Сергей Чекмаев

Нетерпеливые

Слащавые дикторы убеждают вас с экранов, что Это случится завтра… Неправда! На самом деле Саркофаг откроется сегодня, в пять. А на восемь вечера уже назначен первый прием для элиты, для высших людей страны. Техники сейчас спешно перестраивают старый институтский конференц-зал.

Да-а… Давненько не доводилось нашему «ящику» принимать таких почетных гостей. В давно ушедшие времена развитого социализма спецплощадку-1339 то и дело навещали партийные шишки. А с приходом светлого капиталистического завтра «ящик» поменял название, стал Институтом Экспериментального Органического Синтеза, зато заметно потерял в финансировании. Страну больше не интересовали новые штаммы смертельных вирусов и идеальные боевые единицы.

Так бы и перебивался наш ЭКОС заказами на пищевые добавки, да генетически стимулирующие корма, но… Три года назад главным пришел Иммануил Арсенович Папанов. Кто-то из молодой поросли сразу же окрестил его «папой» Иммануилом – так и прилипло.

И разом все изменилось.

Вон он стоит – на второй контрольной площадке. Матерый человечище! Он не любит давать интервью, не терпит телекамер. Поэтому его мало кто знает в лицо, хотя и следовало бы. Еще бы! Как ни как, звезда первой величины в биосинтетике, хорошо, если не сверхновая. Невысокий, седоватый, в зубах – неизменная трубка, цепкий, уверенный взгляд, лицо голливудского киноактера – ни единой морщинки. Злые языки болтают, что женщины пачками валятся к его ногам. Не знаю. У нас он себе ничего такого не позволяет, хотя молодые аспирантки действительно бегают за ним толпами. А на мужчин он производит впечатление надежности. Сильный человек. На такого не страшно опереться – с первого взгляда ясно: при его поддержке горы можно свернуть.

Когда «папа» Иммануил начал пробивать наш проект, поначалу его даже не слушали. Куда там! Противники клеймили Папанова со всех страниц и экранов. Заочно. Сам он на ТВ не появлялся.

И что в итоге? Кто оказался прав?

Вот она, гордость ЭКОСа, – десятиметровой высоты бокс девятой лаборатории. В центре прямо из пола поднимается изящный горб Саркофага, весь в паутине энерговодов и контрольных датчиков. Сверху, по периметру бокса тянется антресоль, там сейчас застыли ребята из запасных смен, техники, аспиранты – все причастные, кому не досталось места за пультами контроля. Едва слышно пыхтит система поддержки жизнедеятельности.

Над Саркофагом нависает площадка, оттуда то и дело раздаются короткие команды. Смерть как хочется быть сейчас там! Ведь именно они первыми увидят Его лицо. На верхней крышке Саркофага есть маленькое смотровое окошко, не знаю уж зачем, все равно, пока не сойдет хладагент, ничего внутри разглядеть не удастся. Но вот когда он сойдет…

– Контроль питания?

Это мне. Сухой голос Ахметьева напоминает о прямых обязанностях.

– Подача в норме. Утечек нет. Резерв в норме.

Да, это моя работа – а что тут такого? Я слежу за энергией: нет, понятно, что все сто раз продублировано, да и резервная наготове, но мало ли что… Конечно, лучше бы стоять сейчас на второй контрольной, проверять по мониторам: сердечная активность, легочная активность, состояние тканей… Но для этого надо быть лучшим, первым из первых, или хотя бы Ахметьевым, любимым учеником «папы» Иммануила.

Ничего. Я не ропщу. Все же я буду здесь, когда Это случится. Немногие могут похвастать тем же. И, может быть, – кто скажет наперед! – меня первым коснется Великая Благодать.

– Внимание! Всем минутная готовность! – гулко разнесся под сводами бокса знакомый бас.

Нет, все-таки «папа» – железобетонный человек! Хоть бы чуть-чуть дрогнул голос, хоть капельку волнения услышать бы в нем! Куда там. У меня вон руки трясутся, сердце скоро из груди выпрыгнет, а ему хоть бы что!

Я нервно потер ладони, провел тыльной стороной по взмокшему лбу.

Сказать по-честному, почти каждую ночь в последние несколько месяцев я просыпаюсь в холодном поту. Почему Он молчит? Почему не даст нам знака?

