помните?

Иногда мне кажется, что веду я эти записи для полиции. Не спрашивайте меня, почему иногда я так думаю, – сам не знаю.

Рядом с кроватью прислоненное к стене зеркало. В углу, у окна, умывальник с одним из этих бессмысленных электрообогревателей, которые трудятся целый день, и в результате получаешь стаканчик тепловатой воды. Ни столов, ни стульев. Общую картину дополняет маленький холодильник. В комнате висит застоявшийся запах бензина, всяких отбросов и спермы, которая попадает на пол (точнее, на простыню). Источник света – лампочка в шестьдесят ватт, свисающая на шнуре с потолка. Есть электросчетчик, который заглатывает монетки, но с тех пор, как я въехал сюда, он голодает.

Кое-что я делаю мастерски. Приобрел некоторые полезные навыки. К примеру, ловко управляюсь с электроприборами. Есть такое маленькое, очень удобное проволочное приспособление, которое обводит счетчик вокруг пальца. Но эта игрушка не для слабонервных. Я держу наготове кухонное полотенце, которое набрасываю на счетчик, когда является Ред, чтобы устроить скандал. Со времени той стычки между нами он кричит намного реже.

Сегодня – великая ночь. Сижу поэтому, скрестив ноги, перед зеркалом, накладываю грим, готовлюсь к грандиозному представлению. Спектакль ставится для несовершеннолетней аудитории из одного человека. Сначала использую белую основу, затем – карминная краска для губ. Накладываю пурпурные румяна. Выгляжу страшилищем. Точно так должно выглядеть настоящее привидение.

Пока навожу марафет, обдумываю смысл записки, обнаруженной под дверью. Доктор Диана начинает интересоваться мною: кажется, хочет, чтобы срочно ей позвонил.

Но не надо меня торопить.

Вспомнив о докторе Диане, возвращаюсь мысленно к разговору, который состоялся у нас несколько недель назад, во время моего индивидуального занятия. Я рассказал ей, что всегда мечтал стать актером. Подумал, что она рассмеется, но – ничего подобного.

Она только спросила, почему у меня такое желание. И я объяснил: ведь когда ты одет в другое платье, загримирован и играешь какую-то роль, то перестаешь быть самим собой. С тех пор она поощряет мои занятия актерством. Как будто от меня зависит выбор карьеры, так получается.

Она странная, эта Диана.

Но сегодня ночью, доктор, вы сможете мною гордиться.

Платье, которое я одолжил у Максин, висит на крюке, вбитом в стену. В сумеречном свете моей единственной заляпанной лампочки оно все в таинственных складках, темное, как плащ Сатаны.

Платье мне в самую пору.

Мой лазерный проигрыватель с мини-динамиками стоит рядом с постелью. Из него льется музыка – увертюра к «Летучему Голландцу». Естественно: ведь это Джонни, помните? Ночь Единственного.

Критически осматриваю проделанную работу: все в полном порядке. Мое лицо ужасно, отвратительно.

Я похож на привидение.

Есть и упущение: затерялся карандаш для бровей, я украл его у Максин в первый день нашего знакомства. Перевернул вверх дном всю комнату, но не нашел. Соображаю: карандаш мог завалиться в коробку доктора Дианы. Выволакиваю коробку на середину комнаты и переворачиваю ее.

Ничего себе коллекция! Естественно, самая большая гордость – ее книга. На ней еще сохранился библиотечный ярлычок, его давно пора вырвать. Статьи из газет, посвященные доктору Диане: библиотечный компьютер в Парадиз-Бей выдал мне довольно скудный их список. Ее визитки (откуда я и узнал, где она живет, потому что в телефонной книге ее адреса нет).

Расскажу, как они оказались у меня. У нас было групповое занятие. Мы заранее договорились, что Джесси отвлечет ее внимание, чтобы дать время Рамону обследовать сумочку доктора. А я встану так, чтобы Джулия Пейдж не видела нас в двойное зеркало. Но все вышло лучше, чем мы планировали. На улице внезапно раздался какой-то жуткий вопль, понимаете? Голая женщина стрелой мчалась по газону, двое санитаров гнались за ней. Мы все вскочили со своих мест, влезли на стулья, завопили, захлопали в ладоши. Мы поняли: из психиатрического отделения вырвалась больная. Доктор Диана побежала посмотреть, Джулия – за ней. Прекрасно. Рамон в секунду очистил сумочку…

Нам не нужны были деньги; мы не настолько глупы. Нет, мы поспорили: пользуется она противозачаточными таблетками или нет? Билли-Малыш авторитетно заявлял, что она пользуется спиралькой, он единственный из нас знал, что это такое. Не знаю, так ли это. Но, обчистив сумочку, Рамон сказал нам: «Пустышка. Ничего». Однако у него в руках осталась пачка визиток. Мы сказали ему, что он рехнулся, а он ответил, что она их никогда не хватится. Кроме того, он боялся, что она вернется и застанет его с сумочкой в руках. Итак, мы заграбастали полно ее визиток. Я свои держу в коробке, чтобы они не пачкались.

Точно: под ее визитками нахожу пропавший карандаш для бровей. Рисую им три тонкие линии на лбу. И вот я готов.

Мой верный ве́лик загораживает дверь – это баррикада на случай грабежа. Укладываю платье в переметную сумку, запираю за собой дверь. Взбираюсь на своего боевого коня и исчезаю в темноте.

К тому моменту, когда я добрался до главных ворот кладбища на Уинчестер, совсем стемнело. Привязываю ве́лик на обычном месте и исчезаю со своей сумкой в зарослях. Свежий ветерок зловеще шелестит листвой над моей головой. Помимо этого шелеста, ни один звук не нарушает тишины. Однако мое сердце бьется тревожно, исчезла свобода, которую я всегда ощущал здесь…

Иду, еле-еле передвигая ноги. Что это?

Я знаю эту местность как свои пять пальцев. Это моя территория, но сегодня ночью здесь ощущается что-то незнакомое, жуткое, оно пугает меня. Что-то прячется в кустах – там, там, там. Что-то затаилось. Очень тихо.

Продолжаю идти, прижимая к груди сумку. Хочется бежать. Но знаю, что, если побегу, не смогу потом остановиться. Что-то тихо наблюдает за мной. Я чувствую этот взгляд на своей спине. Не собака, не человек. Нечто.

И вот наступает минута, когда мне нужен фонарик: надо посмотреть, куда я иду. Одна мысль о том, чтобы зажечь свет, приводит меня в ужас.

Боюсь света.

Когда я был совсем маленьким, меня часто мучил один сон. Кромешная темень, ничего не видно. На небе – громадная белая луна. Столб света, протянувшегося между луной и землей, мерцает прямо передо мной. Его злой блеск наводил ужас. Я знал, что если коснусь этого света, то луна поглотит меня и я умру. Свет притягивал меня. И не было сил сопротивляться ему. Просыпался после этого сна всегда в лихорадке и несколько дней потом чувствовал себя разбитым. Мама ухаживала за мной. Сначала.

Он и сейчас приближается. Не могу видеть этот свет. Он там.

Пытаюсь глотнуть, горло дергается, но во рту пересохло. Листья продолжают зловеще шелестеть. Вокруг меня только черная ночь. По спине бегают мурашки, не отваживаюсь оглянуться. Пока не оглядываюсь, там ничего нет. Ужасный столб света не существует, никогда не существовал. Нужно этому верить.

Вдруг слышу шум. Пытаюсь определить его источник и характер. Несколько раз резко останавливаюсь, снова иду – и тут меня озаряет: шум, который я слышу, произвожу сам.

Включаю фонарик. Блики света пляшут, потому что дрожит моя рука. Но обстановка проясняется. Никто или ничто не преследует меня. Куча земли и могила Алисы те же, что всегда. Летний дождичек мягко касается моего лица.

Луны нет; нет и столба мерцающего белого света.

Я готов.

А он?

Николь пожелала Джонни спокойной ночи и выключила свет. Мальчик ждал. Он досчитал до ста и только потом посмотрел на часы. 9.08. Джонни устроился на постели так, чтобы можно было смотреть из окна. Соседский фонарь хорошо все освещал, но дорожка была пуста. Там не было никого.

Тобес сказал ему днем: сегодня – особенная ночь (сначала съел червяка!!!). Джонни чувствовал себя легко и спокойно. Досчитал до пятисот. Потом вылез из постели, оделся. Джонни поверил Тобесу. (Может, червяк убедил его.)

Он надел часы, просто чтобы знать время. В 9.29 он уже сидел у окна. Дорожка все еще была пуста. 9.30. Пуста. 9.31. Пуста.

Джонни посмотрел на небо: ни одной звездочки. Накрапывал дождик. Какое-то движение за домом привлекло его внимание. Но ему как-то не хотелось смотреть в ту сторону: он знал, что там находится.

Однако посмотреть нужно. Да, кто-то стоял на дорожке. Не Тобес. Женщина. Странная: красный плащ с капюшоном вроде мантии скрывал ее лицо.

Она манила его правой рукой.

Джонни помахал ей в ответ, надеясь увидеть ее лицо. Тобес говорил, что покажет Джонни дух Алисы Морни, так? Но это был не дух, это был Тобес в плаще. Так дай мне увидеть твое лицо, госпожа привидение!

Тобес не станет ждать долго. Джонни неслышно, как тень, скользнул по лестнице вниз. Майк Андерсон и Злая Ведьма отчаянно ссорились: их голоса слышны были в коридоре. Злой Ведьме не нравился этот арендованный дом, она хотела иметь собственный. Этот – слишком большой, слишком неудобный, расположен слишком близко к кладбищу. Она опасалась влияния, которое эта близость могла оказать на мальчика: ха!

Пока Джонни шел по коридору к кухне, он услышал, как Майк заявил, что ему нравится этот дом. А Джонни пора уже повзрослеть.

Почему-то мальчика уже больше не пугала необходимость войти в темноту.

Он открыл дверь кухни. Полоса темноты отделяла его от соседского фонаря. Он вступил в нее, смело пошел вперед. Дошел до калитки. И… не увидел никого!

Джонни во все стороны вертел головой, но ничего не видел. Дождь разошелся не на шутку. Порывы ветра раскачивали ветви над его головой, осыпая его градом капель. Холодные струи попадали за воротник.

«Эх, – подумал он, – вернусь-ка я домой! Все это смешно. Это только напуганные до смерти ребята валятся на землю, выпучив глаза, и у них душа уходит в пятки».

Джонни собрался возвращаться. Но когда в последний раз обвел взглядом все вокруг, заметил тонкий лучик света. Он двигался с холма вниз, туда, где начинались могилы. Футах в двадцати отсюда.

Свеча! Как же свеча может гореть под таким ветром и дождем? Может, это не настоящая свеча? Тогда что?

Пламя медленно поднималось. Из темноты возникало лицо. Белое, белое. У-У-У-У…

Даже на следующий день, при свете солнца, Джонни не мог без содрогания вспомнить о том лице. Оно было белым, как снег, а вместо глаз – две черные дырки и такая же дырка – рот. Однако это было человеческое лицо. Не череп. Лицо.

Джонни хотел закричать. Хотел побежать. Но из темноты за свечой появилась рука и поманила его. И вдруг шок прошел, он почувствовал себя увереннее. Потому что это был Тобес, а все, вместе взятое, – просто забава. Подыгрывай ему, и он не обидит тебя.

Джонни медленно приблизился. Он безудержно хихикал, будто ему щекотали живот. Но это был не Тобес. Оно. Еще пара шагов, и он узнает, кто это. Еще шаг.

Фигура медленно стала двигаться вниз по дорожке. На мгновение свеча исчезла. Потом появилась та страшная белая рука со свечой, ее слабый свет освещал мальчику путь…

Они дошли до поворота, дорожка вела в глубь кладбища. И именно туда Тобес хотел отвести Джонни. Мальчик в этом не сомневался. Теперь фигура стала двигаться быстрее. Мальчик побежал, чтобы догнать ее, позвал: «Тобес!» Во рту пересохло, голос прозвучал хрипло. Джонни сглотнул и попытался еще раз покричать Тобесу. Но фигура уже буквально неслась по дорожке. Привидение летело, у него не было ног, оно двигалось бесшумно. Джонни несся следом.

Ветка ободрала его лицо.

– Тобес! – кричал он. – Подожди, остановись. Все это потрясающе, парень, но я хочу увидеть тебя…

Ветки хлестали его по лицу, по глазам. Было больно. Наконец Джонни увидел то, что принимал за привидение, оно двигалось совсем близко. Потом рядом с ним раздался голос. Джонни резко обернулся: перед ним – ужасное белое лицо. Две черные дырки глазниц придвинулись к нему, он увидел полоску крови, сочившейся из пустого провала рта, – нет, это была не кровь, червяк…

Свеча исчезла.

Джонни истошно заорал.

И побежал…

Он одержал бы победу в соревновании по бегу на любую дистанцию. Летел, не оглянувшись ни разу. Ворвался в кухню, совсем не думая о том, какой ужасный шум он поднял. Плюхнувшись за кухонный стол, он закрыл голову руками и заплакал. Нет, он не рыдал. Он плакал беззвучно.

Спор в гостиной продолжался. Теперь разговор шел о деньгах. Внезапно наступила тишина.

– Что это за шум? Кто-то плачет? Джонни? – в тревоге спрашивала Николь.

Послышались торопливые шаги. Джонни хотел бежать. Но бежать было некуда. Он – в ловушке. Злая Колдунья вошла в кухню, включила свет.

Странно, но ему тогда показалось, что это его настоящая мама. Она помогла ему подняться наверх. Приготовила горячий солодовый напиток с печеньем. Долго стояла у кровати, держа его за руку. Она что-то долго тихо говорила ему. Позднее он не мог вспомнить, черт возьми, ни одного слова, – осталось только ощущение чего-то теплого, ласкового.

Майк Андерсон тоже стоял у двери, засунув руки в карманы. Но в комнату не вошел. Похоже, он скучал.

– Спокойной ночи, Джонни, – однако сказал он, когда Николь наконец отпустила руку мальчика и выключила свет.

– Я оставлю свет на площадке, – добавила она уже с порога.

– Николь, – позвал вдруг Джонни.

– Да? – Она поспешно вернулась. – В чем дело, Джонни?

– Наверное, я сошел с ума, – извиняющимся тоном сказал он. – Выйти на улицу так поздно…

Николь оглянулась – хотела убедиться, что Майк уже не наблюдает за ней.

– Ш-ш-ш, – прошептала она, прижав палец к губам. И тогда он понял, что Николь ничего не сказала Майку о его поступке.

Джонни благодарно сжал ее руку.

– Я сказала ему, что тебе приснился страшный сон, – чуть слышно прошептала она. – Он думает, что ты вышел в сад во сне. Не выдавай меня.

Джонни кивнул.

– И еще. Пообещай мне больше не убегать, – добавила она.

– Обещаю.

– Неподалеку отсюда недавно произошли два убийства, – пояснила Николь. – То, что ты совершил, – безумный поступок.

– Безумие, – охотно согласился Джонни.

Николь удовлетворенно кивнула.

– Но что заставило тебя…

– Я увидел привидение. Из окна. Но ведь привидений не существует. Правда?

Джонни видел, что Николь поражена, в самом деле поражена.

– Конечно нет, – ответила она после паузы. – Тебе, должно быть, приснилось.

– Должно быть.

Пожелав ей спокойной ночи, Джонни повернулся на другой бок и закрыл глаза. Он лежал, стараясь не думать о том белом-белом лице, но оно все равно всплывало в памяти. А ведь Тобес знал, что оно появится…

И Джонни решил ввести в курс дела доктора Цзян.

История болезни. Джонни Андерсон, 8 июля.

Проверка умственных способностей Джонни по шкале Уэлчестера показывает, что эта очень одаренный ребенок. У него высокие показатели по игровым способностям, еще более высокие – по искусству речи. Это очень удачное и продуктивное сочетание. Эта проверка подкрепляет мое мнение о том, что ребенок очень развит для своего возраста.

Уже на пятом занятии мы добились определенного успеха. Возможно, даже значительного.

Мальчик показал мне выдержки из своего дневника. Охотно и красочно описал мне, как в прошлую ночь он ушел на кладбище. Мальчик согласился со мной, что это неразумно: заставил родителей понапрасну волноваться и себя подверг ненужной опасности. Однако он насторожен, о соучастниках не рассказывает.

На мой вопрос: почему же все-таки он вышел из дому, ответил: «Мне показалось, что увидел привидение». Прежде чем я успела прореагировать, он заверил меня, что знает – ничего такого, никаких привидений не существует. И ему, должно быть, приснился страшный сон.

Он считает, что это ночное происшествие сблизило его со Злой Колдуньей. «У нее есть свои хорошие качества», – сказал он. Отец все еще не проявляет к нему большого интереса.

Я попыталась объяснить, почему, с моей точки зрения, он называет отца по имени или по имени и фамилии. Не потому ли, что обвиняет Майка Андерсона в смерти первой жены и хочет держаться от него подальше, чтобы оградить свою душу от отрицательных эмоций. Я изложила ему некоторые основные положения процесса передачи энергии. Мне показалось, что он все понял. Джонни уверяет, что обожает своего отца; в его чувстве даже есть оттенок обожествления. Здесь улавливается связь: Бог, непогрешимость, страх. Мальчик говорит, что ему нравится мысленно называть отца Майком: ему кажется, что это как-то уравнивает их, сближает.

Как правило, гораздо реже рассказывает о своем состоянии «выпадения из реального мира», «о потустороннем». Рисунки, которые он делает на занятиях, больше не свидетельствуют о его незащищенности, о недостатке внимания к нему окружающих. Он демонстрирует уверенность в своих силах, показывает, что больше не нуждается в покровительстве.

Мне удалось заставить его дать слово держаться подальше от кладбища, ходить туда только со взрослыми. Он спросил: «С такими, как Тобес?» – «Лучше с родителями. Тобес работает в саду, ты не должен отвлекать его, – объяснила я. – Несправедливо, если он лишится этой работы по твоей вине». – «Мне нравится Тобес», – сказал Джонни. «Хорошо». (Развитие отношений со взрослым человеком показывает, что он готов к установлению постоянных связей: очень важный шаг на пути к становлению индивидуальности.)

В конце занятий он обнял меня. Совершенно неожиданно. Это нарушение всех моих принципов. Думаю: оставлять ли Тобеса в доме Андерсонов??? Нужно перечитать решение в деле: «Тарасов против членов правления Калифорнийского университета». Проконсультироваться в Ассоциации американских психологов?

Черт возьми, за кого он меня принимает? Я одалживаю платье, гримируюсь, ставлю спектакль, которым мог бы гордиться Шекспир. И что же: аудитория аплодирует? Как бы не так!

На другой день после моего представления, достойного премии «Оскара», он появляется после школы на лестнице. С кувшином лимонада и двумя стаканами в руках. Делаю вид, что не замечаю его. Наливает лимонад и несет стакан мне.

– Вот вам, возьмите, миссис Привидение.

Молча продолжаю косить.

– О, послушайте, миссис Привидение, я знаю, что вы любите лимонад. Злая Колдунья приготовила его с цианидом самого высшего качества.

Хочется рассмеяться, но сдерживаюсь; не время расслабляться перед лицом врага.

– Она покрошила несколько многоножек и бросила их туда, – продолжает соблазнять Джонни. – Сам видел, как она это делала. Честно!

Продолжаю невозмутимо косить, не останавливаюсь ни на минуту.

– Пожалуйста! – просит Джонни.

На секунду испытываю искушение оттаять. Потом мой гнев усиливается, и я умышленно поворачиваюсь так, что ему почти не видно моего лица.

Знаете, что делает этот маленький поросенок? Он хватает меня за пояс, оттягивает мои джинсы и выливает полстакана лимонада мне на задницу!

Бросаю косилку и от неожиданности подпрыгиваю. Первое желание – схватить и побить его, но он так весело хохочет, что я не могу сделать ему больно, не хочу, чтобы он перестал смеяться. Странное у меня состояние – какое? Мне тоже смешно, вот что.

Делаю вид, что хочу схватить его за плечо, вместо этого легонько шлепаю рукой по уху.

– Хочешь лимонада? – спрашивает он весело.

– Да, но на этот раз через ту дырку, которая для этого и предназначена.

– Ух, как ты грубо разговариваешь. Пойди прополощи рот.

Мне не хочется садиться. Прислонившись к стене террасы, не спеша пью лимонад. Лимонад у Николь – так себе, весьма посредственный. Можете сказать ей об этом.

– Алиса говорила мне, что ты так и не появился, – говорю я. – Она сердится.

– Строгая, – соглашается мальчик. Он тоже пьет лимонад. Потом неуверенно: – Тобес… это был ты, правда?

В его словах мольба. Он хочет, чтобы его утешили, успокоили, избавили от страха. Замечательная интонация, мне она нравится.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – продолжаю я притворяться.

– Прошлой ночью. На кладбище. Со свечой.

– Прошлую ночь я провел у Харли с подружкой.

– О, послушай… – настаивает Джонни.

– «О, послушай», – передразниваю его. – Детке я не нравлюсь, не нравлюсь я детке.

– Ты злой.

– Да, я такой. Впрочем, скажу вот что: ты тоже сможешь пойти к Харли, когда подрастешь. Если смелости хватит, конечно.

Джонни резко отворачивается и смотрит в землю.

– Никуда не пойду с тобой, – бормочет он.

– Почему? Испугался, что встретишься с привидением?

– Нет!

– Почему тогда?

– Просто не хочу. И все. Все равно здесь скоро все застроят.

На секунду мне кажется, что он дурачится. Но вскоре понимаю, что он говорит серьезно.

– Что ты сказал о застройке?

– Папина компания собирается построить на кладбище дома.

Вспоминаю тот день, когда я спас его от Арни. Тех людей на кладбище с измерительными инструментами и планами… Почему же я тогда ничего не понял?

– Нет, – бормочу я, – невозможно.

– Это произойдет, говорю тебе, – твердо повторяет Джонни.

– Они не посмеют так поступить. Не посмеют.

Он смотрит на меня как на дурака. И я чувствую себя дураком. Этого не может случиться, не должно, еще не время.

– Почему ты так расстроился?

Хороший вопрос.

– Это… это мое место. Единственное для меня хорошее место. Куда я ухожу, где могу…

Но какое до всего этого дело Джонни?

– Я помешаю этому, – говорю ему. – Алисе Морни не понравятся такие дела. Она охраняет покой остальных.

– Тебе не удастся помешать строительству. Никому не удастся.

– У людей, за которых я переживаю, нет тел, – поясняю я.

– Послушай, привидений не существует.

– Вот почему ты не хочешь идти на кладбище. – Я допиваю свой лимонад и ставлю стакан на ступеньку. «За этим мальчиком нужен глаз да глаз, – думаю я. – Он не мой, пока еще. Но будет моим». – Ты зануда, – говорю ему. – Нет в тебе задора. Я это знал с того момента, как увидел тебя.

– Я не зануда!

– Ты цыпленок.

– Нет.

– Именно так.

Мальчик сердито смотрит на меня. На его лице проступили уродливые красные и белые пятна. Он, как принято говорить, тонкокожий, и мои колкости легко его ранят, колючки моих слов впиваются, как зубья гарпуна в молодого дельфина.

– Неразумно шляться по кладбищу, особенно ночью. Доктор Цзян объяснила мне это сегодня. Я рассказал ей о событиях прошлой ночи.

Так-так. Доктор Диана. Доктор Диана, какое отношение имеет к вам этот мальчик?

– И ты веришь всему, что она говорит? – с тревогой спрашиваю я.

– Конечно нет.

И все же чувство опасности нарастает.

– Ты рассказал ей, что, как тебе показалось, на кладбище был я? – Он трясет головой. Но сигнал тревоги в моей голове не смолкает. – Она заставит выгнать меня с работы, если ты сделаешь это.

– Она не станет так делать. Она милая, – убеждает меня мальчик.

– Диана беспокоится о тебе. Соври ей про меня что-нибудь вроде рассказа о привидении, и я вылечу отсюда быстрее, чем из задницы…

Хочу сказать: «Мягкое говно». Джонни выжидательно смотрит на меня. В душе пусто. Сильно разболелась голова. День жаркий и душный. О чем я говорил?..

– Не волнуйся. Я ничего не скажу ей, – успокаивает меня Джонни. – Ты все равно чокнутый; она это знает.

– Я – что?

– Чокнутый. – Он выразительно вертит пальцем у своего лба. – Спятил.

В мозгу проносится мысль: какие тонкие у него ножки, я мог бы перерезать их одним взмахом косы. Посильнее размахнулся бы, верхняя часть – здесь, нижняя – там. И тогда стало бы два Джонни. Лезвием косы я ударил бы его сбоку, сбил бы его с ножек, и он упал бы на землю. Потом перевернулся бы на бок и истек кровью…

– Надо приниматься за работу, – в замешательстве бормочу я. – Решил прогуляться, да?

Позднее, той же ночью, какая-то сила выгнала меня из дому. Иду к телефонной будке. Уже третий час. Набираю номер домашнего телефона доктора Дианы, без устали, снова и снова. Каждый раз, как она поднимает трубку, даю отбой. Пять, шесть, не помню, сколько раз. Через некоторое время слышу только короткие гудки. Но к тому времени это занятие превращается в забаву. Набираю наобум любые цифры. Наверное, не меньше часа провел я в телефонной будке, крутил и крутил диск. Множество людей в эту ночь обрушивали на меня свой гнев. Телефонная будка раскалилась от их возмущения. А я только молчал, понимаете? Не давал моему гневу вырваться наружу.

Диана спала крепким сном. Она слышала телефонный звонок: это звонит мама, чтобы сообщить ей о смерти Ба-ба. Резко вздрогнув, она проснулась. Задыхаясь, вскочила: звонил телефон. Она подняла трубку: ни звука. Она спросила: «Алло. Кто это?» Молчание. Ни щелчка, ни шороха, просто молчание. Линия работает, кто-то там, на другом конце провода. Просто с ней не хотят разговаривать. Она опустила телефонную трубку на рычаг.

Телефон зазвонил вновь. И снова молчание. На этот раз она напомнила: «Вы знаете, который час?» Никакого ответа.

Она не стала класть трубку на рычаг, положила рядом с аппаратом. А сама пошла в ванную. Когда вернулась, сквозь занавески уже пробивался слабый серый свет, она недолго глядела на океан, на газон; мысленно наметила, в каком месте на нижнем газоне надо разбить пару цветочных клумб. Когда снова забралась в постель, ей захотелось позвонить Эду. Она поколебалась: это эгоистично с ее стороны – ему ведь тоже нужно поспать. Но мысль, раз возникнув, не исчезала.

Диана набрала номер. Он ответил тут же:

– Слушаю.

– Эд? Это я.

– Диана… что… что-то случилось? – заволновался он. А она подумала, что, может быть, звонить Эду ночью – не такая уж блестящая мысль. Что, если он не один?..

– Извини, – сказала она, – мне названивает какой-то призрак.

– Что?

– Кто-то звонил мне недавно раз шесть, не отвечал, когда я поднимала трубку. Я испугалась, вот и все. И подумала, ну, я…

– Я рад, что ты позвонила, Диана.

После первой тревожной реакции голос Эда снова звучал сонно. Но это была такая милая сонливость. Диана откинулась на подушки. Разговор продолжался.

– Как дела?

– Неплохо. У тебя?

– Помаленьку.

– Не более того?

– Угу. Занята, весь день.

– А ночью?

– Ничего особенного.

– У меня тоже.

– Ты ни с кем не встречаешься? – Диана направила беседу в рискованное русло.

– Нет. – Пауза. – А ты?

– Да. Встречаюсь. Отличный парень.

На линии воцарилось долгое молчание.

– Что ж, – стараясь казаться спокойным, сказал Эдвин, – это хорошо.

– Ты его знаешь, очень близко, – лукаво продолжала Диана.

– Вот как? – «Сукин сын!» – послышалось ей в его напряженном молчании.

– Да. – Она заставила его немного потомиться в неизвестности. – Ты видишь его каждый день.

– Хочешь сказать, что он полицейский? – уточнил Эд.

– Детектив.

– В моем участке?

– В твоем зеркальце для бритья, – рассмеялась Диана.

Он не поддержал ее беззаботного веселья. Эдвину требовалось какое-то время, чтобы перестроиться.

– Диана, – произнес он сдержанно, – ты дразнишь меня. Ты ведь понимаешь это?

– Чем это? – кокетничала Диана.

– Начинается с буквы «С».

– Что ж, может быть.

– Правда?

– У меня такое странное ощущение…

Долгая пауза…

– Какое ощущение? Что ты чувствуешь сейчас, когда мы разговариваем? – допытывался Эд.

– О… – Ее рука вышла из-под контроля. Ее рука сбилась с пути, не зная, где остановиться. – Такое странное ощущение… Здесь… и здесь… и…

– Может, помочь тебе отыскать? Я мог бы подъехать…

Теперь напряженное молчание воцарилось на другом конце линии, в квартире Дианы. Рука остановилась, разум прояснился, мысли и чувства успокоились.

– Нет, – ответила она твердо. – Завтра мне рано вставать… Нет – уже сегодня.

– Уверена?

– Уверена. Но… Скоро. Очень скоро. – Она чмокнула в трубку, посылая ему прощальный поцелуй. – Спокойной ночи, Эд. Спасибо.

Он еще продолжал что-то говорить, пока Диана вешала трубку, но она не разобрала слов. Не важно: это были добрые слова. Она уверена в этом.

Только взглянул на эту вещь, сразу понял: то, что надо.

– Эта военная форма, – говорю Максин, – что-то новенькое.

– На прошлой неделе ездила на аукцион в Лос-Анджелес, – пояснила Максин. – Несколько театральных студий устраивали большую распродажу. На таких аукционах обычно я и приобретаю большую часть своего товара.

Офицерская форма времен Второй мировой войны. Капитан сухопутных войск: комплект с кобурой, ремнем, патронташем, амуницией и фуражкой. Это просто для меня!

– Вместо фуражки можешь получить каску. – Максин показала ее. – Можно носить с фуражкой, можно – с каской.

Каска проржавела и покрыта камуфляжной сеткой: это неинтересно. Примеряю фуражку. Она в самый раз.

– Меняю, – говорю Максин, доставая из сумки платье Алисы Морни.

– Ты хочешь форму?

– Хочу забрать форму.

Она уставилась на меня своими коровьими глазищами.

– Ты такой привлекательный. Знаешь об этом? – замурлыкала Максин. – Поцелуй меня.

– Харли станет ревновать.

– А, Харли… Зачем тебе военная форма?

– Для любительского спектакля.

– Можно прийти посмотреть?

– Нет.

– Почему – нет?

Поскольку я не отвечаю, она, скрестив у меня на плече обе руки, целует меня в шею. Отталкиваю ее, но не очень энергично и беззлобно. Максин в порядке, просто не в моем вкусе, вот и все.

– Знаешь, я собиралась стать актрисой, – говорит она застенчиво. – Может, я могла бы помочь вам репетировать, дать полезный совет.

Она все сильнее сжимает мое плечо. Одна рука медленно ползет к моей талии. Высвобождаюсь из ее объятий и снимаю с вешалки форму.

– Лучше сначала ее примерить, – объясняю Максин.

В примерочной задаю себе вопрос, как мне быть с Максин. Она была в прошлом такой же актрисой, как я электриком: сказки все это. Я попал в трудное положение с этой женщиной, но она мне все-таки нравится, и, главное, она мне полезна. Любуясь собой, кручусь перед зеркалом. Надо отдать должное: от Максин действительно много пользы.

Хотел прямо в форме выйти из магазина, но побоялся промокнуть. Переодеваюсь в свое собственное платье и прошу Максин выписать мне счет. Она предлагает пойти вместе с ней перекусить, но я уже опаздываю к доктору Диане.

Сегодня Диана удивила Джулию: попросив ребят успокоиться, она обратилась к группе, стремясь привлечь к себе внимание пациентов:

– Я хочу кое-что сказать вам. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно.

Рамон, Джесси, Малыш Билли и Тобес, возившиеся в разных концах игровой комнаты, по-разному отнеслись к ее словам.

– Нам с вами предстоят трудные времена, – начала Диана. – Нами интересуется полиция.

– У меня уже начались трудности, – отозвался Рамон. – Это из-за убийства, да?

– Да. Кого еще навещала полиция? – обвела глазами комнату Диана.

Остальные отрицательно покачали головами. Диана повернулась к Рамону:

– Пожалуйста, расскажи нам обо всем, что знаешь.

Он с готовностью начал выкладывать все, что произошло. Пока он рассказывал, как к нему ворвались эти свиньи, перевернули все вверх дном в его комнате, напугали его маму и подсунули марихуану за его кровать, она внимательно вглядывалась в их лица. Доктор Диана старалась понять, как они воспринимают рассказ Рамона. (Плохо.) «Как странно, – размышляла она, разглядывая их лица, – что у каждого из этих мальчиков можно отметить по меньшей мере одну черту, характерную для облика маньяка-убийцы».

Рамон, который сейчас рассказывал о посещении его дома полицией, получил в детстве удар по голове. Он пролежал без сознания много дней и лечился не один месяц, пока окончательно поправился. По статистике, значительное число убийц-маньяков также в детстве имели серьезную травму головы.

Джесси все время витает в каком-то фантастическом мире. Он никогда не приспособится к окружающей его реальной жизни. Неудавшаяся попытка изнасиловать свою собственную сестру выявила явную склонность к жестокости. Это – мальчик из неблагополучной семьи. Из четырех ребят он наиболее соответствует облику маниакального убийцы.

Малыш Билли немало страдал в детстве сначала от жестокости своего отца, потом – мачехи, а потом – вереницы сожителей своей матери. В характере Билли было что-то, что вызывало агрессивность со стороны старших во возрасту. Чего он только не пережил: его били, резали, пытались поджечь.

Тобесу в детстве тоже доставалось от пьяного отца. Вырос он в страшной бедности, порой не зная, где добыть себе пропитание. Он рассказывал, что над ним издевались в школе, хотя его школьное досье до сих пор так и не найдено, и Диана чувствовала, что это совсем не случайно.

Рамон закончил свое повествование.

– Мне жаль, что полиция доставила тебе столько неприятностей, – сказала Диана, – но им сейчас тоже приходится несладко.

– Поэтому они и подсунули мне травку, верно? – с вызовом в голосе спросил Рамон.

– Рамон, я ни на одну минуту не верю, что тебе подсунули травку. Посмотри в лицо фактам: многие люди курят травку, некоторых ловят с поличным; и все же – это не самое худшее, что с тобой может приключиться. Травка – это неприятно, конечно. Но это же не убийство, правда?

– Конечно, переживу, – улыбнулся Рамон.

– Ты переживешь, – продолжала Диана. – Теперь, ребята, вспомните, о чем только что рассказал Рамон? Полицейские интересовались, нет ли у него моих визитных карточек.

Все внимательно слушали и кивнули ей.

– На то есть причина. Я знаю какая, но сказать вам пока не могу. Поверьте мне на слово, им нужно выяснить все об этих карточках.

Воцарилось молчание.

– Почему полицейские подозревают кого-нибудь из нас? – с негодованием спросил Тобес. – Почему нас обвиняют во всех смертных грехах?

Остальные одобрительным гулом поддержали его.

– Вы знаете почему, – ответила им Диана. – Полицейские хотят облегчить себе жизнь. На вас заведены дела, и вы еженедельно должны являться ко мне. Так что давайте не притворяться, будто вам что-то непонятно, ладно?

После паузы головы снова вразнобой закивали.

– А теперь не хотите ли рассказать мне что-нибудь еще?

В молчании, которое последовало за ее словами, четверо молодых людей обменялись между собой многозначительными взглядами. «Кто первым расколется?» – наблюдая за ними, думала Диана.

Рамон поднял руку.

– Вы помните голую девчонку? – начал он.

– Какую голую девчонку?

– В тот день, когда женщина помчалась к скале. – Он обвел руками воображаемые округлости на груди и резкими движениями показал, что тогда случилось. – Шум, крики, помните?

– И что из этого? – не понимала Диана.

Рамон рассказал, как было задумано совершить нападение на ее сумочку, и «голая девчонка» им здорово в этом помогла. Однако Диана слишком быстро вернулась, так что Рамон был застигнут врасплох с визитками в руках. Вот он и поделил их между остальными ребятами. Лицо Дианы сохраняло каменное выражение, но ей страшно хотелось рассмеяться, громко, с облегчением. Еще одна тайна наконец раскрыта.

Но ведь у каждого из них были теперь ее визитки.

– Мне хотелось бы получить их обратно, – решительно сказала Диана.

– Я свои выбросил, – поспешно ответил Джесси. – Когда услышал, как копы обошлись с Рамоном.

– Где ты их выбросил?

– На берегу, по дороге к Пойнт-Солу.

Пойнт-Сол – это то самое место, где находится закусочная Харли. Знаком ли Джесси с Харли? Кто мог подобрать ту визитку? – размышляла Диана.

– Джесси, когда полиция станет допрашивать тебя, ты скажешь им правду точно так же, как рассказал мне. Да?

– Да.

– Ребята, – обратилась Диана к притихшим юношам, – я хочу, чтобы вы вернули мои визитки. Рамон, тебе я советую больше не вступать в контакт с полицией. Но если тебе опять зададут вопрос о визитках, просто скажи им правду. Прошу тебя. И объясни, что раньше рассказывать о визитках боялся. Если они не поверят, отошли их ко мне.

Рамон, не глядя на нее, только передернул плечами.

– Я не стану рассказывать о том, что происходило здесь сегодня, если только… мне не придется давать показания, чтобы снять с вас подозрение. – Диана замолчала, желая подчеркнуть важность своих слов. – Помните: если полиции станет известно, что вы забрали мои визитные карточки, эти сведения – не от меня. Я буду разговаривать на эту тему только в том случае, если это будет единственным способом помочь вам. Вы все поняли?

– Я верю вам, – сказал Тобес.

Остальные по-прежнему молчали.

– Ну хорошо, – Диана перевела разговор на другую тему, – Билли, начнем с тебя. Расскажи нам о твоих успехах за последние семь дней…

Я не хотел лишать жизни доктора Диану. Это была, понимаете, просто неудачная шутка.

Но лучше рассказать все по порядку.

У нас, у нашей четверки, были групповые занятия с доктором Дианой и Джулией Пейдж. Доктор Диана выяснила, что произошло с ее визитками. Мы, конечно, знали, что в один прекрасный день она во всем разберется. Рамон удивил меня до чертиков: он запросто раскололся. Мы бы его не выдали. Забавно, но четверо теперь вроде как друзья. Итак, доктор Диана узнала о визитках.

Она не захотела рассказывать нам, из-за чего эти карточки приобрели такое значение. Но дала понять, что кое-что важное случилось. Очень неприятное, отвратительное и ужасное. Она просила нас доверять ей, и мы сказали «да». Я тоже сказал «да». Я верил ей. Еще верю.

На самом деле я давно знал, почему так важны эти визитки. Никто не знал, кроме меня.

Потом наступила моя очередь индивидуальных занятий с ней. Все могло бы пойти совсем по-другому, если бы не случилось так, что я остался один, без присмотра.

Так вот, первая заповедь доктора Дианы, которой она учит своих пациентов: «Никогда не опаздывайте ко мне, и я всегда вовремя буду на месте». Опоздание становится не просто проблемой, это – мина замедленного действия. Если вы назначены на прием, будьте там на одну минуту раньше, потому что так заведено. Так укрепляется взаимное доверие. А то девушка не приходит на свидание; мама, пообещав забрать тебя из школы, не делает этого; однажды на Рождество у камина не оказывается подарков от Санта-Клауса. И твоя вера, доверие, уважение постепенно рушатся. Но доктор Диана не подведет, она начинает прием точно в назначенное время, как обещала.

Сегодняшний день – исключение: она этого не сделала.

Все выходят из игровой комнаты, я отстаю от других. Джулия Пейдж провожает троих по коридору. Кабинет доктора Дианы – рядом. Жду, пока она отопрет дверь, потом вхожу. Она подходит к своему столу и начинает рыться в ящиках, а я тем временем устраиваюсь на кушетке. У нас сегодня сеанс гипноза, и я делаю вид, что живо интересуюсь этим, хочу быстрее начать занятие. Доктор Диана видит мое нетерпение и перестает копаться в своих бумагах на столе. Но в это время раздается легкий стук в дверь. Она немного приоткрывается, и из-за двери показывается извиняющаяся физиономия мужчины с усами песочного цвета. Он улыбается, и доктор Диана улыбается в ответ, потом встает.

– О, мистер Кросгроу, Дэниел… – приветливо говорит она.

– Знаю, что неподходящий момент, – спешит извиниться вошедший.

– Я собираюсь начать занятие с пациентом…

– Пять минут, – просит пришелец. И, обращаясь ко мне: – Извините за вторжение, понимаю, что это ваше время, и я не стал бы мешать, если бы не срочные обстоятельства. Мне нужно поговорить несколько минут с доктором Цзян.

И я отвечаю:

– Конечно, – а про себя думаю: «Нет, болван, бестолочь». Но он не вдается в нюансы моего тона. А Диана, глянув на меня, просит:

– Может, ты подождал бы за дверью, – но мужчина возражает:

– Нет, нет, это займет не больше минуты, мы можем поговорить в коридоре. – И доктор Диана выходит с ним из комнаты, неплотно прикрыв за собой дверь.

Итак – я один в ее святилище, в окружении ее женских секретов. Она, все еще придерживая рукой дверь, тихо разговаривает в коридоре. Потом ее рука исчезает, но дверь остается приоткрытой. Несколько секунд до меня доносится невнятное бормотание их голосов, потом все смолкает, а это означает, что они пошли по коридору в другую сторону.

И я думаю: вот она, пещера Али-Бабы. Черт возьми, что бы вы сделали на моем месте? Ну, говорите. Христа ради…

Ящик письменного стола полуоткрыт. Заглянув в него, обнаруживаю дюжину трубочек помад: золотистая, серебряная, черная, в дешевых пластмассовых футлярах и дорогих – цвета платины. Засовываю в карман помаду в пластмассовом футляре. Диана никогда не заметит пропажи одной штуки, а мне эта помада очень пригодится.

Она все еще не возвращается. Подбегаю к двери, чтобы проверить. Они ушли.

Чем еще заняться?

В другом ящике нахожу конверт. Коричневый, по длине приблизительно в два раза больше, чем по ширине. На одной его стороне написано: «Диане». Только это, ни фамилии, ничего больше. Я очень нервничаю, но из-за двери по-прежнему не доносится ни единого звука. Это меня успокаивает.

В конверте – использованный билет на самолет (Лос-Анджелес – Сан-Диего и обратно); дата – недели две-три назад; имя пассажира – доктор Цзян. Также оплаченный счет отеля. И написанная от руки записка следующего содержания.

«Диана…

Не знаю, как мне благодарить тебя! Отлично провела время, и похмелье – верное тому свидетельство!!! Я – твой должник, и не только в этот раз, гораздо чаще…

С любовью.

Джулия».

Что ж (слышу, как вы говорите), неужели у этого парня, Тобеса Гаскойна, такая хорошая память, что он запомнил слово в слово содержание чужого письма? Отвечаю: нет. Просто я взял ее и сейчас переписываю содержание этой записочки в свой блокнот. А происходило все так: пока я попытался разобрать в этой записке пятое слово, услышал быстрое постукивание каблучков по коридору. Дверь с шумом распахнулась, и… и, ну, я – на кушетке, доктор Диана – в своем кабинете, билет и счет из гостиницы – уже снова в конверте, а записка Джулии – в моем боковом кармане.

Сердце мое билось с таким шумом, что могло разбудить все кладбище Корт-Ридж, щеки пылали, все тело покрылось потом. Глубоко дышу, лежу на кушетке, закрыв глаза. Доктор Диана, обогнув свой стол, захлопнула ящики и рассеянно перебирает ручки, прочие предметы – словом, вообще не занимается делом. Этот мужчина, Кросгроу, будто сглазил ее.

– Итак, – наконец раздраженно произносит доктор Диана. – Как твои рисунки, Тобес?

– Прекрасно, – отвечаю ей.

– Не покажешь ли мне что-нибудь?

– Еще не готово.

Она подходит и садится, озабоченно глядя в сторону от моих ног. Мне это не нравится. Она сидит слишком близко, но я не могу посмотреть ей в глаза.

– Таким образом ты пытаешься объяснить мне, что меня твой рисунок может шокировать?

– Возможно, – не опровергаю я.

Небольшое отступление: добрая Доктор предложила мне рисовать сомнительные сюжеты. Она объясняет, что таким образом я выплесну из моего подсознания всю грязь. Доктор хочет, чтобы я изобразил на рисунках самую черную порнуху. И тогда мне станет легче на душе. Диана намерена изучить мои рисунки, чтобы установить причины, которые мешают мне наладить нормальные отношения с обществом. Стать полезным его членом. Мне забавно рисовать всю эту чернуху, но я ни в коем случае не собираюсь показывать ей свои произведения, понятно?

– Я не упаду в обморок, – уверяет она.

– Не сомневаюсь. – Голос мой дрожит, я все еще нервничаю. К счастью, предмет нашего разговора, естественно, заставил бы нервничать кого угодно.

Доктор Диана задает вопрос:

– А актерством в последнее время ты занимался? Тебе это пошло бы на пользу, понимаешь? В Оркате есть любительский драматический кружок, они проводят занятия раз в неделю. Я знакома с секретарем клуба. Заинтересовался?

Колеблюсь. Не говоря ни да ни нет.

Доктор Диана что-то записывает.

– Ты как-то упоминал, что любил фантазировать, переодеваться, когда был ребенком. Я одобряю это твое увлечение.

Фантастика. А моя капитанская форма, висящая на вешалке, и так далее…

– Вот как? – говорю, чтобы что-то сказать.

– Конечно. Это – форма бегства от действительности, от нее трудно отказаться, но от этого увлечения – никакого вреда.

Еще что-то записывает. Я не возражаю. Потом она спрашивает:

– Тебе становится легче после гипнотических трансов?

– Да. – Действительно. Удивительное состояние. Кайф, как от наркотиков, только без них. И вы, мистер Налогоплательщик, оплачиваете все это!

– Хорошо! Попытаемся еще раз, – говорит Диана.

Она переходит к обычному сеансу: чувствую, как наливаются веки, потом они становятся такими тяжелыми, что уже не открываются. Сознание отключается. Доктор продолжает считать ритмично, гипнотическим (именно так!) голосом. Мое дыхание замедляется. Отключаюсь. Я в трансе.

Однако я не сплю. Мой сон погубил бы весь эксперимент. Нам ведь предстоит извлечь из глубин моего подсознания то, что там надежно упрятано. Я нахожусь на грани сна и бодрствования, очень странное состояние. Но сегодня все не так, как обычно. Потому что занятие было прервано в самом начале, потому что Кросгроу украл у меня часть времени, потому что чувствую себя виноватым из-за того, что рылся в вещах доктора Дианы. Состояние транса все не наступает. Бездумно вкушаю кайф, и чем больше пытаюсь сосредоточиться, тем хуже у меня это получается.

Доктор хочет, чтобы я рассказал о каком-нибудь характерном случае из моего детства. Да, меня выгнали из средней школы, но все намного сложнее. Я вынужден был оставить школу, но…

Ну хорошо, об этом деле доктору Диане действительно следовало бы знать. Но я упрятал эти воспоминания очень глубоко. Они выводят меня из равновесия; как только мы приближаемся к этой теме, мое тело начинает извиваться, глаза вращаются, руки иногда сваливаются с кушетки. Мы оба понимаем, что пока это – запретная тема. Мы не можем прорваться туда. Я хочу и не хочу этого.

Меня выставили из средней школы, и в глубине души я знаю, по какой причине, но будь я проклят, если…

– Был мальчик, которого ты ненавидел, – слышу голос доктора Дианы, – ты ненавидел его… ты сыграл с ним злую шутку… шутка не удалась. Все погасло.

– Наоборот. Загорелось. – Мои руки двигаются независимо от моей воли, будто принадлежат эпилептику.

Не знаю, почему я сказал слово «загорелось». Наверное, захотелось сказать противоположное ее слову. А может быть, это очень емкое слово точно отражает суть случившегося: я начинаю выходить из транса. Мои веки чуточку приоткрываются. Она не замечает, конечно. Сидит, отвернувшись от меня. И те странные события, которые омрачили сегодняшнее занятие, буквально распирают мою голову. Напротив меня висит зеркало, оно расположено так, что в нем отражается экран компьютера Дианы.

На экране хорошо видны заглавные белые буквы на темно-синем фоне. Зрение у меня прекрасное. Невольно все больше отвлекаюсь от нашего занятия: все мое внимание приковано к зеркалу, к экрану. Сознаю, что доктор Диана задает мне вопросы, пытаюсь отвечать на них. Огонь, огонь, важный, жизненно важный огонь…

Одну за другой разбираю эти белые буквы на темно-синем фоне и переворачиваю их… только делаю это неосознанно. Происходит нечто сверхъестественное: как по-волшебству, без помощи переводчика, открывается тайный смысл написанного. Проходят минуты, не знаю, сколько времени, и вот что получается в конце…

1. Рей Артур Дуган, 20, Оркат-Хай, 25 апреля, файл 19.

2. Карл Дженсен, 19, Норд-Эбби-Скул, 4 июля, файл 25.

3. Ренди Дельмар, 19, Парадиз-Бей, Вашингтон-стрит, файл 26.

4. Гарольд Эндрю Лосон, 18, Норд-Стейт-Хай, файл 268.

5. Тобес Гаскойн, 20, Аркейд, 3, файл 21.

Микросхема записи защищена паролем – пароль?

Я молчу. Слышу, как карандаш доктора Дианы царапает по страницам блокнота. Потом она спрашивает:

– Когда ты впервые услышал об Алисе Морни?

Она задавала мне вопросы о моем тайном убежище уже много раз после того, как я впервые обмолвился о его существовании. Когда находишься под гипнозом, то сохраняешь какой-то контроль над своими словами. Но во время самого сеанса контроль этот ослабевает.

– В конце прошлого года, – нехотя отвечаю.

– Случайно?

– Да.

– Знает об этом кто-то еще?

Уже готов сказать: «Джонни Андерсон», но вовремя вспоминаю, где я нахожусь, и бормочу:

– Нет.

– Ты чувствуешь себя там в безопасности, правда?

– Очень.

– Ты там становишься другим человеком?

– Я… наверное.

– Никто не может разыскать тебя там?

– Никто.

– Даже я?

Эти слова прозвучали так тихо, что я не уверен, были ли они произнесены на самом деле. Но все равно отвечаю твердо:

– Даже вы.

– И как поживает Алиса?

– Прекрасно.

– Она все еще твой друг?

– Друг.

Пауза. Потом:

– Рассказывал ты Джонни Андерсону об Алисе?

– Нет.

Более долгая пауза, предполагающая, что она мне не верит. Уже не сомневаюсь, что Джонни проболтался о том, как я сыграл роль Алисы Морни, но все равно продолжаю врать.

– По-моему, это был очень удачный спектакль, как считаешь? – говорит Диана.

– Согласен. – Во мне все кипит от гнева. Какое право имеет эта женщина вмешиваться? Неужели она так ревнива, что должна завладеть им целиком?

