Мицухару Иноуэ

Снег и летний зонтик

Автобус миновал несколько небольших рыбацких поселков, проехал мимо каменных насыпей и, наконец, пришел в порт, откуда отправлялись суда на остров Камадзима. Вернее, это был не порт, а просто причал; на маленькой улице, у пристани, стояло всего два-три старых здания. В одном из них помещалась гостиница, контора по перевозкам и оптовым сделкам, парикмахерская.

Судов у причала не оказалось, и я зашел в бакалейную лавку, у входа в которую висело объявление: «Продается лапша».

В тесной передней комнате стояли обеденные столики на троих и стулья; в глубине комнаты на застеленном циновками полу у жаровни сидела женщина лет пятидесяти, не похожая ни на пассажирку, ни на служащую лавки.

– Когда отходит пароход на остров Камадзима? – спросил я.

– Сегодня парохода на остров Камадзима не будет, был вчера, а он ходит через день, – ответила женщина удивительно молодым голосом.

– Сегодня не пойдет?… Какая досада!

Я решил поесть лапши, и как раз в тот момент, когда я собирался обратиться к женщине, из внутреннего помещения вышел хозяин лавки, держа в руках поднос с мисками (в темноте я хорошенько не разглядел его лица, но он был примерно одних лет с женщиной).

– Господин тоже скупщик угля? – спросил он.

– Что? – удивленно переспросил я.

– На шахту едете? Уголь теперь в цене, – продолжал он.

– Нет, не на шахту… Я еду в Сабаура, на остров Камадзима, – ответил я, немного растерявшись.

– А… в Сабаура? Вот на шахту сегодня пойдет попутный пароход, а если вы хотите в Сабаура, то вам придется переночевать здесь.

– А шахта находится на острове Камадзима?

– Да, это шахта острова Камадзима.

– Не посадите ли вы меня на этот пароход?

– Посадить-то можно, но от шахты до Сабаура двенадцать километров, автобусов нет, иногда только ходят грузовые машины.

– А когда отходит пароход?

Страстное желание во что бы то ни стало попасть сегодня же на остров Камадзима овладело мною.

– Часа через два он пройдет мимо в открытом море. Пассажиры выходят в море на лодке и ждут парохода, – сказал хозяин безразличным тоном, совсем не так, как спрашивал меня недавно, не скупщик ли я угля.

Женщина услужливо предложила мне:

– Вот перец.

А хозяин спросил:

– Вам лапшу?

Пока я ел, хозяин, грея руки у жаровни, оживленно беседовал с женщиной. О чем шла речь, я как следует не расслышал, так как говорили они очень тихо, но кое-что уловил, когда они повышали голоса, и кое-что понял по выражению их лиц. Мне показалось, что речь шла и о любви и о ценах на уголь.

Узнав, когда и откуда отходит лодка, я вышел на улицу. Перед гостиницей, как раз у каменной лестницы, которая спускалась к морю, была привязана лодка. До отправления время еще было. Засунув руки в карманы джемпера, я прошел мимо гостиницы и направился по холодному пирсу на мол, откуда море и небо казались одинакового цвета.

Ветра не было, тяжелые волны лениво лизали подошвы моих ног. Я стоял у самого края мола и смотрел на остров Камадзима. На остров Камадзима, который казался плоским, как дымка, расползающаяся куда-то в сторону. Там, на острове, были Сакура Дзюндзи и Ёсидзуми Мадарако. Я вынул из кармана много раз прочитанное письмо. Мне казалось, что я должен был сделать это именно сейчас, когда стоял на краю мола, откуда был виден остров Камадзима.

Письмо, запечатанное отдельно, пришло вместе с коротким извещением о смерти Сакура. Когда я получил его, у меня мелькнула мысль – уж не Мадарако ли писала это извещение. Однако, хорошенько присмотревшись, увидел, что иероглифы не похожи на почерк Мадарако.