Мы же здесь все такие самонадеянные! Замахнулись на то, что не должно быть подвластно человеку… Церковь сначала яростно сопротивлялась, грозилась предать Проект анафеме, но потом… оглянулись вокруг и… согласились. Негласно, правда. Посланцы Синода два часа провели с «папой» за закрытыми дверями, с тех пор стало поспокойнее. А Он все молчит.

Может, и правда – пора?

– Счет – ноль! Запуск!

Я вздрогнул. Тоненько завыли насосы, откачивая из Саркофага хладагент, пахнуло холодом, струйки испаряющегося аргона забили вверх красивыми опадающими фонтанами.

Боже мой, еще немного, и Он придет.

Странно, но мы здесь не употребляем всяких модных в прессе наименований. Вроде «Второго Пришествия» или «Снисхождения». Да и Его называем по-другому. Вы, наверняка, наслушались всей этой болтовни, сыты по горло? Эти балаболки с ТВ, кого хочешь, достанут. «Мессия», «Богочеловек», «Спаситель», «От начала сущий»… Нахватались верхов. Небось, даже Библию удосужились пролистать.

Мы зовем Его иначе. Все же где-то в глубине себя мы, наверное, еще не готовы соревноваться с Господом. Ведь тот, что приходил в прошлый раз, был Его Сыном.

Этого сотворили мы, люди. Значит, Он – Сын Человеческий.

И не спрашивайте – как сотворили? Я не знаю, я – простой инженер. Говорят, «папа» Иммануил перерыл все канонические тексты, жизнеописания, апокрифы, программисты месяцами воссоздавали портрет Его личности, а генетическая группа прошла заново все двенадцать колен рода Давидова. Честно скажу, я не слишком религиозен, мне этого не понять. Просто я знаю, что во-он там, в Саркофаге, лежит Тот, кто принесет в мир Любовь. Или, как говорят наши теоретики, – Благодать.

Аргон сошел, затихли и насосы. На зализанных боках Саркофага переливаются в свете рефлекторов тысячи маленьких капелек.

– Внимание! Вторая стадия! Активация!

Отсюда, конечно, ничего не разглядеть, но я знаю, что сейчас по Его телу пробегают сотни электростимулирующих импульсов. Невидимые иголочки разминают мускулы, пробуждаются к жизни нервные окончания, начинают размягчаться ткани.

Скоро. Скоро Он восстанет.

Как это – зачем? Вы что – считаете этот мир лучшим из возможных? Не спорьте, не поверю. Просто посмотрите вокруг – убийства, войны, голод, смерть… Не проходит и дня, чтобы не гремели взрывы, не грохотали выстрелы, выплескивая на нас насилие и боль. Люди забыли о всепрощении, о любви к ближнему, о спасении, наконец. Они озабочены лишь тем, чтобы по головам друг друга залезть как можно выше, урвать кусок пожирнее и затаиться в собственной норке, урча от удовольствия.

Так же было и в прошлый раз. Тогда в римской Иудее мера человеческих грехов переполнила чашу Его терпения, и он послал на Землю своего Сына, научить людей любить и прощать.

Настало время сделать то же самое. Поначалу многие сомневались: «если Он не хочет, чтобы Сын Его пришел во второй раз, значит, это время еще не наступило. Просто Он считает, что мы можем управиться и сами», говорили они. Может, они были и правы. Но люди устали. Устали ждать, когда Сын Божий придет снова. Надо было дать им надежду – и «папа» Иммануил смог. Он сказал Большим парням там, наверху: «да, мы сможем это сделать!», ему поверили и, несмотря на катастрофическую нехватку денег, проекту все же дали старт.

И мы действительно смогли. Наверное, это безнравственно, может быть даже самое настоящее богохульство, не знаю, не хочу спорить. Просто люди снова, в который уже раз, решили не полагаться на Него, а сделать все самостоятельно. Это ведь наша, человеческая пословица – «на Бога надейся, а сам не плошай».

– Третья стадия! Пробуждение!

Я буркнул в микрофон: «Подача в норме», а сам, не отрывая глаз, смотрел на Саркофаг. Вот сейчас…

Неслышно, почти на ультразвуке, завыли сервомоторы, крышка Саркофага медленно поползла в сторону. Все замерли. В полной тишине суматошные удары моего сердца казались мне громовыми раскатами.

И Он пришел.