– Хорошо, Тобес. Теперь я хочу, чтобы ты постепенно приходил в себя, возвращался из сна. – Голос Дианы плывет, завораживает. – Поверхность этого прекрасного спокойного озера становится все светлее, – говорит она, – солнце пригревает там, куда ты поднимаешься, поднимаешься, скользишь спокойно к поверхности из невозмутимых глубин…

Широко открываю глаза. Она уже отключает компьютер. К тому времени, когда, поднявшись на ноги, подхожу к ее столу, она уже очистила экран, который я читал раньше. На дисплей выводит мои записи.

– Кш! – отгоняет она меня с улыбкой. – Это мои секреты.

Смеясь, направляюсь к двери.

– Итак, – говорю ей, – в то же время на следующей неделе?

– В то же время, Тобес. Задержись, пожалуйста, на минутку…

Встав со стула, приближается по ковру ко мне, лицо серьезное.

– Так не может продолжаться, – говорит она огорченно. – Нет смысла проводить с тобой занятия. Твоя откровенность снизилась практически до нуля, верно? Твоя реакция ничтожно мала. Ты не хочешь выдавать…

Ну, не помню точных слов, но суть такова: она обвиняет меня в сокрытии прошлого, иногда преднамеренном. Не имея больше доступа к банку моей памяти, она не в состоянии мне помочь. А это означает, что меня вышвырнут туда, откуда пришел, передадут на попечение адвокатов. Она хочет увидеть мой дневник и рисунки, как бы отвратительны они ни были. Она хочет услышать более подробный рассказ о моих школьных годах. Она отводит мне еще месяц, еще четыре занятия по одному в неделю, чтобы я сделал соответствующие выводы. Если к тому времени она не увидит реального прогресса, тогда…

Последнее предложение обрывается на полуслове. Она пожимает плечами и отворачивается.

И тогда…

Вынимаю кольт-браунинг. Целюсь ей в спину. Курок взвожу медленно, очень медленно. Я не собираюсь делать ничего такого. Но я зол.

Она готова бросить меня на произвол судьбы.

Она отбирает у меня Единственного.

В ней слишком много зла, она не должна жить.

Она подходит к окну. Стоя спиной ко мне, барабанит пальцами левой руки по крышке стола.

Курок ударяет по пустому гнезду барабана.

Привлеченная необычным шумом, Диана поднимает голову. Смотрит прямо в зеркало, которое привлекло мое внимание во время транса.

Но… к этому времени моя рука с пистолетом уже в кармане ветровки. К этому времени я уже взял себя в руки.

Я не собирался лишать жизни доктора Диану. Никогда не сделал бы ничего подобного.

Никогда.

Начинается действительно новая страница. Я налаживаю отношения со Злой Колдуньей, и первое, что сделаю, – перестану называть ее так. Буду звать ее Николь. Она не такая уж плохая.

Сегодня мы с нашими соседями отправились на прогулку. У нас двое соседей, Диана. Одни – справа. Другие – те, о ком ты спрашивала. Их фамилия Китон.

Следующий разговор происходит на заднем дворе.

Николь улыбнулась.

– Послушайте, Джаннет, можно мне задать вам один вопрос? Хочу спросить вас, вы случайно, не родственница Дианы Китон?

Джонни вмешался:

– Или Майкла? А вы не сестра Бэтмана?

– И те и другие Киттоны пишутся с двумя «т», дорогуша, – ответила Джаннет.

Миссис Китон одного возраста с Николь, но она уделяет меньше внимания своей внешности: рваные джинсы, выцветшая после стирки жеваная синяя рубашка, на голове – воронье гнездо вместо прически. Так обычно она выглядела. Джаннет позволяла своим детям делать все, что им заблагорассудится, но, как ни странно, оба они были круглыми отличниками. Джонни считал, что Марси, для девчонки, ничего смотрится. С Томом, если Джонни захочется, можно будет и подружиться.

Был четверг, они уже вернулись из школы. Тобес пока не показывался. Может, сегодня он не работает. Так или иначе, но Джаннет Китон предложила:

– Не хотите ли отправиться на прогулку? Я с детьми иду на митинг.

– Какой митинг? – поинтересовалась Николь.

– Митинг протеста против застройки кладбища. Знаете, есть проект его освоения.

Мысль о прогулке с Николь еще на прошлой неделе рассматривалась бы Джонни как нечто из ряда вон выходящее. Но это было до того, как Тобес напугал его до полусмерти, а Николь утешала и успокаивала. Сегодня у него не было по этому поводу никаких возражений. Кроме того, ему очень нравилась Джаннет Китон, которая частенько приглашала его на мороженое. Поэтому, когда Николь замялась: «Хм… не знаю», он почувствовал разочарование.

– Пошли, – заныл он, хватая ее за руку.

– Мне кажется, тебе не стоит ходить на кладбище, – сказала Николь, выразительно глядя на Джонни. Но он чувствовал прилив храбрости, а кроме того, что могло случиться с ним при дневном свете, в обществе двух женщин да еще Марси и Тома?

– Ну, – нерешительно произнесла Николь. Она колебалась. Потом, робко улыбнувшись Джаннет, продолжила: – Мне не совсем удобно появляться на этом митинге, ведь Майк… ты понимаешь?

– Но, вполне возможно, если бы Майк знал, как настроено местное население…

– Ладно. Пошли, – решилась наконец Николь.

Итак, все они дружно двинулись по дорожке. У Марси длинные каштановые волосы заплетены в косы. Джонни дернул за одну. «У-у-у! – взвизгнула она. – Не тронь!» Марси толкнула его. Джонни упал на спину, но, естественно, не стал ссориться с ней, ведь она была девчонкой, а он – маленьким джентльменом.

– Как дела в школе? – спросил он. Марси была немного моложе него, училась еще в четвертом классе.

– Нормально. Ненавижу матешу. Том от нее без ума, – ответила она.

Том шел в нескольких шагах позади, уткнувшись носом в книгу. Том всегда ходил с книгой в руках. Он не был разговорчивым.

Когда они поравнялись с боковой дорожкой, сердце Джонни учащенно забилось. Чтобы скрыть свой страх, он еще оживленнее и громче стал болтать с Марси. Не отрывал взгляда от Марси, пока они не миновали эту боковую дорожку. Когда же, наконец, прекратил болтать, то обнаружил, что они зашли в ту часть кладбища, где он никогда не был. Широкая аллея сначала спускалась вниз, еще вниз. Потом опять начинала подниматься и становилась похожей на улицу: широкую, с обеих сторон обсаженную деревьями. Но по бокам этой улицы вместо домов торчали могильные плиты, ряды крестов с надписями и медными дощечками. Впереди Джонни увидел дорогу, заставленную машинами. Людей было очень много, они прохаживались по аллее. У некоторых в руках были плакаты, у одного – мегафон. Марси схватила его за руку. Они побежали.

«Наверное, здесь не одна сотня человек», – подумал Джонни, хотя позднее Николь сказала Майку Андерсону, что там присутствовало около шестидесяти человек. Мужчина с мегафоном, взобравшись на пикап, произносил речь. Люди кричали, вопили и аплодировали.

– Смотри, Марси, – ткнул в сторону пальцем Джонни, – вон рабочие в касках!

По одну сторону аллеи среди могил работали люди. У них был длинный вертикальный шест, рулетка и какой-то прибор на треноге, похожий на камеру.

– Это теодолит, – со знанием дела сказал Том.

– Троглодит, – озорно крикнул Джонни Марси. – Том думает, это динозавр!

– Ты – несмышленыш. – Том смотрел на него снисходительно, хотя ему было только двенадцать. Джонни погнался за ним, но Том бегал намного быстрее.

Николь и Джаннет с головой окунулись в происходившее вокруг. Они внимательно слушали человека на пикапе. Джонни устал гоняться за Томом, поэтому вернулся к Николь и спросил:

– О чем они там?

– Есть планы построить здесь дома. Разве это не здорово?

– Дома? Ну да, папина компания, знаю. – Джонни оглянулся. – Но… это кладбище. Людям нельзя жить здесь. Странно, никогда раньше не задумывался об этом.

– Землю можно секуляризировать, то есть вырыть тела и перезахоронить их в другом месте. Тогда можно будет построить здесь дома.

Джонни вспомнил, как опечалился Тобес, когда узнал, что кладбище собираются застраивать. Он силился понять, о чем говорил мужчина, но смысл слов ускользал от него. Раздались бурные аплодисменты.

– Этот человек выступает против домов? – выпалил Джонни.

– Да, – ответила Николь. – Это протест. Никто из этих людей не хочет, чтобы здесь строили дома. Кладбище – священное место, у некоторых здесь похоронены родственники.

– Это настоящая мусорная свалка. – Том высказал свою точку зрения. – По ночам на этом кладбище собирается жуткий народ.

– А ты откуда знаешь? – вспыхнул Джонни. Но прежде, чем Том успел ответить…

– Посмотрите! – закричала Марси. – Телевизионщики. Бежим посмотрим!

Они побежали туда, где какие-то люди устанавливали камеру и большой длинный микрофон. Вокруг них столпилась масса ребятишек. Джонни стоял позади всех. Он утратил интерес к происходящему, все казалось гадким и неприятным. Он не мог разобраться во всем этом. Тобес говорил, что чувствовал себя здесь хорошо, что это место для него как дом…

Солнце уже садилось, воздух становился все прохладнее. Люди начали расходиться, не дожидаясь конца выступлений. Наконец Николь позвала:

– Пошли домой. Мне надо готовить обед.

Они побрели обратно по дорожке, которая вела в Корт-Ридж. Джонни все еще чувствовал себя не в своей тарелке. Николь, очевидно, заметила это, так как взяла его за руку и поинтересовалась, что с ним.

– Переживаю за всех мертвых, – объяснил ей Джонни после паузы. Не нужно втягивать в это дело Тобеса.

Николь немного подумала, потом сказала:

– Они умерли, Джонни, им уже все равно, что случится с их телами.

– А как же тогда с духами?

Поздно сообразил. Уже проболтался.

– Джонни, никаких духов нет. Ты же знаешь.

– Наверное – нет. Только…

– Только – что? – повысила голос Николь.

– Если бы духи существовали… тогда был бы дух-хранитель, разве нет? И он заботился бы о них, он мог бы остановить строительство, верно?

Николь долго не отвечала. Наконец заговорила:

– Нет никаких духов, Джонни. Следовательно, не может быть и духа-хранителя.

– Но я…

– Что?

Николь остановилась. Джонни тоже остановился. Он чувствовал, что мачеха смотрит на него, но не отрывал взгляда от дорожки. Она подняла его голову за подбородок.

– Что ты собирался сказать? – спросила она.

– Я… видел его, – нерешительно ответил Джонни. – Кажется.

Николь некоторое время молчала. Потом произнесла:

– Послушай, Джонни, я не знаю, что ответить тебе, как объяснить. Честно говорю: не знаю. Но знаю вот что: доктор Цзян должна услышать то, что ты только что мне рассказал.

– Верно.

– Обещаешь рассказать ей?

– Обещаю.

– Вот и хорошо.

Они пошли дальше, держась за руки, как друзья. Закатное солнце удлиняло их тени, которые сбоку следовали за ними, как еще два человека без лиц. Вдруг Николь сказала:

– Знаешь, о чем я думаю? Пора нам устроить вечеринку.

Напряжение возрастает.

Три дня прошло после моего последнего занятия с доктором Дианой. Сейчас позднее утро. Только что в очередной раз закончил читать записку Джулии к ней, ту, которую вытащил из ее стола.

На улице обычный шум, ничего особенного не происходит. Подъехала машина, хлопает дверца… и что это? Собираюсь положить записку в коробку доктора Дианы (напомнить себе – завести каталог) вместе с теми сведениями, которые были на экране ее компьютера. Я записал их по памяти, слово в слово, потому что этот список интригует меня, сам не знаю почему, просто интересно, ясно?

Итак, проходя мимо окна, выглядываю, а там, на тротуаре, стоят два человека и смотрят, задрав головы, на мое окно. Копы. Инстинкт никогда еще не обманывал меня, если дело касалось полицейских. Никаких сомнений: это – копы.

У них ко мне не может быть никаких дел. Однако они заходят в дом. Тяжелые шаги на лестнице, неуклюжие шаги. Неприятное ощущение охватывает меня, неприятное.

Первым делом набрасываю полотенце на провод, которым моя комната присоединяется к электросети Парадиз-Бей: боюсь, что этих посетителей хватит кондрашка при виде моего колдовства с электричеством. Покрывало, к моей досаде, прикрывает коробки, но только наполовину. И вообще покрывалу полагается быть на постели, верно? И если они увидят, что оно прикрывает какие-то подозрительные предметы на полу…

Мои приготовления прерывает стук в дверь, предшествующий незаконному вторжению. Полагалось бы дождаться моего согласия. Но они все равно войдут. И я не возражаю, потому что все, что они обнаружат сейчас, не может быть предъявлено в суде в качестве доказательства. Но чтобы все-таки задержать их вторжение, говорю:

– По закону, джентльмены, полагается дождаться, когда хозяин скажет: «Входите». У вас ведь нет разрешения, которое дает право входить без стука?

Сразу видно, какой из этих полицейских плохой, а какой – хороший. Хороший улыбается, показывая свою оловянную бляху. Второй одаривает меня сердитым взглядом. У хорошего густые светло-каштановые волосы, честное лицо и до блеска начищенные ботинки. Ему бы потерять малость веса. Его confrère[46] (это по-французски) мог бы потерять тонну веса, и никто не заметил бы. От второго воняет несвежим бельем, дешевым табаком. На пиджаке – снежные хлопья. Нет, простите, перхоть.

– Извините, – говорит мистер Обаяшка, – но дверь была приоткрыта. Я – детектив Эдвин Херси, это – детектив Лео Сандерс. А вы – Тобиас Гаскойн?

– Да.

– Если вы не возражаете, хотелось бы задать вам несколько вопросов.

Пока обмениваемся любезностями, наблюдаю за Хряком (которого считаю confrère), он сует свое рыло во все углы, очевидно, ищет трюфели. Этакий жадина. Представить только себе этого парня на унитазе с тяжелым запором, кошмар!

– Вам не кажется, – говорит мистер Эдвин, – что громкость можно было бы уменьшить?

«Голландец», должен признать, заполняет значительную часть акустического пространства моей комнаты.

Всплывает из глубины забытых лет

Давно исчезнувшее лицо этой девушки:

Видение, которое столько раз являлось мне в грезах.

Теперь стало реальностью, я вижу ее.

Прекрасная мелодия, прекрасная… но не для этих двоих. Подхожу к лазерному проигрывателю. Хряк ворчит:

– Ага, выключи-ка эту дрянь…

Хотел было отказаться от своего намерения уменьшить громкость, но в конце концов решаю охладить свой пыл.

– Спасибо, – благодарит Эдвин Херси, воспитанный человек. – Мы хотели бы расспросить вас о двух юношах, которые пропали несколько месяцев назад. Хэл Лосон и Ренди Дельмар. Эти имена вам знакомы?

– Нет, сэр.

– А как насчет Рея Дугана? – спрашивает Хряк.

– Кого?

– Парня, которого убили несколько месяцев назад. Может, читали об этом?

Щелчок в памяти! Экран компьютера у доктора Дианы. Рей Артур Дуган. 25 апреля.

– Кажется, что-то слышал, – говорю я. – Действительно, припоминаю: кто-то из ваших приходил уже и задавал мне тогда кучу вопросов.

– Угу. А что касается Дженсена, знакомо это имя?

Щелк, щелк, щелк. Снова экран компьютера у Дианы: Карл Дженсен. 4 июля.

– Его тоже убили?

– В субботу ночью, четвертого июля, на прошлой неделе. Знаешь что-нибудь об этом?

– Только то, что было в газетах.

– А где ты был (это Хряк говорит) в ночь на четвертое июля?

Притворяюсь, что задумался.

– Кажется, – говорю осторожно, – я был у Харли Риверы, его забегаловка неподалеку от Пойнт-Сола. На вечеринке. Обычно по субботам там собирается народ, n'est-ce pas?[47]

– Эй! Посмотри-ка сюда! – слышу голос полицейского.

Оборачиваюсь. Детектив Сандерс с восхищением указывает пальцем на мою офицерскую форму. И, должен сказать, выглядит она великолепно: я нашел какой-то порошок и почистил им тесьму нашивок на рукавах и ремень, а китель цвета хаки и брюки прошли сухую химчистку. Кожаные коричневые ботинки тоже блестят.

– Мой отец носил похожую, – задумчиво говорит детектив Грязный Хряк.

– Ну и что? – задаю вопрос. В голосе – вызов.

Он поворачивается. Мои интонации подсказали ему, что он задел меня за живое: он хочет знать, в чем дело. Не люблю разговоров об отцах. Какого черта, скажите на милость, почему меня должно волновать, что носил его сраный отец?

– Ну, тебе эта форма будет к лицу, – ухмыльнулся Хряк. – Вместе с этой губной помадой, хе-хе-хе, погляди-ка, что я нашел.

Он держит в руках губную помаду доктора Дианы, ту самую, которой она никогда не хватится; я беспечно бросил ее на постель.

– Черт побери, чем вы занимаетесь? – ору я. – У вас есть разрешение на обыск или как? Отвечайте.

Они смотрят на меня оценивающим взглядом, как будто я зазывала, а они – парочка опытных завсегдатаев, которым некуда спешить.

– Положите это на место, – говорю я. – Пожалуйста.

Хряк кладет помаду обратно, но не сразу, а заставив меня подождать.

– Обидчивый, – говорит он, – чего это ты?

– Мистер Гаскойн (это Эдвин Херси, если вы еще не догадались), у нас нет разрешения на обыск, и мы не собираемся на данный момент получать его. Мы здесь только по вашему приглашению. Если вы попросите нас уйти, мы должны будем уйти. Но тогда все же вернемся позднее. Надеюсь, понимаете, о чем я толкую.

Киваю. Понимаю.

– Так вот, если бы нам удалось сохранить доброжелательный, спокойный тон нашей беседы, такое положение устроило бы нас как нельзя лучше.

– Ага, – соглашается Хряк. – Итак, для начала скажи нам, почему тебе нравится переодеваться в военную форму и краситься губной помадой.

– Играю в любительских спектаклях, – быстро отвечаю я.

– В какой пьесе?

– «Пёрл-Харбор».[48]

Оба полицейских удивленно произносят хором:

– Это кино. Никогда не слышал о такой пьесе.

Это их проблема. Жду, когда они разберутся с ней.

Эдвин рассуждает:

– Не знал, что есть еще и пьеса, думал – только кино.

Не отвечаю ему. Они, подняв брови, вопросительно смотрят на меня. Но я по-прежнему молчу. Знаю свои права.

– Разве солдаты в «Пёрл-Харборе» пользовались помадой? – спрашивает мистер Свиное Рыло, Свиная Задница.

– Актер, комиссар, всегда использует грим.

Сандерс открывает рот, чтобы объяснить мне мою ошибку: он не комиссар. Но вовремя соображает, что мне это известно. А потому захлопывает пасть.

– Оставим это, – говорит после паузы мой приятель Эдвин. – Не вернуться ли нам к основному вопросу? (Я начинаю испытывать нежные чувства к этому человеку, хотя и понимаю, что надо быть начеку. Они специально выводят меня из равновесия.) Вы работали у Харли Риверы в то время, когда пропали Лосон и Дельмар.

– Ну и что? – интересуюсь я.

– Возможно, существует связь между исчезновением этих ребят и заведением Харли. Мы знаем, что вы там работали, нам сказал Харли. Честно говоря, нам наплевать на ваши отношения с ним. Мы стараемся не ради налоговой инспекции.

– Говори за себя, – встревает с мерзким смешком Свиное Дерьмо. – Я работаю на них по три часа из восьми положенных. Неплохой, кстати, лазерный проигрыватель, откуда достал его? – спрашивает он, сменив тему разговора.

– Но те двое частенько заглядывали к Харли, и, похоже, ты был одним из тех, кто видел их в последний раз, – продолжает допытываться Эдвин.

– У вас есть доказательства этого?

Повернувшись, вижу, что детектив Сандерс держит в руках мой проигрыватель. Он грубо сжимает его и резко дергает шнур, соединяющий проигрыватель с динамиком. Хочу выхватить его у Лео, но он отклоняется в сторону и с издевкой говорит:

– Пожалуйста?.. – На этом слове он делает ударение.

Другой полицейский останавливает его:

– Послушай, Лео, мы теряем время.

– Скажи «пожалуйста», – настаивает, глядя на меня, Хряк.

– Пожалуйста, а не пора ли оставить меня в покое? – отвечаю я.

– Мистер Гаскойн (это Эдвин), я уже объяснял вам: мы можем уладить все тихо-мирно или вести дела по-другому. Так что вы…

– Если эта задница, ваш дружок, станет рыться в моих вещах, – возмущаюсь я, – тогда займемся этим в официальном порядке.

Они оба смотрят на меня, плотно сжав губы. Это плохой, плохой, плохой признак. Я где-то дал маху. Но потом Свиное Рыло, ухмыльнувшись, вразвалку направился к двери, где полотенцем прикрыт электросчетчик…

– Вот что скажу вам, – заявляю я, – я предпочел бы отвечать на ваши вопросы в участке, в присутствии своего адвоката. – Полная чушь со всех точек зрения, не говоря уж о том, что у меня нет адвоката. Но мне надо обязательно остановить Лео Сандерса, детектива, чтобы он не поднял полотенца. – И хотя мне нечего скрывать, – продолжаю нести околесицу, – но если вы прикоснетесь к чему-нибудь в этой комнате, стану преследовать вас в судебном порядке до Мексики и обратно.

Лео в удивлении останавливается. Эдвин смотрит на меня разочарованно. Он записывал что-то в блокнот. Теперь отложил его и закрыл колпачком ручку.

– Это ваш выбор, мистер Гаскойн, – говорит Эдвин. – У нас еще куча дел, надо повидаться с другими.

– Направленными решением суда на лечение, – ехидно ухмыляюсь я, – с щенками дока Дианы, да?

– Да, и по меньшей мере с дюжиной других.

– Это ты о ком говоришь – «щенки дока Дианы»? – с любопытством спрашивает Сандерс. – Кто они тебе?

– Мои друзья. Вместе лечимся.

– Джесси Браун? – уточняет Сандерс.

– И Рамон Поррас и Малыш Билли Райман; я знаю, что вы охотитесь за нашей четверкой, но не знаю почему. – Сердце у меня колотится, лицо горит, я заставлю их убраться отсюда. Но я должен все время что-то говорить, чтобы отвлечь внимание этого глупого жирного толстяка от моего полотенца, и, кроме того, я сейчас очень нервничаю.

– Пошли, Лео.

Они собираются уходить, но у двери Эдвин останавливается:

– Мы едем повидать Билли Раймана. Посмотрим, что ему известно об этом парне.

– Ага. – Лицо Сандерса светлеет. – Добьемся своего с заднего прохода. Как этот парень, который здесь остается. Не забудь свою помаду, малышка!

Сначала не принимаю его слов на свой счет. Нет, честно: не понимаю, на что он намекает. При чем тут задний проход. Помада… Потом меня озарило: он думает, что я педик, занимаюсь анальным сексом.

– Убирайтесь!

Не хотел я кричать на них. Но сорвался. Заорал изо всех сил. Эдвин кладет руку на плечо Лео. Хряк стряхивает его руку, его маленькие глазки горят яростью.

– Эй, парень, – внезапно задает он вопросик, – ты убил Дженсена? Убил Дугана, ты?

– Нет, не я, – отвечаю, растерявшись.

– Знаешь, кто это сделал? А? – напирает детектив.

– Нет, сэр.

– Знаешь. Выкладывай, выкладывай!

Сандерс так близко наклонился ко мне, что ощущаю на своем лице его дыхание. От него воняет… Хватает меня за рубашку, подтягивает еще ближе:

– Говори, парень. Давай. Давай. Давай.

– Диана Цзян, – выпаливаю я.

Лео Сандерс выпускает меня из рук. В обстановке происходят резкие изменения. Если до моей выходки Эд оставался безучастным свидетелем происходящего, наблюдал за всем с каким-то огорчением, теперь все изменилось. Он раздраженно говорит:

– Ты что же, обвиняешь своего врача в тяжком преступлении?

Тупо смотрю на него. Лихорадочно обдумываю, что сказать. Если так, например, ответить: «Позвольте объяснить вам, что здесь произошло, Эд, на случай, если в один прекрасный день вы прочтете мои записи. (Всё с большей уверенностью думаю, что такое вполне возможно.) Мне нужно было отвлечь Сандерса, я хотел, чтобы ваш напарник выпустил мою рубашку. Обвинил Диану, потому что знаю, что вы нашли ее визитную карточку рядом с телом. Мне показалось, что этим фактом выгодно воспользоваться, пусть даже это и дешевый прием. Но все провалилось. Рухнуло, потому что я вспомнил, слишком поздно правда, каким образом узнал о ее визитке. (Об этом не говорили ни по телику, ни по радио.) На кладбище я следил за вашими товарищами детективами. Вот и узнал об этой карточке. Но если бы я сознался в этом, вы поняли бы, что обычно я провожу там много времени. Это доставило бы мне массу хлопот».

У меня есть пачка визиток Дианы.

Вот влип.

Мысленно побеседовав с детективами, наконец вслух отвечаю на вопрос Эда:

– Нет, конечно. Не знаю, что на меня нашло. Плохо спал последнее время.

Но Эд настаивает:

– Это очень серьезное заявление, ты бросил обвинение в адрес женщины, занимающей официальное положение.

– У нее есть алиби, – неожиданно вставляет Сандерс. – Вот так.

Закрываю глаза, стараюсь придумать, как выбраться из этой ситуации. Слышу, как Эд переспрашивает:

– Что у нее есть?

Открываю глаза. Двое полицейских, забыв обо мне, уставились друг на друга.

– Да, – говорит Свиное Дерьмо с невинным видом. – Она была в Сан-Диего в тот уик-энд, когда убили Дженсена. Это проверено.

– Ты… ты проверял алиби Дианы Цзян, выяснял, где она была в ночь убийства?

– Надо было проверить всех. – Взглянув на меня, Хряк снова отвел свои блудливые глазки в сторону. – Не обсудить ли нам все это в другом месте, Эд?

– Да. Именно так я и сделаю, Лео.

Оба повернулись ко мне. Я для них – как громоотвод. Какую-то долю секунды ожидаю от них всего, чего угодно. Потом что-то неуловимо меняется, напряжение спадает. Они уходят. Я валюсь на кровать, лежу в изнеможении, уставившись в потолок.

Решил с сегодняшнего дня более внимательно относиться к своим записям. Мне предстоит восстановить всю картину целиком. Пора заполнить все пробелы. Поднимаюсь с постели, достаю свой блокнот и шариковую ручку.

Внезапно меня охватило беспокойство: не знаю, сколько времени у меня в запасе, успею ли все сделать. Начинаю писать, уговаривая себя не волноваться и не торопиться. Почерк у меня корявый, а ведь когда-нибудь эти записи придется читать другим людям. Когда-нибудь они будут иметь большое значение.

Для кого я пишу все это? Может быть, и для вас, Эдвин. Кто-то ведь должен во всем этом разобраться.

Моя мать была очень красивой женщиной, вы таких не встречали. У меня есть ее фотография. Она похожа на кинозвезду сороковых годов: брюнетка, волосы завиты, на шее – нитка жемчуга, серьги. Поза неестественная, как было принято в те времена: голову склонила к плечу, сидит вполоборота к камере. На фотографии она улыбается. Я помню эту улыбку. Мне было, наверное, года четыре. Мы гуляли в парке. Я катался на салазках. Забирался на горку и лихо катил вниз – то сидя, то на спине, то на животе. Она предупреждала меня об опасности, заслоняясь рукой от солнца, говорила: «А теперь – осторожнее!» – и улыбалась мне. Я изо всех сил старался поразить ее. Хотел доказать: я – настоящий мужчина, не такой, как мой отец, человек, за которого она вышла замуж.

Помню маму усталой, всегда усталой. И вот наконец, вскоре после этой прогулки, она исчезла. Она погубила меня. Она оставила меня один на один с папашей.

Вот видите, как много времени потребовалось мне, чтобы начать свои записи с того, с чего следовало. Я исписал немало страниц, но первый раз пишу о том, как все начиналось. Потому что я очень напуган.

Эдвин, эти пятна на страничке дневника – следы моих слез. Я заливаюсь слезами, не могу даже писать.

На Диану будто столбняк напал. Она не могла пошевелиться. Стояла в кухне у окна, уставившись в необозримые просторы океана. Вдалеке над водной гладью облака образовали целые гряды гор, дымчато-серых у основания, подсвеченных розовыми лучами заходящего солнца на вершинах. Нефтяной вышки сегодня не было видно. Сентябрьский ветер, как раскаленная печка, сохранял жар прошедшего дня.

Домой Диана приехала сегодня рано. Дел было по горло, и ей так не хватало на все времени. В следующем месяце она приглашена на конференцию по игровой терапии в Вашингтон. Однако до сих пор не приступила к подготовке своего доклада. Запаздывала со статьей для «Журнала по детской психологии и психиатрии». Ее фининспектор который уже раз напоминал ей, чтобы она прислала какие-то письменные свидетельства. Один хирург из «Святого Иосифа» звал ее завтра к себе: он устраивал прием на открытом воздухе. Диана обещала позвонить и дать ответ, но так и не сделала этого. Грейси Марлоу, десятилетней девочке, которая нанесла себе сама телесные повреждения, стало хуже: Диана захватила с собой историю ее болезни, чтобы просмотреть еще раз. Захватила также истории болезни Питера Филда, Сонни ван Тронг и трехлетней Сусанны Леви. Все они – трудные дети. Все остро нуждаются в ее внимании. Ее машине нужно пройти техосмотр. И если в ближайшие дни она не начнет работать в саду, то потеряет этот год. Следующей весной будет намного тяжелее осваивать участок.

Так много дел, а она не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Когда-то ей представлялось: психологу следует поселиться в доме на высокой отвесной скале. Оттуда, с вышины, взирать на всех, прогнозировать судьбы людей, анализировать их ошибки. Самой же ни в коем случае не опускаться до кипения человеческих страстей.

Ее охватил страх: когда-нибудь ее поглотит вечность, возможно, в этот момент она будет на заседании комитета или консультировать пациента, но Ангел Смерти появится в комнате и скажет: «Заседание откладывается, что не закончено, так и останется незаконченным».

Или хуже. Смерть, возможно, скажет: «У тебя осталась одна минута. Одна минута, чтобы закончить все, что хотела сделать и не сделала».

– Почему ты выбрала именно этого?

– Он сам предстал передо мной, мама.

Воцарилось долгое молчание. Затем постепенно Диана начала понимать, что Ма-ма говорила с ней, а она ей отвечала. И Диане такой разговор уже казался вполне естественным. Ма-ма находилась здесь, рядом с ней. Диана физически ощущала ее невидимое присутствие как часть того, что ее окружало, – голос Ма-ма звучал в ее мозгу.

Диана оторвала взгляд от океана, посмотрела на свои руки. Пальцы вертели палочку, которую в тот вечер Эд дал ей в ресторане у Моков. Диана не могла сообразить, когда же сейчас она взяла ее в руки. Она быстро положила палочку на место и приказала себе: «Диана, не сходи с ума, займись делом».

Дня два назад, охваченная лихорадочным желанием обустроить свой дом, она выбралась за покупками. Решила приобрести все необходимое, чтобы готовить вкусную, свежую пищу: сковородки, щипцы, деревянные ложки, мельницу для перца, кучу предметов домашнего обихода. Все покупки, завернутые в целлофан, давно лежат на полу. Она разрушила злые чары, околдовавшие этот дом: теперь ей хочется делать покупки. Она начнет с картин Мануэля Окампо, купит их на следующей же неделе. До сих пор, однако, вещи не распакованы. Все недосуг.

Диана разворачивала, мыла и раскладывала, не присев ни на минутку, почти два часа. Один раз, правда, сделала перерыв. Диана распаковала бутылку розового шампанского. Секунду держала ее обеими руками, рассматривала элегантную бутылку, стоящую перед ней, и вспоминала Фрэнсиса Баггели.

Когда они с Фрэнсисом учились на одном курсе в Мичиганском университете, то посещали семинар, проходивший в доме помощника профессора по имени Роджер Санктон. Санктон был холостяком, жил только работой и очень редко готовил еду. Однако варил кофе студентам, к которым благоволил. В первый раз попав в этот дом, Диана заметила в холодильнике бутылку шампанского. Кроме этой бутылки и пакета молока, в холодильнике ничего не было. Немного погодя, познакомившись с Санктоном поближе, она спросила его о бутылке. Он объяснил ей, что бережет эту бутылку до того дня, когда его переведут на постоянную штатную должность.

Она вспомнила, с какой гордостью вынес он эту бутылку и водрузил ее на стол в своей кухне. «Лоран-Перье» – она услышала тогда впервые об этой марке шампанского. Он сказал, что его пьют, чтобы отметить какое-то важное событие, только по праздникам. Он называл его святым напитком. С пылом влюбленного он описывал его бесподобный букет, нежный вкус, исключительную «остроту», аромат. Диана и Фрэнсис смотрели друг на друга поверх бутылки, и в ту секунду она почувствовала: да, она хотела бы оказаться в постели с этим мужчиной. Потом они уселись бы в кровати, обложившись подушками, и пили бы, пили в свое удовольствие «Лоран-Перье», розовое шампанское.

Они с Фрэнсисом так и не стали любовниками; Роджер Санктон так и не получил постоянной штатной должности. Интересно, что же стало с той бутылкой «Лоран-Перье», выпил ли он ее, по крайней мере. Она надеялась, что да.

Вернувшись в настоящее, Диана взяла в руки бутылку. Великолепная форма: небольшого размера, квадратная, тяжелая, с широкими плечами, как у того человека, ради которого она ее купила. Провела пальцем по круглой золотой этикетке – шампанское «Лоран-Перье», Cuvée Rosé Brut,[49] – потом по зеленому стеклу наверх, к наглухо запечатанному горлышку. Ей хотелось выпить эту бутылку, но… не сегодня вечером. Хотя скоро. Очень скоро.

Диана решительно поставила бутылку в холодильник, вытащила оттуда гору продуктов и закатала рукава.

В четверть седьмого ее дом не только стал уже похож на настоящее уютное жилье, в нем даже пахло чем-то удивительно вкусным. Подняв трубку, она позвонила Эду в Третий участок. Он был на месте, он ответил, на душе у нее посветлело.

– Почему бы тебе не заглянуть ко мне пропустить пару стаканчиков? – предложила она.

– О, – живо отозвался он, – это очень мило, Диана. Но у меня куча работы…

– И у меня тоже куча, но я плюнула на нее. Тебе надо отдохнуть.

– Вот что, почему бы тебе не приехать в город? Я устрою перерыв на обед. Пойдем вместе в тот маленький ресторанчик на Фонтанной… Почему бы нет?

– Потому что в твоем «маленьком ресторанчике» не получишь такого «феттучини по-римски», которое я только что приготовила на самом высоком уровне; его можно попробовать только в моем «маленьком ресторанчике».

Возникла пауза. Она живо представила, как Эд потирает рукой небритый подбородок, какое страстное желание вспыхивает в его глазах, и ощутила в душе радость.

– Ты опасная женщина, известно тебе это?

– Ну-ка, зеркальце, открой, самый вредный – кто такой?

Эд весело рассмеялся.

– Увидимся через час, – сказал он.

Эд положил трубку, а Диана, выбив на кухонном столе веселую дробь палочкой, приступила к приготовлению обещанного блюда. Чтобы окончательно оформить свой новый облик чудо-хозяйки, ей не хватало только фартука: надо будет купить.

Эд добрался до ее дома через девяносто минут, вместо шестидесяти обещанных, и был небритым и усталым, именно таким, как она и представляла.

– Извини, – сказал он, протягивая ей букет тюльпанов. – Не успел положить трубку, как на нас свалилось ограбление склада. Оставался один шанс из тысячи, что удастся вырваться, но потом приехал Сэм Треверс, заступил раньше положенного на дежурство, и я удрал.

– Все в порядке… тюльпаны просто чудо.

Достаточно было взглянуть на его осунувшееся лицо, усталые глаза, живот, выпиравший из тесной рубашки, чтобы в ней пробудились сочувствие и жалость. Она усадила его в кресло, дала стакан охлажденного «реймонда» и велела не особенно расслабляться, потому что стол будет готов уже через несколько минут.

Поспешно заправляя салат, она услышала, как он встал, и через секунду звуки голоса Барбары Стрейзанд[50] донеслись до кухни.

– Хороший проигрыватель, – крикнул Эд.

– Спасибо. Ты с ним здорово управляешься! У меня ушло полтора дня только на то, чтобы соединить все эти ящики между собой.

Песня Барбары действовала успокаивающе на двух усталых людей, которым хотелось поесть, выпить и перезарядиться, не утруждая себя излишними разговорами. Спагетти получилось отменным, лучше, чем она ожидала. Диана открыла в себе новые способности. Но стоило ей окинуть взглядом свои недавние покупки: шведский хрусталь, английский фарфор, стеклянные курительницы для ароматных свечей, деревянную индонезийскую салатницу, – как червь сомнения зашевелился в ее душе. Подходили ли все эти вещи к ее дому? Таким ли она хотела видеть свое жилище?

Диана подняла бокал, загнав эти мысли подальше, в самый укромный уголок памяти, и произнесла:

– За моего первого гостя, переступившего порог этого дома.

Они выпили. Расслабляющая теплота разлилась по всему телу.

После обеда вышли на террасу и, облокотясь о перила, стали любоваться открывающимся видом. Океанский ветер приносил прохладу и облегчение. Они долго молчали. Потом Диана, сжав руку Эда, сказала:

– Ты спас мне жизнь своим приездом. Спасибо.

– Был неудачный день? – спросил он, поворачиваясь к ней.

– Не очень хороший. Много всякой неприятной чепухи.

– У меня тоже. – Он помолчал, как будто сомневаясь, как она воспримет то, что он хочет сказать. – Несколько дней назад я видел твоего пациента, Тобеса Гаскойна.

– Вот как? – Диана выпустила его руку.

– Он держался спокойно, пока Лео не начал рыться в его вещах.

– Лео следовало бы проявить больше понимания, – возразила Диана.

– Гаскойн пожелал явиться в участок для дачи показаний и привести с собой адвоката, – продолжал Эд.

– У него есть адвокат? – удивилась она.

– Увидим.

– Но согласись, Эд, это поступок человека невинного.

– Возможно. А насколько невинным выглядело его заявление, что ты убила Дженсена и Дугана?

– Что он сказал?! – воскликнула в удивлении Диана.

– Ты слышала. В присутствии Лео. Сказал, что ты убила этих ребят. Мой долг напомнить тебе, что ты имеешь право хранить молчание, но если предпочтешь говорить…

Она вцепилась ему в руку:

– Заткнись со своими «имеешь право…». Не смешно.

– Мы с Лео придерживаемся единого мнения. Гаскойн – неуравновешенный тип. Возможно, он не виновен, как ты говоришь, но это не помешает мне заказать в ФБР график его личностных характеристик.

Диана молча уставилась в свой стакан. Совсем недавно Дэниел Кросгроу остановился у дверей ее кабинета, чтобы попросить помощи в том же деле. Забавно: сейчас она вспомнила, что Тобес находился в это время у нее в кабинете.

– Когда ты получишь результаты? – спросила она Эда.

– Очевидно, на следующей неделе.

– Ты заказал график личностных характеристик и профессиональных способностей на всех пациентов, направленных ко мне решением суда?

– Той четверки, с которой ты работаешь – да. У нас, кроме них, есть парочка-другая подозреваемых, но они не имеют к тебе никакого отношения.

– Что ты делал у Тобеса?

– Он ничтожество.

– Он не убийца, Эд. Я достаточно навидалась преступников, чтобы знать наверняка.

– В таком случае ты навидалась достаточно, чтобы понять: в большинстве случаев самые непохожие на убийц люди совершают убийства.

– Но у него алиби!

– На время одного из убийств. А как быть с Лосоном и Дельмаром, двумя ребятами, которые все еще числятся пропавшими?

– О Эд… – Диана тяжело вздохнула, теряя уверенность в своей способности найти общий язык с этим человеком. – Почему тебе надо преследовать моих ребят?

– Забавно… именно этот вопрос задал мне Тобес. Он назвал это… вроде геноцида, понимаешь? – Эд внезапно обернулся к ней. – Ты тоже думаешь обо мне так?

– Конечно нет. Просто весь мой профессиональный опыт как клинициста подсказывает одно: эти четверо невиновны.

– Тогда как ты объяснишь, что твою визитку нашли около тела?

Диана скорчила гримасу. Должна ли она честно рассказать ему о том, как четыре несчастных создания украли ее визитки во время сеанса групповой терапии? Пока она размышляла над этим, Эд продолжал:

– Давай поставим вопрос по-другому: что такого особенного в этих ребятах, почему ты так уверена, что они не способны на жестокое преступление?

– Потому что они – мои пациенты! Мой долг по отношению к ним…

– К ним? Я думал, что твой долг – восстановить истину.

– О, понимаю: опять все то же! Но я не разделяю взглядов полиции на то, что дрессированные психиатры должны плясать под их дудку. Я не могу отдать на заклание своих пациентов только потому, что полиция их в чем-то подозревает.

– Диана…

– Я, черт возьми, столько сил вложила в этих ребят, пора наконец разобраться с ними. Возьми Тобеса: он получил новую работу, он добросовестно посещает занятия, ты не увидишь его больше на скамье подсудимых.

– Какую работу? У нас он числится безработным.

– Садовника. У родителей другого пациента.

– Другого пациента? Ты хочешь сказать, одного из твоих ребятишек?

– Да.

– Диана, я тебя правильно понял? Ты… поместила Тобеса Гаскойна, направленного к тебе на лечение решением суда, человека с преступным прошлым, в дом одного из тех детей, с которыми ты занимаешься?

– Почему же нет, если я считаю это разумным?

Эд развел руками и отвернулся. Воцарилось молчание. Диана начала замерзать: наступил вечер, стало холоднее. Солнце уже скрылось. В памяти всплыло словечко Джонни: «хреново».

– Ты видела этот фильм, который идет в «Ритце»? – неожиданно спросил Эд. – Тот самый французский фильм, о котором столько говорят. – Он посмотрел на часы. – Можем успеть на девять пятнадцать.

– Конечно, – сказала Диана. – Почему бы нет? Поедем в моей машине.

Диана не отказалась бы посмотреть этот фильм, но только не сегодня вечером. Однако ей не хотелось опять начинать спорить с Эдом. А если двое сидят бок о бок в кинотеатре, ссориться им довольно затруднительно. Ей хотелось исправить положение, хотелось вернуться к тому настроению, которое царило час назад, когда Эд уютно устроился в кресле со стаканом охлажденного белого вина в руках, вслушиваясь в голос Стрейзанд… Поэтому Диана ответила так, как всегда отвечает в таких случаях женщина. Она сказала: «Да, да, черт побери, да». Хотя совсем не в тех выражениях.

В машине Эд сжал ее руку, лежавшую на рулевом колесе.

– Не хочется ссориться с тобой, – сказал он.

– Почему?

– Сразу портится настроение.

Диана оттаяла. Это произошло вопреки ее воле. Незаметно в их отношениях стали появляться признаки интимной близости. Картины Нормана Рокуэла[51] всплыли в памяти, не вызывая неприятных ассоциаций.

– Тогда, может, ты готов оказать мне услугу? – спросила она.

– Возможно. Какую?

– Позволишь мне подслушать, когда будешь допрашивать Тобеса Гаскойна?

Минуту Эд молчал, просто не верил своим ушам: неужели она действительно могла сказать такое? Потом насмешливо фыркнул:

– Ни за что. – Когда она пыталась объяснить что-то, остановил ее движением руки. – Даже не думай об этом.

Диана не хотела сердить Эда, потому что сидеть в машине рядом с ним было очень приятно. Кроме того, у нее в запасе был другой способ получить желаемое.

Доктор Диана, вместе с вами мне надо кое в чем разобраться, в одиночку мне с этим не справиться. Надо рассказать вам о том, что до сих пор я скрывал, а именно – что сформировало мой характер. Вы догадываетесь, о чем пойдет речь. Мне нужно обсудить это с вами. Но когда я прихожу к вам в больницу, кажется, что мощная стальная перегородка с грохотом опускается и разделяет нас; мост, который вы хотите навести, поднимается, прочная решетка ограждает вход в мою душу. Я чувствую себя неприступной крепостью, которая выдержит любую атаку.

Так вот что я решил: напишу сначала все, что хотел бы сказать. Потом, в следующий раз, когда окажемся вдвоем, прочитаю вам то, что написал.

Начну с того, что покажу вам фотографию моей матери, вы посмотрите, какой она была красоткой. Потом расскажу, как она нас бросила и что потом случилось.

Я не стану писать только о том, что не считаю нужным скрывать. Буду писать обо всем.

Итак, приступаю…

До пяти лет я жил в Аркаде, маленьком городишке округа Вайоминг на севере штата Нью-Йорк. Там зимой очень холодно, много снега. В городе была железнодорожная станция, но не помню никаких поездов. Главная улица тянулась на сто пятьдесят ярдов: пиццерия, маленький темный ресторанчик, скромная гостиница, несколько магазинов – и все. Школа, в которую я ходил, – квадратное кирпичное здание; сердце мое тоскливо сжималось каждый раз, как я видел это. Зимой, когда наступали холода и выпадало много снега, школа часто была закрыта; я привык к тому, что об этом сообщали по радио.

Мама бросила нас, когда мне было четыре года. Может, пять. Однажды утром я пошел в школу, а когда вернулся (я ходил пешком, дом, где мы жили, находился только в четверти мили от школы), ее не было. Она ушла, оставив на кухонном столе записку для моего отца. Я не понял, конечно, что она ушла. Подумал, что она, должно быть, зашла к соседке. Потом начало темнеть. Вернулся домой отец. Он прочитал записку. Скатал ее в шарик и бросил в мусор; потом повернулся ко мне и сказал: «Скатертью дорога!» Остаток ночи он пил. Отвратительное дешевое виски.

Позвольте подвести итог, доктор Диана: последующие годы были несчастливыми. Вам этого достаточно?

Нет.

На некоторое время меня отправили к сестре отца, которая жила с мужем и двумя детьми в бедном районе Буффало. Семья с трудом сводила концы с концами, но я привык к этому: мой отец продавал обувь, всегда находился в разъездах, денег в доме никогда не было, и если появлялись какие-то вещи, то только благодаря зарплате моей матери. Она работала воспитательницей детского сада. Теперь этот источник, конечно, иссяк. Наверное, мы всегда были бедными. Но это не угнетало меня, потому что я никогда не знал другой жизни. Вспоминаю свою тетку: худую, печальную женщину, которая относилась ко мне как к жильцу и никогда не улыбалась. Она не была жестокой – просто холодной. Я ненавидел своих двоюродных, они платили мне тем же. В тот день, когда позвонил отец и сказал, что заберет меня, я был счастлив. Мне тогда было семь лет.

Он уехал из Аркады, жил в трейлере, припаркованном на земле, принадлежащей его другу, фермеру. Тогда я впервые понял, что значит катиться по наклонной плоскости. В доме моей тетки, по крайней мере, было тепло и сухо и три раза в день на стол подавали еду, пусть даже скудную. Теперь не стало и этого.

Мой отец работал поденщиком на ферме; ни ботинок для продажи, ни машины, оплаченной компанией. Это означало, что он не добился успеха. А это, в свою очередь, означало, что по вечерам он оставался дома, пил и забавлялся со мной. Я был для него развлечением. У него было богатое воображение, у моего папочки.

Я еще посещал тогда школу. Мне никогда не приходило в голову сбежать. Куда бы я побежал? Кроме того, пока я находился в школе, не надо было идти домой. Вначале у меня появились друзья. Их матерям, должно быть, быстро надоел бледный беспризорный ребенок, который появлялся у их дверей вечером, именно в тот самый момент, когда накрывали на стол.

Я не мог пригласить никого из друзей к себе, понимаете, и вскоре оказалось, что круг моих друзей сужается. Потом, очень скоро, друзей не стало совсем.

У меня в жизни было только одно дорогое мне существо. Когда мне было около девяти, я завел себе маленького котенка по кличке Пушистик. Он забрел к нам в один прекрасный день, когда отец работал на поле, – наверное, это были школьные каникулы, – и, увидев меня, замяукал. Котик был такой маленький! Рыжий с белым… весь пушистый и теплый, а на носу у него была большая царапина, которую я промыл. Нашел ему коробку, положил немного соломы. На обед открыл банку тунца и разделил ее на двоих с Пушистиком (я уже тогда выбрал для него эту кличку, потому что обрезал пушистые ветки с сосновых стволов, когда увидел его).

Вот что интересно. Отец поначалу не сказал ни слова против Пушистика. Одарил его странным взглядом в тот первый вечер, но обошелся без комментариев. Пушистик прожил со мной три года, и все это время я кормил его из своей скудной порции. Мой отец был суров, когда речь заходила о пище. Пушистик не сильно вырос. В тот день, когда он погиб, он все еще казался мне котенком. Я слышал, как взрослые говорят, что дети, мол, никогда не становятся, по их мнению, взрослыми. Я соглашаюсь с этим, когда думаю о Пушистике. Моем маленьком Пушистике.

Доктор Диана, знакомы ли вам слова известного советского писателя Александра Солженицына из предисловия к третьей части его книги «Архипелаг ГУЛАГ»: «Да, вкус-то моря можно отведать и от одного хлебка»? Я дважды прочитал эту книгу. Но все, что мне запало в память, – вот эти слова. Впервые эта книга попала мне в руки, когда мне было десять лет. Я читал ее в библиотеке, где было тепло и где не было отца (и где были книги обо всем на свете, включая головные уборы на портретах Гейнсборо и robes à la française.[52] И где милая дама, которая выдавала книги, делала вид, что не замечает, когда я контрабандой протаскивал Пушистика под курткой. Так вот, доктор Диана, теперь я хочу, чтобы вы «отведали вкус моря».

В библиотеке я научился многому: среди прочего тому, как готовить. Я так и не стал великим кулинаром, но кому-то же надо было готовить еду, чтобы нам с отцом не голодать. По-моему, я сам не до конца понимал, что моя жизнь была совершенно ненормальной; что были дети, которые не готовили каждый день еду и не мыли потом тарелок и кастрюлек. Но в таком возрасте (уверен, вы это знаете) дети приспосабливаются к самым невероятным ситуациям и ухитряются выжить. Я научился готовить простые блюда.

Однажды вечером, очень поздно, я разогревал на нашей переносной плитке масло в кастрюле. На улице было холодно: декабрь. Помню, что был декабрь, потому что постарался украсить наше жилище, развесил бумажные фонарики, чтобы порадовать отца. Пушистик лежал у двери, играл бумажным шариком. Я включил радио. Тишину наполнили нежные, сладкие звуки рождественских хоралов.