Я вспомнил Мадарако такой, какой она была тринадцать лет назад…

И остров Камадзима, лежащий передо мной, сразу же стал близким.

Присев на мол, я стал читать письмо Сакура:

…Вскоре я был призван в армию. Два года пробыл в Бирме, вернулся в конце 1946 года. Мадарако очень переменилась. Эта перемена произошла в ней сразу же после того, как я и Мадарако расстались с тобой. С тех пор наши отношения испортились… Перед тем как меня призвали в армию, я писал тебе из Токио (возможно, ты не получил письма). Чем сильнее я любил Мадарако, тем чаще она говорила мне: «Ты виноват перед Суги». Мадарако каждый день мучила меня этим. Это было несправедливо – думать, будто тебя предал я. Но Мадарако говорила, что сделал это именно я. Когда я узнал, что ты вынужден был оставить школу (а узнал я от кого-то уже много лет спустя), я как-то растерялся и не знал, что делать. Ведь все считали меня виновным в этом…

Много лет прошло с тех пор. Не встретишься ли ты со мною теперь?

Что же касается Мадарако, то вскоре после моей демобилизации она ушла от меня.

О болезни не было сказано ни слова.

Это было письмо, полученное спустя тринадцать лет. И стиль и почерк его были беспорядочны. Оно адресовано мне в город S префектуры Нагасаки из Сабаура острова Камадзима префектуры Нагасаки; пять дней потребовалось, чтобы где-то узнать мой адрес.

Да… Как пишет Сакура, прошло много лет.

Тринадцать лет назад, в 1943 году, я и Сакура Дзюндзи были студентами колледжа. Я учился на литературном факультете (группа «а»), Сакура – на естественном (группа «б»). Сакура был старше меня на четыре года и выглядел уже совсем взрослым. Среднюю школу Сакура окончил в Маньчжурии. Друзьями мы стали после совместной подготовки к студенческому празднику.

На этом празднике я познакомился с девушкой по имени Ёсидзуми Мадарако. Она была старше меня на год и, окончив школу, работала в мореходном училище. Мадарако (мы звали ее так) и я каждый вечер, взявшись за руки, подолгу сидели на холме, откуда было видно море. Я решался лишь держать ее руку в своей. Но вот Мадарако сделали предложение (она мне рассказала, что он – лейтенант военно-морского флота, а отец ее ведь тоже моряк, поэтому, наверно, согласится). Я не знал, как мне быть, и обратился за советом к Сакура.

Сакура встретился с Мадарако (сделал он это ради меня), а спустя некоторое время они оба исчезли из Кагосима. Однокурсника, который рассказал мне, что Мадарако ждет ребенка, я нещадно избил – это было начало. Затем я много пил авамори,[1] покупая его на черном рынке. Выбирал я только крепкое авамори, такое, которого достаточно было выпить два го,[2] чтобы свалиться с ног и спать до утра. Предательство Сакура было для меня мучительнее и тяжелее, чем измена Мадарако.

Через полгода после исчезновения Сакура мы устроили темную профессору немецкого языка, который плохо знал свой предмет. В колледже обсуждался вопрос о виновниках происшествия. Дело кончилось тем, что я и еще один студент были исключены.

Письмо Сакура живо вернуло меня на тринадцать лет назад, ко всем этим событиям.

Я почему-то не верил бумаге с красными линейками, в которой сообщалось о смерти Сакура – Сакура, написавшего мне письмо. Я помнил его, как вчера, а вот Мадарако забыл.

С пристани послышался голос:

– Господа пассажиры!

Это приглашали на лодку, принадлежащую хозяину гостиницы.

– Едущих на шахту Камадзима прошу садиться!

Объявлял это несомненно хозяин лавки, где продавалась лапша.

– Эй, эй, сейчас иду! – закричал я.

И все-таки я не забыл Мадарако, мне только казалось, что я забыл ее.

