Арден Лис

Мастер теней

Часть первая. Плоды

1. Алена всегда была очень энергичной особой, четко знавшей, что ей надо от жизни и не тратившей попусту ни секунды из отпущенного ей времени. Сейчас, например, она одновременно вела машину, с изящным хамством игнорируя светофоры, братьев-автолюбителей и прочие, не стоившие ее внимания вещи, и обрабатывала сидящего рядом мужчину в режиме циркулярной пилы.

— Да что с тобой такое творится? Валиума ты, что ли, для храбрости принял? Господи, ну не понимаю я тебя, не понимаю! Все, все у тебя есть: и рост, и стать, и кулачищи пудовые, и реакция, как у дикаря… Так что ж ты мямлишь вечно? Сколько раз тебе говорить нужно, что на ринге не жалость демонстрируют, а?! Опять сегодня сопли жевал, я же видела — он тебе подставился, как шлюшка вокзальная, а ты? Ну не верю я, не верю, что ты такой момент мог не заметить!

Тут ее спутник впервые за последние сорок минут подал голос.

— Ален, ладно тебе… Жалко парнишку стало, ну… Открылся он по неопытности, что ж добивать-то.

— Да засунь эту жалость знаешь куда?! Нет такого слова, ясно?! И зачем я только с тобой связалась, сколько времени псу под хвост ушло! Знала бы заранее, какой ты тюфяк… тоже мне, мать Тереза мирового бокса! — в жизни бы близко не подошла, лучше бы к Павлову в свиту подалась!!! Ну что ты опять молчишь? Все слова в перчатках оставил? Тряпка несчастная!

… В настоящий момент Петр действительно чувствовал себя глубоко несчастным, хотя тряпкой он, вне всяких сомнений, не был никогда. Просто, на свое несчастье, был он незлобив и добродушен, и не считал нужным размазывать по рингу уже готового сдаться противника. Поэтому его репутация сильного, уверенного, х о р о ш е г о бойца никак не приобретала эффектного блеска, как у того же Павлова, куда менее способного, но гораздо более жесткого. И все бы ничего, Петр привык и к подначиваниям друзей, и к недовольству тренера, но вот Алена… Тут он был бессилен. Потому как любил ее больше, чем сорок тысяч братьев и один меланхоличный принц, вместе взятые. Петр знал, что она помыкает им, что его победы ей дороже его же сердца… и закрывал на все глаза. Что поделаешь, любовь слепа.

— Все, нет сил больше терпеть тебя! Мне надоело твое вечно второе место! Делай, что хочешь, но пока ты настоящим мужиком не станешь, на мое общество не рассчитывай! И на мою постель тоже!!!

— Аленочка, ну не сердись… Поздновато меня уже перевоспитывать. И далось тебе это первое место, что мы, не проживем, что ли, без него?

— Ты, может, и проживешь, а я — нет. Охота тебе вечно сидеть в заднице — сиди на здоровье, но уж как-нибудь без меня. Все, разговор закончен. Делай, что хочешь: тестостерон попринимай, мухоморной настойки выпей… да хоть к колдуну какому сходи, пусть он перчатки тебе заговорит!

На этом разговор действительно был закончен. Петр напряженно молчал, Алена демонстративно дулась. В тишине доехали домой, поужинали, посмотрели телевизор… А потом Алена швырнула Петру на диван плед и подушку, а сама ушла в спальню, вызывающе грохнув дверью. Вечер определенно был испорчен. Сначала Петр наугад «пострелял» пультом в телевизор, не найдя там ни утешения, ни развлечения, рассеянно взял с журнального столика первое, что попалось под руку — это оказалась газета частных объявлений — и стал совершенно бездумно ее пролистывать. Глаза его скользили по строчкам, как дождевые капли по оконному стеклу — не задерживаясь. Неожиданно что-то привлекло его внимание, он слабо усмехнулся. «Магия. Астрология. Гадание.» - раздел был весьма велик, страница пестрела объявлениями вроде «Потомственная гадалка (вроде как потомственный алкоголик) решит все ваши проблемы. Возможен выезд на дом. Цена договорная.» или «Белый маг высшей категории, диплом Астральной Академии с отличием. Обеспечу успех в бизнесе, нейтрализую конкурентов, оздоровлю энергетику фирмы.» Одно из таких объявлений почему-то привлекло внимание Петра: «Непреодолимое препятствие на пути к успеху? Накопившиеся комплексы? Обессиливающие сомнения? Я помогу вам. Реально, гарантированно, дорого. Тел. 325–341. Мастер Теней.» Претенциозно, конечно, но не без выдумки. Петр усмехнулся («к колдуну сходи, что ли…»), потянулся за телефоном, помедлил и, вспомнив о захлопнутой двери в спальню, набрал номер.

На первый взгляд, все было более чем предсказуемо. Квартира, обставленная со строгой простотой, стоившей немалых денег, несколько антикварных вещиц, запах каких-то восточных курений. Хозяин вполне соответствовал обстановке: это был высокий, худощавый мужчина неопределенных лет, серебристо-седые волосы коротко подстрижены, на узком лице — немного великоватый нос с горбинкой, глаза цвета старой бронзы, полуприкрытые тяжелыми веками, чувственный рот, твердокаменный подбородок. Одет он был в явно дорогой костюм, в галстуке поблескивала золотая булавка, на указательном пальце правой руки — массивное кольцо, с несколькими камнями в причудливо изогнутой оправе. «Все правильно, — подумал Петр, садясь в предложенное хозяином кресло, — это намного лучше какой-нибудь дурацкой мантии. Солидно, серьезно, сразу доверие вызывает».

— Совершенно с вами согласен. Кроме того, в мантии попросту неудобно, — отвечая на мысли Петра, заговорил Мастер Теней. — Уважаемый Петр, из предварительного разговора с вами я понял, что в бутафории вы совершенно не нуждаетесь, поскольку сама проблема ваша весьма и весьма глубинного свойства, и внешними эффектами мы с вами ничего не решим. Итак, к делу. Я готов помочь вам. Как вы, наверное, уже поняли, мои услуги стоят недешево. В вашем случае это будет весь ваш гонорар за первый выигранный турнир; потом вы будете получать намного больше, но мне важны именно первые деньги, это необходимо для закрепления результата. Это во-первых. А во-вторых — просто доверьтесь мне. Вы согласны?

— Ну, в общем, да… — не раздумывая особо ответил Петр.

— Превосходно. Тогда приступим.

— Что, прямо так сразу и начнем колдовать?

— Не пугайтесь заранее. Для начала я должен определить, над чем мне придется поколдовать. — Мастер Теней встал, зажег высокую напольную лампу, придвинул ее к креслу Петра, выключил верхний свет и сел так, чтобы ясно видеть тень боксера. — Так, посмотрим, посмотрим… Добродушие, да… Как основное свойство натуры, вот как… И кто же заставит его замолчать? — тут он вытянул вперед руку с кольцом, сжав пальцы в кулак, так что Петр успел рассмотреть примечательный перстень. Камней было семь: кроваво-красный, черный матовый, желтый искрящийся, ядовито фиолетовый, яркий синий, густо-розовый и морковно-рыжий, они были примерно одинакового размера и, несмотря на разницу фактур и несогласованное разноцветье, отлично гармонировали между собой, так что кольцо казалось одним целым. Мастер Теней плавно, не торопясь, обводил контуры тени Петра, словно рисуя на стене его силуэт; он что-то негромко проговаривал, как будто беседовал с тенью. В какой-то момент Петру показалось, что один из камней в кольце вспыхнул искрой… но тут Мастер кашлянул, привлекая его внимание.

— Итак, уважаемый Петр, соблаговолите меня выслушать. Достичь определенной вами как «желанная» цели вам мешает природное свойство вашей натуры, а именно добродушие; в вас очень мало врожденной злости. Поэтому вы склонны жалеть побеждаемого соперника, даже себе во вред, и совсем не склонны его уничтожить, даже с пользой для себя. Это можно изменить.

Мастер Теней встал и пересел в кресло напротив Петра.

— Вы знаете о семи смертных грехах?

— Ну да, в общем… Зависть там, гордость…

— Гордыня, уважаемый; ни в коем случае не путайте с гордостью… Но вы на правильном пути. Видите ли, люди грешны от рождения, тут уж ничего не попишешь, хотя именно первородный грех и определяет человеческую природу, так что особо жалеть о нем, наверное, и не стоит. Вдобавок к этому, в каждой душе запечатлены — или запечатаны, это уж как вам угодно, — семь смертных грехов, или — мне так больше нравится — семь грехов Смертных. В моей власти снять печать с одного из них. Последствия могут быть самыми разными, не стану скрывать от вас сей факт. Однако одно могу гарантировать: если это будет нужный грех (а у меня ошибок не бывает), то, будучи выпущенным на свободу, он поспособствует развитию тех качеств, каковых вам так не хватает в погоне за колесом Фортуны, и нейтрализует те субстан… извините, важные свойства вашей натуры, каковые мешают вам, стреноживая и обессиливая. Вы меня понимаете?

— Да вроде понимаю… Я-то думал, вы мне заговор какой скажете, на победу, а тут… не очень-то я верю, что взрослого человека вот так, одним махом, перевоспитать можно.

— Перевоспитать — нельзя. Однако активизировать ваш теневой арсенал — можно. Решайте, уважаемый Петр, я никогда не навязываю свои услуги, подобно дешевым фокусникам… да и цену, признаться, прошу немалую. Подумайте.

Мастер Теней встал и вышел из комнаты. Петр какое-то время просто молча сидел, бездумно глядя на собственную тень, темневшую на стене. «Чушь какая-то, — подумал он, — философию развел, хрен его разберет, о чем он толкует». Он уже почти собрался встать и пойти распрощаться с хозяином, как вдруг — так некстати! — вспомнил о захлопнутой двери в спальню… «А, да ладно, чем черт не шутит, может, и поможет…» В этот момент в комнате снова появился Мастер Теней.

— Как я вижу, решение вы уже приняли. Что ж… приступим.

Он снова уселся сбоку от Петра, вытянул руку с кольцом, вычертил ею в воздухе сложную фигуру.

— Гнев… кроваво-красный, ослепляющий, испепеляющий, морской волне подобный, с лесным пожаром схожий… Он поможет. Доводов рассудка не услышит, доброту в безгласие ввергнет, вознесет на яростных крыльях… Властью, данной мне Тем, чье всуе не произносят имя, я, Мастер Теней, Гнева Печать снимаю! Восстань из заточенья и волю вкуси досыта. Ai na Rut! Brinn okh ankaliang dui val! Morhaint se frai, aikanaro tinni vie karannolah! Draug — na — rut, veni to Dagor!

После этих звучных, но Петру совершенно невнятных слов, красный камень в кольце Мастера Теней полыхнул как раскаленная головня. Боксер почувствовал мгновенную острую боль в области сердца, у него слегка закружилась голова, в глазах поплыли красные круги… но все это прошло, едва начавшись.

— Итак, дело сделано. Желаю вам удачи, Петр, и жду ваш первый победный гонорар.

Мастер Теней встал, Петр поднялся вслед за ним, все еще недоумевая, прошел к дверям и, машинально попрощавшись, вышел на улицу.

… Противником Петра был Вадим — боец неплохой, только очень уж невыдержанный и задиристый, но как человек весьма симпатичный. Поединок проходил (как всегда у Петра) без особых эксцессов, где-то в первом ряду белело скучающее лицо Алены. Гонг возвестил начало четвертого раунда, Петр был собран, хладнокровен и меньше всего думал о том, что обещал ему Мастер Теней. Обещанное напомнило о себе само.

В какой-то момент боя, возможно, после пропущенного удара, что-то вдруг изменилось в Петре. Ему почудилось, что время остановилось, зависли в воздухе его руки в боксерских перчатках, воздух сделался липким и вязким. Грудь его стала расширяться, словно он решил вдохнуть нечто непомерно огромное, сердце бешено застучало, кровь, обжигающея как расплавленное железо, готова была разорвать вены и выплеснуться обжигающими потоками… В этот миг глазам Петра предстал зависший в великолепном прыжке красный волк, его оскаленная, ощерившаяся окровавленными зубами пасть оказалась прямо напротив его лица; волк выдохнул… от его испепеляющего дыхания у боксера мгновенно испарился пот… Видение длилось всего лишь десятые доли секунды… но волку этого хватило.

Петр чувствовал, как его вздымает на самом гребне огромная океанская волна, у которой был цвет и вкус крови. Крови врага, которого должно во что бы то ни стало уничтожить, сровнять с землей, пожрать его, упиться его болью и падением. Боксер уже не видел лица своего противника, не помнил его имени. Каждый кулак его был как молот Тора, из глотки вырывался хриплый рев, достойный берсеркера, перед глазами плыла алая муть.

Вадим лежал на ринге бездыханный, в глубоком нокдауне, изо рта стекала струйка крови. Вид ее отрезвил и странно успокоил Петра; рефери, под восторженный рев трибун, в котором различался восхищенный женский визг, поднял его руку в жесте победителя.

Этой ночью Алена была просто потрясающа. Утром Петр, вспомнив о данном обещании, отвез Мастеру Теней гонорар за выигранный бой. Расстались они весьма довольные друг другом, после долгих уверений во взаимном уважении.

Дела Петра шли в гору, да какое там шли — летели! Ни одного проигранного боя, череда побед, одержанных уже в первом раунде, поверженный Павлов, сбежавший прямо с ринга, еще до начала боя… Алена была довольна и счастлива, тон ее голоса теперь повышался до визга исключительно в спальне, в остальное время пребывая на уровне мурлыкания. Красный Волк знал свое дело. И он не собирался останавливаться на достигнутом.

Этот бой ничем не отличался от десятков предыдущих. Петр с наслаждением погрузился в соленые красные волны, подчиняясь их извечной ярости. Да вот только противник оказался совсем не из слабеньких. Этот парнишка, новичок без титулов и славы, не собирался сдаваться! Дурачок, он решил, что может противостоять Красному Волку! Сражался он отчаянно, не теряя, однако, головы и не зверея. Третий раунд, четвертый, пятый… У парня был уже капитально подбит глаз, заплывающий багровым кровоподтеком, треснули и сочились кровью губы, его мотало от усталости, дыхание было хриплым и надсадным. Шестой раунд. Петр намеревался покончить с этим делом быстро и, по возможности, безболезненно. Хороший классический нокаут, без ненужного членовредительства. Не тут-то было.

Красный Волк был заметно рассержен. Шерсть стояла дыбом, по ней пробегали багровые сполохи. Он яростно и — бессильно! — рычал. Это невозможно снести! Противник был лучше его. Да, ему не хватало опыта и физических сил, но во всем остальном он превосходил Волка. Он был лучше! Лучше! Лучше!!! Волк оглушительно взревел и ринулся в атаку.

С ринга его уносили. Его, осмелившегося бросить вызов Красному Волку Гнева. На следующий день Петр узнал, что парень получил тяжелую травму и вряд ли когда-нибудь выйдет из комы. Через три дня он, так и не приходя в сознание, умер.

Петр был дисквалифицирован на неопределенное время. Это невероятно угнетало его. Вскоре ушла Алена, испробовав на себе тяжесть восхваляемых ею кулаков. Ожидание боя стало почти невыносимым, когда Петру позвонили некие господа и предложили поучаствовать в серии боев без правил. Он согласился, не раздумывая.

Это было восхитительно. Посыпанный песком пол, окружающая ринг железная сетка, исступленно воющие зрители, а главное — полное отсутствие правил и запретов. В том числе и на убийство. Летальные исходы были не редкостью в этой клетке бешенства. В ней Красный Волк чувствовал себя полностью свободным, он резвился в крови Петра, заставляя ее вскипать мириадами огненных пузырей, стучать в виски тысячепудовыми кузнечными молотами, яриться в уже начинающем изнемогать сердце…

2. — О моя дорогая, не стоит так волноваться. Поверь мне, мужчинам просто необходимо время от времени… хм… некоторое разнообразие. И твой возлюбленный Франц не исключение. Не делай из этого трагедию, деточка, поверь мне, унылое лицо, залитое слезами, — не лучший способ воспламенить угасающую страсть мужа.

— Но тетя Молли, я так люблю его! Все было так прекрасно, пока мы не переехали в Гролленштайн! Франц ухаживал за мной как истинный рыцарь, мы гуляли в ивняках Тассерля, плавали на лодке… я рвала кувшинки, и он говорил, что я похожа на ундину… и он всерьез боится быть зачарованным мною навеки… Он был так нежен, тетя Молли, так романтичен; я тогда решила, что все эти ужасы и мерзости мужской природы, о которых нам постоянно нашептывали монахини, всего лишь их завистливые выдумки.

— Я всегда была против твоего столь неоправданно долгого пребывания в монастыре, моя дорогая Каролина. Твой батюшка явно перегнул палку в своем желании уберечь тебя от греховных соблазнов мира, ведь не к пострижению же тебя готовили, в конце-то концов! Тебя приучили молиться на собственную невинность, как на святой Грааль! Прости мне, Господи, но невинность наша нужна мужчинам всего только один-разъединственный, он же и последний, раз. А потом… о, потом она их только раздражает. Каролина, но ведь и после свадьбы вы были вполне счастливы, разве не так? По крайней мере, в своих письмах ты ни на что не жаловалась.

— Тетя Молли, все было просто чудесно! Франц, он… ну, в общем… не настаивал на частом повторении… супружеских обязанностей. Правда, у него было много работы, постоянные заседания правления банка, какие-то ревизии в розенлевском филиале…

— Где-где?

— В розенлевском филиале, это где-то в пригороде. Но как только мы переехали в этот огромный каменный город, все так изменилось… Франц стал раздражительным, постоянно ищет повода уйти из дома, избегает общения со мной. Тетя, что мне делать? Я ничего не понимаю, не может же его любовь ко мне исчезнуть вот так, в одночасье и без видимых причин?

Тетка Каролины Паульман, госпожа Матильда Толькюн, явно колебалась с выбором ответа, которого с нетерпением ждала ее обожаемая племянница. Пожилая женщина, чьему лицу природа милостиво (или жестоко?) позволила сохранить следы замечательной красоты, встала из кресла, прошлась по террасе, сорвала без нужды несколько еще нераспустившихся роз, исщипала их в мелкие клочья… Наконец, решилась и снова села рядом с племянницей.

— Моя дорогая девочка, какого ответа ты ждешь от своей старой тетки? Если правдивого, то он причинит тебе немалую боль, и мне так не хочется, чтобы ты его услышала… Но и лгать тебе я тоже не хочу, ибо ты достойна правды. Помоги мне Господь, я должна открыть тебе глаза. Каролина, любовь Франца к тебе не могла исчезнуть в одночасье, потому что, по моему мнению, ее просто никогда и не было. Мне очень жаль, что этот брак случился столь скоропалительно и меня не было рядом, чтобы предостеречь тебя, девочка. Твой отец и твой муж решили этим древним, как мир, способом закрепить свое партнерство и подготовить слияние банков. Но кроме этого, ты решила преподнести Францу в приданое свое глупое, набитое романтическими бреднями сердечко… Детка, сердца интересуют Францу в последнюю очередь, чего не скажешь о телах. Насколько я знаю его, это весьма чувственный от природы мужчина, развивший свою и без того немалую любвеобильность постоянными упражнениями в постельных утехах. Бедняжка Каролина, о каком розенлевском филиале ты мне тут толковала? В Розенлеве находится самый фешенебельный в Тассерле публичный дом!

— Тетя Молли, как вы можете так говорить?! Это невозможно, просто невозможно! Франц не такой… и мой папа никогда бы не позволил ему…

— Каролина, мой дорогой братец сам весьма частный гость розенлевских девиц. Послушай, я не хочу, чтобы так горевала о своем муженьке, не стоит делать из мужчины смысл всего сущего! И не печалься ты о якобы утраченной близости, ее никогда не было меж вами. Помилуй Бог, вы такие разные — невинная восторженная дурочка и молодой жадный сатир…

После этого памятного разговора прошло около недели. Муж по-прежнему не баловал Каролину вниманием, отмахиваясь от всех ее попыток хотя бы поговорить. Его часто не было дома… она оказалась предоставлена самой себе. В один из таких одиноких вечеров Каролина, чтобы хоть как-то рассеяться, стала просматривать вечернюю газету. Неожиданно на глаза ей попалось объявление в затейливой рамке. «Ваша жизнь утратила смысл? Вы не в силах противостоять Судьбе? Вам причинили боль? Вам поможет Мастер Теней. Конфиденциально, дорого, избирательно. Шварцштрассе, дом 13.» Стоит ли говорить о том, куда направилась Каролина Паульман на следующее же утро?..

Мастер Теней встретил Каролину в обширном кабинете, окнами выходящем в сад. Он был высок, худощав, серебристо-сед; про себя девушка отметила его костюм, явно от очень дорогого портного, и довольно тяжелый взгляд золотисто-коричневых глаз из-под полуопущенных век.

— Уважаемая фрау Паульман, не стоит смущаться и умалчивать какие-либо аспекты обсуждаемой нами проблемы, ибо все сказанные вами слова никогда не перешагнут порога моего кабинета.

Итак, насколько я мог понять из вашей речи, суть ваших претензий к Жизни состоит в том, что разница темпераментов угрожает супружескому счастью. Будьте любезны, присядьте в это кресло, посмотрим, что можно сделать.

Мастер Теней усадил Каролину в кресло, стоявшее у окна, таким образом, что на полу отчетливо нарисовалась ее тень, сам же встал рядом и как-будто вступил в молчаливый диалог с нею.

— Так, так… О, над вами неплохо поработали, фрау Паульман. Так… подавленные инстинкты, почти ликвидированная чувственность, искажение телесных желаний… Да, невесты Христовы не жалели на вас сил и времени. Что ж, посмотрим…

Тут Мастер Теней воздел руку в повелительном жесте, на указательном пальце блеснуло кольцо… Каролине вдруг стало страшно.

— Ну вот, все ясно. Я могу вам помочь, уважаемая фрау Паульман. Ведь вы стремитесь изменить себя, дабы удержать любимого мужа, хотите стать желанной и страстной, не так ли? Я так и думал… Итак, в моей власти выпустить на волю вашу собственную чувственность, дарованную вам природой; вам поможет грех сладострастия, о котором вы слышали столько ужасного от несомненно сведущих в таких делах монахинь. Как вы несомненно уже поняли, плата за мои услуги будет немалой; а именно, вы должны мне отдаться сразу после преображения. Подумайте, госпожа Каролина, я не тороплю и не настаиваю.