Масло начало булькать. Отец пришел домой. Он был пьян. Нетвердо держась на ногах, он споткнулся о Пушистика и упал. Кое-как поднялся. Жутко сквернословил. Пушистик от смущения и страха оцарапал ему руку. Мой отец, шатаясь, смотрел на выступившую из царапины кровь, как будто никогда в жизни ее не видел. Потом повернулся и сграбастал Пушистика.

– Папа, – сказал я, – не надо. Пушистик не хотел сделать тебе больно.

Пушистик, вырываясь из его рук и стараясь освободиться, еще раз оцарапал отца. Но от моего отца невозможно было сбежать: мы оба знали это. Он поднял Пушистика за шкирку. Я видел по выражению глаз Пушистика, что тот чувствует: сейчас его убьют. Он затих. Потом, когда понял, что задумал мой отец, сделался сумасшедшим.

Отец бросил его в кастрюлю с кипящим маслом и опустил крышку. Немного погодя масло стало выливаться из-под крышки, шипеть на огне, но отец все равно плотно прижимал крышку. Он сам сильно ошпарился, и я был рад этому. Так впервые я испытал удовольствие при виде чужой боли.

Потом он заставил меня чистить кастрюльку.

Доктор Диана, я хочу сейчас привезти все свои записки к вам домой и прочитать вам. Мы сядем рядом и поговорим. Извините, если мое появление испортит вам вечер, но я больше десяти лет не решался никому рассказать об этом, а теперь, когда начал, не в силах остановиться.

Все, что вам нужно, – «отведать вкус моря».

Когда они вышли из кинотеатра, глаза Дианы были влажными от слез. Эд обнял ее за плечи, и так они шли к машине. На душе было легко. Но в ее голове гвоздем засела мысль, что ей следует быть рядом с этим человеком, если только им удастся пройти сквозь грядущие испытания. Недостаточно просто наладить с ним отношения, смеяться и шутить, а также (время от времени) спорить по каким-то рабочим вопросам. Вот почему, наверное, она все еще не могла успокоиться и продолжала плакать. Когда Эд предложил вернуться к ней и выпить чашку чая, она молча кивнула, обрадовавшись, что отодвигается минута, когда она снова останется одна…

В двух милях от поворота к ее дому боковая дорожка уводила от главной дороги к стальной радиомачте, опутанной проводами. Приятель Дианы из конторы шерифа как-то рассказывал ей об этой радиомачте. Это – аэронавигационная мачта, которая служит маяком для больших реактивных самолетов. Но для Дианы она все равно оставалась только уродливым сооружением, возвышавшимся над зеленым ландшафтом. Казалось, никто, кроме нее, не заглядывал в эти места. Изредка Диана приезжала к этой мачте поздно ночью, когда хотелось посидеть и подумать, а может, просто подслушать, что нашептывает мачта самолетам, пролетавшим где-то высоко в небе.

Когда она в этот раз свернула с шоссе, Эд вопросительно посмотрел на Диану. Но она не стала ничего ему объяснять. Небо на западе еще сохраняло отблески света, когда они остановились неподалеку от этого опутанного проволокой сооружения.

Диана вылезла из машины. Эд последовал за ней. Холм был невысоким, всего несколько футов, но Эд остановился у подножия, откуда берега не было видно за громоздившимися повсюду валунами. Диана села, обхватив руками колени. Она смотрела на море. Когда Эд собрался присоединиться к ней, она остановила его:

– Нет, сиди там, – сказала она и указала на один из валунов.

– Что случилось? – спросил он, усаживаясь.

– Ничего плохого.

Легкий ветерок шевелил волосы Дианы, а на губах остро ощущался привкус соли от пролитых недавно слез. Что-то готовилось там, за краем горизонта; что-то с дикими порывами ветра и раскатами грома. Очевидно, скоро разразится буря. Диана кивком указала на мачту.

– Это аэронавигационная мачта-трансмиттер, – объяснила она уверенно.

– Знаю.

– Самолеты, направляясь к ней, проверяют маршруты.

– Или от нее.

– Да. Что-то вроде радиомаяка…

Они посидели молча некоторое время, но тихий вечер располагал к откровенности, и Диана должна была наконец все рассказать ему.

– Эд… Раньше у нас с тобой что-то не ладилось. Я не хочу, чтобы сейчас получилось так же. Ты вел себя неправильно, потому что скрыл от меня, что женат. А у меня не ладилось… в постели. – Она не решалась встретиться с ним взглядом. – Я была в постели плохой любовницей, и у нас ничего не получалось; ты, наверное, удивлялся почему.

– Да, – подтвердил он после минутного колебания.

– Я хочу рассказать тебе почему.

Я уже объяснил, доктор Диана, почему сегодня вечером поехал к вашему дому. Почему я забрался в него, объяснить сложнее. Не говорится ли в ваших книгах, что двойные раздвигающиеся двери вызывают ассоциации с влагалищем? Знаю только, что хотел проникнуть в ваши владения, чтобы выяснить: кто же вы на самом деле. Женщина, которую, однако, мы не видим на сеансах психотерапии. Выяснить, что таится в глубинах души доктора Дианы Цзян.

Кругом стояла мертвая тишина. Свет не горел. Ваша дверь на террасу – просто пустяк: достаточно одного усилия моего шведского пружинного ножа – и пожалуйста! Entrada![53]

Какая комната! Какая необычная комната!

Почти темно. В серых сумерках перехожу из комнаты в комнату, восхищаясь царящей везде белизной, тщательно продуманным расположением цветов, отсутствием мебели: одни только книги и самое необходимое. Вы живете во дворце, доктор Диана. Ледяном дворце.

Немного погодя темнеет. Мне не нужно включать электричество. Лунный свет пронизывает весь дом, образуя темные пещеры, разделяя инь и ян. Поднимаюсь наверх. Ваша спальня такая пустая! Просторная комната, как и все в этой гробнице. Балкон с видом на океан. Простая кровать, застеленная белым покрывалом, неудержимо притягивает меня. Я в тысячный раз скольжу ладонями по прохладному шелку, прижимаюсь к нему лицом, втягиваю его аромат, снова и снова, разрывая легкие, до головокружения.

Я хочу посмотреть, что хранится в ящичке вашего ночного столика. Ага! – чудесная записная книжка в переплете кремового цвета, шелковисто-гладком под моими жадными пальцами. Многие странички исписаны вашей рукой.

Очень осторожно я несу книжечку к застекленной двери и выхожу на балкон – там, в лунном свете, я начинаю читать, я впитываю ваши мысли. Я забываю, где я, кто я такой и почему пришел сюда. То, что вы пишете, вселяет ужас. Ваши сны… и не только сны.

В ту самую ночь, когда я звонил вам множество раз, едва повесив трубку, вы набрали номер Эда. Кто он? Вы любите его? Да, должно быть, любите, ведь вы о нем столько пишете, так пишете… Вы спали с ним? Спали?

Ревность делает людей безумными. Я вскакиваю и кружу по комнате, дыша как загнанный зверь, тщетно пытаясь успокоиться. Иногда, доктор Диана, я ненавижу вас сильнее, чем вы можете представить: вы все еще мой Джонни, вы спите с мужчинами, вы шлюха, доктор…

Но вот душевная боль уступает место любопытству. Совсем недавно вы долго писали, и я почти ничего не понял из этого и хочу понять. Почему вас так заворожила личность Алисы Морни? Конечно, из-за того, что я сказал вам под гипнозом. И еще, как объяснить этот отрывок:

«Алиса Морни опять появилась прошлой ночью. Зачем только Тобес рассказал мне о ней! Теперь не могу наверняка вспомнить, снилась ли мне история Алисы раньше, до того как Т. открыл мне ее, или стала сниться потом. Но первое предположение кажется более верным, что беспокоит меня».

Это беспокоит вас, доктор? Так, потрясно, а как, по-вашему, это действует на меня?!

Действует так, что с головой погружаюсь в ее записи и не слышу шума мотора до той минуты, когда для отступления уже не остается времени. Луч света скользит по моим глазам. Подпрыгиваю на месте. Меня захватили врасплох. Что подумает доктор Диана, когда застанет меня в своей спальне? Меня обвинят в грабеже, попытке изнасилования, во всех тяжких преступлениях, какие только есть.

Быстро запихиваю блокнот в ящик. В спешке слишком глубоко засовываю руку и натыкаюсь на что-то твердое. Что? Пистолет? Не может быть… Моя рука ощупывает металлический предмет, пальцы так трясутся, что когда я заталкиваю его обратно на место, произвожу сильный шум, его, должно быть, слышно в Сан-Франциско. По-моему, это пистолет. Подумать только…

В прихожей слышны голоса. Хлопает входная дверь. Мелькнула мысль: с балкона до земли высоко. «Терпение, не паникуй, – говорю себе. – Худшее, что может с тобой случиться, – упрячут в тюрьму. Доктор Диана не поклонница суда Линча». Тихо прикрываю французское окно, а потом поспешно удираю, чтобы спрятаться.

Спальня доброго доктора выходит на площадку. Если идти прямо, мимо других дверей, попадешь на лестницу, которая спускается в большую центральную комнату внизу. Это и холл, и столовая, и гостиная. Но если, выйдя из спальни, пойти налево, немедленно попадешь на так называемую галерею. Она квадратная, с выходящим на улицу громадным круглым окном со множеством стекол. Это окно похоже на огромный глаз. Галерея расположена над главной нижней комнатой, и ее металлическое ограждение отличается замысловатым прекрасным орнаментом. Если бы этот дом принадлежал мне, я бы использовал эту площадку как галерею для музыкантов: отсюда то название, которое я мысленно дал ей. Прокравшись туда, ложусь на живот и обдумываю маршрут бегства. Пока же наблюдаю, слушаю.

Два голоса. Один – доктора Дианы с нехарактерными для нее резкими интонациями. Сейчас она смеется, но в ее смехе ощущается напряжение. Так обычно смеюсь я. Когда они проходят в кухню, мне удается увидеть лицо мужчины, которого она привезла домой. Эдвин Херси. Детектив этого округа. Эд. В ее постели Эд.

Внезапно мысли о побеге улетучиваются из моей головы, все клетки головного мозга работают на полную мощность. Тобес, хоть и не получил приглашения, намерен остаться еще немного.

Они возвращаются в центральную комнату, все еще болтая. Диана с треском откупоривает банки пива. Садится на кушетку, он – на диван. Интересно, почему он не устроился поближе к доктору Диане, на кушетке?

– Во всяком случае… – говорит она и замолкает, на некоторое время воцаряется тишина. – Во всяком случае, – повторяет она, – сейчас положение дел изменилось к лучшему: чтобы уберечь детей от травм, связанных с дачей свидетельских показаний при открытом слушании дела, есть теперь у нас консультанты, видеокамеры, специально изготовленные куклы с пенисами.

Эд кивает, но не произносит ни слова, за что я ему весьма признателен, потому что мне нельзя отвлекаться. Специально изготовленные куклы с пенисами?

– Наверное, если бы это случилось сейчас, я бы просто была занесена в специальную компьютерную программу. Мое имя значилось бы в списке, охраняемом паролем.

Пауза. Потом Эд осторожно спрашивает:

– Специальная программа? Извини, не понял.

– Программа защиты детей от инцеста. Это банк данных, в который занесены имена мучителей и мучеников. У меня есть доступ к ней, его имеют очень немногие. У тебя его нет.

– У меня нет?

– К этой программе подключают врачей, к полиции она не имеет отношения. Информационный список и банк данных. Забыла, что уже говорила об этом. Мне… мне не по себе сегодня.

– Я уже слышал об этой штуке. Но как, почему, где?..

– Всякий раз, как вспоминаю маму, все еще плачу. Она так любила меня. Я так сильно любила ее… я…

Доктор Диана закрывает лицо рукой. Эд не двигается. Хочу, чтобы он подошел к ней, обнял ее покровительственно за плечи, прижал к своей груди. Но Эд не двигается с места.

– Маме пришлось столько вытерпеть от Ларри. Вспышки раздражения. Ссоры. Недостаток внимания, недостаток уважения. Ее первый брак был таким гармоничным, а второй оказался таким…

– Почему же она не ушла от него? – спрашивает Эд.

– Китайские женщины так не поступают. – Плечи доктора Дианы дрожат. – Это просто… не принято. – Долгое молчание. – Это еще не все.

Эд медленно поднимает голову, встречается с ней взглядом.

– Расскажи мне, – просит он.

– Это уже о том, что происходит с моей головой. Голоса. Голос.

– Ты слышишь голоса? Людей, которых нет?

– Человека. Одного. Она мертва.

Опять надолго воцаряется молчание. Потом Эд спрашивает:

– Твоей матери? – И доктор Диана сразу же кивает ему в ответ.

Я с трудом перевожу дыхание. Горло сжимается, во рту сухо, как в пустыне.

– Уже не один месяц, – нарушает внезапную тишину Диана, – я слышу, как она разговаривает со мной. Как… как она стоит здесь, рядом со мной, понимаешь? И когда я отвечаю ей, она… говорит со мной.

– И ты видишь свою мать? – изумленно уточняет Эд.

– Нет. Но это не мешает мне думать, что я схожу с ума. И все это следствие сексуального надругательства, убеждена в этом. Плюс сны.

– Сны?

– Полет. Неясные, страшные фигуры, они хотят убить меня. Моя собственная смерть. Жестокая смерть других. Иногда… иногда это моя мать, та, что хочет убить меня… О, Эд, по-твоему, я схожу с ума?

Рыдания вырываются из ее груди, и теперь он подходит к ней, обнимает ее, прижимает к себе и гладит по волосам. Я думаю, что она сумасшедшая. Она совсем чокнутая. И меня лечит эта женщина!

– Ты самая здравомыслящая из всех женщин, с которыми я встречался, – говорит Эд. (А мне хочется смеяться: может, таким образом он надеется контролировать ситуацию, пока не сможет вызвать людей в белых халатах, – в таком случае я целиком и полностью поддерживаю его. Но только в этом случае.) – Отчаяние, – продолжает он, – может нарушить душевное равновесие любого человека.

По тому, как она быстро, судорожно кивает, понимаю, что она еще плачет.

– Ты когда-нибудь подумывала, ну, понимаешь… о лечении?

– Я думала об этом. – Теперь она сидит выпрямившись, со спутанными волосами, так, что мне не видно ее глаз. Но я уверен, что они покраснели и опухли от слез. – Беда в том, что я заранее знаю все, что мне скажут. – Она пытается рассмеяться. – Зачем платить за то, что уже знаешь?

Эд продолжает гладить ее по волосам. Его лицо мне видно: он не улыбается.

– По-моему, тебе все же следует проконсультироваться со специалистом, – говорит он спокойно.

Опять молчание. Она садится, пытается пригладить волосы. Вытирает глаза. Немного погодя даже тянется к банке пива, которая стояла на полу у ее ног. Делает глоток, икает. Потом вскакивает и бежит в кухню. Слышу: ее тошнит. Эд идет помочь ей.

Итак, комната внизу пуста. Следует воспользоваться этим. Можно сбежать по лестнице, пройти через раздвигающиеся двери и оказаться на улице. Но можно не успеть. Похоже, Эд бегает быстро. Малейший шум с моей стороны…

Хочу остаться. Должен остаться.

Мне слышно, что они разговаривают в кухне, их голоса доносятся до меня как неразборчивое бормотание. Потом они снова появляются в комнате. Доктор Диана что-то говорит, похоже, они договорились, он должен все обдумать и решить.

– …И если завтра или в любой другой день, – говорит Диана, – ты позвонишь мне и скажешь: «Я больше не в состоянии переносить все это», – я пойму. – Она улыбается, но неискренне. – Пойму. Честное слово.

– Я уже сказал тебе, – повторяет он, обнимая ее. – Я люблю тебя.

Небеса рухнули на меня: он любит ее!

А она?..

– Наверное, во мне убили всякую любовь. Не усыпили, а убили. – Доктор Диана вздыхает и смеется. Делает над собой усилие: смех ненатуральный. – Я еще не показала тебе дом, – говорит она. – Пойдем. Устрою тебе великолепное путешествие. – Мне понадобилась всего секунда, чтобы мысленно оценить мою ситуацию. Я понимаю: с минуты на минуту они придут сюда и найдут меня.

Мгновенно вскакиваю. Очевидно, с шумом. Эд поднимает глаза. Я замираю.

– Ты ничего не слышала? – обращается к Диане Эд.

– Нет. Ветер как-то странно шумит в стропилах. Посмотри, мне нужно твое профессиональное мнение относительно этой системы охраны.

Эд фыркает:

– Твоей недействующей системы охраны?

– Вот она. Начнем с первого этажа, пошли…

Диана уже почти пришла в себя. Приблизившись к дверям веранды на первом этаже, Эд все же оглядывается и смотрит вверх, он все еще во власти насторожившего его шума…

В течение следующих пяти минут они то появляются, то исчезают из поля моего зрения. А я жду удобного случая, чтобы слинять, но его все нет и нет. Только подумаю, что можно уже на цыпочках спуститься вниз, как слышу голоса то одного, то другого. Голоса приближаются, они свидетельствуют, что Эд и Диана возвращаются. Губы у меня болят, я с силой вцепился в них зубами. Во рту вкус крови.

Надо наконец принять решение и рискнуть выпрыгнуть из окна второго этажа. Но следует дождаться, когда они окажутся в другой половине дома, иначе снова их внимание привлечет шум.

– …Сигнал тревоги против грабителей, – слышу пояснения Дианы, – установлен на парадной двери, да еще дублирующий элемент на черном входе и еще один в спальне.

– А на всех окнах есть датчики? – уточняет Эд.

– Да. Теперь, вот здесь они хотели пропустить инфракрасный луч, но я сказала…

К этому времени я спрятался на галерее в квадратной нише с большим круглым окном. Слово «спрятался» здесь неуместно: если подняться наверх, достаточно сделать один шаг, чтобы заметить меня.

– …Не попросишь ли ты их переставить пульт контрольного управления подальше от тех стеклянных дверей? – доносится до меня голос Дианы.

– Почему ты думаешь, что так будет лучше?

Упоминание о стеклянных дверях потрясает меня. Ведь я открыл замок в этих дверях ножом. Если они это обнаружат – мне крышка.

– Смотри, – говорит Эд, – если, разбив стекло, кто-то просунет руку и дотянется до коробки…

– Но у него должна быть очень длинная рука, правда?

Я присел за балюстрадой, глядя вниз. Мне видна только десятая часть спины Дианы и совсем не видно Эда: они стоят слева от меня, поблизости от дверей на веранду. Доктор Диана говорит:

– Эти двери не очень прочные, правда?

Закрываю глаза, знаю, что сейчас произойдет: она перепугается, заметив, что замок сломан; я бы на ее месте тоже испугался, любой испугался бы.

– Мне подняться на второй этаж, посмотреть и там? – спрашивает Эд.

Раскрываю глаза. Голоса приближаются. Доктор Диана не стала открывать дверей на веранду, она возвращается в гостиную вместе с Эдом.

Они поднимаются наверх. Крадучись, отступаю от балюстрады. Доктор Диана (только сейчас вижу ее) стоит на нижней ступеньке, смотрит на Эда, которого мне не видно. Я здесь в западне. Надо что-то предпринимать.

– Не хочу принуждать тебя, – слышу снова голос Эда. – Мне и внизу хорошо.

Потом до меня доносится смех доктора Дианы, на этот раз он звучит искренне. Она почти пришла в себя. Только для меня она уже никогда больше не станет нормальной.

– Пошли наверх! – решительно говорит она. – Рискни и увидишь, что получишь.

– Точно тебе говорю: мне не хотелось бы получить пулю в голову.

Они медленно поднимаются по лестнице. У меня больше нет времени. Я в ловушке. Отступаю к полуоткрытой двери спальни доктора Дианы.

– Диана, серьезно, – советует Эд, – купи другой пистолет взамен того, который у тебя украли.

Они уже на площадке.

– Я чувствую себя не в своей тарелке, – говорит Диана, – если в доме есть оружие. Спасибо тому, кто его у меня украл. Это ванная для гостей…

Все плывет у меня перед глазами; стены и пол комнаты ходят ходуном: вот оно, важное событие. То, что я услышал, по значению своему не уступает землетрясению: в ящике стола доктора Дианы, похоже, действительно лежит пистолет. Несмотря на то, что она только что отрицала его существование. Почему я не проверил?

Может, у нее был не один пистолет и полицейский говорил о втором, который украли?

Они возвращаются на площадку, приближаются ко мне. Тихо отступаю к французским окнам.

– …а вот моя комната… – продолжает экскурсию Диана.

Открываю окна и, проскользнув в них, закрываю за собой. Когда в ее спальне вспыхивает свет, совсем вжимаюсь в стену. Несколько минут слышу, как они вяло перебрасываются фразами. Потом вдруг французские окна распахиваются и… два голубка появляются на пороге.

Оба молчат.

Задерживаю дыхание. Шесть футов, не больше, отделяет их от меня.

Я мог бы убить их.

Мог бы убить его.

Что бы она сделала, если бы увидела, что ее любовник лежит у ее ног с моим шведским пружинным ножом в животе, а глаза его – рядом с ним, как два игрушечных мраморных шарика?

Она позволила этому человеку, этому паршивому полицейскому, лапать ее. Кажется, эта женщина не признает никаких границ, к тому же она – сумасшедшая. Мир не нуждается в вас, доктор Диана, у мира и без вас хватает проблем.

Притрагиваюсь сквозь штаны к лежащему в кармане ножу. Мне нужны обе руки, чтобы открыть самое большое лезвие. Прежде надо достать нож из кармана. Но если я попытаюсь сделать это, рискую шумом привлечь к себе их внимание.

Я не собираюсь убивать ее. Никого я не собираюсь убивать. Никогда.

– Смотри, как искусно установлены контакты, – говорит между тем доктор Диана прямо в мое правое ухо. – Эти ребята берут дорого, но работают отлично.

Чуть приоткрываю глаза. Балкон пуст. Они стоят в дверях, внимательно разглядывая что-то, мне не видно, что именно. Если сделают еще шаг, только один шаг, я – труп.

Слышу долгий вздох. Потом:

– Какая прекрасная ночь, – томно говорит она.

– Да.

– Эд… Тебе не кажется, что этот набор электронных приспособлений установлен слишком высоко?

– Нет. Все в порядке, – успокаивает ее Эд.

– Я хочу сказать, что все это стоит безумных денег, а я порой чувствую себя такой беззащитной, свихнувшейся старой девой…

– Хотелось бы, чтобы побольше одиноких женщин обладали таким же здравым смыслом, как ты. И с твоим прошлым… твоей историей…

– Да, наверное. Просто это…

– Диана, твой отчим изнасиловал тебя! И то, что он извращенно изнасиловал тебя, только усугубило положение. Я хочу сказать, что все твои действия – разумные предосторожности для любой одинокой женщины. В твоем случае они вдвойне необходимы, если ты собираешься разделаться со своим прошлым.

И тут до меня дошло! Конечно, Программа защиты детей от инцеста – в кабинете доктора Дианы. Понятно, почему ее интересует эта программа.

Окна закрываются не плотно, но достаточно, чтобы я немного расслабился. Из спальни до меня доносятся звуки их голосов. В следующую секунду я соскользнул по стене и бесформенным мешком свалился на пол балкона.

Ее отчим изнасиловал ее, стучало у меня в голове.

Ее приемный отец изнасиловал ее.

У доктора Дианы был отчим. Отчим. Изнасиловал. Ее.

Он изнасиловал ее… ненормально.

Теперь я знаю, что она не сумасшедшая, она просто слишком много страдала. Наконец все встало на свои места, наконец я ее понимаю. Но черт! Что я слышу… через полуоткрытые двери, что за звуки нарушают покой ночи?

Свет в спальне погас. Они еще там, в комнате, разговаривают.

Смотрю на небо. Луны нет, значит, можно не опасаться, что меня выдаст тень. Делаю шаг вперед, по направлению к окнам. Долго жду, прежде чем продвинуться еще на шаг. Через некоторое время разговор замирает, уступая место другим звукам. Я слышу прерывистое дыхание. Когда доктор Диана издает протяжный дрожащий звук – стон удовольствия, – кожа вдоль моего позвоночника собирается складками и ползет вверх, потом возвращается на место, кишки в животе сжимаются.

Прикладываю ухо к тонкой щели оконной рамы. Смотрю сквозь стекло, но темнота окутывает их фигуры, извивающиеся на постели. Я закрываю глаза. Лучше сосредоточиваться на том, что говорят мне уши. Это напоминает мне мое детство, дом.

Я был подростком, когда отец в первый раз изнасиловал меня, и пятнадцать, когда он сделал это в последний раз. А в промежутке сколько вздохов, сколько криков, стонов прозвучало за столько ночей. Сколько слез было пролито, сколько крови, сколько спермы?.. А какое страдание, какое удовольствие и какой стыд! Была ли ночь единственной свидетельницей того, как из ребенка я превращался в мужчину?

Какую гадость я пишу.

Какое… мягкое… дерьмо.

Напомните мне как-нибудь, и я расскажу вам, доктор Диана, что сказал мне мой папочка в тот первый раз. Можем обменяться воспоминаниями.

…Когда в комнате более получаса царит полная тишина, раздвигаю окна и с порога вглядываюсь в темноту. Мне не видно тел на кровати, но я ощущаю их присутствие. Слышу глубокое, прерывистое дыхание утомленных любовников. Они будут спать вечным сном в объятиях друг друга до Второго пришествия.

Стою, глядя на них, довольно долго. Минуты бегут. Наконец удаляюсь через стеклянные двери. Ухожу не оглядываясь.

Диана сбросила покрывало и села. Эд не пошевелился: его дыхание оставалось таким же размеренным. Она осторожно поднялась и натянула халат. От нервного напряжения она слегка дрожала. Дом замер в сонной, ничем не нарушаемой тишине. На верхней площадке она помедлила, прислушалась. Пульс ее бился учащенно, однако Диана почему-то чувствовала, что бояться больше нечего.

Она догадалась, кто стоял недавно в ногах у их кровати и внимательно всматривался в темноту. От него исходил специфический запах, она его знала, неприятный запах влажной ткани, которым он пропитался, напоминавший запах плесени на стенах родовой усыпальницы. Ощутив его присутствие, Диана не знала, что делать: разбудить Эда, зажечь свет? В конце концов она притворилась, что спит мертвым сном. А в душе умоляла незваного гостя поскорее уйти.

Спустившись вниз, включила свет. Быстро обошла весь дом. Все двери заперты, за исключением одной – раздвижной двери на веранду. Кто-то сломал задвижку.

Эд проснулся, когда Диана вернулась в спальню. Включив лампочку у кровати, он тер глаза; потом чихнул и ощупью начал что-то искать, пока не ухватился за ручку выдвижного ящика туалетного столика.

– Что ты ищешь? – спросила Диана.

– Салфетку… О Господи… – Он снова чихнул.

– Не здесь. В ванной. Сейчас принесу.

Когда она вернулась с салфетками, он сидел в постели.

– Который час? Что случилось?

– У нас был незваный гость.

Сонливость Эда как рукой сняло, словно на него вылили кувшин ледяной воды. Диана рассказала, как она проснулась с ощущением, что кто-то находится в комнате, стоит, наклонившись над кроватью. Но сквозь полусомкнутые ресницы она смогла рассмотреть только очертания человека, который вскоре исчез.

Эд потянулся к телефону.

– Что ты делаешь?

– Звоню в полицию, конечно.

– Полиция, – напомнила она ему, – уже здесь.

Он одарил ее выразительным благодарным взглядом, но это не произвело на нее должного впечатления.

– Эд, – мягко сказала она, – ничего не украдено, ничего не разбито, незваный гость ушел. Я не смогла бы опознать его, – если это действительно был мужчина, – даже ради спасения своей жизни.

– Может, остались следы? – неуверенно спросил Эд.

– Их далеко не так много, как твоих. – Диана кивнула на простыни, которые выглядели совсем не такими свежими, как два дня назад, когда она меняла белье. Она улыбнулась.

Выражение его лица подсказало ей, что он обдумывает версию, которую можно было бы сочинить, чтобы объяснить его присутствие здесь. Но никакая правдоподобная история не приходила на ум. К тому же Эд был полицейским. И ему было неловко, что он спал без задних ног и храпел, отвернувшись к стене, в то время когда его дама дрожала под нависшей над ней тенью незваного гостя и была настолько напугана, что не могла закричать.

– Эд, – нежно сказала Диана (единственно верный тон в данной ситуации), – ложись, дорогой, и спи.

Она погладила его по щеке и, наклонившись, поцеловала в губы. Поначалу он не отреагировал. Потом ответил на ее поцелуй. Диана легла, поправив постель, и Эд последовал ее примеру; а когда они занимались любовью, все было не так, как прежде: все было великолепно.

Позднее, когда Эд заснул, а Диана бездумно лежала рядом, она вновь услышала голос матери:

– Ты не была раньше такой…

– Мама, – прошипела она свирепо, – я – психолог и не могу больше слушать внутренний голос. Это симптом шизофрении.

– И глупо жить здесь, на краю мира, – слышался удаляющийся голос Ма-ма.

– Спокойной ночи, мама, – буркнула Диана.

– Спок, – пробормотал Эд.

Неделю спустя, в половине десятого вечера, Джонни выглянул из окна и увидел человека, стоявшего на дорожке под фонарем. На нем была какая-то странная одежда, хотя Джонни не разглядел, какая именно. Теперь мальчик знал, что это Тобес. Мысль о том, чтобы спуститься к нему, пугала мальчика. Но ему необходимо было продемонстрировать свое мужество. Кроме того, ему хотелось поговорить с другом.

Он долго колебался. Однако вышел.

Николь в этот вечер не было дома. Она ушла на какую-то вечеринку, где собирались одни женщины. Джонни слышал, как они еще раньше спорили об этом. Майк говорил: «Ты должна пойти», и Николь отвечала: «Но кто приглядит за Джонни?» – и несла всякую чепуху. Она все-таки ушла. (Там обсуждались какие-то дела, связанные с цветоводством, насколько понял Джонни. Как ухаживать за цветами.) Майк сидел в своем кабинете, стол его был завален бумагами, работал с портативным компьютером. Джонни по дороге украдкой заглянул к нему. Можно было не бояться, что Майк услышит его шаги: когда он был в рабочем настроении, ядерная бомба, если бы упала на Лос-Анджелес, не произвела бы на него большого впечатления.

Все шло прекрасно, пока Джонни не дошел до калитки. К тому времени, когда он приблизился к ней, Тобес уже ушел. Он направлялся, как всегда, к своему потайному убежищу. Джонни последовал за ним. Но тут внезапно в животе у Джонни стало щекотно. Как будто ему засунули туда большущий надувной шар. Он прижал руку ко рту. Он дрожал, что было уже совсем странно, потому что ночь была теплой.

У Тобеса был фонарик. Он держал его так, что Джонни видел луч света и следовал за ним. Они были не одни. Какие-то лица прятались вдоль дорожки, но они не проявляли к ним большого интереса. Джонни хотелось подбежать к Тобесу, хлопнуть его по правому плечу, а когда тот обернется, нырнуть быстро влево, чтобы напугать его. Но он не стал этого делать. Сам не понял почему.

Тобес был одет в военную форму.

Они резко изменили направление своего движения, свернув на боковую, круто спускавшуюся вниз дорожку. Фонарик Тобеса покачивался, и каждый раз в поле зрения Джонни попадали какие-то новые детали его одежды: что-то напоминавшее патронташ, ремень, фуражка. Джонни все это было непонятно.

Вдруг Тобес исчез.

– Тобес, – растерянно прошептал Джонни, – где ты?

Никакого ответа. Джонни огляделся. Вокруг была кромешная темень, будто он ослеп. Библейская тьма.

Что-то прошелестело в траве у его ног.

На секунду Джонни захотелось закричать, убежать. Но он быстро преодолел страх и ощутил гордость за себя. Все будет в полном порядке, если он не ударится в панику.

Конечно, так не может долго продолжаться. Вдруг зарычала собака, и ноги сами понесли Джонни вперед.

– Тобес! – завопил он. Что-то ударилось о ветви, зашумела листва. Джонни закружился на месте и вдруг увидел свет. Но источник света существовал как бы сам по себе.

Джонни бросился к нему. Ноги путались в ежевике. Пытаясь освободиться от этих пут, он упал вниз лицом.

Зарычала еще одна собака, или, может, это была та же самая собака. Джонни показалось, что две собаки дрались неподалеку, или там все закончилось?

– Тобес. – Джонни теперь громко рыдал. – Пожалуйста…

Тобес слышал его. Он был поблизости. Джонни, оторвав от земли голову, увидел фонарик, поставленный на поднятую могильную плиту. Тобес поднимался над ней – выше, выше, выше, – поднимался из могилы.

Наверное, Джонни потерял сознание. Звезды запрыгали у него перед глазами. Потом возникло ощущение, будто он просыпается, медленно возвращаясь к действительности. Сон мало-помалу покидал его тело. И Тобес находился рядом, сидел на краю могилы, с фонариком в руке. Он встал. Направился к Джонни, открыл рот, но медленно поднес белый палец к своим губам. И Джонни не смог выговорить ни слова.

Собаки затихли. Ни звука не раздавалось в лесу. Может, Бог забыл вдохнуть в него жизнь.

Тобес осветил фонариком могильный камень, и Джонни прочитал слова, написанные на нем. Позднее ему не удалось вспомнить все. Он помнил лишь фамилию какого-то человека и даты: он умер в 1941-м, и молодым. На плите были также выбиты слова: «Вперед, Христианский Солдат».

– Той ночью я шел домой… – глухо звучал голос Тобеса.

Сердце у Джонни колотилось как бешеное. Он и не думал, что оно может биться с такой скоростью.

– Добрался до Лос-Анджелеса вскоре после шести. Решил на попутных доехать до мамы: началась война, и меня посылали на фронт.

Тобес некоторое время не произносил ни слова: просто неотрывно смотрел в пространство, куда-то за спину Джонни. А мальчика так трясло, что он с трудом держался на ногах. Он думал: «Если я все-таки доберусь до своей спальни, никогда, никогда не выйду из нее еще раз ночью, даже в туалет, даже если придется написать на пол».

– У меня была увольнительная на сорок восемь часов, – продолжал Тобес. – Сильный дождь шел уже три дня. Какой-то мужчина посадил меня в свою машину к северу от Оксфорда. Привез сюда. Здесь все это и произошло. Меня похоронили меньше чем в миле от того места, где он это сделал.

Тобес замолчал и, казалось, не собирался больше говорить. Джонни же хотелось сказать ему очень многое. Главное: «Прекрати дурачиться. Ненавижу это, отведи меня домой». Однако, хотя он и был до смерти напуган, кое-что все же понимал: он был во власти Тобеса. Что здесь произойдет, зависело только от Тобеса. Только от него.

Поэтому Джонни миролюбиво спросил:

– Он сделал – что? – И так как Тобес все еще молчал, он снова повторил: – Что тебе сделал этот человек?

– Боль.

– Какую боль? – допытывался Джонни.

Тобес рассмеялся. Вот когда Джонни уверился, что это действительно был Тобес. Никто не смеялся так противно, как он. Джонни ненавидел его манеру смеяться. Он пронзал его насквозь, этот смех.

– Ты еще маленький, не поймешь, – снисходительно сказал Тобес. – Меня нашли. На следующий день. – И потом наступила долгая пауза. – Обе половинки.

Джонни остолбенел, он не мог понять этих слов.

– Он знал, что я хранитель, – продолжал рассказ Тобес, – знал, что мое место здесь. Он знал. Он сказал мне: я привез тебя домой, к ней, к Алисе Морни. А у меня было сто семьдесят шесть долларов в тот день. Он не взял ни цента. Деньги нашли рядом со мной… моими частями. И визитную карточку. Он оставил свою визитку. Визитку человека, который убил меня.

Джонни глядел на него во все глаза, не столько напуганный, сколько заинтригованный услышанным.

– Поэтому меня похоронили здесь, неподалеку от могилы Алисы. – Тобес снова замолчал. – Второй раз здесь похоронили защитника.

Какое-то время Джонни не мог осмыслить услышанное. Потом:

– Второй раз? – спросил он. – Подожди-ка…

– И был третий раз, – перебил его Тобес.

Тобес направился к Джонни, освещая фонариком его лицо. Мальчик отступил. Надвигаясь на него, Тобес не прекращал говорить столь же непостижимые вещи. Его черные глаза буквально проникали в Джонни, а Джонни не мог отвести от него своих глаз, хотя больше всего ему хотелось повернуться и бежать.

– Меня звали Карлом, – сказал Тобес. Это не было похоже на правду; хотя имя на могильной плите начиналось с буквы «К». Джонни не думал, что это был «Карл»; он был просто уверен, что это не так. – Здесь была третья могила, – продолжал Тобес, – в следующий раз я покажу тебе третью могилу. – Он остановился всего в футе от мальчика, не больше. Джонни ощущал его дыхание. Зловонное дыхание. – В следующий раз… ты будешь свободен.

Собака зарычала, еще и еще раз, ближе, ближе.

– Не двигайся, – тихо скомандовал Тобес.

Луч фонаря уперся в землю. Собаки стояли в шести футах от них, три штуки, их головы были опущены. Джонни видел их клыки. Вдруг передняя прижалась брюхом к земле, и Джонни понял, что она сейчас прыгнет. Но не успел он испугаться, как Тобес бросился на собаку. Фонарик запрыгал, луч света скользнул поверх их голов. Джонни, закрыв глаза, стоял как парализованный, каждую секунду ожидая, что острые клыки вопьются в его тело.

Звуки, которые он слышал, становились все громче. Это были звуки борьбы: рычание, тяжелые удары, визг. Наконец Джонни открыл глаза. Тобес стоял в стороне. Он подобрал с земли фонарик. Мальчик увидел, что одна из собак лежит на боку. Она не двигалась.

У Тобеса в руке был нож. Подняв глаза, он увидел, что Джонни смотрит на них, и нарочно направил луч фонаря прямо ему в глаза. Ослепленный, Джонни зажмурился. Когда ярко-красный свет перестал жечь ему веки, он осторожно открыл глаза. Но ножа уже не видел.

– Иди, – скомандовал Тобес.

Они возвращались той же дорогой, какой пришли сюда. Тобес, шагая сзади, освещал фонариком дорогу. Джонни хотел оглянуться, но что-то остановило его. «Идет ли Тобес по-прежнему позади? Не ударит ли он меня? Есть ли у него нож?» Подобные мысли роились в его голове.

Мальчик пошел быстрее. Но тогда свет впереди его ног исчез, потому что Тобес продолжал идти так же медленно. И Джонни остановился. Он чувствовал, что Тобес за его спиной замедляет шаги. Насколько близко они друг от друга?

Джонни не мог заставить себя обернуться.

Луч фонарика снова заплясал у его ног. Они двинулись дальше.

Наконец подошли к основной дорожке, слева от которой виднелась ограда домов Корт-Ридж, приблизились к соседскому фонарю, и к лучу фонарика прибавился свет фонаря. И тут Джонни решил, что он сделает то, что задумал. Эта мысль настолько укрепила его веру в себя, что он набрался храбрости и обернулся. Он хотел рассмеяться в лицо Тобесу, сказать: «Чего ради ты затеял все это, болван? Ни хрена у тебя не вышло, ты меня не напугал. Так для чего ты все это затеял? А?»

Но когда Джонни обернулся, он увидел только длинную, темную, пустую дорожку.

История болезни: Джонни Андерсон, 9 сентября.

Семнадцатое занятие. Серьезный кризис.

Прошлой ночью мальчик снова ходил на кладбище, несмотря на все мои предупреждения. На этот раз (он рассказал мне об этом) он увидел духа. Духом был переодетый Тобес, назвался он Карлом. Рассказ дополнялся разными другими деталями, одна из них: рядом с телом Карла нашли визитную карточку. Этот «Карл» был, предположительно, убит в 1941-м, однако совпадения настолько впечатляющи, что не могут оказаться случайными. Тобес (если это был он) знает по крайней мере одну деталь об убийстве Карла Дженсена, которая неизвестна широкой публике.

– Что это означает?

Я должна обсудить все это с Эдом/Саймсом. Как быть?

Тобес вновь под колпаком как подозреваемый. Скрывая то, о чем рассказал мне Джонни, я становлюсь соучастником преступления.

Я имею право сообщить о том, что мне стало известно, если это поможет спасти моего пациента. Какого пациента – Тобеса или Джонни?

Возможно, убийца находится в доме Джонни.

Я строго-настрого запретила Джонни ходить на кладбище. Когда я попросила у него разрешения обсудить его вылазки с Майком и Николь, он страшно разозлился на меня, и стало ясно, что настаивать бессмысленно. «Я-то думал, что вам можно доверять!» – заорал он. Я посоветовала ему рассказать родителям всю эту историю своими словами. И еще посоветовала не приближаться к Тобесу. Наконец, заявила, что не буду сидеть, набрав в рот воды, до окончания века и что на следующей неделе мы должны вместе выработать план дальнейших действий.

Мой долг – предотвратить опасность, исходящую от Тобеса. Как для блага Джонни, так и для его собственного блага.

Пророк Магомет возвестил нам: безумных любит Бог, и они избраны им, дабы открыть людям истину.

Я очень несчастлив. Поэтому составлю список всех причин:

Первое. Тобес делает мне гадости. Не понимаю, зачем он устраивает все эти представления с духами. Меня это раздражает. И пугает меня. Он противный. Он извращенец. Но бывает и милым. Что мне делать? Диана сказала сегодня утром, чтобы я держался подальше от Тобеса. Как будто я в чем-то виноват.

Второе. Мне не нравится Диана, я отношусь к ней не так, как раньше. Она не понимает, что мне… очень нравится Тобес, не понимает, что ей следует хоть немного помочь ему. Хорошо. Знаю: он тоже ее пациент, как и я, но она не помогает ему, я это вижу.

Итак: помогает ли она мне?

Третье: Прошлым вечером я по-настоящему разругался с «ними», то есть с теми, кто играет роль моих родителей…

Андерсоны устроили прием. Папа и Николь решили дать обед а-ля фуршет. Всю прошлую неделю только и говорили об этом, а вчера утром за завтраком из-за этого приема все окончательно пошло вкривь и вкось. Поэтому Джонни пришлось самому поджарить себе тосты.

Отец был счастлив. Джонни сказали, что придут соседи и еще люди из городского муниципалитета. И все с женами. А также репортер. И кто-то еще должен был прийти, но Джонни забыл, кто именно. Важные люди, сказал Майк, влиятельные люди. Майк был очень, очень доволен.

А Николь – она вовсе и не кудахтала по этому поводу, потому что все хлопоты свалились на ее плечи. Ей не нравились фирмы, обслуживающие приемы. Во всяком случае, она хотела, чтобы Джонни не вертелся под ногами. И подумать только!.. К Андерсонам доставили новый телевизор. Его установили в комнате Джонни; отец сказал, что он его, насовсем. Но – за это ему придется весь вечер провести в своей комнате и самому лечь спать в положенное время. Взятка!

Николь поднялась наверх и устроила Джонни на кровати со всеми удобствами: с «ящиком» (поставили его пониже), дистанционным управлением, тарелкой пирожных и стаканом молока. Она даже принесла большую картонную коробку с мороженым, и Джонни поддразнил ее: «Может, мне пора обзавестись и собственным холодильником?»

Он был очень доволен телевизором. И внезапно у него возникла мысль: рассказать кое-что Николь о своих похождениях – как предлагала Диана.

– Николь…

– М-м-м, милый…

– Поговорим?

– Только не сейчас.

Выглядела она прекрасно: облегающее фигуру черное платье и серебряные сережки в ушах в форме маленьких пестиков (мисс О'Ши на прошлой неделе наградила Джонни золотой звездочкой, потому что он единственный в классе знал, что такое пестики). Николь хотела спуститься вниз встречать гостей, она была взволнована всей этой суматохой, но Джонни понадобилось срочно облегчить душу, он должен рассказать ей. Поэтому он спросил:

– А папа может подняться на минутку? Это о кладбище. Пожалуйста…

Николь колебалась, потом улыбнулась, и Джонни подумал: «Она все устроит». Но тут Майк закричал:

– Николь, дорогая, где ты?!

– Завтра, милый, завтра, – сказала Николь, повернувшись к Джонни. – Хорошо?

Что ему оставалось?.. Он кивнул и сказал «хорошо». Но после такой оплеухи как, по-вашему, мог он заснуть, смотреть телевизор или читать? Нет, разумеется. Потому что внизу и на улице, в недавно расчищенном саду, развлекались взрослые. Они звенели стаканами, бряцали тарелками – в общем, веселились. У них была замечательная вечеринка. («Ненавижу их», – подумал Джонни.) Но с наступлением вечера становилось все холоднее, и гости начали уходить в дом, пока наконец сад не опустел. Джонни выглянул из окна, надеясь увидеть под фонарем Тобеса, но его там не оказалось. Конечно, привидения не любят вечеринок.

Джонни поймал себя на этой странной мысли. На секунду он чуть было не поверил, что Тобес и в самом деле привидение.

Джонни прошелся по всем каналам телевизора, но ни одна из передач его не заинтересовала. Переключившись на свободный канал, он стал смотреть на мерцающие белые полосы, надеясь, что это поможет ему заснуть. Вместо этого у него разболелась голова. Внизу по-прежнему шумели. «Они что, не собираются расходиться? – подумал Джонни в полудреме. – Этих взрослых отсюда не выгонишь…»

Он сбросил с себя одеяло, спрыгнул с верхней койки и на цыпочках прокрался по коридору, чтобы посмотреть, что происходит. Везде полно народу; некоторые сидели на нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. Джонни старался держаться в тени, чтобы его никто не заметил. Отец подошел к той группе, что примостилась на ступеньках. Сначала Джонни не слышал, о чем они говорили, но потом вдруг до него донеслось совершенно отчетливо:

– Стенли, ты просто рехнулся, если думаешь, что тебе удастся подкупить епископа, – сказал один из гостей.

– Кардинал Том заткнет рот кому угодно, – проговорил другой, – только не голосу собственной совести.

Все рассмеялись. Папа – громче всех. Джонни подумал, что Майку не следовало смеяться так громко, но тут же почувствовал себя виноватым. Потому что осмелился критиковать отца.

– Майк. – Мужчина, которого звали Стенли, обнял отца за плечи. – Не хочу, чтобы ты переживал из-за секуляризации. В конце концов – это не проблема.

– Не знаю. – Майк задумчиво покачал головой. – Мы прежде не занимались жилищным строительством на кладбище.

Джонни спустился с лестницы так тихо, будто тоже был привидением и магическое заклинание неодолимо влекло его к повелителю. Его отец, Майк Андерсон, собирается строить на кладбище?

Да, конечно. Ты и раньше знал об этом.

Да, но… Кладбище Тобеса?

ЕГО КЛАДБИЩЕ!

– Вы не можете, – услышал Джонни свой собственный голос.

Все мужчины удивленно посмотрели наверх. Тотчас же на их лицах появились улыбки. Ведь это был малыш Джонни, сын их хозяина.

– Папа, – сказал мальчик, спускаясь по последним ступенькам, – это правда, что ты собираешься строить дома на кладбище? Скажи мне, это действительно так?

Майк улыбнулся, Джонни прекрасно изучил своего отца и знал, что означает эта улыбка.

– Все верно, сын. Мне казалось, ты знаешь…

– Конечно, я знал про дома. – Джонни перевел дыхание. – Просто… ну, я не думал раньше об этом всерьез.

– А что тебя волнует, малыш? – поинтересовался Стенли.

– Это тихое, спокойное место. Я люблю там гулять, и мои друзья любят…

– Что ж, чему быть – того не миновать. – Улыбка отца свидетельствовала о его крайнем раздражении, но Джонни уже слишком далеко зашел, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Может, он и напугался до смерти на том кладбище, но Тобес был частью кладбища, а он любил Тобеса (по-своему), и главное – чувствовал себя там настоящим человеком. Мысль о том, что множество домиков, прилепившихся друг к другу, замусорят эти зеленые холмы бетоном и кирпичом, внезапно вызвала у Джонни приступ тошноты.

– Папа, – попросил он, – пожалуйста, не делай этого.

Майк сухо произнес:

– Тебе пора в постель.

– А как быть с покойниками? Кто позаботится о них?

– Покойники мертвы, – ответил один из гостей. – Они не станут возражать.

– Станут, станут. Они станут. Мой друг похоронен там. Он возненавидит тех, кто будет там строить.

Воцарилось тягостное молчание. Джонни понял, что свалял дурака. Все внимательно разглядывали его – так ученые разглядывают редкое неизученное животное. Лицо отца исказила гримаса. Он хотел схватить сына за руку, но Джонни отдернул руку.

– Никто из твоих друзей на этом кладбище не похоронен, – возразил Майк.

Джонни пробормотал что-то об Алисе и Карле – но что толку? Он уже ни на что не надеялся. А когда теряешь надежду, когда не остается ни единого ее проблеска, тогда становишься смелым, безрассудно смелым. Джонни сказал:

– Ты не понравишься духу-хранителю. – Взрослые внимательно слушали его. Джонни видел это по их лицам и поэтому продолжал: – Все вы не понравитесь ему. Так что остерегайтесь…

Он резко повернулся и устремился вверх по лестнице.

Джонни записал всю сцену в своей дневник, когда гости начали разъезжаться. Они хлопали дверцами машин и громко смеялись; может, выпили лишнего…

Господи, завтра меня ждет кошмар. Я сам себе вырыл яму… Лучше бы мне никогда не встречаться с тобой, Тобес.

Для Дианы эта пятница началась на редкость удачно.

Она уехала из дому рано, предоставив привлекательным обладателям загорелых ног в обтрепанных хлопчатобумажных шортах уютно расположиться в гостиной со своими отвертками и соединительными муфтами. Диана была уверена, что к вечеру, когда она вернется, дом ее превратится в крепость. Это успокоило бы ее.

Первый, на кого она наткнулась, взбегая по ступенькам полицейского участка, был Рамон Поррас. На нем были черные джинсы и серая рубашка без ворота. Вид у него был грустный.

– Привет! – поздоровалась Диана. – Что тебя сюда привело?

– Предварительный допрос.

– Допрос?

– Они все с ума посходили… – Поррас криво усмехнулся. – От меня требуется, чтобы я сознался во всех преступлениях, которые совершены в этом городе.

Он снова усмехнулся. Руки его дрожали.

– У тебя есть адвокат? – мягко спросила Диана.

Он покачал головой. Как многие наивные люди, Поррас полагал, что невиновного должен защищать закон. Не сказав больше ни слова, он сбежал по ступенькам. Даже не попрощался, не оглянулся.

Дежурный сержант сказал ей, что Эд на третьем этаже, в комнате номер 5. Диане повезло – она перехватила его, когда он выходил в коридор.

– Привет, – сказал он удивленно. – Какими судьбами?

– Ты устроил Поррасу головомойку?

Эд на секунду задумался.

– Пожалуй, – кивнул он. – Пожалуй, что так.

– И что же?

– У него алиби на то время, когда убили Дугана, и никакого – на время убийства Дженсена. Так чем я могу быть тебе полезен?

– Мне необходимо присутствовать при допросе Тобеса Гаскойна.