Женщина, которую я видел в лавке, уже сидела в лодке. Хозяина лавки не было видно.

– Садитесь скорее. До открытого моря двадцать минут хода, – сказал старый лодочник.

Глядя на старика, я подумал, что он, наверное, уже давно работает здесь.

Как только лодка отошла от пристани, женщина начала болтать.

– Барин, – обратилась она ко мне, затем, рассмеявшись, поправилась: – Господин… от шахты до Сабаура далеко… Хоть вы и очень хотите туда попасть, придется вам переночевать на шахте…

– Сейчас только и приезжают скупщики угля. Там есть и гостиница, только номер получить трудно.

Болтовня женщины надоела мне, и я ответил:

– Пойду в Сабаура хотя бы пешком.

– Еще бы, в Сабаура ведь есть женщины легкого поведения. А что, старик, там еще остался веселый квартал? – обратилась она к лодочнику.

– Нет, веселого квартала нет, но такие женщины остались, занимаются сбором морских ракушек.

– А-а, собирают ракушки.

– За сколько времени можно дойти до Сабаура? – спросил я.

– Мужчина пройдет часа за два, дорога там широкая, по ней ходят машины, – опередив лодочника, ответила женщина.

Лодка уже вышла в открытое море, а парохода еще не было видно.

– Скоро появится, вон из-за того мыса повернет, – объяснил лодочник.

– Чуть не забыл, сколько я должен за проезд? – спросил я.

– Иен двадцать, – ответил старик.

– Вот двадцать иен, – сказала женщина, подавая две монеты по десять.

Я подал монету в пятьдесят иен и сказал:

– Сдачи не нужно.

– О, да тут и на спиртное хватит, – усмехнулся старик.

В это время из-за мыса послышался гудок парохода.

– Пришел, пришел! – закричала женщина.

…Пароход «Дайити Камамару», с большой трубой, шел очень медленно. Остров Камадзима был уже хорошо виден, но нисколько не увеличивался.

Из каюты, расположенной рядом с каютой капитана, вышла женщина в черном пальто. Подойдя к стулу, на котором я сидел, она с досадой сказала:

– Ах, как медленно!

Она явно обращалась ко мне, так как на палубе никого больше не было, но я ничего не ответил. Я думал о покойном Сакура. Тем временем моя спутница, видимо, обидевшись, ушла в каюту.

Зачем Сакура перед смертью послал мне это письмо? Может быть, все эти тринадцать лет он страдал от того, что отнял у меня Мадарако? А, собственно, почему он расстался с ней?

Мне казалось, что я все узнаю, как только приеду на остров Камадзима. Поэтому сейчас я не старался опередить события своими предположениями. Теперь, в море, откуда был виден остров Камадзима, я чувствовал себя очень усталым. Собственно говоря, письмо Сакура решило мою поездку. Я все равно хотел поехать на недельку в какую-нибудь маленькую деревушку на берегу моря. Но сейчас, когда перед глазами был уже остров Камадзима, в моей душе снова всколыхнулось все, связанное с Сакура и Мадарако.

И все же я ехал на свидание с Сакура.

Пароход дал гудок и, казалось, прибавил ходу; уже хорошо были видны трубы шахт Камадзима.

Женщина, ехавшая со мною в лодке, не появлялась, а та, что была в черном пальто, уже стояла рядом со мной, держась за перила.

– Вот и приехали. Шахты Кавадзима сравнительно небольшие.

Решив, что не ответить на этот раз будет просто неприлично, я сказал:

– Да, наконец-то приехали.

– Вы на шахты или в другое место? – спросила она, обернувшись ко мне.

– Нет, мне до Сабаура.

– Сабаура?

– Да. Мне не приходилось там бывать, но говорят, от причала – двенадцать километров.

– Двенадцать километров…

Из каюты вышел худощавый человек и сонным голосом сказал:

– Извините, немного вздремнул. Приехали. Вон там дом с черепичной крышей – это дом начальника шахты.

Трубы, горы шлака, дома, похожие на больничные здания, были уже хорошо видны. Пароход приближался к пристани. На пирсе собралось человек десять встречающих. Я подумал, что, наверно, это встречают женщину в черном пальто. И не ошибся. Едва пароход причалил, она сказала мне «до свидания» и, уже больше не обращая на меня внимания, здоровалась с встречавшими ее людьми.

Я наблюдал все это с верхней палубы. Женщина, ехавшая со мною в лодке, уже сошла на пристань и, оглянувшись, крикнула мне:

– Здесь конечная остановка, отсюда до Сабаура – пешком!

Кто-то из матросов засмеялся, и я спустился по трапу.

Раз конечная остановка, так и спешить некуда. Мною вдруг овладело сомнение. Посещение Сакура стало казаться глупой затеей. Но, взяв себя в руки, я зашагал по пристани. Женщина вдруг остановилась и, подождав меня, сказала:

– Вы что, на самом деле пойдете пешком в Сабаура? Если хотите, можете остановиться у моих знакомых.

– Ничего, доберусь как-нибудь, – ответил я.

Неожиданно, когда я уже вышел в город, она обернулась ко мне и крикнула:

– Эй, вон там стоят люди, идите и вы туда, сегодня как раз пойдет машина, она вас подвезет. Да поторопитесь, машина берет всего десять человек.

Я побежал и встал в очередь.

– Ну, счастливого пути, – сказала мне женщина и ушла.

Я подумал, что она, должно быть, хороший человек, а у меня сложилось о ней ошибочное представление. Там, в лавке, она была очень неразговорчива.

Машины все не было. Стоящий впереди меня человек, по виду рыбак, заметил:

– А может, сегодня и не пойдет?

– Нет, пойдет, пойдет, сам видел объявление, – ответил другой из очереди.

– На будке у пристани ничего не было написано, – возразил стоящий сзади меня.

– Пойдем, еще раз посмотрим, – предложил тот, который первый сказал об объявлении.

Дежурный в будке открыл окно и объявил:

– Сегодня машины не будет.

– Врешь, не болтай! – закричал кто-то сзади меня.

– Он просто любит пошутить, – заметила женщина, стоящая впереди меня.

И действительно, в этот момент, сигналя и дребезжа, подкатила машина.

– О, да сегодня все смогут сесть, машина идет за рыбой порожняком! – закричал рыбак.

Хотя мы находились на острове, машина шла дорогой, с которой моря не было видно. К вечеру мы приехали в Сабаура.

На площади, где машина остановилась, стояло какое-то здание – то ли это была столовая, то ли заведение патинко.[3] Оттуда доносилась песня «Риру, риру». Меня удивило, что и здесь уже известна эта модная песенка. Присмотревшись, я увидел, что только в двух-трех домах чувствуется жизнь, а дальше к пристани тянулась темная безлюдная улица, по обе стороны которой стояли низкие ветхие домишки.

Я пересек площадь и вошел в дом. По виду это было помещение, где выдают рисовый паек. У входа было написано: «Берем на ночлег».

– Разрешите войти, – сказал я.

Спустя несколько минут на порог вышла круглолицая женщина лет двадцати семи, одетая в нечто похожее на ватное хаори[4] поверх опрятного кимоно.

– Можно переночевать?

– Подождите немного, – ответила женщина и удалилась.

Минут через пять она вышла уже в переднике и сказала:

– Просили передать, что ничего хорошего предложить вам не могут.

– А мне ничего особенного и не надо, – ответил я и поднялся за ней по лестнице.

В комнате – то ли гостиной, то ли еще для чего-то используемой – стояла черная полированная божница, на полке красовались французские куклы. Если открыть сёдзи[5],можно увидеть море.

За окном что-то закапало: пошел не то снег, не то дождь.

Хозяйка принесла мне чай, и я спросил ее о Сакура.

– А, вы – друг господина Сакура? – заинтересовалась она, и тут же исчезла чопорность, с которой она обращалась ко мне вначале. – Вы опоздали, похороны были четыре-пять дней назад.

Она, видимо, решила, что я приехал на похороны. Услышав, что я прошептал: «Ах, вот как, все-таки умер», – она спросила:

– А что, вы думали, он жив?

Объяснять все было невыносимо, и я кивнул в знак согласия.

Закрывая ставни, она сказала:

– Снег пошел. – Затем снова подошла ко мне и с большим чувством начала говорить: – Конечно, у него были друзья, которые приезжали к нему изредка. Но на похоронах была только жена. И родственники приезжали, но ненадолго, только заплатили за переноску гроба.

– Жена? – переспросил я.

– Да, раз вы его приятель, то, наверное, знаете ее. Красивая молодая женщина.

– Я не знаю его жену. Она из местных? – спросил я, сдерживая волнение.

– Нет, кажется, она из Кагосима, но с ней можно говорить и на токийском диалекте.

«Кагосима… А в письме было написано, что расстались», – и я нетерпеливо спросил:

– А сейчас где она жи…?

Не успел я договорить, как женщина ответила:

– Да здесь же, работает в кафе, вот за этим домом. С тех самых пор, как Дзюндзи-сан слег в постель.

– Работает в кафе?

– Да, оттуда только что было слышно радио. Как раз за этим домом, – повторила она, как-то сразу начав называть Сакура просто Дзюндзи.

«Может быть, это Мадарако… Мадарако в кафе Сабаура…» Я молчал и слушал.

– Господину холодно, я принесу огня, – сказала хозяйка и поднялась.

Поздно вечером я дрожащей рукой открыл дверь дома, в котором помещалось кафе. Деревянные скамейки, как в вагонах третьего класса местной железной дороги, стояли по две с каждой стороны у длинного стола. На одной сидела женщина лет тридцати с ярко накрашенными губами, в зеленом свитере.

«Нет, это не Мадарако», – вздохнул я с облегчением.

– Пиво есть? – спросил я, испытывая все же чувство некоторого разочарования.

– Вы приехали сегодня на машине, я видела, – обратилась ко мне женщина с такой интонацией, какой не услышишь ни в токийском говоре, ни в говоре острова Камадзима, и склонилась надо мной.

«Да, это не Мадарако. А может быть, она и была женой Сакура». Настроение у меня упало, но, чтобы удостовериться, я спросил:

– Вы здесь одна работаете?

– А что, если одна, это плохо? – обиженно сказала она и положила руку мне на плечо…

– Нет, мне просто хотелось поговорить, так как я знал Сакура.

– А, Сакура… Недавно похоронили его. Так вы приехали к его жене… А сестрица сегодня отдыхает дома.

– Вы сказали «сестрица». Это жена Сакура?

– Да, жена, жена, – ответила она сердито, наливая пиво в мой стакан.

«Может быть, у этой женщины и доброе сердце, просто она так кокетничает со мной», – подумал я.

И все же Мадарако здесь. Мадарако сейчас отдыхает дома.

Я приумолк, и женщина, глядя на меня, сказала:

– Если вы хотите с ней поговорить, можно ее позвать.

– Нет, не нужно, достаточно и тебя, – ответил я смущенно.

– Позовем ее, вы сегодня единственный гость у нас, и мы втроем хорошо проведем время.

– Не надо, не надо, – пробовал я остановить ее, но женщина уже выскочила из кафе.

«Придет Мадарако!» Воспоминания тринадцатилетней давности заставили стучать кровь в моих висках, у меня мелькнула мысль: «А может, я действительно приехал, чтобы встретиться с Мадарако?».

«Мадарако с широким разрезом глаз. Смеющаяся, хлопающая в ладоши Мадарако того счастливого времени. Мадарако, которая быстро говорит: „Пусти меня под плащ“, забирается ко мне сбоку под плащ и тихонько смеется. Она, наверное, очень удивится, узнав, что я все еще не женат.

Там, на пароходе, когда я ехал на остров Камадзима, действительно ли я думал, что еду навестить Сакура и что я забыл про Мадарако?» – спрашивал я себя. Сдерживая волнение, я медленно наливал в стакан вино.

«Почему Сакура написал мне неправду, хотя в это время Мадарако была с ним? – эта мысль снова пришла мне в голову. – Наверное, хотел просто оправдаться передо мной или не предполагал, что я сюда приеду».

«А Мадарако ли это? Прошло тринадцать лет. Она, наверное, изменилась».

Я допивал вторую бутылку вина, когда женщина вернулась в кафе.

– Она сейчас придет, а вы выпейте еще.

– Угу.

– Вы довольны? – болтала она. – Пойду принесу еще вина.

Столкнувшись с ней в дверях, в кафе вошла женщина в платке. Мадарако… Снимая с головы платок, женщина сказала:

– Снег пошел сильный.

Нет, это была не Мадарако.

Женщина подошла ко мне, поклонилась и проговорила:

– Слышала, что вы были знакомы с Сакура.

На вид ей было лет тридцать пять, лицо ее казалось очень белым.

– Вы были другом Сакура? – спросила она.

– Да, меня зовут Суги. Мы вместе учились в колледже.

– Суги, – повторила она, склонив голову набок.

Я понял, что Сакура ей ничего не рассказывал.

– Да, – продолжал я, – Сакура послал мне письмо спустя тринадцать лет, но я получил его вместе с извещением о его смерти.

Где-то в глубине моего сердца был образ Мадарако.

– Вы были друзьями со студенческих лет? – спросила она, отчетливо выговаривая слова.

Я поднял голову и встретился с ней взглядом. Глаза этой женщины были очень похожи на глаза Сакура. У Сакура был такой же блеск в глазах.

– Он долго лежал, – сказала она так же отчетливо.

– Я специально приехал, чтобы побывать на могиле Сакура, покажите мне ее, пожалуйста.

Выражение лица у нее было такое, будто она хочет сказать что-то, но не может. Глубокая печаль женщины передалась и мне. И я боялся сказать ей что-нибудь лишнее.

– Надгробия еще нет. Ведь его только что похоронили, – проговорила она.

– Тогда проводите меня туда, где его похоронили, – попросил я.

– Сейчас?

– Да, – ответил я. Мне казалось, что я непременно должен это сделать.

В это время, держа в каждой руке по две бутылки пива, в кафе вернулась официантка.

– Ой, совсем промокла, на улице-то белым-бело, – сказала она.

– Так пойдем? – спросила жена Сакура.

– Да, – ответил я.

Вошедшая, почувствовав на себе странный взгляд жены Сакура, буквально опешила от удивления.

Мы вышли на улицу. Но моя спутница, сказав, что нужен большой зонт, вернулась обратно в кафе.

Вскоре она вышла.

– Большого зонта не оказалось, придется довольствоваться этим, – объяснила она. В руках у нее был белый, с узором летний зонтик.

А снег все шел и шел. Ночью он выглядел как белые лепестки, поднятые ветром. Снег падал в море, словно скорбел и печалился вместе с этой женщиной.

Мы молча шли к могиле Сакура по длинному каменному пирсу.

А над нашими головами плясал белый летний зонтик.

Примечания

1

Авамори – сорт японской водки.

2

Го – мера, равная 0,36 литра.

3

Патинко – японская рулетка.

4

Хаори – верхнее короткое кимоно.

5

Сёдзи – раздвижные ставни или части стены в японском доме.

Content

Мицухару Иноуэ
Снег и летний зонтик

Примечания