Каролина осталась в комнате одна; больше всего ей хотелось уйти и больше никогда не возвращаться в это место. Ее впитанному с молоком матери чувству необходимости порядка, приличия и традиции претили и псевдомагические пассы «чудотворца», и его наглое спокойствие, с которым он, не будучи врачом, позволял себе разглагольствовать о глубоко тайных и постыдных отправлениях ее организма, что же касается заявленной им цены, то она была просто чудовищной… И тем не менее она отчего-то не уходила. Перед ее внутренним взором то и дело вставало лицо Франца: красивое, мужественное, с пушистыми усами, так приятно щекочущими кожу… его сильные руки, которые могли бы так сладко ласкать ее… о да… Он нужен мне, с отчаянием подумала она. Мое глупое романтическое сердце не выдержит разлуки с ним, я готова пойти на все, лишь бы удержать возлюбленного. Поддаться греху? что ж… пусть будет так. А что касается цены… то заплатив ее, я всего только сделаю пробу пера… А если отказаться? Тут Каролина представила себе нескончаемую череду длинных, тоскливых вечеров, Франца — все более скучающего, раздражительного, далекого, безумно желанного — и не жаждущего в ответ; она видела себя, покинутую, утомленную однообразием одиночества, видела глаза приятельниц, полные притворного сочувствия и неподдельного любопытства… И Каролина осталась.

Мастер Теней появился в кабинете так же бесшумно, как и исчез перед этим. Он внимательно посмотрел на молодую женщину, не говоря ни слова, встал за ее спиною, плавными движениями руки обрисовал в воздухе контуры ее тени и негромко заговорил.

— Сладострастие… воистину из семи сладчайший грех… Тягуче-розовый, засасывающий, одурманивающий… Невинности погубитель, гонитель стыдливости, воин порока… Я, Мастер Теней, властью своею тебя призываю: восстань, разбей оковы стыда и чистоты устыдись! Ai na Ashtaar! Sereg ille Kibelin, girif on Aglar! Karania, naaria, ruinia! Lot ol aglarille gul…

Удивленная звуками незнакомого наречия, Каролина обернулась к Снимающему Печати. Ей бросилось в глаза кольцо — большое, неправильной формы, с несколькими камнями. Один из самоцветов, словно поймав ее взгляд, засиял маслянистым, жирным блеском. В этот момент Каролина ощутила густой аромат розового масла, почувствовала, как оно горячими струйками стекает по ее бедрам, щекочет, распаляет, разжигает… она слабо застонала, отшатнулась и, потеряв равновесие, едва не упала. Мастер Теней подхватил ее.

— Каролина, вы помните о цене преображения? Заплатите мне… к тому же проба пера вам совсем не повредит…

Он отнес ее наверх, в комнату, затененную шторами, затопленную благовониями. Сначала Каролина просто подчинялась ему; все ей было непривычно — и полное отсутствие стыда перед своей и его наготой, и жаркое любопытство, и пряная острота ощущений. Она отдавалась его умелым рукам, принимала ласки… ей казалось, что она плывет по теплой реке розового масла, благоухающие струи обволакивали ее тело и необратимо усыпляли разум. Розовато-желтая поверхность реки маслянисто поблескивала, темно-розовые кувшинки раскрывали ей навстречу свои влажные лепестки, она гладила их и сама становилась одним из жадно раскрытых цветков… ее неотвратимо несло к водовороту. Его жадный зев поглотил ее всю, а выпустил уже совсем иную Каролину… она плыла по течению, запрокинув голову и раскинув ноги. Принявшая крещение в розовой сладостной купели, преображенная Каролина уже не довольствовалась ролью покорной ученицы. Она вызывающе улыбнулась лежащему рядом Мастеру Теней, наклонилась над ним и ее язык двинулся по его животу, оставляя подобно гусенице влажную, липкую дорожку… Каролине грезился огромный, розово-красный цветок, она лежала в самой его сердцевине; лепестки цветка были плотно сомкнуты, порой по ним пробегала короткая дрожь. Изнутри цветок был покрыт множеством вьющихся усиков и каких-то щупалец, они беспрерывно трогали, гладили, щекотали ее разгоряченную кожу. Внезапно Каролина почувствовала, как хватка цветка становится крепче и настойчивей, она была уже не в силах пошевелиться… цветок овладевал ею мучительно медленно, так что наслаждение почто лишило ее сознания. Воистину, Каролина расплачивалась с царственной щедростью, и крики ее были бездумными и торжествующими.

Утро следующего дня застало Каролину Паульман в магазине дамского белья, где она скупила самые вызывающие новинки, изобретения распутных парижских модисток, на которые она и смотреть-то прежде боялась. Ее верхний гардероб также подвергся пересмотру, платья, представлявшиеся такими элегантными и достойными, теперь раздражали своей скучностью и излишней благопристойностью. Каролина открывала для себя мир духов, утонченной косметики (до снятия печати Каролина свято верила, что ею пользуются только падшие женщины), а также впервые сознательно и с удовольствием ощущала на себе вожделеющие взгляды других мужчин. Ее супруг, Франц Паульман, был совершенно ошарашен произошедшей переменой, и поначалу был счастлив ею воспользоваться. Однако его не слишком изобретательные ласки быстро наскучили Каролине (чувство же восторженной любви, кстати, она утратила сразу же после того, как была снята Печать Сладострастия), по сравнению с Мастером Теней любовником он оказался однообразным, слабоватым и трусливым — даже самые невинные сексуальные фантазии жены (вроде «игры на нефритовой флейте» в одной из ажурных беседок Королевского парка) вызывали у него тихий ужас… И она начала искать себе добавку.

Поначалу она угостила собою Мартина, старого приятеля Франца, который уже давно на нее облизывался. Увы, Мартин оказался не многим лучше мужа. Затем прелестей Каролины вкусили еще несколько друзей ее мужа, а также и отца… здесь ей повезло больше: полковник Шлеллинг, несмотря на солидный возраст, оказался весьма разборчивым и нескучным любовником. А вот заподозрившая неладное тетя Молли была принята Каролиной крайне нелюбезно, почти невежливо, и отступила. В обществе уже поползли неясные, неопределенно-неприличные слухи, Франц Паульман стал всерьез подумывать о необходимости консультаций у известных психиатров, а то и о продолжительном визите Каролины в одну из закрытых клиник. Как вдруг… начавшие затягиваться в тугой клубок проблемы разрешила сама Каролина по методике Гордиевого узла, то есть быстро и необратимо. Она сбежала из дому с юным гусарским поручиком, бросила его при первой же оказии и, обретя ничем не ограниченную свободу, пустилась, что называется, во все тяжкие.

К счастью для себя, Каролина Паульман, плывя по реке горячего розового масла, не утратила вместе с чувствами стыда и меры еще и практичности и предусмотрительности. Став мадам Карлоттой, она назначала себе немалую цену, а охотников до ее ненасытности было хоть отбавляй. Это позволило ей скопить недурной капитал и открыть в пригороде Тассерля, называемом Розенлев, шикарный публичный дом; деньги, приносимые таким доходным делом, были ей более чем кстати, поскольку позволяли покупать себе — неумолимо стареющей, но по-прежнему сладострастной — молодых и ражих любовников…

3. — … Но вы сами противоречите себе, уважаемый господин Крафка. Утверждаете, что питаете непреодолимое отвращение — как эмоциональное, так и интеллектуальное — к магам, ясновидцам и прочим жуликам от эзотерики, а сами между тем сидите в кресле у меня в приемной. Что привело вас ко мне, если не желание изменить свою судьбу при помощи потусторонних сил?

— Отчаяние, мэтр. И ваше объявление.

В приемной Мастера Теней сидел и курил дорогущую и вонючейшую сигару сам Аристид Крафка — Аристид блистательный, Аристид великолепный и неподражаемый, король романа «плаща и шпаги», чьи книги расходились как горячие пирожки, но, в отличие от пирожков, которые, как известно, могут быть и с мышонком (это вместо обещанного теленка, или, на худой конец, котенка), были, если можно так выразиться, всегда на высоте качества: лихо закрученный сюжет, изящная интрига, яркие запоминающиеся герои, легкий и выразительный слог… Словом, Аристид Крафка был для литературного Парижа чем-то вроде Короля-Солнца. Его славе блестящего романиста сопутствовали также славы неотразимого любовника, тонкого знатока вин и деликатесов, удачливого биржевого игрока, а также законодателя моды (ни одна дама, чей туалет не был одобрен сиятельным Аристидом, не могла считать свою жизнь состоявшейся). Он был счастливо женат на дочери богача-мануфактурщика, Жозефине де Гарнебо, особе умной (она закрывала глаза на несерьезные аристидовы шалости, не допуская развития серьезных увлечений), плодовитой (она родила мужу четверых сыновей и двух дочурок), весьма влиятельной в обществе и красивой пышной, истинно рубенсовской красотой. Дом писателя был образцом парижского шика, подкрепленного основательным благополучием. Ему, конечно, завидовали… но его любили и им восхищались. И теперь этот баловень судьбы сидел напротив Мастера Теней и явно не знал, с какого конца подойти к делу.

— И все-таки я повторю свой вопрос: что привело вас ко мне, господин Крафка?

— Хм-м-м… ну, да ладно… я буду откровенен с вами, мэтр. Признаюсь, вы к этому располагаете. Ничем не напоминаете своих коллег… костюм, если не ошибаюсь, от Сен-Жермена? И глаза у вас такие… неподдельно-мистические, цвета старого золота… Ну, к делу. Вы, смею надеяться, знаете, что я писатель. Удачливый, издаваемый и хорошо оплачиваемый. До сего дня у меня не было причин роптать на Фортуну, но уж не знаю за какое прегрешение она покинула меня, прихватив за компанию и мою Музу. Это крах, мэтр. Я исписался. Мое перо не может более выдать ни одного связного предложения; я пытался, но… получалось чудовищно. Коряво, вымученно, и что самое ужасное — скучно!!! Я думал, это пройдет — этакий писательский запор. Пробовал все: кутил, влюблялся, съездил в Африку, даже опиум курил… И все попусту. Не вдохновляют меня ни парижские трущобы, ни пруд с черными лебедями в тестевом поместье. А публика, черт ее подери, ждет очередной шедевр Аристида Крафки; и критики, сукины дети, уже недоумевают по поводу чересчур длинной паузы. Думают, что я хочу поэффектней преподнести новое творение, а мне нечего им сказать, мэтр, совсем нечего!.. Ваше объявление в «Вечернем Париже» я увидел чисто случайно и, признаюсь, позавидовал изяществу стиля и точности формулировок… И вот я здесь, и вы знаете самую страшную тайну после той, что жена банкира Ламоля не надевает на балы панталон… Помогите мне… если сможете.

— Смогу. И кстати — не только Жюли Ламоль пренебрегает соображениями гигены ради удобства. Что же касается вас, то могу предложить следующее. В моей власти выпустить тот запас сил, о котором вы и не подозреваете. Но сначала давайте посмотрим, какие именно силы вам нужны.

Мастер Теней встал рядом с креслом Аристида Крафки и стал водить рукою над четкими контурами его тени на полу.

— Так, так… Однако же какой запас жизненной энергии, и какое жизнелюбие… Да вы титан, господин Крафка, воистину раблезианский великан. Это вас и погубит. Как писателя, разумеется. Сами знаете — у горя много струн на лютне, у счастья нету ни одной. Ваша жизнерадостность гонит прочь тоску, спутницу размышления, мешает взглянуть в глубины бытия — и поэтому вы поверхностны. Однако все можно поправить, если будет на то ваша воля.

Писатель заинтересованно посмотрел на собеседника.

— Да вы никак с моей тенью разговариваете? Помилуйте, мэтр, старый, избитый сюжет. Петер Шлемиль, знаете ли, и потом у этого датчанина, как его… очень неплохая сказка.

— Это вы об Андерсене? Открою вам секрет, уважаемый мсье Аристид, раз уж вы поделились своим. История, описанная Хансом Кристианом, действительно приключилась со мною. Человек, обратившийся ко мне за помощью, оказался чересчур добродетельным… в самом высоком смысле этого слова. Снятие только одной печати не решило бы его проблем, и вот тут я — каюсь — немного перестарался, снял целых пять. Так и получилось, что перешел он в полную свою противоположность: из кроткого стал гневливым, из щедрого — алчным, из смиренного — гордецом, из целомудреннейшего и воздержанного — распутным чревоугодником. Фигурально выражаясь, в нем возобладала Тень. Буду с вами откровенен до конца — помните кривое зеркало тролля, упоминаемое тем же Андерсеном? Это тоже моя работа. Правда, не самая лучшая, хвастаться особенно нечем… действие осколков обратимо, да и срабатывают они не всегда. Так, юношеский опыт.

— Вы говорите серьезно, мэтр? Простите, но поверить в это… впрочем, неважно. Я, пожалуй, воспользуюсь вашим настроением и спрошу, как к вам попало это удивительное кольцо?

— Его мне вручили при вступлении в должность.

— Какую, позвольте спросить?

— Мастера Теней, конечно. Это кольцо Снимающего Печати. Смотрите: красный рубин настроен на гнев, желтому топазу подвластна алчность, фиолетовому аметисту — зависть, синий сапфир открывает врата гордыни, розовый жемчуг дает волю сладострастию, рыжий турмалин распускает пояс чревоугодия, черный же алмаз ведет в бездну уныния.

— Любопытно… но несколько скуповато. И вся ваша палитра исчерпывается семью старыми библейскими смертными грехами? А как же богатство колористики, мэтр? И потом, человечество прогрессирует, и неустанно пополняет этот перечень.

— Уважаемый Аристид, при всем своем немалом старании человечество не может придумать ничего качественно нового, уж поверьте мне. Что же касается колористики… основных тонов у Тени семь, но кто исчислит все ее оттенки и нюансы? Впрочем, мы чересчур увлеклись разговором в ущерб делу. Итак, господин Крафка, я готов вам помочь; ценою же снятия Печати Уныния будет посвящение вашего первого нового романа моей скромной персоне. Да-да, так и напишите — посвящаю Мастеру Теней.

— И это все?

— Абсолютно.

— Но в своем объявлении вы недвусмысленно намекаете на высокую стоимость ваших услуг! А сами просите о такой малости…

— Уважаемый господин Аристид, не судите столь легковесно о том, что есть малость, а что — непомерность. Вы можете ошибиться. Мои услуги действительно очень дороги, я этого не скрываю. Равно как и не уговариваю их принять. Подумайте об этом, я оставлю вас одного… ненадолго.

Мастер Теней вышел из кабинета, писатель же остался сидеть в кресле. Аристид Крафка думал о более чем странном и сомнительном предложении, об иллюзорной плате, назначенной за него; пальцы его нервно барабанили по колену, сигара погасла.

Так же как громоотвод притягивает к себе молнии небесные, так же и кресло, предназначенное для посетителей Мастера Теней, притягивало, по всей видимости, мрачные тучи тяжелых предчувствий. Писателю представлялись поочередно то ледяной душ пренебрежения со стороны коллег, то полные сочувственного ехидства реплики приятелей, то — и это было самым страшным — статьи литературных критиков, в которых развенчивалось в пух и прах все его творчество и блестяще доказывалось, что писанина его гроша ломаного не стоит, а все предыдущие успехи и громкая слава есть ни что иное как проявление читательского дурновкусия и неискоренимой любви к светским сплетням, в каковых имя писателя фигурировало с завидным постоянством (не иначе, как с рекламными целями…). Аристид Крафка сознавал, что помимо писательства у него есть семья, есть интересы на бирже и в свете, есть немалые деньги, наконец; однако сколько он не складывал добра на ту чашу весов, напротив которой покоилось его творчество, — желанного равновесия не получалось.

Мастер Теней бесшумно вошел, встал рядом с писателем.

— Я вижу, вы готовы? Приступим.

Он вытянул вперед руку с перстнем, так заинтересовавшем блистательного Аристида, проделал ею какие-то псевдомагические пассы и заговорил.

— Уныние, бездна бездонная, черная… Падение бесконечное, сон кошмарный в объятьях отчаяния… Оно изъязвляет душу, кислотою вытравит всякую радость и похоронит надежду… Приди, ядовитая мудрость, приведи с собою раздумия горькие и сожаления, выпусти их, как рой кровопийц, не дающих покоя до самой могилы! Seine to fuin on Heleworn! Linge at dehelduwatt, girif el Helkharakse… Aep lifelle Ring!

— На каком языке вы заговорили, мэтр? — с этими словами писатель обернулся и в мгновение ока оказался почти загипнотизирован матовым блеском черного камня в кольце. Аристида словно потянуло в темный колодец, сердце его охватили ледяные когти, впились намертво, высасывая тепло, свет, саму жизнь… он резко выдохнул, встряхнул своей буйной шевелюрой… наваждение исчезло.

— Желаю удачи, господин Крафка. И не забудьте о посвящении.

Новый роман нового Аристида Крафки произвел эффект доброй сотни разорвавшихся бомб. Парижане вспоминали о первой постановке «Эрнани» и о суде над «Мадам Бовари», но эти литературные cкандалы не шли ни в какое сравнение с «Крысятами Тампля».

— Вы уже прочли «Крысят Тампля»?

— О да! Какой ужас!

— Да, и какой блеск! Какое мастерство, какая глубина! Я, признаться, недооценивал этого ремесленника Крафку; никогда бы не подумал, что он на такое способен…

— Помилуйте, о каком мастерстве вы толкуете? О мастерстве собирания грязи по всем сточным канавам Парижи и размазывании этой вот грязи по бумаге? Этот роман смердит, как самая гнусная ночлежка, а после его прочтения мне хотелось вымыть руки!

— Вам не мешает промыть также и ваш сонный, заплывший жиром благополучия мозг!

— Как вы смеете! Вы такой же грубиян и негодяй, как и ваш Крафка!

— А вы — надутый идиот, ничего не смыслящий в искусстве, венцом коего почитаете слащавую оперетку «Моя прелестная садовница»!

Споры о романе кипели во всех салонах, гостиных и даже в бальных залах. «Крысята Тампля» разительным образом отличались от предыдущих творений Аристида блистательного: ни благородных красавцев, ни молодых герцогинь, ни погонь с фехтованием. Книга весьма красочно повествовала о жизни детей и подростков парижского дна — тех, чьим единственным верным спутником был голод, кто учился драться и воровать чуть ли не c колыбели. Виртуозы-карманники, достигшие высот мастерства в том возрасте, когда обычные дети только идут в школу; десятилетние проститутки, с жуткой деловитостью обслуживающие клиентов; несовершеннолетние убийцы — эти порождения Нищеты, Невежества и Порока, окрещенные Крафкой «крысятами Тампля» кружились на страницах его книги в завораживающем данс макабре… Свой во всех смыслах новый роман, вознесенный и публикой, и критиками на сияющие высоты, писатель посвящал некоему Мастеру Теней.

После такого успеха уже ничто, казалось, не могло его перевесить. Но и тут Аристид Крафка сумел удивить читающий Париж. Следующая его книга оказалась поэтической, писатель превратился в поэта, по всем признакам гениального. «Злые цветы» воспевали «любовь ядовитую, подобную трупной заразе», «сердце острое, бьющее в спину внезапною болью», «смерть — прохладный источник, нежные ласки червей и невыносимую легкость небытия». Из обычного- пусть и удачливого — писателя Аристид Крафка превратился в родоначальника абсолютно нового литературного направления, стал мэтром, основоположником…

А потом был знаменитый, восхваляемый и поносимый с одинаковым жаром, «Священник из Бру». Роман был, в общем-то, ни о чем: какой-то никому не интересный священник приезжает в новый приход — сонную, пыльную деревню, и все никак не может устроиться на новом месте — то в свой дом никак не может попасть, то в какую-то местную ссору впутается… начинается не пойми с чего, и заканчивается ничем. Одним словом, скучно, монотонно и безысходно. А оторваться невозможно — роман затягивал, как болотная трясина…

Но приносило ли это самому мэтру радость… «черта с два», как сказала бы его жена. Аристид Крафка стал абсолютно, необратимо несчастным человеком Его пожирала черная меланхолия, от которой не было спасения. Радости семейного очага, красота жены и очарование других женщин, развеселые кутежи, азарт игры — все ушло в бездонный черный колодец, оказавшийся под снятой печатью. Он сильно похудел, потому что забывал есть, ссутулился, поседел. Друзья участливо советовали съездить на воды, жена приводила одного за другим медицинских светил… все было впустую; единственное, что хоть немного отвлекало его — работа. Но она же и убивала, требуя непомерных усилий от надорвавшегося сердца.

Судьба последней книги Аристида Крафки оказалась плачевной: писатель сжег ее, поясняя в предсмертной записке, что убивает свое дитя лишь ради того, чтобы оно не погубило многих, поскольку вложил он в эти страницы все свое отчаяние, всю безнадежность и бессмысленность бытия. Прочитав эту книгу, человек устыдится жить. Оборвав таким образом свою творческую стезю, некогда блистательный Король-Солнце литературного Парижа, а ныне — просто великий писатель Аристид Крафка повесился в подвале своего загородного дома.

4. В Библии сказано, что женщина — сосуд скудельный. Однако, если бы автор этого категорического утверждения познакомился бы с Мариной Пчелиной, то он, весьма вероятно, сформулировал бы его несколько иначе: «Некоторые женщины — сосуд скудельный, но только не Пчелина Марина». Ибо была вышеназванная Марина человеком поистине замечательным: добрым, жизнерадостным, отзывчивым, незлопамятным и уступчивым; кроме того, она была почти начисто лишена такого женского недостатка как тщеславие. Работала Марина на одной из гуманитарных кафедр…ского университета, в чине вечного доцента и в качестве вечной затычки для любой дырки. Она дорабатывала (а то и писала) почти все дисертации, проходящие через местный совет, причем делала это безвозмездно, искренне желая помочь неразумным ближним; она вела все эти нудные, скучные НОУ, Доу и Роу; подменяла заболевших коллег в те часы, когда могла (а другие часы не заменял никто); возила всяких там куриц-шмуриц завкафедрой и делала у той сезонные генеральные уборки; одна растила дочку, а в часы досуга (не иначе, как между тремя и пятью часами ночи) писала свою Докторскую. Вся кафедра буквально молилась на Марину… и при этом никто ее не уважал.

Однажды осенним вечером Марина Пчелина сидела в гостях у своей давней подружки Светки Березиной. Подруги допивали первый кофейник и докуривали первую пачку сигарет. Светка была настроена довольно воинственно, видимо, вследствие сегодняшнего педсовета в школе, где она работала завучем. Она грохнула чашкой о блюдце, ткнула сигаретой в пепельницу и обратилась к подруге.

— Вот что я тебе скажу, птичка… Если ты не прекратишь самаритянствовать в ближайшие полгода, то не видать тебе профессуры как селедкиных ушей! Ты уже добрый час изволишь сожалеть о том, что тебе — в который раз? — отказали в статусе научного сотрудника… сама виновата! Это каким же надо быть дураком, чтобы отпустить в долгий отпуск самую выносливую кобылу-тяжеловозку во всем университете?! Пойми же наконец, пока ты добровольно подставляешь шею под неизвестно чье ярмо, пока работаешь всеобщей доброй тетушкой — не будет тебе ничего для тебя.

— Ладно тебе, Свет… Любимая работа ведь не в тягость. А насчет помощи… ну не могу я людям отказывать, как же можно? Да и бог с ней, с докторантурой, в другой раз получится, тем более в этом году у меня такие дипломники талантливые, я лучше ими займусь.

— Нет, ты неисправима… Слушай, а может тебя закодировать, а?

— Чего-чего?

— Закодировать, говорю. Кодируют же запойных пьяниц, а ты у нас запойная филантропка. Ну, как?

— Светка, ты с ума сошла. Что за ерунда такая…

— Ничего не ерунда. Так, посмотрим газетку… ага, то, что нужно. На, читай, — и с этими словами она протянула сложенную вечернюю газету Марине. Та взяла ее без особого энтузиазма и прочла:

— «Помощь в преодолении любых препятствий на пути к успеху. Корректировка характера. Переустановка системы ценностей. Личные консультации Мастера Теней. Тел. 351–315, после 21 ч.» Господи, Светка, это же форменное надувательство, смесь гербалайфа с дианетикой! В жизни не опущусь до подобной дремучести!

— А ведь у тебя еще дочка на руках, не забыла?

— При чем тут Верушка?

— Как это при чем? Очень даже при чем! Если твоя карьера и дальше будет продвигаться такими черепашьими темпами, не видать тебе ни докторантуры, ни защиты, ни поста завкафедрой! Сядет в это кресло какая ни на есть более расторопная дура и будет тобою помыкать. И будешь ты всю жизнь сидеть на своих жалких грошах, безо всяких перспектив, а девчонка-то растет! Ее одевать надо, и не так, как нас в юности одевали, в платьица из славного журнала «Работница». Или ты хочешь, чтобы девочка стеснялась в люди выйти?

— Ну, понесло, — проворчала себе под нос Марина, тем не менее поднимая телефонную трубку и набирая номер, — с тобой спорить — себе дороже, подруга… Алло? Здравствуйте, я звоню по объявлению… — и тут же бросила трубку.

— Эй, ты чего это дезертирствуешь, а?

— Дезертируешь, а не дезертирствуешь… а еще завуч. Да ну тебя, Светка, вечно придумаешь невесть что, а мне потом расхлебывать. Это чтобы я, в мои-то годы, поверила в подобную чушь! Давай уж сразу вот по этому объявлению позвоним, вот послушай: «Гадалка в третьем поколении. Забыл — вспомнит, разлюбил — полюбит, ушел — верну, от ссор огражу, на любовь приворожу, защиту поставлю, бросить пить заставлю.» Вот это да, бабка-универсалка, не то что этот, мастер… тьмы, что ли? О, о, глянь-ка — «Магия денег, управление денежной энергией. Ворожу на успех в бизнесе, изготовлю амулет карьерного роста, устраню конкурентов» — это как понимать, в каком смысле она их устранит?

— Не умничай, подруга. Звони, куда было сказано, или я вместо тебя туда пойду, с твоей самой уродской фотографией — пусть по ней тебя перекодируют. Но учти, с фотографиями бывают накладки, прицелится этот… волшебник Изумрудного города неточно — и готово дело, ты запаршивела, или облысела, или стала какой заказывали, но людоедкой. Хватит хихикать, звони, кому говорят! В конце концов, свежие впечатления гарантирую!

Марина, все еще смеясь, набрала номер и подмигнула подруге:

— А может, я его еще и закадрю?.. Алло, здраствуйте…

— Да-да, я понял, вы звоните по моему объявлению, — ответила трубка низким, спокойным голосом, — чем могу помочь?

— Это уж вы сами скажите, — дерзко заявила Марина, — иначе какой же из вас ясновидящий?

— В принципе, я не занимаюсь непосредственно ясновидением, кроме того, детальный анализ ситуации возможен только при личном контакте. Могу лишь предположить, что вас заботит проблема карьерного роста, а также беспокоит недовольство собой…

— А вот и нет, уважаемый мастер тьмы.

— Прошу прощения, я всего лишь Мастер Теней, не присваивайте мне чужих титулов…

— И, тем не менее, карьера для меня не предел мечтаний, и собою я вполне довольна, стыдиться мне нечего…

— А похвастаться есть чем?

В разговоре возникла пауза. Марина задумалась. Вообще-то достойного похвалы в ее жизни было немало, как-то: воспитанная в одиночку чудесная девчонка, верные друзья, незабывающие ученики, любимая работа, незапятнанная репутация… Но разве э т и м хвастаются?! Хвастаются высоким постом… богатым мужем… новым автомобилем под цвет туфель…

— Кто людям помогает, тот тратит время зря, ха-ха… Так, кажется, пела одна милейшая старушка. Ваша ситуация — наглядное тому подтверждение, — усмехнулся голос в телефонной трубке. — Я приму вас завтра вечером, моя приемная находится…

Марина сидела в кресле, прихлебывая превосходный кофе и разглядывая антикварный гобелен над столом Мастера Теней. Сам хозяин кабинета ей не шибко понравился, она не любила змеиных глаз и гранитных подбородков над чересчур дорогими костюмами, предпочитая им добрые глаза и мягкие бородки над свитерами крупной вязки.

— Знаете, уважаемая Марина, клиенты подобные вам — особое удовольствие. Вы мне не верите, я вам несимпатичен, и вы не настроены принять мою помощь. Тем интереснее мне будет работать с вами. Итак, попробуем вычислить причину ваших неудач.

Мастер Теней встал и вплотную подошел к стене, на которую ложилась маринина тень.

— Ого, вот это узда… крепко же вы ее держите. Посмотрим, что я могу сделать…

Он повел рукою вдоль контура тени, на указательном пальце блеснуло красивейшее кольцо и когда Мастер Теней вычертил в воздухе какой-то иероглиф, один из камней заискрился ядовитым фиолетовым огоньком.

— Итак, позвольте мне высказать свое скромное суждение. Думаю, для вас не будет откровением, если я вам скажу, что причина вашего непреуспеяния — ваша чрезмерная доброжелательность и почти полное отсутствие здорового тщеславия. Наверное, вы много раз слышали это от ваших друзей. Желание помочь людям начисто перекрывает в вас желание достичь успеха. И это было-бы прекрасно и уместно, будь вы наследницей миллионного состояния, или какой-нибудь владетельной герцогиней, или… одним словом, кем-то, наделенным властью и могуществом. В таком случае ваши альтруистические устремления не наносили бы вреда вашему незыблемому благополучию; кроме того, у вас увеличились бы возможности для совершения благодеяний, а еще вы узнали бы о том, какова бывает на вкус благодарность. Как ни странно, люди почти всегда забывают об услугах, оказанных равными, и всегда рассыпаются в благодарностях даже за самое незначительное одолжение, сделанное «значительным лицом». Однако я не занимаюсь проблемами материального благополучия. На то есть свои специалисты. Поэтому я предлагаю вам, так сказать, интровертный путь разрешения сложившейся проблемной ситуации. Первоначально изменениям должна подвергнуться ваша личность, после чего вы сами будете в силах преобразовать окружающую действительность в благоприятную для вас сторону. И, признаться, такой путь представляется мне более верным… Дайте горничной миллионное состояние, и кем она станет? Да никем… горничной при миллионном состоянии, с замашками горничной, с ее же потребностями и предрассудками. Как это говорится… из хама не выйдет пана. И совсем другое дело, если мы, отбросив шелуху обстоятельств…

Марина чувствовала, что несмотря на выпитый кофе, необратимо засыпает. Возможно, причиной тому было ее сидение много заполночь за доработкой чужой диссертации, или затянувшийся монолог хозяина кабинета (ну ни дать, ни взять — не в меру ретивый оппонент читает на совете свой высокоученый отзыв), или мерное покрапывание осеннего дождика… В общем, когда Марина в очередной раз кивнула, соглашаясь с неоспоримой логикой Мастера Теней, она поняла, что следующий кивок возможно и не получится замаскировать под согласный, поскольку будет он неприлично сонный. Понял это и ее собеседник.

— Госпожа Марина, прошу меня простить. Я заслушался собственного голоса, как тетерев на току, совершенно упустив из виду все правила приличия. В свое оправдание могу сказать лишь то, что нечасто приходится мне беседовать с людьми, способными отвлеченно рассуждать о своих проблемах, не требуя от меня их немедленного разрешения, а также отличать итровертность от инфузории. Итак, к делу. Я могу вам помочь.

— И каким же образом, позвольте поинтересоваться? Если я правильно вас поняла, вы говорили о глубинных личностных изменениях, кои должны со мной произойти. Простите, уважаемый мастер… да, теней, но не преувеличиваете ли вы свои возможности? Жизнь немало потрудилась надо мною, прежде чем я стала такой, какая я есть. Да и я, вот просто так, за мифические блага не расстанусь сама с собою… привыкла, знаете ли.

— Я слышал это много раз, уважаемая Марина. Хотя очень немногие к сомнениям в моих способностях прибавляли нежелание изменять себе. Что ж… не смею настаивать, но вы все-таки подумайте над моими «словами, словами, словами…». С вашего позволения, я оставлю вас ненадолго.

— Простите, уважаемый мэтр, но вы так и не объяснили, какую именно метаморфозу вы мне предлагаете.

— Ах да… простите великодушно. Я могу активизировать, образно выражаясь, неиспользуемый вами потенциал Тени, освободив одну из его составляющих.

— Почему же только одну? И сколько их всего?

— Одной более чем достаточно, вы ведь не собираетесь завоевывать весь мир, нет?.. А всего их семь.

— М-да… могла бы и догадаться. И что вы мне предлагаете? Не чревоугодие же? Может, гордыню?

— Нет… Вы и так достаточно высокого мнения о себе; вас гордыня заставит презирать людей, замкнет в тюрьму самолюбования… и любой успех, любое достижение будут казаться смехотворными и нелепыми в сравнении с великолепием вашей Личности. Я предлагаю вам Зависть. Поверьте мне, Марина, за всю мою долгую практику я ни разу не допускал ошибок в выборе нужной Печати. А теперь… прошу прошения, — с этими словами Мастер Теней встал и вышел из своего кабинета, оставив Марину наедине со своими мыслями.

Наконец-то Марина смогла зевнуть всласть (как говорится, во всю пасть…); ее воспитание не позволяло зевать при собеседнике, хотя — видит Бог! — он добивался этого почти целый час, забалтывая ее, как зомбированный коммивояжер. Она потянулась, вздохнула и от нечего делать (редчайший случай!) принялась рассматривать гобелен, висевший напротив ее кресла, аккурат над столом хозяина. Каждая ниточка, каждый узелок гобелена буквально вопияли о том, какой он старинный и дорогой; рисунок его повторял миниатюру из «Роскошного Часослова» герцога Жана Беррийского работы братьев Лимбург — «Апрель», он же «Обручение». Жених и невеста, протянувшие друг другу руки, и у невесты так трогательно отставлен пальчик, готовый принять кольцо; две придворные дамы, в розовом и черно-синем собирают цветы… слева — лесок и крепостная стена, невдалеке озеро с двумя лодками и замок…

Совершенно неожиданно маринино созерцание нарушила маленькая мыслишка, кольнувшая его остренькой иголочкой.

«И зачем ему только такая вещь?! Он, небось, и смысла рисунка-то не понимает… так, висит и висит, дырку на обоях прикрывает, что „Обручение“ Лимбургов, что олени в лесу — все едино…»

Это было заведомо несправедливо. Мастер Теней не производил впечатления человека дремучего и несведущего в искусстве, скорее наоборот… Но мыслишка продолжала покалывать; она зудела как неотступная, надоедливая муха. Марина решительно отмахнулась от нее («Пошла прочь, дрянь этакая!») и принялась разглядывать антикварный бронзовый подсвечник… Ей и вправду очень хотелось спать… перестук дождевых капель за окном слился в сплошное умиротворяющее бормотание, контуры подсвечника задрожали и расплылись… взгляд ее снова упал на гобелен, он был таким ярким, таким сказочно прекрасным… Вытканные на нем фигуры казались живыми, Марине показалось, что придворный — тот, что стоял по левую руку жениха — кивнул ей… она улыбнулась ему в ответ, закрыла глаза и задремала.

… Домой Марина шла в прекрасном настроении; возможно потому, что ее напоследок изрядно распотешил этот… теневой маэстро — своими псевдомагическими пассами и торжественной речью, произнесенной отчасти на каком-то тарабарском наречии (из остального Марина уловила что-то вроде «ядовитого болотного тумана» да «никому не простишь успеха»); в качестве же платы за свои «услуги» маэстро затребовал не больше, не меньше как взять на хранение на несколько месяцев тот самый дивный гобелен… Отказываться, понятное дело, она не стала — пусть хоть недолго эта красота у нее погостит. Дома «Обручение» торжественно поместили на стену гостиной.

На следующий день Марина вспомнила, что за затянувшимся визитом к Мастеру Теней она совершенно забыла о нуждающейся в ее доработке чьей-то диссертации. Авторша сего труда уже с утра пораньше примчалась на кафедру и теперь изливала свое негодование и разочарование. («Мне рекомендовали вас как ответственного человека!.. В какое положение вы меня ставите!…»). Марина молча смотрела на нее и вдруг ее, ни с того, ни с сего пронзила мысль о том, «какой шикарный костюм на этой тетке, цвет, как у платья придворной дамы, той, что на гобелене справа… а я от такого могу только пуговицу купить…» и она, глядя прямо в глаза собеседнице, абсолютно чужим, холодно-неприязненным голосом сказала:

— Это ваша работа, вот вы ею и занимайтесь. Все конкретные ее недостатки, а также очевидные ляпсусы я указала в своем отзыве, с которым вы, по всей видимости, так и не сочли нужным ознакомиться. А принципам работы над ошибками учат еще в начальной школе, так что напрягите память. Что же касается неприятного положения… так это больше по мужской части. Извините, у меня занятия.

На кафедре воцарилась поистине гробовая тишина, у всех присутствующих был такой вид, как-будто заговорил портрет Шекспира. Марина вышла, осознавая, что только что стала Главной Новостью дня…

На следующий день бунтарку попыталась привести в чувство завкафедрой: мол, как вы могли, Марина Аркадьевна, да лицо кафедры… да высочайшие рекомендации… Марина, опять таки некстати вспомнившая о шикарных апартаментах начальницы и сравнившая их со своей скромной квартиркой («Даже гобелен повесить негде!»), спокойно ответила, что отныне не собирается подставлять шею под чужое ярмо и будет выполнять только свои прямые обязанности; что же касается дополнительной — и неоплачиваемой — нагрузки, к которой относится и уборка чужой территории, то на нее, Марину, просьба более не рассчитывать. Оставив завкафедрой в состоянии, близком к rigor mortis, Марина под запал отправилась в проректору по науке требовать всех благ, кои необходимы для успешного завершения ее Докторской. Проректор недавно вернулся из Лондона, а она никогда не бывала дальше пригородных деревень… Мысль об этом мягко душила ее («Уж я бы не стала по магазинам отираться, самовластной супруге платьица подбирать пятьдесят восьмого размера… эх, по музеям бы… гобелены посмотреть…»), не мешая, однако, говорить. Марина громко и внятно перечислила все свои немалые заслуги, твердо высказала свои пожелания… для отказа причин не было. И ей не отказали.

Освобожденная от всех «нагрузок» Марина в считанные месяцы закончила диссертацию, организовала обсуждение на кафедре (никто и словечка против не пикнул), представила к защите… и в скором времени ликующая Светка Березина помогала ей устраивать банкет по случаю присуждения ученой степени доктора… ну и так далее.

Время шло… и сама Марина Аркадьевна, и ее жизнь очень изменились. Прежняя доброжелательная, безотказная Марина осталась лишь в кафедральных легендах, теперь к ней — без двух минут проректору — обращались только в самом крайнем случае, и, как правило, уходили ни с чем. Она постоянно ставила людям в вину светлые стороны их жизни («не погрязайте в кухонном быту, моя милая…», «поменьше увлекайтесь рисованием пейзажиков, уважаемый…», «творческий альманах студентов — это прекрасно, дорогие мои, но как быть с вашими основными обязанностями?»), чужой же успех приводил ее в бешенство. Забеспокоившаяся подруга попыталась разговорить Марину, но в итоге нарвалась на ссору и была осыпана градом упреков, главным образом, за свое удачное замужество… Со временем от марининого характера стала страдать ее дочь; казалось, что мать не в силах простить ей ее молодость и поэтому достает ее вечными придирками, нотациями и унизительными допросами…

… Мама, я уже взрослая… Не смей постоянно подчеркивать мой возраст!… Мама, я даже и не думала… Вот именно! Ты никогда и ни о чем не думаешь, а пора бы; или ты всю жизнь за моей спиною сидеть собираешься?!.. Мама, но ведь ты никогда… всегда… не позволяла… отказывала… мама, ты ведь не слышишь меня… Я не настолько стара, чтобы страдать глухотой, ты… ты всегда ищешь случая напомнить мне о моем возрасте!…

….От этого последнего взвизга Марина и проснулась. Она по-прежнему сидела в кабинете Мастера Теней, дождь уже закончился… судя по часам, она продремала не больше десяти минут. Прошелестели по ковру мягкие шаги и хозяин дома снова уселся в кресло напротив.

— Я был бы рад послужить вам, Марина, но боюсь, что вы решили отказаться от моей помощи…

— Скажите, это всегда заканчивается… вот так?

— Всегда.

— Но неужели никто не пытается исправить сделанное? Или вы отказываете им в этом?

— Дело не в том, отказываю я, или нет; я в силах лишь снять Печать… остальное не в моей компетенции. Что же касается раскаянья… Видите ли, определенные Грехи у большинства людей попросту отнимают разум; например, Чревоугодие, Гнев и Сладострастие не услышат доводов рассудка, даже если они будут трубить, аки трубы иерихонские. Случается и так, что человек практически ничего не замечает, поскольку не склонен к самоанализу, и воспринимает происходящее с ним, как нечто совершенно правильное и нормальное. А бывает — это в самых тяжелых случаях — что человек осознает весь ужас происходящих с ним перемен, но ничего не может сделать, ибо не в силах обычного смертного совладать с силой Первородного Греха.

— Простите, но зачем вы это делаете? Ведь до добра ваша помощь не доводит… да и может ли зло довести до добра?

Мастер Теней ничего не сказал, только усмехнулся, и Марина поняла, что на этот вопрос здесь она ответа не получит. Тогда она встала, расправила плечи и уже у дверей снова спросила:

— А меня вы что — пожалели?

Мастер Теней, вставший, чтобы проводить ее, покачал головой.

— Нет… видимо, я дал вам слишком много времени на раздумья. Но вы все-таки попробуйте поставить на место ту даму в розовом.

— Я попробую, — и Марина улыбнулась.

… Домой она шла в совершенно непонятном настроении. Богатей-кудесник, которому она, при всем своем скептицизме, почти поверила; прожитая во сне жизнь завистливой, ядовитой стервы; какие-то невероятные откровения; и этот гобелен… да в чем дело, почему к ней так привязалась эта вышитая тряпка?!

Уже поздно вечером, уложив Верушку спать, Марина достала из книжного шкафа «Иллюстрированную историю искусств», вооружилась лупой и принялась листать страницы. Вот оно, «Северное Возрождение», так-так… а вот и несколько миниатюр из «Роскошного Часослова», и среди них — хвала небесам! — «Обручение». Марина рассматривала иллюстрацию через лупу и медленно оседала в кресло. Тот самый придворный слева от жениха… вот только снять забавную старинную шляпу, похожую на смятую трубу, немного состарить… Потрясенная, Марина смотрела на лицо Мастера Теней…

… а он смотрел на невесту… огромные темные глаза были прикованы к ее кроткому, бледно-миловидному личику. Лицо придворного было вполне дружелюбно, но глаза выдавали его: он гневался, ибо был отвергнут; завидовал счастливому сопернику, поскольку не считал его достойнее себя; он страстно желал эту женщину, тысячи греховных помыслов томили его; и в алчности своей он предпочел бы видеть ее мертвой, нежели доставшейся другому; его раненое самолюбие баюкала непомерная гордыня; и уныние уже приложило свою ледяную ладонь к его надменному лбу… Он смотрел на нее так, словно заключенная в нем темная страсть пожирала ее нежный облик, как разбушевавшийся огонь — легкий хворост; и за тысячу лет он не насытился бы…

Марина медленно закрыла книгу, отложила ее. Сколько вопросов, и каких… и если не можешь на них ответить (куда тебе!), так уж лучше не задавать их вовсе. Она еще немного посидела, подумала; а потом встала, взяла принесенную домой чужую — недоделанную, бестолковую, неграмотную — работу и решительно запихала ее обратно в сумку, не исправив ни единого слова. Будь что будет, но пренебрегать советами — да еще и бесплатными! — такого… человека?… наверное, все же не стоит. А вы как думаете, а?

Часть вторая. Древо

1.

Все забрал декабрь суровый…

Где ты, наш веселый май?

На ручьях лежат оковы,

Ветки хрупки — знай ломай…

Злобный свист бродяги ветра,

Роща донага раздета,

Под скупым и бледным солнцем

Птичья трель не засмеется…

— нежный, чуть жалобный голосок Филиппы Д Юссель звучал особенно трогательно в пышном, но довольно холодном зале отеля герцога Беррийского, который избрал своей резиденцией на время пребывания в славном городе Безье король Франции Карл VI. Декабрь в уходящем 1389 году от рождества Христова сильно отличался от обычно мягких лангедокских зим — ветреный, морозный, снежный, он словно перекочевал откуда-нибудь из Московии на благословенные южные земли. Состоятельные горожанки наперебой раскупали так вовремя вошедшие в моду меха (ими подбивали длинные плащи фасона «колокол» и обшивали полы теплых суконных сюрко), купцы уже заранее подсчитывали убытки от померзшего урожая, в городе резко взлетели цены на дрова и заметно поубавилось нищих — то ли они пережидали холода в своих тайных убежищах, то ли замерзали десятками насмерть. Словом, погода королевскому визиту не благоволила. Поэтому Карл VI, и без того невеликий любитель развлечений на свежем воздухе, предпочитал проводить время возле пылающего камина, в обществе благородных дам и девиц славного Безье. Венценосного гостя развлекали чувствительными песнями трубадуров, изящными танцами под негромкий аккомпанемент лютни, чтением лэ о Тристане и Изольде, Гюоне Бордоском или таинственном Зеленом Рыцаре… Мелодичные, нежные женские голоса, уют и непринужденность обстановки — все это как нельзя лучше подходило состоянию короля, который не так давно перенес очередной приступ безумия и, по правде сказать, еще не совсем от него оправился.

Юная Филиппа Д Юссель закончила петь и, повинуясь мановению монаршей руки, присела на низкую скамеечку рядом с Карлом VI. Она заметно робела; король внушал ей — помимо обычного трепета перед могуществом — еще и какое-то неприятное чувство, как будто он мог заразить ее или непоправимо испачкать, и она, обычно такая веселая и говорливая, молчала, словно проглотившая от страха язык деревенская дворяночка. Карл, прихлебывая из кубка красное вино, искусно сваренное с пряностями и сахаром, довольно долго молчал; Филиппа глядела на пляшущее в камине рыжее пламя и перебирала край расшитой золотом вуали, свисавшей с ее высокого эннена почти до полу… она настолько отвлеклась, что чуть не прослушала вопрос короля.

— Милое дитя, в вашей песне звучала такая искренняя тоска о лете… Что тому виной, хотел бы я знать — эти несносные холода, кои всех нас застали врасплох, или же веселые праздники ушедшего лета? — его голос был спокоен и мягок, он сулил тихую, приятную беседу.

— О, ваше величество, разве можно говорить о тоске или холоде тогда, когда вы озаряете наше скромное общество подобно солнцу! — и Филиппа, выдавив из себя это восторженное заявление, замолчала, не зная, что бы еще сказать.

— Госпожа Филиппа, возможно, его величество желает услышать о великолепных летних праздниках, каковыми славится ваш край, — на помощь девушке пришел ближайший советник короля, глава королевской счетной палаты, мессир Роже Грезийон, стоявший подле камина, — рассказ о теплых беззаботных деньках поможет нам рассеять зимние сумерки.

— О, я охотно послужу вашему величеству, — и Филиппа низко склонила голову в ответ на благосклонную улыбку Карла.

И она стала рассказывать, увлекаясь все более и более. Воспоминания воодушевляли ее, она разрумянилась и повеселела. Прогулки по цветущим фруктовым садам, которыми славились предместья Безье; озорная вольница майских плясок под веселое гудение волынок и флажолетов; большая летняя ярмарка, собиравшая лучших жонглеров со всего юга Франции; но самое главное — незабываемые празднества, устроенные герцогом Жаном Беррийским, недаром носящим прозвание «Великолепный»: цветочный бал, состязание придворных поэтов (хотя куда им до трубадуров былых времен…), бал драгоценностей, охоты… Филиппа со вкусом перечисляла невероятные безумства воцарившейся бургундской моды — вроде настолько длинных носков туфель у мужчин, что последние были вынуждены подвязывать их к коленям, а то и к поясу, дабы иметь возможность ходить; описывала пышные декорации придворных праздников и неустанно восхваляла Великолепного герцога за его щедрость, куртуазию и таланты. И при этом она настолько увлеклась собственным повествованием, что и думать забыла о настроении коронованного слушателя — а оно, признаться, уже внушало опасение. Карл поджал и без того тонкие губы, наморщил лоб; он так усердно теребил заусенец на левой руке, что в конце концов вырвал этот кусочек кожи с кровью. За спиной Филиппы бесшумно возникла массивная фигура Беатрисы де ла Тур, старшей придворной дамы.

— Уймитесь, Филиппа, вы утомили его величество своей бестолковой трескотней. Вы нужны мне, пойдемте. С позволения вашего величества, — с этими словами она присела в глубоком поклоне, крепко взяла Филиппу за руку и потащила ее за собой, прочь из роскошного зала, в один из полутемных коридорчиков. Там она накинулась на ничего не подозревавшую Д Юссель с упреками, назвала ее «безмозглой овцой» и «грязной дурой», и — увы! — отвесила пару оплеух; запретив (под страхом вечного отлучения от двора) Филиппе впредь появляться в королевском обществе, госпожа де ла Тур удалилась.

Незадачливая рассказчица сидела на холодном каменном подоконнике и тихо плакала. Тут ее и нашла подруга, старшая годами и более опытная в придворной политике Агнесса де Отвиль.

— Вот ты где, глупышка… Что, досталось тебе?

— Еще как… Старая ведьма Беатриса! И чего она так взъелась на меня? Король сам просил меня рассказать о летних праздниках…

— Эх ты, дурочка. Король просил тебя рассказать о летних праздниках, а ты принялась восхвалять неисчислимые достоинства герцога Беррийского… Ни для кого не секрет, что его величество относится к блеску своего дядюшки куда как ревниво. Он только угрелся у камина, умиротворился… а ты как нарочно принялась дразнить его своими восторгами. Его-то собственный двор не в пример беднее дядюшкиного, да и талантами Господь обошел… так-то. Ну, будет реветь, как соблазненная служанка… пойдем, спустимся на кухню, поживимся, чем Бог пошлет.

В то время как вполне утешенная Филиппа с подругой угощались ореховыми бисквитами с теплым молоком, его величество Карл VI готовился ко сну в самой пышной спальне дядюшкиного отеля и непрерывно брюзжал. Настроение его было испорчено глупыми россказнями дурехи Д Юссель, он намного раньше срока покинул общество дам (каковые, впрочем, вздохнули с облегчением) и уединился вместе с Роже Грезийоном, которого особо приблизил к себе в последнее время. Переоблачаясь с помощью своего старого слуги в шелковую ночную рубаху-блио, король, ни на секунду не смолкая, жаловался и негодовал; его тонкий, надтреснутый голос звучал как пение несмазанной двери на ржавых петлях. Он-де хотел бы знать, кто же нынче король Франции — роскошный Жан Беррийский или ничтожнейший, смиреннейший… бедный, убогий, скудоумный Карл?! И как это так получается, что он, который всегда так печется о благе своих подданных, питает к ним искреннюю отеческую любовь, в ответ получает лишь неблагодарность и пренебрежение?! Почему, ну почему все похвалы, все восторги и вся любовь достаются этому расфуфыренному, наглому узурпатору, его дядюшке?! Что он сделал такого особенного?.. ну, балы, ну, охоты… да, и хотелось бы знать, откуда у него такая пропасть денег, чтобы устраивать все эти развлечения! И это при том, что он постоянно прикупает новые земли, содержит целый штат искусных художников… недавно вот братьев Лимбургов пригласил… и уж я не говорю о всех этих прихлебателях, его благородной свите!

— Ваше величество, — нарушил почтительное молчание мессир Грезийон, — позвольте мне напомнить вам о том, без сомнения прискорбном, факте, что на время ваших небольших недомоганий герцог Беррийский, являясь регентом — вместе с вашими высокородными дядями Людовиком Анжуйским и Филиппом Бургундским, вот уже девять лет имеет возможность пользоваться государственной казной Франции как своим кошельком… Как говорят в народе, где коза привязана, там она и траву щиплет.

— Вы совершенно правы, Грезийон! Вот оно как! О, воистину в последние времена довелось нам жить, недаром отцы-проповедники так трезвонят об этом… Моя бедная Франция, несчастные мои подданные, что ни год — навьючивают им новый налог, а все для чего?.. да чтобы мой дядюшка мог поплясать с этой… как ее… ну неважно. Подумать только, он забавляется, словно царь Крез, а казна меж тем пустеет, денег нет… — король уже забрался на высокую кровать с балдахином, и, заботливо укрытый старым слугой, продолжал вещать своим писклявым голосом, при этом методично обгрызая ногти.

— Поверьте мне, сир, я всею душой разделяю ваше справедливое негодование… Но позвольте мне, ничтожнейшему из ваших слуг, напомнить вашему величеству, что монсеньор Жан — ваш подданный… А разве не вправе король творить милость и наказание своим подданным? И если провинившийся заслуживает некоторого снисхождения… как родственник, например… не уместно ли будет обратить свой гнев на его вассалов, творящих именем своего господина беззакония и исполняющих его преступную волю?.. Тем самым вы покараете преступников, ненавидимых народом, ибо они год от году увеличивают его нужду своими поборами, и поверьте мне, что народ будет просто в восторге от вашего правосудия. А вашему родственнику вы дадите понять, что недовольны им, что не так должен вести себя верный вассал французской короны…

— Прекрасный совет, мой добрый Грезийон! А кто же ответит перед королем и народом за грехи герцога Беррийского? Кого бы вы предложили, а?

— Ваше величество, я не смею…

— Смелее, Грезийон, я всецело доверяю этот выбор вам!

— Если таково высочайшее желание, то я осмелюсь назвать вашему величеству имя главного казначея герцога — Пейре Бетизака. Как мне известно, во всем, что касается финансов, великолепный герцог слушается его как неразумное дитя — няньки; кроме того, он весьма ценит своего казначея за немалые познания в искусстве. Через Бетизака проходят все деньги герцога Беррийского, не может быть, чтобы некая толика их не прилипла к его рукам…

— Бетизак… Помнится, у вас было какое-то столкновение… а?

— У вас поистине королевская память, ничто не укроется от вашего внимания… Да, года три назад меж нами действительно произошла ссора, Бетизак по неизвестным причинам обвинил меня в казнокрадстве, однако доказать так ничего и не смог. Мне пришлось тогда восстанавливать всю мою отчетность, приведенную в полнейший беспорядок дознавателями… Кстати, я напрасно ждал извинений мессира Бетизака… Но я давно все простил ему, ведь Господь наш заповедал нам прощать и более тяжкие обиды.

— Похвально, мой друг, похвально… Пусть будет Бетизак, коль вам так хочется. Распорядитесь об аресте, и о следствии… ну, вы знаете, что делать. Да, а что ваша добрая супруга, почему она не поехала с нами?

— Ваше величество, Алиенора все еще никак не оправится после родов, но я надеюсь, что, с Божьей помощью, она скоро поднимется и присоединится к здешнему обществу.

— Да-да… Ну, доброй ночи, Грезийон, ступайте, — с этими словами король Франции закутался в одеяло с головой и невнятно забормотал слова вечерней молитвы.

Мессир же Роже Грезийон, отвесив глубочайший поклон, вышел из королевской опочивальни… и было у него такое выражение лица, как у сытого кота, который закогтил мышь и собирается всласть с нею наиграться, прежде чем сожрать с потрохами.

Мир с петель сорвался, други,

Глянь-ка — и с умай сойдешь!

Верной не найдешь супруги,

Чистой девы не найдешь.

Верховодит всюду злоба,

И, ликуя с нею вместе,

Сколотил Порок два гроба –

Для Законности и Чести.

Ну и времечко настало -

Вновь толпа Христа распяла.

Обернулся адом рай,

Хоть ложись да помирай!

— допев последний куплет старой песни Примаса Орлеанского, Поль Лимбург, известный всему христианскому миру художник-миниатюрист, грохнул по столу пустым кубком и потребовал исправить сие прискорбное обстоятельство. Однако его сотрапезник (он же хозяин дома), весьма выразительно глянув на слугу, покачал головой и пододвинул прямо под нос художнику блюдо с жареной на рашпере свининой и миску с острой руанской горчицей.

— Сначала поешь, как следует, друг. А потом я постараюсь уговорить мою добрую Жанну, чтобы она выделила нам немного из своих запасов померанцевой настойки, и мы с тобой спокойно потолкуем. Ешь, ешь, не скромничай, ты не при дворе. Можешь отмахиваться сколько угодно, но мне ли тебя не знать? Приехал погостить всего на день — к старому другу, с которым уже несколько лет не виделся, — и уже за обедом надираешься, горланишь самые горькие песни… если тебя не остановить, так и будешь опрокидывать да опрокидывать, перейдешь на похабень вроде «Добродетельной пастушки» и вознесешься на винных парах задолго до двойного удара ночного колокола!. А назавтра проснешься с больной головой, то и дело будешь всуе упоминать имя господне, наблюешь где-нибудь — скорее всего, на новый ковер на лестнице, и так и не расскажешь, что же случилось и ради чего ты так спешил в Безье, покинув без предупреждения монсеньора герцога…

Говоривший был мужчина лет тридцати, высокий и худощавый; его коротко, по моде, стриженные волосы щедро серебрила седина, на узком лице выделялись удивительные глаза цвета старого золота; одет он был в добротную серую котту6 и темно-синий суконный сюрко, отороченный по вороту и боковым разрезам мехом куницы — словом, богато и без вычурности, как и подобает государственному чиновнику высокого ранга. Звали его Пейре Бетизак, он занимал каменный дом рядом с магистратом Безье, и жил там один-одинешенек, если не считать слуг.

— Ладно уж… — Поль Лимбург на минуту поднял голову от тарелки, — Ты хоть представляешь себе, как тебе повезло с кухаркой? Стряпня твоей Жанны и святого постника введет во грех! Не обессудь, брат, но пока я не разберусь с этим вот блюдом, рассказов не жди. Да, и позаботься о померанцевой настойке…

Спустя некоторое время друзья сидели в кабинете Бетизака, рядом с пылавшим камином, и беседовали.

— Так значит, герцог предложил вам с братом расписать его часослов? что ж… не вижу причин для негодования.

— Да? А я вот вижу. Нам, братьям Лимбург, расписывать карманную книжицу… Каким будет следующий заказ монсеньора Великолепного, а? Может, проиллюстрировать сборник его любимых непристойных историек? Или разрисовать цветочками любовную записочку очередной дуре?

— Брось… У герцога найдется немало недостатков, но в искусстве он толк знает. И не станет он тратить ваше мастерство на карманную книжицу. И вот что, Поль… ты так и не сказал мне, что же погнало тебя в путь, в этакие-то морозы… Это ведь не уколотое самолюбие художника, верно?

Поль Лимбург вздохнул, его чуткие длинные пальцы нервно постукивали по подлокотнику кресла.

— Верно, Пейре. Я должен сказать тебе… черт, нет у меня достоверных сведений, я в эти круги не очень-то вхож… но ты должен поверить мне, друг… чутье художника, пожалуй, еще острее его самолюбия. Так вот. Мне очень не нравятся эти слухи вокруг твоего имени, они становятся слишком шумными, слишком грязными и слишком похожими на гнусную правду!

— Ах вот оно что… Друг Поль, не беспокойся так об этом. На то я и главный казначей, чтобы меня ненавидели все, кому приходится уплачивать подати; им удобнее не думать, что деньги эти не для моего кармана, их забираю я — и это главное… Зима нынче тяжкая, вот они и подогреваются… к тому же король в городе, не упускать же такой случай пожаловаться!

— Возможно, но мне все же кажется, что это неспроста. У тебя есть враги?

— Ха-ха… мне придется потратить остаток жизни, чтобы всех их подсчитать. Успокойся, Поль… Король гостит в Безье уже почти месяц, думаю, как только спадут морозы, он осчастливит какой-нибудь другой город, и все уляжется.

В этот момент в комнату влетел перепуганный слуга; он не успел сказать ни слова, как следом за ним ввалились несколько стражников, и вошел судебный исполнитель.

— Мессир Бетизак, именем короля Франции вы арестованы! Следуйте за мной, и да смилуется над вами Господь.

… В королевском совете Бетизака уже ждали. За длинным столом в теплых зимних мантиях сидели судьи, писцы грели чернильницы за пазухой. Когда ввели обвиняемого, оживление несколько поутихло, судьи быстро обменялись несколькими словами и со скамьи поднялся главный бальи города Безье.

— Бетизак, взгляните на эти письма и держите ответ по ним, — он потряс в воздухе какими-то бумагами и передал их одному из судей для прочтения. Тот прокашлялся, приосанился и принялся за дело. Одно за другим были зачитаны множество писем, суть коих сводилась к одному: жалобщик, будь то уважаемый горожанин, или захудалый деревенский дворянин, или зажиточный помещик были обобраны, обездолены, ограблены главным казначеем герцога Жана Беррийского, жестокосердым Пейре Бетизаком. Судя по этим жалобам, более злодейским было разве что правление Нерона; притеснения и вымогательства, чинимые им народу, не поддавались исчислению. Кто конфискует поместье у бедной вдовицы? Бетизак. Кто за неуплату податей выселяет из дому целое семейство? Бетизак. Кто налагает непомерный налог на достойнейших купцов, торгующих тканями? Бетизак…

Пока озвучивались эти душераздирающие подробности, обвиняемый стоял, скрестив руки на груди, порой потирая подбородок, и ни единым движением, ниже словом не выказывая удивления или смущения. Как только чтение жалобных писем было закончено, главный бальи призвал его к ответу. С минуту помолчав, Бетизак заговорил.

— Монсеньоры, меня весьма порадовало то рвение, с коим вы отнеслись к благу славного нашего города Безье. И я ни в коем случае не держу на вас обиды, хотя для разрешения возникших у вас вопросов совершенно не обязательно было препровождать меня в суд под стражей. Достаточно было обратиться к моему повелителю герцогу Беррийскому, волю которого я свято чту и ревностно исполняю, и потребовать полной проверки ведомых мною счетов. Но, раз уж все мы тут собрались, я, с Божьей помощью, отчитаюсь перед вами.

Казначей говорил спокойно и с достоинством. Отняли поместье у бедной вдовицы? Во-первых, оно у нее далеко не единственное, во-вторых, она задолжала кругленькую сумму в королевскую казну. Выгнали семью из городского дома? Ничего, поживут в деревенском; а глава семейства пусть привыкает сначала рассчитываться с долгами, а уж потом спешить в славный дом к развеселым девицам. Недовольны купцы? Хм, вот это нехорошо… Придется им обращаться к его величеству королю Франции с жалобой на его же дядюшку. Ведь это герцог Беррийский приказал в кратчайший срок замостить главные улицы славного Безье, дабы не оскверняли городской воздух ни едкая пыль, ни нечистоты. Пришлось вводить налог на мостовые… а с кого прикажете его собирать? Уж не с нищих ли, молящих подаяния у городских ворот? Или, быть может, с кожевников, не высовывающих носа с окраин?7 А может все — таки с господ купцов, из чьих окон теперь можно любоваться на новехонькую мостовую?!.. Что же касается последних двух писем, то могу сказать, что означенное в них не в моей компетенции, и вам следует обратиться к сенешалям Бокера и Каркассона.

Бетизак закончил свою речь. В зале королевского суда повисло неловкое молчание, судьи переглядывались, никто не решался взять слово. Наконец, после невнятных перешептываний, главный бальи поднялся со своего места.

— Мессир Бетизак, вы сумели дать ответ лишь на ничтожнейшее число поступивших к нам жалоб, поэтому мы приговариваем вас к тюремному заключению на время ведения дознания. Стража, увести обвиняемого.

Как только опальный казначей был помещен в тюрьму, находившуюся в нижнем этаже недавно отстроенной башни-беффруа, судейские крючкотворы принялись с лихорадочной поспешностью изучать его бумаги на предмет утаенных от казны денег или каких-нибудь махинаций. Они обнаружили записи о таких огромных суммах, что, будучи вне себя от изумления, снова вызвали Бетизака в суд.

Бледный, весь в испарине бальи только и мог спросить:

— Бетизак, куда делись все эти деньги?

— Да и были ли они в действительности собраны? — добавил один из дознавателей.

— Были, — все с тем же спокойным достоинством ответил Бетизак, — Суммы сии подлинны и верны, и все сборы поступили монсеньору герцогу Беррийскому, пройдя через мои руки. По всем счетам у меня должны быть и действительно имеются подлинные расписки, они лежат в моем кабинете, в ларце черного дерева, ключ от которого я всегда ношу с собой, — с этими словами он снял с шеи серебряную цепочку с ключиком и протянул ее судьям.

Вскорости ларец был доставлен в зал королевского совета. Расписки действительно оказались подлинными, более того — суммы, собранные Бетизаком, и суммы, полученные герцогом, совпадали. И члены совета, и дознаватели были в замешательстве: казначея было не в чем обвинить, между тем, тайный приказ, который получили почти все, не позволял отпускать его.

— Господа советники, по моему смиренному мнению, обвиняемый Бетизак чист по всем статьям, по которым он держал ответ, ибо рекомый Бетизак ясно показал, что все сборы, на которые жалуется народ, поступили монсеньору Беррийскому: что же он может поделать, коль они были употреблены дурно? Не вижу ничего такого, за что обвиняемый мог быть осужден, — высказался, заметно волнуясь, главный бальи.

— Неужели? Значит, ваши глаза изменяют вам… или ваша совесть слепа от рождения? — этот голос, похожий на холодное масло, принадлежал мэтру Роже Грезийону, только что присоединившемуся к судьям.

— Защищаемый вами Бетизак совершил столько опустошительных поборов и разорил столько людей, дабы ублажить монсеньора Беррийского, что кровь бедного люда вопиет и громогласно требует для него смерти, — при этих словах главный бальи вздрогнул и с почти с ужасом уставился на говорившего, — Бетизак, входя в круг близких советников герцога и видя скудость, в которой живет народ славного Безье, должен был бы мягко укорить монсеньора, а если бы герцог не соблаговолил прислушаться к его словам, ему следовало бы обратиться к королю и королевскому совету, — теперь уже у всех присутствующих вытянулись лица, — поведав о крайней бедности народа и о том, как с ним обходится герцог Беррийский; король принял бы меры, а рекомый Бетизак был бы далек от обвинений в упущениях, что лежат на нем ныне и обличают его вину.

Это было чудовищно нелепо. У к о р и т ь герцога Беррийского? а почему бы не пнуть голой ногой межевой камень?… Д о н е с т и королю на своего сеньора и благодетеля?! К о р о л ь примет меры? но какие?и не лучше ли обойтись без них?.. И тем не менее собрание молчало. Возразить мэтру Роже Грезийону не решался никто. А он тем временем предъявил обвиняемому новые расписки на сумму в три миллиона франков, требуя отчитаться и по ним.

Однако Бетизак не казался ни смущенным, ни испуганным.

— Монсеньоры, я просто не могу этого знать, ибо не в моей власти распоряжаться содержимым казны. Дело казначея — пополнять ее, но не расходовать… и кому, как не мэтру Грезийону, знать об этом. Я знаю, что большие суммы были затрачены на строительство и укрепление замков и отелей, в том числе и на тот, в коем соизволил остановиться добрый наш король; также покупались земли у графа Булонского и графа Д Эстамп, и драгоценные камни…

— Все это очень складно, Бетизак, — снова вмешался Грезийон, — как это говорят у вас в Безье? легко идти пешком, когда держишь коня за уздечку. Вы ведь тоже получали за свои труды и услуги, не так ли? Судя по этим распискам, в ваш карман попало сто тысяч франков!..

— То, что я получал от герцога Беррийского, он сам соблаговолил мне пожаловать, — все так же спокойно ответил Бетизак, — ибо он желает, чтобы его люди были богатыми и не впадали в искушение обогатиться самостоятельно.

Однако Грезийон не дрогнул. Он с преувеличенным негодованием воздел руки и воскликнул:

— Ох, Бетизак, Бетизак! Не дело ты говоришь. Богатство не впрок, коль оно досталось темными путями. Придется тебе вернуться в тюрьму, а мы — тут он выразительно глянул на главного бальи — мы посоветуемся обо всем и доложим его величеству, на справедливость и милосердие коего тебе надобно уповать.

— Да не оставит меня Господь, монсеньоры, — Бетизак отвесил общий поклон и в сопровождении стражи вышел из залы совета.

…Была бы зима хороша,

И пели свирелями вьюги,

Когда б не томилась душа

Тоской по далекой подруге.

Как холодно спать одному!

Что есть еще хуже на свете?

Я крепко тебя обниму,

Мы стужи вдвоем не заметим…

Пейре Бетизак очень любил эту песню; он услышал ее несколько лет назад на летней ярмарке от одного жонглера-немца. И сейчас, сидя на широкой деревянной скамье, служившей и постелью, и креслом, он тихо напевал ее задушевно-грустный мотив. За узким зарешеченным окошком с надрывным воем проносился ветер, вьюга не унималась уже вторые сутки; к счастью, Бетизаку оставили и зимний, подбитый мехом плащ, и теплое сюрко с капюшоном, да и камера его, не в пример подвальным помещениям для всякого сброда, хоть и скудно, но отапливалась, поскольку предназначалась все-таки для высокопоставленных заключенных. Вот только крысы никаких привилегий признавать не желали, и с одинаковой наглостью шныряли повсюду. Пожалуй, уже бывший казначей терпеть не мог этих тварей, но понимал, что в этих стенах вряд ли кто-нибудь станет вести с ними такую же беспощадную войну, как он сам у себя дома. Поэтому он поднял с полу большую охапку свежей соломы, принесенной снулым тюремщиком для устилки пола, устроил из нее нечто вроде подушки под спину, со вздохом поджал под себя ноги и постарался устроиться поудобнее. Спать не хотелось, размышлять и тревожиться — тоже.

Бетизак вспоминал.

Этот год с самого начала был неудачным, так что этот арест, и, скорее всего, последующая за ним бессрочная опала были вполне закономерным продолжением череды неудач и промахов. Расстроившаяся женитьба; постоянные, бесплодные споры с герцогом, и одна весьма крупная ссора, последовавшая после того, как Жан Беррийский по совету каких-то многомудрых (многомудных, как сказал бы Поль Лимбург) докторов решил одним махом поправить душевное здоровье своего венценосного племянника и (из наилучших побуждений, видит Бог!) подстроил ему в поздний час нападение дюжины весьма натурально ряженых чертей… короля только к утру удалось привести в чувство, после чего он надолго погрузился в свое невнятно бормочущее безумие; безуспешные попытки наладить расшатанное поборами хозяйство города и подвластных ему территорий… А как хорошо все начиналось, сколь многим поманила его Фортуна!..

…Алиенора была единственной дочерью барона ла Рош-Розе, владевшего обширными землями к югу от Безье. Барон слыл изрядным чудаком, не в меру увлекался астрологией и метафизикой, и делам управления поместьем предпочитал составление гороскопов, похожих на бред спятившего геометра. Он рано овдовел и воспитанием Алиеноры занималась его сестра, Аделаида Буасоне, жена богатого юриста; в ее доме Пейре Бетизак, приглашенный на какой-то из семейных праздников, и встретился со своей будущей возлюбленной.

Она была хороша особенной, тонкой красотой: жемчужно-бледная кожа, изящные черты лица, невинные темно-голубые глаза, и удивительно светлые, почти серебристые волосы… и при всем этом она отнюдь не казалась бесцветной, ибо природа наградила ее приветливым, веселым нравом, приятно-звонким смехом и — в придачу — двумя очаровательными родинками на левой щеке.

Их первая беседа была настолько забавна, что, вспоминая ее, Бетизак улыбался даже в тюрьме. Алиенора сидела за вышиванием, он, стоя рядом, заглядывал ей за плечо, а рядом тетушка Аделаида громогласно делилась с женой бальи Гранмона рецептом приготовления рагу из зайца.

— Скажите, Алиенора, сердце какого рыцаря вы столь безжалостно пронзаете иголкой?

— Это рыцарь Тристан… уколы моей иголки должны казаться ему нежными прикосновениями, по сравнению с теми ранами, что нанесла ему Госпожа Любовь…

— Моя дорогая Маргарита, главное — не мойте его, а сразу швыряйте на угли да обжарьте хорошенько! Потом порежьте на куски и бросайте в горшок вместе с луком и кабаньим салом, и снова на огонь, да мешайте хорошенько.

— …Конечно, любовный напиток лишил их разума, отведав его, они утратили власть над собой. Как вы думаете, это оправдывает их?

— Нет, я так не думаю.

— Почему же?

— Да потому что не было никакого любовного напитка, Алиенора. Истинная любовь не нуждается в ухищрениях и приворотах. Волшебство было в глазах Изольды, в блеске ее волос, в прикосновении рук… и сердце Тристана наполнилось им подобно драгоценному кубку. Их оправданием была Любовь…

— Затем, Маргарита, поджарьте хлеб — да смотрите, чтоб непременно до румяной корочки! — и залейте его бульоном из горшка, и не забудьте добавить толику доброго вина! А теперь пряности… так-так, ага: имбирь, гвоздика, мускатный орех, корица и столько же стручкового перца, и все это разведите в уксусе.

— Так значит, по — вашему, что любовь все оправдывает?

— Я добрый христианин, Алиенора, разве могу я думать иначе? Вспомните послание апостола Павла…

— И самое главное, мадам Гранмон — отжатый хлеб пропустите через кисею, иначе рагу будет похоже на непропеченный пирог. Когда же все будет готово, швыряйте это добро в котел: сначала лук с салом, потом хлеб, потом зайца; тушите, пока не станет коричневым, как ряса бенедиктинца, да сдобрите пряностями, да посолите… А уж тут такие пойдут ароматы, что вашему муженьку нипочем не усидеть за своими бумагами, прибежит на кухню как миленький!

— Вы думаете, Алиенора, что король Марк поступил с Тристаном слишком жестоко, запретив ему любить свою собственную жену и королеву? Но ведь у него могли быть и свои соображения… Все это было как-то неприлично, что сказали бы соседи… и потом, королева Изольда так искусно готовила рагу из зайца…

Плечи Алиеноры слегка вздрагивали от сдерживаемого смеха; она обернулась, глянула на Бетизака — и он почувствовал, как его пустое доселе сердце наполняется, и услышал на единое мгновение ликующий хор ангелов, танцующих на кончике ее иглы.

Все цветет! Вокруг весна!

Королева влюблена!

Радостные, молодые голоса звучали во всех предместьях Безье. Что тут поделаешь — май!.. И Пейре Бетизак, поддавшись всеобщему настроению, отправился в цветущие фруктовые сады, где горели костры, звенели песни и танцевали девушки. В центре одного из хороводов он увидел Алиенору, увенчанную цветочным венком, — она играла королеву весны, и он поспешил вмешаться в ряды ее «подданных», рискуя при этом оказаться «старым королем».

«Сам король тут, вот те на!» — и девушки со смехом потащили из хоровода какого-то толстяка, награждая его поцелуями, щипками и тычками, повалили его на землю в кучу жухлой травы, долженствующей обозначать трон и осыпали цветочными лепестками.

«Королева влюблена, в этом юноши вина!» — Алиеноре завязывают глаза шелковым шарфом, и она идет наугад, на остановившийсяв ожидании хоровод. Бетизак улыбается… он чувствует, что незримая нить, протянутая меж ними, ведет девушку прямо к нему. Алиенора останавливается, снимает повязку с глаз — «Королева влюблена!» — и целует его…

Майское небо темнеет, они покидают танцующих и идут в глубь неистово цветущего сада. Ему приходится изо всех сил сдерживать себя, он не хочет торопить ее, боится напугать… а она все теснее прижимается к нему, обнимает все крепче. Он гладит ее волосы, целует глаза, губы, плечи… и только чей-то протяжный стон, раздавшийся откуда-то из темноты, приводит его — как ни странно — в чувство; и он спешит увести Алиенору прочь…

Бетизаку посчастливилось понравиться госпоже Буасоне, и она всячески стремилась устроить его женитьбу. Отец же Алиеноры на первых порах заупрямился и начал изводить дочь бесконечными проповедями о тяготах брака: от замужества неотделимы беды и несчастья, говорил он, супруг может оказаться пьяницей, расточителем или скрягой. А если и будет порядочным, так может лишиться всего своего состояния — от неурожая ли, от чужой ли злой воли — и тогда непременно сопьется. А подумала ли ты, дитя мое, об ужасах материнства? шум, дурные запахи, труды и заботы, одни неприятности, одни затраты, коих ничто вознаградить не может… А если ты овдовеешь?.. И так изо дня в день. К счастью, в дело вмешалась госпожа Аделаида, и барон, побаивавшийся своей решительной и властной сестры, дал согласие. А потом наступил тот самый вечер.

…Бетизак плотнее запахнул полы плаща, обхватил колени руками, откинул голову назад, закусил нижнюю губу. Было больно — впрочем, как всегда, когда он вспоминал об этом.

Он немного задержался: зашел в церковь, дабы возблагодарить Господа нашего за неизреченную милость и благоволение его. Герцог Жан Беррийский, памятуя все труды и заслуги, в том числе и безупречную честность, наделил его, Пейре Бетизака, властью главного казначея. Это будет славный сюрприз для молодой жены, весело подумал «мессир казначей», входя в свой еще довольно скромный дом. Слуга сразу же сказал ему, что вот уже добрый час какой-то важный господин дожидается его в гостиной. Бетизак вошел в комнату и не поверил своим глазам. Его гостем оказался тот самый Роже Грезийон, советник королевской счетной палаты, которого он, несколько лет назад, будучи еще неопытным и вспыльчивым правдолюбцем, обвинил в казнокрадстве. Так и не сумев ничего доказать (противник успел перевернуть вверх дном все свои бумаги, ненужные под шумок припрятать, кое- кого — припугнуть, кое- кого — подкупить…), Бетизак, тем не менее, остался при своем особом мнении и отзывался о Грезийоне не иначе как с презрением. И вот теперь тот сидел в доме своего обвинителя и вид имел встревоженный и виноватый.

— Что привело вас в мой дом, Грезийон? — даже не поприветствовав нежеланного гостя, холодно спросил Бетизак.

Королевский советник встал, как-то неловко поклонился, и, пряча глаза, проговорил заранее приготовленное приветствие и пожелание всяческих благ.

— И вам того же… Но ведь вы пришли отнюдь не затем, чтобы призывать на мою голову благодать господню, не так ли? Давайте перейдем к делу. Итак?

— Мессир Бетизак, до меня дошли слухи о вашей скорой женитьбе, — все так же избегая глядеть на собеседника, заговорил Грезийон. — Позвольте осведомиться, верны ли они?

— Хоть это и не касается вас ни в малейшей степени, я вам отвечу: да.

— Имя невесты, кажется… Алиенора ла Рош-Розе, не так ли?

— Истинно так.

— Еще вот что: если мои осведомители меня не подвели и не ввели в заблуждение, то ведь именно вас герцог Беррийский избрал своим главным казначеем?

— Вы можете по-прежнему доверять своим осведомителям, их старания заслуживают всяческого поощрения. Но вам-то до этого какое дело?

— Родственное, мессир Бетизак, родственное, — со вздохом отозвался Грезийон.

— Не понимаю… каким образом?

— Да вот таким… Короче говоря… и прошу вас, поверьте, мне все происходящее доставляет одни неприятности, я весьма расстроен случившимся… я пришел, чтобы расстроить вашу свадьбу. Вы не можете жениться на этой женщине.

Даже если бы Роже Грезийон коленопреклоненно признался Бетизаку в любви, вряд ли он поразил бы его сильнее. Стоявший до сих пор Бетизак сел на первый попавшийся стул, кликнул слугу, потребовал принести вина. Затем так же порывисто встал, подошел поближе к стоявшему у окна Грезийону.

— А вы, часом, не больны, мессир Грезийон? Что вы такое говорите?!

— Я совершенно здоров, только устал чертовски. Прошу вас, присядем, мессир Бетизак… разговор нам предстоит не из приятных, да и к тому же долгий.

Они сели в два небольших деревянных кресла, слуга принес вино и сыр.

— Я постараюсь быть кратким; понимаю, вам эта история не покажется занимательной. У меня есть племянник, возможно вы знаете его — Шарль де Коньер, так, обычный сельский дворянчик, но в общем добрый малый…

— Да, я слышал это имя… кажется, госпожа Буасоне что-то говорила о нем.

— Так вот, этот мой племянник завел шашни с вашей… только не набрасывайтесь на меня, умоляю! я в известной степени тоже пострадавшая сторона… Ну да, с вашей разлюбезной, и дело у них зашло куда как далеко… Придется женить этого осла на ней, не оставлять же их гнить во грехе!

— Вы много берете на себя, Грезийон. С чего вы взяли, что я поверю таким гнусным обвинениям, да еще исходящим от вас, да еще и без малейших доказательств!

— Как я вижу, вы повзрослели, мессир Бетизак, и стали придавать большее значение доказательствам. Ну-ну, не смотрите на меня так, не будем ворошить старую навозную кучу… За доказательствами дело не станет. Они встречаются сегодня ночью, и вы сможете самолично во всем убедиться. Племянничек проговорился, что приют им дает старая сводня домоправительница — уступает свою комнату, а сама ночует в коридоре. Ее окна выходят во внутренний дворик, забор там невысокий… ступайте, проверяйте.

— А если я пошлю вас ко всем чертям, вас и ваши отвратительные россказни? Ведь мы с вами далеко не друзья, с чего бы это вам так печься о моем благополучии?

— Какое там «не друзья»… говорите как есть, Бетизак, мы — враги. И ваше благополучие для меня — как колючка в башмаке. Но Шарль — мой племянник; когда-то я дал слово его отцу — моему брату — заботиться о нем… Маменька Шарля к старости стала такой благочестивой, такой набожной, что второй такой во всем королевстве не сыскать. Так вот, если эта ведьма узнает, какие молитвы творит на сон грядущий ее сыночек, то тут же, не сходя с места, лишит его наследства и проклянет впридачу, а денежки перекочуют в монастырскую казну, к братьям бенедиктинцам. Обвенчавшуюся же чету ей хочешь — не хочешь, а принять придется. Ну, погневается с недельку, да и забудет. А вас девица держит, видимо, не то, как выгодного жениха — в самом деле, какой же надо быть дурой, чтобы упустить самого главного казначея… у таких, как она, особое чутье на выгодные партии, а не то, как прикрытие…

— Вот оно как… Скажите, а вы-то с какой стороны пострадали в этом деле? — Бетизак старался говорить спокойно, даже небрежно… но губы его побелели, пальцы все крепче и крепче стискивали подлокотники кресла.

— У меня были свои планы на племянника. Я собирался ввести его в одно купеческое семейство; они бы получили его невеликий, но титул, а я подобрался бы к их связям в магистрате. Ну, так как, пойдете?

Он пошел. Все дальнейшие события тлели в его памяти одним сплошным кошмаром: темный двор, теплый ветер, беспощадно яркий лунный свет. И открытое окно. И двое любовников.

У него достало сил видеть это — как другой мужчина весьма страстно, но не особливо ласково тискал ее плечи, с которых она сама спустила сорочку, как он прижимался лицом к ее груди, а она смеялась таким довольным, воркующим смехом, как он усаживал ее на подоконник, подхватив за раздвинутые бедра… Бетизак смотрел. И узнавал. Узнавал платье — травянисто-зеленое, с вышивкой на широких рукавах, фигуру — тоненькую, гибкую, и волосы — дивные серебристые волосы, подобные застывшим лунным лучам. Их невозможно было спутать с чьими-то еще, ибо именно этот редкостный цвет волос отличал женщин рода ла Рош-Розе.

Остаток ночи Пейре Бетизак провел в каком-то трактире — из числа тех, что презирают голос винного колокола и, несмотря на всеобщее порицание, угождают посетителям до третьих петухов.

На следующий же день главный казначей славного города Безье расторгнул свою помолвку, вернув невесте ее слово. Приняли его неожиданно холодно, словно догадались о принесенном намерении. Бывшие жених и невеста не обмолвились и десятком слов; все свершилось быстро и почти безболезненно… как усекновение головы, произведенное опытным палачом.

Спустя несколько недель Бетизак уезжал из города по делам службы. Проезжая мимо одной из церквей, он увидел свадебную процессию; и само по себе это зрелище бередило его рану, но тут словно что-то кольнуло его и без того наболевшее сердце. Бетизак остановил пробегавшего мимо церковного служку и спросил, кто суть счастливые брачующиеся. Мессир Роже Грезийон, королевский советник, услышал он в ответ, и Алиенора ла Рош-Розе, племянница госпожи Буасоне… видите, вон они выходят из церкви… Ох, что с вами, добрый господин?! Хотите, я сбегаю за помощью? Ничего, дружок, ничего… сейчас пройдет.

У Бетизака едва хватило сил сползти — но, по крайней мере, не свалиться — с коня и добрести, не разбирая дороги, до городских ворот. Потом он о чем-то говорил с главой караула (кажется, выслушивал советы о том, где лучше останавливаться на ночлег), потом как-то взобрался в седло и двинулся в путь. Каменные объятия города отпустили его; потянулись тихие, мирные предместья: огороды, ровные ряды фруктовых деревьев, небольшие домики, фермы, мельница… Бетизак ехал медленно, опустив поводья и покачиваясь в седле как пьяный; на его губах кривлялось жалкое, страшное подобие улыбки. Боль была настолько сильной, что он почти не ощущал ее. И неизвестно почему, все вертелась в голове развеселая песенка, услышанная в том пьяном трактире:

Веселая девчонка знает,

Как поступить верней.

Небось себя не растеряет -

Все лишь забава ей!

… Прошло несколько месяцев. Жизнь главного казначея герцога Беррийского протекала размеренно и достойно, напоминая работу отлаженного механизма. О событиях того воистину несчастливого дня он постарался забыть, тщательно выкорчевывая из памяти все, что имело к ним отношение. Именно тогда он и подружился с Полем Лимбургом, работавшим при дворе его великолепия Жана. Однажды они прогуливались по городу, беседовали и вдруг художник со смехом указал Бетизаку на одну из модных галантерейных лавок.

— А вот полюбуйся-ка, друг Пейре, вот уж где поистине гнездо обмана и приют мошенничества! Сколько ухищрений, сколько прикрас — ткани, ленты, вышивки, кружева — и все для того, чтобы дурить наши бедные головы. А теперь еще и фальшивые волосы!

— Что? Фальшивые… что? — непонимающе переспросил Бетизак.

— Волосы, друг мой, во-ло-сы! Дьявольское изобретение, скажу я тебе. Я сейчас пишу портрет одной такой… богатой невесты, одним словом; так вот представь себе: на первый сеанс она приходит вся разодетая, эннен мало не до потолка достает, на каждом пальце по золотому перстню — это у горожанки-то! а она смеется, говорит, дома все можно… сюрко от вышивки не гнется — ну ни дать, ни взять дщерь фараонова! А из-под вуали локоны струятся — чистое золото, переливчатые, блестящие… глаз не оторвать. Ну, думаю, хоть лицом твоим Господь и не слишком утрудился, так волосами наградил, будет, что написать. И вдруг, на третий сеанс является она — мать честная! — с такими светлыми-светлыми, почти серебряными косами… Я глаза выпучил, а она опять в смех: плохо, говорит, следите за модой, мессир художник, шелковые волосы нынче у моего батюшки особую статью дохода составляют. Вот как. Поди-ка, разбери их теперь — кто брюнетка, кто блондинка… а кто и вовсе лысая! — и художник засмеялся. Однако, заглянув в лицо своему собеседнику, смех тотчас же прервал и забеспокоился.

— Что стряслось, Пейре? Ты что, забыл обложить доходы от фальшивых волос особым налогом? Да что с тобой, отвечай же! — и он потряс Бетизака за плечо.

А тот и впрямь не знал, что с ним такое. Похоже, ему снова улыбнулась Надежда… но лучше уж не было бы этой улыбки, ибо ничего хорошего она ему не сулила.

Одному из помощников Бетизака не составило большого труда разыскать мнимого соблазнителя, Шарля де Коньера и выведать за кружкой доброго вина всю подноготную. Да, дядюшка действительно приводил его тайком к какой-то девке… а шут его разберет, зачем… Сказал, вот мол тебе, развлекайся хорошенько, не ленись. Девка? да служанка небось, платье у своей госпожи стащила — почистить, мол, а сама напялила, да и давай передо мной вертеться… Тоже мне, будто я служанку от госпожи не отличу. И это еще, слышь ты, волосы какие-то напялила… накладные, что ль… Ну чистый шелк, длинные, светлые такие, ага… Я сначала-то не сообразил, а уж потом, как всерьез за дело принялись, так у нее темные пряди выбиваться стали… от тряски, стало быть. Чего? Да, хороша была девка, спасибо дядюшке — истинный благодетель, спаси его Господь!..

Когда Бетизак выслушал все это, то ему показалось, что его подвесили за связанные руки, одного, в кромешном мраке, без малейшей надежды на спасение. Он всеми силами старался не понимать… не осознавать… не знать!.. Ты собственными руками убил свое счастье, шептал кто-то внутри его головы. Я ничего не знаю об этом, кричал он в ответ, и не хочу знать!

… И не хочу ничего знать, со вздохом повторил Пейре Бетизак, опуская голову на лежащие на коленях руки.

— А как насчет того, что же такого напел твоей любезной мэтр Грезийон, после чего она встретила тебя как распоследнего золотаря? — голос был насмешливый, но дружелюбный… и какой-то нечеловеческий.

Бетизак встрепенулся, поднял голову; он никак не мог понять, кто же это заговорил с ним, пока не посмотрел на пол. То, что он увидел там, заставило похолодеть даже ту пустоту, где когда-то было его сердце.

Окончен труд земной. Я так устал…

О Господи! Пред волею святою

Я чист — не убивал, не крал,

Ужели милосердия не стою?

Хватило мне с избытком бед земных,

И в адский мрак меня свергать не нужно…

По мне, так нет ни грешных, ни святых,

Но есть любовь Творца к заблудшим душам.

А коль немилосерд Творец к творенью своему –

Я не слуга ему. Быть по сему.

На полу сидела крыса. В общем, в этом не было ничего удивительного, эти твари частенько шныряли по камере, пробираясь одним им известными ходами, в поисках приюта и пропитания. Но эта крыса несколько отличалась от своих тюремных сородичей. Начать хотя бы с того, что она была размером с любимую испанскую легавую герцога Берийского. Крыса весьма удобно устроилась на небольшой охапке соломы, сидя во вполне человеческой позе: задние лапы вытянуты вперед, передние — скрещены на груди, в зубах зажата травинка; блестящие глазки-бусинки смотрят осмысленно и весело.

— Что, испугался? — поинтересовалась нежданная гостья.

Бетизак честно кивнул.

— Ну извини… я просто хотел произвести впечатление. Знаешь, к достойным людям даже деловые визиты хочется обставлять по-особенному. Ну так как насчет дипломатии мэтра Грезийона, рассказать?

— Расскажи… хотя день святого Эньяна и не сегодня15, - уняв, наконец, зубовный перестук, ответил бывший казначей.

— О, его план был очень хорош. Сначала он сыграл на твоей гордости: знал, что ты, увидев подготовленную им картинку, не унизишься до скандалов, а благородно уйдешь с дороги более удачливого соперника, с девицей не пустишься в объяснения по причине все той же гордости. А вот Алиеноре ему даже не пришлось врать, ей он сказал чистую правду… лишнего греха на душу не взял. Так, прибавил кое-что от себя. Дескать, назначает тебя господин герцог главным казначеем, так что теперь эта свадьба тебе не слишком нужна: жена — вечная помеха, только отвлекать будет от государственной службы… кроме того, с новой высоты можно присмотреть что-нибудь и получше… Бедная девушка не знает что и думать, ведь ей ты и словом не обмолвился о своем назначении; может, и в самом деле задумал чего? И тут являешься ты — надутый, суровый что твой инквизитор — и ледяным голосом сообщаешь бедняжке, что возвращаешь ей ее слово и более не претендуешь ни на ее руку, ни на ее сердце… А ведь она любила тебя, Пейре.

— Но почему она вышла именно за Грезийона?

— Просто он первый подвернулся. Ей, в общем-то, было все равно за кого идти, лишь бы заглушить голос оскорбленной гордости и плач отвергнутой любви.

— А он… любил ее?

— Ха!.. ты меня удивляешь, Пейре. Знаешь Грезийона не первый год (правда, не так хорошо, как я), и задаешь такой нелепый по сути вопрос. Грезийона интересовало всего лишь поместье барона ла Рош-Розе, единственной наследницей коего является Алиенора. Мессир королевский советник купил все виноградники по соседству, а самые лучшие — те, что на земле Рош-Розе — достались ему даром; так что теперь он — чуть ли не самый главный винодел юга Франции. Неплохая комбинация, не так ли?

— Отвратительная.

— Ну, это смотря с какой стороны глядеть.

Крыса выплюнула травинку, встала и заговорила более серьезным тоном.

— Мессир Бетизак, с вами очень приятно беседовать, но у меня, увы, не так много времени. Я пришел, чтобы предложить вам службу.

— Я так и знал. Ты, отродье тьмы (ну-ну, полегче, проворчала крыса), отравляешь мой слух ложью (брось ломаться, Пейре, сам знаешь, что все это правда, ты и сам бы догадался, если бы не боялся об этом думать, — перебила его собеседница)… и все затем, чтобы в минуту моей слабости переманить меня на сторону дьявола, твоего хозяина, и завладеть моей бессмертной душой! Убирайся прочь, исчадье ада, а не то… — и Бетизак занес руку для крестного знамения.

Крыса поспешно отступила:

— О, ради всего грешного, не надо меня крестить!.. мелочь, а неприятно. Послушай, ты меня не совсем верно понял. Давай-ка я тебе все растолкую. А для начала…

Тут крыса сначала съежилась до вполне нормальных размеров, потом завертелась волчком и… исчезла. А на ее месте оказался высокий, мощного сложения мужчина с копной иссиня черных вьющихся волос, с горящими красноватым огнем черными же глазами на смуглом, красивом лице, одетый во все черное, за исключением ярко-алого плаща. Он сел рядом с Бетизаком на скамью и заговорил; голос был такой же насмешливый, дружелюбный и нечеловеческий… только гораздо более низкий.

— Зови меня Люцифером, мне приятно это имя. Я и есть тот самый хозяин, от службы которому ты пока отказываешься. Разве тебе не интересно узнать, в чем она заключается?

— Нет, — отрезал Бетизак, — я не поступлюсь своей душой!

— Далась тебе эта душа… и кто только придумал этакую чушь, будто мне нужны ваши бессмертные потроха! У меня этого добра — вот сколько, — и Люцифер провел рукой повыше головы — причем отданного совершенно добровольно! А уж сколько еще ожидается — и подумать страшно. Так что выбрось это из головы, я с тобой не торговаться пришел. Ты мне нужен, Пейре Бетизак.

— Зачем?

— Для работы. Я хочу, чтобы ты стал одним из моих придворных Мастеров. Видишь ли, мессир Бетизак, у Господа вашего целое полчище слуг: ангелы, архангелы, силы, престолы, серафимы, херувимы… и не сосчитаешь. У меня же истинных сподвижников не густо, да и со слугами не богато. А работы много, и будет еще больше. Вы оказались куда агрессивнее, чем мы предполагали, особенно в смысле миссионерства, и несете свет христианства по всему свету… даже туда, куда и не просят. Поди-ка, уследи за такой толпой; нет, без помощников мне не справиться.

— Постой, — с неожиданным для себя интересом Бетизак обратился к Люциферу, — как же так? Я привык считать, что имя вам — легион… святые отцы толкуют про целые полчища бесов и демонов, только и поджидающих случая наброситься на христианскую душу.

— Если бы… — собеседник как-то смущенно развел руками, — Понимаешь, какое дело, я ведь изначально не ровня Господу вашему: и сил помене, и ранг пониже. Друзей у меня даже и до мятежа было немного… а после Дня Гнева только самые верные и остались: Астарот, Лилита, Бегемот, Азазель, братья Велиал и Аваддон с сестрицей Атой… кроме того, Низвержение нас изменило: разрушительные способности увеличились… даже чересчур, а вот созидательные — сошли почти на нет; творцы из нас оказались некудышные. А иначе как ты думаешь, почему наш Нижний Дом получился таким, что им только грешников стращать? Мы-то думали — возведем замок, леса вырастим… а вместо этого земную кору проломили (скажу тебе по секрету, это моя вина — хотел поосновательней фундамент заложить), разнесли все к ангелам собачьим… Пришлось помощи просить.

— У кого?

— У старших Богов, у кого же еще. Мы их, конечно, потеснили в свое время, ну да они зла на нас не держали.

В этот момент их разговор неожиданно прервали. Невесть откуда взявшийся ветер взвихрил солому на полу и в камере появилось третье лицо: невысокий отрок с огромными зелеными глазами и остроконечными ушками поклонился и заговорил с Люцифером на каком-то переливчатом, мелодичном языке. Тот внимательно выслушал, ответил что-то и повернулся к Бетизаку.

— Извини, Пейре, его дело требует моего личного присутствия. Так что продолжим в другой раз; ты пока обдумай все, что я тебе сказал. Я не прощаюсь, скоро увидимся.

Люцифер встал, подошел к остроухому мальчишке и оба они мгновенно исчезли, оставив по себе едва заметный запах восточных курений. Буквально через минуту Бетизак услышал скрип отворяемой двери: тюремщик принес ему еду — жидкую крупяную похлебку и ломоть черствого хлеба.

… Неудивительно, что Карл VI принимал посланников герцога Беррийского, сира де Нантуйе и рыцаря Пьера Меспена, с плохо скрываемым неудовольствием. Они привезли то, чего он предпочел бы не видеть: верительные грамоты, в которых его сиятельный дядюшка признавал все совершенное Бетизаком и настоятельно просил вернуть ему своего подданного и казначея. Аудиенция оказалась короткой, уже через полчаса король остался наедине с немногими своими советниками. Настроение у него было испорчено, на лице отражалась неприятная смесь злости и трусости.

— Мессир Грезийон, — заговорил Карл, — вы, кажется, говорили мне, что Бетизак у вас в руках? Вы что же, обманули меня?

— Сир, ваше величество, — изобразив покаянное сочувствие, ответил Грезийон, — коль скоро монсеньор Беррийский признает все деяния Бетизака законными, мы никоим образом не можем заключить, что он заслуживает смерти. Ибо в то время, когда он вводил в сих землях подати и собирал деньги, герцог Беррийский, с ведома и дозволения которого он все это делал, обладал всею полнотой королевской власти, каковая ныне принадлежит вам.

— Однако мы вполне можем принять меры против последствий его преступлений, — вмешался в разговор один из чиновников королевской судебной палаты, — в нашей власти конфисковать все его достояние и раздать добро бедному люду в тех сенешальствах, которые были им более других обобраны и обездолены.

— Ваш совет неплох, мэтр Годе, но и только. Отпустите Бетизака к его покровителю, пусть даже и голого и нищего, и не более как через месяц он будет еще богаче прежнего; сорную траву не подстригают, мэтр Годе, ее выпалывают с корнем. Ваше величество, я прошу у вас еще немного времени, дабы достойно завершить это дело.

— Но что вы можете сделать, Грезийон? — король смотрел на советника глазами ребенка, наблюдающего за своими старшими товарищами, которые творят пакостную шалость.

— Если мирской суд не в силах противостоять злу, то следует уповать на суд Божий, коий представляет на грешной земле суд матери нашей церкви, — и советник набожно перекрестился.

Спустя некоторое время, Роже Грезийона принимал — впрочем, без особого удовольствия — в своем доме главный бальи Безье, мэтр Готье Бушар. Сославшись на нехватку времени и вечную занятость, Грезийон отказался принять участие в семейной трапезе Бушаров и уединился с главой дома для приватной беседы.

— Мэтр Бушар, предмет нашего разговора столь деликатен, что я просил бы вас соблюсти строжайшую секретность, как если бы речь шла о государственной тайне. Я пришел, чтобы обсудить с вами дело Бетизака.

— Но это дело закрыто, мессир Грезийон. Обвиняемый полностью оправдан; я уже подготовил распоряжение о его освобождении.

— Вы поторопились. А как быть с той великой ненавистью, которую питает к нему народ? Люди стекаются в Безье со всей округи, дабы потребовать справедливости, и я не думаю, что освобождение Бетизака послужит утешению всех обиженных.

— Вы не хуже меня знаете, что народ будет ненавидеть тех, кого разрешат. Или тех, кто доступен их ненависти. Вы говорите, обиженные… на кого? На Бетизака, всего лишь исполнявшего приказы — или на герцога Беррийского, эти приказы отдававшего?

— А воля короля для вас ничего не значит?

— Простите мою смелость, но это не воля, это прихоть. Король по какой-то причине невзлюбил Бетизака (хотя я догадываюсь, по какой… возможно, ему самому не хватает подобных слуг, столь ревностно пекущихся о благосостоянии своего господина и не заглядывающих в его казну как в свой собственный кошелек), что ж… пусть назначит пересмотр дела и передаст его непосредственно в королевскую судебную палату. И я очень сомневаюсь, что тамошним дознавателям удастся найти в бумагах нашего казначея хоть какое-нибудь беззаконие.

— Если я правильно вас понимаю, мэтр Бушар, то вы — главный бальи Безье, можно сказать, наместник закона — отказываетесь продолжать дело против Бетизака и готовы выступить в его защиту. Признаться, вам не откажешь в прозорливости: король скоро покинет Безье, и вот-вот вернется герцог Беррийский… Но что вы будете делать, если откроются новые факты и появятся новые улики против казначея?

— Какие же, позвольте спросить?

— Ну, например, Бетизак вполне может оказаться еретиком, колдуном… богохульником, на худой конец.

— Это невозможно, мэтр Грезийон, мне, право, даже слушать стыдно подобную чепуху.

— О, я прошу прощения, если оскорбил в а ш е чувство стыда, — королевский советник встал со стула, прошелся по комнате, погладил ладонью висевший на стене яркий арраский гобелен, повертел в руках драгоценный резной кубок.

— Я вижу, вы любите окружать себя красивыми вещами, мэтр Бушар. Недавно мне довелось оказать небольшую помощь одному из ваших коллег, в благодарность он угостил меня чудесным ужином, за которым у нас состоялась весьма интересная беседа. Знаете, этот ваш коллега отзывался о вас как об истинном ценителе прекрасного, он говорил мне, что вы даже писцов себе подбираете с большим разбором: мол, все как на подбор, молоденькие, чернокудрые, хорошенькие, как херувимы…

На суровом, худом лице Бушара выразилось крайнее негодование.

— На что вы намекаете, Грезийон?! Да вы хоть понимаете…

— О, не стоит так волноваться, — прервал его собеседник, — я, знаете ли, ни на что не намекаю. Я говорю лишь о том, в чем действительно уверен. Мэтр Бушар, я человек настойчивый и умею быть щедрым, так что мне не составило большого труда добиться от пары ваших писцов весьма любопытных откровений. Конечно, нежные поглаживания, несколько поцелуев, сорванных украдкой, не совсем отеческие объятия — все это не так уж и значительно. Но они рассказали мне о некоем Филиппе Линье, с которым вы не только частенько встречаетесь, но даже ведете переписку.

Это очень неосторожно с вашей стороны… боюсь, что если теперь кто-то захочет доказать противоестественные наклонности главного бальи, то ему это не составит ни малейшего труда. Достаточно побеседовать с Филиппом: он юноша чувствительный, нежный, боязливый; к тому же он, страстно обожая своего покровителя, хранит все его подарочки и записочки — куда как красноречивые.

Готье Бушар трясущимися руками разглаживал край скатерти, по его пепельно-бледному лицу катился холодный пот. Наконец, собравшись с силами, он поднял на Грезийона глаза.

— Я сделаю все, что вы прикажете.

— Ну разумеется, иначе зачем бы я к вам пришел, — без малейшего злорадства, спокойно ответил королевский советник.

5.

Хуже всякого разврата -

Оболгать родного брата…

Уже поздно ночью Бетизак уснул, намаявшись от неотступных мыслей; проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо и звал по имени.

— Проснитесь, Бетизак, проснитесь, друг мой!

Казначей поднял голову, сощурился — глаза его слепил свет факела — и узнал в говорившем главного бальи, мэтра Бушара. Тогда он сел, провел по лицу ладонями и спросил:

— Что стряслось, мэтр Бушар? С каких это пор вы посещаете заключенных по ночам? Или вы служите в подручных у палача?

— Бросьте ваши шутки, Бетизак. О моем визите сюда никто не должен знать, иначе все пропало. Не перебивайте! У меня мало времени, поэтому слушайте молча. Ваши дела очень плохи, друг мой, король смертельно вас ненавидит, жалобы на ваше правление в Лангедоке сыплются градом, их уже даже не читают, сразу складывают в обвинительные бумаги. Имущество ваше отписали в королевскую казну, но его величество этим не удовлетворился. Сегодня он сказал нам, что ваши пожитки ему и так принадлежат, равно как и ваша жизнь. Завтра вас вызовут в суд и, судя по обвинительному акту, который мне удалось подсмотреть, изгнанием вам не отделаться, вас осудят на смерть.

— Святая Мария! — Бетизак перекрестился, — Неужели герцог не заступится за меня?

— Он просто не успеет, — покачал головой бальи, — слушайте меня, Бетизак. Я советовался с посланниками герцога и вот что мы решили. Когда вы предстанете перед королевским советом, скажите им, что долгое время грешили против истинной веры, что вы еретик… ну, и так далее. Поскольку подобные дела подлежат разбору церковными властями, вас сначала доставят к епископу Безье, он же отправит вас к Папе, в Авиньон. Когда вы приедете туда, никто против вас ничего предпринимать не станет, вы же сами знаете — Папа в большой дружбе с монсеньором Беррийским, ну, назначит вам покаяние — и делу конец.

Закончив речь, мэтр Бушар торопливо обнял Бетизака и, не слушая его благодарностей, поспешил уйти.

На следующее утро опального казначея действительно вызвали в суд. Снова очутившись в той же зале, он оглядел собравшихся и попросил позволения высказаться. Ему не отказали.

— Прекрасные сеньоры, — поклонившись, начал речь Пейре Бетизак, — будучи в последнее время свободным от повседневных дел, столь отвлекающих нас от вечности, я окинул мысленным взором дела мои и совесть мою. Сильно прогневал я Господа, ибо — чистосердечно признаюсь в этом — давно уже уклонился я от веры. Никак не могу я поверить в Святую Троицу, равно как и в то, что Сын Божий мог так унизить себя, родившись от обычной женщины, каковая ну никак не могла после родов остаться девственной. Кроме того, я думаю — и говорю вам об этом — что когда мы умрем, никакой души не останется.

— Господи Иисусе! — ахнул один из дознавателей, — Вы что, совсем спятили, Бетизак?! Даже и за половину сказанного вами полагается костер! Одумайтесь, вы же всегда были добрым христианином!

— Не знаю, — нарочито небрежно хмыкнул Бетизак, — огонь или вода полагается за мои слова, но я этого мнения держусь с тех пор, как себя помню, и буду держаться всегда.

Почти сразу же его отвели обратно в тюрьму, но не в прежнюю камеру, а в подземную одиночку, предназначенную для особо опасных преступников и отъявленных врагов веры, где приковали к стене и оставили одного в кромешном мраке и холоде. Тюремщику было приказано, чтобы ни одна живая душа, ни мужчина, ни женщина, не могла поговорить с узником, дабы никто не мог отвратить его от сделанных признаний.

Во время королевского обеда мэтр Роже Грезийон сообщил его величеству о новом повороте дела. Карл VI пришел от его слов в полнейший восторг, замолотил ложкой по супу-пюре из куропаток с каштанами, забрызгав весь стол. Затем он вскочил и принялся носиться по комнате, приплясывая и кривляясь.

— Мы желаем, чтоб он умер, да-да-да! Бетизак еретик, вор и мошенник! А дядюшка пускай лопнет от зависти — я теперь сильнее его, вот возьму и сожгу его лучшего слугу…

Внезапно король прервал свои нелепые пляски и замер посреди комнаты в странной позе: колени полусогнуты, спина сгорблена, и как-то по-птичьи вытянута шея.

— Это не я!.. Это он сам виноват, он первый начал!… Меня никогда не любил, только обижал, да! Я… помню… все… Дядя Жан, отдай мой мячик, нет, нет, не кидай в окно, пожалуйста, нет!!! Не смотри на меня так! Я… я не дурачок, я король Франции! Я вам всем покажу, вы у меня наплачетесь… Они первые меня обидели, они злые, уберите их от меня! Кормилица, не уходи, можно, я пойду с тобой, а?.. ты такая добрая, теплая… мне без тебя плохо, почему ты ушла? Ай!.. Ай!… - король внезапно подпрыгнул и принялся трясти головой, словно стряхивал с волос нечто невидимое, — Отстань от меня, не трогай мои волосики… Уйди, ты мне не нравишься!.. Мне страшно, мне страшно, мне страшно-о-о-о…

Его величество, король Франции Карл VI, бессильно рухнул на пол; похожий на кучу пестрого тряпья, он тихо подвывал и мелко-мелко трясся. К нему подбежал старый слуга, ходивший за ним, как за ребенком, поднял с полу и увел укладывать в постель. Уж он-то знал, что нужно делать — укутать его величество потеплее, да горяченького молочка с медом, да ноги растереть мятным маслом, да сказку рассказать… глядишь, и успокоится, уснет…

— Эй, малый, твоя работа такая — небось все городские новости знаешь… так скажи, для кого это эшафот возводят, да еще на главной площади? Что, за ворота теперь не водят? — с таким недоуменным вопросом обратился к хозяину трактира Пьер Меспен — один из рыцарей, посланных Жаном Беррийским за своим казначеем. Он с другом, сиром де Нантуйе, коротал время в ожидании выдачи Бетизака, выясняя достоинства местной виноградной лозы. Они заняли угол в трактире, находившемся в одном из переулков рядом с площадью, где и творилась работа, столь их удивившая.

— Э, да вы, видать, не местные, добрые господа! Это костер для Бетизака, гори он в аду! Вот уж истинно король, его величество, свое благоволение нам, сирым, явил — избавил нас от этого кровососа, от выжиги этого чертова, прости меня Господи! Уж сколько нам зла да неволи от него пришлось терпеть — и не передать! Что ни год — так новые налоги, да поди попробуй не заплати… сейчас же разорит, по миру пустит, еретик проклятый… Чего желают добрые господа? Вы уж простите великодушно, если я чего не так сказал, радость-то какая, поневоле обомлеешь!

Добрые господа (несколько обескураженные с виду) пожелали еще вина; хозяин торопливо удалился.

— Что здесь происходит, Пьер? Мы что-то упустили? Мессир Беррийский сказал ясно: передать письмо, дождаться выдачи казначея и привезти его к нему. Какой, черт его дери, эшафот?!

— Друг мой, я боюсь, что монсеньор опоздал. Бетизака предали… это ясно как день. Но что же они ему нашептали, ведь суд признал его невиновным… Что этот болван говорил… еретик? Господь вседержитель, не может быть… — и рыцарь снова подозвал хозяина.

— Вот что, любезнейший… А скажи-ка нам, за что же казнят этого Бетизака? Мы слышали, суд его оправдал.

— Это так, добрые господа — трактирщик расплылся в подобострастной улыбке, он был явно польщен вниманием со стороны столь важных господ, — да что этот суд, болтовня одна! А только говорят, что Бетизак — сатану ему в собутыльники! — сам признался: мол, не верю я в Господа вашего, Богоматерь за последнюю девку почитаю, а святое причастие из церкви во рту несу до дому, да в зловонный горшок сплевываю… прости, Господи! — и хозяин трактира перекрестился. — А еще говорят, что казначей наш по ночам черным котом оборачивался, да в открытые окна забирался, младенчиков душил…

— Скажи еще, что он всех ваших девиц перепортил… — проворчал под нос сир де Нантуйе и взмахом руки отослал трактирщика прочь.

— Плохи наши дела, сударь мой Меспен… А бетизаковы так пожалуй и похуже. Что ж, попробуем навестить его в тюрьме, может, образумим…

Тюремщик, к которому обратились посланники герцога Беррийского, был очень смущен тем, что ему приходится отказывать таким важным господам.

— Тысячу извинений, монсеньоры… Я — а также эти четыре пристава, присланные сюда самим королем, да ниспошлет ему небо всяческих благ, — получили строжайшее указание никого не пропускать к заключенному, а тем паче никому не позволять говорить с ним… за выполнение же сего приказа отвечаем мы головой. Не станете же вы, монсеньоры, подстрекать нас нарушить приказ самого короля!

В полном молчании, стараясь не глядеть друг на друг, посланники вернулись на свой постоялый двор, заплатили по счету, оседлали лошадей и поспешили покинуть славный город Безье, словно он был зачумлен или на него снова надвигалась армия епископа Арнальда Амальрика.

… Глаза Бетизака уже привыкли к темноте, и он уже различал очертания своего узилища, охапку полусгнившей соломы на полу, темные извивы цепей. Голод и холод, получив от него свою долю страданий, оставили его в покое; Бетизак впадал в какое-то полусонное оцепенение, из которого его вывел знакомый голос.

— Привет тебе, Пейре… Я понимаю, что звучит это не совсем достойно, но… ты не передумал? Понимаю, что из-за этих небольших неудобств ты вряд ли решишься поступить ко мне на службу, и все-таки — мне не хотелось бы тебя терять. Я не стану больше повторять своего предложения, скажу только одно: ты можешь обратиться ко мне в любой, хоть самый распоследний момент. Пока ты жив — я жду тебя. Не падай духом… держись, Пейре.

И снова наступила тишина. Бетизак пошевелился; малейшее его движение вызывало ржавое звякание цепей и отдавалось болью в онемевшем теле. Неожиданно слух его уловил звуки шагов за стеной, тяжелая дверь заскрипела, в камеру метнулся рыжий свет факела, заставивший Бетизака зажмуриться. Когда он открыл глаза, то увидел перед собой своего давнего знакомого, мэтра Роже Грезийона, в сопровождении двух стражников. С усилием Бетизак разлепил спекшиеся губы и проговорил:

— Приветствую вас, мэтр Грезийон… Что привело вас в мою скромную обитель? Неужели вы принесли мне вашего доброго вина и толику домашней снеди?

— Все шутите, Бетизак… Знаете, меня все время удивляло это ваше свойство — сочетание эдакого холодного достоинства и умения пошутить. Впрочем, не буду тратить ваше столь драгоценное время. Увы, я снова принес вам дурные новости. Плохи ваши дела, Бетизак, ох, как плохи.

— Спасибо на добром слове…

— Не перебивайте… А ведь я предупреждал вас еще тогда, при первой нашей встрече: не суйтесь в мои дела, сколь бы занятными они вам не показались. Ну какое лично вам было дело до сохранности королевской казны, а? Согласитесь — ровным счетом никакого. Так нет, засуетились зачем-то, бросились правду искать… сколько мне из-за вас беспокойства принять пришлось — и не передать. Неужели вы думали, что я все это прощу и забуду? Так что в следующий раз, коли судьбе будет угодно снова свести нас на узкой дорожке, поторопитесь убраться куда подальше… ради собственного же блага. А вообще-то вы оказались весьма любопытным противником, позабавили меня; и насчет еретика вы это удачно придумали — переправят вас в Авиньон, и дело с концом. Глядишь, и при папском дворе приживетесь, святые отцы тоже любят денежку копить

Бетизак молча рассматривал говорившего, словно видел его в первый раз: плоское лицо со скошенным подбородком и острым носом, выпяченная нижняя губа, глаза голодного хорька… и ему пришло в голову, что сейчас, при свете чадящего факела, этот человек куда больше похож на дьявола, чем тот, что приходил к нему накануне. Он слушал эту презрительную нотацию и чувствовал, как в душе его разверзается та бездна и поднимается та волна, каковые не остановит ничто в мироздании.

С самого детства Пейре Бетизака учили быть добрым христианином и неукоснительно выполнять свой долг; он же, будучи от природы честным и даже несколько педантичным, чересчур добросовестно затвердил эти уроки… За годы службы ему приходилось видеть всякое: и открытое, наглое воровство, и искусные тайные махинации; он видел, как прежде честные люди теряли разум при виде денег и пускались во все тяжкие, лишь бы урвать и себе немалую толику… Его неоднократно пытались подкупить, переманить, соблазнить… А он оставался тем, кем был изначально — верным, достойным слугой, блюдущим интересы и честь своего господина. Когда случай столкнул его с Роже Грезийоном, ему показалось, что он увидел свое отражение в кривом зеркале — перед ним стояла его абсолютная противоположность — лукавый, лживый, вороватый слуга, откровенно презирающий своего хозяина… Возможно, именно поэтому Бетизак и ополчился на советника-казнокрада: он чувствовал в нем родственную душу, только вывернутую наизнанку, омерзительную в своей извращенности — и необратимо близкую. Каждый раз, сталкиваясь с Грезийоном, Бетизак вспоминал слова одного из проповедников, клеймившего телесные радости. Тело человеческое отвратительно, говорил он, будь то тело прокаженного или прекрасной девицы. Вспомните, что содержится в ваших ноздрях и кишках, представьте себе эту слизь, нечистоты, их вонь… Человек суть кожаный мешок, наполненный гнусным пометом. И Грезийон представлялся Бетизаку им самим, вывернутым всей мерзостью наружу…

И вот теперь он, Пейре Бетизак, сидит на гнилой, осклизлой соломе, закованный в цепи, как будто он душегуб или чернокнижник, а этот архиподлец читает ему наставления. Насмехается. Поучает. Бетизак был сильным человеком, он многое мог вынести. Но только не торжество мерзости.

— Достаточно, Грезийон, меня сейчас стошнит. Оставьте меня… как вы тогда выразились?. гнить в моей добродетели и ступайте домой, к молодой жене…

Последние слова были явно лишними, в них прозвучало слишком много горечи, и Грезийон не мог этого не заметить.

— А, все еще не забыли? Угораздило же вас влюбиться в наследницу земель, входивших в мои планы! Уверяю вас, сама девица меня совершенно не интересовала и мне не доставило ни малейшего удовольствия раздвигать ее холодные трясущиеся коленки, равно как и слушать ее стоны и всхлипывания. Мне нужны наследники; хотя, боюсь, больше троих она не осилит — здоровьем слабовата…

Даже каменные стены тюрьмы, слышавшие немало занятных вещей, не выдержали и плюнули. Железными скобами, удерживавшими цепи. Бетизак молча кинулся на королевского советника. Он успел только сбить его с ног и изо всех сил пнуть в то место, кое отвечало за появление наследников; стражники оттащили его и избили — не смертельно, но весьма основательно. Лежа на ледяном полу, отхаркиваясь собственной кровью Бетизак услышал скрип двери, ощутил последний удар тупым концом копья под ребра и потерял сознание.

6.

Любви моей высокий дар

Целит и ранит.

Зима по воле дивных чар

Пестрит цветами.

И плеть дождя, и ветра свист –

Все возлюбил я.

И песнь моя взлетает ввысь,

Расправив крылья.

На следующее утро, едва пробило десять часов, Пейре Бетизака привели во дворец епископа, где уже собрались члены церковного и светского суда, назначенные епископом и королем. Главный бальи Безье, мэтр Готье Бушар, выглядевший так, словно его уличили в ограблении нищего слепца, обратился к судьям с речью.

— …Взгляните же на Бетизака, коего мы предаем вам как нечестивца и еретика, отпавшего от веры, и да не помешает вам то, что был он весьма важной персоной, поступить с ним так, как заслужил он своими делами.

Один из членов церковного суда спросил у Бетизака, действительно ли он был таким отъявленным негодяем, и попросил его принародно сознаться в ереси. Обвиняемый, с трудом шевеля разбитыми губами, ответил только:

— Да.

Как и полагается, этот вопрос был задан трижды, и трижды звучало глухое «да». А затем колеса правосудия завертелись с такой скоростью, каковой не видел никто с самого сотворения мира. В мгновение ока церковный судья передал дело Бетизака в руки бальи Безье, возглавлявшего от имени короля светский суд, бальи же приказал вывести его на площадь.

Уже выходя из зала суда, Бетизак услышал зловещее клацанье гнусного колокола: бумм-бца, бумм-бца… Какому несчастному выпал срок, подумал он про себя, кому сегодня вкушать позор недостойной смерти?

Да тебе, дуралей — сказал ему высокий столб с железным ошейником и цепью. Тебе, тебе — прошептали вязанки хвороста, сложенные рядом. Тебе, кому же еще — ухмыльнулось лицо палача. В те секунды, что понадобились Бетизаку, чтобы увидеть это, он понял все: и то, что его обманули и предали, и то, что уже ничего не поделаешь и не изменишь.

Его подтащили к столбу, надели на шею ошейник, затянули его не слишком туго — чтобы не задохся раньше времени и не испортил собравшимся удовольствия; обмотали цепью, притянув к столбу. Пока подручные палача старательно обкладывали его вязанками хвороста, Бетизак, шурясь от яркого дневного света, оглядывал площадь. Как много людей, оказывается, ненавидели его, экая давка… помост для знати… король, его советники, придворные… кто это машет рукой?.. а, Грезийон… придворные дамы, а среди них… да нет, это невозможно… Господи, за что?!.

Она была среди них, пришедших смотреть на его казнь. Немного изменилась — осунулось милое личико, взгляд потускнел, около рта появились жесткие складки… и все же это была она — его возлюбленная Алиенора, его прекрасная майская королева…

Любви моей высокий дар целит и ранит… Палач под ликующие вопли толпы поджег хворост. Любимая, пусть Бог благословит твой каждый час… когда б сильней сказать я мог, сказал бы, верь мне, сотни раз… Весело затрещав, пламя побежало по сухим веткам. Но что сказать сильней, чем то, что весь я твой, что так любить тебя не будет уж никто… Благодатное тепло коснулось окоченевших от холода ног Бетизака. С тобой ни горя, ни забот, ты постоянна, ты верна… и мне никто не подмигнет: мол, штучка у тебя жена!.. Волны горячего воздуха гладили его застывшее лицо, шевелили ставшие совсем седыми волосы. А если стал я слеп, любя, так лучше б я тебя не знал, — не дай мне Бог страдать из-за тебя!.. Бетизак еще раз отыскал в толпе ее лицо, молясь горячее всех костров мира, чтобы ошибиться, обознаться — и умереть спокойно; но он редко когда ошибался, не вышло и на этот раз. И тогда Пейре Бетизак, бывший казначей герцога Беррийского, вздохнул, закрыл глаза и обратился к тому, кто все это время терпеливо стоял по левую руку.

В одно мгновение, минуя все ощущения, Бетизак оказался перенесенным из пылающего костра на окраину площади; рядом с ним стоял Люцифер. Он накинул на плечи так и не согревшегося человека теплый плащ, подбитый мехом, и протянул флягу с вином.

— Выпей, а то наверное в горле пересохло…

Бетизак послушно глотнул, все еще не очень понимая, что же с ним происходит, закашлялся, снова глотнул. Затем оглядел площадь, увидел эшафот, а на нем — самого себя.

— Кто это там?

— Не кто, а что… Это твоя Видимость; да не переживай — в ней нет ни капли живой плоти, там просто нечему страдать. Считай, что сгорает одно из твоих отражений… или одна из теней.

У Видимости уже загорелись волосы, кожа на лице почернела, а еще через несколько минут ее тело бессильно обвисло на витках цепи. Толпа восторженно орала, людей трясло в самом омерзительном из экстазов — в экстазе публичной казни. Люцифер сплюнул на землю (на том месте, куда попал его плевок, земля задымилась) и хлопнул Бетизака по плечу.

— Довольно… Хватит, еще насмотришься. Пойдем отсюда, поговорим в более приятном месте.

Опять же в мгновение ока они очутились в теплой, богато обставленной комнате, в которой Бетизак с изумлением узнал свой кабинет.

— Твой дом сейчас пуст, — отвечая на его невысказанный вопрос, сказал Люцифер, — его, как и все остальное, прибрал под свое крылышко мэтр Грезийон… то есть его величество король. Мы побудем здесь немного, поговорим… Эй, может быть, все-таки пригласишь присесть, по праву истинного хозяина?!

Они сели поближе к камину, помолчали немного. Первым заговорил Темный Ангел.

— Почему ты позвал меня, Пейре? Ведь не из-за боли же… Ты выдержал бы и не такое, верно? Так что же побудило тебя отвернуться от Света?

— Алиенора… она была там, смотрела на мою казнь… О, я не был безупречен в отношении к ней, я во многом виноват… Я был так глупо сдержан, такого скупого выражения чувств устыдились бы не только певцы старой Окситании, но и современные бессердечные виршеплеты… но я любил ее! Возможно, я чересчур быстро поверил в ее грех — но я так и не простил себе этого… Понимаешь, Люцифер, Алиенора и была моим Светом. Сегодня мой Свет сам отвернулся от меня.

— Да-а-а… — протянул Люцифер, — А ты не подумал о том, что ее могли принудить к посещению сего увеселительного и богоугодного мероприятия? Например, муж…

Бетизак вздрогнул.

— Нет, не подумал. Что ж, в таком случае скажи мне, как оно все было на самом деле.

Люцифер расхохотался.

— От кого ты требуешь правды, от меня, Отца Лжи?! И ты мне поверишь?!

— Я тебе верю.

— Благодарю, — посерьезнев, поклонился Люцифер. — Но допустим, что госпожу Грезийон действительно заставили прийти на твою казнь. И после этого ты снова почувствуешь себя осиянным? И в моей спасительной Тьме уже не будет нужды?

— Пожалуй, что так… Ты отправишь меня обратно на костер?

— Тьфу! Эх, Пейре, я ведь все — таки Люцифер, а не какой-нибудь Грезийон… Перенесу тебя в Авиньон, а уж там ты и сам устроишься.

— Заманчиво. Но ты так и не ответил мне — как оно было на самом деле.

Люцифер смущенно усмехнулся…

— Она много страдала, Пейре, а страдания ожесточают. Тебе придется много раз слышать разглагольствования о том, что боль смягчает человеческую душу, воспитывает, возвышает… Чушь херувимова! Прости. Ее никто не заставлял. Она хотела видеть твои муки, возможно, для того, чтобы забыть о собственных.

Они несколько минут сидели в молчании, глядя каждый в свою душу. Наконец, Бетизак поднялся и протянул руку собеседнику:

— Я более не вижу Света. Покажи мне Тьму.

— С превеликим удовольствием, — и Люцифер ответил ему крепким рукопожатием.

Часть третья. В саду

Место, куда Люцифер привел своего нового слугу, было сущей глухоманью. Обширная поляна посреди густого леса, высокая, нехоженая трава и несколько больших, грубо обтесанных каменных глыб, составленных в подобие круга и накрытых каменной же плитой.

— Ну, вот мы и дома, — Люцифер с видимым удовольствием вдохнул свежий, настоянный на травах, воздух, — давай-ка присядем, я тебе объясню, что к чему.

На поляне были беспорядочно разбросаны несколько серых валунов, они вполне подходили для сидения.

— Помнишь, я тебе говорил, что обустраиваться после Дня Гнева нам помогали Старые Боги? Так вот, это место — их бывшее капище… не главное, малоизвестное, но очень уж уютное. Нам понравился этот лес, в нем хорошо отдыхать после суеты городов… опять же тишина, люди сюда не заходят. А кроме того, место это не пустое, прямо под ним — колодец Силы, пей — не хочу. Наш дом здесь, — и Люцифер указал на каменный «домик», — конечно, это только Знак Входа, тут и семейству цвергов будет тесновато. Ну, да что это я рассказываю, пойдем, сам все посмотришь.

Хозяин встал и кивнул слуге следовать за ним. Они подошли ко входу в старое капище и протиснулись внутрь, согнувшись втрое. Внутри было темно, только узкие лучики света просачивались через щели между валунами на плотно утоптанную землю, пахло временем и тишиной. Люцифер негромко позвал:

— Велиал, брат мой, открой двери!

— Наконец-то, мы уже заждались тебя, — ответил невесть откуда низкий, приветливый голос и в ту же минуту одна из каменных глыб бесшумно отодвинулась, открывая широкий, ярко освещенный вход в Адские Сады; вниз вели пологие, черные ступени лестницы.

Впоследствии Бетизак — вернее, уже Мастер Теней — многократно ходивший этой дорогой, знавший каждую ступеньку, каждый светильник — пытался вспомнить, что же особенно поразило его в тот первый день. Огромные пещеры, высотою с кафедральный собор, в который росли настоящие сады — из диковинных мхов, ажурных папортников, грибов самых причудливых форм и расцветок, светящихся лиан… В одной из пещер было озеро, похожее на черное зеркало, стены ее были заняты книжными полками, заполненными книгами на всевозможных наречиях, а высоко в воздухе, под самым сводом трепетали души еще не написанных книг — они были похожи на стаю шуршащих белых птиц. Прекрасный замок белого, слегка мерцающего камня — его построили природные духи, подчиненные Старым Богам, в нем жили и ангелы Тьмы, и их слуги. Пещера-загон, вход в которую перекрывала стена сине-белого пламени и где держали изымателей особо отличившихся душ (тогда их тоскливо-утробное рыканье заставило Бетизака отшатнуться и чуть ли не спрятаться за Люцифера). Земля, усыпанная где — золотым песком, где — шариками янтаря вперемешку с изумрудами, а где и навечно замерзшими каплями крови… или поросшая бледно-лиловой, шелковистой травой. А может, его больше всего поразило пламя неистово-рыжих волос Огневицы? Или безумная красота Лилиты?

Люцифер сразу же провел Бетизака в самое сердце замка, в свои покои. На полу зеркально-черного камня серебром были обозначены звезды и их небесные пути, па потолке же была искусная роспись, изображавшая летнее светлое небо, с легкими облачками и бело-желтым шаром солнца, от которого действительно исходили свет и тепло. Мебели, удобной и простой, было мало, на стенах висело несколько зеркал (некоторые были занавешены тканью). Люцифер усадил человека на невысокий табурет и сам уселся на такой же напротив.

— Прежде чем я обучу тебя твоей работе, и ты почувствуешь себя в силах ее выполнять, я должен кое-что изменить в тебе, Пейре. Ты приглянулся мне таким, какой ты есть, но для того, чтобы ты стал моим придворным Мастером, с некоторыми свойствами твоей натуры нам придется расстаться безвозвратно. Предупреждаю честно: будет больно.

В этот момент в комнату вошла девушка маленького роста, хрупкая и изящная, с коротко стриженными темными волосами, на ее миниатюрном личике выделялись глаза раненой лани — огромные, мудрые и страдающие; одета она была в длинное легкое платье гранатового цвета.

— Проходи, Ата, я ждал тебя. Вот, полюбуйся: это мой будущий Мастер Теней. Я надеюсь, ты не откажешь нам в помощи — мы начинаем первичное преображение.

Девушка молча улыбнулась, кивнула Бетизаку и встала у него за спиной, положив руки ему на плечи. Люцифер же придвинулся еще ближе, так что его колени упирались в колени Бетизака, и сказал:

— Сейчас ты дашь мне свои руки… я буду держать тебя очень крепко, возможно, даже крепче, чем тебе бы хотелось. Как только наши ладони соприкоснутся, закрывай глаза и ни в коем случае не открывай их. Когда я буду работать над тобой, мой внешний облик изменится, и вид его тебе пока не по силам. Запомни: не открывай глаза. И внимательно слушай меня: я не оставлю тебя в неведении относительно того, что же именно я сделаю с твоей душою; и если вдруг ты с чем-то уж очень не захочешь расставаться, почувствуй это… так сильно, чтобы я согласился с тобой. Ты все понял? Ата? Итак…

Видимо, все недоумение и растерянность минуты отразились у Бетизака на лице; Люцифер глянул на него и засмеялся.

— Ты что, ждал, что я тебя в пыточную поволоку?! Оставь… Я — если пожелаю, конечно — и без чьей-либо помощи, и в самой уютной обстановке могу причинить т а к у ю боль, что даже Мастер Безумия хвост подожмет. Так что доверься мне и постарайся не кричать… — и он снова засмеялся.

Их ладони соприкоснулись, пальцы тесно и крепко переплелись; в ту же секунду Бетизак сомкнул ресницы. Минуту-другую ничего не происходило, только постепенно учащалось дыхание Люцифера. И вот наконец Пейре Бетизак, бывший казначей герцога Беррийского, почувствовал, как пальцы, так плотно переплетенные с его собственными, начинают удлиняться и холодеть. Вскоре ему казалось, что кисти его рук вплоть до запястий оплетены клубками змей. Когда же он услышал голос своего нынешнего хозяина, то чуть не сорвался и не нарушил его просьбу — не кричать… Голос Люцифера, и без того не совсем человеческий, сейчас звучал то как хриплый клекот, то как разъяренное шипение; но говорил он вполне разумные вещи, и Бетизак вскоре успокоился и даже стал понимать, о чем, собственно, идет речь.

— Так, посмотрим, посмотрим… чем же наградил тебя Всевышний… Отлично, я не ошибся; Ата, ты только посмотри, в основе субстанции — честность, да какая… истинный алмаз… Оставляем… какому же хозяину нужен нечестный слуга. А еще, друг мой, я оставлю тебе снисходительность — иначе тебе будет противно и скучно с людьми, и пусть они останутся тебе интересны… А вот это тебе только помешает… тихо-тихо, я объясню. Во-первых, жалость. Даже ваши жалкие докторишки вытравляют в себе это качество — на всех не напасешься, говорят они… и это тысячу раз верно! Не для докторов, конечно, а для тебя. Во-вторых, твоя милая детская доверчивость. В-третьих, способность любить, сожалеть, тосковать… ни к чему. Только силы отнимает. Ну, и еще кое-что…

До этого момента Бетизак ощущал только неприятный холод в области сердца, словно ледяные щупальца обвили его и сжимали, пробуя на прочность. И вдруг на него обрушилась такая боль, что по сравнению с нею костер показался бы тихой лаской. Тупые иззубренные когти впились в его грудь, вскрыли ее, взломали ребра как сухие тростинки… и сердце его легло в обжигающе-ледяную ладонь хозяина. Бетизак сквозь туман почти непереносимого страдания почувствовал, что Люцифер склонился к его разверстой груди и ощутил, как в нежную, трепещущую плоть сгустка его души впиваются жадные, острые зубы и начинают неторопливо, тщательно выгрызать клочок за клочком. И — сколь ни невероятно это звучит — вместе с чудовищной болью расчеловечивания еще не Мастер Теней, но уже и не Пейре Бетизак чувствовал облегчение и почти что удовольствие. И еще — благодарность… благодарность за то, что он не любил больше Алиенору и не тосковал по ней, за то, что не мучался сожалениями по поводу проигрыша Грезийону, за то, что не жалел более никого и ни о чем…

Наконец, Люцифер отстранился, хрипло и влажно дыша. И тому, над кем он так славно потрудился, вдруг захотелось открыть глаза и посмотреть на него. Человек (не совсем, впрочем) с трудом подавлял это желание, его веки предательски затрепетали, но Люцифер оказался быстрее.

— А-ххх-та-ррххха, — имя помощницы почти потонуло в рычании, но ей это не помешало; и тут же на глаза нового слуги легли нежные, теплые, маленькие ладони… ресницы встрепенулись, словно мотыльки, пойманные в горсть, и успокоились.

— Не бойся… Господину еще предстоит преодолеть твою смертность, а Владычица так просто никого не отпускает, тебе придется почувствовать ее… и не один раз… — прошелестел на ухо будущему Мастеру чуть хрипловатый, чувственный голос.

Люцифер тем временем развернул руки своего слуги ладонями вверх и отпустил их. Затем взял левую руку и повел чем-то острым вдоль линии жизни все дальше и выше, за сгиб запястья; из пореза тут же начала сочиться кровь… хозяин слизывал ее. Линия захлестнулась петлей и вернулась к своему началу. И в этот момент Бетизак с ужасом понял, что умирает. Нет никаких Адских Садов, никаких подземных дворцов, нет ничего и никого, только невозможная боль пузырящейся ожогами кожи и удушье, разрывающее грудь. Он, Пейре Бетизак, покинутый всеми ангелами и демонами этого мира, задыхается от едкого дыма в пламени костра. А потом — тихо угасает в одинокой, неуютной постели старого холостяка, оплывая последним холодным потом как гаснущая свеча — воском. А потом — истекает кровью на каком-то неведомом поле брани, среди тысяч тел себе подобных. А потом — тонет в море, оглушенный огромной волной. А потом… Он пережил не один десяток смертей, прежде чем Владычица решила, что с него довольно; но каждая из них — от легкой до мученической — была ему равно страшна и ненавистна. То острие, которым Люцифер вычертил новую линию его жизни (кажется, это был коготь…), впилось в ее основание, вонзилось в самые глубины его существа… и внезапно все закончилось.

— Открывай глаза… ученик, — голос у Люцифера был усталым, но довольным, — на сегодня все. Пойдем, тебе надо отдохнуть. Приляг вот здесь, — он уложил обессилевшего уже — не — человека на низкое ложе, прикрыл его каким-то темным мехом, присел рядом.

— Я… очень… кричал?… — едва дыша, спросил тот.

— А как же… Да не переживай, здесь тебе этого никто не поставит в упрек… Ну, будет с тебя на сегодня. Отдыхай.

И Люцифер провел рукой по лицу лежащего, словно стирая следы пережитого, а подошедшая неслышно Ата положила свою легкую ладонь ему на лоб… Сон пришел мгновенно и свалил его, как тяжкая болезнь.

Вот уже несколько недель ученик Тени жил в покоях Люцифера. Его обучение продвигалось поразительно быстро, хозяин был им доволен. Первое, что будущему Мастеру Теней пришлось выучить — это язык, на котором были составлены все заклинания, управляющие Тенью; язык древний, мелодичный и грозный.

— Кто говорил на этом языке, Хозяин?

— Сколько раз тебе повторять: зови меня по имени… ведь ты мне не раб. А что касается языка… Видишь ли, на земле, кроме вас — людей, жили еще расы, так сказать, побочные дети Творца. С вашим приходом некоторые из них ушли в тень, спрятались, некоторые — совсем исчезли… до поры. И был некогда народ — прекрасный, дивный народ… Они чтили мудрецов, славили воинскую доблесть, воспевали красоту своих женщин… но и только. Они были настолько прекрасны и совершенны, что каждый из них заменял самому себе все и вся; так что мир, в результате, оказался им попросту не нужен. Кстати, некоторые из них стали моими слугами… и не последними. Россказни отцов-проповедников о происках суккубов вкупе с инкубами весьма близки к истине. А язык их действительно хорош… Итак, назови мне слова, отпирающие врата гнева.

— Draug — na — Rut, veni to Dagor!

— Отлично. А что сие означает?

— Волк гнева, гряди на битву!

— А какими словами ты будешь заклинать погружаемого в уныние?

— Seine to fuin on Heleworn! Linge at Dehelduwatt, girif et Helkharakse…

— И как ты истолкуешь сие?

— М-м… Пожалуй, так: взгляни в глубину зеркала мрака! низринься в пепел, в ледяных челюстях содрогнись… Верно?

— Верно. А теперь давай рассмотрим следующую формулу…

Затем пришел черед учения о Тени, о той великой силе, что дремлет у ног каждого из смертных. Люцифер рассказывал своему ученику о ее первоэлементах, о их возможностях, о их мерзейшей мощи.

— … Иногда оказывается, что первоэлемент — всего лишь пусковой механизм, камешек, обрушивающий лавину. Возьми, к примеру, алчность. Следствием ее освобождения могут стать воровство, мошенничество, обман, даже убийство… Или гордыня. Возгордившийся человек начинает слушать, видеть, чувствовать и любить только себя… сколько боли он способен причинить в таком состоянии? А если он возгордится своею добродетелью?.. Главное — угадать, какой именно из семи первоэлементов освободить в каждом определенном случае. Вот об этом мы сегодня и поговорим…

Наконец, когда все знания, необходимые Мастеру Теней, были изложены и усвоены, Люцифер повел своего ученика в одну из дальних пещер, где обосновались кузнецы-цверги — народец неуживчивый, сквалыжный, жадный и мстительный, но удивительно искусный в деле изготовления магических предметов, предназначенных для служения Тьме. Один из них, едва завидев хозяина, оторвался от столика с инструментами, на котором возвышалось нечто вроде недоделанного ковчежца для святых мощей (это действительно был ковчежец, за таковой его и продали какому-то аббатству, но вот вместо святых мощей там был коготь морского дракона, обладающий удивительным свойством притягивать к себе молнии…) и дробной рысью подбежал к нему.

— Мое почтение, господин. Желаете посмотреть на нашу работу? Или у вас есть новое дело для нас?

— Угадал, уважаемый Гронто. Вот, привел вам своего будущего придворного Мастера, а это — материал для его магического предмета, — и Люцифер потряс в воздухе небольшим кожаным мешочком, — очень прошу тебя, Гронто, оторвись на время от своей безделушки, помоги ему.

— Слово господина — как дыхание вечности. Пойдемте со мною, юноша, — и цверг повел несколько опешившего от такого «комплимента» ученика (уже давным-давно вышедшего из юношеского возраста) к отдельно стоящему столу.

— Что ж… посмотрим, — и маленький кузнец высыпал на гладкую каменную столешницу несколько (семь) драгоценных камней, немалой величины и поразительной яркости. Цверг сопнул носом, запыхтел как кузнечные мехи… было ясно, что если бы не истинная преданность господину и не желание блеснуть мастерством, помогая самому придворному Мастеру, то он, Гронто Медный Штырь, уже давно бы перерезал «юноше» горло, спихнул его тело в ближайшее озерцо лавы и сидел бы себе, любовался камушками всласть.

— Что будем делать, господин будущий Мастер? Жезл, медальон, ларец?

— Нет, уважаемый мэтр Гронто, не это. Не с руки мне будет медальон крутить или ларцом размахивать. А сделаем мы, пожалуй, кольцо.

— Кольцо? — усомнился Гронто, — Не многовато ли камней для одной оправы? Посмотрите, как они прекрасны! Каждый из них достоин собственной оправы, разве не так?

— Может, и так, но семь колец на руках мужчины — еще больший перебор, мастер Гронто. Нет, их судьба — быть в одной оправе… А расположить их надо вот так… — «юноша» нарисовал на листе пергамента причудливый, с плавными изгибами контур и принялся выкладывать на него камни.

— Вот так… Здесь — черная бездна уныния, застывшая кровь гнева, осколок небес гордыни и — розовый сгусток сладострастия; а вот сюда — рыжее пламя кухонного очага для чревоугодия, золотые блестки для алчности и фиолетовый яд зависти. Ну, что скажете, мастер?

— Что скажу?… Скажу, что ежели бы у Господина не было на вас столь определенных и необратимых планов, то я выпросил бы вас к себе в ученики… а потом ходил бы и пыжился от гордости: мол, я его основам учил, вот оно как!.. Отменно придумано, будущий Мастер — ритм задан, мера соблюдена, все на своих местах… ни один не потерялся… Ну, а теперь уж моя очередь. Вам — задумывать, мне — замысла суть созидать. Приходите через два дня на третий, раньше не управлюсь, много тонкой работы.

— Удачи вам, мастер Гронто.

— Благодарствую. Ну, бывайте!..

… И старый цверг не подвел. Кольцо действительно вышло на славу; оно удобно устроилось на указательном пальце ученика Люцифера, не мешало, не соскальзывало. Недоставало ему пока только одного — силы.

В этот день Люцифер усадил будущего Мастера Теней напротив одного из закрытых зеркал.

— Сегодня я познакомлю тебя с твоими будущими товарищами по цеху, с другими моими придворными Мастерами. Пока заочно; встретитесь, когда ты обретешь силу истинного Мастера. Смотри, — с этим словом Люцифер откинул расшитую павлиньими глазками ткань и дохнул на гладкую, непроницаемо серую поверхность зеркала. Оно затуманилось, пошло радужными разводами, стало светлеть и, наконец, сделалось совершенно прозрачным, как родниковая вода. Немного погодя в зеркале стали появляться фигуры и лица, Люцифер подробно разъяснял ученику их возможности и род занятий.

— … Это — Мастер Сновидений, в обиходе — Кошмарик. Да, чуть не забыл тебе сказать, что у моих Мастеров есть имена официальные, можно сказать — ритуальные, они — для работы; а между собой они употребляют дружеские прозвища… так как-то уютнее. Так вот, Кошмарик… видишь, он сейчас помавает жезлом… он злой гений призрачной страны снов.

Из глубины стекла на них смотрел изящный юноша с иссиня-черными, длинными волосами и красивым лицом злой девочки; на нем был серебристый камзол, длинный белый плащ, а в руке он держал небольшой серебряный жезл, украшенный живыми алмазами (то есть теми, что не уснули в утробе недр, а сохранили голос и помнят свои песенки).

— Мастер Сновидений насылает злые, обидные, страшные сны, своими бесплотными ужасами он может довести человека до помешательства… Или пришлет сон-обманку — по всем признакам вещий, а на деле — сущее надувательство… А вот это — Мастер Мести. Ну конечно она — женщина, разве может мужская мстительность равняться с дамской?! И в подметки не годится!..

У Мастера Мести были огненно-рыжие, буйно вьющиеся волосы, сверкающие зеленые глаза и упрямо сжатый рот; на фоне ее травянисто-зеленого платья выделялся золотой пояс, лежащий на бедрах, к нему был прикреплен (безо всяких ножен) кинжал — искусной работы, блистающий драгоценной рукоятью и с лезвием, покрытым пятнами засохшей крови.

— Огневица — ее, кстати, привела Ата, она же ее и учила — помогает людям вкусить сладчайшего плода мести. У кого-то он вызывает оскомину, у кого-то отравление… Мастер Предательства, любимица Лилиты. Хороша, правда?

В зеркале снова появилась женщина — высокая, гибкая, с длиннющими золотисто-зеленоватыми косами и почти идеально прекрасным ликом античной статуи, который оживляли глаза хищной птицы. На ее полуобнаженной груди лежало дивное ожерелье, похожее на россыпь разноцветных росинок, перевитых серебристыми паутинками.

— Хороша… даже чересчур. Истинная дьяволица, если вы понимаете, что я хочу сказать, — и собеседники, переглянувшись, засмеялись, — ожерелье, разумеется, не простое?

— Еще какое не простое. Материалом для него послужили все известные мне яды — в закристаллизированном виде — и волосы сильфиды. Ее прозвище — Отрава… ей нравится.

В это время в зеркале появился новый персонаж: мужчина уже весьма почтенных лет, впрочем, никак не подпадающий под определение «старый». Он был красив — синие, веселые глаза на бронзовом лице, короткая бородка, белоснежные волосы, широкая, белозубая улыбка и золотое кольцо в левом ухе. Одет он был в черные шелковые рубаху и штаны, высокие сапоги серой замши, на поясе — ярко-алый шарф; в правой руке он держал небольшой хрустальный шар, в глубине которого словно плясал рой светлячков.

— Это — Мастер Соблазна, он же Искуситель. Он как никто умеет найти слабое место в том невообразимом пантеоне желаний, который сопровождает человека от рождения до смерти. О, он знает, что показать в своем хрустальном шаре, чтобы возжелавший сделал первый шаг в бездну. Сделать явным еще не осознаваемое желание, превратить слабое хотение в яростную жажду, представить доступное как запретное и тем самым извратить путь достижения — в этом ему нет равных. Я думаю, вам придется часто работать вместе. А вот это твой шестой товарищ по цеху. Присмотрись сейчас поподробнее, чтобы потом, при встрече, не вздрагивать и не таращиться.

… А было от чего и то, и другое проделать, а если кто нервами слаб — так и чувств лишиться. Представший в зеркале был одет в простую черную сутану, делавшую его фигуру еще более высокой и угловатой; он опирался на массивный черный посох, покрытый резьбой, сюжеты которой составляли всевозможные виды и способы пыток. Его абсолютно лысую голову украшала татуировка, начинавшаяся на шее: две змеи, вползающие со спины, обвивающиеся вокруг головы и оскалившие свои пасти на висках (когда Мастер говорил или, что еще ужаснее, улыбался, то казалось, что змеи неистово кусают его). Глаза Мастера были обведены темными кругами бессонницы, их отличало отсутствие ресниц и вертикальные зрачки; рот его, почти безгубый, скрывал за собой ряд острых, игольчатых зубов и длинный черный язык.

— …Мастер Безумия, находка Аваддона. Работа над ним была тяжкой, мы думали, что он не выживет. Видишь ли, ученик, все вы, мои Мастера, прежде чем приступить к исполнению своего предназначения, прошли ритуал расчеловечивания; так вот, ему пришлось солонее всех вас, вместе взятых. Его предназначение столь ужасно, что нам пришлось забрать у него почти все, чем наделил его Всевышний, даже его разум мы переделали на собственный, дьявольский лад. Ему не ведом страх, он не знает жалости, и ничего не помнит. Мы не тронули только чувство долга — оно и раньше было в нем сильнее всех прочих. Кстати, обиходного прозвища у него нет.

— Кто он? Вернее, кем он был?

— Разве это так уж важно? Что ж… он был тем, кого люди называют столпом веры, оплотом святости и еще всяко разно. Очень переживал из-за обилия зла в мире и искренне считал, что его отекшие за многочасовые бдения ноги, искусанное паразитами тело и шрамы от плетки-семихвостки количество этого самого зла уменьшат. Он очень много об этом молился… вот и домолился.

— Зачем он, Учитель? Со всеми остальными понятно, а что же делает он?

— Как что? Уменьшает количество зла. Правда, весьма малоприятным образом. Ты уже знаешь, что человекам на определенные промежутки времени отпускается некое количество как добра, так и зла, и не обязательно поровну. Но отпущенное должно быть реализовано, должно пройти через этот мир и оставить в нем свой след. Случается, что иногда зло застаивается — Мастера вовремя не срабатывают, еще какие-нибудь неурядицы в нашем хозяйстве — и начинает переполнять чашу, перехлестывает через край. Это чревато досрочным Судным Днем… или еще чем похуже. Так вот, в таких случаях и вступает в игру Мастер Безумия. В его власти одарить людей большим — очень большим — злом. Представь себе, что он пускает талую воду, грозящую затопить всю округу, по одному руслу — и топит одну только деревню… но всю целиком, не щадя никого и ни о ком не жалея.

— И каких же чудовищ он выпускает в мир?

— Разных… когда убийц-маниаков, когда фанатиков, когда изобретателей. Суть же всегда одна — его детища оставляют за собой вереницы смертей, неисчислимые страдания и горькое, неутолимое «за что?!», на которое нет и не будет ответа…

Через день после заочного знакомства с коллегами по ремеслу, ученик Люцифера удостоился Обретения Силы. Он мало что запомнил об этой церемонии, поскольку, несмотря на все свои старания держаться, поминутно терял сознание, захлебываясь в волнах черной магии. Действо происходило в самом нижнем из ярусов Адских Садов, максимально приближенном к Нижнему Дому. Зал представлял собой простую, ничем не украшенную пещеру, сквозь трещины в каменном полу пробивался багровый огонь глубин, еще немного света прибавляли колонии слабо светящихся полипов, облепивших местами стены; посреди пещеры был жертвенный стол, представлявший собой огромную, грубо обтесанную глыбу янтаря, внутри которой отчетливо виднелись очертания головы дракона. На этот стол уложили обнаженным того, кто некогда был Пейре Бетизаком, и встали кольцом те, кто некогда осмелился оспаривать власть Господа.

В изголовье встал сам Люцифер, по копне его вьющихся черных волос пробегали искры, черты красивого лица время от времени расплывались и сквозь них словно проглядывало второе лицо, в котором не было ничего человеческого. Лилита, чья невыносимо прекрасная нагота была прикрыта лишь плащом волос цвета красного золота. Мрачный и бледный Аваддон. Ободряюще улыбнувшаяся Ата, на этот раз одетая хитон, прозрачный как горный ручей. И другие… Они держали друг друга за руки, речатативом выговаривая-выпевая длинные заклинания, то склоняя лица над простертым на жертвеннике учеником, то запрокидывая их, дабы изрыгнуть в воздух пламя. А ему, распластанному и бессильному, казалось, что сквозь него прокатываются обжигающие волны пламени; словно опять его сжигают на костре, но на этот раз он сделан из более огнеупорного материала; временами на него накатывала дикая, слепая тоска — по весенним, буйно цветущим садам, по хрусту поджаристой корочки на добром ломте мяса — да под доброе вино, да с добрыми друзьями, по торжественному воскресному перезвону колоколов, по запаху парного молока, по крепкому дружескому рукопожатию, по вкусу любимых губ… Он знал, отныне все это для него попросту не существует, равно как и он не существует для всего этого. Пейре Бетизак держался, сколько мог, и еще столько же… а потом заплакал. Слезы, ледяные и тяжелые, как тюремные камни, стекали по вискам и капали на стол, где потихоньку испарялись. После одного из заклинаний, потрясшего мелкой дрожью стены пещерного зала, тело снискающего звания Придворного Мастера Тьмы выгнуло жестокой судорогой… после чего сознание милосердно оставило его. Надолго.

Очнулся он в совершенно незнакомой комнате, по убранству очень напомнившей ему кабинет, в котором он когда-то вел беседы с Полем Лимбургом, только более удобный. Встал; прошелся, оглядываясь, трогая и расматривая вещи, и внезапно в большом зеркале увидел самого себя — высокий мужчина, богато, даже роскошно одетый, серебристо-седой, прячущий всезнающий взгляд золотисто-бронзовых глаз под тяжелыми веками. Он поднял правую руку — на указательном пальце блеснуло кольцо, на сей раз уже не просто красивое, но и действующее… страшное кольцо Снимающего Печати.

Спустившись по широкой лестнице, он вступил в ярко освещенный зал; за овальным столом, уставленном самыми разными — от примитивной поленты до изысканнейших сортов дичи — кушаньями, сидели трое мужчин и две женщины; на небольшом возвышении стояло кресло. Из него при появлении нового лица встал сам Люцифер и негромко сказал:

— Итак, господа Мастера, как я вам и обещал, сегодня последнее пустое место за вашим столом будет занято. Представляю вам Мастера Теней!..

Представленный отвесил общий поклон и прошел к пустовавшему креслу, стоящему во главе стола. Люцифер же, пожелав им приятного вечера, удалился.

Мастера сели; они молча оглядывали друг друга; наконец, тишину нарушил вкрадчивый голос Отравы:

— Я надеюсь, Мастер Теней не в обиде на меня за мэтра Бушара?

— И вы не будете держать на меня зла за мэтра Грезийона? — поигрывая серебряной вилочкой, мило улыбнулась Огневица.

— Мои прекрасные дамы… ничего, как-нибудь сочтемся, — ответил он; все одобрительно засмеялись. — И не зовите меня столь официально; для вас я — … Паук.

И прежде чем приступить к трапезе, все придворные Мастера обратили свои взоры к сидящему в тени Мастеру Безумия. Он встал, поднимая бокал, и, вопреки ожиданиям, почти приятным, низким, вибрирующим голосом торжественно возгласил:

— Мы верны Господину и делу его во веки веков, — отпил глоток, поставил бокал на стол и, словно произнося клятву, медленно и тяжело сказал:

— Нас не должно быть.

— Нас не должно быть, — эхом откликнулись другие Мастера, опустошая свои чаши.

… Пир продолжался довольно долго; Паук успел перезнакомиться со всеми Мастерами, с интересом выслушал прогнозы дам в отношении его прижизненных врагов — прямо сказать, приятно неутешительные, с признательностью принял несколько советов Искусителя по поводу обустройства в миру («Главное — драть за услуги три шкуры… выдерживайте стиль, мэтр Паук, это всегда производит впечатление… и уважьте старика — не отказывайте в помощи моим… хе-хе… подопечным…»). Кошмарик, в бытность свою талантливый трубадур, избравший — увы! — слишком титулованный предмет для своих песен, со вкусом исполнил несколько собственных сочинений, одно из которых — «Десять верных рыцарей и выбор графини Сен-Клу» — заставило покраснеть даже Отраву, одетую непристойно даже для портовой шлюхи.

А на следующий день Мастера Люцифера отправились в мир, каждый по своим делам — кто соблазнять, кто… помогать, кто направлять и подсказывать; в Адских Садах остался только Мастер Безумия.

Их история, вернее, их истории на этом не заканчиваются; можно было бы порассказать много чего любопытного.

…Например, как Отраву и Огневицу угораздило влюбиться (женское естество непобедимо…) в одного и того же мужчину, и как они чуть-чуть друг дружку не угробили. И как потом выяснилось, рокового мужчину подставил им не кто иной, как Мастер Теней — предварительно подробнейшим образом разузнав об их романтических вкусах и эротических пристрастиях, а затем без малого год шлифуя манеры и речь красавца ландскнехта — белокурого гиганта с лицом Зигфрида и обаянием Оберона. Всем троим для порядка всыпали за пренебрежение своими основными обязанностями; ландскнехта же, после того, как им одновременно натешились примирившиеся Мастерицы, Лилите пришлось превратить в инкуба…

… А однажды, по прошествии нескольких лет после призвания Паука, Люцифер подарил ему копию Великолепного Часослова герцога Берриского работы братьев Лимбург. И глава Мастеров был удивлен и обрадован, увидев в сцене обручения знакомые лица — свое и Алиеноры… Она была, конечно же, невестой, а он — всего лишь спутником жениха, глядевшим на нее с отчаянием и злобой падшего ангела. Паук был рад, что Поль не забыл ни его, ни его печальной истории… Он наведался к старому другу-художнику… абсолютно безвозмездно.

… Кому-то может показаться интересной история о том, как Кошмарик помогал одному весьма посредственному живописцу-голландцу: во сне Мастер показывал ему во всех деталях сюжеты для будущих картин. Картины были написаны, снискали своему автору немалую славу, а его самого… впрочем, ни один труд по истории искусства не проливает свет на финал жизни художника.

Словом, историй хоть отбавляй…

Эпилог

… Сказать, что Алене катастрофически не везло — значит, ничего не сказать. Сначала этот дурень Петр, которого она таки заставила молиться, и который — ну а как же иначе?! — тут же разбил себе лоб (а заодно и ее нос, что вообще непростительно). Потом вынужденная жизнь в одной квартире с родителями, задающими уйму ненужных вопросов и постоянно лезущих не в свое дело. Потом лишение водительских прав за какое-то плевое нарушение. Пришлось пересесть на общественный транспорт, что настроения, в общем, не поднимало. Потом неприятности на работе: модельный бизнес вещь в принципе жестокая, а дуры-девчонки из алениного агентства ну никак не желали этого понимать, и каждая вторая норовила состроить из себя святую Цецилию. В общем, целый год псу под хвост.

Алена сидела в своем кабинете, прихлебывала зеленый чай и просматривала газеты. Без особой цели, так, чтобы убить время до собеседования с очередной красоткой. Неожиданно ее внимание привлекло объявление в витиеватой рамке: красивые, веские слова о жизненных трудностях, вызывающее доверие обещание помочь таковые преодолеть, необычное имя Мастера Теней… А в углу рамки очень стильное изображение паука, в паутине которого запутались цифры номера телефона… Алена, недолго думая — впрочем, как всегда в жизни — сняла трубку. Голос ответившего не разочаровал; он обволакивал, подобно драгоценному меху…

— Я буду искренне рад помочь вам… если вы готовы заплатить мою цену.

Конец

2004 год.

Content

Арден Лис Мастер теней

Часть первая. Плоды

Часть вторая. Древо

Часть третья. В саду

Эпилог