– Ох, Диана, мы ведь уже это обсуждали и…

– Я все обговорила с Питером, – сказал она, переступая порог комнаты. – Спроси у него, если не веришь…

Эд молча кивнул и направился в кабинет Питера, который дал «добро» Диане. Через несколько минут он возвратился, явно раздосадованный.

– Похоже, у тебя это входит в привычку, – проворчал он.

– О чем ты, что за привычка?

– Дергать меня за яйца!

– Ладно уж, потерпи…

– Ох, ради Бога!

Диана пристально на него посмотрела:

– Я не собираюсь перед тобой извиняться. Твои люди тоже ставят нам палки в колеса, замордовали нас своими указаниями, идиотскими инструкциями и прочими выдумками. Я объяснила Питеру, что это – эксперимент, и он согласился.

– Диана, мы – любовники. Это предательство, понимаешь, предательство…

– Любовники мы или нет – это не имеет никакого отношения к делу.

– Что значит – не имеет? Ведь так не бывает…

– Уверяю тебя, что бывает. Так что привыкай.

Зазвонил телефон. Эд снял трубку:

– Да? Проводите его в соседнюю комнату. Спасибо. – Он взглянул на Диану. – Прибыл Гаскойн.

Она выключила свет. Комната (в ней не было окон) погрузилась во мрак. Но Диана прекрасно ориентировалась и во тьме, так как не раз здесь бывала.

Она уверенно прошла к дальней стене, где висела занавеска, и отдернула ее; открылась стеклянная поверхность, сквозь которую видна была соседняя комната. Двойное зеркало, как у нее, в больнице Святого Иосифа.

В следующее мгновение дверь комнаты открылась, и вошел Тобес в сопровождении полицейского, который тотчас же вышел в коридор. Оставшись в одиночестве, Тобес принялся бродить по комнате. Обследовал магнитофон, оглядел стол и стулья, потом подошел к окну.

– Продолжим наш разговор позднее, – холодно сказал Эд. Затем позвонил по внутреннему телефону и попросил прислать стенографа и видеоаппаратуру. Диана глянула в соседнюю комнату. Тобес – уже в наушниках – с задумчивым видом слушал музыку. Он повсюду носил с собой CD-плейер.

– Послушай, нам надо обсудить это дело.

– Какое дело?

– Знаю, что поступила бестактно. Но я выполняю свой долг. И клянусь тебе, если сегодня мой эксперимент провалится, это будет в последний раз.

– Вот как?

– Да. И пожалуйста, без насмешек. – Она указала на смотровое окошко. – Он меня очень волнует.

– Почему?

– Помнишь ту ночь в моем доме?

Эд вопросительно смотрел на Диану: он еще не понял, какая именно ночь имеется в виду.

– У нас был незваный гость, – продолжала она. – Но ты должен обещать мне, что не станешь использовать то, что я тебе сейчас скажу, потому что это всего лишь мои ощущения, но… я уверена, что незваным гостем был Тобес Гаскойн.

Какое-то время оба молча смотрели на подозреваемого. Казалось, эти двое застыли у аквариума, пытаясь понять, что же, собственно, они увидели – безобидную рыбешку или страшную хищницу.

– От него так неприятно пахнет, – проговорила Диана. – Пахнет сыростью и плесенью.

Казалось, Тобес заметил, что за ним наблюдают. Он уставился прямо на них, не мигая. Иногда рука его поднималась к наушникам. Он вдруг улыбнулся. Затем нахмурился; во взгляде его промелькнула тревога.

– И это все? – спросил Эд.

– Не совсем. Было бы логично подозревать одного из моих пациентов, направленных ко мне судом. Особенно если вспомнить ту визитку, которую я нашла у себя в гараже.

– И обвинила меня.

– У пациентов иногда возникают навязчивые идеи по отношению к своим врачам.

«Часто, – прозвучал ее внутренний голос, – очень часто так и происходит…»

– Напиши жалобу. Я готов все подтвердить, и черт с ними, со слухами.

– Эд, я говорю о запахе и интуиции! – Диану вновь охватило раздражение. – У меня все валится из рук. Я плохо сплю. Я… я… измучена этими кошмарными сновидениями.

– Я очень за тебя беспокоюсь.

«Черт, почему женщины всегда хнычут в самое неподходящее время?» Диана ощупью искала платок. Эд попытался вытереть ей глаза своим платком, но она оттолкнула его руку и снова взглянула в смотровое окно.

Тобес по-прежнему стоял к ним лицом, все с тем же задумчивым выражением. Он расстегнул «молнию» на штанах и вытащил пенис, почему-то вдруг напомнивший Диане статуэтку премии «Оскар». Тобес неспешно мастурбировал.

Эд с Дианой на несколько секунд окаменели от неожиданности. Потом Эд рванулся к двери, но Диана оказалась проворнее. Схватив его за руку, она закричала:

– Нет!

– Ты не можешь позволить…

– Подожди!

Они припали к стеклу. Диана прекрасно понимала, какое отвращение и негодование охватило Эда при виде этого зрелища. Но она старалась не обращать на это внимания. Рука Тобеса теперь двигалась быстрее. Он закрыл глаза, стиснул зубы и чуть запрокинул голову. И вдруг выплеснулась сперма, выплеснулась с такой силой, что несколько капель попало на стекло. Оба они – Диана и Эд – отскочили на середину комнаты, словно эти серые капли с блестящим белым ореолом могли попасть на них.

Тобес знал, что они следят за ним.

Он застегнул штаны и небрежно вытер стекло грязным носовым платком, не переставая при этом улыбаться.

– Все в порядке, – весело сказала Диана. – Говори с ним так, будто ничего не случилось. Покажи, на что ты способен, детектив. Ни слова о вторжении в мой дом. Расспроси о детстве, школьных годах…

– Что?!

– Мне нужна твоя помощь. На твоей стороне Авторитет и Власть. Задавай ему вопросы, он избегает отвечать на них, когда они исходят от меня. В его ответах – ключ к этому делу. Спроси его, подвергался ли он сексуальному насилию, когда был ребенком, – это очень важно.

Эд принялся записывать ее указания. Расхаживая по комнате, Диана на каждом пункте загибала палец.

– Начни в быстром темпе, потом – медленно, потом – опять быстрее; хочу понаблюдать за ним. Ты слышал о кинесике?..

– О чем?

– О бессознательной жестикуляции и мимике. Ладно, не важно. Расспроси о его матери. Задавай контрольные вопросы по схеме «правильно – неправильно» и не позволяй ему увиливать от ответов. Прижми его на истории исключения из школы.

– Говори помедленнее.

– И еще одно, это очень важно. Спроси, не было ли у него в детстве травмы черепа. Главное – не давай ему передышки, будь доброжелательным, резким, нетерпеливым, задумчивым, рассудительным, насмешливым. Но ни в коем случае не давай передышки.

– А мне дозволяется задавать ему вопросы о преступлениях, которые он, возможно, совершил?

– Ты пытаешься острить?

Дверь соседней комнаты отворилась, вошла стенографистка. Тобес стоял у окна, невинный и беспечный, как младенец. Диана продолжала наблюдать за ним. Эд вышел и минуту спустя появился в соседней комнате. Она отрегулировала громкость звука. Всего лишь несколько секунд потребовалось Эду, чтобы взять себя в руки. Он усадил Тобеса на стул. Диана наблюдала за их жестикуляцией и мимикой – крайне агрессивной.

Ей хотелось бы думать, что инцидент, свидетелями которого они только что были, не имел серьезного значения. Но она помнила Брюса Лайонса, который совершал нападения на магазины нижнего белья в Лос-Анджелесе; он заставлял одну из женщин снять трусики, потом мастурбировал, а уж после этого грабил кассу. Его не заботило, что за ним наблюдают: чем больше зрителей, тем лучше. Он стал в Калифорнии врагом общества номер один, и его на пятнадцать лет упекли за решетку.

Эд приступил к допросу.

Диана старалась заглушить в душе свои тайные подозрения относительно Тобеса. Но чем дольше длился допрос, тем меньше оставалось сомнений. Она все больше убеждалась, что интуиция ее не обманула.

Выяснилось, что Тобеса уронили во младенчестве, что он сильно ударился головой.

Кроме того, он состоял на учете в полиции. Как мелкий воришка.

Его жестикуляция и мимика свидетельствовали о том, что он теряет над собой контроль, едва речь заходит о его матери. Впрочем, Диана об этом уже знала, но сейчас она впервые наблюдала его со стороны, и все ее первоначальные выводы находили свое подтверждение. Юноша не хотел признавать, что у него были родители, – и точка.

Потом она услышала нечто новое…

Эд: Дата. Мне нужна точная дата.

Тобес: Не помню. Говорю вам: не помню.

Эд: Скажите, а друг у вас есть?

Тобес: Я загляну в свой дневник, хорошо? Загляну – тогда и скажу.

Дневник? Какой дневник? Диана ничего об этом не знала. Каждый уважающий себя убийца ведет дневник. Какой вывод из этого сделал бы Дэниел Кросгроу?

Сегодня Эд был на высоте: демонстрировал глубину мысли и богатое воображение. Допрос продолжался, и перед Дианой начал вырисовываться новый образ Тобеса. С одной стороны, это был тот же самый молодой человек, которого она уже знала; но во многом – совсем незнакомый. Два образа в чем-то совпадали, но в чем-то и противоречили друг другу. «Злокачественный нарциссизм» – этот термин внезапно всплыл в ее памяти. Симптомы: паранойя, предельный эгоизм и полнейшая аморальность… Необходимость уверить себя, что ты – самый умный, единственный, незаменимый. Саддам Хусейн, кажется, страдает злокачественным нарциссизмом…

Наконец допрос подошел к концу. Диана засекла время: прошло почти два часа. Она проводила взглядом Эда и Тобеса и начала мысленно составлять свое заключение.

Дверь ее комнаты внезапно распахнулась.

– Привет, – сказал Тобес. – Что же привело вас сюда, доктор Диана?

– Ты что, оглох?! – Эд схватил его за руку. – Я сказал, дальше по коридору…

– Здравствуй, Тобес, – произнесла Диана. – Как дела?

Он поглядел на смотровое окошко.

– Так вот оно что, – произнес он язвительно. – Значит, шпионим, а? Вы ведь к этому привыкли, верно?

Он сбросил с плеча руку Эда. Глаза его злобно сверкнули.

– Ну и хрен с вами! – прошипел он. – Плевать я на вас хотел!

И вихрем вылетел из комнаты. Эд – следом за ним. Дверь захлопнулась. Диана, пытаясь унять дрожь, рухнула в кресло. Она все еще сидела, когда вернулся Эд.

– Извини, – сказал он, усаживаясь напротив.

– Все в порядке.

– Я показал ему, где выход, но он вдруг повернул…

– Он догадался, что я здесь. Но это не важно. Главное – ты был на высоте.

– Итак, каков твой приговор?

Он смотрел на нее с видом собаки, ожидавшей давно заслуженной прогулки. Диана чувствовала себя так, словно шла по краю пропасти. То, что она сейчас скажет, останется на Тобесе Гаскойне до конца его дней точно клеймо.

– Ты заказывал в ФБР его личностную характеристику, верно?

Эд кивнул.

– Скажи им, чтобы поторопились.

– Ты думаешь…

– Я думаю, что у него психопатические наклонности.

Эд наклонился вперед:

– Ты в этом уверена?

– Абсолютно.

– Ты в корне изменила свое отношение к этому парню. Ты настроена против него, и у тебя должна быть на то причина.

– Причина – профессиональная интуиция, основанная на том, что я только что видела и слышала.

– Видела, как он онанирует.

– Не только это.

– Тогда что же еще?!

– Успокойся. От крика мало толку.

Эд ударил кулаком по столу:

– Пошли. – Он вскочил на ноги. – Хочу тебе кое-что показать.

Она замешкалась, но он схватил ее за руку и, вытащив из кресла, повел в комнату в дальнем конце коридора. Здесь, уткнувшись в документы, сидели несколько детективов. Эд подтолкнул Диану к картотеке и выдернул один из ящиков.

– Здесь результат работы за месяц, доктор. Более двух сотен досье. Причем только те записи бесед с подозреваемыми, которые нам показались достойными внимания. Еще столько же осталось на дискете.

Он вынул с полдюжины папок и швырнул их на картотечный ящик. Диана почувствовала, как по спине ее пробежали мурашки. Эд яростно разбрасывал бумаги – будто тайфун пронесся по комнате.

– Две, три, четыре тысячи часов. Стенограммы, фотографии, заключения судебных медиков, технического персонала. – Он вложил ей в руки пухлую оранжевую папку. – Досье с личностными характеристиками, полученными из ФБР. Как по-твоему, сколько страниц? – Он повысил голос, обращаясь ко всем присутствующим: – Эй, ребята, тотализатор! Скажите-ка, сколько страниц в этом досье??? По доллару с каждого. Кто окажется ближе всех к истине, забирает выигрыш.

Самый надежный способ привести в чувство пациента, утратившего над собой контроль, – это проигнорировать его. Диана именно так и поступила: молча удалилась. Эд бросился за ней. Схватил за руку. Он был сильнее, и Диана не пыталась освободиться – она брела по коридору, упорно отказываясь смотреть на него.

– Почему ты не хочешь помочь нам? – набросился на нее Эд. – От этих досье – никакого толку. Пока никакого. Ты слышала и видела… Господи, ты же видела Гаскойна сегодня утром. Ты говоришь, что он психопат. Говоришь, что он ворвался к тебе в дом. В твоей власти изолировать его, сделать улицы чуточку безопаснее, а ты бездействуешь, и я требую ответа, я хочу знать – почему?

Он с силой ударил кулаком по стене. Диана вздрогнула.

– Напиши заявление о том, что он забрался той ночью в твой дом. Это даст нам основание для задержания. Мы выиграем время.

Она хотела того же! «Эд, как же ты этого не замечаешь?» Так и не сказав ни слова в ответ, она совершила отчаянный, безрассудный поступок: позволила себе уйти от решения вопроса. Такого она себе никогда не позволяла, даже когда умерла ее Ма-ма. Она повернулась к Эду спиной и вышла из участка. Села в машину и уехала – не в больницу Святого Иосифа, а домой. Вихрем промчалась мимо ребят из «Обеспечения безопасности», которые в изумлении прекратили работу, бросилась на постель и зарыдала.

Мало-помалу буря утихла.

– Ма-ма, – тихо плакала она в подушку, – когда наконец я научусь вести себя как взрослая?

Ма-ма, как всегда, оказалась рядом:

– Когда сама того захочешь.

– Но Ларри, мой отчим…

Воцарилось молчание, но она по-прежнему чувствовала чье-то незримое присутствие. Ма-ма не уходила, она просто не хотела говорить о своем втором муже.

– У меня совсем нет друзей, – шмыгала носом Диана.

– Это делает тебя вдвое сильнее. И у тебя есть Эд.

– Был.

Диана снова разрыдалась. В эфире раздавалось потрескивание. Она знала, что Ма-ма все еще рядом. Ее присутствие в конце концов помогло Диане обрести утраченное мужество. Она села, вытерла слезы, заставила себя улыбнуться. Затем сделала несколько упражнений по медитации. Это пошло на пользу. «Позвони в больницу, попытайся исправить положение, не губи свою карьеру».

Диана приготовила себе настой из коры дуба с коричником и грецким орехом: успокоительный сбор, наиболее эффективный из известных ей. Не спеша выпила стакан, заново обдумывая ситуацию и пытаясь представить дальнейшее развитие событий.

Она должна встретиться лицом к лицу с Тобесом и вытянуть из него правду. Но…

– Он опасен, Ма-ма, – услышала она свой голос.

Эфир молчал. Ма-ма удалилась. Едва лишь к Диане возвратилась уверенность в своих силах, она обрела и утраченное было чувство юмора.

– Держу пари, что Тобес тоже разговаривает вслух с отсутствующими собеседниками, Ма-ма.

Не получив ответа, Диана рассмеялась.

В школе каникулы. Папа хотел поехать на неделю в Орландо, чтобы показать мне «Диснейленд». Но сейчас, похоже, дела его пребывают в подвешенном состоянии, и он хочет остаться здесь на лето. Николь на прошлой неделе купила мне на день рождения портативный компьютер.

Папа тогда был так занят на заседаниях, что в день моего рождения он прислал мне подарок домой вместе с открыткой. (Он ушел на работу в то утро, когда я еще спал.) Брат Николь и его жена прислали открытку и деньги. Обе мамины сестры прислали подарки: книга про вампиров от тети Элейны и скейт от тети Пат. Пришлось написать благодарственные письма. Эх, зачем мне скейт? Никакой радости мне от этой доски.

На кладбище дела идут все хуже. Повсюду развесили провода и роют ямы. Не около нашего дома, слава Богу. Но с каждым днем с той стороны доносится все больше шума. Мне нравится смотреть, как работают землеройные машины, но мне разрешается ходить туда только с Николь или с папой, а они часто заняты.

Несколько раз ездил к океану с ребятами из школы, но этот Арни Кранц тоже был там. Он со мной не дрался, но непрерывно о чем-то шушукался у меня за спиной, и другие ребята смеялись. Я просто делал вид, что мне на все это наплевать, но, наверное, больше с ними не поеду.

Здесь ужасно скучно.

Каждый вечер, в половине десятого, выглядываю из окна. Его все нет. Жду до десяти, потом ложусь спать. Он все равно мой друг, несмотря ни на что, один-единственный. Уэй-и. По-китайски. Доктор Диана показала мне, как это нарисовать иероглифами – «один-единственный». И как произнести – тоже. Мы с ней ладим. Она сказала, что я должен чаще писать в дневнике, но зачем, если ничего не происходит?

Наверное, сбегу из дома. Мне страшно… Но другого выхода не вижу. Правда, пока что не хочу думать о побеге. Только если станет совсем невыносимо, тогда убегу. Знаю, куда пойду. Он меня не оттолкнет. Он обещал.

Диана посоветовала: «Пытайся излагать все свои проблемы на бумаге. Пиши, потом разберемся, что делать». Как будто все это так просто! Папа ничего не сказал о той вечеринке. Пока не сказал. Но скажет.

Забавно: не успел Джонни написать эти строки, как разразилась гроза. Была суббота, три часа дня. Майк вернулся домой после партии в гольф. Он зашел на кухню, где Джонни все еще писал свой дневник, и вот что произошло дальше.

– Джонни, я хочу поговорить с тобой, – громко сказал Майк. – Николь, не зайдешь ли сюда на минутку?

Николь зашла на кухню из сада и взъерошила Джонни волосы. Он был ей благодарен за дружеский жест. В этот ответственный момент его симпатия к ней была сильнее любви к отцу.

– Джонни, – начал Майк, присаживаясь, – нам нужно серьезно поговорить о том, что случилось тем вечером.

Мальчик кивнул. Он хотел сказать что-то, но у него вдруг перехватило дыхание, засвербило в горле – стало совсем скверно.

– Ты сказал, что один из твоих друзей похоронен на кладбище Корт-Ридж. Заявил об этом моим партнерам. Сказал, что твоему другу не понравится строительство. И духу-хранителю не понравится.

Воцарилось тягостное молчание. Мальчик смотрел на отца; жалел о своих словах и хотел исправить положение, но молчал. Майк Андерсон вздохнул. Николь протянула руку к Джонни, их пальцы встретились.

– Джонни… – Майк помолчал, словно хотел придать особый вес своим словам. – Джонни, нет никаких духов.

– Ты этого не знаешь, – возразил Джонни.

– Доктор Цзян рассказывала тебе о духах?

– Да.

– Так я и думал. – Майк барабанил по крышке стола, глядя на Николь. В глазах его ясно читалось: «Вот в чем дело».

– Не обвиняй ее, – возмутился Джонни. – Ты должен быть ей благодарен.

– Должен?

– Она убедила меня в том, что ты не убивал маму! – закричал Джонни. – Разве этого мало? А? Мистер-Важная-Шишка-Неосторожный-Водитель…

И снова воцарилась тишина – жуткая, тревожная. Джонни слышал биение собственного сердца и шорох крутящейся вхолостую магнитофонной ленты: Жизнь Здесь Замирает. Майку все же удалось взять себя в руки. Черты лица его застыли, как на фотографии. Как на ужасной фотографии.

– Я устал слушать эту чушь, – сказал он, вставая. – Духи… Хранители… Джонни нужен настоящий психиатр. Не женщина, не иностранка, а толковый специалист.

– Милый, подожди минутку… – сказала Николь. – Джонни нуждается в помощи. Дорогой, ему нравится Диана. Они ладят. И ты знаешь, насколько в нашем доме стало уютнее с тех пор, как он стал посещать ее занятия.

Джонни видел, что Николь нервничает. Она нечасто решалась спорить с Майком. Но уж если вступала в спор, то стояла на своем до конца.

– Нам не следует поступать необдуманно, – говорила Николь. – По-моему, все дело в кладбище. Мы должны переехать в другой дом.

– С этим уже решено.

– Ты так решил. Это твоя точка зрения. Так вот, если мы собираемся оставаться здесь, я хочу разобраться в главном. Майк, ты говоришь, что с кладбищем все в порядке, что никаких духов нет. Джонни с тобой не согласен. Почему бы нам сейчас всем вместе туда не прогуляться? По дороге обсудили бы наши проблемы. Ведь мы, все трое, больше всего нуждаемся в общении.

Майк и Джонни не сводили с нее глаз. Они не привыкли выслушивать дельные, разумные предложения, исходящие от этой женщины. А Николь встала и направилась к двери черного хода.

– Пошли, – сказала она. – Ты же не станешь менять психолога Джонни, не выслушав его сначала и не попытавшись помочь ему. Веди себя, как положено отцу.

Джонни не верил своим ушам – неужели это сказала Николь? И позднее не мог поверить. Майк, похоже, готов был разбушеваться. Однако несколько минут спустя они втроем вышли на дорожку, ведущую к кладбищу.

– Все в порядке, Джонни, – сказала Николь. – Веди нас. Покажи нам свою территорию. А как только мы окажемся неподалеку от того места, где ты встретил духа, скажи нам об этом.

– Да-да, – вставил Майк, – познакомь нас со своим новым другом, этим Хранителем… кто бы он ни был.

Джонни внезапно столкнулся с проблемой. Единственным духом в округе был Тобес. А Джонни, хоть и не был взрослым и не имел мозгов Эйнштейна, но все же догадывался, что если даже он четко изложит события той ночи, туман от этого не рассеется. Он сам не понимал того, что с ним произошло. Как же убедить других?

Пока Джонни бился над разрешением этой задачи, они подошли к развилке. Если свернут налево, то попадут на территорию Тобеса, туда, где собаки, где повсюду собачье дерьмо, где заброшенные могилы. Но Джонни не собирался рисковать. Николь же явно о чем-то догадывалась. Но ему очень хотелось вернуться в те места с родителями, при свете дня, без Тобеса…

И он свернул налево.

Просто удивительно, как быстро они попали в иной мир. Не прошли они и нескольких ярдов, свернув с главной аллеи, как идти стало тяжелее. Они продирались сквозь кусты ежевики. Майк чертыхался, впрочем, довольно добродушно. Через несколько минут, когда они оказались в чаще леса, Николь спросила:

– Ты уверен, что мы идем правильно?

– Да.

– Я и представить не могла, что кладбище такое большое, – прошептала Николь. Голос ее дрожал.

– Верно, территория обширная, – кивнул Майк. Дыхание его стало прерывистым, как после длительной пробежки. Они пробирались все дальше в глубь леса. – Ладно, – сказал Майк минут через пять. – Хватит. Никаких духов. Давайте возвращаться.

– Это здесь, – сказал Джонни. – То место, где обитают духи.

Джонни не дурачился. Он действительно вспомнил это место. Он знал, где находится тайный лаз Тобеса, и вдруг захотел, чтобы отец увидел могилу Алисы Морни.

– Джонни, – сказала Николь, – неужели ты приходил сюда один?

Мальчик догадался, о чем она думает. Они забрались слишком далеко от дома. И слишком поздно он сообразил, что не стоило соглашаться на эту экспедицию. Это была ловушка. Николь ее подстроила. Что ж, надо бы раньше догадаться.

– Иногда и приходил, – ответил он.

– Но ты же не всегда приходил один, – проворчал Майк. – Кого ты сюда приводил? Ты что же, завел себе друзей, с которыми не желаешь нас знакомить?

– Я пришел сюда, когда потерялся в ту субботу, помнишь? – Джонни повысил голос, потому что все больше запутывался.

– Не смей говорить со мной таким тоном. – Майк схватил мальчика за руку. – Сейчас же пойдем домой, и я позвоню этой психопатке Цзян…

– Нет!

Джонни вырвался и бросился бежать. Майк помчался следом. Джонни уворачивался от него, кидаясь из стороны в сторону. Они забирались все глубже в заросли терновника, все глубже в чащу леса. И тут Джонни увидел знакомое дерево. Убежище Тобеса! Вот оно, рядом. Он встал на четвереньки и нырнул в едва различимый лаз. Он отыскал его!

Но Джонни оказался недостаточно проворен. И Майк успел его заметить. Майк пополз по туннелю следом за мальчиком. Отсюда был единственный выход – через туннель, но его блокировал Майк, который так и сыпал проклятиями – не хуже морского пехотинца. Джонни выбрался из лаза с исцарапанным лицом. По ту сторону зарослей кричала Николь.

Майк поднялся на ноги и отряхнулся. Посмотрел на Джонни. Затем сделал шаг в его сторону и растянулся на земле. Джонни не засмеялся, он был слишком напуган.

Отец медленно поднялся. Оглянулся… Джонни посмотрел туда же – и увидел руку, торчавшую из кучи влажной земли рядом с могилой Алисы Морни. Оттуда высунулась черная рука, на которой не хватало пальца. Джонни почему-то подумал, что она, должно быть, заменяет собакам кукурузные лепешки, приправленные сыром. Мальчик засмеялся. Он смеялся все громче и никак не мог остановиться.

На следующий день после несколько необычного допроса Тобеса была суббота. Диана проснулась поздно и после ленча поехала к Святому Иосифу, чтобы наконец разобраться со всеми своими бумагами. Сначала все шло превосходно, но потом ее выбило из колеи появление Эда; он приехал в больницу около трех. Она-то думала, что не увидит его больше, во всяком случае в качестве близкого друга. Он просунул голову в дверь, откашлялся и спросил, не освободится ли она на минутку.

– Заходи.

Эд появился в дверном проеме с огромным букетом цветов.

– О, Эд…

Такие красивые цветы – шиповник, дельфиниумы, калифорнийские маки… И все это завернуто в газетную бумагу…

– Ты их сам собирал! – воскликнула она. – Ты специально поехал, чтобы нарвать для меня цветов.

– Верно, я слишком скуп, чтобы покупать своей девушке цветы.

Сердце Дианы таяло в груди. Ведь женщины такие глупые… В чем, собственно, и состоит их очарование.

– Это означает, что мы снова друзья? – спросила она.

– И да и нет, – ответил Эд. – Можно присесть?

Она глянула ему в глаза и сразу поняла, как скверно у него на душе.

– Я переговорил кое с кем из наших ребят, – сказал Эд. – Твое подразделение приобретает популярность, знаешь об этом?

Диана покачала головой.

– К тому же ты благотворно влияешь на атмосферу в участке. И это явно на пользу делу.

Диана открыла ящик стола и вытащила пачку исписанных листков.

– Мой первый квартальный отчет Питеру, – сказала она. – Пока только наброски. Но есть прогресс. Консультирование офицеров проходит успешно, особенно если учесть того заложника в прошлом месяце. Уменьшилось количество арестов несовершеннолетних.

– Тогда почему же я так расстроен?

Диана хмуро посмотрела на своего коллегу. Ну что ему сказать? Он сидел, закинув ногу за ногу, придерживая рукой лодыжку: ей видны были его белые носки, немного обтрепавшиеся поверху.

– Диана, – сказал он, – нам надо четко разграничить наши функции. Мы можем заключить очень выгодную сделку.

– Ты уверен?

– То есть?

– Что речь действительно идет о сделке и разграничении функций. Возможно, тебе просто не нравится, что дилетант справляется с твоей работой лучше, чем ты?

Лицо Эда застыло, в жестах появилась нервозность.

– Мне кажется, это к делу не относится, – проговорил он. – Я хочу, чтобы ты мне обещала, что больше не побежишь к Саймсу за моей спиной.

Она сосредоточенно рассматривала стену, а он столь же внимательно изучал узор на ковре. На улице по-прежнему светило солнце, но в кабинете Дианы было хмуро и пасмурно.

– По-твоему, мы можем продолжать сотрудничать, оставаясь любовниками? – спросил он, удивив ее столь бесхитростным подходом к делу. – Или я должен подать рапорт о переводе?

– Мне тягостна сама мысль об этом.

– А мне тягостно то, что моя любовница за моей спиной унижает меня.

– Ты хочешь уйти из нашего подразделения?

– Я хочу перевестись на другой участок. А может, даже в другой штат.

Очевидно, он говорил серьезно. Во всяком случае, это не походило на минутную прихоть. Он такой – поднимется и уйдет. А она с чем останется? Диана не должна заботиться о себе. Она должна думать только о благе подразделения, а также о пациентах и преступниках, которым она помогала оставаться на свободе. Но в данный момент она думала только о себе. О себе и еще раз о себе.

Резкий телефонный звонок заставил обоих вздрогнуть. Вопросительно взглянув на Диану, Эд потянулся к телефону. Она утвердительно кивнула.

– Эд Херси… да, да. Что? – Эд, повернувшись на стуле, ощупью отыскивал блокнот и ручку. – Когда это случилось?.. Где?

Затем что-то записал и, положив трубку, приписал еще несколько слов. Диану одолевало любопытство, хотя в мозгу ее по-прежнему гвоздем сидела мысль о том, что едва ли их с Эдом ожидает совместное будущее. Кончив писать, Эд сказал:

– Нашли сына Дельмаров.

– Живого?

– Мертвого – на кладбище Корт-Ридж. Одно семейство вышло на прогулку. Они споткнулись о его тело.

Диана не знала, почему задала следующий вопрос, ведь сотни семей гуляли в этом месте…

– Как фамилия людей, которые нашли его?

– Андерсоны.

Диана обхватила голову руками.

Эд сказал:

– Мне надо идти. А ты куда?

– Иду с тобой, – ответила она, поднимаясь. – Джонни Андерсон – мой пациент. Пациент, в семье которого я нашла работу для Тобеса.

– О Господи…

Они помчались на Корт-Ридж. Жилище Андерсонов осаждала толпа, состоявшая, как обычно в таких случаях, все из тех же представителей человеческого рода: репортеров, болтающих друг с другом ввиду отсутствия более подходящей жертвы; фотографов; любителей жутких зрелищ; соседей со своей, особой точкой зрения. Желто-черные ленты, указывающие на несчастный случай, ограждали «запретную зону» перед парадным входом; двое полицейских стояли внутри ограждения. Эд с Дианой, ослепленные фейерверком вспышек и оглушенные градом вопросов, въехали за ограждение.

Внутри дома сновали полицейские офицеры; двое из них были из отдела убийств, Диана их немного знала. А помощника судебного медика она как-то видела в теннисном клубе. Дом Андерсонов временно превратился в полицейский участок, здесь непрерывно пищали портативные радиопередатчики и жужжали переносные факсы. Эд подошел к помощнику инспектора, который появился из глубины дома. Николь схватила Диану за руку.

– Слава Богу, что вы приехали, – сказала она.

– Счастливая случайность. Где Джонни?

– У себя в комнате.

Женщины вместе поднялись по лестнице. Диана воспользовалась случаем, чтобы расспросить Николь о том, что произошло, а также о состоянии Джонни.

– Сначала он был в истерике. Я сама не видела, но там из кучи земли высунулась рука…

Диана, постучавшись, распахнула дверь. Джонни поднял на нее глаза.

– Привет! – сказал он.

Вначале Диане показалось, что этот случай не столько напугал мальчика, сколько заинтриговал его. Признаков негативного воздействия почти не наблюдалось. Казалось, он с удовольствием рассказывает о своем приключении:

– Вот такая история! Диана, вам следовало бы посмотреть на это. Жуткое зрелище. Эта черная рука… и четыре пальца. Как в фильме ужасов, понимаете?

– Могу представить.

– Он был наполовину съеден, это был «он», я знаю. Мне велено сидеть здесь, пока они не придут задавать мне вопросы.

У Дианы имелся ее собственный вопрос.

– Джонни, мог бы ты описать место, где нашли этот… это?

– Там была расчищенная площадка.

– Далеко отсюда?

– С полмили, наверное…

Диана знала, что дети в его возрасте часто ошибаются, определяя расстояние.

– На этом расчищенном участке ты не заметил ничего необычного? – спросила она.

– Нет. – Он избегал ее взгляда.

– И ни одной могилы?

Он с удивлением уставился на нее:

– Вы там были?

– Ну, так что же написано на плите? Алиса… – подсказала она.

– Морни, – закончил Джонни, направляясь к окну.

Диана думала, что он вернется немного погодя, но он упорно не отходил от окна. Тогда она сама к нему подошла. Он пристально смотрел в сад, где Тобес возился с кустами роз, росшими у стены дома.

Диана сказала:

– Джонни, ты не должен удивляться, если Тобес здесь больше не появится.

Он резко повернулся:

– Почему?

– Пока мы во всем этом не разберемся, ему лучше держаться подальше от тебя. Ради его блага и ради твоего. Да и ради моего – тоже.

Диана опасалась, что ей придется давать дополнительные объяснения, но мальчик промолчал, лишь кивнул в ответ.

– Позвольте мне попрощаться с ним, – пробормотал он наконец.

– Это на усмотрение твоих родителей.

Диана оставила Джонни в спальне и отправилась разыскивать его мачеху.

– Николь, – сказала она, взяв ее под руку и направившись к лестнице. – Очевидно, я ошиблась относительно Тобеса. Лучше вам рассчитать его.

– Но… почему? Он показался мне таким приятным молодым человеком…

– Поверьте мне на слово, хорошо?

– Но Тобес так дешево берет. И он просто чудо сотворил с нашим участком. Не знаю, что скажет Майк.

– Что скажет Майк? О чем?

Обернувшись, они увидели хозяина дома, выскочившего из своего кабинета в сопровождении двух полицейских. Лицо Майка раскраснелось. Его, очевидно, раздражало то, что его дом превратили в подобие полицейского участка.

– Что скажет Майк? – переспросил он.

– Мы говорим о Тобесе Гаскойне, – твердо заявила Диана. – Я думаю, что вы должны его рассчитать.

– Почему?

– Я могу сообщить вам лишь следующее: во-первых, он мой пациент, а во-вторых, у меня есть основания полагать, что он может дурно повлиять на вашего сына.

– Почему же вы не подумали об этом раньше, когда рекомендовали его?

– В то время это казалось мне не столь существенным. И… и я тогда не знала того, что знаю сейчас.

Они пристально взглянули друг другу в глаза. Диана понимала, что попала в затруднительное положение. С одной стороны, она не имела права злоупотреблять доверием Тобеса, а с другой – была обязана исполнить свой долг по отношению к Джонни.

– Вы хотите сказать, что этот… Тобес имеет отношение к нашей находке на кладбище?

– Об этом говорить преждевременно.

– Но, по-вашему, это возможно?

– Сомневаюсь.

Майк Андерсон посмотрел на Диану так, будто хотел вынуть из нее душу. Она уже приготовилась к борьбе, но он, немного помолчав, сказал:

– Ладно. Если вы так считаете…

Он прошел по коридору и вошел в гостиную. За окном, совсем недалеко от дома, Тобес окапывал кусты роз. Майк открыл окно:

– Тобес, зайди сюда на минутку, хорошо?

Через минуту появился Тобес. Диана внезапно услышала шум у себя за спиной. Обернувшись, увидела Джонни, стоявшего у подножия лестницы. Поймав ее взгляд, он остановился и, засунув руки в карманы, уставился в пол.

– Тобес, – сказал Майк, – эта леди – твой психиатр.

Тобес посмотрел на нее:

– Здравствуйте, доктор Диана. – Потом повернулся к Майку: – Да.

– И она… опытный врач, не так ли? Ты ведь выполняешь все ее рекомендации?

Тобес промолчал.

– Что ж, парень, мне жаль, что так получается, но она говорит, что я должен рассчитать тебя, и тут ничего не поделаешь. Сколько я тебе должен?

Тобес выразительно посмотрел на Диану, но она не поняла значения этого взгляда.

– Эй, парень, ты меня слышишь?

Тобес взглянул на Майка:

– Гм… вчера и сегодня… пять часов… Скажем, тридцать пять долларов.

– Пусть будет пятьдесят. – Майк вытащил бумажник и протянул ему пятьдесят долларов.

– Спасибо, – сказал Тобес.

Диана все это время не спускала с него глаз.

– Тобес, – сказала она, – мне жаль, что так получается. Приходи ко мне в кабинет к девяти часам, в понедельник. Я попытаюсь подыскать для тебя новую работу. Уверена, что найду. Позвоню куда следует, представлю рекомендации, в общем, что-нибудь придумаю.

На губах его заиграла едва заметная улыбка. Он не забыл сказать:

– Благодарю вас. – И потом: – Мне хотелось бы попрощаться с Джонни, можно?

Все молчали. Майк смотрел на Николь, которая смотрела на Диану, а та в свою очередь была настолько поглощена Тобесом, что ничего вокруг не замечала. В конце концов Тобес сам принял решение. Он вышел в прихожую, где его поджидал Джонни. Оба подошли к парадной двери и остановились, склонив головы. Диана знала: через несколько секунд все это кончится – так чего же опасаться, когда вокруг столько полицейских…

Джонни наблюдал за происходящим.

Тобес был в гостиной с Майком, Николь и доктором Дианой. Он стоял с высоко поднятой головой, глядя им прямо в глаза, и Джонни гордился своим другом. Еще минута – и Тобес навсегда покинет этот дом. А мальчик хотел попрощаться с Тобесом по-настоящему.

Взрослые закончили свое дело. Тобес прошел мимо них и направился прямо к Джонни; увидев выражение его лица, Джонни понял, что Тобес чувствовал то же, что и он. Он был для Джонни словно старший брат, его Джон-бой Уолтон,[54] который заботился о нем и терпел все его выходки. Но теперь Тобес уйдет, и Джонни никогда больше не увидит его.

– Я люблю тебя, – сказал Джонни Тобесу, когда тот подошел к нему.

Тобес улыбнулся. Сначала его улыбка говорила: «Я тоже люблю тебя», потом те же слова прошептали и его губы.

– Они не позволят мне остаться, – сказал Тобес.

– Почему? – захныкал Джонни.

– Потому что решили, будто я имею какое-то отношение к тому, что вы с твоим стариком нашли сегодня на кладбище.

– Как глупо. Это все я виноват.

– Не говори так. – Тобес наклонился ближе, они могли бы поцеловаться, если бы захотели.

– Но я рассказал Диане кое-что из того, о чем ты говорил мне!

– О! – Тобес закусил губу. – Будь с ней поосторожнее, не болтай лишнего, понял?

– Почему?

– Не важно.

– Кроме тебя, меня никто не любит.

– Твой старик любит тебя. Даже Злая Колдунья любит. Ты счастливчик, Джонни. Не отказывайся от всего этого.

– А я хочу, чтобы ты был рядом.

– Может, в один прекрасный день у меня появится шикарное жилье. Тогда я приду навестить тебя.

– Нет, ты придешь и спасешь меня. Ведь придешь, да?

Тобес нахмурился, давая Джонни понять, что тот должен сдерживать свои чувства, иначе вмешаются взрослые и разлучат их. Джонни так закусил губу, что на ней выступила кровь.

– Я приеду и спасу тебя, – кивнул Тобес. – Прискачу на огромном белом коне.

– Прекрати дурачиться!

– Но я действительно вернусь. Когда-нибудь они угомонятся. Когда утихнет вся эта шумиха.

– Ты же ничего не знал об этом, правда? Скажи, что не знал.

Но Тобес лишь улыбнулся в ответ.

– Тобес?..

И опять ни слова в ответ. Внезапно Джонни почувствовал, что больше не выдержит. Он повернулся и бросился вверх по лестнице в свою комнату. Как ни странно, он не всхлипывал и не кричал. Но слезы градом катились по его щекам. Ему казалось, что голова его раскалывается от боли. Потом он услышал, как открылась и захлопнулась парадная дверь, и понял, что Тобес ушел.

Джонни рухнул на кровать и тотчас же заснул. Проснулся через час, все с той же головной болью. «Где сейчас Тобес?» – думал он. Джонни знал, что без него он никогда не будет счастлив.

Немного погодя мальчик вытащил свой дневник. «Тобес не вернется, – написал он. – Никогда».

…Мне предстоит очень серьезная и тяжелая работа, и я займусь ею. Займусь спокойно, без спешки. Я должен восстановить последовательность всех событий. Мне нужно точно зафиксировать тот миг, когда я понял, что Диана Цзян – возможный убийца.

В эту пятницу я ездил в город. Меня поджаривали на медленном огне. В полицейском участке. И это было даже забавно… Эд хитер, но я хитрее. Мне нравится риск, опасность – словно идешь по проволоке, словно каждое слово пропускаешь через компьютер и анализируешь миллионы ходов. А уж потом отвечаешь. Во время допроса меня не оставляло омерзительное чувство… Мне казалось, за мной наблюдают через зеркало. После нескольких месяцев лечения у доктора Дианы я стал неплохо разбираться во всех этих фокусах с зеркалами. Я был почти уверен… Доктор Диана Цзян в соседней комнате!

Поэтому был груб. Извините, доктор Диана. Но если серьезно, то я доволен, что онанировал перед вами. А вам понравилось? Кстати, у кого больше: у меня или у Эда? По-моему, у меня.

Так что домой отправился в отличном расположении духа.

На следующий день меня выгнали из дома Андерсонов.

В какой-то мере я был к этому готов. Хорошее не может длиться долго, а ведь я мог находиться рядом с Джонни каждый день, – это было слишком здорово. Итак, меня выставили. Сделала это Диана, что и злит меня больше всего. Злит и огорчает. Я на самом деле люблю этого мальчишку. (Может, его родичи заметили это и решили, что я – неподходящая для него компания, псих.) Пока шел по дорожке, расталкивая отребье мировой прессы, был почти уверен, что печаль моя рассеется, – но не тут-то было. Она не покидала меня всю дорогу до города, не могу забыть эту заплаканную, обращенную ко мне мордашку, его мокрые глазенки, уставившиеся на меня.

Когда у меня портилось настроение, мама варила мне куриный суп. Деньжат у нас было негусто, но по части куриного супа она была великой мастерицей. Готовила его долго. Суп получался почти желтый, с лапшой и кусочками куриной грудки, а на вкус – точно сливки… Так что, если мальчишки в школе колотили меня, или отец напивался, или еще что-нибудь, – появлялся куриный суп. Вкус у него был удивительный, ешь его – и чувствуешь себя на седьмом небе, и ощущение это остается даже после того, как суп съеден.

Но как-то раз я увидел, что мать вливает ложку водки из папиной бутылки в этот удивительный суп, и понял, что все хорошее – не совсем такое, каким кажется. Важный жизненный опыт на пути к взрослению. (Доктор Диана, меня беспокоит это воспоминание. Мама бросила меня, когда мне было пять лет, кажется, пять. Однако хорошо помню все эти куриные супы, а многие из них, по-моему, относятся к более позднему периоду, когда я был старше. Почему?)

Сегодня мне хочется еще разок попробовать такой же суп и проверить на себе его целительные свойства. Поэтому, купив коробку «Кемпбелла»,[55] приношу домой, чтобы подогреть. Покупаю и пакетик шоколадок, которые съедаю по дороге, – очень удобная пища. Суп – замечательный, но не волшебный. Сижу, хлебаю его, и слезы текут по щекам. Отставив чашку с супом, даю волю слезам. Не знаю, о чем плачу. Просто я очень несчастлив.

Утираю глаза и принимаюсь размышлять о докторе Диане. Она здорово достала меня в этот раз. Я прихожу к выводу: она мне больше не нравится. Понимаете, до этой минуты мне ни разу не приходило в голову, что она одержима манией убийства, просто она раздражала меня. А отсюда – короткий, подсознательный прыжок к заключению: она опасна.

Почему я так думаю?

Сейчас уже смеркается. Откладываю все суповые приборы и ложусь на кровать с моим любимым «Голландцем». Увеличиваю громкость, гремит музыка, а я созерцаю потолок, словно ищу там вдохновения. Почему я так уверен, что доктор Диана представляет угрозу?

Ну, причин несколько, и перечень их поможет мне справиться с моей тоской.

Первое. Она заставила Андерсонов выгнать меня. (Пустяк, но ведь предполагалось, что она на моей стороне.)

Второе. У нее дома пистолет, который украли. Только его не украли. Или все-таки украли. В ее доме, той ночью, я прикоснулся к чему-то, по-моему, очень похожему на пистолет, а потом услышал, как она говорит своему ручному полицейскому, что еще не купила другой – взамен украденного. (Итак, если я прав в своих рассуждениях, она обманывает полицейского относительно хищения огнестрельного оружия, и я могу доказать это.)

Третье. Она все связала с Алисой Морни и моим тайным убежищем на кладбище. Загляните в ее «Сонник» – или как там она его называет. Она знает об этом убежище. Я рассказал ей об Алисе. Но не помню, чтобы говорил, как туда попасть, по крайней мере, не уверен, что говорил. Порой эти сеансы гипноза внушают мне страх. Может, я рассказал об этом под гипнозом.

Четвертое. Возвращаюсь к истории с компьютером. Теперь я знаю, что именно видел на экране ее компьютера в тот день: имена ребят, которые или были убиты, или пропали без вести. Почему? Зачем это ей? (Хорошо, пусть в этом нет ничего особенного. Она – психолог, у нее могли быть свои резоны.) И зачем она рассказала полицейскому о том, как ее в детстве изнасиловал отчим?

Пятого пункта нет. И однако, как ни покажется странным, он существует.

Вскочив с кровати, бросаюсь к коробке Дианы, где произвожу обыск. Мои рисунки. Она побуждает меня рисовать и просит показывать ей результаты. Называет это «вольным стилем». Как-то раз, почувствовав сексуальное возбуждение, я набрался храбрости и сказал ей: «А как насчет порнографических сюжетов?» И вот что странно: вместо того чтобы охладить мой пыл, она ответила: «Конечно! (С восклицательным знаком: конечно! И глаза ее при этом заблестели.) Почему бы тебе не нарисовать все это, сделай побольше таких рисунков».

И вот они. Моя крутая порнуха.

На сегодняшний день около пятидесяти листов. Я предпочитаю пользоваться пастельными мелками: они лучше передают разнообразные оттенки человеческой кожи. Воображение у меня богатое, – к такому заключению прихожу, просмотрев свои работы. Мужчины с женщинами, – ну, такие сюжеты меня не долго волновали. Мужчины с мужчинами, с животными, с детьми; женщины с себе подобными, дети с детьми, групповой секс, одиночки, говно, моча.

Я впервые прохожу курс лечения. Согласился на него, потому что альтернативой была тюряга. Но все равно – разве может нормальная женщина-психиатр настаивать на массовом изготовлении порнографии? (Одно знаю твердо: ненормально для психолога слышать голос умершей матери.)

Диана не просила ни Джесса, ни Рамона, ни Малыша Билли рисовать порнуху, – это я выяснил.

Я еще не показывал Диане своих рисунков. Она все просит меня принести ей мои шедевры, но мне стыдно.

Моя художественная продукция действует на меня возбуждающе. Засовываю рисунки под простыню, готовясь к дальнейшему. Военная форма времен Второй мировой войны, которую одолжила мне Максин (славная девушка эта Максин; очень нехорошо, что она так всерьез раскочегарила Харли Риверу), висит на стене, напротив кровати. Поднимаюсь (штаны мои спереди пузырятся, как будто туда засунули воздушный шар) и подхожу к ней. Только успел коснуться кобуры – раздается тихий стук в дверь, и я оборачиваюсь. К счастью, мой член немного опал. К счастью, мои рисунки спрятаны под простыней. К счастью для того, кто будет моим посетителем, но это… доктор Диана Цзян.

Она смотрит на меня, не говоря ни слова; вероятно, выражение моего лица ее не радует. Но я не забываю о правилах хорошего тона.

– Хуань-ин гуан-линь, – говорю ей. – Так рад, что вы пришли, такая честь для меня.

– Ты говоришь по-китайски?

– Вы же знаете, что нет. – (Она входит, окидывая меня своим обычным ироническим взглядом.) – Но последнее время я очень много читал о Китае.

– Не могли бы мы выключить музыку, как по-твоему? Или по крайней мере уменьшить громкость? (Не двигаюсь с места.) Что это за музыка? Очень серьезная…

Выключаю проигрыватель, внутренний голос говорит мне, что музыка не очень подходит для нынешней ситуации.

– Чем могу быть полезен? – холодно спрашиваю ее.

Хочу, чтобы она ушла. Некоторое время она не отвечает, просто прогуливается по комнате, как будто собирается снять ее. Видит мои камуфляжные джинсы, которые сушатся у окна. Кажется, они привели ее в восхищение. Спросит ли меня о них? Нет, не спрашивает.

– Чувствую, что нам надо побеседовать неофициально, вне стен Святого Иосифа, – наконец произносит она. – Побеседовать как друзьям, не как врачу с пациентом.

– О да, мы друзья – великолепно! Так вот почему вы меня выгнали…

– Я исполнила свой долг по отношению к Джонни.

– Почему вы заставили их уволить меня?

– Я найду тебе другую работу, я уже…

– Почему, почему, почему?

– Почему ты никогда не говорил мне о своей работе в закусочной Харли? Чего ты добиваешься, когда до полусмерти пугаешь бедного мальчонку? Зачем ты завел его ночью на кладбище? И почему это тело нашли рядом с могилой Алисы Морни?

Все это она выпалила именно в той очередности, в какой я и записываю, у-у-х! Со скоростью света. Она на грани нервного срыва. Замечаю слезы на ее глазах. Я рад.

– Тобес, – говорит она, – ответь мне честно: ты убил Дугана? Ты убил Ренди Дельмара?

– Нет.

– Тогда не пора ли тебе объяснить свое пристрастие к кладбищу Корт-Ридж?

– Не поганьте мое кладбище, леди! – ору на нее. Я разозлился: как осмеливается эта сука… – Не смейте появляться там. Вы ведь ходили туда, правда? Не ходите больше.

Кажется, она растерялась.

– Для таких, как вы, это опасно. Там бродят гомики, парни с ножами и пистолетами. Я их не раз видел, даже дрался с ними. Вы – милая дама, Диана. Не возражаете, что называют вас Дианой, правда? Мы сейчас так сблизились, пора называть друг друга по имени. Вы слишком красивы для ребят Корт-Ридж. Это платье, что сейчас на вас, оно вам так к лицу. Белое, белый – ваш цвет. И этот черный пояс на нем – просто фантастика. Не хотите ли кофе?

– Всегда удивлялась, почему только я одна воюю с тобой на твоей территории, – говорит она спокойно. – Хотя теперь начинаю понимать… – Плотно сжав губы, она словно выплевывает слова: – Тобес, давай разберемся во всем. Например, Джонни Андерсон… Ты ему нравишься, он тебе – тоже. Вполне естественно, что его родителей это беспокоит. Сейчас многие мужчины чувствуют потребность в близком общении с мальчиком. Поэтому люди стали гораздо осмотрительнее.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не наорать на нее. Однако к чему она клонит?