Каким-то удивительно совершенным, плавным движением Сын Человеческий привстал на локтях и огляделся.

По лаборатории пронесся единый вздох. Он был совершенен. Нет-нет, не подумайте, что он был смазливо красив или наоборот – мужественен. В те немногие секунды, когда я имел счастье лицезреть Его лицо, я даже поразился его обыденности. Простое, незапоминающееся… обычное. Но потом Он ПОСМОТРЕЛ на меня.

Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного! Его лицо, его глаза словно озарились изнутри неведомым светом, и частичка этого света коснулась меня. На мгновение я даже потерял сознание, столь сильное было ощущение счастья и неземного блаженства!

Я любил! Любил весь мир! Любил Его!

Я уже говорил, что не очень религиозен, но, клянусь, перед Ним любой упал бы на колени. Краем глаза я отметил вокруг слитное движение – и на антресоли, и на контрольной площадке, на аппарелях, где на всякий случай ждали техники ремонтной бригады, люди склонялись перед Благодатью.

Сын Человеческий поднялся на ноги и медленно пошел вперед.

Тогда я впервые услышал Его Голос. Губы не шевелились, но я совершенно отчетливо услышал:

«Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим. Возлюби ближнего твоего как самого себя»

Я не мог сдержать слез. Счастье переполняло меня, счастье и Великая Любовь, больше всего на свете я хотел служить Ему. Судя по счастливым рыданиям, доносившимся до меня, я был не одинок. Кажется, я что-то шептал, не помню что, многие делали то же самое.

Он прошел мимо, обогнул кожух синтезатора и замер на мгновение перед огромными броневыми дверями лаборатории. «Папа» Иммануил распорядился закрыть их перед самым Пробуждением, как он сказал, – «на всякий случай».

Он сделал неуловимое движение рукой, и створки под протестующий звон гидравлических приводов поползли в стороны.

Только когда он вышел из бокса, я пришел в себя и поднялся на ноги, смущенно отряхивая колени. Занятие, кстати, бессмысленное, потому что чистота в лабораториях Проекта поддерживалась прямо-таки стерильная. Наверное, мне просто не хотелось встречаться взглядом ни с кем из коллег.

– Что вы стоите все? За ним!!

Окрик «папы» окончательно вернул меня к реальности. Я опрометью бросился к дверям, за мной следом грохотала ботинками по пластику внушительная толпа. Мы выскочили из лаборатории в коридор. Там никого не было.

На секунду я замешкался, сзади кто-то ощутимо толкнул меня в плечо:

– К выходу!

Мы нагнали Его лишь в холле. Большой и просторный, с резными дверями – наследием старых времен – он был почти пуст. Почти, если не считать двух фигур. Одна, высокая, одетая в нестерпимое для глаз сияние, склонилась над другой, стоящей на коленях.

Это был Он. Сын Человеческий поднял руку и положил ее на лоб своему визави. Второй вздрогнул всем телом, выронил из ослабевших рук какую-то палку и…

Теперь я узнал его. Это был даун Алеша – уборщик. Я частенько встречал его раньше в переходах и вестибюлях института с неизменной шваброй, но как-то не обращал внимания. Сначала я пытался здороваться с ним, сталкиваясь каждый раз с бессмысленным взглядом и неразборчивым мычанием, постепенно перестал. Потом мне рассказали: Алешу взяли на работу из жалости, еще в конце девяностых, с тех пор он и трудился в ЭКОСе, здесь же и жил, в каморке у бойлерной.

Алеша что-то бормотал Ему, пытался целовать руки, но Сын Человеческий мягко отстранил уборщика, толкнул наружную дверь и вышел на улицу. Алеша пытался ползти за ним, но тут услышал наши шаги. Он обернулся.

Невыразимое блаженство застыло на его лице. Алеша бросился к нам, обнял первого попавшегося – биофизиолога Макеева и, счастливо улыбаясь, промямлил:

– …ля…юю…ея…

Макеев опешил, удивленно переспросил:

– Что-что?

– Он любит тебя, – произнес подоспевший «папа» Иммануил. – Он теперь всех любит. Всех нас. Вот, значит, как она действует – Благодать. Вы были правы, Юрий…

Да-да, я тоже сейчас припомнил: Лакушев, теолог, утверждал, что Благодать – это не просто Счастье, это – способность возлюбить всех, абсолютное Добро и Всепрощение. Они тогда жарко спорили с «папой», и вот теперь, похоже, оба получили ответ.

– …я…лю… лю… я…

Алеша любил всех нас, он смотрел вокруг влюбленными глазами и неустанно повторял одно и то же.

Мы выскочили на улицу. Легкий ветерок лениво гнал по дорожкам институтского парка ярко-оранжевый ворох осенних листьев. Хмурое пасмурное небо, казалось, цепляло нависшими тучами за острые пики парковой ограды.

Сын Человеческий уже пересек заставленный отцветшими клумбами внешний двор и под счастливыми взглядами охранников потянул на себя боковую калитку. Сквозь редкие пруты решетки было хорошо видно, как поначалу испуганно отшатнулась от Него игравшая у ограды девочка.

Ребята не хотели играть с ней, им не нравился ее правый башмак со странными железными вставками. В жару и в холод, в любую погоду, Мариша выходила на улицу в одной и той же обуви – высоких рыже-коричневых ботинках. Потом, когда узнали про ее ногу, они стали дразнить ее, обзывали одноногим Сильвером, и гнали прочь. Поначалу она плакала, уходила домой и давала себе самой честное-пречестное слово никогда больше не выходить на улицу. Но солнце так ярко и весело светило за окном, так звала к себе зеленая трава и деревья, что Мариша каждый раз не выдерживала, и все начиналось по-новой. В конце концов, она привыкла к одиночеству, к тому, что у нее никогда не будет друзей. Она не злилась на ребят, но теперь старалась держаться в стороне. Хуже всего было возвращаться потом домой, мимо беседки, где они собирались. Мальчишки никогда не упускали шанс подразнить или напугать ее. Они смеялись, когда видели, как она бегает. Нога не давала Марише бежать быстро и плавно, как все дети, она лишь неуклюже ковыляла, стараясь быстрее миновать опасный участок.

Наконец, она нашла выход. Мариша выходила из дома вместе с бабушкой, когда та шла на работу – большому стеклянному дому за высокой оградой. Там, около маленькой калитки, она нашла Свое Место, площадку для игр, где можно было навоображать себе настоящих, верных друзей и играть с ними. А потом бабушка возвращалась и забирала Маришу с собой. Идти домой теперь было не страшно – при бабушке ребята не осмеливались ее дразнить.

В тот день она играла со своим любимцем – плюшевым жирафом, – как вдруг калитка открылась, и прямо перед ней появился незнакомый человек. Раньше отсюда никто никогда не выходил, кроме бабушки, и сначала Мариша испугалась…

– Я знаю эту девочку, – сказал Ахметьев на бегу. – Это внучка нашей гардеробщицы, Клавдии Викторовны. Она часто здесь играет, бабушку ждет.

– Что у нее с ногой?

Глазастый. А я и не разглядел так сразу-то – бедная девочка заметно прихрамывала, из-под истрепанной штанины торчал ортопедический ботинок.

– Совсем маленькой ее сбило грузовиком. Кости срослись плохо… Надо делать операцию, но семья бедная, денег нет.

За моей спиной сочувственно вздохнули.

– Смотрите! Он подошел к ней! – воскликнул «папа».

Действительно, Сын Человеческий, так же как и Алеше, возложил девочке на лоб свою руку.

Нет, она не упала перед ним на колени, и не стала целовать руки. Она просто счастливо, чисто по-детски обняла его за талию, а потом – я глазам своим не поверил! – нагнулась, стащила проклятый ботинок и зашвырнула его в кусты. И закружилась в каком-то одной ей понятном танце. Он кивнул, растрепал ей на прощанье белесые волосенки и спокойно, не оглядываясь, пошел вверх по улице.

Босоногая девочка танцевала, наверное, в первый раз в своей жизни. Кто-то благоговейно выдохнул:

– Чудо…

– Да, коллеги, – голос «папы» Иммануила был сух, но в нем звучали явные нотки торжества, – это было Его первое чудо. Алеша и эта девочка…

– Марина, – подсказал Ахметьев.

Мы как раз миновали ее. На детском личике цвела поразительная улыбка, такая, что хотелось самому скалиться до ушей, а Марина, закрыв глаза, кружилась и кружилась в бесконечном танце, что-то тихо напевая себе под нос.

– …Алеша и Марина любят Его и всех нас. Их вера, их всепрощение и любовь питает Его силы. Теперь Он способен творить чудеса. Пока еще мелкие – исцеления, просветления и так далее. Но дайте срок…

Сын Человеческий шествовал по улице, в некотором отдалении мы шли за ним, не осмеливаясь приблизиться, хоть как-то попытаться остановить его.

Из неприметной подворотни прямо на Него выскочил длинноволосый паренек в яркой куртке, на шее у него болтался плеер, к ушам тянулись черные ниточки проводков, в такт музыке меломан раскачивался на ходу.

Сегодня – чудесный, невероятный день. Сегодня в школе он пригласил Ингу на танцпол, и она согласилась! Вау! От избытка чувств Корень чуть не закрутил пару рэперских кульбитов. Ну, ничего, сегодня он покажет Инге на что способен, не зря же его ник Root красуется на третьем месте в рейтинг-листе рэперов района. Вообще-то его звали Олегом или Аликом, но он предпочитал кличку Корень – от фамилии, Корнеев.

Самая неприступная и красивая девчонка в классе обратила на него внимание! Вау! Супер! Он штурмовал эту крепость четыре месяца, но она того стоила. Парни поначалу смеялись, но сегодня Корень успел заметить, как завистливо цокнул языком Штанга. А Скип, лучший друган, украдкой показал большой палец – так держать, мол!

Красота!

Ой, извини, парень, не заметил. Блин, да что с твоим лицом…

Рука Сына Человеческого привычным жестом легла на лоб меломана, еще до того, как тот успел что-то почувствовать.

– Третий! – восторженно сказал Макеев.

– Ну вот, Благодать снизошла на поколение пепси, – беззлобно усмехнулся «папа». – Неужели и он способен на любовь и всепрощение?

– Почему нет?..

И, правда, почему нет?

Парень стоял на коленях, плакал от счастья и смотрел Ему вслед. Мы подошли ближе, но он не заметил нас, он тер покрасневшие от слез глаза и повторял:

– Я люблю! Я люблю!

Следующим стал немолодой уже мужчина с седеющими висками. Аскетичный, строгий костюм, волевое лицо – человек, многое повидавший и знающий цену добру и злу, скорее всего учитель или воспитатель. Только вот глаза из-под черных в роговой оправе очков смотрят на удивление мечтательно…

Вячеслав Семенович никак не мог забыть этого момента. Да, конечно, он ругался с ними, он ставил двойки нерадивым, выгонял из класса, даже пару раз грозился сводить к директору, но вдруг… Утром он даже и не вспомнил, какой сегодня день. Да и, по чести, сказать, Вячеслав Семенович, уже давно перестал считать эту первую субботу октября за праздник. Это только первоклашки, еще не умеющие ненавидеть своих учителей, тащат в школу здоровенные букеты, а ему нечего и надеяться. Математику не любит никто.

Первый урок был у девятого «А», его девятого «А» – с начала прошлого года ему пришлось согласиться стать у них классным руководителем. Меж ними бывало всякое, однажды парни вымазали стул клеем, а-а… да что вспоминать!

Он все простил им. Разом. В тот момент, когда Аллочка Синицына, первая красавица (и стерва) класса неожиданно встретила его в дверях с огромным букетом роз. А все остальные «шалопаи», отмороженные, по-нынешней классификации, – все до единого, никто не опоздал, не «заболел», – встали и молча ждали пока он сядет. Раньше они никогда не делали ничего подобного.

Вячеслав Семенович проворчал: «Не думайте, что это спасет вас от контрольной!», изо всех сил стараясь сглотнуть подкравшийся к горлу предательский комок.

Он брел из школы домой привычным, сотни раз хоженым маршрутом и рассеяно улыбался. Наверное, теперь, когда никого нет рядом, можно себе признаться, что он любит их всех, этих хулиганов, непосед и двоечников. И ничего, старый хрыч, ты с этим не сделаешь!

Правда, прохожий? Ты, наверное, читаешь мои мысли, если умеешь так заговорщицки улыбаться…

Учитель обхватил руками Его ладонь, поднес к своим губам, потом что-то спросил, я не расслышал. Сын Человеческий кивнул, приглашающе указал рукой рядом с собой. Пожилой мазнул по нашей группе счастливым, светящимся от внутренней силы взглядом, и пошел рядом с Ним. Теперь вверх по улице они шли вдвоем.

– Что же, – «папа» Иммануил задумчиво потер лоб. – Похоже, Он нашел первого Ученика, а?

Лакушев криво усмехнулся, поправил:

– Апостола…

– Вроде того, Юрий, вроде того. Надеюсь, мы все знаем, сколько их будет? Ладно, прибавим шагу, они вот-вот свернут за угол!

У дальнего конца ограды притулилась маленькая тележка продавца «хот-догов». Мы часто бегали к нему – в запарке эксперимента как-то не получается поесть вовремя, а желудок склонен напоминать о себе в самый неподходящий момент.

Место здесь было не слишком бойкое, два-три раза в день примчатся эти яйцеголовые белохалатники из института с ворохом мятых купюр, да пацанва, возвращаясь из школы, прихватит пару сосисок. Вот и вся прибыль. Дерьмовое местечко! Рогозин сплюнул бы, если б в пересохшем горле – полдня без единого глотка пива! – осталась хоть капля слюны. То ли дело – у рынка! Да, тогда он торговал прилично, Наташка, мерзавка, была довольна, да и этой вертихвостке малолетней перепадало. Если б не те бритые уроды, стоял бы и сейчас! А так… Радуйся, что целым ушел. Скоты! Да знали б они… Впрочем, плевать им, мил-друг Рогозин, на все твои подвиги, на Сирию и Афган, на осколок под третьим ребром, на кровавый кашель по ночам. Ты для них – просто источник бабок. Пошерстили тебя – и радуйся, что живым остался!

Надо бы, конечно, собрать ребят, да только – кто отзовется? Все разбежались по своим хаткам, у всех свои дела, свои проблемы. Будут бормотать всякие отмазки, уставившись глазами в пол. Хрен с ними, сам справишься.

Наташке еще вздумалось взбрыкнуть позавчера. Ухожу, мол, нечего мне тут лучшие годы жизни на неудачника гробить. Так и сказала, скотина, словно не он выкупал ее у сутенера. Или, может, другой кто таскался с ней, обколотой шлюхой, по всем наркодиспансерам? Ничего, сегодня он ее поучит! Так поучит, что полгода сидеть не сможет, шалава!

А это что за парочка? Странные какие-то…

Сын Человеческий коснулся лба продавца. Я начал постепенно привыкать к виду мгновенно и навсегда возлюбивших людей, даже хотел было отвернуться, но Он вдруг отдернул руку, словно обжегшись. Что-то вспыхнуло на мгновение нестерпимо ярким, синеватым пламенем, и вот у тележки их осталось лишь двое – Он и Его ученик. Продавец, испепеленный прямо на наших глазах, превратился в горсть серого пепла, медленно оседающего на асфальт.

Мы все застыли, как пораженные громом, словно та, неведомая молния ударила в кого-то из нас.

Что случилось?

Папанов раздвинул передних, осторожным шагом подошел к тележке, опустился на колено. Когда он коснулся рукой пепельной кучки, признаться, меня передернуло.

– Холодный, – чуть дрожащим голосом констатировал «папа», его тоже проняло: какая бы ни была выдержка, невозможно спокойно смотреть, как на твоих глазах человек, только что живой, думающий, превращается в кучу пепла.

– Что скажете, Юрий?

Теолог пожал плечами, руки его нервно теребили застежку на лабораторном халате.

– Не знаю. Может, этот слишком много грешил?

– Не согласен с Вами. Тот пожилой, в очках, похожий на учителя, тоже, наверняка, не праведник. Да и паренек с плеером… Не-ет, Юрий, здесь что-то другое…

Дробный перестук подкованных ботинок прервал их разговор. К нашей группе бежали охранники Института – три здоровенных мордоворота с сержантом во главе.

– Что… здесь… случилось? – не успев отдышаться, набросился он на нас. – Я видел вспышку. Это был взрыв? Отвечайте!

– Погодите, сержант! – «Папа» поднялся с колен, охранники тут же вытянулись во фрунт, академика они явно уважали. – Погодите. Мы сами еще ничего не понимаем.

Две новые вспышки резанули по глазам, и все, как по команде, выскочили за угол. Сын Человеческий стоял у светофора, на переходе, ученик преданно смотрел Ему в глаза, а рядом оседали еще два пепельных облачка. Чуть поодаль испуганно пятился задом мрачноватого вида детина в спецовке дорожного рабочего.

Сын Человеческий быстрым шагом подошел к нему и, игнорируя неуклюжую попытку защититься, возложил ладонь на лоб.

Я мотнул головой, старясь прогнать наваждение и успокоить ослепленные близкой вспышкой глаза.

– Сержант! У вас есть оружие? – быстро спросил «папа».

– Да, – ошеломленно пробормотал тот, не в состоянии оторвать взгляда от трех пепельных кучек. – Да, есть. Штатное. По расписанию. Как положено.

– Усыпляющее? Парализующее? Резиновые пули?

– Парализующее. Три-пи-эм…

– Стреляйте!

– Что? – сержант уставился на Папанова. – К-куда?

Я чуть было не повторил его вопрос. За спиной тоже загомонили. «Папа» что-то понял, раньше всех нас. Только что?

И потом – стрелять в Него? Кто же на такое способен?

– Стреляйте, я приказываю! Ну! На поражение!

Я говорил – он производит впечатление. «Папе» невозможно отказать, даже когда он просит. А уж если начинает приказывать, да еще так безапелляционно…

Охранники нехотя достали оружие, подняли стволы на уровень глаз. Мне показалось, или тот, что в центре, действительно сделал все быстрее других?

– Огонь! Ну! – надрывался «папа».

Холодная вспышка разверзлась прямо передо мной. На какое-то время я ослеп, перед глазами прыгали цветные пятна. Слитный многоголосый вздох… Что там происходит?

– Чтоб я сдох!

Среднего охранника больше не было, легкий вечерний бриз играл его пеплом, закручивая в воздухе странные узоры.

Но оставшиеся уже успели нажать на курки. Я все видел собственными глазами, но так и не смог поверить. У правого охранника короткое скошенное дуло пистолета со звучным хлопком раскрылось, словно цветок, рукоять оружия раскалилась и покраснела, он выронил бесполезную уже железку на асфальт. Другой с безмерным удивлением смотрел на капсулу парализатора. Она выкатилась из дула, словно шарик в детском бильярде, упала, звонко подпрыгнула несколько раз и покатилась прочь.

Сержант с проклятиями раз за разом жал на курок, но внутри пистолета лишь что-то щелкало. Осечка. Осечка. Осечка.

Неожиданно Сын Человеческий простер к нам руку. У меня екнуло сердце и, думаю, не у меня одного. Голос, тот же Голос, что и в лаборатории, произнес:

«Не искушайте, Помощники».

«Папа» снова скомандовал:

– Сержант! Стреляйте!

Охранники испуганно уставились на него, потом на то, что еще совсем недавно было их товарищем. Второй охранник и сержант отбросили пистолеты в сторону брезгливым жестом, словно это была какая-то непристойность.

– Я больше ни в кого не буду стрелять… – тихо сказал сержант, четко, по-военному отдал «папе» Иммануилу честь и, развернувшись, медленно побрел обратно к Институту. Оставшийся охранник, подумав с минуту, кивнул нам всем, и смело пошел прямо к Нему.

Еще через несколько секунд и он сгинул в бешеной вспышке.

Больше никто не осмелился пойти за Ним, каждый из нас слышал эти слова: «Не искушайте…»

Сын Человеческий ступил на переход.

Откуда здесь, на этой глухой улице, взялась вдруг машина? Не знаю. Мы только и успели услышать нарастающий рев мотора, а из-за поворота уже вынеслась черная лакированная иномарка. Отсверкивая хромом и полировкой, она летела точно на Него. Я невольно хотел зажмуриться, но заставил себя держать глаза открытыми.

Может быть, лучше мне было не видеть. Примерно в полуметре от Него, когда столкновение казалось уже неизбежным, ревущая клаксоном машина вдруг натолкнулась на невидимую стену. Нет, она не собралась в гармошку, как обычно бывает при лобовом столкновении, она просто моментально остановилась. Колеса продолжали вертеться с бешеной скоростью, но машина замерла на месте. Уползло вниз тонированное стекло, удивленный водитель высунулся посмотреть вниз. Он, наверное, подумал, что застрял.

Сын Человеческий взмахнул рукой и синеватая вспышка, изрядно приглушенная темными стеклами, полыхнула в салоне. Водитель исчез, лишь стекала по лакированному борту привычная пепельная струйка. Едва Он перешел дорогу, как машина рванулась с места, словно кто-то отпустил, наконец, державший ее трос. Промчавшись через всю улицу, она перелетела через бордюрный камень тротуара и исчезла за углом дома. Через мгновение оттуда донесся грохот и отчаянный металлический лязг.

– Он стал настолько силен, что может не только творить чудеса, но и дарить Благодать на расстоянии… – пробормотал «папа».

А Он уходил.

На углу улицы Сын Человеческий обернулся и, словно на прощанье, долго смотрел на нас. Не знаю, как другим, но мне показалось, что Он заглянул в самые отдаленные уголки моей души. Его глаза… тот странный неземной свет, что поразил меня в первый раз, казалось, стократ усилился в них.

Внезапно я снова услышал Голос:

«Царство мира соделалось Царствием Господа нашего…»

Он ушел, а мы еще долго стояли, не в силах пошевелиться. Там, впереди, на фоне быстро темнеющего осеннего неба, как далекие грозовые зарницы, то и дело высверкивали холодные сиреневые вспышки.

По пустынной улице ветер игриво нес невесомые частички пепла. Вместе с ними в безумном хороводе все кружилась и кружилась босоногая девочка.

«Папа» Иммануил устало опустился на бордюрный камень, уронил голову на руки.

– Вот, значит, как… Тем, кто способен возлюбить всех, Он дарит Благодать, а тем, кто нет… Такие Ему не нужны. Практично, Юрий вы не находите?

Лакушев молча кивнул. Теологу сейчас, похоже, было не до разговоров.

– Может, надо куда-то сообщить? – молодой голос дрожал от пережитого волнения. Не знаю, кто это. Наверное, из группы обслуживания.

– И что? – «Папа» поднял голову. – Как прикажете его остановить? Танками? Бомбардировкой с воздуха? Поймите, Он с каждым мгновением становится все сильнее… С каждым таким вот, – академик ткнул рукой в девочку, потом в стоящего на коленях меломана, – Его сила растет. Каждую секунду они питают Его своей верой и любовью. Что вы сможете противопоставить этому? И кто пойдет с Ним воевать? Вы же видели, как Это действует!

Он почти кричал.

– Но почему так? Эти вспышки, пепел… Тот, первый, он же…

Папанов переглянулся с Ахметьевым, проговорил:

– Настоящий Спаситель был Сыном Божьим. А этого сделали мы, люди. Он – Сын Человеческий. Он и ведет себя по-человечески. Мы с вами слишком нетерпеливы и слишком непримиримы. Мы не умеем ждать результатов своих трудов, нам нужна победа – и немедленно! И прощать тех, кто не может быть с нами, мы тоже не умеем. Он – плоть от плоти нашей, а значит, тоже не хочет ждать и тоже не умеет прощать. Слышали, Он сказал про Царство Господа? Оно нужно Ему СЕЙЧАС! И Он дает Благодать всем страждущим. Тех, кто не может возлюбить всех и вся, кто в грядущем Царстве Господа окажется неприкаянным изгоем, он испепеляет, дабы они не осквернили своими мыслями Великую Любовь и Добро! Понятно теперь?

– Что же теперь будет? – спросил чей-то сдавленный голос.

Ахметьев мрачно процитировал:

– …доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи…

– Откуда это?

– «Апокалипсис». Откровение Иоанна Богослова, – ответил за помощника «папа» Иммануил. – Вы хотите знать, что будет? Еще до конца сегодняшнего дня Благодать снизойдет на весь город. Завтра непросветленных не останется и в области. На третий день Это охватит полстраны. К пятому дню Сын Человеческий перехватит все каналы связи, все спутники, все ретрансляторы, и Благодать распространится по всему миру.

Он замолчал.

– А дальше?.. – выдавил из себя все тот же голос.

Иммануил Арсенович оглянулся, и все пораженно вздрогнули: академик разом постарел, глаза запали, привычно подтянутое моложавое лицо изрезали морщины.

– Утром седьмого дня по опустевшим городам Земли будут бродить лишь сто сорок четыре тысячи вселюбящих, абсолютно праведных существ. Им не о чем будет говорить друг с другом, и на мир опустится тишина. Лишь бескрайнее море серого пепла будет тихо шуршать под ногами запечатленных.

Content

Сергей Чекмаев
Нетерпеливые