– И твои отношения с Джонни были немного… ну, скажем, странными. Ты не согласен?

– Нет.

– Нет? Так зачем тащить мальчика ночью на кладбище? На то самое кладбище, о котором ты только что говорил, что там опасно… Зачем притворяться привидением? И раз уж мы затронули эту тему, скажи – чего ради ты рассказал ему о визитке, которую нашли рядом с телом?

Черт возьми!

Хорошо бы обмануть ее, но она попала не в бровь, а в глаз: не один день буду терзаться. Почему я свалял такого дурака, зачем проговорился Джонни об этих проклятых визитных карточках?

Потому что мысль о них все время вертелась у меня в голове, вот почему. Полицейские говорили о них. Доктор Диана говорила о них – насчет того, чтобы мы их вернули. И я знал еще кое-что, больше никто не знал об этом. Вот потому я и раздулся от гордости, потому и проболтался Джонни в ту ночь, когда играл роль Карла. А потом все ждал, что кто-то придет и спросит об этом; я ведь знал, что Джонни все расскажет доктору Диане.

Но ожидал я полицейских. Не ее.

Единственный способ уйти от ответа – «не могу знать» – просто-напросто проигнорировать вопрос.

– А почему бы и нет? – спрашиваю наконец.

– Почему бы нет? – переспрашивает она.

– Конечно. Джонни катится по наклонной плоскости. Я хочу сказать: точно так же мои родители погубили меня, понимаете? У Джонни нет друзей, нет развлечений, его держат взаперти, он – тряпка. Я показал ему совершенно новый мир, ну, немного напугал его, кое-что приврал – что с того? Все это должны были делать вы, уважаемая леди.

Пока она все это переваривает – а ведь она и впрямь делает глотательные движения, точно питон, – разогреваю воду для кофе. Протягивая ей чашку, говорю:

– Разумеется, это я убил Дугана. Дельмара тоже. Как еще его тело могло оказаться в моем тайнике? И если не отстанете от меня… убью и вас, Диана. – Отпиваю маленькими глоточками кофе, не отрывая взгляда от ее лица. – Кофе без сахара, возьмете сами?

Она не отвечает, приходится подать ей сахар. Диана ставит чашку на пол. Выпрямляется. Другая женщина выплеснула бы этот кофе мне в физиономию, но не моя Диана, моя любимая доктор Диана… Она с улыбкой произносит:

– Что ж… – и направляется к двери.

Дожидаюсь, когда она откроет ее и переступит порог, затем говорю:

– Только из-за того, что твой отчим Ларри поимел тебя в задницу, не имеешь права портить мою жратву, леди.

Она не оборачивается. Единственное свидетельство ее дурного настроения – настежь распахнутая дверь.

Не знаю только, кому мне все это послать. Это не дневник и не воспоминания. Скорее письменные показания.

– Я знаю, кто ваш убийца, – сказала Диана, входя в комнату. – Чем быстрее вы его арестуете, тем лучше.

Питер Саймс стоял, склонившись над столом. Перед ним лежал план города. Он был одет совсем по-летнему: длинные синие шорты, желтая майка, синяя, похожая на бейсбольную, кепка яхтсмена, украшенная спереди надписью «Капитан»; очки свисали с шеи на цепочке из крохотных желтых шариков. Сегодня, в субботу, у него, очевидно, был выходной, и он находился на яхте, когда получил по рации известие, – мол, у нас еще один труп, приезжайте полюбоваться. Его подбородок резко дернулся кверху, он посмотрел на Диану. Строгим взглядом судьи.

На судебном заседании присутствовала обычная команда: детективы из отдела убийств, начальник патрульной службы, помощники прокурора и Дэниел Кросгроу. Дэниел, также склонившийся над планом, наконец поднял голову и улыбкой приветствовал Диану.

– О чем это вы? – Питер был явно не в духе.

– Послушайте, Питер, – сказала она, – уделите мне пять минут. Это очень важно. Я хочу поговорить с вами, Дэниелом и Эдом Херси. Пожалуйста.

Питеру не понравилось ее предложение, но, поскольку совещание уже закончилось, он отпустил остальных, предложив оставшимся располагаться поудобнее.

– Слушаю вас, – обратился к ней Питер.

Диана нервно вышагивала по комнате.

– Я только что от Гаскойна, – заявила она. – Он сознался, что убил Дугана и Дельмара, обоих.

Питер оглянулся на спинку кресла и закинул ногу за ногу, держа перед собой карандаш. Он покачивал им из стороны в сторону, как бы фиксируя каждое ее слово, Некоторое время все молчали. Потом Питер спросил:

– Он признался в совершении двух убийств?

– Да.

– Кто-нибудь еще присутствовал при этом?

– Нет.

– Вы записали на пленку то, что он сказал? Проинформировали о его правах? Предложили сделать один телефонный звонок?

– Нет. Ситуация была… не та.

– Значит, не было никакого признания.

– Но это не все, – быстро проговорила Диана. – Послушайте… – И она рассказала, как Тобес проник в ее дом (об Эде она умолчала); как Джонни признался, что Тобес завлек его ночью на кладбище; поведала об эпизоде с солдатом, о визитной карточке и обо всем остальном. Рассказала также о том, что Тобес под гипнозом говорил о могиле Алисы Морни. Но чем больше слов она произносила, тем скучнее становились лица слушателей.

Наконец она умолкла. Питер хотел что-то сказать, но, видимо, раздражение взяло верх; он взглянул на Дэниела.

– Будь добр, объясни ей, – сказал он.

Дэниел улыбнулся, пожал плечами и тяжко вздохнул – блестящая демонстрация сочувствия пополам с осуждением.

– Послушайте, Диана, – сказал он, – вот как обстоят дела… Мы получили личностную характеристику нашего убийцы, а потом пропустили через компьютер Тобеса Гаскойна. Его – и множество других подозрительных личностей. И получили вот что. Убийца Дугана и Дельмара – «организованный антиобщественный тип». Вам понятно, что это означает?

– Аккуратный и педантичный человек. Живет, как правило, в отдалении от места преступления. Враждебно настроен к обществу в целом, одержим постоянным желанием отомстить за свои неудачи… Постоянно пытается привлечь к себе общественный интерес.

– Совершенно верно. А вот Тобес – типичная «асоциальная неорганизованная личность». Иными словами, полная противоположность предполагаемому убийце.

– Но он сознался!

– Но, Диана, послушайте… – Улыбка Дэниела оставалась доброжелательной, но в глазах появилось осуждение. – Разве вы не понимаете? Это был крик о помощи, обращенный к тому человеку, от которого он вправе ожидать сочувствия.

Диана оглядела присутствующих, она искала на их лицах понимания, симпатии, согласия. Напрасно.

– Подождите-ка, – неожиданно заговорил Питер Саймс.

В сердце Дианы проснулась надежда. Питер укажет Дэниелу на его ошибки! Он расскажет им, как обстоят дела…

– Диана, вы отдаете себе отчет в том, что вы совершили? Вы позволили направленному к вам решением суда пациенту работать в доме, где находился десятилетний ребенок. – Он подался вперед, наклонившись над столом – совсем как судья… – Ведь вам было известно, что этот парень способен забраться в чужой дом – в данном случае в ваш дом. Вы не дали себе труда сообщить об этом полиции. Не сообщили и о том, что он мастурбировал в одной из моих комнат для допросов.

– Да, но…

Диана не знала, как закончить фразу. К счастью, рядом оказался человек, который сделал это за нее.

– Да, но все-таки… – вмешался Дэниел Кросгроу. Он, как и Диана, принялся расхаживать по комнате. Его голос утратил прежние вкрадчивые интонации. – Я имею в виду случай с привидением… – Он остановился, повернувшись к ней лицом. – Неорганизованный асоциальный и организованный антиобщественный типы личности иногда совмещаются в одном индивидууме. История о том, как он играл роль привидения, – это нечто новое в его характеристике. Согласитесь, довольно необычное поведение…

До этой минуты Эд сосредоточенно рассматривал узоры на ковре. А тут вдруг взглянул на Диану и заговорил:

– Разрешите мне допросить Джонни? Только мне. Одному. Без свидетелей и без родителей, прислушивающихся к каждому слову.

Дэниел Кросгроу нахмурился:

– Я не уверен, что мальчик отнесется к вам с доверием. Он вас знает?

– Не с пеленок, – ответил Эд.

– Я представлю тебя, – вмешалась Диана. – Что, если мне поговорить с Джонни по телефону, сейчас, чтобы вы все слышали, о чем я с ним буду говорить? Скажу ему, чтобы он ждал Эда, и попрошу на все вопросы отвечать правдиво.

– Только вот что, Херси, – вставил Питер. – Ты поедешь со своим напарником.

Эд бросил взгляд на Диану и кивнул.

– С Лео все будет в порядке, – согласился он.

Что она потеряла? Ровным счетом ничего.

– Питер, можно воспользоваться вашим телефоном? – спросила Диана.

Джонни оказался дома; где же ему быть в субботний вечер? «С Тобесом», – промелькнуло у нее в голове. Джонни выслушал все, что она сказала, и сразу же согласился. Потом Диана поговорила с Николь, заручившись ее поддержкой. Эд тем временем разыскал Лео, и они уехали.

Было уже около восьми вечера. С общего согласия никто не уходил. Питер извлек из нижнего ящика стола бутылку ржаного виски и налил две порции – для себя и Дианы. Дэниел стоял у окна с банкой имбирного пива. Время тянулось медленно.

Мысли Дианы, словно бабочки, порхали с предмета на предмет. Что за музыку слушал Тобес в своей комнате?

Что-то серьезное, мрачное. Меланхоличная музыка. Возможно, ей следовало обратить особое внимание на его музыкальные пристрастия – он так часто появлялся у нее со своим плейером…

Если бы она знала, какой музыкой он увлекается, то, возможно, догадалась бы, чего он на самом деле добивается.

Чем обычно занимается Дэниел Кросгроу в субботние вечера? Почему никуда не пошел? Чего он здесь болтается?

Питер Саймс перетащил на стол из канцелярской корзины с полдюжины досье и углубился в чтение. Немного погодя достал ручку и принялся что-то писать. Ответил на несколько телефонных звонков. Время от времени к нему заходили люди с докладами или с последними новостями. При расследовании убийства хватает неотложных дел. Сейчас многое зависело от того, сколько времени судебный медик провозится с останками Дельмара.

«Любит ли Эд меня по-прежнему – после всего, что случилось?» – думала Диана.

Может ли она надеяться? Пусть не на предложение руки и сердца, но хотя бы на любовь? И можно ли отделить одно от другого?

Эд отсутствовал уже час.

Диана встала, побродила по комнате, разминая ноги. Питер не отрывался от своих бумаг. У нее прихватило мочевой пузырь. Когда она подошла к двери, пробормотав «вернусь через минутку», мужчины не обратили на нее ни малейшего внимания.

Она умылась и вытерла лицо, рассматривая свое отражение в зеркале.

Надо было уделять большее внимание литературе об убийцах-маньяках, тогда произвела бы впечатление на Дэниела. Интересно, он женат? В коротких шортах он был бы очень недурен…

В кабинете Питера за время ее отсутствия ничего не изменилось. Дэниел допивал свое имбирное пиво, уже вторую банку… Диана взглянула на часы, висевшие на стене, – прошел час и сорок минут.

Посетителей становилось все меньше.

Вскоре вернулись Эд и Лео.

– Так что же сказал парнишка? – спросил Питер, откладывая ручку.

Отвечал Эд:

– Сказал, что был на кладбище всего три раза: однажды с Дианой, однажды с мачехой и один раз с отцом, в субботу утром, когда он потерялся и его нашел Гаскойн. Но он никогда не ходил на кладбище ночью и никогда не видел там привидений. Похоже, он даже рассердился, что мы могли подумать такое.

Никто не взглянул на Диану, даже когда она запротестовала:

– Но Джонни сам говорил мне, что ходил туда. Доказательство – записи в истории болезни!

Эд поднял руку, заставив ее замолчать:

– Мачеха подтверждает, что Джонни рассказывал о привидениях, что он очень увлекается ими. По ее мнению, вполне возможно, что Джонни выходил на кладбище ночью, один.

– Но это не все! – воскликнула Диана. – Джонни рассказал мне, что Тобес упоминал о моей визитной карточке, которую нашли рядом с одним из трупов. Вы же не сообщали об этом прессе. Так откуда же Тобес это знает, если он не замешан?

– «Джонни рассказал мне, что Тобес упоминал…» Диана, вы хоть немного знакомы с законом? – Питер не скрывал своего раздражения. – Это показание, основанное на слухах! Ребенок может подтвердить ваши слова, а может и не подтвердить. И что же?

– Хочу прояснить еще один момент, – неожиданно вмешался Эд. – Диана сделала что-то вроде заявления… о вторжении в ее дом. Она мне говорила об этом.

Питер покачал головой:

– В моих документах нет таких показаний.

– Я был у нее той ночью. Правда, я спал, когда он заявился. Но мы с Дианой нашли свидетельства его вторжения.

У Эда была аудитория, которой позавидовал бы любой актер.

– Тогда почему ты не представил рапорт? – нахмурился Питер.

Эд молча опустил голову.

– Ходят слухи, – вкрадчиво заговорил Питер, – что вы с Дианой частенько встречаетесь. Похоже, слухи подтверждаются?

– Да.

– Нет, не подтверждаются! – прокричала Диана.

Эд пристально посмотрел на нее. Затем сказал:

– Но так продолжаться не может. Даже не верится, что Диана существует в реальном мире.

Воцарилось молчание. Диана хотела только одного: чтобы все быстрее закончилось. Чтобы можно было уйти – просто повернуться и выйти. Но это означало бы – оставить поле боя за ними, признать свое поражение.

Питер наконец заговорил:

– Я не понимаю вас, Диана. Несколько часов назад вы ворвались сюда, всех разогнали и заявили, что нашли убийцу. А теперь что? Впрочем, время не прошло впустую. Я о многом передумал. Скажите мне только одно: кого вы защищаете, кого поддерживаете? Джонни Андерсона, Тобеса Гаскойна, нас? Или, может, вы преследуете свои собственные интересы?

Диана понимала, что должна что-то ответить.

– Такого больше не повторится, это я вам обещаю.

– Это я вам обещаю, – повторил он ее слова, словно эхо. – Обещаю, что подразделение по делам несовершеннолетних преступников будет расформировано в понедельник. Я представлю рапорт. Пожалуйста, приготовьте отчет. Я должен знать, сколько должно вам наше отделение за работу… – он посмотрел на свой «Ролекс»,[56] – до двадцати двух часов тридцати восьми минут включительно.

Саймс поднялся – судья, удаляющийся на перерыв. У двери он сказал, обращаясь ко всем присутствующим:

– Я буду в отделе происшествий.

И вышел. Следом за ним – с расстроенным видом – Дэниел. Диана направилась к двери. Лео распахнул ее перед ней. По дороге пришлось обойти Эда. Ей показалось, что он еле держится на ногах.

– До свидания, – раздался за ее спиной голос, очевидно принадлежавший Эду; только звучал он как-то странно.

Она хотела ответить «до свидания» и думала, что ей это удастся, – но не сумела выдавить ни звука.

Итак, мы с Майком Андерсоном спотыкаемся об обгоревший, обглоданный собаками труп. Тобеса выгоняют, и очень долго после этого я плачу. Николь приносит мне на подносе еду. Что-то ем. Она сидит рядом со мной, держит меня за руку, и я не возражаю. Немного погодя говорю ей, что хочу почитать, и она уносит поднос вниз. К этому времени дом затихает…

Джонни собирался лечь спать, когда полицейские снова позвонили. На этот раз их было только двое, но один остался на площадке; он временами вмешивался в разговор. Николь представила их: один – Эд, второй Ленни. (Джонни думал, что его звали Ленни.) Ленни – тот, что остался на площадке.

Эд держался невозмутимо. Говорил с Джонни как со взрослым. Мальчик попросил его предъявить полицейский значок, и тот немедленно продемонстрировал его – будто Джонни являлся полноправным гражданином. Джонни попросил его показать и пистолет, но Эд объяснил, что не захватил с собой оружия. Потом Эд приступил к вопросам. Расспрашивал о Тобесе. О том, ходил ли Джонни с ним на кладбище, притворялся ли Тобес привидением, ну, и прочее в том же духе.

Джонни лгал.

Он и сам не понимал, почему лжет. Он знал только одно: вся эта возня не пойдет на пользу его единственному другу, его уэй-и. Джонни хотел выиграть время, чтобы собрать воедино все факты. Тогда многое приобрело бы некий смысл, но посторонним все это неинтересно, да, честно говоря, и ему самому эти факты сейчас ни о чем не говорили. Некоторые из них – просто ужасны…

Джонни также пришло в голову, что и ему не поздоровится, если он откровенно расскажет обо всем полицейским. Ему не хотелось, чтобы его отправили в психушку. Так что лучше уж остаться в стороне.

Он сказал Эду, что побывал на кладбище только три раза: с Николь, Дианой и отцом. Сказал также, что не верит в привидения и никогда ни одного не видел. Эд казался немного озабоченным, но не возражал: он потрепал Джонни по щеке (что за манера у этих взрослых?) и вышел из комнаты.

Джонни слышал, как он разговаривал внизу с Николь. Когда они ушли, она ничего ему не сказала, поэтому Джонни решил, что на сей раз все обошлось. Его беспокоило только одно – как бы они не задали несколько вопросов Диане, ведь она наверняка расскажет… Если расскажет, он притворится, что просто пошутил с ней, поэтому и наплел небылиц.

Джонни нервничал. Еще часа два он размышлял… Что-то не давало покоя, мешало ему, но он не знал, что именно. Его подташнивало, и он почти не ел. Сердце колотилось как бешеное. Предчувствие?.. Кажется, так это называют? Тревожное, мрачное предчувствие.

Той ночью Большой Т появился!

Произошло это довольно поздно; возможно, Тобес знал, что Джонни дождется его, что мальчик увлечен всем этим. Будильник Джонни показывал 9.54, когда Тобес появился под фонарем и помахал ему рукой. Конечно, Джонни не колебался ни секунды, он вышел к нему.

– Привет, – сказал Тобес.

Он протянул руку. Джонни, игнорируя этот жест, крепко обнял его. Тобес держал мальчика так осторожно, будто тот был треснутым яйцом.

– Как ты? – спросил он.

– В порядке. А ты?

– В порядке. Эй! – Он слегка отстранил Джонни. – Знаешь, я скучал по тебе.

– Я тоже. – Сейчас они стояли почти вплотную, однако не касаясь друг друга. Тут Джонни вспомнил про Эда. – Тобес, приезжали двое полицейских, спрашивали про кладбище, и про привидения, и про тебя.

Джонни подробно рассказал о визите полицейских. Тобес вроде бы остался доволен, что Джонни им соврал.

– Я не сказал ничего, Тобес, честно! Я тебя ни за что не подвел бы.

– Спасибо, Джонни. Порядок.

– А мы пойдем охотиться за привидением?

– Нет, Джонни. Сначала надо позаботиться о себе.

– Но… ты вернешься?

– Может быть, на той неделе…

– А не раньше? Ну пожалуйста…

– Джонни, ты должен внимательно выслушать меня, хорошо? У тебя предки что надо. Ты сам не понимаешь, что у тебя за предки. По-твоему, от них житья нет, но они любят тебя, и они не… не устраивают тебе заварухи. Так что постарайся с ними поладить. Ты меня понял?

Джонни грустно покачал головой.

– Они любят тебя, глупыш.

– Но ты – тоже!

– Не хочу встревать между тобой и предками. Не хочу.

– Ведь мне так мало надо – только видеться с тобой время от времени. Что в этом плохого?

– Джонни, почему ты не можешь понять? Твои родители хотят защитить тебя от меня… – Он смотрел куда-то за спину мальчика. – Вот как сейчас, о черт!

Джонни не верил своим глазам. Только что Тобес был рядом – и вдруг исчез, даже не попрощавшись.

– Джонни! – раздался крик. – Что ты там делаешь! – Николь была почти такой, как раньше, – Злой Колдуньей. – Я видела вас! – набросилась она на мальчика, когда они двинулись к дому. – Ты был с Тобесом, так?

– Нет.

– Не ври. Я хорошо разглядела его лицо. – Наступила долгая томительная пауза. – А он, ну, знаешь… ничего не делал? – Она, должно быть, подумала, что Джонни не понял, потому что тотчас же спросила: – Он не прикасался к тебе?

Джонни покачал головой. Николь не спускала с него глаз; она, кажется, готова была заплакать. Наконец сказала:

– Ты знаешь, который час? – Она посмотрела на свои часики. – Четверть одиннадцатого, а ты разговариваешь с этим… этим человеком, разговариваешь, стоя у калитки. А ведь обещал не ходить больше на кладбище…

– Я был у калитки, не на кладбище.

Николь притопнула ногой:

– Вот что… Сейчас же иди к себе и благодари Бога, что я решила ничего не рассказывать Майку. Но если ты еще раз совершишь такую глупость, я отчитаю тебя перед доктором Цзян. А теперь марш наверх!.

Она боялась за него, Джонни понимал это. Что не мешало ему ненавидеть ее.

Там, где Эд с Лео припарковали машину, земля была твердой, а чуть подальше, ближе к морю, влажной и вязкой, точно грязь. В свете зари можно было рассмотреть пленку, которая обычно появляется на стоячей воде. Они остановили машину и направились к камням. Впереди видны были прожектора, освещавшие медиков, а чуть поодаль сидел мужчина, обхвативший голову руками. Черный лабрадор норовил ткнуться носом в его лицо.

Эд подошел к человеку с собакой.

– Я детектив Эд Херси, – сказал он, показывая свой значок. – Это мой коллега, детектив Лео Сандерс.

Мужчина поднял голову. Ему было за тридцать. Отросшая щетина, бледное лицо, черные провалы глаз… Он неловко попытался приподняться, но Эд положил руку ему на плечо.

– Сидите, сидите, – сказал он, присаживаясь рядом на корточки. – Красивая собака… эй, пес, как дела?

– Это сука, – пробормотал мужчина. – Патси…

– Что ж, привет, Патси, славная собачка, хорошая девочка. – Стало светлее, Эд уже мог видеть, что парень ужасно тощий и дрожит от холода в своем тренировочном костюме, хотя сентябрьское утро было довольно теплым. – Вы Гарри Модзли, верно?

– Да.

– И вы нашли…

Модзли отвернулся, его тошнило. Патси завиляла хвостом, тоскливо глядя то на Эда, то на хозяина. Подошел Лео, он уже обследовал «находку», лежавшую у кромки воды.

– Молодая белая женщина, – сказал Лео. – На вид – лет двадцать пять, задушена. Сексуальные контакты отсутствуют, мертва несколько часов. Водительские права на имя Максин Уолтертон.

Эд поднялся; все суставы его заныли. Прошлой ночью, приехав домой, он напился, а Лео поднял его в четыре утра…

– Почему я? – хрипел Эд. – У меня выходной. – И тогда Лео сообщил ему о визитках, которые обнаружили возле тела…

– Послушайте, Гарри, – обратился Эд к парню в тренировочном костюме. – Мне очень жаль, что приходится просить вас об этом, но я хочу, чтобы вы сказали мне, где вы их нашли.

– Визитные карточки? – Модзли понемногу приходил в себя.

– Да, карточки.

– Я нашел их около… тела.

Опираясь на Эда, Модзли подошел с ними к тому месту, где «ангелы смерти» со своими помощниками методично выполняли свою работу. Вокруг были разбросаны белые прямоугольные карточки, прикрытые от воздействия стихии пластиковой пленкой. Эд подошел к главному эксперту и вооружился щипчиками. Осторожно приподнял ими край пластика, выудил оттуда карточку.

– «Диана Цзян», – прочитал он вслух.

– Может, теперь она занимается водолечением? – усмехнулся Лео.

Диана очнулась от темного удушливого кошмара. Было уже поздно, на небе ослепительно сияло солнце, шумел прибой. А она только просыпалась… Диана лежала в постели и смотрела на ярко-синее небо, смотрела, пока не заболели глаза. «Надо одеться, сварить кофе и что-нибудь съесть, иначе совсем ослабею. Впрочем, наплевать. Зачем мне вставать?»

Она включила радио. Пять минут легкой музыки – затем последние новости. Еще одно убийство, на сей раз – молодой женщины. Ее нашли задушенной на берегу океана, неподалеку от Пойнт-Сола. Территория Харли. Выпуск новостей затягивался. Совсем недавно на побережье царили мир и покой; теперь молодые люди гибнут один за другим, а полиция бездействует. Та-ра-ра-ра. Диана выключила радио. Желудок свело судорогой.

Джонни делал домашнее задание по математике, когда опять приехали двое полицейских. Только на этот раз все было гораздо хуже. Сначала они часа два допрашивали Николь. А потом все вместе вошли в его спальню – Николь, Эд (это тот симпатичный тип, что приходил раньше) и Ленни, который оказался Лео.

– Джонни, – сказал Эд, – ты знаешь, что прошлой ночью была убита молодая женщина?

Джонни ответил, что краем уха слышал по радио о каком-то убийстве.

– Труп нашли на берегу, ее задушили. Так что это очень серьезно, понимаешь?

Джонни кивнул. К нему вернулось вчерашнее ужасное предчувствие.

– Джонни, я хочу тебя кое о чем спросить. Очень многое зависит от того, насколько внимательно ты меня выслушаешь. Итак, видел ли ты Тобеса Гаскойна прошлой ночью?

Джонни переводил взгляд с одного лица на другое. Он не знал, что ответить. Внезапно за спиной его послышался какой-то шорох – это Николь рылась в его вещах. Затем подошла к нему с его дневником в руках.

– Черт возьми! – заорал он.

Слезы градом катились по его щекам. Откуда она знает, где он прячет дневник? Давно ли она читает его? Давно ли читает его мысли? Он бросился к ней, но Николь оказалась проворнее, она подняла дневник над головой, чтобы он не дотянулся, а Лео тем временем схватил его за плечи. Джонни брыкался и царапался, да что толку?..

Лео держал его, пока Эд с Николь читали дневник.

– Это правда? – спросил Эд, пристально глядя на него. – Ты видел Тобеса между десятью и четвертью одиннадцатого?

– Да, видел, – пробурчал Джонни. – Спросите ее – она тоже видела.

– Знаю, что видела. – Эд с улыбкой протянул блокнот Джонни. – Спасибо тебе, Джонни. Это все, что мы хотели узнать.

Когда они подошли к двери, Джонни спросил:

– Кого на этот раз убили?

– Женщину по имени Максин Уолтертон. Это имя что-нибудь говорит тебе?

– Нет.

– У нее был костюмерный магазин. Может, что-нибудь знаешь о ней?

– Нет, не знаю.

Когда они ушли, Джонни открыл свой дневник и написал всего одну строчку:

«Надо найти тайник, чтобы как следует спрятать его».

Диана прошла на кухню и заварила китайский чай. Выпила чашку, обжигая губы. Чай восстановил ее силы, и она даже решилась на несколько упражнений хатха-йоги. Все шло прекрасно, пока кто-то не постучал в дверь, помешав ее медитации.

– Да?

Дверь открылась, и вошли Эд с Лео – вконец измотанные.

– Привет, – бросил Эд. – Можно присесть?

Она указала на ближайшие кресла и почти физически ощутила, с каким облегчением они уселись. Эд, наклонившись вперед, протянул ей визитную карточку:

– Узнаешь?

Диана повертела ее в руках.

– Одна из моих визиток, – сказала она удивленно. – Послушай, где…

– Пойнт-Сол.

В последних известиях сообщили, что очередная жертва, Максин Уолтертон, была найдена неподалеку от Пойнт-Сола. У Дианы подогнулись колени; она едва добралась до ближайшего кресла.

– Это ведь не связано с той девушкой? – жалобно проговорила она. – Скажи мне, что нет, – ведь не связано?

– Я нашел ее на берегу, рядом с телом, – ответил Лео. – Их там было не меньше дюжины, этих визиток.

Диана пыталась найти в этом какой-то смысл, но мысли ее блуждали в потемках.

И вдруг она вспомнила о том, что рассказал ей Джесси Браун. Он взял визитки, как и другие ребята, а потом выбросил их где-то по дороге к Пойнт-Солу. Конечно, он бывал у…

– Их нашли неподалеку от Харли? – спросила она слабым голосом.

Эд молча кивнул.

Диана поднялась и направилась к кухне. Потом остановилась. Подпирая ладонью щеку, она стояла, покачиваясь, точно пьяная.

– Диана…

– Подожди минутку.

Мужчины недоуменно переглянулись. Лео неуклюже приподнялся, поудобнее устраиваясь в кресле, и прикрыл глаза. Эд с беспокойством наблюдал за Дианой; склонив голову набок, она с задумчивым видом расхаживала по комнате.

– Эд, – сказала она наконец, – можно поговорить с тобой наедине? Извини, Лео…

– А стоит ли? – спросил Эд.

– Пожалуй, не стоит, – вставил Лео.

– Ну пожалуйста, – жалобно проговорила Диана.

Полицейские снова переглянулись. Лео, поднявшись, нарушил молчание:

– Жду в машине.

– Пять минут, – отозвался Эд.

– Договорились.

Когда дверь за Лео закрылась, Диана сказала:

– Эд, не вози меня больше в участок.

– Что?

– Не вози. Ты можешь вызвать меня для дачи показаний, можешь вручить мне повестку из суда, только, пожалуйста, не вози.

– Не понимаю, о чем ты?

Диана прервала свое бессмысленное кружение по комнате. Опустив руку, которой подпирала щеку, сказала:

– Кажется, я знаю, как туда попали эти визитки. И я пожертвую интересами пациента, но объясню тебе…

Она покачнулась. Эд успел подхватить ее и уложил на диван. Диана, запрокинув голову, уставилась в потолок. Она обещала Джесси, что расскажет полиции об этих визитках в том случае, если не будет другого способа снять с него подозрение. А сейчас собиралась открыть его тайну, чтобы снять подозрение с себя.

Нет, она все-таки расскажет… потому что Эд – дороже всего на свете, и она готова на любые жертвы, чтобы удержать его, готова пренебречь профессиональной этикой, лишиться уважения к себе – такова цена, которую предстоит заплатить.

– У меня есть пациент… Его направили на лечение решением суда. Его зовут Джесси Браун.

Эд нахмурился:

– Знаю, мы с Лео допрашивали его.

– У него была куча моих визиток. Он их украл. Потом испугался и выбросил на берегу, неподалеку от Харли.

Эд задумался.

– Так, так, – сказал он наконец. – Согласно заключению экспертизы, визитки пролежали там довольно долго. Большую часть нашли в пещере, вместе с презервативами и прочей дрянью. Но несколько штук валялось на берегу, у самой воды. Как будто кто-то нарочно их там бросил.

«Он бросил их в гневе, – подумала она. – Он ненавидит меня…»

– Ты думаешь, это был Тобес? – прошептала она. – Ты действительно так думаешь?

– Нет, – ответил Эд, – мы так не думаем.

Диана широко раскрыла глаза:

– Ты… так не думаешь?

– У него железное алиби, такое не разбить и Перри Мейсону.[57] У нас есть свидетель, который видел, как Максин, выйдя из закусочной, пошла по берегу с парнем, а позднее этот свидетель слышал шум борьбы и крики. Это произошло в пять минут одиннадцатого. Тобес в это время был с Джонни Андерсоном. Николь Андерсон видела их вместе, да и мальчик подтверждает ее показания. Кто бы ни убил Уолтертон, это сделал не твой драгоценный пациент.

Эд направился к двери. Диана, вскочив с дивана, догнала его. Вцепившись в его рукав, простонала:

– Пожалуйста, не уходи. Не хочу, чтобы ты уходил.

Он пристально посмотрел на нее и отвернулся. Она решила, что он хочет уйти, и еще крепче в него вцепилась. Несколько секунд Эд стоял в нерешительности, затем повернулся и прижал Диану к себе. Губы их встретились.

Когда они наконец оторвались друг от друга, губы Дианы горели. Словно их огнем обожгло. Она хотела что-то сказать, но Эд прижал палец к ее губам и отстранился от нее.

Они вышли из дома и увидели Лео, направлявшегося к парадной двери. Заметив их, он постучал по часам и вернулся к машине.

– Убийца – все тот же парень? – тихо спросила Диана.

– Кросгроу утверждает, что нет. – Эд внимательно рассматривал землю у себя под ногами, словно надеялся, что именно там найдет ключ к разгадке. – Кросгроу говорит, что это не наш приятель, так как убийство произошло не на кладбище. Максин задушили на берегу океана. К тому же жертва – женщина… И на теле нет ожогов.

Они остановились. И хотя стояли рядом – каждый как бы сам по себе. Потому что им нечего было сказать друг другу. Но едва лишь Эд направился по дорожке к машине, Диана крикнула ему вслед:

– Никаких судебных повесток! Никаких споров! Ты мой должник! – Он не ответил, и она крикнула еще громче: – Ты мой должник!

Наступил понедельник. Диана проснулась бодрая и веселая, к семи утра она уже была в своем кабинете. Следующие два часа были посвящены ее детищу – подразделению по делам несовершеннолетних преступников. Надо было закрывать дело.

Диана вздохнула, перебирая досье. Как трудно свести все это воедино – и как легко разрушить… Столько усилий затрачено – и такой жалкий результат. Сначала увлечь Питера Саймса своим замыслом, обработать городской магистрат, прессу, выступить по телевидению, преодолеть сопротивление полицейских; потом составить программы, рабочие группы, списки литературы. И наконец, согласовать все это с расписанием других людей, постоянно учитывая их пожелания, никогда не навязывая своих условий. Проявить столько терпения, благожелательности, заплатить такую цену… А в результате – ноль.

Тобеса Гаскойна она ждала к девяти. Однако в четверть десятого он еще не появлялся. Вошла Джулия Пейдж с конвертом в руке. В конверте – одна из визиток Дианы с ее домашним адресом и номером телефона. На обратной стороне было написано: «ТЕПЕРЬ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ».

– Кто это передал? – прохрипела Диана.

Джулия взглянула на нее с беспокойством:

– Ну… можно выяснить. Я хочу сказать… Диана, что случилось?

Диана протянула ей визитку.

– Узнаешь почерк? – спросила она.

– Мог написать кто угодно. Печатные буквы.

Диана засунула визитку в конверт и бросила его в ящик стола. Она не сомневалась, что это дело рук Тобеса, но как убедить других? И почему он не пришел?

Допустим, что визитку отправил все же не Тобес… Но кто еще мог это сделать?

Диана пыталась об этом забыть, но мысли ее упорно возвращались к конверту. Джулия приготовила чай, хотя Диана ее не просила об этом.

– Ты в последнее время сама не своя. Может, объяснишь, в чем дело?

Диана хотела уклониться от ответа и стала рассказывать о том, что случилось с ее подразделением. Но получилось так, что рассказ этот переплелся с историей их отношений с Эдом Херси.

– Почему бы тебе не показаться врачу? – неожиданно спросила Джулия.

– Сама об этом думаю. Не знаю только, к кому обратиться…

– Разве у тебя нет практикующих друзей?

– Вообще-то есть, но с ними проблемы… Фрэнсис Баггели, может быть?.. Впрочем, нет, не подходит. Живет далеко. И кроме того… Мне нужен кто-нибудь незнакомый.

– Может, тебе сейчас взять на несколько дней отпуск? Слетала бы в Сан-Диего? Помнишь, как ты не смогла поехать и отдала мне свой билет? Я прекрасно отдохнула, ты себе даже не представляешь. В то время я как раз порвала с одним типом и…

– Джулия, Джулия, окажи услугу. Не рассказывай никому о том путешествии. И о том, что я отдала тебе свой билет…

– Хорошо, хорошо, не волнуйся. – Джулию, очевидно, удивила ее горячность.

– Понимаешь, льготные авиабилеты нельзя передавать другому лицу. Если об этом узнают, авиакомпания может лишить меня постоянного билета. А мне это экономит больше двух тысяч в год.

– Спорим, ты просто боишься налоговой инспекции? – улыбнулась Джулия. – Ладно, не стану доносить на тебя, а то попадешь за решетку за мошенничество с уплатой налогов.

– А я тебя засажу тогда в психушку, скажу, что ты просто рехнулась. – Диана натянуто рассмеялась. К счастью, в этот момент зазвонил телефон.

– Привет, – произнес мужской голос.

Последовало долгое молчание. Диана узнала голос в трубке, но не в силах была вымолвить ни слова.

– Это ты, Эд? – спросила она наконец, чувствуя себя последней дурой.

– Угу. Послушай, та информация, которую ты просила меня добыть…

– Какая информация?

– О школьном досье Гаскойна, помнишь?

Она вспомнила, но не сразу. Давным-давно, когда жизнь казалась такой насыщенной, она попросила Эда помочь ей отыскать бумаги Тобеса.

– Диана… ты слушаешь?

– Да. Извини. Просто я… не думала, что еще раз услышу твой голос.

– О Господи… Так вот сегодня утром пришел ответ на наш запрос. Информацию собирали долго, по кусочкам… И есть одно имя, представляющее для тебя интерес. Сэмюэл Д. Бейкер. Живет в Куинсе, Нью-Йорк. Старый школьный директор Гаскойна.

Он продиктовал адрес, номер телефона отсутствовал.

– Спасибо, Эд. Я – твой должник.

– А я-то думал, что должник я…

Диана не знала, что ответить. Губы у нее все еще болели после вчерашнего поцелуя. Интересно, а у него – тоже?

Эд откашлялся:

– Но проблема состоит в том, что школа закрыта. Не хватает учеников. И еще одно: все документы, имеющие отношение к Гаскойну, пропали, похоже, уничтожены.

– Эд… спасибо тебе. В этих обстоятельствах я…

– Ладно, скоро увидимся.

Он тихонько засмеялся и положил трубку.

Она позвонила в справочное бюро и узнала телефон Сэмюэла Д. Бейкера из Куинса. Затем набрала его номер.

Ответил женский голос, слишком молодой для жены Бейкера. Диана объяснила, кто она и по какому поводу звонит. Женщина попросила подождать. Последовала долгая пауза. Наконец трубку взял Бейкер. Диана изложила историю своих злоключений.

– Да. Помню его. – Голос Бейкера звучал не слишком доброжелательно. – Как вы сказали, кто вы?

Диана еще раз объяснила причину своего интереса к школьному досье Тобеса, рассказала о судье Сириле Де Месне, о калифорнийской системе принудительного лечения.

– Вы не знаете, где может находиться его школьное досье? – спросила она в заключение.

– Оно уничтожено.

– Вы хотите сказать… после того, как закрыли школу?

– Я хочу сказать, что оно уничтожено.

– Мистер Бейкер, извините, но я не понимаю, о чем вы говорите.

И снова долгая пауза. Она услышала женский голос. Бейкер пробормотал: «Да, сегодня в шесть». Хлопнула дверь. Женщина ушла, но Бейкер по-прежнему молчал.

– Послушайте, мистер Бейкер, Тобеса подозревают в убийстве. Точнее, в нескольких убийствах. Я не верю, что он виновен. Вы можете помочь? Прошу вас…

– Вы говорите об убийстве, – сказал он. И повторил: – Вы говорите об убийстве… – Казалось, он собирается с мыслями. И вдруг спросил: – А что это за убийство?

– Что вы имеете в виду?

– Я спрашиваю: что это за убийство? Неужели вам непонятен мой вопрос?

Она услышала в трубке учащенное дыхание. Похоже, Бейкер нервничал. Наконец он спросил:

– Имело ли место сожжение? Или секс?

Диана смотрела прямо перед собой, боясь пошевелиться, сказать что-нибудь такое, что дало бы повод Бейкеру повесить трубку.

– Имело место то и другое, – выдохнула она.

И снова Бейкер надолго замолчал.

– Вы когда-нибудь бывали в наших краях? – произнес он чуть ли не минуту спустя. – Дело не в том, что я не доверяю вам. Но и у стен есть уши…

– Я приеду к вам, если это необходимо.

– Не знаю, поможет это вам… или нет. – Опять долгая пауза. – Думаю, что поможет. – Теперь он говорил гораздо спокойнее и увереннее. И вдруг сказал нечто очень странное, эти слова навсегда врезались в память Дианы: – Я жил с этим и страдал от этого не один год.

– Когда вам удобно встретиться со мной? – спросила она.

– Когда вам удобно приехать?

Диана принялась листать свою записную книжку, с ужасом отмечая – занято, занято, может, в субботу, может, через неделю… но ее отчет суду по делу Тобеса должен послезавтра лежать на столе у судьи Де Месне, времени нет…

– Как насчет завтрашнего утра? – услышала она свой голос.

На следующее утро, без пятнадцати одиннадцать, она шагала по тротуару – в квартале от дома Бейкера.

День был жаркий и душный. То и дело над головой завывали реактивные самолеты, заходившие на посадку в аэропорту Кеннеди. Диана поражалась – как выносят этот адский шум люди, живущие поблизости? Без пяти одиннадцать она остановилась у нужного ей дома. Позвонила.

За дверью – ни звука. Диана осмотрела дом: обшит древесиной, выкрашенной в канареечно-желтый цвет; темно-красные оконные рамы и парадная дверь; аккуратный, но, пожалуй, чуть засохший садик. На покатой подъездной дорожке стоял небольшой черный «форд» – модель, уже снятая с производства. Детский велосипед у дверей гаража, в отличие от машины, – новый. Внуки?..

Наконец за дверью послышались шаги. Открыла женщина. Высокая, сутуловатая, с кислым выражением лица, явно свидетельствовавшим о том, что она уже не ждет от жизни никаких радостей. Эта женщина чем-то напоминала актрису на эпизодической роли в «Роуз-Энн».[58] Женщина носила очки, которые сильно старили ее; в первую секунду Диана дала ей лет пятьдесят, но, когда та заговорила, Диана поняла, что ее собеседница значительно моложе.

Диана представилась, и женщина предложила ей войти. Голос у нее был высокий и пронзительный, как у актрис, исполняющих детские роли. Она проводила Диану в комнату.

– Принести кофе?

Вопрос был адресован не Диане, а мужчине, который находился в этой комнате. Мужчина сначала посмотрел на женщину, потом – на гостью.

– О… – сказал он, пытаясь подняться, – вы, должно быть, Диана Цзян?..

Они обменялись рукопожатиями.

– Да. Кофе… хотите кофе?

Диана кивнула.

– Два. Спасибо, дорогая.

Женщина вышла, закрыв за собой дверь.

– Моя дочь, – объяснил Бейкер. – Она ухаживает за мной.

– Это хорошо.

– Как сказать. Для ее мужа и ребенка – не очень. Большую часть времени провожу здесь. Еду мне чаще всего приносят сюда. За исключением Дня благодарения и Рождества. Садитесь.

Диана окинула взглядом комнату.

В оконной нише стояло кресло-качалка; окно смотрело на другую часть высохшего, пожелтевшего сада. Воздух в комнате – холодный и наполненный затхлыми запахами прокисшей пищи. В окнах, похоже, тройные стекла – очевидно, для защиты от шума; однако толку от них немного, как, впрочем, и от кондиционера, расположенного под самым потолком на одной из стен. Это была устаревшая модель, работавшая со страшным шумом. Диана заметила и пятна плесени на голубом когда-то ковре; на него годами капала вода, сочившаяся сквозь дырявую крышу.

На Бейкере была белая рубашка с короткими рукавами, мятая, несвежая, вся в жирных пятнах, и вельветовые брюки. На ногах – старые шлепанцы, один из них дырявый, и сквозь дырку был виден большой палец. Он носил очки с толстыми линзами, и поэтому глаза его казались неестественно большими.

Бейкер медленно покачивался в своем кресле, с любопытством поглядывая на гостью. Она вежливо улыбалась, исподтишка осматривая комнату.

У одной из стен стоял диван, очевидно служивший кроватью, днем его складывали; над диваном – две дешевые репродукции пейзажей Новой Англии. У изножья дивана – аквариум с тропическими рыбками; пузырьки воздуха непрерывным потоком поднимались к поверхности. Большую часть комнаты занимали книжные полки. Диана склонила набок голову, читая надписи на корешках.

– «Англ. лит.», да? – весело спросила она.

– Сорок лет ей отдал. – Бейкер вцепился в подлокотники кресла. – Начал преподавать после окончания колледжа. Хотел немного подзаработать, а уж потом начать настоящую жизнь. – Он рассмеялся; смех его напоминал хрюканье борова. – Так это и стало моей жизнью, и ничего настоящего в ней уже не было.

Неловкое молчание нарушила дочь, которая принесла две кружки кофе на медном подносе; такие продаются в каждой лавчонке, красная цена – десять долларов. Диане подали кофе с молоком. Никто не поинтересовался – а пьет ли она такой? Женщина поставила поднос на стол и удалилась.

Бейкер, устроившись поудобнее в кресле, уткнулся носом в свою чашку и принялся пить маленькими глоточками, поглядывая на Диану с прежним любопытством.

– Знаете, – заговорил он наконец, – а я изменил свое решение.

Сердце Дианы екнуло. Она в смятении смотрела на этого семидесятилетнего, обрюзгшего человека с редкими неухоженными волосами и безвольным подбородком. Ей вдруг подумалось: а как ему удавалось поддерживать порядок в классе, где сидели шестнадцатилетние юноши? Но она поняла только одно: свой кусок хлеба он зарабатывал тяжким трудом.

– Есть вещи, – заявил он, – о которых лучше помалкивать.

– Выходит, я совершила такое путешествие, чтобы выпить с вами чашку кофе?

Он усмехнулся и отвел глаза. Диана чувствовала, как в ней закипает гнев. Она должна, должна подчинить этого человека своей воле, но горечь, исходившая от него, отпугивала ее, точно ядовитые пары.

– Сорок один год, – сказал он отрывисто. – По горло сыт американской системой средних школ, доктор. – Бейкер покачал головой, издавая звук, похожий на «кха-х!» – это он откашлялся.

– Вы все время преподавали в Аркаде? – коснулась она интересующей ее темы.

– Упаси Боже! Вы что, издеваетесь надо мной? – В его голосе появились раздраженные интонации. – Прожить всю жизнь в Аркаде? Да там зимой ученики из-за холодов чаще сидят дома, чем ходят в школу. На много миль вокруг занесенные снегом поля и леса, да с полдюжины домиков, да поселковый магазинчик и плакат с надписью: «Спасибо вам, что вы осторожно проезжаете… по какому-то там поселку». Одна минута – и деревушка остается позади, еще минута – и вы проезжаете точно по такому же крохотному городку.

Снова покачал головой, снова откашлялся.

– Аркад был высшей точкой моей карьеры, – продолжал он. – Поднялся до помощника директора школы. Проходил собеседование. Кроме меня, заявление подали только пять человек. Помню, прихожу домой, к жене, ее звали Гвен, прихожу гордый: я получил работу. Не знал еще, что это убьет ее. Холод, я имею в виду.

Его голос звучал все тише и тише, все ниже и ниже опускался подбородок. Диана осторожно достала диктофон, и включила его. Потом она сама перепечатала это «интервью». На бумаге оно заняло всего несколько страниц, но разговор их прерывался долгими паузами. Паузы Диана фиксировала лишь изредка; кроме того, вычеркнула некоторые словечки Бейкера, а также бесконечные повторы. Но сколько раз она потом ни просматривала рукопись, всякий раз слышала его ежеминутные «кха-х!»; и видела его огромный колышущийся живот… припоминала каждую черту его взволнованного лица, которое становилось все печальнее…

Бейкер. Значит, хотите записать все это на пленку, так?

Цзян. Вы против?

Бейкер. Да в общем-то мне все равно. А для кого запись?

Цзян. Я перепечатаю для себя копию. Только один экземпляр. А запись на ленте потом сотру.

Бейкер. Да-да, конечно. Но все это останется на вашем компьютере. Ну и что? Мне теперь на это наплевать. Ваша штука правильно меня запишет?

Цзян. Слово в слово.

Бейкер. Тогда порядок. Вас интересует Тобес Гаскойн. Ладно. Когда я занял свою должность в Аркаде…

Цзян. Простите, когда это было?

Бейкер. Осенью восемьдесят шестого.

Цзян. Извините. Продолжайте.

Бейкер. Когда я начал работать в школе, Тобес был самым плохим учеником – и по поведению, и по успеваемости. Длинный список прогулов. Непослушный. Провалы по всем предметам, кроме музыки. Но кроме музыки – абсолютно никаких интересов. Другие ребята его ненавидели. Ни друзей. Ни будущего. Ничего… Но я сказал себе: ты получил эту работу, место помощника директора, поэтому тебе придется разбираться с этим парнем. И я стал собирать сведения. Начал вот с чего: расспрашивал учителей, читал его письменные работы. История знакомая, как выяснилось. Мать бросила, не смогла, наверное, жить с отцом. Отец, Терри Гаскойн, был как заноза в заду. Пьянство. Лень. Большей частью не работал, жил на пособие. Разобраться во всем этом – плевое дело: каков отец, таков и сын.

Цзян. Вы встречались с его отцом?

Бейкер. А как же, несколько раз. Гаскойн-старший не хотел ничего понимать. Избивал мальчишку до полусмерти и, не стесняясь, говорил об этом. Удивлялся, почему я не берусь за ремень, если парень доставляет мне кучу хлопот.

Цзян. Обращались ли вы в другие организации?

Бейкер (смеется). Доктор, в сельских районах штата Нью-Йорк другие организации – это агент по продаже недвижимости, контора которого находится в пяти милях от центра города.

Цзян. Итак, вы говорите…

Бейкер. Нет, я ничего не говорю.

Цзян. Продолжайте, пожалуйста.

Бейкер. Настало лето восемьдесят восьмого. Тобесу было, позвольте-ка…

Цзян. Пятнадцать?

Бейкер. Что-то около того. По крайней мере, он был в десятом классе. Нет, остался на второй год – значит, в девятом. У него возникли… какие-то отношения с одним из учителей девятого класса. Его звали Дик Танбридж. Дик был любителем пива и кегельбана. Особой близости между ними не было. (Долгая пауза.) Так мы там и жили. А во время снежных буранов словно проваливались в преисподнюю. Так вот, в то лето… к тому времени Тобес окончательно свихнулся. Он увлекся казнями.

Цзян. Казнями?

Бейкер. Да, сожжения на костре, гильотинирование… Он соорудил крохотную игрушечную гильотину, которой можно было разрубить пополам банан, я сам видел… Но в основном сожжение на костре. Как сейчас помню… мастак он был в этом деле…

Цзян. Простите, что перебиваю. А вы писали об этом в его характеристиках? Упоминалось ли об этом в тех документах, которые пропали?

Бейкер. Может, и упоминалось. Несколько раз. Да и какое это сейчас имеет значение? Тех характеристик давно не существует…

Цзян. Пожалуйста, продолжайте.

Бейкер. Так вот, подходим к самому главному. К истории с Джоэлом Хагеном.

Цзян. Простите?..

Бейкер. Он рассказывал вам когда-нибудь о Джоэле? На ваших сеансах…

Цзян. Мне не хотелось бы обсуждать… Нет, не рассказывал.

Бейкер. Не удивляюсь. Дело это замяли. А потом школу закрыли, так что… (Долгая пауза.) Джоэл был того же возраста, что Тобес, но намного… ярче. Его отец был юрисконсультом в одной из рекламных фирм. В одной из тех, что имеют шикарные конторы на Манхэттене. Он там и жил большую часть недели. А мать занималась фермой своих родителей. Большой размах, выгодное дело в те дни. Ее родители преуспевали, и она любила эту работу, ей была по душе такая жизнь. (Смеется.) Ненавидела Манхэттен, всех этих «шлюх на каблуках», так она обычно говорила. «Нет там ничего стоящего, кроме шлюх на каблуках, мистер Бейкер». И держала при себе Джоэла. Вот почему он учился в этой школе. И учился прекрасно.

Цзян. Похоже, вы любили Джоэла.

Бейкер. Я любил всех хороших ребят. Тех, которых стоило любить. Только не пытайтесь приписать мне то, чего я не говорил.

Цзян. Извините.

Бейкер. Да, так вот… Однажды до меня дошли слухи… Джоэл сказал, что Тобес пристает к нему.

Цзян. Пристает? Вы имеете в виду сексуальные домогательства?..

Бейкер. Да. Хотя ребята не очень об этом распространялись. Поначалу просто шушукались по углам на переменах. «Он положил руку ему на колено». Потом все стало гораздо серьезнее. «Он заставил Джоэла раздеться, потом сделал то и сделал это». Понимаете? Дальше: «Он силой его заставил…» Наверное, вам обо всем этом известно больше, чем мне. А потом мы узнаем… Джоэл чуть не погиб при пожаре. И я думаю, все мы думали, что пожар устроил Тобес. Он почти сознался в этом. Мы с Диком Танбриджем допросили его с пристрастием, мы…

Цзян. Минуточку, пожалуйста. Как возник этот пожар?

Бейкер. Очень странно. На окраине Аркада, к северу от города, стоял старый, полуразрушенный дом. Как-то летней ночью он загорелся. Пожарные приехали и услышали чьи-то стоны. Джоэла нашли в подвале. Его вытащили. Оказалось, что кто-то ударил его по голове и бросил там, – очевидно, тот, кто устроил пожар.

Цзян. Хотите сказать, что его пытались убить?

Бейкер. Похоже на то. Итак, Джоэл вышел из больницы. Нервное потрясение, ожоги, сотрясение мозга – довольно тяжелое состояние. Полицейские решили допросить его, И мы тоже. И вот что мы узнали… В тот вечер Джоэл ходил в город к друзьям и возвращался к себе на ферму поздно вечером. Шел как раз мимо того старого дома. И тут появилась хорошенькая девушка, в шортах, с длинными белокурыми волосами, весьма привлекательная и сексапильная, и стала нашептывать ему: «Привет, Джоэл, хочешь позабавиться? Я знаю местечко, куда можно пойти». И пахло от нее потрясающе. По словам Джоэла, было уже темно, и он не разглядел ее лица. Но понял, что эту девушку он не знает. В общем, он отправился с девицей в тот старый дом. И больше он ничего не помнил, помнил только, что его нес на руках какой-то пожарный. И жуткую боль в затылке. Словом, Джоэл не видел ничего, кроме этой девчонки, и все стали говорить, что он выдумал всю историю, чтобы скрыть какие-то свои делишки. Видите ли, Аркад – крохотный городишко, в сущности, поселок. Все знают друг друга в лицо. Так вот, не было там девчушки, похожей по описанию на ту искусительницу, которую встретил Джоэл.

Цзян. Каким образом Тобес оказался замешанным в это дело?

Бейкер. Ну, конечно, сразу же все подумали на него… У Джоэла не было врагов, кроме Тобеса, поэтому Тобеса и заподозрили.

Цзян. Простите, вы что же, пришли к выводу, что Тобес был… гомосексуалистом?

Бейкер. Тогда – нет, не был.

Цзян. А позднее?

Бейкер. Лучше, если я расскажу по порядку, как все случилось. Нам с Диком Танбриджем как бы поручили вести расследование.

Цзян. Кто?

Бейкер. Директор школы. Человек по имени Отис Лейк. Не самый симпатичный из моих коллег, но это к делу не относится. Лейк хотел замять это дело. Он вот-вот должен был уйти на пенсию, и ему не хотелось заканчивать свою карьеру скандалом. Лейк сказал мне: «Послушайте, вы с Диком поговорите с этими ребятами. Я попытаюсь держать полицию на расстоянии, пока вы не закончите». Так мы и сделали. Джоэл был… сильно смущен этим происшествием. А Тобес, ну, он просто уселся перед нами и сказал: «Докажите». И на все наши вопросы только так и отвечал: «Докажите». Отвечал с наглой самодовольной улыбкой, дескать: «Конечно, я сделал это, ну и что?» Он не принял во внимание отца Джоэла, Дейла Хагена. Тот неожиданно вмешался в расследование, и все изменилось.

Цзян. Изменилось?

Бейкер. Дейл Хаген угрожал привлечь всех к суду. Руководство школы – за отсутствие должного контроля. Что, в сущности, звучало нелепо, потому что мальчик в то время находился вне стен школы. Лейк вынес этот вопрос на Совет школьных инспекторов, и они прислали своего адвоката. Дело оказалось совсем не таким простым, как нам казалось. Мне лично никогда не нравился наш адвокат. Мне кажется, он боялся Хагена-старшего. А тот собирался привлечь к суду Тобеса в качестве соответчика по этому иску. Однажды вечером мы договорились встретиться с Хагеном, чтобы обсудить положение дел и попытаться прийти к какому-то соглашению с ним. Мы – это Лейк, я, Хаген и наш адвокат. И еще Тобес Гаскойн.

Цзян. Гаскойн?!

Бейкер. Его, конечно, не приглашали. Но он внезапно появился в комнате, где мы собрались. Держался холодно и надменно. Сказал, что располагает кое-какими фактами… Сначала мы хотели выставить его. Но, наверное, всем нам было очень любопытно узнать, что же он намерен рассказать; у нас уже сложилось определенное представление о случившемся, а он мог добавить недостающие звенья. Итак, он уселся по одну сторону стола, представляете, уселся напротив нас и протягивает нам фотографии. Впрочем, нет, не протягивает – разбрасывает их по столу перед нами. Цветные фотографии очень высокого качества. Однако ни один из нас не мог понять, что же это, собственно, такое. Поэтому мы в конце концов спросили самого Тобеса. И он объяснил: «Это фотографии моего заднего прохода. Я сделал их сам. Как видите, меня изнасиловали через анальное отверстие. Если сомневаетесь, посмотрите». Он спустил штаны. Повернулся. И наклонился. (Долгая пауза.) Так вот… В общем, мы увидели то, о чем он говорил. И более того: у нас в руках была пачка этих фотографий, черт побери!.. Он заявил, что его изнасиловал Джоэл Хаген, а все слухи, порочащие его, Гаскойна, распространял сам Хаген, чтобы скрыть свои собственные порочные наклонности, – так и сказал – «порочные наклонности». Если же Хаген-старший будет настаивать на возбуждении дела, он подаст встречный иск с требованием возместить ему ущерб в один миллион долларов. Хагена прямо-таки трясло от злости. Ясно было, что он вот-вот взорвется. Так и случилось – в каком-то смысле… Он сыпал проклятиями, возмущался, угрожал… Тобес молча дождался, когда он успокоится. Потом сказал: «Минуточку, я знаю отличный выход из ситуации. Я хочу бросить школу и уехать. Уеду тихо-мирно, если вы забудете об этой идиотской истории и если потеряете мое школьное досье. Не хочу, чтобы дурацкие учительские выдумки омрачали мое существование, понятно? Хочу начать с нуля. И ответ желаю получить немедленно».

Цзян. И он его получил?

Бейкер. Да. Мы все были уверены, что Хаген снова взбесится. Но он сдержался. Довольно долго молчал, обдумывал все возможные варианты. Потом повернулся к Лейку и спросил: «Вы можете потерять досье этого юного мерзавца?» И Лейк не задумываясь ответил: «Да».

Цзян. И что вы почувствовали, услышав это?

Бейкер. Облегчение.

Цзян. Простите?

Бейкер. К тому времени все мы знали, что школу собираются закрывать, так как готовились новые программы. Ни один из нас, опытных преподавателей, не собирался возвращаться после этого на службу. И ни один из нас не жаждал провести остаток своей жизни в зале судебных заседаний, выступая в качестве свидетеля по этому безнадежному делу. Я думаю, мы уступили бы любым требованиям Тобеса. Так что утрата нескольких отчетов казалась нам дешевой ценой. Мы с Лейком вместе сожгли эти бумаги в ту же ночь на пустыре. (Долгая пауза.) С тех пор я потерял покой. Ведь кто-то изнасиловал этого мальчика. Кто-то сделал это.

Цзян. Мистер Бейкер… как вы считаете – способен ли был Тобес в то время совершить убийство?

Бейкер. (долгая пауза). Да.

(Конец записи.)

Диана сама не знала, что побудило ее задать этот вопрос. Но когда Бейкер провожал ее до дверей (при этом у нее создалось впечатление, что он в первый раз за долгие годы покинул свою комнату), она спросила:

– А вам что-нибудь нравилось в Тобесе? Было в нем хоть что-нибудь хорошее?

Бейкер задумался.

– Музыка… Жаль, что он не продолжил занятий музыкой. Он мог бы добиться успеха.

– Он на чем-нибудь играл?

– Нет, только слушал. Пользовался малейшей возможностью. У него были наушники, знаете? Ни разу не видел его без них. Иногда приходилось отчитывать его на уроке за эти наушники, которые он ни за что не хотел снимать.

– А что он слушал чаще всего?

– В основном Вагнера. Всегда одну и ту же вещь.

– Какую именно? – спросила Диана с беспокойством.

Бейкер пожал плечами:

– Я не поклонник Вагнера. Кто-то говорил мне однажды, да я забыл.

– Не эта ли?

Диана напела кое-что из того, что ей удалось запомнить после посещения Тобеса. Фальшивила она при этом ужасно. Бейкер слушал, насупив брови. Наконец сказал:

– Может быть, и это. Там все так тяжело и мрачно: да-дам, да-да… да… да… да… да… ДАХ (у него получилось гораздо лучше, чем у Дианы). Похоже. Да, пожалуй, похоже.

Плоховато она знает классическую музыку… Диана снова вытащила из сумочки диктофон и проговорила: «Заняться Вагнером».

Она уже собиралась распрощаться, но вдруг решилась – выстрелила наугад и попала в яблочко.

– Отец Тобеса… что с ним случилось?

– С кем, с Терри?

– Да. Он был пьяницей, так?

– И заядлым курильщиком, и вором, если слухи о воровстве были справедливы. – Бейкер громко расхохотался. – Я бы сказал так… – проговорил он, с трудом переводя дыхание. – В общем, его посадили под замок, а ключ выбросили.

«28 сентября.

Уважаемый мистер Херси!

Я даже не знаю, зачем пишу вам. Скорее всего, прочитав одну-две страницы, вы выбросите мое письмо в корзину для мусора. Может, и к лучшему, если так поступите.

Надеюсь, вы меня помните (Тобес Гаскойн). Вы обращались со мной по-человечески, все приняли во внимание. Хотел бы обратиться к другому человеку в полиции. Так и сделал бы, если бы мог. Но других копов, кроме вашего напарника, не знаю, а он мне несимпатичен.

Вы сами поймете, почему мне не очень хотелось отправлять вам это письмо.

Во-первых, я… боюсь. Да, боюсь. Не только за себя, но и за Джонни Андерсона, который живет на Корт-Ридж, 15, над старым кладбищем. Джонни мой друг. Он лучше всех на свете понимает меня, уверен в этом. Я знаю, что он несчастлив в своей семье, и меня это огорчает. У нас с ним похожие характеры. Мы заботимся друг о друге. И мы оба пациенты доктора Дианы Цзян, которая является вашей любовницей; а я уверен, что она убила не одного человека. Рей Дуган, Карл Дженсен и Ренди Дельмар. Относительно Максин Уолтертон не уверен. Доктор Диана убивает только молодых мужчин – из-за того, что ее изнасиловал отчим. Но вы ведь тоже об этом знаете…

Теперь понимаете, почему я предпочел бы написать кому-то другому, а не вам?

Отдаю себе отчет, насколько это серьезное обвинение. Самое серьезное обвинение, которое один человек может выдвинуть против другого. Да-да, знаю, я уже обвинял ее, а вы посмеялись надо мной. Но тогда у меня не было доказательств. Теперь есть.

Вы спросите, что это за доказательства? Их список еще не полон. Мне нужна ваша помощь, чтобы дополнить его.

Доказательство первое. Диана заявила, что у нее украли пистолет. Так вот, я почти уверен, что это ложь. В верхнем ящике ее ночного столика, который стоит около кровати, лежит пистолет. Могу поклясться, что это тот самый пистолет, который она объявила пропавшим. Но вы сами можете проверить… Если в ящике ее столика и в самом деле лежит пистолет, его можно подвергнуть баллистической экспертизе, верно? Уверен, что ребята убиты пулями, выпущенными из этого пистолета.

Второе. Ее визитную карточку нашли около одного из трупов, у трупа Карла, кажется. Я слышал, как ваши люди говорили об этом на кладбище (где я частенько бываю), вот почему все знаю, хотя вы не сообщали об этом газетчикам. Так вот что я хочу сказать. Неужели ни одному из вас не пришла в голову самая простая мысль… Ведь убийца подбросила вам свою визитку, чтобы сбить с толку.

Третье. Труп Дженсена обнаружили рядом с могилой Алисы Морни. Но ведь Диана знает об Алисе. Алиса упоминается в ее „Соннике“, той тетради, которую она хранит в столике, там же, где и пистолет (смотри № 1). Возможно, это я рассказал Диане об Алисе, вполне возможно. Но какое имеет значение, кто рассказал ей? Факт: она знает об Алисе. И знала то место, где нашли труп, знала задолго до того, как его обнаружили. Подозрительно? Думаю, что да.

Четвертое. У нее в компьютере введена программа. Программа, в которую внесены дети, пострадавшие от инцеста, и их насильники. Однажды я увидел в ее кабинете запись на экране компьютера, К тому времени были найдены только два тела, и их имена на экране были отмечены звездочками. Имя „Ренди“ тоже было в том списке, но без звездочки, потому что его тела еще не нашли!!! Усекли? Потрясно, правда? Как только начнете все это сопоставлять, сразу и получите ответ. И я совершенно уверен: даты, которые тоже были на том экране, – это дни, когда обнаружены первых два тела; рядом с другими именами (Ренди и Хола) дат не было… Хотя, бьюсь об заклад, – теперь появились. По крайней мере, уверен относительно Ренди. Пойдите к ней и проверьте. (Идите скорее: мое имя тоже на том экране. Я – следующий, понимаете; если только ей не удастся повесить на меня эти убийства, что, по-моему, она и попытается сделать.)

Пятое. И самое бредовое. Может, помните, что Диана ездила на уик-энд в Сан-Диего? Так вот, никуда она не ездила! Она отправила вместо себя Джулию Пейдж, девчонку на побегушках, и Джулия выдавала там себя за Диану, чтобы обеспечить ей алиби.

Потому что это было в тот уик-энд, когда Диана убила Дженсена. Сам я не смогу это проверить. А вы уже проверяли: ваш напарник сказал об этом здесь, в моей комнате, когда вы приходили ко мне. НО ВЫ ЗАДАВАЛИ НЕПРАВИЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ. Вы спрашивали, останавливалась ли в отеле белая женщина определенного возраста по фамилии Цзян. Они и ответили вам „да“, потому что так оно и было. Ну а вы, вы ее хорошо знаете и безгранично доверяете ей. Кроме того, у вас и так хватало забот. Но если бы вы послали кого-нибудь в тот отель в Сан-Диего и ваш человек показал бы администратору фотографии Дианы и ДЖУЛИИ, клянусь, он указал бы на фотографию ДЖУЛИИ. А вот еще кое-что вам в помощь, записка от ДЖУЛИИ, в которой написано: „Спасибо!“ Так что сами видите: все сходится и никаких противоречий. (Прошу вернуть мне потом эту записку, очень прошу.)

И шестое. Вы уже знаете, о чем пойдет речь, правда? Она слышит голоса, чаще всего – голос своей покойной матери. (Не спрашивайте, откуда мне это известно, просто знаю, и все.) Разве так должен вести себя нормальный психолог? Я не прав? Так ведут себя только сумасшедшие. А сумасшедшие иногда убивают, верно?

Мне очень неприятно писать вам все это, и мне вас искренне жаль. Вы парень что надо, мистер Херси, хотя и полицейский. Но я не могу рисковать, ведь она пришьет и меня. Меня и Джонни. Ее надо посадить под замок или сделать смертельную инъекцию.

Пошлю это письмо не сейчас, не сегодня. Еще не до конца уверен, что вообще когда-нибудь пошлю. Продолжаю расследование. Когда добуду более веские улики, вы первым о них узнаете.

Искренне ваш друг,

Тобес».

Комната была белой, абсолютно белой, и, кроме Дианы, здесь никого не было. Она сидела у квадратного, грубо сколоченного деревянного стола, на котором стоял стакан ледяной воды. По другую сторону стола – пустой стул, тяжелый, почти неподъемный, как и тот, на котором она сидела. Над головой висела лампочка с абажуром из плотной бумаги. Пол был выложен плиткой. В одной стене окно, забранное решеткой. В комнате ощущался слабый запах дезинфекции. Обстановка стерильная, аскетичная.

Дверь за ее спиной открылась. Диана сделала движение, собираясь обернуться, но на плечо ее опустилась чья-то рука. Она вздрогнула от неожиданности – кто-то подкрался сзади совершенно бесшумно. Но, увидев лицо вошедшего, она улыбнулась. Это был отец Бенедикт.

Диана приехала в Нью-Йорк, на самую западную его окраину. Водитель такси, молодой пуэрториканец, сначала не хотел её везти. Она с трудом его уговорила. Здесь, в Обители Христа, Царя Небесного, маленькая община братьев обеспечивала супом, верой и надеждой греховную плоть и заблудшие души тех, кто жил поблизости. В стенах этого дома виднелись дырки от пуль; несколько окон было разбито, но братья (их было одиннадцать, по одному на каждого истинного ученика Христа) не позволяли себе транжирить деньги на ремонт. Все их скудные средства шли на спасение молодых мужчин и женщин от уличных банд и кокаина. Отец Бенедикт, очевидно, не доверял Диане – она бы на его месте вела себя так же, – поэтому все сведения она собирала по крупицам, собственными силами.

Когда она шла сюда, в эту комнату, она проходила мимо открытой двери, бросив беглый взгляд внутрь, увидела мужчину в монашеской рясе, который о чем-то вполголоса беседовал с тремя чернокожими женщинами. На столе перед ними лежали авиабилеты. Как Диана потом догадалась, здесь находился перевалочный пункт одного из засекреченных маршрутов. Согласно программе «Свобода», эта организация вывозила из штата тех членов банд (вместе с их семьями), которые хотели покончить со своим преступным прошлым и начать на новом месте новую.

Отец Бенедикт сочувственно выслушал историю Дианы. Его серые глаза смотрели на нее участливо, с некоторым беспокойством.

– Диана, – проговорил он, усаживаясь напротив нее, – вы, конечно, понимаете, что ни один из братьев не обязан рассказывать о своем прошлом.

– Да, конечно…

– Единственное, что я мог для вас сделать, – это спросить брата Майкла, не согласится ли он увидеться с вами.

Его голос и мягкие деликатные интонации – интонации образованного человека, причем уроженца Восточного побережья, – действовали на Диану успокаивающе; она с готовностью кивнула. Затем надолго воцарилось молчание.

– И Терри… брат Майкл… что он говорит? – спросила она наконец.

Отец Бенедикт промолчал. Он указал глазами на дверь. В следующее мгновение Диана услышала у себя за спиной шелест монашеской рясы. Неловко поднявшись, она опрокинула стул. Брат Майкл ловко подхватил и поставил его на место. Она тотчас же живо представила, с каким успехом он принимал участие в уличных драках.

Мужчины стояли рядом, глядя на Диану. Затем отец Бенедикт перевел взгляд на Терри (Диана не могла думать об отце Тобеса иначе как о Терри) и, очевидно получив от него какой-то тайный знак, вышел из комнаты. Терри по-прежнему смотрел на нее ничего не выражающим взглядом.

На вид ему было лет сорок пять; чисто выбрит, держался настороженно, физически крепкий. Правда, излишне костлявый, плоти маловато; пышки (го-те) не сделаешь, как сказала бы Ма-ма, зато гибкий и ловкий. И высокий, или, вернее, когда-то был высоким; сейчас он сильно сутулился, отчего казался значительно ниже ростом.

– Так чем же я могу помочь вам? – спросил он, присаживаясь напротив нее.

Голос у него был резкий, суровый – полная противоположность мягкости и деликатности отца Бенедикта.

– Я доктор Диана Цзян…

Она рассказала – во второй уже раз за сегодняшний день – о затруднительном положении Тобеса.

Он выслушал и молча смотрел на нее. В конце концов Диана вынуждена была спросить:

– Вы ведь отец Тобеса?

– То было в прошлой жизни.

Он произнес эти слова тоном, не терпящим возражений, – словно давая понять, что их встреча окончена. Однако не поднялся; они молча смотрели друг на друга.

– Вы можете помочь ему, – сказала она.

– Как?

– Дополнить данные, которыми я располагаю, некоторыми фактами. Заполнить пробелы…

– Что-нибудь из его детства?

– Да.

– Спросите его знакомого. Если он захочет рассказать вам – расскажет. Если нет – то нет.

– Он не хочет рассказывать о своем детстве.

– Я – тоже. Да, я отец. Но это было очень давно. Какая необходимость вспоминать прошлое?

Однако он по-прежнему не поднимался из-за стола, человек, которого «посадили под замок, а потом выбросили ключ», раскаявшийся грешник. Его необходимо было переубедить… Но как?

– Скажите… он способен на убийство?

Он вскинул голову, отбрасывая назад свои давно не стриженные волосы; на лбу его открылся белый шрам с едва заметными следами швов.

– В тот день, когда мы расстались, – объяснил Терри, – он пошел на меня с топором. К счастью, мы оба были пьяны.

Он тряхнул головой, и волосы вновь закрыли страшный шрам. За все это время Терри ни разу не улыбнулся, а тут вдруг на лице его появилась улыбка. У него были чистые белые зубы – ни черноты, ни желтого табачного налета. Однако в нижнем ряду зияла уродливая дыра.

– Еще один подарок моего сыночка, – сказал он, коснувшись пальцем губы.

– А ваши подарки? Давайте поговорим о них.

Улыбка мгновенно исчезла. Диана понимала, что общается отнюдь не со святым.

– Его психика нарушена, – сказала она, пристально глядя на Терри. – Возможно, ваш сын сумасшедший, может быть, даже убийца-маньяк. Мне необходимо установить истину. Но он не подпускает меня к себе. И не желает думать о своем спасении. Вы знаете о нем все. Я только что от Сэма Бейкера, помните его? Он рассказывал мне, как… о скандале в школе.

В ответ – молчание.

– Расскажите мне о Пушистике, – попросила Диана. – О котенке, которого так любил ваш сын.

Терри поднялся. Лицо его абсолютно ничего не выражало.

– Расскажите о котенке, которого вы изжарили. Тобес придумал на этот счет шутку: «Кот на сковородке под соусом чили», – вот что выдал он как-то раз на сеансе гипноза.

Терри молча направился к двери.

– Расскажите мне о мягком дерьме, – сказала она, повысив голос, – я не понимаю, что означает это выражение.

Терри взялся за ручку двери. Она в гневе закричала:

– Это вы, вы изнасиловали Тобеса! Ведь так же?! Так почему бы вам не покаяться, брат Майкл, почему бы не обрести мир в душе?

Встречаю ее словами:

– А вы смелая… Смелая – потому что снова пришли ко мне после всего, что случилось в прошлый раз…

Диана Цзян входит в комнату, известив лишь легким стуком о своем прибытии. Черт побери! Ведь я мог бы, например, онанировать… Думаю, она вампир: если вы хоть раз впустили его к себе, все кончено, теперь уж он от вас не отстанет.

Она насторожена, боится. Но все же она смелая, на сей счет – никаких сомнений. Или глупая. Или хочет уничтожить меня и действует в соответствии с планом, согласно которому сегодня – день посещения… Поэтому теряю самообладание, хватаюсь руками за голову, потом говорю:

– Входите-входите. Пожалуйста, присаживайтесь.

Сначала взгляд ее останавливается на цветах. Узнает ли она, что послужило мне образцом при составлении букета? Букет в точности повторяет тот, что я видел в ее белоснежном доме – в склепе-на-холме. Диана одаривает меня своим ироническим взглядом.

– Верно, – отвечаю на ее немой вопрос, – в таких делах я мастак.

– Сегодня не слушаешь музыку? – спрашивает она тоненьким девчоночьим голоском; не похоже на ее обычный голос, – должно быть, сильно нервничает.

– Устал слушать одно и то же. Хочется передохнуть.

– Значит, Вагнер – твой кумир?

– Верно, угадали.

– И больше всего тебе нравится конечно же «Кольцо»?

– О, так вы знаете Вагнера?

– Интересуюсь.

– Тогда вам не нужна моя подсказка, сами узнаете мотив. А сейчас, извините меня, доктор, я занят. Поговорим в другой раз.

Закуриваю. Доктор Диана внимательно разглядывает пачку «Мальборо». Предлагаю и ей, как подобает джентльмену. Отказывается. Некоторое время молчим. Потом:

– Тобес, полиция уже была здесь? В связи с Максин Уолтертон…

– Не в связи с Максин. Почему они должны интересоваться мной в связи с Максин?

Она не отвечает. Заставляет мучиться неизвестностью… Понятно…

– Вы бы поосторожнее с Максин, – ворчу я.

– Ты ее знал?

– Немного. Почему… полицейские подозревают, что я убил ее?

– Возможно… Она была убита в субботу ночью. Где ты был той ночью?

– Почему я должен вам отвечать? Какого черта…

– Где ты был?

Пристально смотрю на нее, пытаюсь вычислить ее, раскусить… Одно несомненно: она перехватила у меня инициативу. Явилась сюда с тщательно разработанным планом. К тому же на ее стороне силы тьмы, готовые исполнить ее приказания.

– Я был на кладбище, – отвечаю смело.

– Один?

– Да, один. Но если захотите, легко найдете тех, кто видел меня там. Я не единственный вурдалак.

– Вурдалак?

– С тех пор как там стали находить… как бы поточнее выразиться… трупы, на которые не поступали предварительные заказы, публики по ночам хоть отбавляй.

– Я хочу получить прямой ответ на прямой вопрос, Тобес. Ты был один?

Ни в коем случае нельзя впутывать в это моего Джонни.

– Да, один. Я был один!

– Хорошо. Спасибо.

Она так и не отошла от двери. Наверное, чтобы сохранить путь к отступлению. Пытается улыбаться, хотя губы дрожат. Опасливо озирается:

– У тебя здесь уютно.

– Благодарю.

– Увлекаешься Китаем, верно?

– Вы же сами знаете, доктор.

Указываю на стопку книг на полу; сплошная китайщина – от рецептов сычуаньской вегетарианской кухни до «Сна в красном тереме» (это издание, естественно, на английском. Не считаю нужным сказать ей, что ничего не понял).

– Конфуций,[59] кажется?

– Мэн-цзы.[60] Учит, как, не прибегая к грубости, отделаться от непрошеного гостя. У вас ко мне еще что-нибудь?

Она пристально смотрит мне в глаза.

– Тобес, – говорит медоточивым голосом, – бывал ли ты когда-нибудь в настоящем китайском доме?

– Нет, по Дальнему Востоку путешествовать не приходилось.

– Я имею в виду здесь, в Америке…

То есть она спрашивает: «Это ты наблюдал за мной той ночью, когда я трахалась со своим копом?»

– Нет. – Дьявол овладевает мною. – Но однажды я попал в храм, в святилище, где все дышало миром, гармонией и естественной красотой. Я чувствовал, что в том храме я мог бы обрести счастье, там все белое…

– Храм? Где?

– Недалеко отсюда.

– Ты ударился в религию? С чего это вдруг?

– Решил стать буддистом.

– Ты суеверен?

– Возможно.

– Я тоже.

– В самом деле? Или это еще один из ваших оригинальных способов устанавливать контакт с трудными ребятами, а, доктор Цзян?

Она улыбается печально и отступает на шаг. Внезапно у меня возникает желание задержать ее. Спрашиваю:

– Вы все еще думаете, что я убил тех ребят?

– Ты сам сказал мне, что это сделал ты.

– Сказал, чтобы отделаться от вас. И еще хотелось напугать вас немного. Если откровенно… я надеялся, что это отвадит вас от моего дома. – Окидываю взглядом свою конуру. – Я в некотором смущении – принимать даму в такой обстановке… – Снова смотрю ей прямо в лицо. – Но я никого не убивал. Клянусь.

– Так я и думала, – говорит она, немного помолчав. – Но я хотела, чтобы ты подтвердил это.

– Благодарю… Итак… мы можем стать друзьями?

– Думаю, да. Но почему ты накануне не пришел ко мне на сеанс? Я собиралась помочь тебе найти работу, помнишь?

– О… – Пожимаю плечами. Как объяснить ей, что боюсь ее. Однако испытываю к ней физическое влечение. Ревную ее к копу, к ее любовнику; она – моя мамочка, она моя…

– Тобес, ты помнишь мистера Бейкера, который преподавал английскую литературу в средней школе? Я только что побывала у него.

– Вот как? – Любопытный феномен: я заикаюсь. Очевидно, где-то поблизости происходит землетрясение. Мое жилище колеблется, его ждет неминуемое разрушение.

– Он рассказал мне о Джоэле Хагене и о том, что с тобой случилось. А потом поехала навестить твоего отца. Он теперь в каком-то религиозном братстве. В Нью-Йорке.

Железный обруч сдавливает мою грудную клетку. Я задыхаюсь… Привалившись к стене, бьюсь об нее головой.

Глупо, конечно, но остановиться не могу. Она останавливает меня. Сжимает в объятиях и крепко держит – крепче, чем железный обруч, что сдавливает мою грудь.

– Тобес, Тобес, в чем дело? Успокойся.

– Ты… сука, – прохрипел я. Звуки с трудом прорываются сквозь мои стиснутые зубы. – Ты сука, ты не имела права. – Из носа что-то течет. Вытираю его. Гляжу на руку. На ней теплые темно-красные пятна. Кровь. Кровотечение из носа. Она протягивает мне свой носовой платок. Платок с тем удивительным цветочным запахом. С весенним запахом. В считанные секунды платок пропитывается кровью. Он весь в кровавых пятнах, уже не отстираешь.

– Тобес! – кричит она, встряхивая меня. – Прекрати!

Стою в углу. Меня всего трясет. Стараюсь не встречаться с ней взглядом. Теперь абсолютно уверен, что на ее стороне темные силы. Мне понятен ее дьявольский план. План убийства…

Она делает шаг в мою сторону, и я, съежившись в углу, скрестив руки, закрываю лицо. Тупица! Неужели я вообразил, что знак креста заставит ее исчезнуть?! Однако она отступает на шаг. Просит:

– Расскажи мне о том, о чем всегда говорил под гипнозом. Расскажите мне о том звере, который укрылся за стенами монастыря.

Молча смотрю на нее. Ничего не понимаю. Будто эта фантастическая женщина начала изъясняться на суахили.

– Расскажи мне о мягком дерьме, Тобес. Ты ведь давно уже хотел рассказать мне об этом. Теперь пора.

Речь эту я заготовил заранее – ясную, сжатую, точную.

– О чем вы? Не понимаю… Будьте добры, оставьте меня одного.

Пусть эта заготовка так и останется в моей голове. Мои зубы, еще секунду назад крепко стиснутые, клацают. Слышу глухой удар, мне больно: соскальзываю по стене на пол и сижу на корточках в своем углу; мои руки, сложенные крест-накрест, поднимаются над головой, затем обхватывают затылок.

Знаю, что рано или поздно мы должны были подойти к этому… Я выкрикивал эти слова во время сеансов гипноза, выкрикивал по многу раз, поэтому понимал, что когда-нибудь придется объяснить… Но не сейчас. Только не сейчас.

Проходит много времени, наверное. Не знаю сколько. Медленно опускаю руки. Поднимаю на нее глаза. Лицо у Дианы ласковое, доброе. В ее удивительных раскосых глазах – сочувствие и любовь. Отворачиваюсь к стене. И неторопливо, бесстрастным голосом начинаю рассказывать – сам не знаю зачем.

Мне было тринадцать.

Мы с отцом жили в трейлере, на окраине Аркада.

Я делал за него всю работу, он пропивал все деньги.

Однажды ночью он вернулся домой пьяным. Я оставил ему поесть. На плитке. И он поел. Ночь была ужасно холодная. Декабрь. Рождественские праздники.

Отец забрался в постель. У нас была комната – секция трейлера, отгороженная занавеской от всего остального. Две постели – одна напротив другой, у стен. Я пробормотал «спокойной ночи, папа», надеясь, что он не станет меня бить. Он и не бил. Вылез из постели. В темноте я не мог разобрать, что он делает. Слышал шум, как будто он одевался. Или раздевался. Потом он подошел к моей постели. Лег рядом и крепко обнял меня. Сначала я подумал, что ему холодно. Я тоже замерз, мне было даже приятно ощущать рядом с собой тепло другого человека, хотя от него разило спиртным и табаком. И воняло давно не мытым телом. Все равно было приятно. Он прижал меня к себе. Начал гладить меня. Его рука тянулась к моему члену, потом к моему заду. Я стал сопротивляться. Он был сильнее. Улегся на меня, придавив к постели, так что я едва дышал. Я брыкался. Бесполезно. Он не сразу преодолел мое сопротивление, но своего добился. Овладел мною. А потом сказал (вот что я рассказываю доктору Диане Цзян):

– Сын, у тебя в заднице такое мягкое дерьмо…

Так сказал мой отец, когда изнасиловал меня в первый раз. А теперь примерьте все это на себе. Представьте, что это ваш отец делает такое с вами. Знаете, как фотографы используют фигуры с дырками вместо лиц, которые расставляют на пляже? Вы вставляете в дырку свою рожу и становитесь Ронни Рейганом или Барбарой Буш. Затем – щелк! Вас фотографируют. Вставьте лицо своего отца в такую вот педерастическую дыру, потом ложитесь на живот и закройте глаза. А потом попытайтесь заснуть, если удастся.

Поздним вечером Эд разыскал ее в библиотеке.

Он шагал энергично и размашисто, и туфли его поскрипывали при каждом шаге. Но Диана так устала, что не заметила его появления, пока он не подошел к ней совсем близко.

– Привет, – сказал Эд, усаживаясь на стул напротив нее.

Она оторвала от книги утомленные глаза:

– Привет.

– Чем занимаешься? – спросил он.

Диана указала на лежавшую перед ней стопку книг:

– Вагнер.

– Кто-кто?

– Это своего рода ключ. Не знаю, правда, к чему именно. Послушай, мне хотелось бы показать тебе кое-что… – Эд, поднявшись, обошел вокруг стола и склонился над ее плечом, глядя в раскрытую перед ней книгу. – Помнишь, как мы с тобой ездили к Харли? Мы тогда выясняли, что существует некий герой по имени Бесто.

– Который оказался Тобесом.

– Верно. Так вот… Вагнер написал оперу «Тристан и Изольда». В основу положены старинные легенды, в одной из которых герой, то есть Тристан, меняет свой облик и называет себя Тантристом. Понимаешь?

– Тантрист… Он переставляет слоги, так?

– Верно. И если ты проделаешь ту же операцию с Бесто…

– Ты получишь Тобес. Вот только что это тебе дает?

Диана вздохнула:

– Не знаю. Плохо, что я не знаю его любимую оперу. А он не хочет говорить… Если бы «Тангейзер»… Там рассказывается о герое, который, встретив своего соперника, целует его в губы. Или «Парсифаль». Вот послушай этот отрывок из набросков Вагнера. «Эльза, глубоко взволнованная, описывает в экстатических выражениях счастье, которое испытала благодаря ему; говорит, что хотела бы умереть от благодарности, от чувства безграничной любви». Такой же накал страстей порой ощущается в отношениях Тобеса к Джонни. И есть еще герой по имени Телрамунд. Он поет: «Так проникает зло в тот дом!» Так и Тобес, получив работу у Андерсонов, проникает в их дом. И еще «Тристан». О Боже, его я боюсь больше всего! Ведь эта опера о том, как губят любимого человека, и о связи с ним в потустороннем мире. А «Кольцо Нибелунгов»? Здесь мотивы огня. Тобес обожает огонь; любит разводить костры, устраивать пожары…

Диана умолкла, вконец измученная. Потом вновь заговорила:

– Так что же мне искать? – Она порылась в своих записях. – Взгляни… После того, как Вагнер закончил «Летучего Голландца», он написал на партитуре: «In Nacht und Elend» – «В ночь и несчастье». Господи, я понимаю, что он чувствовал. – Она уронила голову на руки. – Я должна разобраться во всем этом. Поверь мне, Эд, Тобес опасен, очень опасен.

– Знаю. Я пришел сказать тебе, что в программе, выдающей личностные характеристики, произошел поворот на сто восемьдесят градусов. Компьютер выдал следующее заключение: убийцей мог быть Тобес. Такой крутой поворот произошел из-за истории с привидением.

– Но Джонни отрицал, что Тобес играл роль привидения!

– По мнению специалистов из ФБР, мальчик выгораживает Тобеса, что удваивает фактор риска. Дэниел Кросгроу поднял волну. Меня послал Саймс. Он хочет заключить мир.

– О Господи. – На глаза ей навернулись слезы. – Но… послушай, – проговорила она, пытаясь взять себя в руки. – Мне теперь известно намного больше, чем я знала прежде.

– Расскажи. Только не здесь, а за бокалом вина.

Диане не хотелось уходить, но делать было нечего.

– Конечно, почему бы и нет?

Они сели в машину Эда и поехали в небольшой тайский ресторанчик, находившийся неподалеку от полицейского участка. Эд сделал заказ. Сначала принесли пиво «циндао». Диана пила мелкими глотками. Потом, не удержавшись, выпила залпом весь стакан. И тотчас же на месте пустого стакана появился другой – полный.

– Итак, – проговорил Эд, после того, как она съела шесть фаршированных блинчиков, салат по-тайски и выпила чашку горячего супа «коу тоу», – итак, рассказывай.

Рассказ занял довольно много времени, ведь ей столько надо было поведать ему. Она пыталась втолковать Эду, что состояние Гаскойна стремительно ухудшается; она была в этом уверена, потому что постоянно за ним наблюдала. Когда Диана узнала, что Тобеса направили к ней на лечение, она засела за изучение его документов, чтобы лучше подготовиться к встрече с новым пациентом. Ее первая запись в истории болезни: «У юноши налицо все признаки психопатии, осложненной пограничными неврозами». А сейчас у него развился гебефренический злокачественный нарциссизм,[61] и все указывает на приближение следующей стадии: психопатической склонности к убийству.

– Все признаки налицо, – объясняла Диана. – Мало того, что отец изнасиловал его, он всячески унижал мальчика. Тобес был одинок в школе, его сторонились другие ребята. Робкий, углубленный в свои переживания, типичный интраверт. Он ненавидит своего отца, ненавидит гомосексуалистов, испытывает отвращение, если к нему прикасаются. Добавь к этому историю, рассказанную Бейкером, а также онанирование в комнате для допросов. И его маниакальную страсть к воровству… А его дневник? Вспомни, он рассказывал тебе на том допросе, что ведет дневник? Мне бы очень хотелось прочитать его. Ему нравится переодеваться и разыгрывать разные роли. Переодевание в платье противоположного пола… Кстати, я тебе рассказывала историю о джинсах?

– Нет.

– Вообще-то это так, пустяк… В тот день, когда нашли Дугана… В то утро, когда я ехала на работу, в кустах около моего дома кто-то прятался. Кто-то… в зеленых джинсах. Я видела такие же джинсы в комнате Тобеса.

– Ты думаешь, что в кустах прятался Тобес? Прятался, чтобы забраться к тебе?

– Именно так я и думаю.

– А мальчик? Как быть с ним?

– С Джонни? Он защищает Тобеса, я уверена в этом. Его алиби – я имею в виду время убийства Уолтертон, – оно ничего не стоит.

– Гм. Но мачеха подтверждает слова мальчика. Я все думаю – нет ли какого-нибудь другого объяснения?

– Если бы Тобес всерьез рассчитывал на надежность своего алиби, он бы представил его, уж будь уверен.

– Что ж… возможно.

– Так что же дальше? Ты арестуешь его?

– Завтра собирают совещание. – Эд взглянул на свои часы. – Нет, уже сегодня. А потом Питер обнародует свое решение.

– Как ты думаешь, что решат на совещании?

– Скажу тебе откровенно, на сегодняшний день ситуация такова, что у нас нет убедительных оснований для ареста Гаскойна. Нам надо найти орудие убийства, нам нужны отпечатки пальцев на пистолете, мы должны опровергнуть его алиби. Список пожеланий можно продолжить.

Когда они вышли из ресторанчика, на улице шел дождь.

– Отвезу тебя домой, – сказал он, поднимая воротник.

– Понятно…

– Похоже, ты не в восторге от моего предложения.

– О, это только… не знаю. Возможно, покупка этого дома была ошибкой. До него так далеко добираться…

– И он расположен в таком уединенном месте. Ты купила новый пистолет взамен того, который украли?

– Да. Такой же самый.

– Прекрасно. – Он крепко сжал ее руку. – Тебе не обязательно ехать сегодня домой. Мы можем поехать ко мне.

Черт бы его побрал! Они расстались, он предал ее, а теперь – теперь все начинается сначала?! Детектив Эд Херси хочет воспользоваться удобным случаем, чтобы переспать с ней. Она отбросила его руку:

– Я возьму такси.

– Диана, перестань!

Но она уже удалялась от него. Вернее, брела пошатываясь. (Сколько же кружек пива она выпила?) Ладони влажные, ноги промокли, волосы свисают прядями на лицо. Помнится, так же нелепо она выглядела на втором курсе колледжа, когда девушки из ее землячества решили поставить спектакль: в списке действующих лиц она значилась как Воплощение Женской Души; по ходу пьесы она должна была подниматься из какого-то сооружения, напоминавшего по виду свадебный торт, – торт скользнул со сцены, увлекая ее за собой, и она скатилась прямо на руки своего учителя педагогики.

– Диана, вернись!

«Я, кажется, не его собака». Она ускорила шаги.

– Диана!

Люди, к счастью, их на улице было немного, останавливались, чтобы поглазеть на нее.

– Ты никогда ничему не научишься, правда? – бросила Диана через плечо. – Только опыт и никакого профессионализма. – Куда эффективнее было бы обернуться и заорать ему в лицо; так она и сделала: – Есть вещи поважнее, чем переспать!

– Назови мне три самых важных.

Случайный свидетель этой сцены что-то услужливо подсказывал ей, но Диана не замечала никого, кроме Эдвина Херси: он стоял в двадцати ярдах от нее, широко расставив ноги, как полицейский.

– Знаешь, в чем твоя беда? – заорала она. – Ты анально-сексуальный тип и никогда не сможешь отказаться от этого!

– По крайней мере, я не разговариваю со своей покойной матерью!

«Как он мог!» Диана надулась, переполненная негодованием к этому типу и уважением к собственной персоне.

– Ты ублюдок! – завопила она. – Негодяй! Тебя драли в детстве, и вот результат.

– Не было этого. Если хочешь знать, у меня был оргазм в десять лет!

Слушатели, число которых вопреки ожиданию явно увеличилось, возгласами выразили свое одобрение.

– Ты занимался этим?

– Занимался! С игрушечным мишкой по кличке Эгберт.

Спор велся исключительно с помощью крика, и случайные свидетели его были на стороне Эда. Они окружали его и пожимали руку. Диана все стояла под дождем; волосы упали ей на глаза, наполовину скрыв от нее это прискорбное зрелище: ее победитель принимал поздравления; она дорого отдала бы, чтоб ничего не видеть. Эд шел к ней, расталкивая своих доброхотов. Он хохотал. Что было хуже, намного хуже, она сама хохотала.

– О Эд, – взмолилась Диана, падая в его объятия, – отвези меня домой. К тебе… ко мне… куда-нибудь.

Они сели в его машину. Эд – за рулем. Диана прислонилась к нему, одна рука случайно упала на бедро и стала двигаться выше. Он прошелся, как обычно, по разным диапазонам радиоприемника, но сегодня это ее не задевало: если хочет, пусть себе жонглирует хоть надувными пенисами, стоя при этом одной ногой на муравьиной куче, – ей все едино!

Эд жил в новом многоквартирном доме за парком Аполлона, в районе магазинов. Открыв дверь, он извинился перед Дианой за габариты и состояние своей квартиры: у разведенных полицейских немного лишних денег, – но Диане на все это было наплевать. Она бросилась к постели, словно за ней гналась рота военно-морских десантников. И они стали лихорадочно раздеваться, стараясь при этом касаться телами друг друга, как любвеобильные кошки, которые нашли уютное местечко на солнышке; Диане хотелось подольше продлить эти ласки, но она поняла, как страстно и нетерпеливо желает ее Эд, и в ней вспыхнула ответная страсть – она всегда тлела в ее теле, подавляемая разумом.

И Диана упала на кровать, увлекая за собой Эда.

– Возьми меня, – простонала она, – сделай это!

Потом она лежала в полном изнеможении. Лежала и думала: неужели эта сладостная истома скоро исчезнет и она вернется к обычной своей жизни? Ей хотелось, чтобы эти минуты остались с ней навсегда. Да, наверное, в постели скрывался источник, питавший энергией ее тело. Приподняв наконец голову, она не увидела вокруг ничего необычного: просто спальня – это невероятно. Разочарование, похожее на смерть…

Эд заснул сразу, словно его сбили с ног бейсбольной битой. Диана заметила только сейчас, что занавески на окне не задернуты; если приподняться на локте, то виден край террасы ресторана «Брунсекки энд Оу» в квартале отсюда. Вот это да: занимаясь любовью, она устроила представление для праздных зевак. Ну и что? У нее есть Эд и ее будущее. Надежда. Невыразимое наслаждение.

Рядом Диана услышала какой-то шорох. Она покосилась на Эда; он смотрел на нее.

– Привет, – сонно пробормотал он.

– Привет.

– Хочешь чего-нибудь?

– Да.

– Я тоже.

– Секунду, сейчас скажу. – Диана потянулась и ощутила во всем теле сладостную истому. Каждая клеточка ее тела пела. – Пожалуй, это гамбургер с кетчупом.

– Я хочу жениться.

Эти слова настигли Диану в тот момент, когда она вновь с наслаждением потянулась.

– Что ты сказал?

– Я сказал…

– Впрочем, я слышала. Так как насчет следующего вторника?

Он поднял голову:

– Эй! Я не говорил, что хочу жениться на тебе.

Она стукнула его подушкой; и отдубасила бы как следует, но он завернул ее в простыню, пригрозив еще и придушить. Она запросила перемирия, и он согласился, но при условии, что они снова займутся немедленно любовью. Впрочем, у Дианы не было ни малейшего желания противоречить Эду.

Через несколько часов она проснулась: от холода, но не только, – от ощущения непонятной тревоги. И Диана догадалась, что нарушило ее сон: легкое позвякивание, которое издают некоторые аппараты, перед тем как раздастся настоящий звонок. И точно, телефон рядом с кроватью зазвонил. Эд проснулся. «Да?» – ответил он, уже спуская ноги с постели.

Диана дрожала. Кондиционер расположен слишком высоко. Язык покрыт неприятной слизью: почему она не выпила воды? Ах да, конечно…

Эд говорил:

– Что?.. Да. Слушаю тебя, Лео. Продолжай.

Воспоминания о прошлой ночи переполняли Диану, это было такое счастье. Диана прижалась к Эду, а тот, отклонившись к ней, в ее объятия, держал трубку так, чтобы слова Лео слышны и ей.

– Хочешь знать, что появится на первых полосах газет?

– Что?

– Сегодня ночью объявился второй очевидец по делу этой девушки Уолтертон. Он указал на Харли Риверу. Послали туда двух наших людей… и Ривера по дороге в участок, в машине, признался. Они сейчас его привезут.

У Эда отвисла челюсть, но Диана была поражена еще больше.

– Через двадцать минут буду у тебя.

– Ладно, приготовься к тому, что репортеры устроят на тебя облаву; у нашего квартала выстроилась целая очередь.

Эд, опустив трубку на рычаг, потянулся за рубашкой.

– Я поеду с тобой, – заявила Диана, натягивая платье.

– Нет, я закажу для тебя такси.

– Брось, милый. Так, дай-ка мне свою расческу…

Эд больше не возражал. Он хотел ее, она поняла это, как только уселась на переднем сиденье его машины: он хотел, чтобы она была рядом. На секунду она положила голову ему на плечо. Эд завел двигатель, и, взвизгнув тормозами, машина отъехала.

Как всегда, чтобы снять напряжение, он включил радио, непрерывно двигая ручку настройки. Привычка, которая обычно выводила Диану из равновесия, сегодня казалась ей всего лишь милой. Она напевала мотивчик, глядя в окно. И думала о приданом. Она хотела устроить настоящую свадьбу, заурядная церемония в городской ратуше – не для нее. Возможно, на побережье. Может быть, на Гавайях. У-у… Как Эд справится с тем, что она зарабатывает намного больше, чем он?

И тут это случилось.

Диана, ткнув пальцем в пульт управления, закричала:

– Остановись!

Сделав опасный вираж, Эд свернул на обочину.

– Вот оно, вот оно!

– В чем дело, Бога ради…

– Мелодия, которую слушал Тобес, мелодия, которую он постоянно слушал лет с пятнадцати, может, и раньше.

Ее пальцы нащупали нужную кнопку. Целых пять секунд в машине раздавались звуки, которые были ей так необходимы. Она заметила, на какой волне работал приемник.

– Слушай, – нервно повторяла она, – слушай, слушай! – Ведь в любой момент диктор мог объявить, какую музыку передавали, – и тогда тайны Тобеса будут принадлежать ей.

Но зазвучала другая мелодия. Одна мелодия сменяла другую. Диана в недоумении смотрела на шкалу приемника. Что же случилось? Звучала другая музыка, они вернулись в царство Берта Бакарака,[62] не сон ли все это?

– Не понимаю, – сказала Диана.

– Пленка с разными записями. Держат под рукой, чтобы заполнять паузы в программе.

– Ты хочешь сказать, что я могу позвонить в студию и выяснить, что это было?

– Наверное…

– Почему у тебя нет телефона в этом проклятом автомобиле?

Лео не преувеличивал: им пришлось прокладывать дорогу сквозь толпу журналистов, осаждавших участок. Сам Ахилл мог бы поучиться у четвертого сословия методам ведения осады. Пока они пробивались вперед – мимо стола дежурного, вверх по лестнице, – на глаза Диане попалась ее модница, эта Немезида о чем-то разглагольствовала перед телекамерой в боковом коридоре. Сегодня, однако, обстановка была посложнее, чем в прошлый раз. Тогда Питер Саймс был уверен, что всех одурачит и выйдет сухим из воды. Теперь события развивались столь стремительно, что он не успевал повернуть их в нужное русло. Эд с Дианой пробрались в кабинет Саймса, немного опередив бурлящую волну, несущуюся за ними.

– Мы дали маху, – лаконично бросил Дэниел Кросгроу, когда они вошли. – Наши ребята говорили, что Харли вообще вне подозрения. Здравствуйте, Диана.

Он пожал им руки, в уголках глаз лучиками собрались дружелюбные морщинки. Улыбнувшись в ответ, Диана вдруг ощутила полную гармонию с окружающим миром. Но это было последнее приятное ощущение – тут же возникло первое осложнение. Все, как один, блюстители порядка, все начальство, – jefes, шефы, как именовал их Эд, – сгрудились над папкой с документами у стола Питера. Журналисты шумели у двери, где-то испустил последний вздох аккумулятор.

– Можете остаться, детектив, – сказал Питер, когда Эд собрался уходить. – Вам будет на что посмотреть.

Альф Терриго, глава детективов, оторвался от папки и одарил Диану улыбкой.

– Наши люди сплоховали, не прочитали ему, как положено, пункт о его правах, – сказал он. – Не знаю, сумеем ли мы теперь поправить дело. Окружной прокурор сейчас едет сюда.

– Я думал, вы заполучили второго свидетеля, – сказал Эд.

– Так и есть, но, черт побери, все это случилось темной ночью, сам знаешь, что из этого выудит ловкий адвокат. Нам нужно его признание.

– Адвокат Харли здесь?

– Он не просил адвоката.

– Но вы предложили ему позвонить по телефону?

– Он не захотел.

Эд присвистнул.

– Почему бы не попытаться еще раз? – медленно проговорил он.

Терриго кивнул:

– Мы думали над этим. Формально обвинение ему еще не предъявлено. Проблема в следующем: если он подтвердит свое первое признание, то не станут ли нас упрекать, что мы тянем резину и устраиваем представление по второму разу? А если во второй раз он ничего не скажет? Понимаешь?

– А как быть с прочими убитыми? – вмешалась Диана. – С этими юношами? Харли признался неофициально только в убийстве Уолтертон, верно?

– Вот на этом самом пункте наши два парня и потерпели крушение час назад. Они начали расспрашивать Риверу о Дугане и об остальных, а он разбушевался. Сказал, что не имеет к этому никакого отношения; он-де убил Уолтертон, потому что был пьян и накололся, а она не хотела иметь с ним дела – по ее словам, его член никуда не годился. Преступление в порыве страсти, как говорит Ривера. Так что, пока не найдем пистолет, из которого застрелили ребят, и не обнаружим на нем отпечатков пальцев Риверы, наше дело швах.

– Но, по-вашему, это его рук дело?

– Конечно его, – убежденно заявил Питер Саймс. – Сколько убийц нужно городу, подобному этому?

– Пит, – возразил Альф Терриго, – простите меня, но подобный подход к делу не назовешь научным.

– Вот и скажите им это, – взорвался Саймс, со злостью указывая трясущимся пальцем на дверь, за которой, как многоголовый разгневанный лев, метались взад-вперед представители прессы.

– Вы слышали когда-нибудь об отпечатках пальцев, не меняющихся с рождения? Мы проверим отпечатки Риверы, сравним их с теми, что обнаружили на трупах ребят, – и все!

– Ни на одном из трупов не было следов, которые поддаются идентификации.

Питер вскинул руки вверх и повернулся к стене.

– Не верю, – обратился он к плану Парадиз-Бей и окрестностей. – Скажите, что это неправда. – Он обернулся лицом ко всем. – Где этот чертов окружной прокурор, будь он проклят?!

Диана понимала, что ей здесь делать нечего, от нее никакого толку; усталость и пиво настоятельно взывали к отдыху. Она осторожно отступала назад, пока ей не удалось незаметно выскользнуть за дверь. В дальнем конце коридора сержант пока еще сдерживал толпу репортеров. Диана повернула в другую сторону, отыскала черный ход.

На втором этаже она уговорила молодого парня из фотоотдела, чтобы тот уступил ей на время свой стол и разрешил позвонить по телефону. Она набрала номер радиостанции, которая транслировала мелодию Тобеса. Двадцать минут ее отфутболивали от одного отдела к другому, наконец ей повезло, она связалась с отделом вещания. Диана так и не смогла понять, с кем она разговаривает: с мужчиной или женщиной. Голос робота подтвердил правильность догадки Эда: да, то, что слышала Диана, было компилятивной записью, используемой с полусотней других таких же записей для заполнения пауз между передачами. Нет, сейчас невозможно определить, кто именно составлял эти записи или из каких произведений они составлены. Диана безуспешно пыталась заинтересовать голос в трубке своей проблемой. Когда же она попробовала напеть мелодию Тобеса, голос и вовсе отключился.

Диана сделала еще один звонок, воспользовавшись телефоном любезного фотографа, на этот раз в таксомоторный парк. Хорошенькая черная девушка отвезла ее домой. Всю дорогу она слушала записи Кетти Лестер – самое приятное из того, что пришлось ей услышать за сегодняшний день. Дорога до дома заняла минут сорок, и на это ушла вся наличность Дианы. Пока она рылась в сумочке в поисках своего последнего доллара, ее черная леди вынула кассету, оставив включенным приемник, и они услышали выпуск последних новостей.

«…так как только дальнейший допрос позволит установить, тот ли это мужчина, которого разыскивают. Однако шеф полиции Питер Саймс дал понять, что его люди на сегодняшний день не собираются вести расследование в других направлениях; когда же репортеры прижали его к стене, он заявил, что, несмотря на сегодняшний арест, слишком рано закрывать дела на Рея Дугана, Карла Дженсена, Ренди Дельмара и все еще числящегося пропавшим Хела Лосона».

– Как по-вашему, его найдут когда-нибудь? – спросила черная леди. – Того – который все еще пропавший? О, благодарю вас, мэм.

– Не думаю, – ответила Диана. – Так подсказывает мне внутренний голос.

Она прошла по дому, зажигая везде свет. «Откуда это чувство неудовлетворения?» – спрашивала она себя. Арест Харли Риверы и его признание, даже если последнее вызывало подозрения, должны были бы радовать. Большинство поторопилось указать пальцем на Харли как на убийцу этих юношей, потому что люди нуждались в уверенности, что улицы вновь безопасны для прогулок. Простые ответы редко бывают верными, так утверждал Конфуций.

Диана подошла к окнам террасы, намереваясь задернуть занавески! Занавески были совсем новые, недавно купленные. Она устала ждать вдохновения, которое не спешило снизойти, и купила также и мягкую мебель. В комнате появился даже второй диван и множество маленьких подушек в цветных чехлах. Она перенесла наверх проигрыватель, магнитофон и всю радиоаппаратуру. В ее доме не было уже безраздельного господства белого цвета. Она допустила в свой дом голубой, а занавески на окнах террасы были цвета морской волны. Диана потянулась к шнуру, чтобы задернуть занавески. И вдруг что-то заставило ее взглянуть в окно. К стеклу прижалось бледное лицо.

Диана замерла. Лицо словно прилипло к ее окну; красные губы извиваются, точно два червяка, и что-то подрагивает между ними. Один глаз, неестественно огромный, злобно таращился на нее поверх круглого белого пятна – щеки, прижавшейся к оконному стеклу.

Диана закричала.

– Ты – сука! – услышала она приглушенный крик – голос Тобеса.

Он дотянулся до задвижки и дергал ее изо всех сил. Оконная рама тряслась, вспышки света заплясали перед глазами Дианы в такт вибрации стекла. Еще несколько секунд она пребывала в оцепенении, с ужасом глядя на уродливое видение за окном, потом бросилась бежать. Бросилась к коробке за парадной дверью и включила рубильник. Зажглась красная лампочка – система охраны ожила.

– Убирайся! – заорала Диана. – Не то я вызову полицию!

– Будь проклята! Ты украла у меня Джонни, ты свела меня с ума, ты разыскала моего отца, обвиняешь меня во всех убийствах, будь ты проклята!

– Убирайся!

– Ты заставила Андерсонов уволить меня, ты натравила на меня полицию.

Голос Тобеса звучал ужасно. Он, должно быть, вложил в этот вопль все свои силы, всю ненависть. Она зажала уши, но голос все равно был слышен.

– Ты – сука, ты – сука, ты – сука! Ты ушла, а ко мне явились копы, заставляли меня признаться, что я убил Максин!

– Они так не думают, они так больше не думают. – Диану била дрожь.

– А я не убивал, я хорошо относился к этой девушке.

– Полиция уже знает… Харли убил ее, убирайся, убирайся!

– Я хотел защитить Макси, мою Макси! Она была такой доброй и милой…

– Ее убил Харли Ривера!

Взгляд Дианы случайно упал на телефон, она бросилась к нему. Тобес, похоже, понял ее намерение и снова загрохотал задвижкой. Оглушающе взвыла сирена. Трубка выпала у нее из рук. Она опустилась на пол, пытаясь поднять ее. Капли пота падали на белый пластик. Голова ее гудела, жуткий вой оглушал ее; еще секунда, еще мгновение – и она потеряет сознание. Диана подняла глаза и увидела, что бледное лицо в окне исчезло.

– Алло… полиция, срочно, полиция…

Вой сирены неожиданно оборвался; зубы ее стучали, точно отбойный молоток.

– Кто у телефона… алло, вы меня слышите?

– Полиция… Я хочу вызвать полицию. – Сирена умолкла. На несколько секунд. Потом она снова завоет. Диана могла бы отключить ее, но Тобес, вероятно, еще бродит где-то поблизости.

Ее соединили со службой спасения; она сообщила свое имя, адрес, номер и код электронной охраны. Конечно, все это выглядело ужасно глупо. Система охраны связана непосредственно с конторой шерифа. Шериф Уотерс, возможно, уже направлялся к ней в эту минуту.

Снова завыла сирена.

Диана выронила трубку, – этот вой сводил ее с ума. Так где же Тобес?.. Бродит около дома? Она подбежала к щиту управления, открыла плексигласовую крышку и задумалась – какой выключатель для чего предназначается? Передвинула один рычаг, затем другой… Вой наконец прекратился. Диана бросилась к телефону. Связь прервалась, хотя линия не отключилась – из трубки доносилось тихое жужжание. Диана положила трубку на рычаг: пусть отдохнет, но самой ей было не до отдыха. Она обежала весь дом, проверяя окна, двери, замки, ключи…

Потом стояла, прислушиваясь. Но слышала лишь свое учащенное дыхание. Потом по окну спальни скользнули огни, и завыла сирена. Но этот вой не раздражал, ведь он возвещал о прибытии шерифа, который должен спасти ее.

Однако то был не шериф; он, очевидно, сидел дома со своей миссис Уотерс, наслаждаясь честно заработанным отдыхом. У двери стоял Джим Холл, молодой, недавно прибывший на службу офицер, которого Диана немного знала. Он стоял у ее дверей вместе со своим напарником.

– Из-за чего шум? – потребовал он объяснений.

Диана, испытывая неимоверное облегчение, открыла дверь и бессильно опустилась на пол – беспомощная женщина, которую спасли от гибели. Джим уставился на нее.

– В чем же дело? – повторил он.

Диана рассказала о случившемся; она все еще дрожала от пережитого ужаса. Джим записывал, а его коллега тем временем пробежался по дому.

– Что-то украдено? – спросил Джим, когда Диана закончила свой рассказ.

– Ничего. – Она покачала головой.

– Нанесен какой-нибудь ущерб?

– Нет.

– Может, разбито стекло? Или еще что-то?

Она опять смущенно покачала головой.

– Он хотел убить меня, – спокойно и уверенно проговорила Диана, сама удивляясь своим словам.

– Вот как? – пробормотал Джим. – Скажите, доктор Цзян, вам никогда не приходило в голову перебраться на побережье, в один из новых кооперативных домов? У них там и охрана, и все прочее…

– Я подумаю об этом.

– Что ж, тогда спокойной ночи.

После того, как полицейская машина исчезла с подъездной дорожки, Диана еще долго стояла, прислонившись к стене. Она прислушалась к тишине, царящей в доме. Однако ухо ее не уловило ни малейшего шороха. Тобес ушел; она чувствовала, что его нет поблизости. Сейчас она была в безопасности.

Но она знала: он вернется. Хотя и не сегодня ночью.

На следующий день Диане повезло: она нашла попутчика. Вернее, то была попутчица, Марджи Адамс, рентгенолог из Святого Иосифа; она жила на побережье, в двух милях от нее. Марджи подвезла Диану до города и высадила в двух кварталах от библиотеки, у автостоянки, где Диана накануне оставила свою машину. Джулия встретила Диану новостями: оказывается, уже дважды звонили от Питера Саймса и просили позвонить как можно быстрее.

Ее ждали пациенты, двое были назначены на прием дополнительно – вместо тех занятий, которые пропали из-за ее поездки в Нью-Йорк. Этих Диана должна была принять в первую очередь. Так она и поступила. А в полдень позвонила Питеру.

– Диана, как вы? – спросил он.

– Хорошо. А вы?

– Так себе. Вы сейчас свободны? Просто я хотел извиниться перед вами, а такие вещи, по-моему, не следует делать наспех.

– Чтобы выслушать ваши извинения, у меня всегда найдется время.

– Прекрасно Диана, я поступил опрометчиво, слишком поторопился, приказав распустить ваше подразделение. Это ошибка, самая серьезная моя ошибка за последнее время. А у вас, Диана, здесь много друзей.

– Благодарю вас.

– Послушайте, забудем прошлые обиды. Возвращайтесь. Договорились?

– Я подумаю…

Что верно, то верно: ей нужно всесторонне все обдумать, если она не хочет разрушить свою личную жизнь. Едва ли Эд придет в восторг, если в их семье начнутся споры на профессиональные темы.

– Да, я подумаю над вашим предложением, – сказала она уже гораздо увереннее.

– Это моя единственная просьба, – проговорил Питер. – Да, чуть не забыл… Сегодня утром мне звонил шериф Уотерс. Позвонил, как только прочитал отчет двух своих офицеров, которые прошедшей ночью приезжали к вам. Шериф очень беспокоится. Как вы, оправились?

– Вроде бы.

– Шериф и сам вам позвонит, чтобы выразить сожаление, что его люди не отнеслись к этому инциденту более серьезно.

– В этом нет необходимости. Зачем Уотерс звонил вам?

– Он знает, что мы с вами друзья, знает о наших профессиональных контактах. Он считал, что меня надо поставить в известность.

Диане пришло в голову другое объяснение, более вероятное: после того, как стало известно, что ее подразделение приказало долго жить, возникла необходимость доводить до сведения Саймса любую негативную информацию, имеющую отношение к Диане.

– Послушайте, Диана, мне очень неловко, что я взваливаю на вас еще и эти хлопоты, но… не могли бы вы заглянуть к нам сегодня? В любое удобное для вас время…

– Зачем?

– Наши отношения с Риверой приобретают достаточно деликатный характер. Он предлагает нам сделку. Вернее, пока не предлагает, а ходит вокруг да около, намекает, выспрашивает… нам нужно проконсультироваться с вами.

– А Дэниел разве уже уехал?

– Дэниел так же, как и я, очень просит вас присутствовать при переговорах с Риверой.

Ничего не скажешь, приятно наблюдать, как человек из кожи вон лезет, чтобы заманить тебя в свои сети; Диане это всегда доставляло удовольствие.

– Приеду, как только освобожусь, – сказала она. – Питер, мне звонят по второму телефону, до свидания…

В дверях стояла Джулия.

– Диана, у тебя же нет второго аппарата, – сказала она.

– Возможно, есть смысл им обзавестись. Ради такого случая…

Лишь в половине девятого добралась Диана до полицейского участка. Она устроилась у двойного зеркала, через которое они когда-то наблюдали за онанирующим Тобесом.

Ривера сидел, положив локти на стол. От пальцев его правой руки поднимался дымок сигареты. Диана не видела его лица – он сидел повернувшись в другую сторону. Но она заметила, что его бьет дрожь. С ним был адвокат, средних лет мужчина с красным галстуком-бабочкой и густой копной седых волос; он наблюдал за Риверой с выражением тревоги на лице. Диане уже сказали, что Ривера хотел поговорить с детективом Эдом Херси и «его подружкой». Однако арестованному объяснили, что «подружки» в наличии нет и не будет. Под этим предлогом час за часом переговоры откладывали. В конце концов они «доконали» Риверу: он согласился разговаривать только с детективом Херси. Никаких стенографистов, никакой Дианы Цзян, никаких окружных прокуроров – только Эд Херси.

Дэниел уселся в кресло рядом с Дианой. Диана кивнула в сторону зеркала:

– Что с ним?

– Наркоман со стажем, – пояснил Дэниел. – Десять с лишним лет – кокаин, два года на игле.

– Можно воспользоваться этим обстоятельством?

– Зависит от того, что он скажет.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и вошел Эд. Он уселся на стул напротив Харли Риверы.

– Какие инструкции получил Эд? – спросила Диана.

– Все выслушать и ни на что не соглашаться. Но выразить симпатию и приободрить.

– Но зачем все это?

– Нам нужна передышка.

– Вы хотите сказать, что Питеру нужна передышка?

– Он слишком стар, чтобы остаться без работы. Ага, наконец-то…

Харли заговорил. Поначалу очень медленно, бессвязно. Эд молчал, неуклюже ворочался в своем кресле. Вид у него был скучающий. Когда адвокат попытался вставить слово, Харли движением руки остановил его.

– Послушайте, – тихо говорил Харли; его было почти не слышно. – Я хочу сотрудничать с вами. Я покладистый парень. Я такой. Не хотел убивать Максин. Любил ее. Она была моей девушкой. Была… Все произошло случайно. Да, случайно.

Харли замолчал; он молчал долго, с минуту. Эд наклонился вперед, внимательно рассматривая ногти на руке. Потом сунул руку в карман и сказал:

– Чего ты хочешь?

– Статьи. «Непреднамеренное убийство», – прозвучал голос адвоката; его клиент на сей раз не возражал. – Мистер Ривера может сослаться на то, что в его деле нет отягчающих вину обстоятельств, и, таким образом, это преступление можно квалифицировать как преднамеренное убийство, что влечет за собой тюремное заключение сроком от десяти до пятнадцати лет.

Эд и адвокат вопросительно смотрели на Харли. Тот долго не отвечал. Наконец губы зашевелились, и он заговорил:

– Я могу указать человека, который убил Карла Дженсена. Да. Могу…

Дэниел резко выпрямился в кресле. Диана тоже напряглась, насторожилась. Адвокат удивленно вскинул брови; было очевидно, что он впервые услышал из уст своего клиента подобные сведения.

Диана прекрасно понимала, что Харли получит то, о чем просит.

На Питере Саймсе висели три нераскрытых убийства плюс юноша, пропавший без вести, и ему нужно было закрыть эти дела, если он хотел остаться на своей должности.

– Ну, так кто же убил Дженсена? – спросил Эд.

– Так мы договорились? – осведомился адвокат, не скрывавший своей заинтересованности.

– Мы ни о чем не договариваемся. Я выслушаю то, что скажет ваш клиент, и передам начальству. А уж они нам сообщат, согласны или нет.

– Детектив, но как же так?!

Эд развел руками, как бы говоря: «Ничего не могу поделать, не я написал этот сценарий». Адвокат поднялся.

– Мы будем говорить с тем, кто принимает решения, – заявил он.

– Годится. – Эд тоже встал. – Я поговорю с окружным прокурором. Хотя скажу вам откровенно: мне кажется, он не пойдет на это.

– Почему же не пойдет? – усмехнулся адвокат.

– У него и так хлопот полон рот. На нем висит не один Дженсен. Есть еще два трупа, а улик – никаких.

– Забавно… Но ведь вы получаете весьма ценную информацию…

– Ценную информацию? Какую именно?

– Это был Тобес, – выдохнул Харли. – Тобес Гаскойн. Он убил Карла.

На время все словно забыли о мистере Ривере. И Эд и адвокат с головой ушли в обдумывание следующих ходов; Диана почти физически ощущала, с каким напряжением работают их мозговые извилины. Однако после произнесенных им слов у него наконец-то появились благодарные слушатели.

– Повтори еще раз, – сказал Эд.

– Советую молчать. – Адвокат наклонился к Харли, но Ривера не обратил на него ни малейшего внимания.

– Пришел ко мне на следующий день… Сказал, что ему нужно алиби, понимаете? Говорит – позарез нужно. И еще сказал, что был на кладбище, когда Карл получил свое. Тобеса направили на лечение, приводов черт знает сколько… не хотел отвечать ни на какие вопросы об этом деле. Вот я и обеспечил ему алиби, как он просил. Тобес Гаскойн вполне мог убить Карла. Это на него похоже.

– И это все? – В голосе Эда звучала усталость.

– Нет, – ответил Харли, – не все.

Эд зевнул.

– Ведь все эти трупы обгорели, верно?

Глаза Эда сузились, и Диана знала – почему. Это была еще одна деталь, о которой не сообщали в газетах.

– Обгорели? Ну и что? – с деланным безразличием осведомился детектив.

– Тобес любил баловаться с огнем. Все время забавлялся с газовой горелкой. Один парень получил по его вине сильные ожоги. Пришлось отправить в больницу.

– Парень с синдромом Дауна?

– Да, Кенни, он самый.

Эд видел следы ожогов на руках Кенни. И Диана их видела.

– А Тобесу было наплевать. Он смеялся, когда Кенни обжегся.

Эд надолго задумался. Диана пыталась догадаться, что у него на уме. Но ни одна из ее догадок не подтвердилась. Потому что минуту спустя Эд спросил:

– Тобес любит классическую музыку, не так ли?

Харли кивнул.

– И ты ее любишь, верно?

Сначала Диана не поняла смысл этих вопросов. Потом вдруг вспомнила, что в ту субботу, когда они с Эдом ездили к Харли, в его комнате тихонько звучала музыка, кажется, Бетховен. Оказывается, Эд тоже обратил на это внимание.

– Я? Я – поклонник Малера.[63] – Харли засмеялся сухим, отрывистым смехом заядлого курильщика. – Да, да, поклонник Малера. И Брукнера[64] – тоже. Говорят, что нельзя любить сразу и Малера и Брукнера, но вы этому не верьте! Конечно, для посетителей приходилось крутить совсем другое. А вот я бы сейчас с удовольствием послушал Малера. Вторую часть Пятой симфонии.

– А Тобес? Какую музыку он любит?

Диана затаила дыхание.

– Тобес? Ну конечно, Вагнера.

И тут Эд удивил ее. Он принялся что-то напевать. Она знала, что он частенько напевает мелодии Гилберта и Салливана, но сейчас он напевал мелодию, которую они слышали по радио в его машине. Глаза Харли блестели. Он вскинул вверх руки и начал дирижировать; при этом хихикал, подмигивал, повизгивал от удовольствия.

– Да, – сказал, – да, великолепно… Хоть на Форуме исполняй.

– Что же это? – спросил Эд.

– «Летучий Голландец». Я лично поклонник «Кольца». – Харли откинул назад голову. И вдруг они услышали великолепный голос, густой красивый баритон – редкостная драгоценность, вставленная в никудышную оправу.

«Soll finden ich nach qualenvollem Leben in deiner Toeu die langersehte Ruh?»

Понурившись, он взглянул на Эда:

– Это «Голландец». В переводе звучит так: «Могу ль я обрести все, чего так страстно желаю, в твоей любви? После ада на земле»… Такая вот… ерунда. – И снова глаза его сверкнули. – Здорово, верно?

Диана поднялась.

– Дэниел, – сказала она, – мне надо уйти.

– Что случилось?

– Теперь я знаю… знаю самое худшее. Летучий Голландец – человек, обреченный на вечные скитания, покуда не найдет женщину, которая полюбит его так сильно, что согласится умереть ради него и тем самым спасти его душу.

– И что?

– А то, что Тобес нашел своего избавителя. И это Джонни! Которому всего лишь десять лет. Дэниел, где ближайший телефон?

«30 сентября.

Уважаемый мистер детектив Херси.

Я решил, что дальше делать. Нам дан один-единственный шанс на эту жизнь, а мой вот-вот исчезнет. Короче говоря: я тоже исчезаю.

Сейчас направляюсь в полицейский участок. Оставлю вам это письмо на столе, в конверте на ваше имя, а уж дальше сами решайте. Может, просто плюнете на все это. В конце концов, я и прежде обвинял доктора Диану, а потом хвастался этим, так зачем сейчас придавать значение моим словам?

Зайду к Джонни попрощаться. Это надо сделать. Итак, надолго расстаемся. Последнее „прости“. Навсегда.

Хотите знать, чем сейчас занят? Я в своей комнате, слушаю, как обычно, музыку, а сегодня еще и жгу благовония. Не знаю почему. Просто так надо. В комнате много цветов. Жаль расставаться с ними. Но не с Парадиз-Бей, – нет: я и так оставался здесь дольше, чем надо. Но цветы Южной Калифорнии не забуду до самой смерти.

Простите, если расстроил вас. Вы никогда не делали мне ничего плохого. Вернее, не слишком много. Но я сам не свой. Боюсь доктора Диану. От нее не жди добра.

И последнее. О Джонни. Не смог заставить себя рассказать Диане, как много он для меня значит, и самому мальчишке – тоже, но кто-то должен знать. Он – мой единственный настоящий друг, и я люблю его. Я не причинил бы ему вреда. Знаю, многие, может, даже и вы, подумают, что я просто хотел залезть к нему в штаны. Неправда. Мысль об этом вызывает у меня тошноту. Но… много чего случилось со мной в юности. Случилось очень много дурного. Знаю, что вся эта гадость и сейчас во мне сидит. Сомнительное прошлое. И оно мешает мне жить. Еще одна причина моего отъезда.

Передайте Диане „последнее прости“ от Тобеса».

Диана без устали набирала номер – линия занята. Как можно болтать по телефону, когда их сыну угрожает смертельная опасность? Что же это за родители? Ах да, они же не знают, что Джонни стоит на пороге Долины теней.

Диана накручивала диск телефона. Наконец трубку сняли. Это была Николь.

– Николь… Диана Цзян. Джонни в опасности. Не спускайте с него глаз, вы поняли?

– Да, но… О Господи…

– Слушайте внимательно. Поднимитесь наверх. Удостоверьтесь, что Джонни в своей комнате.

– Но я не могу…

– Сейчас же!

Диана услышала шаги… Это Николь поднимается по лестнице. Диана машинально взглянула на часы. 9.38. 9.38 и 40 секунд. И тут раздался крик.

Джонни увидел, что он стоит на их месте. Стоит в половине десятого. Их время. И он вышел к нему без тени сомнения, как будто никакого скандала вовсе не было. Вышел и сказал:

– Привет, я соскучился по тебе.

И Тобес сказал то же самое. Он крепко обнял Джонни. Потом хотел отстраниться, но мальчик повис на нем. Его нечасто ласкали. Папа не любит нежностей… Джонни крепко прижался к Тобесу и спросил:

– Почему ты так долго не возвращался?

– Дела, понимаешь?

– Да, – кивнул Джонни, хотя ничего не понял. Но он знал, что взрослым необходимо врать, иначе они начинают злиться.

– Ты должен мне помочь.

– Как помочь? Я… с удовольствием.

– Я говорю об алиби. Ты ведь уже делал это.

– Да, конечно. Я скажу, что ты был здесь, со мной. Но ты ведь сейчас со мной, разве не так?

– Верно, в каком-то смысле.

– Как это – «в каком-то смысле»?

– Джонни, хочу, чтобы ты сказал, что я был здесь, с тобой, прошлой ночью, вернее, утром в четыре часа.

– В четыре часа? Договорились.

– Так скажешь?

– Конечно.

– Ты, похоже, не очень рад.

– Я… не рад? А зачем тебе это?

– Зачем лгать?

– Ну да. Скажи, что ты такого сделал?

Тобес отстранился от него. Казалось, он избегал взгляда Джонни. Или о чем-то задумался. Потом сказал:

– Прошлой ночью я отправился к Диане и наделал там глупостей. Поэтому и хочу, чтобы ты меня выручил.

– Наделал глупостей? Каких?

– Каких глупостей от меня можно видеть? – Тобес принялся напевать. – Знаешь эту песенку? Знаешь? Мне она нравится.

– Тобес, что ты натворил?

– Гм… Малость набедокурил.

– Она видела тебя?

– Кто?

– Тобес…

– Да, видела.

– Так как же я могу сказать, что ты был со мной?

– А может, с ней была истерика? Может, она не опознает меня?

– Тобес, – сказал Джонни, он был очень серьезен, – не проси меня об этом. Тебе же хуже будет.

– Харли так не говорил. Мой друг Харли как-то раз солгал ради меня.

– Так пойди попроси его.

– Не могу. Он арестован.

Откуда Джонни знает имя Харли? Ах да, программа новостей. Арестован за убийства…

– Но кто же мне поверит?

– Я скажу то же самое.

И тут до Джонни наконец дошло: у Тобеса не все дома. Он относится к некоторым вещам не так, как другие. Смотрит на них немного иначе. Джонни хотел сказать ему прямо: один ребенок плюс один человек со странностями – никакое это не алиби. Но как при этом не обидеть его? Он любил Тобеса.

Джонни взял его за руку. Взгляды их встретились.

– Тобес, выслушай меня. Это очень важно.

Джонни собрался с мыслями, открыл рот… И тут раздался истошный вопль, взорвавший тишину. Это была Николь. Николь, укравшая дневник. Всюду сующая свой нос. Николь – Злая Колдунья.

– Джонни! – заорала она. – Отойди от этого человека! Немедленно возвращайся в дом!

На дорожке появился Майк Андерсон. Топот – точно Пятый кавалерийский полк. И он тоже орал, но Джонни не мог разобрать ни слова. Ни слова – кроме ЧЕРТ ПОБЕРИ.

У них оставались считанные секунды. Тобес схватил Джонни за руку.

– Я стану твоим отцом, заботливым отцом, – бормотал он. – Я спасу тебя.

Какую чушь он несет. Гораздо важнее другое: Джонни должен спасти Тобеса, единственного человека, который по-настоящему любил Джонни. Джонни бросился бежать. Они с Тобесом бежали на кладбище.

Голос Майка становился все тише. Джонни обернулся. «Прощай!» – прокричал он.

Темнота поглотила их.

Когда Николь вернулась к телефону, рассказ ее звучал весьма убедительно. Спокойно и бесстрастно она обрисовала картину происшедшего.

Николь поднялась наверх и увидела, что кровать Джонни разворошена. Разворошена и пуста. Выглянув из окна спальни, она увидела своего пасынка под фонарем у дальней калитки; он с кем-то разговаривал. Она узнала Тобеса и закричала. Майк понял, что случилось, и помчался, сломя голову. Но не успел. Когда он добежал до калитки, их и след простыл.

Диана посоветовала позвонить в полицию и положила трубку. Затем подошла к окну кабинета, временно отданного в распоряжение Дэниела Кросгроу, и уставилась в темноту.

– Ты ошибаешься. Уверяю тебя, ты ошибаешься, – услышала она за спиной чей-то голос.

Диана обернулась; она была почти уверена, что увидит Дэниела. Но не увидела ни души.

– Я делаю то, что должна сделать, Ма-ма. Я должна спасти этого несчастного ребенка.

Диана терпеливо дожидалась ответа. Но Ма-ма исчезла. Исчезла так же внезапно, как и появилась. Диана обследовала свою сумочку. Пистолет был на месте.

Поездка в Корт-Ридж заняла немного времени. Возможно, ей показалось так потому, что по дороге она обдумывала все детали своего плана. Дом сверкал огнями, как мемориал Авраама Линкольна, и выглядел почти так же, как в тот день, когда нашли тело Ренди Дельмара, который спал, уткнувшись носом в кончики пальцев Алисы Морни. Диана отвела себе двадцать минут, не больше, – на оказание первой помощи и сбор информации.

Подъездная дорожка была забита радиофицированными полицейскими машинами с включенными мигалками; как всегда, не обошлось без представителей прессы; пронзительно пищали радиопередатчики; и здесь же был Эдвин Херси, который сейчас направлялся к ней.

– Возможно, Тобес убийца, – сказала она. Эд кивнул в ответ.

– Где они? – спросил он.

– Понятия не имею.

Они вошли в дом, Майк Андерсон двинулся на нее, как танк.

– Только благодаря вам этот гомик получил у нас работу! – заорал он ей в лицо. – Я намерен возбудить против вас дело и взыскать с вас каждый цент, который вы получили или получите…

Но Диана не стала его слушать; она подбежала к Николь и увела ее в кухню. Они заперли дверь перед самым носом Майка. Николь была бледна, но на удивление спокойна. У Дианы промелькнула мысль, что Николь, возможно, ожидала чего-то подобного.

– Николь, подумайте… подумайте и скажите, не говорил ли Джонни о бегстве. А если говорил, то куда именно он собирался сбежать?

– Он всегда любил кладбище. Какая-то странная привязанность к этому месту, – задумчиво проговорила Николь. – Мне кажется, они прячутся на кладбище.

– Джонни знал, где живет Тобес?

– Только если Тобес сам сказал ему. Диана, вы просили Джонни вести дневник. Я… в общем, я кое-что прочитала. Знаю, что не должна была, но… они очень близки, я хочу сказать… действительно близки.

– Прочитали? Он ни разу не позволил мне прочитать то, что писал.

– Они снова встречались на кладбище в прошлую ночь. Я видела их.

– Да, знаю. Хочу посмотреть этот дневник.

– Он в его комнате.

Не успела Николь отпереть дверь, как на них набросился Майк Андерсон, несколько минут Диана стояла перед ним, притворяясь, что внимательно его слушает; когда же он на мгновение умолк, чтобы перевести дыхание, сказала:

– Мистер Андерсон, вы сами погубили своего сына. Вы отвергали его любовь, привязанность, дружбу. Многое я видела своими глазами. Да и Джонни мне кое-что рассказывал… Если вы хотите когда-нибудь увидеть своего сына, дайте мне пройти.

Все окружающие – суровые полицейские, женщины спецагенты, детективы из отдела убийств – молча наблюдали за ними. Лицо Майка стало краснее помидора. И вдруг он закрыл лицо руками, его плечи затряслись, слезы полились сквозь растопыренные пальцы. Диана обошла его и вместе с Николь поднялась по лестнице.

Ключей к случившемуся в комнате Джонни они не обнаружили. Впрочем, Диана на это всерьез и не надеялась; и все же надо было действовать, действовать обдуманно, избегая поспешных решений. Она взяла его дневник и спустилась вниз. Эд встретил ее новостью: вокруг кладбища выставлено оцепление. Николь несколько успокоилась. Диана, однако, не разделяла ее оптимизма. Ведь Тобес прекрасно знал местность и без труда мог найти никому не известную лазейку.

Она вышла из дома – и тут нервы ее не выдержали.

– Как могла я этого не замечать? – повторяла она. – Все было настолько очевидно… а я словно ослепла, ничего не хотела замечать.

Эд положил руку ей на плечо. И, как ни странно, это успокоило ее, словно его рука обладала какой-то целительной силой.

– Невозможно знать абсолютно все о своих пациентах, – сказал он. – Ты не должна себя винить. Не должна, Диана, не должна.

Она покачала головой.

– «Летучий Голландец», – пробормотала она. – Именно так все и было…

– Что было? Я не понимаю тебя.

– Летучий Голландец был осужден на скитания до дня Страшного суда. Или до тех пор, пока не найдет женщину, которая полюбит его так сильно, что согласится умереть ради спасения его души. И он нашел такую; ее звали Сента. Она покончила с собой. Душа Голландца освободилась, и они соединились в смерти. Молю тебя, Господи, помоги мне спасти этого бедного несчастного ребенка…

– Погоди, Диана, погоди… Эта Сента, она добровольно принесла себя в жертву? Может, Джонни не захочет?

– Тобес был увлечен именно этим планом, дорогой. Все силы отдал этому, разве ты не понимаешь? И теперь, даже если Джонни проявит нерешительность, Тобес заставит его, он уже не видит разницы между добровольным жертвоприношением и жертвоприношением насильственным. Мне надо идти.

– Куда?

– Я обязана продолжить… свои вагнеровские изыскания.

Рука Эда соскользнула с ее плеча.

– Диана, ты же знаешь, я люблю тебя. И именно поэтому повторяю еще раз: не полагайся на свою интуицию. Нельзя строить обвинение на опере Вагнера. Что еще мы можем предъявить Тобесу? Немного. Только сегодняшнее похищение… Судя по тому, что рассказывают его родители… похоже, это вовсе и не похищение… Мальчик просто сбежал. По своей воле.

– Уверена, что так и было.

– Уверена?..

– Я же говорила: жертвоприношение. Джонни любит Тобеса и готов умереть за него.

– Диана!

– Эд, чего ты от меня ждешь? Я не могла предать пациента, не могла заставить себя сделать это! Хотя и знала, что он вопьется зубами в шею Джонни! Так что же делать? Не знаю. Оставь меня одну. Нет, я не про то… Я люблю тебя. Я…

Она бросилась к своей машине.

– Значит, так у нас всегда и будет? – спросил Эд, наклоняясь к стеклу ее машины.

Диана не знала, что ответить. Поэтому нажала на газ. Взглянув на часы, она увидела, что потратила на восемь минут больше отпущенного ей времени.

Район, где жил Тобес, ночью выглядел совсем иначе. Днем здесь кипела жизнь – пусть даже не слишком здоровая в нравственном отношении. А ночью – пустынные улицы, темные окна… Тревожно.

Дверь комнаты Тобеса была такой же, какой она ее запомнила: взломать ее – плевое дело. Дважды толкнув дверь плечом, она вспомнила, как поступают в подобных случаях полицейские в фильмах. Отошла на два шага – и ударила ногой. Ух! Диана влетела в комнату.

Из-за окна доносились меланхоличные звуки: «…когда я влюблен…» Трогательно и печально…

Она ощупью отыскала выключатель. К ее удивлению, свет загорелся. Комната освещалась только одной лампочкой, но было достаточно светло.

Картонные коробки… она подошла к той из них, на которой было написано ее имя. Так вот где ее губная помада, которую она искала… и тут же коллекция эротических рисунков. Нет, не эротических – просто грязная порнуха, нечто тошнотворное, порождение больного рассудка.

Это она, Диана, убедила Тобеса изобразить на бумаге свои сексуальные переживания. Но он ни разу не показывал ей эти рисунки. А теперь – вот они, перед ней.

В комнате – беспорядок. Где искать? Груды книг, украденных из библиотек. Порванные, растрепанные… И много книг о Китае и китайских обычаях…

А вот блокноты – тоненькие блокнотики, страницы которых испещрены каракулями; отдельные фразы написаны по вертикали, как пишут китайскими иероглифами. Диана начала читать, похоже, это тщательно продуманный план совращения Джонни Андерсона. Она запихнула блокнотики в сумочку – и вдруг увидела: матрас… подушка… из-под нее торчала рукоятка пистолета. У нее перехватило дыхание. Она потянулась к подушке…

И тут услышала шаги. Шаги на лестнице. Человек поднимался не спеша, уверенно. Как хозяин, возвращающийся в свой дом.

Тобес поймал ее в ловушку.

Диана запустила руку в сумочку, нащупывая пистолет. Но тут же поняла, что это не выход. «Не показывай его Тобесу, не пугай его; если он испугается, Джонни пропал».

Шаги уже на лестничной площадке… И вот дверь открывается. Диана засунула один пистолет в свою сумочку, другой обратно под подушку. В следующее мгновение она увидела Тобеса, стоявшего в дверях. Диана отступила к окну; ее била дрожь.

Какое безумие – убрать пистолеты. Ошибка, роковая ошибка.

– Диана, что ты здесь делаешь?

Диана слышала голос Тобеса, потому что именно его ожидала услышать, и даже когда детектив Эдвин Херси из Третьего участка, шагнув в комнату, обнял ее, она все еще не могла поверить, что это – он.

– Я улизнул, – сказал он, когда она наконец пришла в себя и была в состоянии выслушать его. – Увидел, в каком ты состоянии, и поехал за тобой.

– Я сказала тебе, что поеду домой, – слабо запротестовала она.

– Ты не умеешь врать. Я спросил себя – что я сделал бы на твоем месте? И вот я здесь.

– О, Эд… как я раньше обходилась без тебя?

– Ответь мне только на один вопрос. Что ты стала бы делать, если бы здесь появился Тобес?

– Поговорила бы с ним. Выяснила бы, куда он спрятал Джонни.

Молчание Эда было достаточно красноречиво: он осуждал ее. Потом заговорил:

– Давай выбираться отсюда.

Он помог ей спуститься по лестнице и выйти на улицу, где его машина была припаркована почти вплотную к бамперу машины Дианы.

– Честно говоря, я была уверена, что Тобеса здесь не будет, – сказала она.

– Почему?

– Потому что точно знаю, где он. В закусочной Харли. Тобес часто рассказывал мне об этом месте на сеансах. Это было его убежище, его запасной выход. Наверное, он увез туда и Джонни.

– Спасибо, Диана. – Эд взял ее за руку. Вот чего он ожидал от нее, ради этого и создавалось подразделение по делам несовершеннолетних преступников. – Спасибо, – повторил он.

Какая-то машина, выпрыгнув из-за угла, мчалась в их сторону. Диану охватил безотчетный страх.

– Это Лео, – успокоил ее Эд, – я сказал ему, куда иду, и попросил прикрыть меня.

Машина, пронзительно взвизгнув тормозами, остановилась. В следующее мгновение они увидели бежавшего к ним Лео.

– Эй, парень! – радостно приветствовал он Эда. – Ты настоящий бездельник. Тебя ищет Саймс. В участок, срочно… Добрый вечер, Диана, как дела?

– Замечательно, Лео.

– Правда? А выглядишь так, будто встретила привидение.

– Я не могу оставить Диану, – заявил Эд.

– Со мной все в порядке, – возразила она. – На этот раз я действительно поеду домой.

– Диана…

– Поезжай. – Она слегка подтолкнула Эда. – Позвоню тебе завтра. Обещаю.

– Залезай в свою машину, – посоветовал Лео Эду, – и мчись со скоростью ветра. Да… Какой-то парень оставил это у дежурного. Марти велел передать тебе.

Он протянул Эду большой коричневый конверт с надписью на лицевой стороне; было слишком темно, и Диана не могла разобрать, что написано.

– Диана, ты уверена, что доберешься? – Эд вертел в руках конверт.

На ее глазах, возможно, гибла его карьера, единственное его достояние. Она сказала:

– Поезжай, Эд, быстрее поезжай.

– Люблю тебя, – прошептал он.

Они расселись по своим машинам. Через несколько секунд улица была так же пуста, как двадцать минут назад, когда на ней появилась машина Дианы. «Мне повезло, – подумала она, – почти все силы полиции Парадиз-Бей будут сейчас стянуты к закусочной Харли». Это развяжет ей руки и даст возможность разделаться с Тобесом. Наконец-то.

Тобес услышал шум мотора и втолкнул Джонни в подъезд. Вонь стояла ужасная. Кто-то, должно быть, здесь мочился. Джонни не нравился этот район, но рядом с Тобесом он чувствовал себя в безопасности. В относительной безопасности. Вот мимо промчалась полицейская машина, следом за ней – другая. Потом, полминуты спустя, – третья. Тобес прислушивался.

– Двигай, – сказал он. – Поторапливайся.

Держась за руки, они быстро зашагали по широкой улице. Было совсем темно; воняло помойкой. Джонни все время казалось, что вот-вот из-за мусорного бункера выпрыгнет огромный детина с автоматом «узи» в руках. Вдруг Тобес толкнул какую-то дверь, и они оказались в абсолютно темном зловонном подъезде. Взбежали по лестнице. Тобес замер на площадке и издал возглас «Ой!». Дверь была открыта. В захламленной комнате горел свет.

– Заходи, – пробурчал Тобес.

И Джонни понял: он жил здесь!

Неожиданно в руках у Тобеса оказался пистолет.

Джонни спросил:

– Настоящий?

– Не должен быть, – ответил Тобес.

Не самый вразумительный ответ, как считал Джонни. Но когда он попытался получше рассмотреть пистолет, Тобес отстранил его.

– Кто-то, – сказал он, засовывая пистолет в карман, – хочет доставить нам неприятности, Джонни. Пора сматываться.

Снова оказавшись на улице, Джонни спросил:

– Опять возьмем такси? – Они приехали сюда на такси.

– Нет.

– Потому что нас ищут, да?

– Верно. Молодчина.

– И что же нам делать дальше?

– Одолжим колеса, – ответил Тобес.

В трех кварталах от своего жилища он нашел то, что искал. Тобес забрался в новенькую «субару» и завел мотор.

– Куда теперь? – спросил Джонни.

– Туда, где никому не придет в голову искать нас.

Джонни задумался. Тобес вел машину. Вел неумело. Похоже, ему нечасто приходилось сидеть за рулем. На такого водителя могут обратить внимание. Возможно, владелец машины уже позвонил в полицию. Но больше всего Джонни беспокоило их ближайшее будущее. Ни один из возможных вариантов его не устраивал.

Они направлялись к побережью. Вскоре исчезли огни города и машин на дороге стало меньше. Они поднимались в гору. Потом остановились посреди зарослей кустарника, и Тобес вышел. Джонни – следом за ним. Он ощущал запах моря и слышал шум прибоя. На холме возвышался двухэтажный дом; они пересекли поле и подошли к нему вплотную. Все окна – темные; в доме – ни души. Но Тобес с такой силой барабанил в дверь металлическим молотком, словно хотел разбудить средь бела дня Дракулу.[65]

Тобес начинал злиться. Джонни почти физически ощущал исходившие от него волны ярости. Они крадучись обошли дом и подошли к раздвигающимся высоким окнам. Тобес достал нож и довольно долго провозился с ним. Потом исчез на некоторое время, пополз на четвереньках, будто что-то искал.

– Джонни, – мальчик подскочил от неожиданности, Тобес двигался совершенно бесшумно, – приготовься драпать. Если услышишь какой-нибудь шум, беги со всех ног. Добежишь до машины и жди меня.

Тобес глубоко вздохнул, прислонился к стеклам и осторожно раздвинул их в стороны.

– Ты выключил систему охраны? – спросил Джонни, и Тобес молча кивнул в ответ.

Они вошли. Абсолютная темнота. Вскоре Джонни сообразил, что окружавшие их серые предметы – это мебель; кое-что он уже мог разглядеть. Тобес задернул занавески. Прошел к двери, ведущей в другую комнату, и включил свет.

Щурясь от яркого света, мальчик огляделся. Какое изумительное зрелище. И как уютно… Много книг, и везде, куда ни глянь, – цветы. В основном красные и белые. И повсюду сосуды с благовониями – каждый на отдельном столике. Сосуды всевозможных форм и размеров. На улице Джонни было холодно, но сейчас он стал отогреваться. И на душе у него тоже потеплело. Ему нравился этот дом!

– Кто живет здесь? – выдохнул он.

– Человек, который лучше всех понимает меня, – ответил Тобес; он стоял у окна, через которое они вошли, накрепко запирая его. – Друг. Человек, который живет в храме мира и гармонии.

Тобес взглянул на Джонни. Глаза его сверкали. Мальчик понимал, что Тобес, очевидно, пытался рассказать ему о чем-то, но не мог найти подходящих слов. А Тобес вдруг рассмеялся, рассмеялся жутким отвратительным смехом. Так он смеялся, когда разыгрывал роль привидения.

– Тобес, ты не привидение. Прекрати.

– Что?

– Я ведь уже говорил тебе, что терпеть не могу этот твой смех. Почему ты не хочешь понять? Ты не должен притворяться привидением, ты – потрясающий человек. – Он подошел к нему. – Ты замечательный. Я люблю тебя.

Но Тобес отмахнулся от него:

– Что ты болтаешь? Не понимаю, о чем ты.

– Что здесь понимать? Все и так понятно.

– Ты что, считаешь меня извращенцем? Так? – Тобес толкнул его кулаком в грудь. Джонни чуть не упал.

– Что такое «извращенец»?

Тобес долго смотрел на него; потом раздраженно передернул плечами и повернулся к Джонни спиной.

– Жрать хочу, – мрачно заявил Тобес. – А ты?

– Не мешало бы.

Странно, но Джонни не обиделся на Тобеса; тот обращался с ним совсем не так, как Майк Андерсон, который отталкивал его, потому что вечно был занят своими делами. Тобес пошел на кухню, и Джонни последовал за ним. Кто бы здесь ни жил, этот человек, конечно, обожал белый цвет.

– Ничего, черт возьми. Только шампанское… – Тобес рылся в холодильнике. – Молоко прокисло, У-У-У!

Он вылил прокисшее молоко в раковину и перешел к шкафчикам. Вернулся с палочкой для еды. Он держал ее над головой, на лице его появилась отвратительная ухмылка.

– Как по-твоему, что нам положено делать с этим?

Джонни не стал напоминать ему, что им вообще не полагалось находиться здесь и, следовательно, они не должны ничего делать с этой палочкой.

– Пошли дальше, – сказал Тобес.

Он выбежал из кухни. Джонни услышал на лестнице его шаги и отправился за ним наверх. Тобес перебегал из комнаты в комнату, задергивал занавески. Последняя комната напоминала альков с большим круглым окном.

– У-у-у! – воскликнул Тобес.

Он остановился. На голом дощатом полу – небольшие подушки в цветных чехлах: красные, желтые, оранжевые, синие, всех не перечислить. Джонни заметил, что здесь еще больше стеклянных сосудов с благовониями – сосудов с плавающими внутри фитилями. И еще тут стояла мощная стереосистема с динамиками, двумя магнитофонами и усилителями.

Тобес, казалось, удивился.

– Она перенесла ее, – пробормотал он. – Интересно, почему она решила разместить ее наверху?.. Но так лучше, намного лучше.

Он уверенно приблизился к стереосистеме; казалось, он прекрасно разбирался в том, что делает. Его пальцы пробежали по черным клавишам, и вспыхнули лампочки, послышалось жужжание.

В углу возвышалась изящная стойка для лазерных дисков, напоминавшая своими очертаниями башню. Тобес подошел к ней и присвистнул.

– Вагнер, – выдохнул он. – Все сочинения. Все… его… оперы.

Он взирал на стойку с таким благоговением, с каким католик приближается к алтарю. Наконец вытащил один диск и вставил его в музыкальный автомат. В следующее мгновение дом заполнила музыка. Джонни почудилось, что некие невидимые музыканты открыли окно и в комнату ворвалась буря. Он ощущал порывы ветра, грохот взбаламученного океана, видел волны, вздымающиеся к самому небу и разбивающиеся о прибрежные скалы. Тобес, прикрыв глаза, дирижировал воображаемым оркестром; палочка для еды оказалась бы здесь к месту, поэтому Джонни побежал за ней вниз. Тобес расхохотался, когда Джонни вложил эту палочку в его правую руку. Он продолжал дирижировать, с головой окунувшись в мир музыки.

Джонни опустился на подушку, которая оказалась очень удобной. Мальчика клонило в сон, глаза у него слипались. Музыка стала поспокойнее. Кто-то запел. Тобес сунул палочку в карман рубашки и плюхнулся на подушку рядом с Джонни. Мальчик прислонился к нему, положив голову на грудь Тобеса. Он чувствовал, что Тобесу это не понравилось. Ну и пусть. Джонни был счастлив.

Но Тобесу было не по себе, – ему всегда становилось не по себе, когда к нему прикасались. Джонни пришлось отодвинуться.

– Не оставлю тебя, – успокоил его Джонни. – Не оставлю, пока ты нуждаешься во мне.

Лицо Тобеса исказила гримаса – точно у него заболели зубы.

– Ты не понимаешь, – простонал он.

– Тогда попробуй объяснить.

Тобес немного помолчал, потом принялся рассказывать о себе. Джонни почти ничего не понял. Он чувствовал, что какие-то события Тобес от него утаивал, потому что боялся причинить ему боль. Это раздражало Джонни. Он протестовал. Но Тобес не придавал значения его словам, он продолжал рассуждать о разнице в возрасте между ними и о том, что он нормальный и ненавидит извращенцев, особенно когда они покушаются на таких мальчишек, как Джонни. Все это было бы прекрасно, особенно если бы Джонни знал, что такое извращенец.

Наконец Тобес заговорил о вещах, понятных мальчику:

– Я люблю тебя, Джонни. Ты бунтарь, такой же, как я. Ты так похож на меня. Таким мог быть и я. И ты единственный светлый луч в моей жизни.

Но пока Джонни переваривал это, он добавил:

– Жаль, что все это ни к чему. Ничего из этого не выйдет.

Тобес глубоко вздохнул. Джонни собирался возразить, но в эту минуту его друг неожиданно вскочил и бросился по коридору к одной из спален. Джонни побежал за ним, чтобы выразить ему свое неудовольствие, и обнаружил, что тот роется в одном из стенных шкафов. Когда мальчик вошел, Тобес, стащив что-то с вешалки, накинул себе на плечи. Синий морской китель! С колечками на обшлагах и якорьками на воротнике.

Джонни где-то уже видел этот китель. Где?

Тобес снова принялся рыться в шкафу. Вытащил кремовую юбку. Натянул ее на себя. Джонни захихикал. Тобес положил руку себе на бедро и с напыщенным видом прошелся перед зеркалом.

– Послушай, ты выглядишь просто шикарно! – засмеялся Джонни. – Будь моей подружкой.

Рука об руку, задыхаясь от хохота, они спустились по лестнице. У подножия лестницы стояло большое зеркало; они увидели в нем свои отражения и захохотали еще громче. Пришлось присесть на нижнюю ступеньку, чтобы перевести дух.

Их отрезвил скрип открывающейся двери.

Они обернулись. Джонни заметил гараж, вернее, дверь, соединявшую этот чудесный дом с гаражом. Дверь была открыта, и на пороге кто-то стоял. Джонни вдруг вспомнил, где видел этот китель.

– Привет, Диана! – закричал он.

Часть третья

Итак, Диана, покинув комнату Тобеса, направляется прямо домой. Тобеса и Джонни там нет. Она удивлена, потом испытывает чувство облегчения. Их задержка дает ей возможность расставить везде ароматические свечки и разжечь камин, первый раз в этом сезоне; Джонни, наверное, проголодается к тому времени, когда они доберутся сюда, поэтому надо сначала обследовать холодильник, потом изучить его дневник.

Но когда она кладет свою сумочку на кухонный стол, взгляд ее падает на тоненькие блокноты, которые она нашла у Тобеса, и, забыв о холодильнике, она поддается соблазну. Шесть блокнотов. Трудно установить, в какой последовательности их читать; она берет в руки тот, который начинается такими словами:

«Привет всем!

Меня звать Тобес.

При крещении меня назвали Тобиасом, но можете называть меня Тобесом. Как все».

Диана стоит у раковины – собирается налить в чайник воды. Но, начав читать, не может оторваться.

Когда громкий стук в парадную дверь взрывает тишину, Диана не впадает в панику, хотя еще не готова к приему посетителей. Она собирает блокноты, хватает сумочку, выключает свет и тихо уходит в гараж. Садится в машину, не закрывая дверцы, чтобы клацанием металла не выдать своего присутствия, и прислушивается. При этом продолжает читать.

Проходит десять, пятнадцать минут, потом раздается шум. Шум внутри дома.

Диана напряженно прислушивается, пытаясь понять, что происходит в доме, но безуспешно. В доносящихся до нее звуках – ни малейшего смысла. Ладно, пусть устраиваются поудобнее…

Музыка. Громкая. Вагнеровская (она теперь научилась распознавать) опера. В ее сумочке револьвер, она уже не беззащитная женщина, находящаяся во власти сумасшедшего. Она войдет в дом и встретится лицом к лицу с Тобесом, покончит с ним. Все ее чувства обострены до предела, она настроена решительно, она никогда не ощущала такого прилива сил.

Диана вылезает из машины; теперь она знает Тобеса почти так же хорошо, как себя. Строки поэмы, заученные много лет назад, всплывают в ее памяти – впервые за долгие годы…

Так путник, чей пустынный путь

Ведет в опасный мрак,

Раз обернется и потом

Спешит, ускорив шаг,

Назад не глядя, чтоб не знать

Далек иль близок враг…[66]

Джонни тотчас замечает ее появление.

– Привет, Диана! – кричит он, бросаясь к ней. Но Тобес, обхватив его рукой за плечо, удерживает мальчика. В другой руке у него короткая остроконечная палочка, палочка для еды. Он поигрывает ею, словно фельдмаршальским жезлом. Опасное оружие, не менее опасное, чем стилет.

Он в ее платье. Диана замечает любопытную мордашку Джонни, но не отваживается посмотреть ему в глаза.

– Положите сумочку, – приказывает Тобес.

Диана видит телефон на одном из столиков и медленно направляется к нему. Тобес не возражает. Она кладет сумочку рядом с аппаратом и поворачивается лицом к Тобесу.

Звонит телефон.

Диана поднимает трубку.

– Нет! – орет Тобес.

– Диана, – слышится у самого уха знакомый голос, – ты одна, я слышу…

Тобес подбегает к ней.

– Диана, с тобой все в порядке? Что происходит? Диана!

– Все хорошо. Не могу сейчас говорить. Со мной все в порядке.

Тобес бросает Диану на пол. Борьба длится недолго. Она пригвождена к полу, вонь от «Мальборо» вызывает тошноту; раздается треск; повернув голову налево, она видит, что Тобес вырвал телефонный шнур из гнезда. Оголенный провод валяется под розеткой.

– Кто это был? – Тобес отпускает ее и поднимается. Она также встает. Джонни стоит у противоположной стены; глаза его широко распахнуты.

– Кто это был?

– Друг.

– Эд Херси?

– Друг.

Тобес кивком подзывает к себе Джонни. Мальчик подходит к нему. Тобес обнимает его за плечи и говорит:

– Заткни уши, не слушай, что станет говорить эта женщина.

– Почему?

– Потому что она сумасшедшая. И очень плохой человек.

Джонни вертит головой, старается заглянуть в глаза Тобеса; он явно растерян.

– Нам надо обсудить кое-что, – говорит Тобес.

Диана кивает.

На улице туман; что-то похожее на туман проникает теперь и в дом. На Джонни только майка, джинсы и теннисные туфли. Он бледен, как лунный свет. С залива доносится заунывный гудок корабля; мальчик вздрагивает.

– Тобес, – говорит Диана, – может, зажжем камин?

Тот молча обдумывает ее предложение. Между тем Диана озабочена мыслями о том, что предпримет Эд. Откуда он звонил? Из участка? Сорок пять минут езды…

Тобес кладет свою палочку на кофейный столик, подальше от нее. Снимает китель и юбку и бросает их на диван, рядом с потертой кожаной курткой. Немного помедлив, натягивает куртку, разглаживает ее на себе, водит по ней ладонями, – видимо, нервничает.

– Конечно, – произносит он неуверенно. – Камин…

Диана подходит к камину. Несколько поленьев уже на решетке. Но чем разжечь?

Тобес знает. Со злобной усмешкой вынимает руку из кармана куртки; в руке – пачка карточек, развернутых веером. Протягивает их, и она узнает свои собственные визитки. Другой рукой он вытаскивает пачку сигарет и зажигалку. Бросает то и другое на диван; потом, не спуская с нее глаз, наклоняется, берет в руку зажигалку и поджигает карточки.

Диана понимает, что, сжигая ее визитки, ее имя, он символически уничтожает ее. Это не более чем прелюдия к Армагеддону,[67] возможно, эротическое стимулирование.

Наконец Тобес подносит горящие визитки к бумаге под поленьями; бумага тут же загорается.

– Пришлось вылить ваше молоко, – говорит Тобес, выпрямляясь.

– Может, откроем шампанское?

Она направляется к кухне.

– Погодите.

Диана останавливается:

– Да?

– Свет. Выключите лампы. Везде. Зажгите те светильники. И пожалуйста, не забудьте, моя целительница, что я буду внимательно за вами наблюдать.

Огонь разгорелся вовсю, и когда Диана тушит свет, комнату уютно освещает пламя камина. Тобесу что-то не нравится. Он подходит к чулану под лестницей и взламывает дверь. Там находится электрощит с пробками. Тобес что-то делает с ним – и музыка смолкает. С угрюмым видом он возится с предохранителями, и через минуту в комнате звучит мрачная мелодия Вагнера.

Диана кружит ко комнате, зажигая ароматические светильники. Запахи мимозы, лаванды, шиповника наполняют дом. При свете камина стеклянные сосуды выглядят очень красиво.

– Приготовим коктейли? – предлагает Тобес.

Диана направляется на кухню. Оба ее гостя следуют за ней, но держатся на расстоянии; возможно, предчувствуют, что готовится какое-то ужасное кунцуй (театральное представление)? Джонни смотрит на Диану, словно она вдруг превратилась в Николь, Злую Колдунью его ночных кошмаров.

Холодильник пуст. Диана вспоминает о завалявшихся где-то на верхней полке кукурузных хлопьях, оставшихся от поры ее диетического питания. Они все еще там. Она протягивает их Джонни, потом наливает два бокала «Лоран-Перье». Тобес, как и обещал, следит за каждым ее движением.

– Давайте вернемся к камину, – предлагает Джонни. Его голос почти не слышен.

Все возвращаются в гостиную. Джонни подбегает к камину и опускается на колени, протягивая руки к пламени. Тобес стоит рядом с ним.

– Садитесь, Диана, – говорит он.

Она послушно садится. Пляшущие языки пламени отбрасывают на стены комнаты трепещущие тени. Глаза Тобеса то возникают, то исчезают во тьме. Он поднимает свой бокал:

– За нас.

Диана пьет.

– Я был без ума от вас, – говорит Тобес. Голос у него спокойный, задумчивый. – Думал, вы хотите спасти меня. – Он пожимает плечами и отпивает еще глоток. – Мы могли бы с вами отлично поладить, все могло быть прекрасно. Как прекрасно это шампанское. – Еще глоток. – Но вы предпочли предательство. Эй, а шампанское и в самом деле чудесное. Вы живете на широкую ногу, верно?

«Лоран-Перье» обволакивает Диану своими чарами; ее охватывает печаль, которую испытываешь солнечным полднем в полупустом соборе, слушая церковные песнопения. Она отпивает еще глоток.

В тишине отчетливо слышен шум машины, преодолевающей подъем.

Три головы дружно поворачиваются. Три пары глаз смотрят на занавески, скрывающие окно рядом с парадной дверью. Так и есть: свет фар скользит по занавескам, на мгновение расцвечивая их золотым узором… Шаги на дорожке, ведущей к двери. На ступеньках. На крыльце… Уверенное «тра-та-та» – отнюдь не робкое, но и не свидетельствующее о желании выломать дверь.

Диана поднимается, медлит. Со стороны Тобеса никакой реакции. Она направляется к парадной двери. На полпути чья-то рука впивается в ее плечо, и тотчас же из темноты появляется лицо Тобеса. Он говорит ей в самое ухо:

– Впустите его, впустите.

Диана смотрит в пол. Стук снова повторяется. Она поднимает глаза, но Тобес и Джонни исчезли. Поворачивается кругом. Никого. Где же они? Взяв себя в руки, открывает дверь. Увидев ее, Эд улыбается.

– Привет, – говорит он. – Как ты?

Что-то странное чудится ей в его улыбке.

Она отошла в сторону, чтобы пропустить его в дом, но Эд не двигается с места. Диана смотрит на него. В его глазах такое выражение, словно он хочет что-то сказать ей.

– Случайно проезжал мимо, – говорит он. – Решил заглянуть.

– Заходи.

Но он по-прежнему стоит у порога.

– Поздновато. Не могу остаться.

Оглядывает гостиную. Видит горящий камин, светильники… Детектив из отдела по расследованию убийств осматривает место преступления.

– Заходи, – повторяет Диана. Эд продолжает молча оглядывать комнату, а она начинает болтать о пустяках: – Только что закончила кое-какие изыскания. Вагнер. Ты понимаешь? Помнишь?..

Эд хочет, чтобы она что-то сделала. Тобес хочет, чтобы она что-то сделала. Но как может она сделать больше того, что уже делает?

– Эд, – говорит она, чуть нахмурившись. – Ну что же ты, заходи, на улице холодно. А у меня в доме горит камин, шампанское…

– Спасибо, – отвечает он, отворачиваясь, – но я на дежурстве сегодня.

– Эд!

Эд спускается по ступенькам и идет по дорожке; затем садится в машину, машет ей в открытое окно, заводит мотор и уезжает.

Диана, закрыв дверь, прислоняется к ней спиной; глаза ее закрыты. Вскоре она слышит какой-то шорох. Нельзя всю жизнь притворяться слепой, поэтому приходится открыть глаза. Прямо перед ней, на кофейном столике, два бокала, оба наполовину полные, оба сверкают в отблесках пламени, притягивая к себе внимание.

Эд видел стаканы. Не мог не видеть!

Тобес появляется из-за кухонной двери. Джонни крепко вцепился в его руку. В свободной руке Тобеса пистолет, дулом вверх. Он медленно опускает его, пока черное отверстие не упирается прямо в лицо Дианы.

– Почему вы не впустили его? Отвечайте?

– Ты все слышал, – отвечает Диана без всякого выражения. – Он не захотел войти.

– Да потому, что вы подали ему какой-то знак. – В голосе Тобеса издевка. – Эй, что вы думаете об этой штуке? Хорошенькая вещица, правда? Нашел эту игрушку в своей комнате, сегодня вечером, – объясняет Тобес Джонни. – Довольно неожиданно. Понимаешь, это не мой. Отгадай с трех раз, чей он.

Диана подходит к дивану и садится, хотя Тобес продолжает держать ее на мушке, словно невидимая нить тянется от ее лба к пистолету: куда бы она ни пошла, дуло неизменно следует за ней.

– Слушай, Джонни, – говорит Диана, – ты понимаешь, о чем это он?

– Не разговаривайте с ребенком. Не смейте разговаривать с ребенком. Вы не достойны лизать его задницу! – Тобес делает несколько шагов к дивану. – Хотите заполучить его? Но вам это не удастся.

– Потому что он твой. Да, знаю.

– Нет! Потому что он ничей. Он – свой собственный. – Рука Тобеса, рука, в которой пистолет, начинает дрожать. Диана задерживает дыхание и мысленно прощается с Ма-ма. – Ваш полицейский дружок… он понял правду.

Дуло пистолета опускается. Она еще жива.

– Вот почему не захотел войти. – На лице Тобеса удовлетворение. – Он получил мой конверт.

– Твой – что?

– Мой конверт. Я собирал факты. Все записал и послал отчет детективу Херси. Приложил и благодарственную записку Джулии про Сан-Диего. Выкрал ее у вас. Детектив знает, что вы убили тех ребят.

Диана обдумывает его слова.

– Скажи Тобес, – говорит она, – а Джонни знает о твоем прошлом? – Тобес отводит взгляд в сторону, молчит. – Он знает, что к тебе приставал твой отец? И что сам ты замешан в истории с пожаром? И о шантаже?

Лицо Тобеса принимает серовато-зеленый оттенок.

– К черту все это дерьмо.

– Джонни, – говорит она, обращаясь к мальчику, – тебе далеко не все известно об этом человеке. Ты должен знать правду, и я думаю, что сейчас самое подходящее время.

– Не слушай ее, Джонни.

Но на сей раз Джонни выбирает независимую линию поведения. Он спрашивает:

– Что такое извращенец?

Диана задумывается – ну что ему ответить?

Тобес отворачивается и прижимается лбом к каминной доске. Рука с пистолетом повисла плетью; но он стоит слишком далеко от Дианы, и она едва ли смогла бы вырвать из его рук оружие.

– Извращенец, – объясняет Диана, старательно подбирая слова, – это человек, который занимается сексом не так, как другие люди. Ты знаешь о сексе, Джонни, мы говорили об этом. Так вот, мужчина-извращенец получает удовольствие, занимаясь любовью с другим мужчиной. Есть и другие признаки, но и этого вполне достаточно.

Джонни смотрит на нее, как прилежный ученик на учителя.

– Вы говорите, что Тобес – извращенец? – спрашивает он, как только она замолкает.

– Думаю, да.

– Почему?

– Из-за того, что случилось с ним, когда он был моложе.

Джонни оборачивается, чтобы посмотреть на Тобеса, который не отвечает на его взгляд.

– Почему же ты не рассказывал мне об этом? – мягко спрашивает мальчик.

– О чем рассказывать? – говорит Тобес, глядя на каминную доску. Затем поворачивается и смотрит на Диану. – Полиция скоро приедет за вами. А пока что – заткнитесь.

Он наводит на нее пистолет.

– Тобес, – просит Джонни, – не делай этого. Прошу тебя.

– Но она все врет про меня!

– Может, и врет, – говорит Джонни, поворачиваясь к Диане. – Но я хочу послушать, что она скажет.

Он колеблется. Диана должна перетянуть мальчика на свою сторону. А для этого необходимо взвешивать каждое слово. Диана собирается с силами и начинает… Она рассказывает Джонни о своей встрече с Бейкером, помощником директора школы. Рассказывает подробно, некоторые детали вызывают у мальчика отвращение. Очень хорошо, это ей на руку. Рассказывает ему о том, что поведал ей отец Тобеса. Осторожно напоминает Джонни, что Тобес только что переодевался в ее платье, что ему нравится носить женское платье, что на нем была женская одежда в ту ночь, когда он завлек Джоэла Хагена в подвал, прежде чем поджечь дом. Был в женской одежде и на кладбище, когда играл роль Алисы Морни.

– Ты такой сообразительный.

Тобес прерывает ее монолог совершенно неожиданным образом, не прибегая к оскорблениям. Он усаживается на диван рядом с Дианой и снова повторяет:

– Ты такой сообразительный.

Через открытую дверь кухни Диане виден угол окна, выходящего на террасу. На этом окне нет занавесок, это просто блестящая черная поверхность. Только что там что-то бесшумно промелькнуло.

Кто же там? За кем приехали?

За Тобесом?

За ней?

Она слегка наклоняется вперед и говорит:

– Никто не стыдит тебя, Тобес. Что ты мог сделать? Ты не в силах был избежать своей участи.

Он молчит. Они не отрываясь смотрят друг другу в глаза. Наконец он покачивает головой и отводит взгляд. Тобес измотан до предела. Он страстно ненавидит ее. Но он так устал, что ненависть его не находит выхода. Но ей понятна эта ненависть. Она понимает его.

– Может, тебе лучше еще немного подлечиться у Дианы.

Тобес и Диана, запертые в своем тесном мире, не сразу понимают, кто произносит эти слова; этот гость появился без приглашения; их глаза красноречиво говорят друг другу, насколько они возмущены вмешательством Джонни. Потом Тобес с горечью произносит.

– Et toi, Brute?[68]

– Не обвиняй Джонни, – обращается Диана к Тобесу. – Он не предатель.

– Знаю. – Тобес встает. – Я думал, что он – не такой, как другие, вот в чем дело. Я давно уже понял, что самое безопасное – повернуться и уйти. Но Джонни нравился мне. Потом я полюбил его. Потом…

– Потом, – спокойно вмешивается Диана, – настал день, когда тебе захотелось купить ему цветы, потому что ты делаешь это для своего любовника, для единственной и неповторимой любви. Его предательство с Алисой. Нарушение договора, непонимание, офицерская форма… конец.

Несколько секунд Тобес никак не реагирует. Потом вскидывает голову; жажда крови вновь овладевает им.

– Вы прочитали мои дневники. Вот что вы сделали. Черт побери, вы сделали это!

– Да, прочитала, – подтверждает она, поднимаясь. – Я знаю, что ты, прикрывая свою страсть к Джонни, приписывал мне свои мысли. Чтобы переложить вину на меня. Я знаю, что ты собирался убить его, как убил остальных.

– Убить его! – Тобес смотрит на Диану с изумлением. – Нет, вы сами не верите тому, что говорите. Я люблю его! – Он поворачивается к камину. Там стоит Джонни; он забился в угол. Бедняге хочется, чтобы добрый волшебник унес его отсюда. – Скажи ей, что я люблю тебя! – кричит Тобес.

– Ты должен был понять, – говорит Диана, приближаясь к Тобесу (пистолет теперь все ближе и ближе), – что Джонни привязан к тебе только потому, что не видел настоящего Тобеса.

– Нет, вы ошибаетесь! Ошибаетесь!

– В его глазах ты был таким, каким сам всегда мечтал казаться.

– Да? Каким же?

– Кем-то другим. Вот почему ты устраивал театральные представления, переодевался, убегал.

– Но вы советовали мне делать все это! Вы даже собирались рекомендовать меня драматическому обществу в Оркате. Вы сказали, что были там. Вы сами говорили это! Я уверен… я…

Внезапно блуждающий взгляд Тобеса останавливается на Джонни. Мальчик перестал дрожать. Его бледное лицо покрылось красными пятнами; широко раскрытые глаза уставились на Тобеса – но уже без прежнего обожания. Теперь он следил за хищным зверем, чтобы тот не застал его врасплох.

Тобес делает несколько шагов в сторону мальчика. Протягивает к нему руки. Однако теперь Тобес не друг и не спаситель, а злобное существо, которое, как Франкенштейн,[69] готово наброситься на него. Он ныряет под левую руку Тобеса и пулей летит к парадной двери. Тобес опережает его. Он встает перед дверью с распростертыми руками, как распятый на кресте; но нет, он – не спаситель. Его правая рука, рука с пистолетом, медленно поднимается.

– Назад, – шипит Тобес. – Знаешь, что случилось с женщинами, которые обещали спасти Голландца и обманули его? Они были прокляты навеки! Назад!

Джонни поворачивается кругом и мчится к лестнице. Тобес бросается за ним. Диана пытается сделать ему подножку, но ей это не удается. Она понимает: раз Джонни наверху, его быстро загонят в угол. Свет – вот что сейчас необходимо. Пробки. Она возится с приборным щитком под лестницей, теряя драгоценные секунды. Все напрасно, лампочки не желают загораться.

Остается последняя надежда. Диана бегом возвращается в гостиную и выхватывает из камина горящее полено. Раскаленная зола попадает ей на запястье, и она громко кричит от боли. Она бросает головню на стол, переворачивая светильник. Чаша разбивается вдребезги, масло проливается на пол. Диана срывает со стола скатерть и заворачивает в нее головню. Потом выхватывает из сумочки пистолет и бросается к лестнице; огонь – в одной руке, смерть – в другой.

Где-то в глубине сознания она понимает, что совершила ошибку. Вытащив это полено из огня, она разворошила остальные; огненным каскадом они рассыпались по коврику перед камином. Надо вернуться… Но она не может терять ни секунды. Музыка переходит в мощное крещендо, и в тот же миг окна ее дома освещаются мощными прожекторами. И раздается голос, усиленный мегафоном:

– Гаскойн, я знаю, что ты слышишь меня. Говорит шеф патрульной службы, Син МакШи. Дом окружен. Отпусти мальчика вместе с доктором Цзян, и тебе не причинят вреда.

Стекло на верхнем этаже разбивается вдребезги. Диана преодолевает последние ступеньки и мчится к своей спальне. На пороге замирает. Тобес, держа Джонни за шею, стоит у окна, выглядывая из-за занавесок.

– Назад! – орет он, обращаясь к ней и к людям, окружившим дом; людей множество, гул голосов то нарастает, то затихает.

Диана бросается на Тобеса, держа перед собой горящую головню. Тот выставляет мальчика перед собой, как щит. Диана отшатывается, ощущая запах опаленных волос Джонни. Еще мгновение – и она выжгла бы ему глаза.

Снизу пахнет дымом и гарью. Пожар! Горят не только поленья, но и скатерть, обивка, красители. Поленья, которые она вытащила из камина, светильник…

Тобес поднимает руку. Тускло поблескивает металл.

– Ты подбросила мне этот пистолет, ты, сука! – вопит он. – Баллистическая экспертиза подтвердит, что из этого оружия убит Дуган! И Дженсен, и Дельмар! Черт побери, все совпадает! Что тогда будешь делать, Диана?

– Ошибаешься, Гаскойн. Лучше скажи – что будешь делать ты?

Пистолет дрожит у него в руке. Он целится ей в голову.

– На нем твои отпечатки пальцев, – продолжает она спокойно. – Твои, а не мои. Я официально заявила, что мой пистолет давным-давно украден. И ты признался мне, помнишь? Сам признался в убийстве. Ты рассказал мне об Алисе Морни, ты рассказал мне о месте, где нашли тело Дельмара.

Джонни обмяк в руках Тобеса. Но вдруг мальчик слышит голос, знакомый голос отца, и начинает биться в руках Тобеса, точно эпилептик.

– Джонни, – хрипит в мегафон Майк, – ты слышишь меня, сын? Тобес… – Голос Майка отражается от стен ее дома. – Не причиняй вреда моему мальчику. Я не держу на тебя зла, Тобес…

Но Тобес не слушает. Одной рукой он обхватил за шею Джонни, в другой у него пистолет, направленный на Диану. Они продолжают свою словесную дуэль, чреватую смертельным исходом.

– Ты знаешь: я сказал, что убил этих ребят, только для того, чтобы напугать тебя.

Диана с улыбкой покачивает головой.

– Ты знаешь это! – Джонни дергается в его руках, как марионетка. – Черт побери… – Тобес переводит безумный взгляд с окна на нее и обратно. К этому времени на лужайке установили прожекторы. Высоко в небе светит луна. – Черт побери, – со вздохом повторяет Тобес, – никто никогда не верит мне.

– Вот это верно. Действительно, с тех пор, как ты обвинил меня в тех убийствах, ты потерял доверие. И подумай, сколько улик против тебя: переодевание, порнографические рисунки, которые я нашла в твоей комнате, твое близкое знакомство с кладбищем, твое признание мне, твои отпечатки на этом пистолете.

На секунду ей становится страшно: кажется, она перестаралась. Тобес в ярости. Рука с пистолетом уже не дрожит, дуло смотрит ей прямо в лицо…

– Если ты не убьешь меня, – говорит Диана, – я сумею сохранить тебе жизнь. Но если ты убьешь меня, тебя приговорят к электрическому стулу. Если ты убьешь меня, твоего последнего союзника, твоего белого рыцаря, ты проиграешь сражение. Выбирай, Тобес. Нелегкий выбор, правда?

Пожар. Вой пламени становится все громче. Ее дом горит; они в ловушке. Говори. Это единственное, что ей остается.

Не умолкай, не переводи дыхания.

– Положи пистолет, Тобес. И отпусти Джонни. Немедленно. – Тобес не подчиняется. – Сейчас же!

Чтобы придать вес своим требованиям, она наводит на него свой пистолет. Тобес хохочет.

– Этот пистолет, – говорит он, – игрушечный.

– Неужели? – насмешливо спрашивает Диана. – Давай поиграем.

Тут Джонни впивается зубами в руку Тобеса. Тобес отпускает мальчика, дуло его пистолета взлетает вверх. И Диана стреляет.

Ничего не происходит. Раздается лишь глухой щелчок.

Тобес хохочет.

– Игрушечный, – повторяет он и взводит курок своего пистолета.

Мир взрывается вихрем огня и грохота. Джонни, добравшийся до двери, замирает на месте.

– Вернись! – приказывает ему Тобес. – Вернись сюда, Джонни. Ты – как тень на фоне пламени, как картонная мишень в балагане на ярмарке.

Во рту у Дианы пересохло. Она не может сглотнуть. Джонни возвращается. Подходит к ее кровати, ближе к Тобесу, и садится.

На улице взволнованный гул голосов.

– Доставай шланг!.. Воду, быстро! – истерически кричит женщина. Николь…

Тобес смотрит на Диану с торжествующей ухмылкой.

– Это игрушка, – повторяет он тихо. – Я одолжил ее у Максин, вместе с офицерской формой. Точная копия настоящего. И ты ухитрилась стащить его. Но у меня в руках оружие убийцы, Диана.

По его подбородку течет слюна. У Дианы – тоже.

– Ко мне попал пистолет, которым убиты ребята. И он – настоящий, Диана, и стреляет настоящими пулями. На нем отпечатки твоих пальцев, разве не так, доктор Цзян… Не двигайся! – приказывает он, так как она делает шаг вперед.

Диана замирает на месте; в поведении Тобеса произошла разительная перемена. Он пристально смотрит ей за спину. Он видит что-то на площадке лестницы.

Кто-то стоит позади Дианы, и Тобес знает об этом.

– Если ты расскажешь мне все, – орет он, – я отпущу мальчика.

Жар, поднимающийся снизу, усиливается. Горят ступеньки лестницы. Диана не осмеливается оглянуться, не осмеливается отвести взгляд от Тобеса. Она должна что-то предпринять, чтобы спасти Джонни, и у нее один-единственный выход.

– Тобес, – обращается она к нему, – я согласна. Если ты отпустишь сейчас Джонни, я расскажу тебе все.

– Джонни останется. Как свидетель. Хочу, чтобы он все услышал. – И в подтверждение своих слов он делает шаг в сторону, хватая Джонни за руку.

– Не делай ему больно.

Но рука Тобеса, как клещи, впивается в тело Джонни, мальчик вздрагивает.

– Хорошо, согласна! – пронзительно кричит Диана. – Вот как это случилось…

– Громче! Хочу, чтобы Джонни слышал.

Она понимает, что Тобес имеет в виду не Джонни, не только Джонни.

– Тобес, дом говорит, ты убьешь нас, всех нас!

Но он крепко прижимает к себе Джонни; Диана, глубоко вздохнув, начинает рассказ:

– Я заявила, что у меня украли пистолет, хотя этого не было. Хотела обзавестись оружием, которое не имело бы ко мне отношения, даже если бы его нашли. У меня был доступ к программе, поэтому я знала некоторые имена. Имена юношей. Все они занимались совращением несовершеннолетних, младших братьев и сестер, родных или двоюродных; полиции об этом не сообщали, их имена значились только в этой программе. Я брала напрокат машину, каждый раз в другой компании, и поздно ночью подбирала их, или они приставали ко мне; иногда одевалась в мужское платье, чтобы сбить с толку случайных свидетелей. Нельзя было оставлять их в живых. Они приставали к детям, как приставал ко мне мой отчим, как Терри насиловал тебя; я убивала таких юношей, и ты должен только радоваться.

Тобес и Джонни не спускают с нее глаз. Оба тяжело дышат. Джонни кашляет. Удушливый дым проникает в комнату.

– Я сфабриковала для себя алиби на день смерти Карла; обманула всех, сказав, что еду в Сан-Диего, а вместо себя отправила туда под своим именем Джулию.

– Визитные карточки… расскажи мне об этих проклятых визитках!

– Я… я разбросала свои визитки около тела Карла, потому что знала: никто не поверит столь очевидной улике; полицейские станут подозревать тех, кто направлен ко мне на лечение решением суда.

– Почему ты выбрала меня?

– Я уже давно хотела твоей смерти. Ты шпионил за мной, очень скоро я догадалась, что это ты: джинсы, «Мальборо» – ты уронил окурок в моем гараже, – и это разозлило меня.

– Так почему ты не убила меня? Отвечай!

– Собиралась.

Они смотрят друг на друга, два непримиримых врага, и для них не существует ничего на свете за пределами этой комнаты; нет ни Джонни, ни пожара, ни потусторонней жизни.

– Я собиралась… ты был в списке на экране моего компьютера, я знала, что тебя изнасиловали, когда ты был ребенком, я…

– Откуда?

Диана рассмеялась:

– Откуда знаю? У нас много общего. – Она резко оборвала смех. – С моим-то опытом? Клиническим – и не только… Я в этом не сомневалась. А потом поняла, какую пользу можно извлечь из этой ситуации: ты мог стать идеальным козлом отпущения. Ты приехал из другого города, ни прошлого, ни друзей; в то время как Джесси, Рамон и Билли были местными. За исключением первого раза, я всегда убивала на кладбище; я ведь знала, что ты постоянно ходишь туда. И полицейские узнали об этом. А потом, когда ты рассказал мне на сеансе под гипнозом об Алисе Морни, я убила там Дельмара. И все же у меня оставались сомнения… Но когда я разговаривала с Бейкером, он спросил меня об огне и сексе… Тут все пошло как по маслу. Ведь до этого я защищала тебя, а когда и я замолкла, когда даже я перестала защищать тебя, эффект был потрясающий. Твой приговор был подписан. Я знала, как составлять личностные характеристики, знала, как подтасовывать факты, знала, как должна выглядеть история твоей болезни. А сегодня вечером подбросила в твою комнату свой пистолет, тот, которым убивала ребят. Но я не думала, что ты вернешься и найдешь его. Была уверена, что ты придешь прямо сюда. А твой взяла, потому что мне нужно было оружие: я решила, что он настоящий… Вот как все было… Теперь отпусти мальчика.

В течение долгой минуты Тобес ничего не отвечает. Диана сдерживает кашель, так как знает: если позволить себе закашляться, потом не остановишься, кашель перейдет в рвоту, она ослабеет и упадет…

Тобес отталкивает от себя Джонни. Мальчик пулей пролетает мимо нее на площадку, оттуда клубами поднимается черный дым. Она слышит, как он вскрикивает «Вы!», – и сердце ее замирает. Кто стоял за ее спиной, что он слышал? Не «Папа!», а «Вы!»… До нее доносятся шаги бегущих по лестнице людей, – там не только Джонни. Мальчик мог крикнуть «Вы!» только человеку, которого узнал, вероятно, Эду Херси, именно так…

Диана швыряет головню на свою кровать. От тлеющих угольков загорается простыня; сначала тонкий материал дымится, потом кверху вздымается язык пламени. Тобес бросается на кровать в отчаянной попытке затушить этот новый очаг пожара. Волосы его вспыхивают. Он как сумасшедший кружит по комнате, держась обеими руками за голову, кричит. Вдруг, поскользнувшись на чем-то, падает. Это всеми забытая палочка для еды. Диана тоже падает, зная, что внизу, у пола, дыма меньше. Ее руки нащупывают палочку. Объятая пламенем голова Тобеса неподалеку от нее. Он хрипло дышит, рот его приоткрыт. Она хватает обеими руками палочку, приподнимается в клубах дыма, держа палочку над головой – и бросается вперед…

Палочка, вонзившись во что-то мягкое, уходит в глубину, сквозь язык, глотку, гортань… Она прикончила его… Выполнила задуманное.

Кто-то хватает ее за плечи. Тащит за собой на площадку – прочь от этого мерзкого вороха одежды на полу ее спальни. Сильные руки поднимают ее. Сквозь клубы дыма она видит лицо: это Эд.

Его пылающие гневом глаза ослепляют ее. Конечно, он слышал ее «исповедь». Да еще и письмо Тобеса… Страшное предательство. Поцелуй Иуды.

Она вырывается, сопротивляется.

– Я могу идти сама! – кричит ему.

Он берет ее за руку и ведет по площадке. Он хочет спасти ее; но это означает – арестовать. Так что же? Ее объятый пламенем дом достигнет теперь зенита своей славы, как огненный шар устремится он в небо. И что такое справедливость, разве это не вечный покой?

Она задыхается, дым забивает горло и нос. Ядовитый дым. Это не дым костра. Пластик, полиэтилен – все это образует смертельную, дьявольскую смесь.

Жар становится уже невыносимым, обжигает кожу. В первый раз она поддается панике. Снопы искр пробиваются сквозь половицы, она ощущает под ногами страшную власть огня.

Ступеньки трещат, рассыпая вокруг желтые, оранжевые и красные обжигающие брызги. Одна за другой исчезают ступеньки в языках пламени, словно некий режиссер проводил замедленную съемку величественной финальной сцены…

Выход отрезан.

Они понимают, что их ждет. Эд на три ступеньки впереди – стоит лицом к преисподней. Правой рукой защищает глаза, а левой прижимает ко рту платок. Теперь ей виден коричневый конверт, торчащий из внутреннего кармана его пиджака. Это тот самый, который Лео передал ему у дома Тобеса. «Я собирал факты. Все записал и послал отчет детективу Херси».

Эд поворачивается к ней лицом. Она знает, что он решил: через дом не пройти, прыгать в окно. Но вот пламя уже лижет его ноги. Эд что-то кричит. Загораются отвороты его брюк. Он топает ногами и жестом велит ей бежать.

Она не оставит его!

Эд бросает взгляд через плечо: огонь приближается. Он тянется к ней, но почему-то, несмотря на все ее усилия, их руки не встречаются. Вот-вот их пальцы соприкоснутся, еще немного, еще одно усилие… но тут Эд поскользнулся, покачнулся – упал…

Последнее, что она видит, Эд стремительно летит в ярко-желтое пространство; руки и ноги раскинуты в стороны; он похож на темную звезду, обрамленную огненным светом. Потом он исчезает.

Она отворачивается от обуглившейся лестницы, надеясь найти другой выход. И тут лицом к лицу сталкивается с черной стеной, надвигающейся на нее. Дым поднимается через трещины в полу, вытесняет воздух. По лицу ее струится пот. Она почти ослепла, она не может найти выход. Падает на четвереньки. Все плывет перед глазами. Легкие ее обожжены, к горлу подступает тошнота. Она отрывает ладони от раскаленных досок, нет больше сил выносить этот жар. Рокот пламени все ближе.

И не умолкая, звучит музыка, звучит где-то впереди. Диана ползет, эти звуки служат ей ориентиром; она старается двигаться быстрее, как можно быстрее проползти по раскаленному полу. Но вот Вагнер умолкает. Еще секунду назад – гром барабанов и трубные звуки; и внезапно – тишина; слышен лишь рев огненного демона у нее под ногами.

И вновь подступает тошнота… Это ужасно. Смерть жестока. Она выворачивает наизнанку ее внутренности, каждый вздох приближает ее к грани беспамятства, глаза закипают в глазницах. Теперь Диана лежит ничком, уронив голову на доски, и зловоние, которым она дышит, – запах обожженной плоти. Ее собственной.

Она в самолете.

На борту пожар, и самолет стремительно падает вниз. Диана пробирается по проходу между рядами, стараясь пробиться к кабине пилотов. Клубы ядовитого черного дыма проникают в легкие, вызывая тошноту. «Мама! – кричит она. – Мама, помоги мне!» Ей приходится карабкаться наверх (странно, потому что самолет падает), каждый дюйм кажется ми́лей, сердце готово вырваться из груди, в глазах темнеет. Сквозь дым она видит: дверь кабины открывается. Кто-то выходит оттуда. Кто-то ужасный. Диана падает на спину. Этот некто подходит к ней. Она – определенно это женщина – смерть Дианы и ее рождение.

Душа Дианы отлетает от тела и глядит на него сверху. Глядит на обнаженное, белое, как алебастр, тело; руки скрещены на груди, как у скульптуры на средневековой гробнице. Глаза закрыты. Но вот она садится. Страшное, безжизненное лицо – ее лицо, – оно все ближе и ближе…

Со стоном лопаются стекла. Осколки впиваются в губы, осыпаются на волосы; она шевелит руками, и руки ее кровоточат.

– Диана! Диана!

Голос приближается к ней по длинному извилистому коридору, она узнает его.

– Лео, – хрипит она, – сюда…

Он вскарабкался по приставной лестнице к большому круглому окну, туда, где стояла стереосистема, и пробился к ней; вот он перебрасывает ее через плечо. Они уже на приставной лестнице; голова Дианы болтается у него за спиной. Невыносимая боль, голова ударяется о ступеньки – бум, бум, бум… Лео едва не роняет ее, когда они добираются до земли; потом он бежит. Треск, а затем – невероятный грохот: у-у-уф! Они распростерлись на земле, Лео лежит на Диане; ее лицо в грязи и копоти, и нечем дышать. Но она жива.

Диана жива.

Это мог бы быть Эд – первая сознательная мысль, когда Лео откатывается от меня. Эд Херси мог стать моим избавителем, он помог бы мне справиться с приступами страха, которые постоянно терзают меня, помог бы мне избавиться от них. Никогда не узнаю этого наверняка; но одно знаю точно: хотела спасти его из огня и даже не думала о тех последствиях, которыми обернулось бы для меня его спасение; это – любовь. Я способна на настоящую любовь. Скоро буду вспоминать это горестное, скорбное лицо и оплакивать его. Не сейчас. Сейчас все не важно. Все, кроме Джонни.

Джонни прибежал туда, где я лежала, и сказал мне, что я очень смелая и что он хотел бы, чтобы я заменила ему мать. Держал за руку, когда меня прикрывали одеялом, и говорил: «О Диана, я так рад, так рад, что вас спасли. Спасибо вам, что вы спасли меня, спасибо вам!»

Я приподнялась и погладила его по щеке, мы оба задрожали, а потом залились слезами.

«Эд вывел меня, – сказал Джонни, когда немного успокоился. – Он стоял на площадке. Сбежал со мной вниз, вывел за дверь, а потом вернулся обратно. Его пытались остановить, но он сказал, что должен вывести вас».

«Тобес был сумасшедшим, правда? – спросил Джонни немного погодя. – Я про все те гадости, которые он говорил о вас: что вы убивали людей».

«Он был сумасшедшим, да».

«И вам пришлось притворяться и поддакивать ему, а то он ни за что не позволил бы мне уйти?»

Он крепко обнял меня, забыв про мои ожоги, и я закричала. Когда боль немного утихла, я заметила тех, кто стоял позади Джонни, и улыбнулась. Майк с Николь держались за руки. Майк поцеловал Николь в щеку, но он ни на секунду не спускал глаз с Джонни; и я поняла, что мальчика любят.

«Диана, – сказал Джонни, и в голосе его звучала мольба. – Вы будете моим другом?»

И я ответила: «Да. Я позабочусь, чтобы ты вырос нормальным человеком».

«Правда?»

«Да. Понимаешь, Джонни, в своей книге я написала о таких ребятах, как ты: если не станешь нормальным человеком… то можешь навсегда остаться мальчиком».

Джонни рассмеялся. Но в его смехе прозвучало зловещее предостережение.

Потом ко мне подошли, чтобы перенести меня в санитарную машину. Когда меня заносили туда, я вдруг поняла, что моя миссия окончена; я достаточно очистила мир, выполнила свой долг, и теперь пора строить новую жизнь. Само собой разумеется, в ней не будет места боли или печали. Ма-ма только что подошла и встала рядом, улыбаясь мне. Я сказала: «Извини, я сожгла наш дом, мама. – И потом: – Дверь кабины открылась, но никто не вышел». Я поняла, конечно, почему никто не вышел: Ларри был причиной ее преждевременной смерти, она умерла от тоски, он убил Ма-ма; но я все-таки отомстила за нее. Конечно, отомстила, и теперь ее душа может успокоиться.

Мой дом погиб в тот момент, когда закрывали дверцу машины. Я повернула голову и увидела, как он рухнул, будто провалился в одну из черных космических дыр. Казалось, так внезапно все закончилось… Еще минуту назад он стоял на берегу океана, прекрасный, бушующий фейерверк; а в следующую минуту осталась только груда обугленных балок и дверные рамы, которые чудом сохранили свою форму; разве можно представить, что эта груда обломков – то, чем я владела когда-то, считала своей собственностью? Мой дом погиб. Мой очаг разрушен. Вместе с ним погибло следующее.

Эд Херси.

Тобес Гаскойн.

Дневники Тобеса.

Конверт, который он послал Эду.

Два пистолета, один из которых настоящий.

Истина.

Я построю новый дом, лучше прежнего. И в дальнем конце лужайки посажу секвойю, молодое деревце, которое вырастет стройным и высоким. Хэлу Лосону было бы приятно сознавать, что секвойя бросает тень на место его последнего успокоения. В ту ночь, когда я привезла его к себе, он рассказывал мне, как он любит деревья, и я ответила ему: «Это замечательно».

Примечания

1

Китон Бастер (1896–1966) – американский актер-комик.

2

Чили – острый соус.

3

Сэр Гилберт Уильям и сэр Салливан Артур – композиторы, работавшие вместе и создавшие во второй половине XIX в. много оперетт.

4

Бутан – государство в Южной Азии, в Восточных Гималаях.

5

Дислексия – неспособность к чтению.

6

Реиндокринация – повторное внушение каких-либо идей.

7

Семейный суд – действующий в ряде американских штатов суд, предназначенный для разрешения возникающих в семье проблем.

8

Против (лат., юридич.).

9

«Паяцы» – опера итальянского композитора Руджеро Леонковалло (1857–1919).

10

У Чэн-энь (Жу-чжун; 1500–1582) – китайский писатель. На основе фольклорного сказания о действительном путешествии Монаха в Индию создал сатирико-фантастический роман «Путешествие на Запад».

11

«Лючия ди Ламмермур» – опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти (1797–1848).

12

Кот Том – герой мультфильма У. Диснея «Том и Джерри».

13

В древнегреческой мифологии две скалы, между которыми до аргонавтов не мог проплыть ни один корабль.

14

Известное выражение французского теоретика анархизма Пьера Жозефа Прудона (1809–1865).

15

На голове мифического чудовища – Медузы Горгоны вместо волос были змеи.

16

Тобес перечисляет названия очень дорогих, престижных магазинов.

17

Старый режим (фр.).

18

Мария–Антуанетта (1755–1793) – французская королева, жена Людовика XVI; казнена в годы Великой французской революции. «Пусть едят булки, если у них нет хлеба» – фраза, которой она ответила на сообщение о бедственном положении народа.

19

Одета по французской моде (фр.).

20

Гейнсборо Томас (1727–1788) – английский живописец, наиболее известен своими портретами и пейзажами.

21

Шляпа (фр.).

22

«Летучий Голландец» (1841) – опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883).

23

Французские духи «Poison» (букв. – яд, отрава).

24

Юродивый (фр.).

25

Питер Пэн – главный герой сказки шотландского писателя Дж. М. Барри (1880–1937); мальчик, который никогда не станет взрослым, он живет в сказочной стране.

26

Печенье, в котором запечена бумажка с предсказаниями судьбы, продают в китайских ресторанах.

27

Апельсиновый мусс (фр.).

28

Может быть, вы, доктор Диана, сейчас читаете эти строки… (Примеч. автора.)

29

Первая буква латинского слова «cancer» (рак).

30

Остин Джейн (1775–1817) – английская писательница, которая описывала в своих романах «Гордость и предубеждение», «Эмма» и др., часто с чувством юмора, жизнь среднего класса ее времени.

31

Здесь: от дома (фр.).

32

Де Миль Сесиль (1881–1959) – американский продюсер и режиссер; способствовал созданию образа режиссера, отдающего с мегафоном в руке распоряжения, которым должны беспрекословно подчиняться все актеры.

33

Секуляризация – превращение церковной земельной собственности в светскую.

34

Плутон – в древнегреч. мифологии бог царства мертвых, Аида, вход в который охранял чудовищный трехглавый пес.

35

Я (фр.).

36

Перо Росс (р. 1930) – богатый американец, который выставил свою кандидатуру на президентских выборах в 1992 году и пользовался поддержкой в народе, хотя не был связан с какой-либо политической партией.

37

«И милое дитя» (ит.).

38

Джон Элтон (р. 1947) – популярный английский певец, пианист и композитор.

39

Высшее учебное заведение для дипломированных специалистов, в котором студенты обучаются искусству управления.

40

Хансель и Гретель – герои сказки братьев Гримм, которых оставили одних в глухом лесу.

41

Барбекю – жаркое на вертеле.

42

Без меня (фр.).

43

4 июля – День независимости Америки.

44

Преторианская гвардия защищала жизнь римского императора.

45

Фаренгейт Габриель Даниель (1686–1736) – немецкий физик, изобретатель спиртового и ртутного термометров.

46

Коллега (фр.).

47

Почему бы и нет? (фр.)

48

Американская морская база на Гавайях, подвергшаяся сокрушительной бомбовой атаке со стороны японцев в 1941 г.

49

Марочное, сухое (фр.).

50

Стрейзанд Барбара (р. 1942) – американская певица и кинозвезда.

51

Рокуэл Норман (1894–1978) – американский художник, создавший в своих картинах сцены жизни идеальной американской семьи в небольшом городке.

52

Французские костюмы (фр.).

53

Входите! (исп.)

54

Главный герой американского телесериала о семье Уолтонов, борюшеися с трудностями в годы Великой депрессии.

55

Американская компания, славящаяся своими супами.

56

«Ролекс» – марка очень дорогих часов.

57

Перри Мейсон – адвокат, главный герой книг Эрла Стенли Гарднера.

58

«Роуз-Энн» – американский комедийный телесериал о рабочей семье; главная героиня – актриса Роуз-Энн Арнольд.

59

Конфуций (ок. 551–479 гг. до н. э.) – древнекитайский мыслитель, который учил соблюдать справедливость и мир, основные взгляды изложены в книге «Беседы и суждения».

60

Мэн-цзы (ок. 372–289 гг. до н. э.) – древнекитайский философ, последователь Конфуция.

61

Психическое расстройство, характеризующееся дурашливым поведением, двигательным и речевым возбуждением, разорванностью мыслительных процессов, приподнятым настроением.

62

Бакарак Берт (р. 1929) – американский композитор, автор популярных песен.

63

Малер Густав (1860–1911) – австрийский композитор, чьё творчество подготовило появление музыкального экспрессионизма.

64

Брукнер Антон (1824–1896) – австрийский композитор, один из крупнейших симфонистов своего времени.

65

Граф Дракула – вампир, герой романа Брэма Стокера, написанного в 1897 году.

66

Отрывок из части VI «Поэмы о старом моряке» английского поэта Колриджа С.Т. (1772–1834) в переводе В. Левика.

67

Согласно Библии, великое сражение, которое принесет громадные разрушения, после которого наступит конец света.

68

И ты, Брут? (фр.) – слова, обращенные Юлием Цезарем к его другу и соратнику, Марку Юнию Бруту, который возглавил заговор против него.

69

Франкенштейн – искусственно созданный человек, чудовище; герой романа Мэри Шелли (1797–1851) «Франкенштейн, или Современный Прометей».

Content

Джон Тренейл
Пути зла

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания