Артем Лунин

Время жестоких чудес

То было время войны и любви, время подвигов и предательств, время великих свершений и жестоких чудес; я поведаю вам о людях, которые сделали мир таким, каков он есть…

Книга Еджи

Он падал.

В ничто, в пустоту, в бездну, в холод бесконечного ужаса, сковывающего разум.

Он падал.

Так долго, что почти успел забыть – сверху в пронзительной синеве светит солнце, поют птицы, ветерок гонит по полю золотистые волны ржи.

Он падал.

Боль и страх захлестывали с головой, заставляли покориться тому, что ждет его на дне черно-багровой ночи. Он видел только тьму, слышал только тишину, чувствовал только пустоту. У него не осталось мыслей, чувств, памяти. Но наперекор всему он знал, что надо бороться, и, собрав волю в кулак, он сумел шепотом крикнуть в окружающее его ничто:

«Аз есмь!»

В начале была боль.

Боль была всем миром, и мир был болью.

Но кроме боли существовало еще что-то. Что-то, что могло ощущать эту боль.

Он дышал тяжело, горло с хрипами гнало воздух в истерзанные легкие. Все мышцы тела дергались в судорогах, кости ломило.

Смутно подумалось, что это состояние можно считать наслаждением по сравнению с тем, что было. Мысль была странной, он попробовал удержать ее, чтобы обдумать как следует, но не смог.

К нему окончательно вернулось ощущение тела и вместе с этим в сознание снова ворвалась такая острая боль, что он забыл о своем намерении о чем-то подумать и долгое время лежал неподвижно.

Потом – через пару сотен лет, наверное, – боль приутихла, спряталась куда-то, готовая выпрыгнуть и укусить. Он снова мог мыслить.

Алек.

Что?

Алек. Имя.

Его имя. Он лежал и мысленно – потому что вслух едва ли получилось бы – повторял слово.

Александр.

Он радовался, мысленно повторяя имя. Имя – значит человек.

Человек!

Отталкиваясь от своего имени, он попытался восстановить произошедшее.

Битва… Была великая битва. Он знал, что победил, но с кем или с чем ему довелось сразиться и победить? Что-то темное, страшное. Он не сразу вспомнил значение этого слова. Страх… После того, что было, он словно навсегда потерял способность чувствовать страх. Впрочем, об этой потере он не собирался плакать.

Хотя плакать он, кажется, тоже разучился…

Алек попытался открыть глаза. Свет раскаленным гвоздем впился под веки. Болезненно моргая и щурясь, он добросовестно попытался сфокусировать взгляд и осмыслить то, что видит.

Это – потолок.

Недавно побеленный.

Простое усилие, чтобы повернуть голову, сожгло остатки сил. Подкатила дурнота, в глазах вспыхнули и завертелись круги, звезды, лоскуты. Потом движение остановилось, но цветные пятна и не думали пропадать. Щурясь на них, Алек долго соображал, что бы это могло быть. Ответ пришел внезапно и был таким же простым, как и нелепым.

Скорбная занавесь. Большое полотнище, каким отгораживают кровати безнадежно больных. Или мертвых. Алек не знал, к тем или к другим он относится. Хорошо бы кто-нибудь пришел и прояснил этот вопрос.

Через полупрозрачные узоры занавеси Алек сумел разглядеть часть светлой большой комнаты. Скамеек почему-то нет. Печка… посередь комнаты? Такого не бывает. Большое окно чуть приоткрыто, за ним ветерок лениво шевелит блестящие листочки калины. Синее небо, белое пушистое облако… Невозможно определить, сколько времени прошло, но дни еще летние, и на том спасибо… Возле кровати стоит массивный, грубо сколоченный табурет, на нем такой же грубо слепленный кувшин. Остро пахнет известью и смолой.

В носу защекотало.

Апчхи!

Мир погас, как задутая свечка.

Какие-то звуки.

Птичье чириканье, вот что это такое.

Запахи.

Свежее дерево и известка, тонкие ароматы лечебных трав.

Щекотно. Жарко.

Он лежит на твердой койке под шерстяным одеялом.

Алек решился и открыл глаза. Сейчас это у него получилось уже легче. Что же с ним произошло, и сколько времени он провалялся в постели, если поворот головы кажется запредельным усилием, а простой чих отправляет в беспамятство?

Пошевелившись, Алек убедился, что руки у него на месте и ноги вроде бы тоже. Он тихонько стал разминать мускулы, превозмогая боль. В глазах летали целые рои огненных ос. Стук сердца звучал колоколом. Навалилась дикая жажда, казалось, он бы сейчас выпил весь Правый рукав, а может быть, и Левый заодно. Алек выпростал руку из-под колючего одеяла и с недоумением уставился на нее.

Когда-то ему случилось вывихнуть два пальца зараз. Патэ Киош, вправляя, поведал ученику, сколько в человеческой кисти костей. Алеку тогда было не до анатомии, он мгновенно забыл сии ценные сведения, а теперь мог без особого труда сосчитать все эти кости.

Его рука была рукой древнего старца, почти прозрачная, с желтой и морщинистой кожей, выступающими венами и сухожилиями, воспаленными суставами.

Наверное, воскресая, я ошибся телом…

Алек потянулся, хотел отодвинуть скорбную занавесь, но не рассчитал движение этой чужой руки, непослушные пальцы вцепились в вышитую ткань, и она скользнула на пол. Мышцы ныли, возмущенные долгим бездействием, по коже забегали стада мурашек.

Он отбросил одеяло и внимательно изучил свое тело. Ребра торчали, как шпангоуты, дряблые мускулы на костях… Но все родинки, шрамики и шрамы были на месте, знакомые с самого детства.

Алек приподнялся, с трудом сел в кровати, опираясь о стену, навалилась давящая тяжесть. Отдышавшись, потянулся к кувшину, взял обеими руками, ненароком сметя на пол какие-то снадобья в плошках и мешочках, пилюли.

Благословенная влага хлынула по иссушенному горлу. Алек немедленно поперхнулся, но продолжал жадно пить.

Лечебный напиток придал сил. Алек поставил кувшин, стряхнул с рубахи капли и принялся оглядываться. Он никогда здесь не был. Дом явно новый, дерево даже не успело потемнеть. А за последний год в поселке не строили новых домов. Значит, он не в Дорнохе.

Дорнох. Память начала возвращаться. Красный дуб на берегу реки, дом с голубыми наличниками, древние развалины, расовые поля. Дорнох, бывшая столица бывшего Радона, родной город Александра.

Но назад ему нельзя.

Потому что…

Почему-то.

Ладно, с этим разберемся потом. Сначала…

Сначала неплохо бы выяснить, где он находится. И как он сюда попал. И сколько он лежит под скорбной занавесью.

Вокруг было богатство, к которому Алек не привык, и одновременно какая-то сиротская пустота. Только росписи по сырой известке, изразцы на печи да иконы и Знак в красном углу. Знак богатый, металлический, два треугольника, образовывающие звезду, тщательно отшлифованы.

Всего одна картина на стене – «Пламя в море идущее». Мамину руку Алек узнал бы среди сотни других вышивок.

Странная какая-то комната, очень большая. Он что, в доме старосты? Или в комнате учительской половины Школы?

Мир покачнулся и встал на место. Это не большая комната. Это маленький дом, который предназначен для одного-единственного человека.

Для него.

И словно в подтверждение этой мысли, его взгляд наткнулся на зеркало.

Закрытое полотенцем…

Алек задохнулся от бешенства.

Шасса! Шамлэ ра харай! Я не сдох еще, а в моем доме уже закрыты зеркала!

Из глотки рванулось неразборчивое рычание, тело пробило судорогой, мир окрасился в красный цвет. Алек выбросил перед собой страшные немощные руки, и вокруг пальцев полыхнул багровый ореол – ихор.

Стало жарко.

Табурет подпрыгнул, встал на одну ножку, кувшин упал, не разбился, покатился, разливая остатки пойла. Плошки-пилюли полетели во все стороны…

Успокойся!

Порыв горячего ветра распахнул окно так, что стекло едва не вылетело из рамы, швырнул из угла полынный веник, сорвал полотенце с зеркала…

Успокойся!

Кровать, на которой лежал Алек, подскочила, со скрежетом проехалась по полу…

Успокойся же!!!

Алек сжал кулаки и прикусил губу, зажмурил глаза. Видеть не перестал, такое с ним случалось лишь дважды. Постепенно пляска вещей прекратилась, кровать судорожно дернулась в последний раз, а потом неестественно яркие краски стали выцветать, мир стал серым и растаял во сверкании за веками.

Внезапная вспышка бешенства окончательно обессилила парня, но зато он теперь точно знал, что жив. Мертвые не могут испытывать гнев.

Алек немного отдохнул и осторожно открыл глаза.

Зверь бешенства глухо рыкнул из глубины души, но Алек шлепнул его по уродливой морде и уставился на зеркало, лишенное теперь смертного покрова.

Раньше Алеку не приходилось видеть настоящие стеклянные зеркала, богатые люди его племени обходились шлифованными металлическими листами. Внимательно разглядев деревянные крючки, крепившие зеркало на стене, Алек аккуратно потянулся мыслью и сдвинул один из них.

Зеркало опасно качнулось.

Алек медленно отогнул еще один терновый крючок, рывком, но аккуратно подхватил зеркало, чуть было не загремевшее на пол. Вынул из креплений и повел к себе. Вспомнились школьные тренировки. Провести шарик через трехмерный лабиринт, стоит лишь ослабить контроль, уронишь – «хорошая взбучка, юноша, отлично способствует концентрации внимания»… не отвлекаться…

Наконец пальцы ткнулись в холодное стекло, зеркало оказалось тяжелым, тяжелее даже, чем металлическое. Ослабевшие руки еле удержали его.

Изображение запотело от дыхания. Алек закрыл глаза, досчитал до десяти и открыл.

Ничего не изменилось.

Это был он – и не он.

Теперь никто не скажет, что он выглядит моложе своих шестнадцати лет.

Его серые глаза стали темнее, глубже, тонкой сеткой вокруг нарисовались морщины. Кожа, туго обтягивающая череп, приобрела неприятный желтоватый оттенок. Возле губ наметились две горькие складки. А волосы…

Алек провел рукой по выбритой во время ритуала голове. Королева Зимы впервые поцеловала его волосы еще в мальчишеском возрасте, но сейчас короткая щетина на голове вся была снежно-белой.

Седой юноша опустил зеркало и долгое время не думал ни о чем.

– Ярка свет Луна. – Он вздрогнул от неожиданности и едва не упустил зеркало на пол, услышав слова древней песни радоничей:

– …Светит вешняя,

Тучи ветер бьет

Да неистовый,

А я с девицей

Лягу во стогу,

А я с любицей

Да целуюся…

Голос был юный, почти мальчишеский, явно недавно сломавшийся. Неумелость исполнения певун с лихвой восполнял воодушевлением. Алек неверяще помотал головой и зажмурился от прилива боли, но песня никуда не делась. Откуда, кто?.. Здесь не может быть песен, особенно таких…

Ветер, ты мой друг,

Ветер, спрячь Луну…

Дверь скрипнула, и в дом вошла огромная вязанка дров на загорелых исцарапанных ногах. Важно и неторопливо прошествовала к печи:

Ветер, спрячь Луну,

Да за облаком…

Теперь он пел вполголоса, видимо, охраняя покой больного.

Чтобы с девицей,

Чтобы с любицей…

Певец споткнулся о собственные ноги, неумело, но со вкусом проклял все на свете, а особенно косоруких плотников во главе с каким-то дядькой Каем, которые положили пол. Неуверенно повторил:

– Чтобы с девицей,

Чтобы с любицей…

Алек не выдержал и хриплым шепотом подсказал окончание песни.

Вязанка дров подпрыгнула и с грохотом обрушилась на пол. Алек зажмурился и сдавил ладонями голову, пытаясь удержать вместе кости черепа. Звон стоял такой, словно он оказался под большим колоколом Танора в один из главных праздников. Рот наполнился горькой слюной, его чуть не стошнило.

– Подожди… – пробулькал он, сглатывая устремившийся к горлу лечебный напиток.

Парень споткнулся на пороге, осторожно оглянулся. Алек скрутил в себе боль и поманил его рукой. Певун неуверенно потоптался и подошел.

– Я знаю, тебе запрещено говорить со мной, – просипел Алек, разглядывая мальчишку. Нет, юношу. Темноволосый, чернобровый, с тонкими резкими чертами бледного лица, грубая одежда из крапивицы болтается как на пугале, но, похоже, не из слабаков, даром что худющий.

Парень явно его боялся. Он медлил, наконец кивнул:

– Запрещено.

– Я не скажу.

– Я тоже, но… – Он нервно оглянулся, и вокруг распространился полог мысленной защиты. – …Спрашивай быстрее, могут увидеть.

Кажется, он неплохой парень… Алек попробовал улыбнуться, парень вздрогнул.

– Как тебя зовут?

– Джонатам.

– А меня?

Парень помедлил:

– Александр.

– Это ведь деревня Проклятых?

– Да, – тихо ответил Джонатам. – Но не называй ее так при них.

Алек кивнул.

– Сколько здесь живет людей?

– Пятеро. То есть с тобой шестеро, но один ушел…

– Отсюда разрешают уходить?

– Ему бесполезно запрещать. Он безумен.

Слова повисли в воздухе.

– Здесь тоже можно жить, – вдруг заторопился Джонатам. – Возделывать землю, рыбачить и охотиться в лесу, уходить ненадолго, даже немного пожить у родных… если примут…

Губы его вздрогнули, как у ребенка, который собрался плакать, Алек понял, что Джонатама родные не приняли.

– Мне лучше поторопиться. – Джонатам отвел глаза. – Ты ведь учился в Школе, умеешь скрывать мысли?

Алек кивнул.

– Я им совру, – с сумрачной уверенностью сказал парень. – Мы с тобой не говорили, хорошо?

Взгляд его остановился на зеркале.

– Давай повешу на место. – Джонатам устроил зеркало в крючках, набросил полотенце. Оглядел комнату. – И еще…

Он устроил короткую уборку, вытер лужу лечебного напитка, взялся за спинку кровати и легко сдвинул на место, не подумав попросить Алека встать. Повел рукой, сотворив школьный знак, призывающий к молчанию. Алек повторил знак, на мгновение снова почувствовав себя учеником.

– Джонатам. – Парень оглянулся от дверей. – Спасибо.

Джонатам неумело улыбнулся, и в его глазах Алек увидел тот же след раннего взросления, что и в глазах человека в зеркале.

– Выздоравливай, – сказал Джонатам и вышел, за порогом сразу пустился бегом, только и мелькнула в окне серая хламида.

Алек откинулся на подушки, закрыл глаза и стал ждать.

Макшем отворил калитку, из-под крыльца метнулась рыжая молния, гавкнула и тут же завиляла хвостом, извиняясь.

– Ты чего, подруга? Не признала? – Макс потрепал Рыжку по загривку, собака шлепнулась в траву, вывалив язык. Юноша засмеялся, почесал подставленное брюхо и послал часть себя в густую зелень сада. Девушка почувствовала, отозвалась. Макс поднырнул под колючие кусты. Любовно выпестованная живая изгородь охватывала весь участок Катрин, сад и огород, дом до самой крыши зарос плющом.

Сад у Катрин был роскошный.

Высокий крепкий парень мягким охотничьим шагом пробирался через заросли, бесшумно просачивался сквозь кусты, не тревожа ни единой веточки. Деревья были выкопаны и пересажены сюда из леса или из сада Старика – что почти одно и то же, разница лишь в размерах. Макшем миновал ровные посадки малины, смородины, черемухи, десятой дорогой обошел куст почти взрослых чертовых пут, принесенных из дальнего леса чуть ли не с риском для жизни. Черные усики при полном безветрии покачивались, шипы хищно торчали, цветы источали сильный одуряющий аромат. Под узкими листьями были разбросаны косточки и цветные перышки, пустые шкурки мелких зверьков. Макс с улыбкой вспомнил, как они безуспешно пытались научить Рыжку и котов ловить для растения мышей и ящерок. Странно, что Кати не пришло в голову посадить здесь хьерн, хищное дерево. Лучше не подсказывать.

В дальнем искусно заболоченном уголке сада росли пучки жесткого власа, о который при неумении можно порезать руку до кости. Рядом в темной водице плавали белые кувшинки.

Кати возилась на ровных грядках, почувствовав его взгляд, выпрямилась, опираясь на лопату, поприветствовала друга и товарища по несчастью усталой улыбкой. Макшем залюбовался.

Даже в деревне Проклятых девушка не забывала, кто она такая. Избавленные носили одинаковые мешковатые одежды из грубой ткани, но Кати каким-то образом ухитрялась сделать свои непохожими на остальные, девичьими и с напоминанием о ее нездешних корнях. Невысокая, стройная, но и сильная, красивая немного чуждой красотой. Даже неприлично короткие по меркам радоничей каштановые волосы не портили ее, только подчеркивали эту инаковость.

– Тебе помочь? – не обращая внимания на протесты, Макс отобрал лопату. Патэ Киош говорит, что Избавленным нужно поддерживать друг друга. А Кати надо помогать тем более, ведь она единственная девушка из пяти. Нет, уже из шести…

– Интересно, как он? – щелкнули деревянные бусы, с которыми Кати никогда не расставалась. Девушка тоже думала о новичке.

– По-моему, с ним все в порядке…

– Ты его видел?! – испугалась она. Все Избавленные были в новом доме, чтобы растопить печь и приготовить травяные отвары и укрепляющую мясную похлебку, но даже коситься в сторону скорбной занавеси было запрещено – мало ли что может прийти к тебе из кошмаров больного.

– Нет, конечно, нет. Просто… если бы он умирал, патэ Киош ходил бы со скорбным и озабоченным видом… – Макс смущенно смолк, поймав себя на том, что говорит о пастыре не слишком уважительно, но Катрин, похоже, не обратила внимания на его тон. Она с облегчением улыбнулась.

Блестящая кость с хрустом вошла в неподатливую землю.

– Полегче, силач, последнюю лопату сломаешь! Ой, гляди!

Юноша вскинул глаза, непроизвольно перехватив лопату словно зверовое копье. Из-за сада старика поднималось облако пыли, раздался топот копыт и лихой разбойничий посвист. На тропинку вылетел конь, вершник, казалось, еле держится на неоседланном жеребце, вцепившись в гриву.

– Хейо, Джо! Что случилось?

Джо даже не соизволил придержать пепла. Рискуя упасть и свернуть себе шею, он замахал руками и завопил:

– Очнулся!

Жеребец под ним шарахнулся, но парень подбодрил коня ударом босых пяток и понесся дальше. Макс и Кати ошеломленно переглянулись.

– Очнулся?.. – прошептала Кати. – Но это же…

Чертог возвышался на пригорке, господствуя над речной долиной. Даже далекий от военного дела человек с первого взгляда понял бы, что задумывалось здание как крепость. Обнесенное высокой каменной стеной, похожее на замок в миниатюре, – всего три уровня, с башенками, высокими узкими окнами, забранными цветными стеклами. В случае опасности главные двери запирались толстыми брусьями, мостки можно было поднять, потянув один рычаг.

В чертоге было тихо и спокойно. Жужжала приблудившаяся оса, тыкалась в цветные витражи. Монотонно тикала клепсидра, пахло благовониями, пылью и химикатами. Два тяжелых стола в пятнах и ожогах химических реактивов были заставлены лабораторными инструментами, колбами с разноцветными жидкостями. На небольшой печурке булькал металлический бочонок самогонного аппарата.

За письменным столом в дальнем углу первого этажа сидел невысокий пожилой мужчина и старательно скрипел пером, высунув от усердия язык. Белые одеяния указывали на ранг патэ, волосы, которые еще были на голове, пушистым легким облачком охватывали обширную загорелую лысину. Был он плотен, но не толст, с грубым лицом и маленькими умными глазками.

Патэ Киош поставил точку и с удовольствием перечитал доклад. Налоги идут исправно, в Таноре будут довольны…

Киош отложил перо, глотнул из серебряной чарки. Мариа Дораж-Вали, как всегда, на высоте. Горе, случившееся с ее сыном, никак не сказалось на вкусовых качествах этой великолепной смородиновой настойки.

Священник воровато покосился на дверь и налил себе еще один стаканчик. Отхлебнул, покатал во рту жидкий огонь…

Дверь грохнула в стену, словно открытая пинком великана, патэ поперхнулся и, откашливаясь, уставился сквозь навернувшиеся слезы на стоящего перед ним человека.

Это был служка, его мокрые волосы торчали дыбом, лоснящееся от пота лицо в грязевых узорах напомнило патэ боевую раскраску южных дикарей.

– В чем дело, Джонатам? – ледяным тоном поинтересовался патэ, ловко передвигая кувшин подальше. Неужели парень умер? Это было бы некстати, учитывая, какие щедрые дары принесла семья Дораж. Какая досада, он ведь начал поправляться, хотя до окончательного выздоровления было еще далеко…

– Господин Киош… там… он… – прохрипел служка, задыхаясь и тыча пальцем за спину, в открытую дверь. Патэ посмотрел, там не было ничего интересного, кроме роняющего пену коня.

– Там…

– Да говори же!

– Очнулся…

– Что?! – Патэ Киош вскочил, и Джонатам отшатнулся прочь, торопливо бормоча о том, что он пришел растопить печку, как обычно, и вдруг его окликнули.

– …оборачиваюсь, а он сидит на кровати и ногами болтает! Я испугался и сразу к вам…

Патэ Киош нетерпеливым жестом прервал его и упал в кресло – и в теплые объятия Живы.

Где? Там, далеко. Послать мысль через многие поприща, мысли нет преград, ни расстояние, ни бревенчатые стены не помеха. В новом доме действительно присутствовало чье-то сознание, свет жизни был неярок, но явственен. Казалось, бывший лэй заметил внимание пастыря, но этого, конечно, не могло быть. А он изменился, маленький Дораж, изменился больше, чем следовало бы. Что-то в нем сгорело безвозвратно. Жаль парня, у него был уникальный талант…

Но почему так рано?..

Пастырь вернулся к себе, провел дрожащей рукой по лицу. Джонатам подал стакан наливки, патэ залпом опростал его и вскочил, опрокинув кресло.

– Уже иду, – задержавшись у самого входа, он глянул на свои одеяния, которым полагалось быть белыми, а не в смородиновую крапинку. – Вот только переоденусь сначала…

Джонатам затряс колокольчик, по лестнице зашлепали босые ноги. Пастырь, терзая крючки и завязки рясы, приказал худому желтоволосому мальчишке подать чистое одеяние. Маленький невольник далеко обошел Джонатама, тот не обратил на это никакого внимания – давно привык.

– Коня!..

– Я уже велел оседлать, – отозвался Джонатам. – Вихря, с вашего позволения.

Патэ удивленно посмотрел на служку. Велел он, надо же…

Со спеху не попадая в рукава рясы, он выскочил на крыльцо и убедился, что веление служки было-таки исполнено. Конюх держал Вихря за поводья, застоявшийся конь нетерпеливо танцевал. Патэ лихо, не касаясь поводьев и стремени, взлетел в седло, служка вскочил на неоседланного вороного:

– Прикажете сопровождать? – спросил он, не сомневаясь в ответе. Патэ кивнул, велел невольнику переписать замызганный наливкой доклад начисто и дал шпоры коню. Ветер свистнул в ушах, Джонатам крикнул, чтобы за Пеплом хорошенько ухаживали, и понесся следом, держась на полкорпуса сзади.

Алек вынырнул из полузабытья с ощущением, что в доме он не один. Оглянулся – никого… Разве что прячется за печкой. Он представил себе патэ Киоша, прячущегося за печкой, и развеселился. При чем тут патэ Киош?..

Ждать пришлось недолго. Хлопнула дверь, и довольный голос произнес:

– Очнулся наконец, сын мой!

Алек не сразу узнал патэ Киоша. Вместо сурового, немногословного и от этого кажущегося значительнее пастыря он увидел суетного пожилого человека в белом балахоне. Киош говорил не останавливаясь, он говорил, как все рады, что Алек пришел в себя, что родители и сестра будут счастливы, что… Он говорил и говорил, глаза бегали, толстые пальцы нервно шевелились, и это было не похоже на церковника. Патэ говорил без умолку, чтобы скрыть растерянность. Прежний Александр Дораж относился к патэ с уважительным страхом, сегодняшний не мог его уважать – такого, и безо всякого почтения прервал длинную тираду:

– Патэ Киош… – и замолчал, снова не узнав своего голоса в неразборчивом хрипе. Пастырь принял вид сосредоточенного внимания.

– Слушаю тебя, лэй Дораж, слушаю тебя, – ласково произнес он. Алек вдруг почувствовал вспышку гнева. Он уже не ученик, и он ненавидел обращение «сын мой», ненавидел этот приторный голос, он кипел от ярости, оставаясь холодным.

– У меня даже чувства изменились, – вслух подумал он.

– Такое бывает, – с лицемерным сочувствием торопливо сказал пастырь. – Это бывает, это нормально после экзорцизма…

Экзорцизм! Молнией сверкнули воспоминания. Зелье, лишняя капля которого искалечит не только память, но и душу, заунывный речитатив патэ, ядовитые запахи священных воскурений, рвущий горло кашель… Омерзительное ощущение присутствия в себе чужой воли, миражи, созданные его больным рассудком, накладываются на явь, голова кругом, потом – спасительное беспамятство…

– Не бойся, сын мой, мы поддержим тебя. А сейчас тебе надо отдохнуть. – На плечо легла рука, когда-то этот жест много для него значил. «Ты не один, мы с тобой, доверься нам…»

Все изменилось.

Изменилось все.

– Спи…

Патэ вышел. Алек сосредоточился и выбросил из разума повеление. Сонливость исчезла не сразу, он нарочно принял неудобную позу, чтобы не уснуть, и бездумно обводил взглядом свой новый дом. Голубые узоры на мебели, стены исписаны священными символами, занавески из неподрубленной крапивицы отдернуты, видны ветви калины, дальний лесок и краешек реки. Даже когда мальчишки подзуживали друг друга на разные глупости, никакому отчаянному малому и в голову не приходило ближе чем на две версты подойти к обиталищу Отверженных. Алек смутно удивился, что уже не относит себя ни к мальчишкам, ни к юношам, и понял, что он за эти две недели – патэ сказал, сколько времени он был в нигде– действительно повзрослел и даже постарел.

Алек хотел подняться, посмотреть в окно, но накатила душная муть, и он понял, что вот-вот потеряет сознание. Тогда он закрыл глаза и стал вспоминать…

Об этом месте говорят вполголоса и с оглядкой. Ссылка, подальше от жизни деревень, подальше от нормальных людей. В твоей силе виноват только ты…

На уроках Алека ставили в пример остальным ученикам. В Школе у него было мало друзей, никто не любит тех, кого приводят в пример.

Алек учился. За успешную учебу можно получить уменьшение подушной подати, причем для всей деревни. Доражи всегда знали свой долг перед племенем. Мальчик выбирался ночами на пустырь и в нарушение строгих правил до звона в ушах и крови из носа практиковался в «бесовском искусстве». Если бы его поймали на этом, светило бы ущемление в ранге, церковное рабство…

Когда учебный год заканчивался, Алек возвращался в Дорнох и тайно продолжал практиковаться. Любопытные и опасливые взгляды, брошенные в спину оскорбительные слова. Покоренные считали зазорным учиться у завоевателей.

Первое лето и осень после Школы сверстники почти каждый день катали его в пыли. На вторые каникулы Алек уже умел не только поднимать камни и рассеивать облака, но дорнохских было много, они брали числом.

С третьих каникул Алеку стало все равно, сколько у него неприятелей. Задевать юного мыследея стало развлечением опасным для здоровья.

Он добился десяти баллов, пастыри прочили имперскую карьеру, когда произошло то, что поставило жирный крест и на карьере, и на судьбе.

Преступление.

Совсем немного оставалось ему до звания погонщика ветров и отправки в Кайв для того, чтобы завершить обучение.

Когда он вошел в возраст юношества, невинные детские сны О Силе не перестали ему сниться, как это обычно бывает. сны изменились, повзрослев вместе с ним, и стали все больше походить на то, что в старых радонских легендах называется Искушением.

Тебе ли принадлежит Сила, или же ты принадлежишь Ей?

Алек вздрогнул, вспомнив то упоительное чувство. Вихрь красок вокруг, листья, сорванные ветром, превращаются в колючие звезды, а он попирает ногами небесную твердь, он всемогущ, он вровень с Богами…

Такие сны – наследие Старших Братьев. И нельзя смотреть в себя, потому что капля крови Титанов, бросивших вызов Творцу, спит некрепко и в человеке может пробудиться странная и страшная мощь Предвечных…

Сны

Они снова стали мне сниться.

Целый год я боялся их возвращения, молился, чтобы Господь пронес чашу сию мимо… но одновременно я алкал снов, желал, чтобы Искушение вновь овладело душой, и желал поддаться Искушению. Весенние ночи без снов казались мне пустыми, а днем я мучился безнадежными мыслями о смысле жизни и о собственной никчемности.

Я хотел – о, как я хотел!.. – снова увидеть сны…

И сны вернулись.

Небо темно-темно-синее, почти черное, искры звезд, огромная Луна, косматое ослепительное Солнце. Облака мягкие, пушистые, прогибаются под ногами, щекочут пятки. Но белее облаков и ярче солнца мои крылья, мои прекрасные белейшие крылья.

Внизу, в разрывах белой пелены – желтые прямоугольники полей, голубые ленты рек. А вдалеке – лес, тот самый, обитель страшных чернокнижников, оскорбителей Господа, которые заманивают и воруют детей и съедают их сердца на своих Шабашах.

И я хочу в этот лес, сердце вздрагивает от нетерпения и восторга, словно лес и его темные обитатели – мои лучшие друзья, ближе, чем Дэн, ближе, чем мама с папой и сестра. Я знаю, что быстрее лететь нельзя, но ускоряю и ускоряю полет, воздух сбивается передо мной в ярый огонь. Я протягиваю руки вперед, зная, что жар, который плавит камень, не способен причинить мне вреда. Пламя рвется на две части, бессильно скользит по коже, щекочет теплом плечи и обрушивается на крылья. Я чувствую мгновенную острую боль, оглядываюсь и краем глаза успеваю заметить, как мои прекрасные белейшие крылья окрашиваются в алый цвет…

Я просыпался с мокрыми щеками, не желая расставаться со сладостным пленом снов. В Школе я читал длиннейшие молитвы из Книги, дома тайком брал отцовскую трубку и курил отгоняющий зло джег и покой-траву, от которых рвало грудь сухим кашлем и клонило в сон.

Ничего не помогало.

Сны продолжались.

Я попросил на время освободить меня от занятий и отпустить домой, такое позволялось церковью, но отцом не одобрялось, он дал мне это понять совершенно недвусмысленным образом. Неделю я ел стоя и спал на животе.

Что мне оставалось делать?

Я мог бы стать Спящим, бесчувственным телом, чье сознание ушло в Миражи – навсегда.

Я мог чокнуться, помешаться на Свете, навсегда запутаться в Узоре, стать похожим на «псов» – боевых зомби церкви.

Я мог бы убить себя. Это нетрудно. Остановить сердце, оглушить нервную систему, тогдашней моей Силы с лихвой хватило бы даже для того, чтобы сжечь свое тело в невесомый пепел.

Собственно, так и следовало поступить, но я смалодушничал. Самоубийство у радоничей расценивается как доблесть, а в Империи считается одним из самых страшных грехов. Наверное, потому, что в нем трудновато покаяться…

Сила в твоей мысли.

Сила в твоем взгляде.

Сила в твоей руке.

А теперь ответь мне,

Тебе ли принадлежит Сила,

Или же ты принадлежишь ей?

Ты ли направляешь Силу,

Или сила направляет тебя?

Ты меняешь силой окружающий мир,

Или Сила меняет мир, используя тебя как орудие?

Сталат – стихотворение, в котором скрыта загадка, ответ на которую для каждого человека разный. Когда-то я вычитал этот сталат в какой-то книге, и ответил на этот вопрос, решив, что вопросы в нем бессмысленны. Ведь я – это моя Сила, а моя Сила – это я.

Патэ Киош говорил: Одна из самых характерных ошибок ученика – считать свою Силу неотъемлемой частью себя.

Я рос. Моя Сила росла со мной, и я принимал ее как должное.

А потом совершил свое Преступление.

Пологие холмы вокруг чертога заросли травой и редким кустарником. Положенный ров начали было копать, но невольников не хватило, а местных жителей привлекать не решились. Недавно покоренные племена не следовало дразнить.

Двое мужчин, неторопливо прогуливающихся вдоль стены, привычно прятали озабоченность под равнодушием. Это равнодушие было как боевые маски пустынников – дарейши. Даже если церковник поменяет рясу на мирскую одежду и замаскирует ауру, его всегда можно будет узнать по выражению невозмутимой уверенности на лице.

Со стороны могло бы показаться, что двое мужчин играют в какую-то странную игру, правила которой состоят в том, чтобы слова звучали как можно больее бесчувственно. Интонация лишь предполагалась, иногда обозначаясь подчеркнуто скупой мимикой.

– Он очнулся, – сказал патэ Киош в который раз, словно все никак не мог поверить в этот факт.

– Рано, – отозвался патэ Ламан.

– Чудо, что он вообще очнулся. – Никакой радости в равнодушном голосе старшего церковника не было, только намек на удивление и неудовольствие. – После того, что мы с ним сотворили, он в лучшем случае должен был тихо отойти…

– А в худшем? – едва заметно усмехнувшись, спросил патэ Ламан. Это был мужчина в рассвете мужских зрелых лет, недавно разменявший шестой десяток, с темными глазами и упрямым подбородком. Пепельные волосы были длиннее, чем полагалось носить патэ.

– В худшем он бы остался умственно искалеченным на всю жизнь – как Мосес или Филипп…

Они помолчали.

– Староста настаивал на эвтаназии, эш, что за неуклюжее слово, на убийстве, согласно их обычаям, – сказал Ламан. – Признаться, в этих старых обычаях что-то есть… Он отстал от меня, когда я сказал, что вероятность того, что мальчишка выживет, составляет один к десяти…

– Эти пастухи умеют считать? – Бровь патэ Киоша приподнялась не удивленно, обозначая удивление. Патэ Ламан искривил уголки губ, не улыбаясь, но подразумевая улыбку:

– Надо же им как-то считать овец в своих стадах… Ну и что мне теперь говорить старосте?

– Мы не в Центральных землях и не обязаны отчитываться, – сухо сказал старший пастырь. – Преступление Александра было, и наказание заслужено, но то ли Свет осиял его, то ли мальчишка сложнее, чем мы думали. Так или иначе, решение будем принимать не мы. И уж конечно, не староста. Скажи им, что мальчишка выжил… если спросят. Я решил сам съездить с докладом.

– Это моя обязанность. – Патэ Ламан не удивлялся и не протестовал, просто сообщил старшему то, что он и так знал. Киош дернул плечом:

– Смотри за ним хорошенько, подмечай все странности. Я поеду на следующей неделе с обозом…

Они подошли к мышатнику. Невольник, смотревший за зверьками, вскочил и поклонился.

– Писем нет!

Ламан сам поймал в клетке большого нетопыря, привычно прикрепил к лапе зверька послание – металлический цилиндрик с полоской бумаги. Нетопырь зашипел, нацелился мелкими острыми зубками в палец патэ. Ламан взмахнул рукой, подбрасывая чернушку в воздух. Летучая мышь сделала круг над головами, бесшумно устремилась на восток. Патэ Ламан, не меняя каменного выражения лица, сложил губы трубочкой и неожиданно по-мальчишески свистнул вслед летуну. Киош покосился неодобрительно, мальчишка в восторге открыл рот и уронил себе на ногу щетку.

Пастыри вошли в жилые помещения чертога. Патэ Киош скинул плащ и уселся в резное деревянное кресло.

– Проводник побери уложение Ар Атме Палл… Будь у нас слухачи… или хотя бы гелиографы, послания доходили бы куда быстрее…

Патэ Ламан кивнул, разливая по стаканам настойку матери Александра. Ценит ее Киош, но настойка и впрямь неплоха…

– Сколько раз уже предлагали, но старичье цепляется за старое…

Киошу было без неполного десятка сто лет, патэ уже стоял на пороге старости, но стариком себя не считал. Среди мирян старость начинается в этом возрасте, но пастыри живут долго.

– Даже мечи и ножи не разрешают носить… – пожаловался он, принимая стакан.

– Зачем вам меч, патэ? – усмехнулся младший коллега. – Вы и без меча перебодаете дюжину здешних вояк.

Киош ухмыльнулся, повертел в руках стакан тонкого фарфора. У Церкви всегда все самое лучшее.

– У Церкви всегда все самое лучшее, – сказал Киош вслух. – Никогда не задумывались, как сие сочетается с провозглашенным отречением от мирских благ и служением людям – но не человеку?

Ламан промолчал. Когда старший коллега в хорошем настроении, от него можно услышать очень интересный рассказ, кусочек Настоящей Истории. Которую не преподают в Школе, которой нет в архивах, о которой даже в Кайве, даже в Крепи говорят вполголоса и с оглядкой. Патэ Ламан не строил иллюзий. Все эти занимательные, шокирующие и страшные рассказы были продолжением обучения. Молодой пастырь знал это… но всегда ждал, когда патэ Киош хитро прищурится и задаст риторический вопрос.

Второй день бытия его-нового, нового Александра… Он лежал, чувствуя огненный шар Солнца над линией горизонта, набираясь сил у рассвета. Как в сказках и химнах радоничей о волшебниках и героях прошлого. Испил богатырь силы у рассвета, восстал с каменного ложа, дивясь непомерной силе своего тела…

Испил Александр силы у рассвета и восстал с кровати, дивясь белизне и худобе своего тела. Пошевелил пальцами ног, оперся о спинку кровати и встал.

Колени отчаянно тряслись, сердце заходилось, глаза застилала мутная пелена… Но он смог встать, смог сам!..

На спинке кровати, тоже украшенной священной вязью, висела одежда из грубой некрашеной крапивицы, какую только и можно носить Избавленному. На то, чтобы одеться, ушла вся сила.

Немного отдохнув, Алек сделал шаг, отпустил спинку кровати, шагнул еще… Ноги подкосились, и он брякнулся на пол. Произнес нехорошие слова, которыми всегда подбадривал себя отец, если у того что-то не ладилось. Слова подействовали, сил прибыло, но он решил не рисковать, на корточках вернулся, взгромоздился на кровать, посидел с закрытыми глазами…

Кто-то идет

Алек привычно попытался разглядеть людей через стену и застонал от нахлынувшей боли. Хлопнула дверь.

– Эй, с тобой все в порядке? – встревоженный девичий голос. Алек придушил боль и открыл глаза.

– Я в порядке…

Девушка взяла его за руку, беззвучно пробормотала что-то, другой рукой перебирая деревянные заклинательные четки целителя. Алек непроизвольно закрылся, в ее карих глазах мелькнуло изумление.

– Я только хотела помочь, – сказала она виновато, бусины скользнули по нити, щелкнули. Алек покачал головой, скривился от нового прилива боли:

– Спасибо, но я лучше сам…

Девушка помедлила и кивнула. Немного старше его, явно метиска, а то и вовсе нездешняя. Тонкие черты красивого лица неуловимо чужие, рыже-каштановые волосы странно коротки, да и выговор чуточку неправильный. Невольница? Едва ли, слишком свободно держится, да и ошейника нет…

Потом он обратил внимание на ее наряд. Рубаха и штаны из грубой небеленой крапивицы – такие же, как у него…

Раньше ему как-то не приходило в голову, что девушки тоже могут быть Избавленными. Когда гостья отвела взгляд и нервным движением руки откинула с лица волосы, Алек сообразил, что такое пристальное разглядывание незнакомой девушки не очень-то вежливо. Он посмотрел на второго гостя.

Кати было не по себе. Она ожидала увидеть мальчишку, разбитого и лишенного воли к жизни. А увидела… сильного духом почти мужчину, разве что исхудавшего до невозможности…

Как раз это и поправимо.

Девушка выдвинула из-за спины Макшема.

– Светлого дня тебе… – поздоровался он, ногой пододвигая табурет и водружая на него свою ношу – поднос с несколькими мисками.

– Светлого дня вам обоим. – Алек внимательно разглядывал высокого ладного парня. Пепельные волосы, прямой взгляд темно-серых глаз, твердый подбородок. Явно из чистокровных… И имя самое радонское.

– Меня зовут… Александр. – Собственное имя прозвучало как чужое, ровесники и старшие всегда звали его Алеком, а учителя лэем Доражом.

Макс сделал движение, словно хотел помочь ему встать, но он поднялся сам. Новый Избавленный неуверенно взялся за металлическую ложку. Конечно, он видел такие и раньше, но вот держать в руках и тем более есть еще не приходилось. Он неловко зачерпнул, попробовал горячей пряной похлебки из речных устриц. Ложка жгла рот, он даже подумал, что предпочел бы простую, деревянную. Что-то было не так, и только омывая руки, он осознал, что забыл помолиться перед едой. Похоже, здесь это было в порядке вещей. Закончив есть, он поблагодарил, как положено, хозяйку, но девушка сказала:

– На самом деле готовил Макс.

– Не удивляйся, – усмехнулся парень, – здесь мы быстро стали мастерами на все руки. Кати, конечно, готовит лучше всех, но сегодня моя очередь…

У Алека был полон рот вопросов, но не было сил их задавать. Катрин заметила его состояние:

– Ты отдыхай. У нас еще будет время наговориться.

Много времени…

Вечером Макшем пришел один, и Алек между бульоном и киселем попытался выпытать у него о жизни Избавленных. Но все, чего он смог добиться, это неопределенного высказывания, что и здесь можно жить. Макшем, видимо, был страстным охотником, все его рассказы сводились к здешним дремучим лесам и живности в них. То, что леса граничат с тем Лесом, Избавленного не особо беспокоило.

Джонатам сидел на крыше, набивая трубку. Отсюда была хорошо видна гора Лаг-Аргаран, Лежащий Барс, на закате действительно похожая на горного зверя. Но парень не смотрел на гору, его бездумный взгляд был прикован к новому дому.

Когда месяц назад собирали этот дом, строители прошли очищение постом, огнем и водой. Старшим был дядя Кай.

Избавленные нечасто видят посторонних людей. Иногда приходят родственники, но чаще всего об их существовании просто забывают. Словно ты умер. Нет, хуже – исчез, как будто тебя никогда и не было.

Строили очень быстро, но добротно, из приготовленных три года назад лиственных бревен. Через неделю дом был закончен. Кай вместе с остальными прошел повторное очищение, поклонился пастырям и ушел.

Так и не взглянув в сторону племянника…

Джо пошарил по карманам, трутницы не нашел и осторожно тронул Узор. По крошкам джега пробежали быстрые искры. Джо выпустил клуб дыма.

– Макс!

Старший Избавленный поднял голову.

– Давай сюда. Закат красивый.

Макшем вскарабкался по углу и уселся рядом. Достал трутницу, создал огонь. Они курили и молчали, пока солнце падало за горизонт.

– Что-то сегодня небо красно… – пробормотал Джонатам. – Дурная примета.

– Ерунда. Суеверие.

– Ну и как наш новичок?

– Осваивается. Уже ходить начал.

– Рано.

– Странный он какой-то.

– Еще бы. Хорошо еще не такой странный, как Липка.

Макшему стало не по себе, как всегда, когда кто-то упоминал Старика. Экзорцизм спасает душу, но не всегда – разум.

– Скоро Барсов день, – поспешил сменить он тему. Избавленные не праздновали обычные праздники, только Новый год. Барсов праздник был придумкой Кати. В этот день они ходили в ходж, пекли картошку в углях, жгли можжевельник, отгоняющий зло, купались в последний раз.

Прознай пастыри о Дне Барса, Избавленным не поздоровилось бы. Но недавние дети полагали, что ничего плохого в собственном празднике нет…

Этой ночью Александр проснулся от странного чувства, что в доме кто-то есть. Он не шевелился и не открывал глаз, старательно успокаивая ауру, и прислушивался.

Шелестели листья за окном, больше не доносилось ни звука. Александр потянулся и сел, делая вид, словно только что проснулся. Лунные прямоугольники лежали на полу, в доме было светло.

Никого…

Александр перевернулся на другой бок и незаметно задремал.

Патэ Киош открыл глаза, некоторое время лежал, глядя в разукрашенный фресками потолок помещения. Нет, не может быть. Показалось.

Изучая жизнь великих, следует обратить особое внимание на их раннее окружение, на родные места, на людей, с которыми они росли.

Айрин че Вайлэ

«Новейшая история мира»

Глава «Радон в конце седьмого столетия»

В пяти верстах от чертога стоял, по имперским меркам, небольшой поселок, а по радонским – большой город Дорнох, славный своими расовыми полями, служившими объектом зависти всего племени радоничей и восхищения имперских пастырей. Патэ Киош несколько раз писал и в Танор, и в Кайв об «изумительной ирригационной системе древних». Речной прилив оставлял на полях плодородный ил, и селяне причесывали поля, чистили каналы и трубы, мусороуловители, собирали ракушки, водоросли, плавник. Плавник потом сносился в кучи и долго сох, когда набиралась приличная куча, его торжественно сжигали на деревенской площади. В стародавние времена на костре спалили бы какую-нибудь домашнюю живность, но Империя к подобному относилась неодобрительно, и теперь лишь упорствующие в старых обычаях иногда исподтишка подбрасывали каких-нибудь худосочных кур и поросят…

Еще в Дорнохе были отличные мастера по плетению из расовой соломы. Коврики и целые ковры-гобелены, игрушки и шкатулки, корзины, сумки и мешочная ткань, веревки и канаты… Да мало ли чего можно делать из самого простого материала! Изделия из соломы непременно входили в мужской откуп и в приданое, их дарили на рождения и оставляли в некрополисах в дар мертвым.

Сейчас в Дорнохе царило сонное ленивое затишье. Люди лениво занимались огородными работами, лениво ходили друг к другу в гости, лениво смаковали в шинке пиво и подробности недавних событий…

Староста прошел злой, как василиск в самый жаркий полдень, даже не ответил на поклоны двух беседующих через забор соседей. Нетрудно было догадаться, что разозлило его.

Александр Араган Дораж. Мальчишка, которого следовало бы похоронить заживо в священной роще, отдать духам леса… Но Церковь не признает жертвоприношений и казней, по крайней мере открыто, и Алек остался жив. И на Дорнох могла пасть беда его Греха.

Серхо Латтен, невысокий толстоватый мужчина с потным лицом, шевельнул пальцами, создавая в трутнице огонь, закурил, рубанул ладонью дым:

– И не говори, что это убыток. Сколько помню, Араган вел себя совершенно по-соплюнски, и не скажешь, что потомок… – На этих словах он опасливо понизил голос. – Учил сосунка редко, и хворостиной, не ремнем, всякие поблажки давал. Вот мой пацан уже мозоль на том самом месте заработал, потому что я не слюнтяй, воспитываю из него настоящего мужика.

Кандидат в «настоящие мужики» исподлобья посмотрел на отца, что было трудно при его росте. Старший дотянулся и отвесил сыну подзатыльник, отправил в огород.

– А ведь мой-то шкет разгуливал с этим самым Доражом, – доверительно сообщил он соседу страшную тайну, которую знал весь Дорнох.

Дэн и Алек дружили с сопливого детства. Церковь поощряла смешанные браки, и Серхо Латтен взял в жены женщину с равнин. Молодая дежи умерла, когда сыну было три года, отец покручинился недолго и скоро женился снова. Даниэл – отверженный полукровка, Александр – призванный в Школу. Их дружба была предопределена судьбой…

– Как бы чего не вышло… Надо будет показать его пастырю, как вернется. – Голос у Серхо был зычный. Даниэл тронул ягоды картошки. Болтают, ядовитые… Они с Алеком пулялись этими самыми ягодами, ходили купаться в затоне, ловили рыбу и раков. Когда Даниэл приносил домой улов, отец ему не выговаривал за дружбу «с этим самым Доражом». А сейчас делает вид, что такой семьи в Дорнохе вовсе нет, или отзывается о ней в запрещенных Книгой словах.

Собрав с земли горсть уже начинающих подгнивать ягод картошки, Дэн принялся прицельно расстреливать ими столбик огорода, стараясь попасть в большой сучок, чем-то напоминающий физиономию пастыря Киоша. Когда лик патэ украсился зелеными пятнами, явился Серхо и извлек сына из ботвы за ухо.

– Опять ерундой маешься? Сходил бы уж половил рыбы…

– Не хочу, – буркнул Дэн.

– Чего?! – Батя побагровел. – Меня не волнует, хочешь ты или не хочешь! Я приказываю тебе…

Он сорвал росшую именно для таких случаев в огороде Латтенов крапиву, но при этом ослабил хватку и – только мелькнули в зелени грязные пятки.

Даниэл нырнул в заросли черемухи. Вслед неслась брань отца.

Сходить, что ли, в самом деле половить рыбу, размышлял Даниэл, почесывая крапивный ожог. К вечеру батя остынет, а после ужина и вовсе станет добрым… Временно…

Можно было позвать Каланчу… или Чеда… но после того, как Александр ушел, с его бывшим лучшим другом никто не желал водиться.

Ну и пусть. Проживу и без вас…

Дэн решил удрать в Три Острова, он часто ночевал у родителей мачехи. Женщина относилась к нему без особой теплоты, но дед и бабка любили неродного внука. Если он уйдет без спроса, да еще и возьмет лодку, завтра попадет так, что никакая мозоль не спасет. Поэтому парень предупредил Чеда, двоюродный брат смотрел на него, как на чужого, но соизволил даже ответить – да, хорошо, передам.

Дом Доражей стоял на краю деревни, за два дома от Латтенов. Большой, срубленный когда-то «на вырост», он казался неуместно темным, пустым и молчаливым.

Девушка в тенистых сенцах сдвинула крышку с деревянной бадьи, подняла платок с творожной массой и зачерпнула ковш сыворотки, прядь волос свесилась ей в лицо, чуть не упала в белесую муть. Девушка досадливо мотнула головой, отбрасывая волосы, хлебнула сыворотки и скривилась, вернула все на место. Проворно скрутила волосы в тяжелый узел, заколола костяными иглами, которые вырезал брат. Она не сожгла их, хотя все вещи Александра, от одежды до детских игрушек, были преданы очищающему огню.

Дети Доражей были похожи – раньше, а сейчас бы никто не сказал, что они близкие родственники. Глядя на девушку, с поправкой на пол можно было легко представить, каким был Александр до Избавления. Темные волосы, серые глаза, ровно загорелая кожа, высокие скулы, чувственные губы, стройная фигура – Даника красива, многие парни спорили на посиделках за внимание пригожей девчонки.

Раньше. Сейчас от нее шарахались как от зачумленной.

Ну и пусть. Проживу и без вас, шепнул ветер.

Девушка вышла из дома, старательно делая вид, что ей ни до чего нет дела, а особенно до глазеющих через заборы соседей, и принялась полоть редис. Она надергала уже прилично сорняков, когда наконец вернулась мама. Мариа рассеянно похвалила дочь, голос ее дрожал, глаза были на мокром месте. Нетрудно догадаться, какой ответ она принесла.

Без брата Даника чувствовала себя неуютно. Они дружили как кошка с собакой, но теперь его не хватало – словно из Живы грубыми ножницами выкромсали частичку ее самой. Странно было не опасаться, что в подготовленной для прядения кудели обнаружится большая лягуха, или за шиворот попадет жгучая крапива, или ком земли, брошенный меткой рукой, угодит между лопаток…

Ой!

Даника подобрала подходящий земляной ком, выпрямилась, ощущая, как сыплются за ворот земляные крошки. Оглянулась неторопливо, намечая бросок.

За забором маячила долговязая фигура Даниэла Латтена, лучшего друга Алека. Что-то было неправильно. Дэн не смеялся противно, не корчил рожи и не удирал. И Алека почему-то рядом не было.

Потом она вспомнила, и земляной ком рассыпался в пальцах.

– Я не хотел, чтобы кто-то увидел, что я тебя зову, – сказал он, когда Даника подошла. – Вдруг тебе попадет…

– Это ты так зовешь? – Девушка выпростала рубаху из штанов, вытряхнула землю.

– Извини.

Даника удивилась, впервые слыша это слово от друга брата, она не знала, что мальчишка Латтен вообще знает его.

– Видел, твоя мать вернулась… Не разрешили?

– Нет. Патэ Киош все еще не вернулся, а патэ Ламан не может разрешить.

Мальчишка приуныл.

– Но он почти в порядке, я чувствую! – Она попыталась заглянуть в его глаза. Раньше Даника даже побаивалась этих чужих глаз, унаследованных им от матери…

– Да, я тож… – Он поднял взгляд.

Мир застыл. Зеленые с желтыми искрами глаза светились на загорелом лице, как драгоценные камни. Немудрено испугаться, но сейчас полудежи-полурадонич моргнул первым. Опустил глаза.

– Ладно, пойду… – старательно не глядя на нее, сказал парень. – Ночевать буду у бабушки, отец совсем заел…

Он продемонстрировал свежие синяки и крапивный ожог.

– Простоквашей намажь, – посоветовала Даника. – Давай принесу…

– Ерунда, заживет. Светлого дня тебе.

– Светлого… Погоди!

Он обернулся, и крупная редиска угодила ему в живот.

– Уй… Спасибо.

Алек не спал. Он находился в полусне, когда тело отдыхает, восстанавливая силы, а разум следит за происходящим без участия сознания. Джонатам осторожно вошел, стоило ему сделать шаг в сторону кровати, как Алек открыл глаза и уставился на него.

– Светлого дня.

– Светлого. – Джонатам покривил губы, что, видимо, долженствовало означать улыбку, Алек неуверенно пожал протянутую руку. Раньше ему не приходилось здороваться по-мужски.

Джонатам исподлобья смотрел на него.

– Ты, это… Есть хочешь?

– Хочу. Но мне еще надо… наоборот.

– Это вон там, за домом…

Джонатам помог подняться и дойти до «хитрого домика». Александр не смог бы объяснить даже самому себе, откуда у него возникла мысль, что ему надо притворяться более слабым, чем он есть. Ощущение пристального внимания не пропадало.

Он ел, втихомолку разглядывая Джонатама, и не раз ловил такие же мимолетные взгляды на себе. На сегодня был рябчиковый суп и вареное мясо с гороховой кашей.

Алек отставил миску, поблагодарил. Силы стремительно возвращались, тупое равнодушие сменилось интересом и жаждой жизни. Вот что значит гороховая каша!..

Никто из них не упоминал о первом разговоре. На вопросы Джонатам отвечал сначала односложно, потом разговорился. Рассказал о конюшне и почтовых летучих мышах, о Старике, который уже долго не показывается, и пастыри уже подумывают о том, где бы его искать…

Он оказался неплохим рассказчиком, а может быть, Алеку просто надоели голоса пастырей. Вчера к нему заходил патэ Ламан, долго и нудно расспрашивал о самочувствии, потом вручил Книгу и дал урок.

Словно ему забот мало!..

Урок Александр не учил, весь вчерашний день просидел около окна. Красивые места, говорил отец, зачем их отдали отродью человечества…

Теперь и он считается отродьем, нелюдем. Алек скрипнул зубами.

Кто-то за это ответит.

Через пару дней ему разрешили выходить на улицу, а спустя неделю он уже мог совершать дальние прогулки. Лето подходило к концу. Патэ Киош уехал с обозом, патэ Ламан кормил своего подопечного невкусными порошками, Избавленные по очереди варили пищу, благодаря их заботам Алек быстро шел на поправку. Однажды он смог сам доковылять до чертога.

– Патэ Ламан…

Патэ, не отрываясь от пергамента, кивнул в сторону кресла. Алек осторожно уселся на краешек. Он впервые был в чертоге и с интересом глазел по сторонам. Патэ Ламан писал так долго, что Алек успел как следует рассмотреть и хитрые приборы из стеклянных, фарфоровых, металлических трубок и емкостей, странные тикающие штуковины. Алек сидел и скучал, гадая об их предназначении.

Наконец патэ поднял голову и словно бы даже удивился, обнаружив, что не один в кабинете.

– Иди сюда, садись…

Алек закатал рукав, патэ провел кусочком жгучей плесени по коже, потом в его руке появился тонкий ножичек, почти игла. Алек поморщился. Пастырь подобрал выступившую росинку крови, небрежно тронул Живу, и царапина взялась корочкой.

– Еще раз.

Алек послушно сосредоточил сознание, шевельнул пальцами. Один камень, два…

Три камня величиной с кулак неподвижно висели в воздухе. Четвертый камень дернулся, порываясь взлететь… но тут построение Узора развалилось, и камни попадали на пол, оставляя выбоины в гладко струганных досках.

– Устал?

– Ага… – Рука болезненно заныла. Алек размял сведенные судорогой пальцы. И двадцать ударов розгами за жестование, вспомнил он Школу. Да, раньше ему бы здорово досталось за привычку использовать жест для направления мысли. Сейчас патэ не обратил внимания, делая еще один надрез и подхватывая каплю крови.

– Теперь… – Патэ пододвинул доску с немудреными арифметическими примерами. Алек сопел и теребил мел в руках, решал медленно, с ошибками. Видимо, у Ламана лопнуло терпение, последний пример остался без ответа. Быстро проверив примеры, патэ снова взял каплю крови, потом ушел в лабораторию, долго возился там.

– Патэ Киош, а что не так с моей кровью? – осмелился спросить юноша. Вчера у него тоже брали кровь и заставляли подвешивать камни и решать примеры. И позавчера.

– Что? Ступай, с твоей кровью все в порядке, – раздраженно ответил патэ и чем-то загремел. Алек вышел за дверь, успев услышать его бормотание:

– Да, в порядке… Даже более чем…

Алек шагал по дороге, поднял мыслью валяющуюся на дороге палку, заставив ее трижды облететь вокруг себя, позвал в руку.

– Тысяча двести семнадцать и две трети будет, – сообщил он солнечному дню, сшибая палкой метелки трав.

На другой день патэ Ламан сам пришел к нему и подарил трубку и кисет. Последние подарки отца взрослому сыну обычно дарились на восемнадцатый день рождения. Увидев трубку, Алек как никогда раньше ясно понял, что возвращения к прежней жизни не будет.

Проницательный пастырь заметил его состояние.

– Ты поплачь, если хочешь, легче будет.

Но Александр разучился плакать, и легче ему не стало. Патэ не ответил на вопрос про кровь и заторопился к себе.

Алек неумело набил трубку, сделал огонь, храбро втянул в себя дым, задохнулся и долго кашлял. Уронил трубку – плохая примета, – рассыпав по жухлой траве искры крепкого джега.

– Еще научишься, – прозвучал незнакомый голос. Алек поднял голову, сморгнул навернувшиеся слезы. Рядом стоял высокий широкоплечий парень или даже молодой мужчина с простым невыразительным лицом.

– Мо. – Глаза у него были усталые, потухшие. Александр не сразу понял, что этот слог – его имя, по школьной традиции сокращенное до предела.

– Александр… Алек… – Мо очень осторожно, словно опасаясь раздавить, пожал руку. Глядя на его широченные плечи, Алек понял, что опасение было не напрасным.

– Я кузнец здешний, моя кузня вон там, – неопределенным взмахом руки показал Мо. – Ты обращайся, если надо.

Тут новый знакомый недоуменно оглянулся, почесал затылок, словно вспоминая, как он здесь оказался и кто этот человек. У Алека сложилось впечатление, что Мо немного не в себе.

– Ладно, я пошел. Обращайся, если что, мой дом… – Он промедлил. – Кузница моя стоит вон там. А там место, где растет моя осина.

Последнее он выговорил с величайшей серьезностью, кивнул, повернулся и пошел. Алек моргнул и рассредоточил зрение, разглядывая ауру, и ему стало не по себе.

Принесшая обед Катрин рассказала, что Мосес больше всех находился в черном сне, и это сломало его разум. Алек спросил, уплетая суп:

– А кто находился в этом самом… черном сне меньше всех?

Катрин посмотрела странно:

– Ты.

Алек подавился куском мяса.

– Катрин… – Обращаться к девушке было немного непривычно, в Дорнохе он общался на посиделках лишь с ровесницами.

– А?

– Когда я совсем поправлюсь?

– Когда волосы отрастут. Ты ешь, ешь.

Он не чувствовал вкуса. Когда волосы… значит, месяца два.

Девушка ушла. Алек торопливо проглотил суп и откинулся на постели, полуприкрыв глаза.

Раз – ложка воспарила в воздух, миска следом – два.

Кочерга дрогнула у печки, два полена – три, четыре и пять.

Табурет поднялся на одну ножку – шесть. Голова закружилась, и Алек поставил все на место.

Шестисложные построения – невеликое достижение, гордиться нечем. Даже в бывших радонских деревнях такое умеют…

Сестра моя, ответь мне.

Алек, я тебя слышу, но не могу.

Не слова – только смысл, оставляющий за собой ощущение присутствия человека рядом. Детское умение.

Но у него не должно быть и этого.

Пастыри не должны узнать…

Прошла еще неделя, Алек быстро шел на поправку. Все только диву давались, когда бледный до желтизны больной дошел до колодца, вырытого в центре деревни, и сам набрал воды. Мо без разговоров отобрал у него коромысло. Алек не стал возражать, понимая, что со скорбным умом не поспоришь. Да и сил у него было пока немного.

Алек сам встал у печи, полагая приготовление пищи легким делом, и с непривычки пожег довольно зерна и гороха. Пастыри разрешили Арагану Доражу поделиться с бывшим сыном своим урожаем, кое-что дали и новые друзья. Алек с удивлением понял, что и Избавленному можно жить.

Новая жесткая одежда обмялась по телу, стала своей, привычной. Он научился курить и джег, и покой-траву, хотя ему не нравилось ощущение расслабленности и блаженного головокружения, приходящие с ее дымом.

Он стал называть новых друзей их короткими, школьными именами.

Он снова научился улыбаться.

И видеть…

Сны

Я оглянулся и за пеленой снега увидел Юлию.

– Как скоро? – крикнул в беснующийся снежный вихрь.

– Еще день, может, два, – ответила она, голос пропал в пурге, но я услышал. Из белой мглы вдруг выступил мертвец с лицом патэ Киоша. Я не удивился, и страха не было. Я буквально оттолкнул его, ладонь обожгло. Патэ Киош давным-давно погиб, но что мне сила мертвых? Я сам умирал не раз.

– Уйди. Ты мне мешаешь.

Патэ покорно обошел меня и стал за плечом справа, там, где находится человеческая совесть. Солнце светило ослепительно, снег словно кипел, и я вдруг осознал, что стою в центре бури, что она закручивается вокруг меня. Холодно не было. В снежной круговерти мелькали и пропадали незнакомые лица, и голос патэ Киоша говорил из-за плеча: «Это тоже твои». Мне было весело и горько, я смеялся в мертвые лица, иногда просил прощения, но чаще просто отстранял призраков, и они выстраивались у меня за спиной, рядом с патэ Киошем.

– Убивать… страшно? – спросил кто-то.

– Очень… – ответил я.

Огромный барс проглотил солнце, и стало темно. Я это уже видел не раз.

Жива звенела от чьего-то могучего присутствия.

– Александр, – проговорил грохочущий голос, из белого снега и темноты соткался силуэт. Я почувствовал вспышку гнева. Я знал этого человека и ненавидел его. Отчетливая холодная тяжесть за спиной. Безо всякого удивления кинул руку за плечо, коснулся рукояти меча и принял в себя всю боль, которую мне довелось причинить людям за свою долгую, полную ненависти и сражений жизнь.

– Александр, – снова этот же оглушающий шепот. Меч уже был в руке, такой знакомый сабер, безо всяких украшений, только знак мастера на торце рукояти, стилизованное изображение чири. Тяжелая легкость в руке, выпад… Силуэт врага остался на месте, только на блестящем клинке появилось несколько пятен окалины.

– Александр. – Имя значит что-то лишь в устах другого человека, вспомнил я. Но для этого я должен позволить своему имени что-то означать.

Простым оружием его не одолеешь. Я вернул меч в ножны, вытянул вперед пустые руки, ненависть превратилась в призрачный клинок, и силуэт врага смялся, пропал в ослепительном кружении метели, страшный голос смолк.

Все.

Нет, не все.

Сияние становилось все ярче, и я понял, что сверху не солнце, а луна, ужасающая в своей огромности. Луна становилась больше и больше, все вокруг тонуло в призрачном свете, все вокруг разваливалось и падало в бездну. Потом я увидел самого себя, шагающего босиком по черным острым камням. Следы крови на камнях горели, и камень плавился, скрепляя разламывающийся на куски мир.

– Криста сказала…

Закружилась голова, душу наполнило сладкое предвкушение. Криста сказала что-то важное…

– …Что у тебя слишком многое получается непроизвольно.

Хорошо это или плохо?

Я плыл во тьме. Ласковой, ждущей тьме. У тьмы было имя. Я произнес это имя, и тьма стала любовью.

Я увидел Данику, она улыбалась Дэну, а потом друг исчез, а сестра превратилась в маленькую девочку.

– Дядя Александл, ты велнесся? – спросила она.

– Конечно, малышка. – Мне было страшно жаль лгать ребенку, но я знал, что нельзя отнимать надежду. Я ласково улыбнулся девочке и привычно – жена постоянно выговаривала мне за эту манеру – повел рукой. Мир вокруг заколебался и начал таять.

– Ты забыл про меня! – взвыл патэ Киош.

– Нет, что ты… Я могу забыть этих, но тебя я не забуду никогда. А теперь возвращайся в Ад, оставь живых в покое.

– Ты не жив, – возразил мне мой первый наставник.

– А ты мертв. Просто уходи.

Я увидел алый взблеск за спиной, когда падающий вертикально свет отразился от крыльев. Оттолкнулся от земли и взлетел навстречу луне.

И проснулся.

Александр лежал, успокаивая бешено колотящееся сердце. Он не помнил, что ему снилось, осталось только чувство силы в себе, угрозы и постоянной нехватки времени.

Дом, к которому он не успел привыкнуть, вдруг стал тяготить, Алек оделся и вышел.

Луна заливала округу призрачным светом. Алек уселся на крыльцо, смотрел на ночное светило, и что-то поднялось к самой поверхности сознания… Еще немного, и он вспомнил бы и понял нечто очень важное…

– Не спится?

Раньше к нему нипочем бы не смогли подобраться незаметно. Алек нарочито медленно поднял голову, Джонатам смотрел сверху вниз хмуро-дружелюбно.

– Ага…

Юноши помолчали.

– Погуляем?

– Давай.

– Ты оделся бы.

Только сейчас Алек понял, что основательно продрог. Он вернулся в дом и напялил всю одежду, что нашел. Раньше ему не приходилось тепло одеваться летом, он всегда мог согреться пламенем души.

Раньше, раньше!.. Забыть о том, что было раньше, иначе не будет потом!

А во сне ему не было холодно…

Он остановился, попытался сосредоточиться.

Нет, не вспомнить…

– Чего?.. – издалека донесся голос Джонатама.

– Сон, – пробормотал Алек. – Луна мне снилась… И метель, но холодно не было…

– Мне тоже в полнолуние снятся странные сны. И Луна снится страшная. Иногда совсем не могу уснуть…

На дороге впереди лежала большая шишка, Алек поддел носом сапога – хорошего сапога, дома и в Школе у него таких не было. Джонатам неумело пнул назад, шишка улетела в канаву. Алек шевельнул пальцами, шишка выпрыгнула на дорогу.

Они шли по тропке и молча перепинывали шишку друг другу.

– Слушай, чего это мы как тупые статовские дворяне? – вдруг спросил Джонатам. – Расшаркиваемся друг с другом, вежливые такие…

– Ага. – Алек неуверенно засмеялся. – Я заметил, что вы друг друга зовете по-школьному – Макс, Кати, Мо… И вы тоже зовите меня Алек.

Джонатам серьезно кивнул.

– Тогда и ты зови меня Джо. Или… Меня друзья называли Вороненок. Можешь и ты…

Алек помедлил, выбирая, какое из своих прозвищ назвать. Все они напоминали о Школе, о доме, друзьях.

– Лучше по именам, – решил он.

Они переглянулись и впервые сдержанно улыбнулись друг другу.

Солнце позолотило железные крыши сторожевых башен, и над городом раздался низкий рев большого рога, возвещающий о начале нового дня. Пятьдесят невольников разом налегли на рычаг-бревно, и главные ворота с величавой медлительностью повернулись на петлях.

Патэ Киош воспользовался привилегиями своего положения и потеснил в очереди желающих попасть в город торговцев и путешественников. Чеф стражи ворот отдал пастырю честь и распорядился, как обычно, о сопровождении.

Тяжелые телеги двинулись узкими улочками, воины шли впереди, подбадривая неповоротливых горожан ударами ножен и плеток. Наконец после часа ругани караван прошел через вторые ворота в сердце Танора, Верхний город.

Так называемый Верхний город был расположен в центре города. Здесь стояли большие, трех-четырехэтажные дома самых уважаемых и богатых жителей города. Здесь жили члены городского совета, старшие цеховые мастера, купцы и фабриканты. Здесь располагались казармы внутренней стражи города, чиновные конторы, библиотека и Дворец, резиденция стратига.

Патэ Киош, охрипший от частого произношения слов, которых вообще-то по сану не должен был употреблять, расписался в ведомости брата-эконома, выпил горячего вина, одарил солдат сопровождения обычной мздой и отправился гулять по городу. Он не так уж и часто посещал Танор и не смог отказать себе в удовольствии прогуляться по улицам, посетить шумный базар, где торгуют товарами со всех концов света – фруктами и вином, лесом и камнем, конями и оружием. Здесь стоят шикарные гостиницы и скромные постоялые дворы, бордели и трактиры, где можно было заказать все что угодно, от свинины с хреном и вэли, крепкого темного пива, до понюшки феллаха, а то и порции белого мха.

Здесь можно встретить людей отовсюду. Закутанные в балахоны дарейши – пустынники, северяне норды с обожженными холодом лицами, яркоглазые дежи – жители равнин и малых лесов, гордые горцы в своих нелепых юбках. Иногда можно даже увидеть долговязого эльфа в летящих одеяниях, с высокомерным лицом, полускрытым громоздкими темными очками, с изящными пистолями в кобурах…

Пастырь остановился напротив невольничьего помоста. Хозяин вразумлял огромного светлокожего северянина палкой, двое слуг держали хлысты с таким достоинством, словно они были охраной Предстоятеля.

Вот дородная дама пожелала осмотреть товар. Внимательно разглядев ребенка лет семи, девочку, толстуха сделала слуге знак «товар лицом». Слуга протянул руку, собираясь сорвать лохмотья с замарашки, и с воплем отпрянул, потрясая прокушенной ладонью.

Дама неодобрительно поджала губы и отошла. Укушенный схватился за хлыст…

Патэ поморщился, когда эхо чужой боли задело его. Девочка закричала, этот крик ярости, не боли, странно походил на боевой клич, и взмахнула ладонью, швыряя что-то невидимое…

Струны Узора ударили надсмотрщика, швырнули с помоста. Хлыст корчился в пыли, как змея, которой отсекли голову. Ремень задымился, оплетенное дерево рукояти захрустело, словно перемолотое зубами дракона.

Патэ удивленно присвистнул. Взбешенный хозяин каравана поднял хлыст, девочка завизжала. Киош терпеливо ждал конца экзекуции. На пятом ударе, увидев темные провалы в ярком течении Живы, он толкнул пятками коня, увернулся от едва не хлестнувшего его по лицу ремня и поймал за узелок на кончике.

Торговец повернулся, скалясь, но, увидев, кто перед ним, попытался скорчить подобострастную мину.

– Сколько желаешь за маленькую дикарку?

– Вот уж воистину дикарка! – Хозяин бросил хлыст, отдуваясь, мясистое лицо его было багровым. Девочка скулила в углу. – Себе в убыток, только чтобы избавиться от нее… Пять сталей.

Патэ фыркнул и поворотил коня.

– Постойте! Ваша цена?

– Полторы!

– Вы, должно быть, шутите? За здоровую, красивую…

– …и строптивую девчонку – две стали.

– Она вырастет красавицей, поверьте опытному человеку. Не меньше четырех.

– Если не помрет от твоих побоев. Три.

– С половиной, и не просите скинуть.

– Только если ты заплатишь мне полстали, чтобы избавиться от нее.

Хозяин расхохотался.

– Только из уважения к вашему сану. И пожертвую часть выручки храму, чтобы вы не решили вдруг стать торговцем.

Патэ вручил работорговцу три с половиной стали, тот вернул половину. Документ на девочку перешел из рук в руки. Патэ наклонился с коня, без труда поднял ребенка одной рукой за шиворот и закинул впереди себя на седло.

Она вздрагивала и всхлипывала, пыталась отстраниться. От девочки отвратительно пахло мочой и страхом.

– Как тебя зовут?

Ребенок не ответил и весь сжался, патэ прислушался к Живе и понял, что девочка его понимает, но ответить не изволит.

– Как тебя зовут? – Девочка только вздрогнула, патэ ощутил, как по ее разуму бессильно скользнуло его повеление. Проводник и вся Тьма его!..

– Сколько тебе лет?

Молчание. Вот и поговорили.

Патэ Киош поморщился, остро ощущая чужую боль, грубо провел рукой в перчатке по изодранной спине своей покупки. Девочка вздохнула судорожно и затряслась, но не издала не звука!.. Патэ скомкал в кулаке ее боль и бросил на землю, ощутил, как маленькое тельце обмякло у него на руках.

Пастырь въехал в Верхний город и остановился у дворца, торжественно вручил добычу дородной даме с огромной связкой ключей на поясе.

– Владыка Земли и Неба и Святого города! Во имя Пророчества, где вы откопали это диво?

– Я знал, что она вам сразу понравится. – Патэ улыбнулся смотрительнице гостевых покоев. – Полечить, вымыть, приодеть, накормить. Только вымойте как следует. Особенно волосы.

Он ожесточенно почесался.

– Мне тоже ванну. И чистую одежду, – почесался снова. – И знаете, пожалуй, не стоит возиться с ее волосами…

Смотрительница вошла, когда он, чисто вымытый и благоухающий столичными духами, приканчивал отличный обед.

– Все сделала.

– Скоа ы эт?

– Простите?

Патэ одолел огромный кус мяса:

– Сколько ей лет?

– Десять.

«Невеликий из тебя знаток детей, патэ, – подумал Киош. – Десять. Многовато, однако. Ладно, Дораж тоже поздно начинал, и полюбуйтесь-ка, что из него вышло?»

– Как зовут?

Смотрительница улыбнулась странно:

– Она сказала, что ее зовут Дикарка.

Патэ Киош пришел в восторг.

– Покажите эту Дикарку.

В просторной белой тунике и белых же штанах, босая, перед ним предстала Дикарка. Патэ ощутил сильный запах мыльного корня, за которым тонкий нежный аромат дурманики, снадобья, утишающего боль, был заметен только тренированному обонянию. Карие глаза были затуманены действием наркотика, девочка чуть пошатывалась, щурилась на светильники и то и дело порывалась потрогать начисто выбритую голову.

– Очаровательно, – оценил патэ. – Любой тролль разжалобится.

Дворец был выстроен на вершине рукотворного холма. Все здания Церкви служили двум целям – внушать благоговение подчиненным племенам и послам соседних стран, и по необходимости послужить военным укреплением. Дворец окружал ров, сухой, но в случае осады в него можно было впустить реку. Мосты поднимались, двери запирались каменными плитами, а то и железными балками. В вентиляционные отверстия и трубы не всякая кошка пролезла бы, кованые кружева оконных решеток только казались тонкими и хрупкими, в обязанности окномойщиков входила тщательная шлифовка зазубренных листьев и отточенных лепестков железных растений особыми составами…

Дворец был начинен ловушками, которые можно было привести в действие одним движением рычага. И тогда балконы упадут на головы врагам, стены коридоров уронят град отравленных стрелок, плиты пола повернутся под ногами дерзновенных, открывая тусклоблестящие острия пик…

И все это смертельное изобилие повинуется одному человеку, сидящему в кабинете в самом центре цитадели.

Наместник провинции Радон и стратиг Каррионы стал легендой еще в те времена, когда патэ Киош был лэем, послушником…

Стагор Матис не мог похвастаться спокойным прошлым. До того как стать сампо, он еще баиром служил на знойном юге, сражаясь со смуглокожими, не знающими человеческого языка. Империя часто вела войны, о которых было неизвестно ее гражданам. Потом он провел несколько лет во влажных джунглях, кишащих странными и страшными созданиями. Полуразумные обезьяны, коварная живая трава и крылатые темные призраки, ночные кошмары добропорядочных граждан Каррионы, считались здесь самыми безобидными тварями…

По возвращении его посвятили в сампо и почти сразу же в патэ. Матис сражался бок о бок с Фременами и против них, дрался с эльфами, участвовал в подавлении восстаний. Отличаясь каким-то мрачным бесстрашием, он лез под пули и стрелы, сходился с самыми сильными воинами противника, словно искал смерти, но, как это часто бывает, Избавительница словно не замечала ищущего ее дарующих покой объятий.

Зато его заметили другие. В одном тяжелейшем бою он принял на себя командование двумя тысячами солдат и выиграл сражение, а позже выяснилось, что и войну. Матис стал стратигом.

Когда Совет решил, что Матис уже достаточно навоевался, ему предложили титул наместника недавно покоренной – не без его участия, кстати – провинции Радон. Стратиг согласился без особой охоты – мирная жизнь была не по нему. Много лет назад он сам приговорил себя к смерти, но к смерти в быстротечном бою, в угаре сечи, в опьянении Светом. Он вовсе не хотел умереть в своей постели от старости.

Солдаты дружно взяли на караул, патэ Киош миновал их и вступил под гулкие сумрачные своды. Коридор только казался пустым, патэ почувствовал, как его касается чья-то мысль. Он открылся, позволяя заглянуть поглубже. Взгляд ушел, а через миг перед ним появилась темная фигура, словно сгустившись из сумрака.

– Следуйте за мной, патэ, – прошелестел голос.

Дверь в конце коридора была приоткрыта, здесь патэ Киош всегда шел быстрее. Он знал, что при нажатии кнопки на сторожевом посту массивные створки сомкнутся, словно челюсти дракона.

– Я доложу о вас.

Патэ кивнул, оглядывая убранство приемной. Церковь не жалела денег на то, чтобы пустить пыль в глаза просителям и послам других стран, и даже в далекой от Крепи провинции чертоги и обиталища властей предержащих были произведением зодчего искусства и собранием сокровищ.

Роскошь угнетала пожилого священника. Они променяли Церковь – гарант мира и спокойствия – на все эти изящные резные столики, напольные вазы из Камшира, богато инкрустированное и оттого мало полезное оружие.

Единственное, что стоило внимания – картины. Патэ Киош прошелся по галерее. Сюжеты из Книги чередовались с батальными сценами. Победы Церкви, победы самого Матиса. А здесь – дипломатия. Люди в странных одеяниях подписывают пергамент. Заключение мира со Статом, с Камширом, временный пакт с дарейши… На переднем плане, рядом с человеком в нелепом наряде, возвышается стратиг, а в том углу, второй слева, стоит патэ Киош, тогда он был еще сампо.

– Сэнир ждет вас, – почтительно поклонившись, сказал лэй. Патэ Киош поморщился – в его времена было меньше церемоний и больше дела.

Стратиг может позволить себе многое, но он был воином и священником, а не представителем купеческой гильдии. Его кабинет представлял собой резкий контраст с приемной и напомнил Киошу о старых временах. Голые стены, только за креслом висит нордан в скромных ножнах, который стоит больше, чем все парадные ножички приемной. Большой дубовый стол, такие же полки с книгами.

И человек, который воздвигся из-за стола во весь свой немалый рост, также казался грубо высеченным из дерева. Не из дуба, а по меньшей мере из железного. Патэ однажды был в Крепи и видел Предстоятеля. Согбенный старик в алом балахоне, но Свет пылал вокруг него, аура была исполнена скрытой мощи. От главы провинции исходила такая же сдержанная могучая сила, как и от главы Церкви, но его сила была на самом пике.

– Патэ Валентино Киош.

– Сэнир стратиг.

С тех пор, как патэ Валентино Киош в последний раз имел удовольствие служить под началом Матиса, прошло немало лет, но стратиг почти не изменился.

– Думаете, выйдет из нее толк? – поинтересовался наместник, потирая шрам на подбородке. Такие неровные метки остаются после удара огненной мыслью.

Патэ сперва изумился, потом покачал головой.

– Есть что-нибудь, чего вы не знаете?

– В своем городе я стараюсь знать все. Итак, выйдет ли толк из маленькой Дикарки?

– Возможно. Конечно, ей много лет…

– Я начинал еще позже. Она и в самом деле сшибла с ног взрослого мужчину?

– Пролетел метра два. Сильна девочка.

– Я буду следить за ее карьерой. Итак, с чем пожаловали, патэ, если не считать спасения юной перспективной жизни?

– С налоговым обозом и весьма странным делом…

В тяжелой тишине здания резко звякнул колокольчик. Звякнул опять, когда направленная мастером через два этажа и несколько каменных стен линия Узора задела серебро. Один из двух дежуривших на выходе пошатнулся и оперся на своего товарища, принимая телепатему.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – сказал он исчезающему мысленному прикосновению.

Библиотека и архив были устроены с учетом расширения империи. Ряды полок, уходящих под потолок, были заняты лишь наполовину.

Пожилая худощавая женщина с повязкой на левой пустой глазнице выслушала невольника, шевельнула пальцами. Ее мысль устремилась вверх, и с полки под потолком в руки госпоже архивариусу упала тонкая папка, помеченная тремя разноцветными лентами. Через минуту папка эта лежала на столе стратига.

– Александр Араган Дораж… Дораж? Часом, не потомок бывших доров?

– Последний. Его дед был сыном младшей жены последнего дора.

– Я думал, вся правящая фамилия была устранена. – Стагор Матис хмурился.

– Стратиг Саммер проявил милосердие.

– Не похоже на него, – пробормотал Матис, задумчиво тронул ленты. – Итак, Александр Араган Дораж, восемьсот восемьдесят седьмой год, провинция Радон, поселение Дорнох, урожденный радонич… тьфу ты черт, язык сломаешь… Зеленая метка – принят в ученики, избрал специализацию синоптика, красная – перспектива и потенциально опасен, гм… следовало либо разрешить полное обучение в недавно покоренных провинциях, либо не обучать вовсе. Гоняли бы ветра сами… Так, ну и черная метка – изоляция от общества, заключение в особом поселении…

Пронзительный свист вспорол тихий лесной воздух. Александр Араган Дораж, шестнадцатилетний юноша, урожденный радонич, перспективный аж до потенциальной опасности, выбравший себе стезю погонщика ветров и в данный момент изолированный и заключенный, вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Свист донесся вторично, потом раздался треск и шум падения.

Алек издевательски захохотал, мстя за испуг. Вторя отрывистым гавканьем, вокруг него весело запрыгала Рыжка.

Джо наконец выбрался из кустов, взъерошенный и злой. Он смотрел исподлобья, отряхивая одежду, и вдруг бросился на Алека.

Такие стычки случались между друзьями часто и не всегда кончались бескровно. Джо был сильнее, Алек только недавно оставил Школу и не успел еще забыть приемы фейта. Азартно сопя, юноши катались по лесной траве, потом, устав, расцепились. Джо уныло рассматривал разорванный рукав, Алек шмыгал носом.

– Тьфу ты! – Он сплюнул, высморкался кровью в полу своей серой куртки и свирепо взглянул на Рыжку. – Эх ты, горе-собака, не могла предупредить, что впереди засада…

– Рыжка друзей не выдает. – Джо ласково потрепал ее за уши. Собака взвизгнула, крутанулась на месте и удрала в лес. Юноши смотрели вслед.

Рыжка была их общей собакой. Она признавала за хозяина и Джо, и Макса, и новичка Алека, и мрачного Мо, но больше всего была привязана к Кати, а пастырей Ламана и Киоша отчего-то недолюбливала.

– Ну что? – спросил Джо.

– Пошли, – отозвался Алек, принимаясь собирать рассыпанные в пылу сражения грибы и ягоды обратно в кузовок.

– Вещи собрал?

– Нож вчера доделал. – Алек достал нож, чуточку хвастаясь самодельной рукоятью, Джо осмотрел и снисходительно признал: неплохой. – Стрел на птицу мало…

Друзья набили трубки. Клубы ароматного дыма поплыли через поляну.

Деревня Проклятых стояла на пригорке около реки. Пять маленьких домишек, похожих только внешне. Подойдя к каждому из домов, можно было без труда определить, какой кому принадлежит.

Самый новый – Александра. Вон тот, с веселыми занавесками и цветами на подоконниках – Катрин. Дом Джонатама украшен звериными черепами, как жилище какого-нибудь варвара в Вастландах. Дом Мосеса стоит около небольшой кузницы, которую он сам себе соорудил. Дом Липки заброшен уже много лет, Старик тут нечасто бывает. Дом Макшема пропах свежим деревом, все вокруг усыпано стружками.

Макс в последний раз провел резцом по дереву, сдул стружку. Ладить с деревом у него всегда получалось гораздо лучше, чем с людьми. А сейчас и ладить-то было не с кем. Неразлучные друзья Алек и Джо, Катрин да скорбный умом. Юноша потрогал рожон копья. Настоящая охота начнется поздней осенью, но вдруг ребятишки наткнутся на большого зверя? Сходить, что ли, с ними…

Сейчас крохотный поселок, не имеющий даже имени, но называемый между людьми деревней Проклятых, был пуст. Алек и Джо еще утром пустились по грибы, Кати собирала целебные травы. Мо скорее всего сидел на ветвях огромной осины на берегу Лейки, рыбачил или просто смотрел в воду.

– Светлого дня.

Макс невольно вздрогнул, Кати виновато улыбнулась.

– Я и не заметил, как ты подошла. Светлого дня.

Кати почти материнским жестом протянула кувшин со слабым хмельным медом. Макс глотнул, поблагодарил.

– Где остальные?

– Джо и Алек охотятся на грибы. Мо, наверное, на берегу. Все готово?

Девушка кивнула. У Избавленных была масса свободного времени, и каждый проводил его по своему вкусу. Кати сегодняшний день посвятила подготовке ко Дню Барса.

– Когда?

Кати посмотрела на небо, попробовала ветер на вкус:

– Почему бы не завтра?

Завтра погода была в самый раз. Небо к обеду посмурнело, стало прохладно. Пятеро путешественников начали ходж на Часовую гору.

Песок хрустел на зубах, настырно лез в глаза и уши. Ну и пекло, не поверишь, что осень на дворе. Макс смахнул пот и улыбнулся растрескавшимися губами:

– Ну как?

– Нет слов, – прохрипел в ответ Джо. – Эту гору нужно было назвать Песчаной или Сухой…

Алек только кивнул, у него слов тоже не было. Парня шатало из стороны в сторону, но он брел и брел. В который раз Макс с беспокойством подумал, что не стоило брать еще неокрепшего новичка в традиционный Барсов ходж. Макс двинул плечами, поправляя сползший мешок, и зашагал вперед.

– Осталось немного. Дальше будет легче, начнется зелень…

Первой на площадку выскочила Рыжка. Собака не проявила никакого уважения к большому грубовато сколоченному деревянному Знаку на вбитом в землю столбе. Алек осенил себя символом веры и с любопытством оглянулся по сторонам.

Отсюда открывался великолепный вид на всю долину. Река казалась кривой блистающей саблей, а далекие горы словно парили в воздухе. Ароматы горных цветов струились в нагретом воздухе, казалось, эти запахи можно было увидеть. На западе лениво растянулась огромная кошка Лаг-Аргаран.

– Гора имени тебя или имени твоего отца, э? – поинтересовался Джо с усмешкой.

– Я и мой отец Араган, не Аргаран.

Кати шевельнула пальцами над хворостом, взвился дымок, Макс принялся раздувать. Заплясали языки пламени, жаркого, бездымного, почти невидимого в свете заходящего солнца.

Склон Часовой горы зарос мелким кустарником, недостатка в дровах не было. Солнце клонилось к закату, небо на западе окрасилось алым.

– Точно такое же небо было в тот день, когда очнулся, – пробормотал Алек.

– Ты ведь не выходил в тот день, откуда ты можешь знать, какое было небо?

Недавний больной почесал в затылке. Действительно, откуда?

– Ну… просто знаю, и все. Оно ведь было таким же, да?

– Верно. – Джо смотрел с недоумением. – Макс еще заметил, что это дурная примета, а я сказал, что это ересь.

Алек не собирался забивать себе голову всякой ерундой. Сладко пахло вареным мясом и пряными травами, друзья поспешили к костру.

– Я это видел. Я в самом деле видел это раньше!

Закат действительно был очень красивым. Но никого зрелище падающего за горизонт светила не потрясло так, как Алека, который в первый раз присутствовал на Барсовом празднике.

Гора ожила. Зверь мотал седой головой и щетинил шерсть на загривке. Алек не сразу сообразил, что он принял за шерсть лес, в котором запутался закатный ветер. Его не покидало чувство, что он этот закат уже где-то видел.

Точно видел!

Александр твердил себе это как заклинание, сидя на камне в кустах малины. Он не мог вспомнить, и ему было больно. Почти как тогда, когда Алек очнулся в деревне Проклятых и понял, что он теперь отрезанный ломоть, чужой всем, кто был для него важен.

Солнце и гора, закат и барс, что же это могло быть?

Бросив гадать, Алек растянулся на камне. Его ложе отдавало набранное за день тепло, юноша не замечал ветра. К костру идти не хотелось, он проследил, как солнце, уже невидимое для него, озаряло вершины северо-восточных снежных хребтов. Когда-то он мечтал побывать там… И сейчас мечтает, но его мечта не сбудется.

Алек почувствовал злость. Кажется, злость – единственное, что осталось в нем после экзорцизма. В Книге сказано, что это чувство – дар человеку от Ночного Хозяина. Тогда почему экзорцизм, который должен был убить в его душе ростки зла, выжег светлое и оставил только пустую и страшную, ни на кого не направленную ненависть?

Юноша взмахнул рукой, швыряя в Узор собственную ярость. Кусты затрещали, дерево ломалось, листья иссыхали на глазах и вспыхивали по краям искрами. Алек испытывал извращенное удовольствие, глядя, как убитые его яростью зеленые побеги буреют и корчатся.

Отвращение к самому себе было столь сильно, что его даже затошнило. Извини, – погладил убитые ветви, зелень распалась бурым прахом. Узор плетется раз и навсегда… прошлое не исправить… и даже убитые кусты воскресить нельзя.

Надо идти, друзья будут волноваться…

Вот он и произнес это слово, пусть даже про себя. Друзья… Не торопится ли он? А еще несколько дней назад был уверен, что у него никогда не будет друзей.

Алек шагнул к костру, принял у Кати щипцы с угольком, раскурил трубку. Повертел в пальцах изящные металлические щипцы, обжегся. Зря говорят, что кузнец не в себе, полоумный не может создавать такие вещицы. Мо, наверное, просто притворяется. Рыжка, набегавшись за день, лежала смирно, глядела в костер, пламя отражалось в карих глазах. Собака зевнула, фыркнула, когда Кати выдохнула клуб дыма в ее направлении.

Хорошо вот так посидеть у огня с друзьями, глядя, как вечер превращается в ночь, передавать по кругу мех с кислым домашним вином, вдыхать дым джега, тоника и запахи свежего вечера.

Когда раздался топот копыт, задремавший страж едва не свалился с башни. Торопливо продрав глаза, он встал и положил руку на гранату, вглядываясь в темь.

Черный конь затанцевал под воротами, всадник приподнялся в седле:

– Эй, на башне! Открывайте!

– Ты кто таков будешь? – сиплым со сна голосом рявкнул страж. – Али порядка не знаш? Жди утра или…

Всадник выругался и потребовал спустить факел, но стражи уже торопливо вертели ворот, разглядев при свете луны серебристые одежды патэ. Кинув за труды монетку и посулив страшные кары за медлительность, патэ осведомился, где ближайший постоялый двор.

Трактир в маленькой деревне был всего один – жалкий двухэтажный домик. Плешивый сутулый слуга поклонился:

– Большая честь для нас, патэ…

– Патэ Киош, – буркнул пастырь. Он шатался от усталости, под глазами лежали серые тени. – Вина согреть, живо!

Слуга вспугнутой птицей метнулся прочь. Патэ уселся за стол. Заспанный хозяин принес горячего вина, патэ потребовал к утру свежих коней.

– Но, патэ Киош, – здоровенный детина едва не заплакал, – у нас маленькая деревня, откуда…

– Не мое дело. – Патэ залпом выпил вино, нахмурился, соображая. – Ладно, пошлите к вашим старостам, пусть обеспечат. Дайте мне лепешек и сметаны.

Требуемое немедленно появилось перед ним. Патэ предпочел бы хороший шмат мяса, но следовало немного попоститься перед ожидающим его сложным делом.

Стоило задуматься об этом деле, и настроение, поднятое ночной скачкой, безнадежно испортилось. Патэ без аппетита прожевал пару пресных лепешек и отодвинул тарелку.

– Комната готова, патэ Киош, – ломким голосом произнес рыжий парнишка, не иначе сын хозяина. – Вас проводить?

Не отвечая, патэ встал, сунул конопатому монету в четверть стали – больше, чем они зарабатывают за неделю. Уверенно, словно ночевал здесь целую неделю, прошел наверх.

Комната, конечно, была лучшей. Патэ шугнул из угла парочку крыс, подошел к окну.

Деревенька действительно была невелика. Шестнадцать дворов посреди леса. Где-то в этих темных лесах, в далеких своих берлогах таились Еретики…

В темном-темном лесу, на темной-темной поляне, в темном-темном дупле огромного темного дерева не спали двое людей в темном.

Мужчина отвел ветви, маскирующие вход, посмотрел в ночь. Сегодня была его очередь дежурить в ближнем дозоре, риван должен подавать пример остальным.

Не всякий разглядел бы пальцы вытянутой руки, но для него темнота была полна движения и жизни. Вот пролетела сова, лист упал с дерева, вот енот заворочался в своей норе, в реке плеснула крупная рыба.

Мужчина улыбнулся звездам.

– Я чувствую что-то, – тихо прошептала темнота.

– Беду?

– Нет. Что-то серьезное… почти великое.

– Я тоже чувствую. Что-то случится. Скоро.

Женщина пошевелилась рядом.

– Ты никогда не верил в судьбу… – почти обвиняюще сказала она.

– Судьбы нет.

– Тогда почему ты так спокоен? – Прохладные пальцы коснулись его руки.

– «Да свершится предначертанное…» Твоя правда, я никогда не верил в судьбу. – Он поцеловал жену. – Но сейчас мы ничего не сможем сделать. Не сможем изменить предопределенность, которая зависит не от нас.

Женщина устроилась поудобнее в его объятиях и замерла. Луна наконец вынырнула из-за туч и озарила лес серебряным волшебством.

– Ты прав, – с неохотой сказала жена, очнувшись через какое-то время. – Эта линия судьбы будет начата без нас, мы не сможем ничего вплести в нее. Остается только надеяться, что те, от кого все зависит, сделают верный выбор.

Она повела плечами, освобождаясь из кольца его рук.

– Пора устраивать перекличку. – Маленький барабан отправил в ночь долгую затейливую дробь. Привычно пересчитывая ответы, мужчина задумался о людях, которых вещий разум жены разглядел в вечно меняющихся линиях будущего. Да, пусть они сделают верный выбор.

Посреди ночи Алек проснулся от странного чувства. Ему говорили, что на Часовой ночью тепло, он не поверил сначала. Площадка была защищена со всех сторон камнем и леском, костер забросали землей, чтобы сохранить угли. Алек повозился на вересковом ложе, сел. Ему казалось, что он лежит на облаке и смотрит сверху. Где-то разгорелся недобрый огонь, он был еще далеко, но приближался, зажженный по его, Александра, жизнь и душу.

Патэ Киош проснулся раньше, чем собирался. Поворочался с боку на бок, понял, что уже не уснет, и встал.

Вся деревня спала. Гавкнул спросонья пес, заворочался в будке, но вылезать поленился. Туман тек по улицам, сырость мгновенно забралась под плащ. Киош сам оседлал коня, кинул зевающему трактирщику еще одну деньгу. Тот подхватил, угодливо кланяясь, подал сумку с припасами. Патэ легко вспрыгнул на каурого, поправил громобой за поясом и взял поводья заводного коня. Поднял руку:

– Благослови Господь вашу деревню, – и только пыль взметнулась по тракту. Трактирщик почесал брюхо и ушел в тепло дома.

Спокойная ночь пролилась бальзамом на смятенную душу патэ. Копыта лошадей глухо стукали в утоптанную землю. Луна светила ярко, на залитой белым светом дороге можно было разглядеть медную монету, и патэ счел, что можно перейти на легкий галоп.

Во имя Проводника!..

Конь шарахнулся, патэ дернул поводья, скакун нервно затанцевал. Киош ободряюще похлопал его по шее, заодно успокаивая свое бешено колотящееся сердце. Заводной конь фыркал и хрипел, пятясь и порываясь встать на дыбы, его сдерживал повод, привязанный к луке седла.

– Филипп? – Голос сорвался. – Что ты тут делаешь?

Самый старший Избавленный Радона поднял седую трясущуюся голову. Блеснули безумные глаза.

– Э-э-э-э-э, Липка гуляет, да! – гордо произнес старец, пристукнув посохом. Патэ вдруг показалось, что Избавленный очень похож на Предстоятеля, он тряхнул головой, отгоняя морок.

– Почему ты так далеко от дома?

– От дома? – Филипп оглянулся и явно удивился. – Далеко от дома, говоришь ты, мальчик? Дом мой везде, все земли мой дом, да, а я брожу, и никто меня не видит, х-хе!

Он переступил босыми ногами, снизу вверх заискивающе посмотрел на патэ.

– Я пойду, можно? В Сэтэхлунде, говорят, грибов много уродилось. Грибы вкусные, вкусные… – Забыв о собеседнике, сумасшедший невежливо обогнул его и растворился в темноте, разговаривая сам с собой. Киош сплюнул, сказал нечто такое, что привело бы его к отстранению от чина, услышь его слова другие пастыри. Пересел на заводного коня, дал белому шпоры и снова понесся навстречу ночи.

День выдался отличным. Солнце светило вовсю, светлый лик его не омрачало ни облачко. Небо было синее-синее, такое, что Алек снова вспомнил свои искусительные сны, и сердце полоснула тоска о несбывшемся. Отгоняя неподобающие мысли, он вприпрыжку шел по тропке к дому Джо, мурлыкая под нос любимый мамин псалом «Светлый день». Сегодня. Что-то случится сегодня. В воздухе пахло переменами.

На стук в окно Джо отозвался не сразу. Наконец он выглянул, хмурый и заспанный, удивленно посмотрел на друга. Мрачно поинтересовался:

– Ты чего такой счастливый?

– Да просто так! – гордо сказал Алек.

– Просто так даже дети не рождаются, – сообщил Джо.

– Я и сам это подозревал, но ты мне открыл глаза. – Алек раскинул руки и нараспев продекламировал:

День пришел на смену ночи,

Новый день!

Искорки росы на травах

И цветах.

Славят птицы звонкой трелью

Новый день.

Солнца свет ласкает землю

Золотом лучей…

Он вдруг смутился, спрятал руки в карманы и попытался сделать серьезное лицо, но все равно не смог сдержать улыбку.

Джо вылез в окно, оглянулся и признал, что денек и вправду хорош. В самый раз для разведывания.

– Пройдемся вниз по реке, посмотрим водопои, солончаки.

– А ты не боишься, что соседи пожалуют?

– Еретиков бояться – в лес не ходить. – Джо простер мысль, и собранный с вечера тюк выплыл в окошко. Юные охотники взяли с собой луки, охотничьи копья и ножи. По настоянию Джо Алек захватил одеяло и теплую одежду.

– Мало ли… – туманно пояснил Джо.

Они спустились к реке и какое-то время сплавлялись вниз, закидывая жилы, поймали немного рыбы. Потом Джо перегнал лодку к другому берегу, ловко завел в протоку, заросшую тростником, бросил веревку в заросли ивняка.

– Вылезай, чего расселся…

Джо был опытным охотником. Алек шел сзади, стараясь подражать его бесшумной походке.

– А медведи здесь водятся?

Джо досадливо дернул плечом, цыкнул – нечего разговаривать в лесу! Потом смилостивился:

– Водятся, куда же им деться… Сам видел не раз. Об эту пору они смирные.

Алек смолчал.

Мосес Владим Вашевич уже в девятилетнем возрасте добился, чтобы его уважали все мальчишки Луков. Но надеждам его отца, что когда-нибудь сын займет его место за горном и наковальней, не суждено было сбыться. С первого ходжа сразу после исповеди наследник мастерства угодил прямиком в деревню Проклятых.

Кузнец, самый сильный человек в округе, не выдержал удара. За полгода он превратился в бледную тень себя самого, а потом умер. Алисия Вашевич пропала через месяц после его похорон, пастыри сказали, что она утонула, но все в деревне считали, что не утонула, а утопилась.

Мосес не заметил, что отец и мать перестали навещать его. Он теперь вообще мало что замечал. Все мысли его и чувства выгорели, как цветная рубаха под яростным июльским солнцем.

Такое бывает.

Высокий, красивый, широкоплечий, а в льдисто-голубых глазах стыло полное равнодушие ко всему на свете – таков был Мо… вернее, таким его сделала сила пастырей.

Только когда молодому мужчине приходилось пускать в ход свою кузнечную сноровку или недюжинную силу, Мо казался почти нормальным человеком – если, конечно, к Избавленному можно применить слова «нормальный» и «человек». Макшем даже говорил, что однажды видел на лице скорбного разумом улыбку, когда тот стоял за наковальней. Необъявленному старосте деревни Проклятых никто не поверил.

Мо невозможно было втянуть в связную беседу, он говорил коротко и без эмоций, на все вопросы своих товарищей по Избавлению отвечал односложными репликами, а пастыри были уверены, что бедный малый вовсе разучился говорить.

Он легко и молча исполнял просьбы друзей, не ожидая никаких благодарностей. Однако что-то мелькало на неподвижном лице, когда Кати дарила ему очередную вышивку или Джо снимал с охотничьего пояса пеструю утку.

Лишь в одном Мо проявлял непослушание. Патэ Ламан, опасаясь, что когда-нибудь Избавленный просто кинется в реку, запретил ему сидеть на берегу Лейки. Мо обещал, что ноги его больше не будет на обрыве. Но когда его дом пустовал и из кузни на краю деревни Проклятых не доносился звонкий голос молота, все знали, что Мосес сидит на ветвях огромной осины и смотрит на реку. Так он мог сидеть часами. Пастыри ругались, грозили, Мо кивал дурной головой и… забывал обещанное. В конце концов на него махнули рукой, убедившись, что топиться полоумный не собирается.

Впрочем, в Лейке было довольно трудно утонуть…

Первым вестником перемен стал подслушанный разговор пастырей. Вернее, не подслушанный, патэ не таились от полоумного, пребывая в полной уверенности, что он их не услышит, а услышит, так не поймет, а поймет, так не придаст значения и тут же забудет.

Отчасти пренебрежение, сквозившее в косом взгляде пастыря Ламана, заставило Мосеса внутренне взбунтоваться. Он разучился видеть и понимать, думать сложные думы и направлять сильные мысли, но он был сыном недавно покоренного народа. Покоренного, но не покорившегося.

Кузнец запомнил разговор. Пастыри говорили о сложном положении стратига Матиса и возможности военного похода на Еретиков.

Через полтора года в деревне Проклятых появился Александр. И Кати сказала Джо и Максу, что его вытащила только собственная могучая воля, а не искусство пастырей…

Она оглянулась, Мо стоял в зелени ее сада. Она бы все равно его увидела, но…

Мосес спрятался.

Он сам не понял, как это у него получилось, но Жива вокруг него застыла в молчании, послушная, как в снах о прошлой силе. Друзья не разглядели его ауры.

– И только чудо помогло ему не стать, как Мосес, – тихо докончила она.

Мо вышел из-за кустов, и девушка ласково заговорила с ним. Мо не ответил и поскорее пошел к своей осине. Ему надо было обдумать услышанное. И вспомнить значение слова «воля».

Назавтра Алек попытался сам дойти до колодца и молодой кузнец увидел, что такое воля. Но еще долго не мог он осознать собственную волю и лишь рядом с горном был свободен…

Они бродили целый день.

Алек с интересом осматривался по сторонам, но ничего необычного не видел. Все те же деревья, звуки, запахи. Словно они ходили не в глубине леса, почти граничащего с тем лесом, а где-нибудь в паре шагов от дома.

Забавно… Он и сам не заметил, как привык называть домом не большую и светлую избу в Дорнохе, а маленький домик в деревне Проклятых.

Около солончаков оказалось полным-полно следов зверья. Джо, сияя, пообещал, что завтра они будут лакомиться нежной сырой печенью.

– Хватит, пошли назад. – Джо бросил озабоченный взгляд на небо, солнце уже падало к горизонту. – Далеко забрались, как бы на патруль не налететь…

– А сами охранники здесь охотятся?

– Шутишь? Им нельзя, да и боятся они… этих… – Джо невольно понизил голос и оглянулся по сторонам, словно ожидая, что целая банда «этих» выскочит из-за деревьев.

– Но ведь они за рекой…

– За рекой, не за рекой… Станет тебе охрана разбираться. Стрельнут с перепугу, объясняй им потом…

Все взрослые мужчины граничных деревень по очереди дежурили в патрулях. Караулить тот лес ходили и достигшие возраста мужества юноши – это входит в обряд посвящения.

Солнце одолело последнюю четверть дневного пути по небу и уже закатывалось за Лаг-Аргаран, когда друзья выбрались из леса – не совсем там, где собирались. Джо оглянулся, выругался нехорошими взрослыми словами и сказал, что в этом месте Лейку не перейдешь, нужно топать вверх по течению. Пока они добирались до места, кончился короткий осенний вечер и пала ночь.

Взошла луна, ее тонкий острый серп вспарывал темноту. Звезды были крупные, яркие, но в лесу было хоть глаз выколи.

– Кажется, здесь. Вот упавшее дерево.

– Вовсе не здесь. Еще долго идти. Там почти напротив чертог.

– Лодка…

– Еще дальше. Ты что, совсем не ориентируешься?

Алек обиженно засопел. В родных местах они с Дэном знали каждое дерево, но здесь все было так незнакомо…

– Знаешь, чем ночью по лесу ноги ломать, – Джо остановился и сбросил с плеча котомку, – давай заночуем здесь.

– Ты серьезно?

– Серьезнее некуда. Ночью ходить – только в чертовы путы попадаться.

– Замерзнем.

– Фигня. Костер разведем. Спалим это самое бревно. Ты одежду взял?

– Ага…

– Рога. Одевай прямо сейчас. А то отморозишь себе… чего-нибудь пока еще нужное.

Алек выпотрошил свою котомку и оделся, Джо тем временем наломал хворосту, создал огонь. Юноши раскинули одеяла и уселись по разные стороны длинного костра.

– Наши будут волноваться.

– Не будут. Я сказал, что мы можем задержаться. В крайнем случае Кати с легкостью нас досягнет. – Джо протянул хлеб и холодное мясо. – Идешь на день, пищи бери на неделю.

Издалека донесся тягучий вопль. Алек вопросительно посмотрел на друга, тот нарочито беспечно пожал плечами:

– Сова… – и пододвинул поближе топор.

– Кто сторожит первым?

– В охранников злого леса поиграть захотелось? Ты. – Джо завернулся в одеяло. – Костер не подпустит больших зверей. Разбуди меня, когда луна будет вон там… как же это… во второй страже.

Новичок сомневался, что сможет уснуть. Он сидел, завернувшись в одеяло, глядел, как догорал костер, изредка вставал размяться. Джо безмятежно посапывал. «Хорошо ему, он бывалый», – подумал Алек, усаживаясь так, чтобы не уснуть…

Он летел невысоко над лесом, иногда ныряя в зеленую листву. Бестелесным духом перемахнул реку и увидел вдали огоньки деревни.

Ты ходил в ходж? О чем ты думал?

Ты ищешь силу?

Жаждешь могущества?

Хочешь понять, кто ты?

Твоя дорога – сюда.

Алек вдруг очнулся, смутно осознавая, что прошло немало времени. Он потянулся, сбросил одеяло, сердясь на себя за то, что умудрился задремать сидя и с открытыми глазами. Ногой пихнул в угли остатки дров, хворост затрещал и ярко вспыхнул, Джо заворочался по другую сторону костра. Ладно, пускай его дрыхнет.

Деревья тянули корявые руки к скорчившийся у костра фигуре. Тени метались, прыгали в бесшумной пляске. Холод потихоньку забирался под одежду. Чувствуя, что его снова охватывает сонное оцепенение, Алек встал и принялся ходить вокруг огня.

Костер доел сучья и снова приугас, ночь придвинулась вплотную. Юноше показалось, что кто-то окликнул его по имени.

Он крепче стиснул древко копья, изо всех сил вглядываясь и вслушиваясь. Джо зашевелился и резко сел, почти с ужасом глядя на друга. Потом его лицо расслабилось.

– Что с тобой?

– Ничего. Сон… – буркнул Джо и полез за трубкой. Посмотрел на луну. – Почему ты меня не разбудил?

Алек молчал, пытаясь припомнить свой сон. Встряхнулся, как собака, выходящая из воды.

– О чем ты думал? У тебя было такое странное лицо…

– Ты что-нибудь слышишь?

Джо честно прислушался.

– Только реку. И… – Он недоуменно замер.

– Я слышу… Что-то такое в воздухе… Ни на что не похожее…

Звук раздавался близко и далеко, тихо и оглушительно – бесконечное пение сказочного существа, зов манящий и обещающий.

Джо встал, уронил трубку. Сделал шаг навстречу звуку, еще один, потом еще и еще, потом…

…обнаружил, что валяется лицом вниз в мокрой траве, а знакомый голос орет в ухо:

– Джо! Очнись, Джо! Проснись, забери тебя Проводник!..

– Пусти! – Парень трепыхнулся, вырвался, под рукой оказалось копье. Алек с трудом уклонился.

– Ты что, спятил?!

Старший Избавленный вскочил на ноги. Он не спятил, наоборот, ему было очень хорошо. Держа копье так, чтобы пресечь любое движение Алека, он медленно пятился в сторону леса, откуда неслась чарующая мелодия.

– Джо!

Рука привычно метнулась за плечо, пальцы цапнули пустоту – меча не было.

Какой, к Проводнику, меч?!

Алек поднял руку и резко стянул Узор, едва не заорал от болезненной судороги, скрутившей руку до самого локтя. Джо попытался защититься, невидимый кулак врезался ему в скулу. Алек подхватил лук – если попасть в руку или ногу, боль отрезвит, оглянулся в поисках стрел… тонкие оперенные палочки захрустели под сапогом спятившего друга. Алек торопливо снял тетиву, теперь лук стал длинной кривой палкой.

Джо пьяно засмеялся и ударил, желая прервать надоедливый писклявый голос, чтобы во всем мире раздался только Зов. Алек снова уклонился, второй выпад отбил. Он судорожно вспоминал, как сорвать чужое внушение, навязать свое…

– Перестань! Это духи Леса… – пришлось отпрыгнуть, спасаясь от удара, Алек угодил в колючие объятия лоха. Куст его и спас, копье пронзило сплетение колючих ветвей и вонзилось в ствол. Алек ударил безумца по рукам, тот взвыл и отпустил копье. Алек получил кулаком в лицо, несильно, но в глазах сверкнули звезды, он упал, уронив лук, тут же вскочил. Теперь оба были безоружны.

Страха не было, только злость на весь мир, на этого несчастного дурака, который оказался слаб и не смог противостоять Зову. Нужно спасать друга, но как?

– Джонатам, остановись, приказываю тебе… – стараясь подражать заунывному «молитвенному» тону патэ Киоша и гнусавя из-за разбитого носа, начал Алек. Джо остановился и прислушался. Алек сосредоточился на Живе, сила Бога принимала его, придавала убеждающую мощь словам: – Слушай мой голос, внимательно слушай. Сбрось дурман леса, вспомни себя… вспомни себя… вспомни меня…

– Алек!.. – Друг шатался, словно перекурил покой-травы. Потом согнулся, и его стошнило.

– Что… что это визжит… Убери… – зажимая уши ладонями, прошептал он.

– Слушай только меня! – в полный голос рявкнул Алек. – Забудь о голосе леса!

Джо замотал головой.

– Нет…

– Да! – И Алек одел ему на голову котелок, в котором еще было довольно отвара чернолистника, который они недопили вечером. Горькая жидкость уже остыла, Джо стоял очень смирно, тараща глаза на новичка. Снял котелок, достал из-за ворота веточку. Неуверенно ругнулся.

– Слышь, а чего это мы? – спросил он почти изумленно, снова надевая котелок.

– Ты в порядке?

– Ну, вроде бы… – снимая котелок и внимательно его разглядывая, пробормотал Джо.

– Тогда пошли! – С усилием выдернув копье из куста, Алек сунул его Джо, ощутив нехороший холодок внизу позвоночника. До самой смерти не забыть, как сияющий наконечник целил ему в живот. Джо взял копье осторожно, словно это была ядовитая змея. Посмотрел на оружие, на куст, в глазах зажегся страх. Не давая ему развиться в ужас, Алек заставил друга скатать одеяла, силком запряг в лямки мешка…

Впрочем, скоро мешок пришлось отобрать. Джо спотыкался на ровном месте, его кренило во все стороны, то и дело просил остановиться, отдохнуть немного. Алек оставил беспомощного товарища с багажом у реки, долго искал лодку и наконец увидел другую – на другом берегу, в сотне шагов.

Не достану, подумал он, уже стоя в воде по пояс. Не-а, не достану – но все равно сплел линии Узора и мягко потянул к себе. Лодка неторопливо сползла с травы, пошла против течения. Алек подумал, что лодка идет слишком медленно, повел рукой, и лодка поднялась над водой, словно корабль Титанов, летела над поверхностью. В глазах вспыхивали и гасли звезды, а рука была испятнана синяками – Проводник бы побрал проклятую привычку жестовать!..

Ты ищешь силу?

Лодка ткнулась носом в берег, и Алек потерял сознание, осел в воду. Джо сцапал его за шиворот и выволок на берег.

Они и сами не знали, как оказались здесь. Макшем днем встретил патэ Ламана, и тот спросил у него, где Алек. Вечером Кати нервничала, потом призналась, что чует недоброе. Они отправились к чертогу, никого там не нашли, зато на берегу реки повстречали Мосеса.

Увидев приближающихся со стороны леса людей, Избавленные схватились за предусмотрительно прихваченное оружие. Узнать охотников было мудрено. Оба грязные, как черти в свите Проводника, в рваной одежде, шатаются от усталости, один упал…

– Макс! – раздался хрип. Макшем вздрогнул и едва не спустил тетиву.

– Кто?.. – Голос изменил, сорвался.

– Мы! Я, Алек, и Джо! – крикнул рыжебородый, который остался на ногах. Макс пригляделся и понял, что это не борода, а кровь из разбитого носа. Он узнал Алека только по белым волосам.

Кати тихонько вскрикнула, Макс уронил лук. Алек пытался привести друга в сознание, девушка захлопотала рядом.

И тут молодой кузнец словно пробудился. Он уверенно отстранил их и без особого труда взвалил подростка на плечи, повернулся и зашагал к чертогу. Даже с такой ношей он шел легко и уверенно.

Но не туда.

– Он не туда идет, – испуганно сказала Кати, она скорее мешала, чем помогала Максу вести Алека.

– Нет. Туда, – глухо произнес Мосес, кивая на малое крыльцо.

Не останавливаясь, он открыл дверь пинком – кощунство! – и шагнул внутрь. Алек отпихнул Макса и вошел следом, ему было явно наплевать на все табу. Макс осенил себя Знаком, взял Кати за руку и нарушил запрет.

Скоро в небольшом камине пылал огонь. Джо напоили горячим вином и завернули в шерстяное одеяло. Кати и Макс тянули из Алека ядовитые колючки, тот шипел от боли и ругался. Девушка испуганным шепотом уговаривала потерпеть, удивляясь, что на них, святотатцев, еще не обрушились громы и молнии, особенно вот на этого, который еще и ругается в чертоге. Алек прикусывал язык, ругался снова, извинялся. Мо самоустранился в угол, на него поглядывали, гадая, чем был вызван всплеск разума и сил.

Джо сел и недоуменно огляделся, как воду выпил крепкое горячее вино и хрипло поинтересовался:

– Где это мы?

Ему объяснили, и он тоже приуныл.

– Они все равно узнают, – выразил общее мнение Макс. – Лучше сказать сразу… Какая кара может быть назначена за нарушение табу?

– Смерть, – сказал патэ Ламан.

Уже второй раз за ночь рука Александра дернулась за плечо, пальцы сомкнулись в пустоте. Голоса в соседней комнате стали тише, что-то хлопнуло, скрипнули половицы.

– Вот он, Акт Мортус, где черным по белому. Что же вам непонятно, патэ Ламан? – раздраженно сказал Киош.

Кати торопливо закрыла рот ладонями, удержав взвизг. Алек сделал знак «молчание и внимание» и бесшумно подошел к перегородке. В кулаке у него блистал нож.

– Нет. Другого такого удобного случая у нас может и не быть. Возьмите громобой, Ламан. Не разучились стрелять?

– Нет. – Избавленные переглянулись, обычно равнодушный до бесплотности голос патэ Ламана срывался.

– Ну и где наши охотники?

– Макшем сказал, что они могут быть в окрестностях Часовой горы…

– Очень удачно, можно списать на «этих страшных Еретиков»… – В голосе пастыря явственно прозвучал сарказм.

– Не нравится мне это, – сказал Ламан недовольно.

– Да и мне тоже, – со вздохом признался патэ Киош. – Но поторопимся…

Хлопнула дверь. Избавленные в ужасе переглянулись, каждый почувствовал на плече ледяную руку Смерти.

Алек дернул плечом, словно сбрасывая невидимую холодную ладонь, неторопливо убрал нож в рукав. Прошелся вдоль вывешенного на стенах оружия, примерил к руке меч-сабер.

– Пожалуй, этот подойдет…

И снова ходж зовет, – запел он тихо, -

Дорога

Сама собою стелется под ноги.

Вот и все.

Осталось лишь сказать друзьям…

Он страшно улыбнулся и шепнул:

– Прощайте.

Приговоренный к смерти шагнул к двери, но Макшем встал на пороге.

– Как верный слуга империи ты можешь попробовать остановить меня, – почти ласково сказал Алек, конец ножен стукнул в пол, оставил выбоинку.

– Как верный радонич дал бы я тебе в морду за «слугу», шамлэ, но подозреваю, умнее ты от этого не станешь, – огрызнулся Макс. И Алек улыбнулся опять, но от этой улыбки уже не хотелось залезть под кровать.

– Пусти меня, брат, – попросил он очень вежливо.

– Куда… – сказала Кати и тихо заплакала. – Тебя все равно найдут, куда бы ты ни отправился…

Алек оглянулся на большую карту на стене.

– Не найдут. Здесь меня и Проводник не отыщет. – Меч со свистом вырвался из ножен, острие указало на обширную зеленую область. «Здесь живут дива всякие злые, и чудища Титанов, и люди, в их сердцах Света нет».

– Макс, скажи ты ему…

Макшем поднял голову, и короткая мысль рванула карту со стены. Алек пригнулся, бумага прошелестела над ним и легла в руки Макса. Он развернул, прижал к двери, внимательно разглядывая.

– Рано мы начинаем свой ходж, – сказал задумчиво необъявленный староста деревни Проклятых.

Узел Судьбы

– Вовсе незачем!..

– Это не обсуждается, – сказал спокойно Макс.

– Это касается лишь меня и пастырей, какие же вы упрямцы…

– Все, что касается тебя, касается и нас, – твердо сказал Джо.

– Вы мне не кровники!

– Ты назвал меня братом. Мы Избавленные, связаны проклятием, это все равно что быть кровниками. Мы идем с тобой. – Макс отвернулся, сочтя дискуссию оконченной.

Я беспомощно посмотрел на Кати. Девушка робко сказала:

– Мне кажется, мы все в Узле Судьбы…

– А мне не кажется, – буркнул я.

Мне не кажется, я знаю. Так оно и есть. Мы в Узле. Клубок возможностей туго закручивался вокруг, наши слова, действия, мысли, эмоции сходились в настоящем моменте, выстраивали будущее…

Мы в Узле, и Узел все туже.

– Вы не должны…

– Мы идем, – сказал Мо равнодушно. И эти два слова полоумного выстроили будущее. Все. Узел затянулся. Можно разрубить, но развязать уже нельзя.

Остается только принять это.

Ножны легли на спину, ремни плотно охватили кафтан. Алек кинул руку за плечо, пальцы наткнулись на отшлифованную чужими руками рукоять. Надо будет ремни перекроить…

– Держи, это тебе.

Кати взяла лук, перекинула через плечо тул с волчьими стрелами. Макс помог затянуть ремень, ободряюще пожал ей руку, рука была ледяной. Кати слабо улыбнулась, повела плечами, удобнее пристраивая перевязь. В тяжелой теплой одежде, с копьем и луком, она казалась взрослой и незнакомой.

– Ты обо всем подумал, – уважительно сказал Александр, закидывая на спину мешок. – Одежда, еда, оружие…

– Тс-с!

Все прислушались, пытаясь понять, откуда доносится тихий свист. Сомнения разрешила Рыжка, устремляясь в нужную сторону. Через пару минут послышался голос Джо, возвещающий, что он благополучно перегнал вторую лодку на этот берег…

Лодки плыли борт к борту, расходясь на перекатах, когда Джо и Макс брали в руки шесты.

Голоса над водой ночью разносятся далеко. Говорить было опасно, не говорить казалось невозможным.

– И что мы найдем на западе? – ворчливо поинтересовался Джо.

– «В их сердцах Света нет…» Наверное, Еретиков? – предположил Алек. Друг выронил шест и едва не перевернул лодку, Кати взвизгнула, Макс выругался.

– Дурень, кто же ночью их поминает?! Да и нет их давно!

– Тогда и бояться нечего, – невозмутимо отозвался Алек.

Макс сплюнул за борт, тут же извинился и попросил прощения у реки.

Река зла не держала. Пройдя последний перекат, Макс и Джо отложили шесты. Впереди Лейка сливалась с матерью своей Метой, которая где-то далеко на севере впадала в великую Ривэ…

– Может, мне попробовать почуять человеческое жилье? Раньше я была неплохим сенсом… – робко предложила Кати.

– Ни в коем разе! – Джо резко повернулся к ней и едва не вывалился за борт. – Смотрящего могут увидеть другие!

– А я узконаправленно… – Кати посмотрела на Макса, и тому сразу же захотелось сесть рядом, обнять, согреть ее руки дыханием…

Макс вздохнул так, что эхо раздалось над рекой.

– Попробуем, только когда другого выхода не будет.

– Слышал? – Плеснула крупная рыба. Макс тревожно огляделся и сделал жест, призывающий к молчанию.

В этом месте пристать было трудно. Берега или поросли ивняком, или были высокими и обрывистыми.

– Погодь… Протока!

Мо, не дожидаясь команды, налег на шест. Кусты нависали над водой, протоку и при свете дня было бы мудрено заметить, только всплеск из темноты позволил Кати разглядеть водный коридор.

В черной воде светилось что-то, казалось, на непредставимой глубине открыл единственный глаз Повелитель Горькой Воды.

– Здесь сеть…

Джо повел шестом, вытаскивая к поверхности невидимую сеть. Большая, весом с Рыжку, и почти такая же мохнатая рыба заплескалась. Ловко орудуя шестом, Джо намотал сеть на добычу и отпустил: не твое – не трогай. Белое пятно снова ушло на глубину.

– Значит, люди живут и здесь, – сказала Кати.

– Может быть, сеть поставили соседи? – спросил Алек.

– Думаешь, они ловят рыбу так? Еретикам достаточно слово сказать, чтобы сомы сами прыгали в лодку, – усмехнулся невидимый в темноте Макс.

Кати судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы, услышав запретное слово, но ничего не сказала. Джо окунул шест в воду, чтобы замерить глубину, дерево звонко стукнуло в дно.

Охотник шел перелесками. Он чувствовал запах большого зверя. Лесной бык… Дерек едва не вступил в кучу навоза. В деревне будет мясо.

Посторонний звук донесся до увлеченного охотой подростка. Рик остановился, сглотнул слюну. Хотелось свежей горячей крови, хотелось сырого мяса. Бык отдыхал где-то в зарослях, недалеко, недалеко, совсем близко…

Дерек резко выдохнул, вышвыривая из сознания звериное. Волк улегся в темноте души, глухо ворча, посверкивал зелеными глазами. Человек круто повернул и мягким охотничьим шагом побежал к реке.

Плеснула крупная рыба. Дерек подумал о сети во второй протоке. Наверняка что-нибудь попалось. При мысли о сочных ломтях жареной рыбы – или даже сырой – заурчал живот.

Голод и рыба могли подождать до утра. Другие звуки привлекли внимание охотника. Ночной лес не молчит, он полон жизни и звуков.

Над водой тянулись белесые жгуты тумана. Звук повторился – удар дерева о камни дна.

Люди.

Перестав таиться, Рик крикнул в темноту:

– Эй, на лодках! Какого тролля вы делаете на моей земле?

Послышалось испуганное восклицание, гавкнула собака, захрустела галька под шестом. На лодках гомонили вполголоса, ему отвечать не спешили. Рик сдвинул брови. Это еще кто такие? Услышав скрип натягиваемого лука, он проворно нырнул в кусты.

– Вы что, сдурели?! Это же я, Дерек!

Он недоуменно слушал, как в лодках спорят яростным шепотом. Потом ему соизволили ответить:

– Дерек, эй?

– Кто вы такие?

– Мы… Ну, я Макшем, и со мной… друзья.

– Из какой вы деревни?

– Из Трех Островов.

– Не слышал о такой. Это далеко?

– Далеко.

– Что вы здесь делаете, на моей земле?

– Мы на воде, а не на земле, – резонно ответил другой голос.

– Что вы здесь делаете, на моей воде?

– Плывем, – ответил тот же голос.

– Куда?

– На запад.

Беседа, ставшая похожей на разговор сумасшедших, прервалась, участникам надо было собраться с мыслями.

– Чего там плещется? – крикнула темнота.

– Рыба, – ответил Макс.

– Большая? – оживился голос.

– Большая.

– А! Плывите сюда. Погодите, вы же не знаете, я кину вам веревку… Ловите!

Свистнуло, рядом в воду что-то упало. Макс попытался дотянуться до веревки, чуть не перевернул лодку. С третьей попытки ему удалось зацепить веревку крюком на шесте. Лодка качнулась и споро пошла к берегу. Потом Дерек ловко накинул петлю прямо на носовое украшение второй лодки. Избавленные шагнули под сень того леса.

Дерек с удивлением смотрел на беглецов.

– Вы забрели в наши охотничьи угодья. – Он говорил на команэ с резким четким выговором, но не имперским, а другим, такого никто из беглецов раньше не слышал.

– Извините, мы не знали, что это ваша земля.

– Ладно, вы издалека, могли и не знать. – Дерек запрыгнул в лодку, оттолкнулся.

Оставшись одни на берегу, Избавленные переглянулись. Не такого приема они ожидали.

Дерек обернулся споро, вышвырнул из лодки мохнатую рыбину.

– Йуф, насилу выпутал… Разводите костер, – распорядился он. – Сначала ужин, разговор потом.

При неверном свете костра они смогли наконец как следует разглядеть Дерека. Худой и крепкий загорелый юноша, старше Алека, старше Макса, ровесник Мо. Выгоревшие волосы, убранные в хвост, серые глаза. Обычный деревенский парень… Кати украдкой осенила его Знаком, но Дерек спокойно продолжал потрошить рыбу, не собираясь исчезать или превращаться в чешуйчатое чудовище.

Шкура рыбы, распятая на веточках, сушилась над костром, Дерек разложил в углях крупные куски, завернутые в листья злодейки. Над лесом поплыл сладкий запах, беглецы стали глотать слюну. Наконец Дерек выкатил из углей обгорелые свертки, стал разворачивать:

– Отведаем, что послала река от щедрот своих…

Алек расстегнул пряжки перевязи меча, тот лег так, что рукоять оказалась под рукой. Избавленные помедлили, Макс первым взял истекающий жиром ломоть, сорвал ароматные листья злодейки, вонзил зубы, обжегся и зашипел.

* * *

Они набросились на еду так, словно голодали целую неделю. Плевали кости в огонь, урчали, чавкали. Рик молчал, дожевывая предложенный хлеб. Хлеб был вкусный.

Парень, который стал есть первым, первым и окончил, вытер испачканные жиром пальцы о траву и посмотрел на него:

– Твоя деревня далеко?

– День пути, если не торопиться.

– На запад?

Девушка, утолив первый голод, отошла от костра, вернулась с охапкой листьев, поставила в огонь маленький котелок. Запахло смородиной и чернолистником. Из мешочка появились палочки кленового сахара. Глотая горячий отвар, Дерек бросал любопытные взгляды на Избавленных. Оттягивать дальше было просто невежливо.

По молчаливому согласию остальных разговор начал Макс…

Дерек почесал макушку. История, конечно, странная, но и жизнь вообще непростая штука…

Он помолчал и наконец сказал извиняющимся тоном:

– Это надо обкашлять со старшими. В Поконе – это наши законы – сказано, что Мечта должна принять вас на первое время.

– Мечта? – хором переспросили беглецы.

– Так называется наш поселок. Это очень старое слово, понятия не имею, что оно означает… – Он помолчал. – Я сразу понял, что вы не воличи.

– Кто?

– Так мы называем себя.

Радоничи мало что знали помимо своих земель, но Кати встрепенулась:

– Воличи? Союз вольных племен, которые живут на краю земли?

Дерек сдержанно засмеялся.

– Мечта вовсе не стоит на краю земли, за ней лес, потом горы, закрывающие полнеба… великие леса, а дальше Большая Горькая Вода, такая широкая, что другого ее края не видно даже в самую сильную зрительную трубу…

Голос его изменился, стал торжественным и напевным.

– Ты сам там был? – спросил Макс. Охотник моргнул.

– Нет, конечно, так гласит древнее Слово, – со смущением сказал он. – Старый Майнус врет, что был и даже плавал по Горькой Воде, да еще Питер в позапрошлом ходже дошел до гор…

– А что такое зрительная труба? – спросила Кати.

– Это особая труба, у нее внутри куски стекла, которые, если в них посмотреть, приближают далекое.

– А Большая Вода в самом деле горькая? – с сомнением спросил Джо.

– Старый Майнус говорит, что Вода такая горькая, что из нее даже пить нельзя, и те, кто рискует путешествовать по ней, вынужден брать с собой запас пресной воды.

– Сколь дивный мир создал Господь, как много в нем чудес, – тихо запела Кати. Голос у нее был красивый, мягкий. Рик вздохнул восхищенно:

– Как ты… здорово… Сама придумала?

– Нет, конечно. – Кати удивленно смотрела на него. – Это же священный химн!

– Священный? Никогда не слышал, чтобы священники сочиняли химны…

Беглецы и охотник по очереди удивляли друг друга. Быстро выяснилось, что некоторые слова в Мечте означают совсем не то, что в Трех Островах или в Больших Порогах. Какие-то понятия были незнакомы Дереку, например, в Мечте не знали курения джега, курили только тоник, свернутый в сигары. Когда беглецы вытащили трубки, он тут же загорелся попробовать, с силой втянул в себя дым, вытаращил глаза и долго кашлял. Из уважения к чужим обычаям Избавленные больше не курили. Макс сказал, что джеговый дым отгоняет злых духов, охотник поинтересовался, кто это такие.

Макс парой фраз дал понять, что к одному из них обращаться с вопросами бесполезно, и Мосеса оставили в покое. Остальные говорили бы до самого утра, но Мо уснул сидя, начал крениться и гулко стукнулся головой о дерево. Охотник тут же извинился, что заболтал гостей, забыв, что они долго путешествовали и устали, предложил Кати свой плащ (Макса неприятно кольнуло чувство, которому он еще не знал названия) и растянулся около костра. Он явно намеревался спать так, без одеяла, плаща или спального мешка. Беглецы, не столь закаленные, полезли в мешки и раскинули постели, девушка устроилась спать в вытащенной на берег лодке. Засыпая, Алек увидел, как полная звезд тьма над лесом стала еще темнее, как бывает перед рассветом. Мелькнула падающая звезда, он успел загадать желание,

Жаждешь могущества?

но тут же его забыл…

Утро выдалось туманным. Дрожа от всепроникающей сырости, Макс встал, размялся, подкормил костер хворостом. Его ребята еще спали, собака где-то бегала, Дерека не было, но его копье осталось небрежно прислоненным к дереву.

Юноша терпеливо ждал, борясь с желанием закурить. Если здесь не знают курения джега, то лучше не дразнить судьбу. Тем более Дерек сказал, что у них злые духи не водятся, даже слов таких не знают…

Вторым проснулся Алек. Его малость потряхивало, вчерашние царапины ядовитого куста давали о себе знать. Допил приготовленное с вечера Кати зелье, пошел к реке и храбро омыл ранки. Вернувшись, сказал, что за ночь попалось еще несколько больших рыбин.

До возвращения их гостеприимного хозяина они выбрали сеть и развесили на просушку. Рыжка вернулась с толстой крысой в пасти, убедилась, что ее добыча хозяев не интересует, и снова исчезла.

Рыбы трепыхались в траве, постепенно затихая. Решив, что невежливо будет завтракать одним, беглецы достали бересту. Фишки они не взяли, но камней на берегу было сколько угодно.

Проснулся Джонатам. Он неприкаянно побродил по лагерю, посидел у костра.

– Присоединяйся, – сказал Макс.

Джонатам помотал нечесаной головой и сипло отозвался:

– Не, я не умею…

– Чего тут уметь, береста же, – удивился Алек, коротко глянул на него, потом присмотрелся внимательно и убедился, что не ошибся. Джо снова изобразил тайный знак, принятый среди детей младших классов Школы и означающий просьбу помочь. Потом повернулся и нырнул в кусты.

Алек отложил бересту и встал.

– Надоело…

Он нашел Джо на берегу реки. С другом было что-то не то. Джо смотрел в воду, подбирал камешки, бросал в реку.

– Чего тебе? – спросил Алек. – Что-то случилось?

– Случилось? – Джо издал странный звук, похожий на задушенный стон. – Случи… Ты еще спрашиваешь, как будто ничего не случилось!

– А что? – спросил растерянно Алек. – Ну, ушли мы из деревни Проклятых, ну и что?..

– Да я не из-за пастырей… А из-за вчера…

– Что – вчера?

Джо перестал бросать камешки, отвернулся.

– Я ведь тебя чуть не убил вчера…

– Но ведь не убил же. – Алек попытался сказать это беззаботным тоном, но в горле встал ком. Искаженное безумием лицо, холодно сверкающее жало копья… – Ты не виноват. Тебя заморочили. Еретики или Дивы Ночи…

Джонатам мотнул головой:

– Я тебе скажу, что со мной случилось. Уж я-то в этом разбираюсь. Не Еретики и не Дивы Ночи. Пастыри. Это они заморочили меня. Чтобы я сошел с ума при попытке уйти из деревни Проклятых или еще что-нибудь выкинул. А потом их заморочка случайно сработала.

Такое со всеми нами сделали, но к Максу и Кати грязь не прилипнет, Влад и Старик простоваты для таких дел, а ты – ты слишком силен. Только я оказался слабаком…

– Ты вовсе не…

– Знаешь, у меня никогда не было настоящего друга… – перебил Джо. Странно так сказал, почти по-детски. Торопливо отвернулся, сплел Узор, и несколько камешков принялось летать вокруг его ладони. – Слишком рано я попал в деревню Проклятых. Это все потому, что я был сильным сердцеведом… Ну, эмпатом по-ихнему, по-церковному…

Вся Школа об этом знала, и со мной никто водиться не хотел. Что за радость дружить с пацаном, который может прочесть твои мысли… Все сторонились. Я старался не использовать это, но оно выходило само. Я даже ауры видел не так, как все… Ты знал мальчишку, который в десять лет умел различать уровни и сложные цвета?

Алек кивнул и стукнул себя в грудь.

– А потом один парень, из соседней деревни… Вечно ко всем приставал, обижал младших. Я однажды от злости ударил его… мысленно… Я исказил его так, что он только слюни пускал. Патэ Ламан говорил, что потом поправился, но, по-моему, врал. Меня приговорили…

В деревне Проклятых ко мне относились лучше, чем даже дома, но друзей у меня все равно не было. Мо… что с него возьмешь? Только и знает что свои железяки. Макс, ну… старший брат, не друг. Кати – девчонка. К тому же они влюблены друг в друга… Не заметил? Они и сами еще не заметили, а я даже после Избавления такие вещи секу на раз.

Еще был Старик… жаль, что ты его не знал. Он был совсем псих, но добрый, а иногда такое сказанет – куда там притчам из Книги… Он мне здорово помог. Старик часто уходил и в последний раз не вернулся. Наверное, в очередной его долгой прогулке заморочка все-таки сработала, и он погиб. Человека нельзя околдовать, чтобы он убил себя, зато можно заморочить до такой степени, что он поведет себя так, что его убьют окружающие.

Помнишь, когда мы гуляли в лесу, еще на палках дрались, и ты меня постоянно побеждал… А потом поддался, думал, не замечу? Я подумал, что ты меня жалеешь, вечером обкурился покой-травы, чуть не помер, и всю ночь, как девчонка, проплакал, сам не знаю отчего…

Джонатам замолчал и шмыгнул носом, отвернулся, уткнулся в рукав. Сейчас он выглядел маленьким и жалким, как вороненок под дождем. Камешки попадали на землю.

– Я тебя едва не убил…

– Все не так, – сказал Алек решительно. – Ты не слабак. Ты тоже сильный. Тебя заморочили, но ты почти одолел это. Если бы ты взаправду хотел бы меня убить, я бы с тобой не справился. Ты помнил, кто ты.

Хочешь понять, кто ты?

Джо поднял голову. Алек сел рядом, набрал полную горсть гальки. Придирчиво выбрал один камешек, красивый, черный с белыми крапинками. Бросил в воду.

– Ты правда так думаешь? – спросил Джо каким-то просветленным голосом.

– Посмотри. Спроси Бога, потрогай ауру, или как это там у вас, эмпатов, делается, – с нарочитой грубостью сказал Алек, бросая еще один камешек. – Я не буду закрываться.

Джо неуверенно улыбнулся.

– Какой же я эмпат… Я так, недоразумение одно. Да и не поступают так… – Он запнулся.

– Да, – сказал Алек, – договаривай уж. Не поступают так… с друзьями, это ты хотел сказать?

Джо молчал.

– Я твой друг.

Джо вдруг всхлипнул, отвернулся. Алек взял его за плечо, заставил повернуться, делая вид, что не замечает мокрых щек.

– Я твой друг. Вот тебе моя рука.

Они пожали друг другу руки.

Джо вдруг вытащил нож, шмыгая носом, протянул Алеку рукоятью вперед.

– Вот, возьми. Это единственное, что у меня осталось от дома.

Алек покачал головой.

– Не возьму. Больно дорогой подарок, отдаривать нечем.

– Возьми, прошу тебя…

Алек взял нож, Джо собрался было снять ножны, но Алек развязал рукав, закатал, выбрав место, где не пролегали синие дорожки вен, резанул глубоко. Кровь брызнула яркая, капала на камни.

Алек передал окровавленный нож Джонатаму.

Тот смотрел остолбенело. Осторожно, с величайшим почтением принял нож, сталь просекла кожу, он нажал еще, едва не на палец разрезав руку. Их кровь смешалась на лезвии.

– Беру в свидетели Стихии… Ветер, Река, Скалы, Пламя…

Джонатам показал стихиям окровавленный нож, потом протянул Алеку. Брат по крови покачал головой, Джонатам вздохнул и одним движением зашвырнул нож в реку.

– Ты чего?! – Алек даже вскочил.

– Говорят, Мета впадает в реку столь огромную, что ее называют просто Ривэ, – нараспев сказал Джо. – А Ривэ впадает в Большую Горькую Воду, где на дне в самом глубоком месте спит Повелитель Всей Воды и видит во сне все, что происходит…

Алек улыбнулся, Повелитель Воды сам однажды принес клятву человеческому роду. Побратим хорошо придумал.

– Нож был хороший. Дорогой, – сказал он все-таки.

– Не дороже дружбы.

…Дерек вернулся с добычей – двумя зайцами, поблагодарил за сеть.

– Ну и горазды же вы спать! – со снисходительной усмешкой сказал он. – Верно, наломались вчера…

Макс почесал живот, мышцы ныли от долгой работы шестом.

Дерек закатал зайцев в глину и присоединился к игрокам. Алек обратил внимание на татуировки странного вида, покрывавшие левую руку охотника. Вернее, татуированы были только два пальца и часть тыльной стороны ладони. Некоторые иеро были смутно знакомы. Алек прочел силу, Живу, молодость… что-то о происхождении… Другие были ему совершенно неизвестны.

От шлепков бересты по камню, а может быть, от ароматного запаха, наполнившего поляну, наконец проснулась Кати. Завтракали в молчании. Охотник сообщил о них в деревню. Как, беглецы не спрашивали, чтобы Дерек не подумал, что они выпытывают секреты.

Все были опытными ходоками, но вокруг были не светлые рощи окрестностей деревни Проклятых, а дремучий сплошной лес. Не так-то просто было поддерживать заданный Дереком темп. Когда беглецы уже изнемогали от усталости, он объявил привал, а сам куда-то исчез. Все повалились кто где стоял, на ногах остался только двужильный Мо.

Пожевав вяленого мяса и покурив тоника, ребята воспряли духом и до возвращения Дерека успели обсудить, что они будут говорить в Мечте. Неожиданно заупрямился кузнец, он не хотел лгать.

– Ради Живы, не лги, – с отчаянием сказал Макс, – просто ничего не говори.

Мо ушел в себя и не сказал, когда вернется, Джо хмуро заметил, что выбора у них все равно нет. Дерек вернулся, со стонами поднялись, двинулись.

– Что-то не то, – вдруг сказала Кати, она уже долго прислушивалась и нюхала воздух. Вдруг тоскливо завыла Рыжка.

– Почуяли наконец? – хмуро сказал Дерек. – Хамун. Бросайте все и бегом! Хана, если не успеем выйти из зоны…

Дважды повторять не пришлось, мгновение – и поклажа полетела в траву, а все, даже Мо, рванули так, что Дереку пришлось осадить, чтобы беглецы не запалились. Они бежали, прыгали через чертовы путы, норовящие поймать за ноги, подныривали под низко протянутыми ветвями.

Они бежали.

И бежали.

И бежали.

Долго бежали, но смерть медленно, но верно догоняла.

– Алек, – прошептал Макс. Младший Избавленный кивнул и резко остановился, повернулся туда, откуда уже шел горячий воздух.

– Что он собирается делать? – осведомился Дерек. Все остановились.

– Только не говори, что у тебя хватит сил! – задыхаясь, крикнул Джо.

– Хорошо, не буду говорить. – Алек расхохотался, расстегнул и швырнул ему перевязь меча, друг машинально поймал. Лицо Алека было страшным, вдохновенным и отрешенным. – Встаньте за моей спиной. Живо!

Он полуприкрыл глаза, сосредоточивая душевную силу.

– Шасса ра хаста ра харай! Что, во имя всех демонов Базес, он затеял?! – взорвался Дерек. – Он что, хочет остановить ветер?

– Он был погонщиком ветров…

– Учеником, – уточнил Алек.

– Но экзорцизм!..

– Я потерял не все. Кое-что еще помню…

Он вытянул руки вперед и вверх, что-то нашарил в Узоре и потянул на себя.

– И умею…

Вдруг стало жарко, солнечный свет померк. Раздался негромкий треск и шелест, звуки ветра, несущего смерть.

– Всего лишь заставить свернуть с пути. – Бывший лэй сделал еще один жест, и линии Узора заплелись тугими узлами. – Человек повелевает – повинуйся!..

– Скажи нам как, – сказала Кати. – Мы объединим усилия…

– Не получится. – Алек покачал головой.

– Но такое усилие скорее всего тебя просто…

– Знаю. Ребята, я люблю вас всех. Спасибо за вашу дружбу. Жаль, нам было отпущено столь мало времени.

Голос хамуна вдруг стих, наступила тишина, и в тишине громом прозвучал шепот:

– Как только упаду, бегите что есть сил.

Ветер взвыл, и Алек прокричал что-то, сдерживая бешеный напор горячего воздуха.

– Врешь, не пройдешь!

И налетевший хамун разбился о человеческую волю.

* * *

Алек уронил руки, по самые плечи покрытые стигматами. Зашатался и повалился было, но Дерек подхватил падающее тело…

Потом они опять бежали. Мир вокруг дрожал от ужаса, деревья трепетали. Сзади нарастал низкий гул, слышимый даже не ушами, а всем телом.

Разгневанный хамун оправился от удара и медленно, но верно догонял.

Джо посмотрел налево и подумал, что так не бывает. Пот заливал глаза, а мысли были сплошь возвышенные. Только в старых сказках герои, настигаемые погоней, на исходе сил, когда уже падают от усталости, вдруг видят убежище и успевают опередить смерть…

Он прикинул, сможет ли проговорить это вслух, понял, что не сможет и просто дернул Дерека за рукав, привлекая его внимание к норе, образованной корнями упавшего дерева.

Они едва успели затащить Алека в выворотень, забрались сами и натянули куртки поверх. Хамун снова взревел, как яростный зверь, шла вторая волна, граница пламенного ветра самым краем задела их ненадежное укрывище. Никто не обошелся без ожогов.

Пронеслась третья волна. Хамун бушевал недолго, но когда они выкопались из норы, леса было не узнать. Дым ел глаза, пепел хрустел на зубах, деревья истекали соком, где-то скулил не успевший убежать и укрыться зверь. Дерек сходил туда, визг взвился и оборвался. Рыжка, прыгая по брюхо в пепле, отыскала брошенные пожитки.

Выйдя под зеленые, хоть и обожженные деревья, все вздохнули с облегчением и стали считать потери. Каждый занялся своими ожогами, Кати, забыв себя, старалась облегчить страдания друзей. Самыми целыми из них оказалась Рыжка, обошедшаяся слегка подпаленным хвостом, и помятый Алек, который во время прохождения огненного ветра оказался подо всеми.

Кати возложила пальцы ему на виски, пытаясь понять, не сошел ли парень с ума.

– Чертова привычка, – бормотал он в полубреду, – чертова привычка жестовать… когда-нибудь я крепко из-за нее влечу. У-у-у, влечу. У-у-у, взлечу. Скажете, не взлечу? Неверующие вы. Захочу – и взлечу. Вот только жестовать надо отучиться… А че, выпить ниче нету?

– Просит выпить – будет жить, – резюмировала Кати, повелительно вытянув руку в пространство. Дерек сунул ей жестяную флягу, девушка передала Алеку, глотнув сперва сама, словно воду, кориса – крепчайшего картофельного вина.

Странно и жутко было находиться на границе между живым лесом и пепельной зоной.

– Эт-то еще ниче, – бодро сказал Дерек. – Вот я в июне попал в хамун, ни одного убежища вокруг, пришлось на дне ручья. Дышал через соломинку, чуть не сварился…

– Это твой второй хамун? – поинтересовался Джо.

– Ага. – Дерек ухмыльнулся. – Веришь в эти сказки?

Ходило поверье, что если человек в один сезон попадет в три хамуна, то долго не протянет. Хамуны бывают не так уж и редко, за теплый сезон случается пятнадцать – двадцать прохождений, но Харлунд, земля лесов, велик, и чтобы попасть в хамун три раза подряд, нужно обладать феноменальным невезением.

– Ерунда и суеверие, – сказал их проводник. – Вот Эдмунд за прошлый… нет, за позапрошлый год нарочно влез в четыре хамуна и ничего, скрипит еще.

– Дык то ж четыре, а не три, – серьезно отозвался Макс.

Алек с надеждой встряхнул флягу, убедившись, что не осталось ни капли, икнул, отбросил недокуренную третью сигару тоника и предложил убираться отсюда к эштановой бабушке. Так и сделали.

Шли медленно и на ночлег устроились в небольшом распадке, дрожали всю ночь, развели два костра. Прожженные насквозь куртки были слабой защитой от холода и дождя, который как всегда пошел в ночь после хамуна.

Утром чисто умытый лес сверкал всеми оттенками зеленого. Но беглецам было мало дела до окрестных красот. Все жаждали только одного – отдохнуть.

Дерек вел их лесом, время от времени выходил на старую дорогу. Пару раз перед ними словно из-под земли возникали люди, перебрасывались парой слов с Дереком, на беглецов смотрели с любопытством, но говорить не пытались. Однажды совсем неподалеку раздалась звонкая дробь, словно великан бросил горсть великанского гороха в великанскую миску. Дерек и бровью не повел, словно не услышал. Они перебрались по упавшему бревну через широкий ручей, почти маленькую речку, и неожиданно вышли в золотое сияние пшеничного поля.

Щурясь от яркого света, беглецы разглядывали открывшийся перед ними пейзаж.

Только сейчас Алек полностью очнулся от своей вызванной запредельным мысленным усилием апатии и подумал, что Ночной Хозяин или лешие закружили их и выпустили из леса где-то рядом с Дорнохом. Прямо перед ними возвышалась сторожевая вышка, точно такая же, как и те, на которых много раз он дежурил, охраняя деревенские поля. Мальчишки на «башнях» играли в бересту и ножички на глиняные катыши – снаряды для пращи, играли в запрещенных «священников-еретиков», руководили огромными несуществующими армиями. Алек вспомнил Дэна, вспомнил, как сестра или белобрысая Лиди приносили им обед и обязательно молоко, которое он терпеть не мог. Все это в мгновение ока заново прошло перед ним, и светлая тоска сжала сердце.

С вышки донесся звонкий голос:

– Эй, Рик!

Парень заморгал и вернулся на грешную землю. Дерек махнул рукой и весело ответил:

– Ты, Шанка? Я думал, ты на старых полях.

– Кто это с тобой? – Девочка спрыгнула с высоты в три человеческих роста, только взметнулась рыжая грива – вот уж действительно, Искра подходящее прозвище… Макс почесал в затылке – в его поселке, да и в остальных радонских никто не послал бы караулить поля девчонок, тем более таких крошек. Ей было едва ли больше десяти, напарница, которая осталась сидеть наверху, была чуть постарше. Шанка безо всякой опаски погладила подбежавшую к ней Рыжку, видимо, из-за того, что они обе были огненные, собака сразу почувствовала к девочке расположение.

С пригорка открывался чудесный вид. Впереди пылила по дороге босыми пятками Шанка, побежавшая в деревню сообщить о прибытии гостей. Ручей светлой лентой резал зеленую долину, в излучине деревня домов на сорок – пятьдесят, вокруг поля и огороды. Машет руками-крыльями мельница, словно собирается улететь, явно вхолостую, в эту пору работы для мельника нет, но парусину на крылья уже натянули. В деревеньке была какая-то неправильность, до того нелепая, что Алек не сразу ее осознал. Джо как клещами сдавил его руку, Кати споткнулась, но продолжала идти, Макс тихонько выругался и сделал движение, словно собирался прикрыть девушку собой от внезапной стрелы.

На окраине деревни громоздилась груда старых, зеленых от лишайника камней.

Только Мо остался невозмутим, что с него возьмешь… Беглецы невольно сбились в кучку, Рыжка, почувствовав их напряжение, вернулась к хозяевам и стала путаться под ногами.

– Вы не боитесь Еретиков? – вдруг спросил Александр. Остальные посмотрели на него с ужасом, но Рик не заметил этого и без особого интереса поинтересовался:

– Кого?

– Еретиков. Они ведь совсем близко живут.

– Близко живут белокаменцы и дубовцы. Еще есть тролли, они совсем тупые. Еще беричи, немногим умнее… Никаких Еретиков не знаю.

– Так я и думал, – удовлетворенно пробормотал Алек, но объяснять, что он думал, не стал.

Твоя дорога – сюда.

Деревенька даже не была обведена Охраняющим Кругом, и Дерек не стал ни у кого просить разрешения вступить в ее пределы. Просто перешагнул плетень, препятствующий домашней живности выходить за околицу деревни, и махнул рукой, приглашая остальных. Первым через препятствие перепрыгнул Макс, тут же страшно взвыла Рыжка, захлебнулась злым лаем.

Кати завизжала, и было отчего.

Только тот, кто никогда не видел медведя, скажет, что этот зверь нетороплив и неуклюж. Макс попытался прыгнуть обратно, налетел на выхватившего меч Алека, оба запутались в плетне и рухнули. Огромный седой зверь встал на задние лапы, заревел, раскинув лапы с вершковыми когтями…

– Самсон, цыц! – заорал Дерек и ударил медведя по носу. – Сидеть!

Старый зверь кувыркнулся и сел, мотая башкой, удивленно глядя на людей и собаку. Потом встал и, сохраняя вид оскорбленного достоинства, неторопливо пошел прочь.

Дерек выругался.

– Вот тупая скотина… – На что медведь, не оборачиваясь, презрительно фыркнул. – Извините, надо было предупредить… Вообще-то он смирный…

Собака дрожала, жалась к ногам Кати, словно та могла ее защитить, рычала.

– Уф, с вами тут… заикой сделаешься. – Кати попыталась улыбнуться, но губы прыгали, голос подвел, сорвался на заячий писк. В ее лице не было ни кровинки, не лучше выглядели и остальные беглецы.

– Извините… – Дерек действительно выглядел расстроенным. – Мы к нему привыкли, и все вокруг знают, что у нас живет медведь, надо было предупредить…

Алек опирался на плетень, колени плясали…

Деревня была необычной, как и ее название. Дома не были защищены Кругами, хотя металлические Знаки над воротами старательно начищены. Лениво побрехивают собаки, в грязи возятся свиньи. Выводок гусей перешел дорогу, главный гусак покосился черным глазом, зашипел.

Деревенские здоровались с Дереком, бросали любопытные взгляды на беглецов, но не заговаривали. Только высокий старик поприветствовал их, как давних знакомых. Дерек говорил с ним очень уважительно, хотя старик был похож на бродягу в своем латаном-перелатаном рубище и босой.

– Ведешь к ривану, Рик? – Голос у него был красивый и звучный. Риван – жутковато звучит. Кто же это такой?

– У себя? – вопросом ответил их проводник.

Старик кивнул.

– Оба…

Он перебросил посох из руки в руку, глядя куда-то мимо них. Посох был большой, настоящая дубина, не иначе, чтобы отбиваться от медведя, подумал Макс. Старик повернулся. Как-то странно он двигается, широко и одновременно плавно, быстро, но и очень осторожно, словно несет наполненную до краев чашу…

Дерек как должное воспринял то, что старик идет с ними. В центре деревни попадались даже двухэтажные дома, лепо украшенные резьбой по дереву и камню.

Дом, к которому их подвели, был самым обычным – тонул в зелени немного запущенного сада, неподсеченный плющ до половины заплел стены. Самым обычным был и большой пегий кобель, бегающий за калиткой. Гавкнул, тут же повилял хвостом, показывая, что просто работа такая, понюхался с Рыжкой. Старик стукнул в дверь посохом, раздалось нетерпеливое приглашение войти.

Шагнув через порог, Макс поклонился хозяевам и привычно взнес десницу, собираясь осенить себя Знаком, но так и застыл с поднятой рукой. Вместо икон на стенах были развешаны мечи и копья, две власяные кольчуги распяты на специальных щитах. Макс торопливо и неуклюже закончил символ веры, адресуя его оружию, только потом разглядел в углу маленький блестящий Знак. Беглецы сгрудились за спиной у предводителя и завертели головами, разглядывая чужое, незнакомое убранство избы.

Пока они таращились по сторонам, хозяева рассматривали их. Кати вдруг вспомнила одно из изречений своей наставницы бабки Симы, которое гласило, что чем непохожее друг на друга мужчина и женщина, тем удачнее будет их союз. Эти двое разнились, как огонь и вода.

Огнем был он, сильный, вынужденный сдерживать свои порывы. Лицо с крупными, но не грубыми чертами ничего не выражало, серые глаза смотрели внимательно, не враждебно. В небольшой бородке прятался шрам, русые волосы уже тронуты сединой.

Она была водой, красивая и спокойная, привносящая порядок одним только своим присутствием. Карие глаза, темные волосы заплетены в две косы, красивые руки неторопливо перещелкивают заклинательные четки целителя.

От таких людей вряд ли можно ожидать плохого.

А где же страшный риван?

– Я риван Питер, – сказал мужчина. – Это моя жена Маритэ.

– Садитесь, разделите с нами трапезу, – мягко сказала женщина.

Предложение пришлось как нельзя более кстати, последний раз беглецы ели давненько, но от волнения им кусок в горло не лез. Старик отказался, сел в уголке и замер, глядя на Знак. Дерек поел немного, откинулся на стену и вполголоса заговорил с Питером о каких-то недолюдях, которые опять выползли из своих землянок на дальние заимки, перепортили ловушки, а один попался в сеть и утонул. Алек старался не прислушиваться.

Дерек выслушал распоряжения и ушел, и беглецы почувствовали себя вовсе уж неуютно.

Макс откашлялся:

– Вы… вне империи?

– Воличи никогда не входили в Карриону, – ответил риван.

– И от нас выдачи нет, – тихо добавил старик.

Беглецы покраснели.

Макс заговорил, рассказывая правду – почти всю, риван и его жена слушали молча, с непроницаемыми лицами, нельзя было понять, поверили они или нет.

Когда Макс закончил, все долгое время молчали. Джо время от времени улавливал мгновенный обмен мыслями между троицей.

– Они, конечно, сказали не все, – задумчиво проговорил старик, обращаясь скорее к Знаку, чем к своим собеседникам. – Но их умолчание не несет вреда Мечте…

– Ты уверен в своем решении, риван? – вдруг спросил он строго, хотя риван ничего не говорил.

– Уверен, – и Питер тоже посмотрел на Знак. Беглецы напряглись – момент решающий.

– Ныне в присутствии мыследея Майнуса, мастера целителя Маритэ, в соответствии с нашим Поконом и законами вольного поселка я приговариваю так: Мечта дает беглецам свою защиту, они дают Мечте свой труд. Окончательное решение будет принято во время осеннего праздника.

– Да будет так, – отозвались женщина и старик.

– Что вы умеете? – спросил риван.

Большой дом на окраине деревни угнетал голыми стенами и давно не мытым полом. Рита покачала головой, вышла, и через несколько минут в пустой дом стали стекаться люди. Несли кто чем богат. Первой появилась девчушка лет семи. Поклонилась, положила на стол несколько глиняных чашек и молча пропала. Ровесник Алека принес две лосиные шкуры. Потом вошел очень серьезный мальчуган и поставил на порог корзину ягод. Кто-то пригнал выводок уток, рыжая девчонка, которая дежурила на башне, притащила огромный клубок кудели. Бывшие беглецы только глазами хлопали, глядя, как они прирастают хозяйством…

Алек с охотой брался за самую грязную работу, мыл полы, драил стены, перекидал лопатой огромную кучу компоста в саду. Он трудился как проклятый, не давая себе думать, уши горели, когда вспоминал.

Каждому нашлось что ответить на последний вопрос ривана. Макшем знает все звериные повадки и к тому же он великолепный работник по дереву, сумеет топором в одиночку поставить дом и этим же топором выстрогать ложку. Катрин знает тайные травы, умеет лечить, знакома с химическим искусством. Мосес, конечно, недоумный, но руки кузнеца много мудрее его самого. Джонатам даже после Избавления сильный серцевед. Еще он резчик по кости и умеет работать с кожей – может хоть барабан сделать, хоть тяжелые водонепроницаемые сапоги.

Мечта дает защиту, мы даем труд… И только Алек не знал, что ответить на вопрос ривана. Он имел поверхностные знания обо всем понемногу и ни о чем конкретно.

Риван переглянулся с остальными, поморщился:

– Один никчемушник нас не объест… Но лучше бы тебе, парень, научиться чему-нибудь поскорее…

Кати устроили отдельно, в одной из пустых кладовых лечебницы, самого большого дома поселка. Через день в их жилища можно было пускать гостей. Первым в гости явился старый Майнус, который, как теперь знали новички, был наставником, учителем-мыследеем. Обычаями радоничей и империи предписывалось чтить старших, и ребята долго не могли себя заставить называть его просто Майнусом, сбивались то на господина, то на патэ. Старик походил по дому, покивал, задал несколько незначительных вопросов. Потом их навестил Питер, убедился, что им ничего не нужно, и ушел, отказавшись от угощения.

Беглецы быстро освоились в Мечте, у них появились друзья и знакомые. Они привыкли к странным обычаям деревни, подружились с Самсоном, даже Рыжка больше не впадала в истерику при виде седого медведя. Макс сколотил себе плотницкий навес, в преддверии страды у него было много работы, как и у Мо, которого взяли кузнечным подмастерьем. Джо охотился с Дереком. Кати помогала Рите пользовать больных в травном доме, в свободное время трудилась в ткацком доме, и вскоре ее комнатка и дом юношей украсились коврами и вышивками. Больше они не были беглецами…

Алек помогал всем подряд, он так и не смог выбрать себе занятия по душе.

Однажды вечером Кати прибежала в сильнейшем волнении. Алек и Джо дулись в бересту, Мо смотрел на пламя свечи, то ли медитировал, то ли просто так, а Макс что-то выстругивал. Дверь распахнулась так неожиданно, что он вздрогнул и полоснул резцом по пальцам.

– Ребя… – задыхаясь, выговорила девушка. – Ребята, что я узнала!..

Но заговорила она не прежде, чем выпила стакан воды и закрыла Максу порез.

– Вы думаете, мы просто так здесь? – значительно сказала она, когда убедилась, что даже безучастный Мо внимательно ее слушает. – Оказывается, о нашем прибытии было что-то вроде пророчества… Знали они, что придет тот или те, кто возвестит или изменит… Что-то там изменит, разрушит или спасет, не знаю точно, они и сами не знают…

– Как ты это узнала? – с тревогой спросил Макс.

Девушка потупилась.

– Ну, я это… Подслушала случайно. Там в, травном доме, говорили Рита, Питер, Майнус и еще один мужчина, длиннолицый такой, с темными волосами…

– Бэзил. – Джо был частым ходоком в кожевенный дом, где этот Бэзил был мастером.

– Да-да, он самый. И…

– Погоди. Тебе не нужно было подслушивать. – Макс ходил из угла в угол, воздев руку над головой, кровь текла по пальцам. – Помнишь, что сказано в Книге о знающих свою судьбу?

– Дело не в этом… – Кати нетерпеливо топнула. – Вспомните, мы сами пришли сюда, следуя пророчествам, полунамекам!

– В пророчества я не верю, – буркнул Алек.

– Наш Узор был предначертан!

– И в предначертание тоже…

Кати не обращала на него внимания:

– Мы пятеро оказались в Узле Судьбы. Было предначертано, что мы будем именно здесь.

– Что еще ты узнала? – спросил вдруг Мо. Друзья уставились на него так, словно заговорила, скажем, наковальня.

– Воличи знаешь кто такие? Это…

Она обернулась к двери, и через секунду Майнус шагнул через порог.

– Здравствуйте, патэ, – сказал Джо машинально.

– Сколько раз повторять… – досадливо поморщился старик.

– Простите, сэнир…

Майнус фыркнул, как Самсон, которому среди рыбы попался малосъедобный каменный ерш. Пододвинул табурет, уселся, расправил с аккуратной неторопливостью лохмотья своей хламиды и замер, по обыкновению глядя в сторону.

– Простите старика беспамятного, напомните, как ваша деревня называется?

– Три Острова…

– Ред-Рок…

– Кривые Луки…

– Дорнох…

– Васта…

Они осеклись и в ужасе уставились друг на друга. Каждый назвал свою родную деревню.

– Гм, хм… – закряхтел старик, словно не заметив. – С востока, значит…

– Из деревни Проклятых… – тихо сказал Александр.

Старик вскинул голову и посмотрел мимо Алека.

– Подойди, – так же тихо сказал он.

Юноша подошел и, повинуясь жесту, опустился на колени. Майнус провел рукой по его лицу. Кто-то судорожно вздохнул, старик горько улыбнулся:

– Да, вы поняли наконец… Я слеп, зато умею видеть по-другому. Деревня Проклятых… Я читаю на твоем челе знак страданий, юноша…

Пророчество

Я долго размышлял над словами наставника, пытаясь найти ключи к нашей судьбе. Но понял только, что ключей нет – как и судьбы.

Парадокс? Умение видеть будущее в той или иной степени дано каждому, однако «судьба», «рок», «фатум» – бессмысленные понятия.

Велик и необычен Дар моей сестры Кристы, но даже Носитель соответствующего Дара не сможет предсказать будущее в точности. Она так объясняла мне свой Дар:

«Ты поднялся на гору. Смотришь на солнце и определяешь, куда идти. Потом смотришь в долину и мысленно прокладываешь путь. Преодолеть каменную россыпь и выйти на древнюю дорогу Титанов, обогнуть болотистую местность слева или справа, или пройти прямо по ней, а после переправиться через реку.

Ты уже примерно представляешь, как будешь идти, но откуда тебе знать, что станется на твоем пути? Может быть, болото нельзя будет обогнуть, и ты в нем утопнешь. Может быть, на дороге Титанов тебе встретится голодное порождение их магии. Может быть, на реке ты увидишь русалку и не захочешь идти дальше.

Я предвижу точно только то, что ты попрешься через эту долину. Но я не знаю, как ты это сделаешь. И ты не знаешь. Пока не пройдешь».

Я, хвала Космосу и Живе, никогда не был провидцем. Как водится между теми, кому что-то недоступно, они начисто отрицают это что-то – так и я не очень-то поверил в сделанное предсказание, но долго размышлял о сказанном.

Вот оно – слово в слово.

– Я читаю на твоем челе знак страданий, юноша… Страданий и… ненависти. Она – причина твоей силы, но сердце человека от ненависти сгорает. Будь осторожнее…

Я отошел – очень осторожно, как он и велел. Старик поднял голову, кивком подозвал кого-то из остальных. Они переглянулись, Макшем поступил, как предводитель, каковым был долго для всех нас.

– Прячешь слабость в силе, так? – спросил тихо старик, изучая его лицо. – В этой слабости – твоя сила. Стыдясь слабости, мы становимся сильнее…

Подошла Кати.

– Не бойся чувств, девочка. Иди за ними, слушай сердце, оно не обманет. Я провижу, ты будешь великой целительницей…

Мосес, не дожидаясь слов товарищей, подошел, опустился на колени, пол вздрогнул. Старик внимательно изучил его лицо, потом взял за руки, ощупал мозоли:

– О, это творец. Ты не обманешь меня этой равнодушной маской. Не бойся желаний, от них больно, но они и спасают.

Джонатам подошел словно через силу, я видел, что ему страшно.

– Тебе есть что скрывать, но есть и что сказать, не так ли, мальчик мой? Не бойся будущего, оставь прошлое, и не бойся говорить.

Через много лет я спросил друзей, и каждый признался, что сказанные слова надолго захватили их. Предсказание, сделанное другим, было совершенно понятно, а вот свое никто не осознавал, пока оно не исполнялось…

Старик вздрогнул, вырванный из провидческого транса резким стуком в дверь. Пятеро тоже словно очнулись от сна. Настойчивый стук повторился, потом дверь с грохотом распахнулась. Впрыгнул Дерек, держа руку на мече, Питер с громобоем наготове и Рита, безоружная.

– Что-то случилось, Майнус? – спросила молодая женщина. – Кто они?

– Всего лишь вестники перемен…

– Похоже, что это будут те еще перемены!

Алек мотнул головой. Он уловил лишь отголоски того, что так ясно чуяли более опытные мыслетворцы, но и от эха неслучившегося прошибало холодным потом.

– Что же это такое? – ошарашенно пробормотал он.

– Узел Судьбы, – равнодушным голосом ответил старик.

– А сколько в нем нитей? – поинтересовался Питер, возвращая громобой в кобуру.

Старик пожал плечами.

– Девочка, ты что-то хотела рассказать друзьям, прежде чем я вошел.

Кати замотала головой, словно лишившись дара речи.

– Тогда я расскажу сам.

Это случилось шесть веков тому назад. Жил-был великий народ, богатый, жестокий, сильный и многочисленный, знавший толк и в доброй драке, и в мирной жизни. Ни перед кем не отступали Фремены, Вольные, но когда Большая Горькая Вода устремилась на твердь, они покинули Фаремлунд в поисках нового места под Солнцем. Из народа исторглось несколько больших родов. Кто-то уплыл за Большую Воду, кто-то поднялся на лодках по рекам, кто-то пошел через горы…

Жило-было племя, одно из осколков народа Вольных, жило несколькими небольшими селениями. Они переселялись с места на место и наконец населили равнину реки Меты, потеснив соседей и назвав себя на местный манер.

Это случилось триста лет назад.

Воличи не стали воинствующим племенем, отринув старые заветы, хотя каждый мужчина по-прежнему должен был знать меч и дэжкейди, каждая женщина уметь стрелять из лука.

Потом с востока пришли другие люди. Карриона захватывала новые земли, подчиняя мелкие племена. Так были подчинены некогда великие народности идши, дежи, радоничи…

Скоро границы двух миров соприкоснулись. Земли воличей всего на два-три дня пути отстояли от границ Дорлунда, теперь провинции империи.

Два мира людей были слишком различны, но небольшие племен решили, что худой мир лучше доброй ссоры.

Представители Каррионы и риваны воличей встретились лишь один раз. Им нечего было делить. Карриона не собиралась пока расширяться дальше, занятая установлением порядка на недавно покоренных землях, а воличи не претендовали на что-то кроме земель и дани с подчиненного ими племени беричей. Река стала границей. Ее назвали Мета, что и значит – черта, граница…

Книга Еджи. О Фременах

Тишину, которая повисла в доме после рассказа, можно было потрогать рукой. Беглецы сидели смирно, а воличи ждали их реакции. Все невольно вздрогнули, когда Алек откинулся на кровать и расхохотался. На пол полетели плашки бересты.

– По-моему, это и называется удирать от василиска и попасться в лапы к троллю! – резко оборвав смех, Алек спрыгнул с кровати и опустился на колени перед риваном. Тот ошеломленно попятился.

– Я пришел сюда в поисках злого могущества, – чуть подвывающим голосом сказал Алек торжественно. – Я воспитал в сердце гнев, и тьма царит в моих мыслях, примите меня…

Он оборвался и захихикал.

– Что ты несешь, парень? – оторопело поинтересовался Питер.

– Это я так шучу. – Алек поднялся на ноги. – Не мог удержаться.

Он повернулся к Кати, по-прежнему ухмыляясь:

– Скажи. Назови слово.

– Еретики, – вышептала девушка, едва не подавившись страшным словом. Бывшие Избавленные невольно вздрогнули, был миг абсолютной тишины. Потом меч Алека, висящий на стене на деревянном гвозде, вздрогнул, наполовину вышел из ножен, помедлил и залез обратно.

Воличи смотрели на изгоев. Изгои смотрели на воличей.

– Вы и есть Еретики, – сказал Алек с удовольствием.

Слепой кивнул.

– Да… Мы и есть те, которыми у вас пугают маленьких детей и взрослых дураков. Когда ты догадался, мальчик?

– Сразу, – фыркнул Алек. – У вас на окраине знакамень, и я вспомнил сказки про Фременов и про их кровавые жертвы. На них действительно убивают юных девушек?

– Только светловолосых девственниц, – серьезно ответил Майнус. Кати перебросила свою темную косу на плечо, внимательно разглядела. Заметив, что все на нее смотрят, бурно покраснела.

Первой начала смеяться Рита. Потом Дерек. Питер сдерживался, но скалился, как обожравшийся василиск.

– И что, у вас серьезно верят, что мы – вот такие? – спросил Майнус.

– Большинство радоничей считают эти сказки святой правдой.

– Еретики, – неуверенно выговорил Макс, словно пробуя слово на вкус. – Все ведь вовсе не так, верно?

– В общем-то да, – сказал Майнус. – Скорее все совсем наоборот.

Мы изучали империю. В отношении примитивных племен Карриона проводит одну и ту же политику. Покоренным внушается, что имперская власть – это меньшее зло, и только имперские священники и солдаты могут защитить их от… не важно, от действительной ли угрозы или мифического Лунного Дракона, или каких-нибудь жутких Еретиков.

– Хитро придумано, – оценил Макс. Понимание шло от человека к человеку, каждый из беглецов оценивал масштаб лжи огромной страны.

– Очень хитро. – Питер вдруг перестал улыбаться. И остальные воличи тоже, их лица посмурнели, стало холодно, отзвучавший смех канул в Живу как в воду, перестал присутствовать в воздухе.

– Наша Правда велит принимать беглецов, и однажды двое людей из племени, которое было под имперской… «защитой», – риван как плюнул это слово, – добрались до Тэнниа. Через неделю им пришло в голову, что кроме нас и беричей в этих лесах нет людей. Вывод – мы и есть эти страшные… как вы говорили, Еретинки?..

Питер помолчал.

– Мужчина покончил с собой. Сначала убив женщину.

Кати содрогнулась, Макс нашел ее руку, смотрел в глаза ривану, не отводя взгляда, прочел в Живе истину.

– Вы все еще хотите остаться? – спросил наконец старик. Бывшие Избавленные переглянулись, мысленно посоветовались.

– А Еретики примут нас? – осторожно спросил Макс.

Майнус кивнул женщине:

– Маритэ, может быть, ты объяснишь?

– Охотно. – Рита заглянула в глаза всем беглецам по очереди. – Как вы, наверное, поняли, у воличей и Каррионы с самого начала не заладились отношения. За десятилетия нашего сосуществования мы старательно не замечали соседей, в то же время исподволь старались изучить своих… не-врагов. К нам сбегали люди племен империи, мы их с удовольствием принимали, плата была лишь одна – они должны были рассказать нам о Каррионе.

Однако никогда нам не попадались люди, которые были знакомы с имперским священством так близко, как были знакомы вы. – Женщина кивнула бывшим Избавленным.

– И вы хотите, чтобы мы рассказали вам все, что знаем о священстве? – спросил Макшем.

– Да. Так. Но… Видишь ли, мы не можем вас просить из-за обстоятельств вашего прибытия. Вы разделили смертельную опасность с сыном племени. – Рита с нежностью и укором посмотрела на двоюродного брата. – И мы примем вас. Безо всяких условий, осенний праздник – простая… как у вас там говорят?.. формость… нет, формальность. Только будьте воличами и соблюдайте нашу Правду.

Теперь лишь за плату мы можем просить чего-то от вас. И мы просим. Расскажите нам о носящих белые одежды и назначьте цену, что вы хотите за эти сведения.

Макс стряхнул состояние восторженности и окинул мыслью своих друзей – словно опустил руки в теплую воду.

– Алек, – сказал он.

Алек поднял голову.

– Я расскажу.

– Кати?

Девушка бросила мысль.

– Джонатам?

Юноша кивнул.

Мо никто не спрашивал, но он кашлянул гулко и сказал хриплым голосом:

– Все, что знаю…

Ночь царила над землями воличей. Но люди не спали.

Не спал Макшем. Он сидел за столом, в разлапистом резанном из рога оленя подсвечнике расточительно горело аж три свечи, и необъявленный староста деревни Проклятых старательно вспоминал и записывал все, что знал об империи, об истории и обычаях страны, о пастырях. Стол был завален обрывками бумаги с заметками его самого и друзей.

Макс перебирал эти клочки, записывал и перечеркивал, снова записывал, жевал кончик пера и рассеянно улыбался.

Не спал Джонатам. Он удивительно быстро и легко вошел в новую жизнь, словно от рождения был воличем, за считанные дни завел дюжину друзей и сотню знакомств. Сейчас кружил в хороводе, ему улыбалась девушка, и он видел отчетливо, как никогда раньше. Она, конечно, не прочь целоваться под лунным светом, если паренек будет в должной мере ласков и настойчив, но дальше – ни-ни!

Целоваться – это здорово. Вороненок улыбнулся ей и, наверное, впервые в жизни подумал, что быть серцеведом не так уж и плохо.

Мосес рассеянно перебирал кузнечные инструменты. В кузне пахло железом и пеплом горюч-камня, было темно, но свет парню не был нужен, он ощущал железо, знал, какие руки прикасались к нему, какие мысли думали эти люди-творцы. В горне медленно остывали заготовки, рядом лежали ножи, аккуратно сложенные трафареты, инструменты гравировки и пузырьки кислот для травления.

Мо улыбался. Впервые за очень долгое время он мог бы сказать, что находится дома.

Кати перебирала травы и зелья, листала страницы тетрадей Риты, читала бисерные подписи под старательно выполненными рисунками. Под боком уютно урчала пестрая кошка. Где-то ходил хоровод, она посмотрела сквозь стену травного дома, любуясь переливами аур. Это было удивительно легко.

Кати улыбнулась жизни, полной желания жить, и вернулась к записям.

Алек сидел на пороге общего дома и вертел в руках трубку. Хотелось курить – до тошноты, до исступления, но джега не было, последний докурили вчера, а тоник он зарекся брать в рот. Он все-таки сунул трубку в зубы, погрыз холодное дерево, поморщился, вспомнив, как после хамуна усугубил похмельное действие наркотика корисом Дерека. О, помяни василиска в лесу…

– Не спится?

Рик по обыкновению подошел совершенно бесшумно, но Алек почувствовал его за несколько шагов. Парень не прятался.

– Бессонница. – Алек ткнул трубкой в огромную, нависшую над крышами луну, через которую как раз сейчас проплывала Игла. Рик уселся рядом.

– Можно пойти на луг…

В белые ночи люди частенько не спят, особенно подростки – собираются на посиделки, прыгают через костры на лесных полянах, танцуют на углях. Джо услышал, как Алек думает о нем, послал веселую мысль, призыв присоединиться. Алек мотнул головой, адресуя отказ одновременно и Джо, и Дереку. Он трудно сходился с людьми, а веселиться после Избавления словно разучился.

– Вы уже придумали плату? – спросил Дерек.

– Нет. Макс сказал, что мы дадим вам знания за так… за вашу ласку к нам. Это не посчитают оскорблением?

– Нет. Но лучше бы вы все же что-нибудь пожелали.

– Это не ко мне. – Алек усмехнулся невесело, состояние радостного возбуждения, вызванного переменами, улеглось, пришла тоска и стыд. – Какие еще знания я могу дать? Я был всего лишь лэем, учеником. Хотя остальные учились меньше меня, зато прислуживали пастырям, может быть, что-нибудь знают… а я ничего не знаю. И не умею…

Алеку вдруг показалось, что Дерек, войдя в его положение, сейчас расплачется от ощущения полной безысходности. Его плечи затряслись, он придушенно всхлипнул.

– Что?.. – в удивлении спросил Алек.

– Гы-гы, – содержательно ответил молодой мужчина. И едва не свалился с крыльца, сотрясаясь в беззвучном хохоте.

– Сколько тебе лет, мальчик? – спросил он, отсмеявшись.

– Шестнадцать… с половиной…

– Много ты знаешь шестнадцатилетних, которые могут остановить хамун?

Алек прикинул. У Зенека явно кишка тонка, пожалуй, Джина… нет, не смогла бы…

– Никого не знаю. Но и я не останавливал, лишь притормозил первую волну, всякий смог бы…

– Эка невидаль, отсрочил гибель шести человек и одной собаки. К тому же это было без подготовки, в лесу, и ты подавил ветер и не дал вспыхнуть пожару. Не забудем, что наша скромница к тому же была утомлена бегом. И сила твоя была вычерпана тем харайским ритуалом, а в памяти, по идее, не должно было остаться даже воспоминания о том, что ты способен мыслить такими объемами.

– Э-э-э… ну да…

– Гранджи-Тэс?

Алек жутко смутился.

– Ну, это ты сказанул…

– Я повторю это пред ликом Творца – то, что ты свершил, было воистину Гранджи-Тэс. Только не загордись.

– Постараюсь. – Алек тряхнул головой, стараясь уместить в разуме осознание. Древнее слово в переводе на современный язык означало «Великое Испытание, Подвиг».

– Кстати. Воличи не так уж долго живут в этом месте, всего три века, и не привыкли еще к некоторым климатическим особенностям. Мы были бы признательны, если бы ты научил наших мыследеев имперским способам погодного контроля.

Алек открыл рот.

– Мне… учить?

Дерек серьезно кивнул.

Учить и учиться, вдруг вспомнил Алек одно из правил пастырей. Он ненавидел покорителей радоничей, но был очарован тем новым, что узнавал от священников. Лэй пытался убедить себя, что старается из-за того, что за успешную учебу можно получить снижение подати семьи и некоторые послабления для всей деревни. Но на самом деле…

Алек выдохнул, улыбнулся самому себе и признался:

Мне просто нравилось учиться.

– Я расскажу и научу всему, что знаю сам, – сказал он вслух.

Дерек кивнул, посмотрел на луну:

– Мне пора.

– Погоди…

Дерек остановился.

– Кажется, я придумал, какую плату дадут воличи за мои сведения и умения.

– Скажи.

И Алек сказал.

Дерек закрыл рот. Подумал. Нахмурился. Улыбнулся. Сказал:

– Приходи завтра на игровую поляну, – и ушел.

Алек посмотрел ему вслед и улыбнулся луне.

А завтра погода была странной, как настроение Алека. Дул сильный порывистый ветер, солнце путалось в рваных тучах, мальчишка дождь все никак не мог решить, стоит ли ему босиком прогуляться по земле. Алек шел через Мечту, и селяне приветливо кивали парню.

Ни рогов, ни копыт у них что-то не было заметно.

Еретики яко звери рыкающие рыщут в ночи, ища себе и Хозяину кровавой жертвы…

Ветер бросил в лицо капли дождя, Алеку хотелось расхохотаться во весь голос.

На самой окраине, но в черте деревни стоял длинный дом – большое строение, составленное из нескольких срубов, где жили несемейные войи и – иногда – юные ученики. Игровая поляна была расположена близ деревни, на холме и за ним. Между городьбой и сооружениями для тренировки войев тянулась полоса земли, испещренная рвами, валами, плетеными заграждениями. Для того чтобы добраться до игровой поляны, следовало обойти этот лабиринт или пройти напрямик.

Алек пошел через лабиринт и добрался до игровой поляны усталым, но довольным своей физической формой. В Школе он привык к постоянным тренировкам, после Избавления надорванное тело казалось чужим, но жизнь постепенно взяла свое.

Выбравшись изо рва и одолев холм, Алек оказался на границе игровой поляны.

Ему пришло в голову, что описания ада, о котором с замиранием сердца читал в древних книгах, которые ему не полагалось читать, священники старых вер взяли отсюда. С игровой поляны войев Фременов.

На поляне возвышалось несколько деревянных башен, которые охраняли деревянные и плетенные из соломы, тростника и ивовых ветвей болваны-мишени. Тянулись рвы, заполненные гнилой водой, шаткие жердяные мостки и поворачивающиеся бревна над ними. И конечно, круги, земля на которых была вытоптана до крепости камня. Во всех кругах войи и ученики-войи вели опасные игры.

В ближайшем круге Рик без труда поспевал отмахиваться деревянным мечом аж от трех атакующих. Вымотав парней, сам пошел в атаку, тесня их так, что вынудил в конце концов уйти в глухую оборону.

Залюбовавшись, Алек вдруг полетел кубарем от сильного толчка, тело, воспитанное жестокими тренировками, упало мягко, но дыхание все равно потерялось. Алек вскочил и снова сел в пыль, когда в лицо ударил тяжелый сверток войлока.

– Чего зеваешь? – очень даже доброжелательно осведомился парень, сшутивший злую шутку. – Примерь-ка это и становись в круг.

Пылая праведным гневом, Алек вскочил опять и очень удачно прикрылся войлоком, иначе тяжелый деревянный меч угодил бы ему в голову.

Раздался дружный гогот. Алек неторопливо встал, убедился, что в него ничего тяжелого не летит. Проворные руки помогли ему зашнуроваться в тренировочную войлочную куртку, юноша подобрал шинай, взмахнул на пробу, и противник перестал скалиться, поймав его внимательный взгляд.

– Встань. Ты умер, пацан, ты это знаешь? Отвечай.

– Да, патэ Киош…

– Вытри сопли, лэй Дораж. Дай гляну… Всего-навсего вывих, а ну, раз-два…

– !!!

– Хорошо сказано. Я сам бы не смог выразить свои чувства лучше. Вытри сопли. Откуда ты знаешь эти слова? Не отвечай. Ты труп, а мертвецу не положено болтать, если он не привидение.

Ты неверно оценил себя. Ты неверно оценил противника. И ты неверно оценил то, как сам противник оценивает себя и тебя. И потому ты лежишь в своих кишках. Вытри сопли. Ты понял, почему умер? Отвечай.

– Да, патэ Киош. Я был самоуверен.

– Самоуверенность сгубила Победителя Волка – так, кажется, тебя иногда называют? Двадцать палок на вечерней зорьке и три дня на хлебе и воде пойдут нашему Волкобою на пользу.

Алек криво улыбнулся воспоминаниям. Сейчас посмотрим, патэ Киош, насколько хорошо я усвоил ваши уроки.

Итак, все сначала – Посмотри на противника. Оцени его. Оцени, как он оценивает тебя. Оцени, как он оценивает себя.

Самоуверенность – вот подходящее слово.

Парень примерно его возраста. По-хищному стройный и мускулистый. Резкие и красивые черты лица, темные волосы ниже плеч, серые глаза – которые так же бесцеремонно оценивали Алека.

Волосатик тряхнул головой, откидывая с лица пряди, и отсалютовал, предлагая Алеку атаковать.

Алек атаковал и после третьего удара понял, что противник не его уровня. Он мог бы на равных поспорить с ним, будучи таким, каким был до Избавления, но сейчас Алек не успевал настолько, насколько Джо не успевал за ним во время их дружеских сшибок в деревне Проклятых.

Вокруг свистели, кричали. Не позволяя себе поддаться на подначки окружающих, Алек пятился к краю круга, уйдя в глухую оборону. Противник ему достался непростой, но все его намерения в общем-то отчетливо видны…

Как оказалось, не все. Несколькими мощными ударами волосатик заставил его почти встать на линию, потом довольно глупо приоткрылся. Алек попытался воспользоваться моментом и несильно получил по пальцам, меч улетел далеко. Юноша беспомощно оглянулся и чуть не взвыл от унижения – в видоках были и девушки.

Кажется, все ожидали, что Алек шагнет за пределы круга, признавая проигрыш, но он встал почти на линии, широко расставив ноги и напрягшись, приглашающе улыбнулся. По правилам бой продолжается, пока оба противника стоят в круге. Волосатый оскалился и бросился вперед, Алек качнулся в сторону и вниз, уходя от замаха, и схватился за линии Узора обеими руками.

Рукоять больно ударила в левую ладонь, а из правой так же больно ударил несильный импульс, отклонивший полет чужого оружия. Парень вслед за своим замахом пролетел мимо, извернулся и уцепился за воздух, обретая равновесие, и тут бывший Проклятый с размаху ткнул его острием в защищенную толстым войлоком грудь.

Парень сел на землю за линией. Лицо его под маской грязи и пота побледнело от боли.

Ты был самоуверен. И потому лежишь в своих кишках.

Алек попытался улыбнуться злорадно, но не смог. Он тяжело дышал, ладони страшно саднили, кружилась голова. Шум вокруг вдруг стих, победитель оглянулся и едва уклонился от ленивого выпада. Следующий удар отразил с трудом, третий вышиб у него меч.

– Джурай.

Парень вскочил, как подброшенный, вытянулся.

– Плохо, – равнодушным голосом сказал Дерек. – Минус за то, что не одолел новичка. Минус за потерю равновесия. Минус за самоуверенность. Два этапа через ров, с «крокодилом». И скажешь Шанке, что нуждаешься в дополнительных уроках.

Мальчишка угрюмо кивнул, бросил косой взгляд на Алека, и тот понял, что у него появился недруг. Дерек повернулся к Алеку.

– Вытяни руки.

Алек послушался и едва сдержал крик, когда деревянное острие ударило по пальцам.

– Знаешь, за что это?

– Знаю.

– Скажи.

– Жестование, – прошептал Алек, сглатывая слезы боли.

– Громче.

– Жестование, – звенящим голосом выкрикнул Алек.

Сколько раз тебе говорить – не направляй мысль жестом! Возможно, двадцать палок простимулируют твою память.

– Когда-нибудь такая ошибка оставит тебя без пальцев, – чтобы подчеркнуть свои слова, Дерек ударил еще раз. – Сколько ты учился мечному бою?

– Два года…

Дерек вскинул брови. Вокруг разрастался удивленный гомон. Наставник жестом велел вернуться к занятиям и отвел Алека в сторонку.

– Ты учился два года?

– Двадцать месяцев. Мечный строевой.

– То-то я смотрю… левша?

Этот день был…

Кажется, раньше кто-то думал, что уроки, которые преподавали в Школе, были свирепы и безжалостны?

Кажется, кто-то считал, что он в хорошей форме?

Сейчас он сообразил, что те уроки были поистине добры и человеколюбивы.

Сейчас он как никогда раньше остро осознавал, что он слабак, слюнтяй и маменькин сыночек.

Единственное, что у него не болело, – это левое ухо. Правое распухло и даже, кажется, почернело. В ноющих мышцах перетруженных рук временами возникали всплески тонкой пронзительной боли. Пальцы распухли, из-под разбитых ногтей сочилась кровь. Болели ноги, только Проводник ведает, сколько верст он сегодня пробежал, пропрыгал, прошел и прополз. Спина болела тоже. Болели бесчисленные синяки и царапины.

Больнее всего болела гордость.

В общем, день был полон боли.

Когда Алек шел, вернее, брел с игровой поляны, его догнал недавний знакомец Дим, худощавый светловолосый парень одного с ним возраста и роста, дружески хлопнул по плечу и шарахнулся от задушенного стона.

– Что, плохо тебе? – сочувственно спросил парень.

– Нет, мне эштаново хорошо, – прохрипел Алек, разминая плечи.

– Зайди в травный дом, попроси какие-нибудь зелья.

– Угу… – Надо поскорее добраться до Кати, пока он не упал тут посреди дороги.

– Слушай, я не понял, как тот финт у тебя получился. Научишь, а?

Алек кивнул.

– Как только вспомню, как это у меня получилось, обязательно научу.

Дим фыркнул.

– А Дэвани теперь уроки брать у Шанки. – Он блаженно улыбнулся, Алек уже знал, что Джурая недолюбливали, за злой неуживчивый нрав дав прозвание Бешеный.

– Шанка. – Он вдруг вспомнил и удивился. – Это такая… рыжая, мелкая?

– Повежливее с ней, – серьезно сказал Дим. – Она многих взрослых может перемыслить…

Алек отказался от теплого предложения помахать мечами еще и заторопился к себе. Кати разахалась, увидев его синяки и царапины, и набросилась на парня с лечебными травами. Он покорно перенес все процедуры, выпил все, что ему налили, забился в угол, подумал, что ни за что не уснет, и тут же отрубился.

– Подъем!

Александр подскочил и тут же охнул от тянущей боли в мышцах.

– Пошли, тебя хочет видеть Питер и иже с ним, – требовал Дим.

– Это еще зачем? – сонно пробормотал Алек.

– Извини, меня как-то не посвятили. Но поскольку ждут тебя у знакамня, я думаю, что тебя таки решили принести в жертву.

– Я-а-а-а-а-асненько-о-о-о-о… – Зевая, Алек ощупью отыскал свою одежду, оделся, встал и сделал попытку уснуть стоя. Дим швырнул куртку, он уклонился движением, которое вчера отрабатывал весь день.

– Молодца, – сказал Дим. – Пошли, негоже заставлять старших ждать.

У знакамня было целое собрание. Стоял Майнус, Питер с женой, Дерек, войи и их ученики, несколько незнакомцев. Алеку сунули в руки шинай.

– Покажем тот прием. – Дим хлопнул себя по животу, Алек кивнул, принимая прямую стойку. Дим начал медленную атаку. – Меч отбивается вбок-вниз, и при достаточной длине клинка нападающий налетает животом на рукоять своего же меча и калечится. Верно?

Алек кивнул неуверенно, упер деревянное острие в землю и сделал вид, что налетел и покалечился. Питер из-под полуопущенных ресниц внимательно следил за движениями мальчишки.

– Хитрый прием, – признал он.

– Этот еще хитрее. – Дим неуловимым движением выбил меч из руки Алека, тот застыл беспомощно. Дим глазами указал, что именно следует делать, Алек понял. Отступил, в пальцы сама собой скользнула нить Узора. Он крутанулся на пятке, меч прыгнул в руку. Дим шагнул вперед и остановился – деревянное острие смотрело ему в горло.

– Тоже мне прием, – фыркнул Джурай. Войи посмотрели на него, парень смутился, но упрямо продолжил: – Попробуй вытворить такое с настоящим мечом и быстро.

Вики молча протянула Алеку собственный меч. Алеку бросились в глаза письмена, испещрявшие два пальца левой руки девушки, он уже знал, что чем больше татуировок, тем выше заслуги и умения войя.

Рука дрогнула от тяжести, Алек на пробу махнул мечом, приноравливаясь. Шинаи ему случалось держать и тяжелее, но в стали чувствуется сила и уверенность владельца. Он не мог привыкнуть к мысли, что девушки тоже могут воевать, это казалось очень неправильным. Вики насмешливо щурила карие глаза, словно прочла его мысли. Алек окинул взглядом ладную фигуру молодой войи, пожалуй, с ней бы он поостерегся спорить на эту тему.

Дим легко вспрыгнул на камень, почтения к древним святыням у него не было никакого. Алек тоже влез наверх, неуверенно отсалютовал, Вики ехидно посоветовала не порезаться, потому что меч острый. Дим сделал замах, Алек дернулся, стараясь и избежать удара, и не поранить друга, деревяшка попала ему по пальцам, меч вылетел из руки.

– Уй! – Он сделал шаг назад, поскользнулся, едва не свалился с камня, балансируя мечом… Мечом?

Дим держался поодаль.

– Молодец, – удивленно хмыкнул он.

Алек посмотрел на Майнуса, слепой старец недовольно хмурился, прислушиваясь к тому, как звенят натянутые линии судьбы.

Эти двое представляли собой живую иллюстрацию к истине: «Все преходяще».

Один – высокий молодой парень. Другой – древний согбенный старик. Дерек часто улыбается, весело щурит дерзкие голубые глаза. На серо-коричневом, как пергамент, лице Майнуса только очень опытный наблюдатель прочтет отголоски чувств, а слепые глаза давно уже ничего не выражают. Дерек одет в «лохматый» наряд лесного человека, который превращает хозяина в невидимку в лесу и бросается в глаза в деревне. Майнус обходится поношенной одеждой и ходит босиком. Дерек стройный, как эльф. Кряжистая фигура старика выражает еще не растерянную в годах мощь.

Но в Живе они похожи, как могут быть похожи родные братья. Они близки, как близки не всякие любовники. Они как две половинки одного целого.

Потому что это учитель и ученик.

– Твои мысли? – спросил учитель ученика.

– Придется поработать. Хорошо поработать, – ответствовал тот. – Физическая подготовка неплоха, психическая – есть… потенциал.

Майнус засмеялся горько, ученик удивленно покосился.

– Ты называешь это потенциал? Ты удивительно мягок.

Они молча шли по залитой лунным светом поляне. Слепые глаза Майнуса рассматривали что-то за пределами человеческого мира.

– В парнишке есть ярость. – Старик стряхнул грезы. – Нужно направить ее в нужное русло.

Дерек вопросительно посмотрел на наставника. Его губы шевельнулись… Ярость?

Учитель или не понял его вопрос, или не счел нужным отвечать.

– Возьми его. Мечемашество и все такое сопутствующее. Но не вздумай учить Древним Запретным Знаниям.

Дерек кивнул, слегка озадаченный. Ярость в том смысле, в каком это слово произнес Майнус, была очень близка именно к Запретным Древним.

– В псионике я сам паренька натаскаю, – сказал Майнус. – Нельзя, чтобы…

Он не договорил, снова дернул головой, неуклюже давая понять, что разговор закончен, щелкнул языком, подзывая Самсона. Мохнатый поводырь встрепенулся, неуклюже закосолапил к нему, ткнулся носом в ладонь. Старик положил руку на голову и пошел прочь.

Желание – это железо, решение – это огонь, действие – это сталь.

Человек – горн разума и молот воли.

Пусть же мой горн горит ярко,

Пусть моя воля будет направлена верно.

Тесха

Самое веселое и самое трудное время – страда!

Кончилась пора хамунов, и уже можно не опасаться, что какой-нибудь заблудший злой дух забредет на поля.

Из подвалов выгребаются прошлогодние запасы. Что-то выбрасывается в компостные ямы, запахивается в отдыхающие поля в качестве удобрения и в залог будущих урожаев скармливается домашнему и лесному зверью. Что-то отправляется в большой погреб, откуда каждый житель деревни может брать по потребности. Что-то идет на общий стол, который будет ждать трудяг на окраине деревни каждый день страды. Что-то просто передается в дар приблудцам, которые этим летом пришли из леса.

И конечно, со стороны этих гостей было уж вовсе вопиющей неблагодарностью не участвовать в страде.

Так заявили Александр и присоединившийся к нему в тренировках Джонатам своему молодому наставнику. Дерек только пожал плечами.

– Конечно, работы страды будут добрым подспорьем для наших уроков. Мы найдем время…

Алек от досады готов был кусать самого себя за нос, но постарался изобразить, как он рад, что может и надорваться в страду, и сломать себе шею на чертовой мельнице.

Завтра все село проснулось раным-рано. Взрослые и подростки резали серпами пшеничное золото, малые дети носились и галдели вокруг, соревновались, кто больше соберет колосков, плели из соломы. Неподалеку от того места, где работал Алек, была разбита передвижная кузня, и Мо перебирал свои инструменты, готовый подточить железные серпы или набить зубцов.

Алек оставил серп в пшенице, выпрямился, дуя на натруженные ладони, покосился вправо. Девчонка, а как работает… Она сопела от усердия, долгие русые косы выбились из платка и свешивались к земле, лопатки ходили ходуном, между ними на рубахе выступили влажные пятна, а пшеница так и хрустела под отполированным лезвием. Лина подняла голову, смахнула пот с лица, перепачкав нос в пыли. В который раз перехватив взгляд Алека, показала ему язык. Парень отвернулся, торопливо схватился за серп. И чего она воображает? Колючие соломинки впились в руку, одна пыточной иголкой прямо в мокрую мозоль. Алек вполголоса ругнулся и прикусил язык. На жнивье нельзя ругаться. Он смотал еще один сноп, теперь вредная кареглазая девчонка обгоняла его на два шага.

Пот заливал глаза, мокрые мозоли саднили. Оказывается, мозоли от оружия не спасают от мозолей от серпа, а прыткость в поединке не означает быстроту и ловкость на хлебном поле. Алеку удалось закончить свой ряд почти вровень с ней, Лина только покосилась и пошла на тот конец поля. Алек в бессилии скрипнул зубами, он устал, как рудничная лошадь, страшно хотелось пить… Еле передвигая ноги, он поплелся через поле и на полпути наткнулся на Гнома и Шанку.

Они приходились друг другу двоюродным братом и сестрой. Впрочем, родственное сходство можно было заметить издалека, Алек даже прищурился.

– Ее никто догнать не сможет, – сочувственно заметила Шанка. Парень почувствовал, что его уши запылали, словно шевелюры детей. Неужели со стороны заметно, как он зол? А также унижен, посрамлен и раздавлен? Он торопливо схватил протянутый ковш, ополовинил одним глотком, отдуваясь и икая, допил до дна, выплюнул зернышко тмина. Шанка взяла ковшик, Гном махнул рукой, и огромный жбан с квасом, который и Мо бы не сразу поднял, медленно и величаво взмыл в воздух. Алек уже привык к манерам рыжих братца и сестрицы и даже не удивился.

– Полей… много?

– К третьему дню закончим. Но положено помочь соседям, а потом подойдет пора картошки. После ягодные дни, грибные, капустные…

Алек застонал. Сначала мысленно, а потом, когда дети и плывущий в воздухе жбан с квасом удалились на достаточное расстояние, и вслух…

– Интересно, на кого оставили наше поле? – вслух подумала Кати.

– Скорее всего просто сожгли… – ответил Макс. Они работали рядом, и парень невольно смирял свою силу, подстраиваясь под ее неторопливость. Остальные ушли далеко вперед.

– Жаль, если так, добрый хлеб был…

– Да… Эй, Алек, ты чего такой красный?

– Жарко, – пробурчал парень…

Работали до позднего вечера, а потом в каморку Кати, где та зашептывала всем желающим мокрые мозоли, явился Майнус и сообщил, что по просьбе Алека уроки сегодня не отменены, и добро пожаловать к ручью. Друзья едва не поколотили Алека.

Жива, что пребывает во всем Сущем,

В небесах и на земле,

В воде и огне,

В холодной пустоте

И в пламенном сердце Солнца,

В людях и животных,

В деревьях и камнях.

Благослови день мой и ночь мою,

Благослови родных и близких моих,

Благослови друзей и врагов,

Благослови тех, кого я люблю

Благослови и тех, кого ненавижу…

– Воля.

– Воля.

– Воля…

Бывшие беглецы выбрали плату. Они поведали своему новому племени все, что знали о священстве Каррионы – в обмен на обучение их здешним методам мыслетворчества, чтобы вернуть себя, какими они были до экзорцизма, и научиться контролировать свою силу.

Священства как такового у Еретиков не было, лишь общность людей, которые чаще занимались мыслетворчеством, чем каким-либо другим делом. В результате молодые люди обучались сначала вместе с маленькими детьми, которых изрядно веселило присутствие великовозрастных учеников. В конце концов Макс и остальные взбунтовались, потребовав «частных уроков». Наставники сменяли друг друга, занятия были нерегулярны и сумбурны. В последнее время ими занялся Майнус, каждый свой урок начинающий с повторения тесхи, стиха-молитвы.

– Любой наш поступок, даже самый мелкий, находит отражение в будущем, – сказал старик, устраиваясь поудобнее на валуне. – Как круги по воде…

Он бросил в ручей гальку, булькнуло, друзья честно попытались разглядеть в темноте те самые круги. У Майнуса была своеобразная манера подавать философию воличей, лежащую в основе понимания Живы и процессов, происходящих в ней.

– Мелкое событие, нечаянная встреча, пустой разговор. Вы задумаетесь об этом, а мысли имеют обыкновение воплощаться в реальность. – Майнус надолго замолчал, подняв голову. – Думайте, это полезная привычка. Вы все пришли сюда, словно привел вас случай. Но случайностей не бывает.

А если случайности все же случаются, значит, они не случайны.

– А теперь – обычное упражнение с водой, – бодро сказал Майнус, чувствуя, что его подопечные начинают клевать носом.

Алек считал себя терпеливым и усидчивым человеком, но пустое созерцание отражающихся в водной поверхности звезд выводило его из себя. Никак не получалось очистить разум, достигнуть состояния заполненной пустоты, что бы это ни означало. А сегодня вдобавок он забыл чашку и Майнус отправил его в деревню.

Возвращаясь с посудиной, Алек почувствовал чье-то знакомое присутствие.

– Привет, – сказал он в темноту.

– Привет. – Голос девичий, удивленный. Кажется, она не ожидала, что ее почувствуют. Алек тоже удивился, что смог это сделать.

– Опаздываешь на урок?

– Нет, я… – Алек в качестве оправдания протянул в сторону голоса чашку.

– А теперь обычное упражнение с водой, так? – Девушка фыркнула, дерево качнуло ветвями, и она спрыгнула вниз.

– Меня зовут Линета, – сказала она.

– Алек…

– Знаю. Говорящий-с-ветром. – Она подошла ближе, и Алек понял, почему ее направленное внимание показалось ему знакомым. Карие искровые глаза, насмешливая улыбка, темные влажные волосы рассыпались по узким плечам, окутывая фигурку коротким плащом, оттеняя тонкую шею и светлую с коротким рукавом рубашку, не застегнутую, небрежно запахнутую. Девушка явно только что искупалась, от нее пахло ночной прохладой, сейчас она была мало похожа на ту замарашку, за которой он весь день пытался вполне безуспешно угнаться на поле.

– Получается что-нибудь? – Насмешница кивнула на чашку.

– Не совсем…

– Получится. Дядя Майнус – отличный учитель.

Он ей дядя? Язык зачесался расспросить девушку, но Алек прикусил его и сказал только:

– Да, он хорошо учит…

– Я слышала, что ты и без того не слабак, Говорящий-с-ветром…

Юноша не знал, куда девать руки, взялся обеими за чашку, переминался с ноги на ногу. Лина смотрела с явным любопытством. С девушками он разговаривать… умел, но это было в прошлой жизни – там, где он действительно мог шептаться с ветром, где его волосы еще не были полностью седы.

Алек поднял голову, посмотрел прямо в глаза. Девушка тоже смутилась, повела мыслью, и чашка прыгнула из его пальцев. Алек машинально перехватил, некоторое время они мерялись мысленными силами, чашка плясала в воздухе между их лицами.

– Мало быть сильным, – сказал Алек, с легкостью блокируя ее попытки отобрать посудину. – Нужно уметь пользоваться этой силой.

– Ой! – Лина резко отпустила чашку, и она стукнула Алека по носу. – Не надо! Это дядино присловье, я их уже все наизусть знаю!

Алек осторожно потрогал нос, смахнул слезы. Лина засмеялась, неловкость испарилась без следа. Они еще немного поболтали на всякие отвлеченные темы, потом девушка напомнила ему, что пора на урок.

Кати терпеливо смотрела в воду. Свежий ветерок рябил поверхность. Какой толк в этом упражнении? Разве поможет созерцание дна чашки им снова вернуться к детям, какими они были до экзорцизма, или стать теми, кем они должны быть?

Перед внутренним взором проносились воспоминания дня, девушка отвлекалась, снова пыталась сосредоточиться. Как раз тогда, когда стало казаться, что у нее что-то получается, вернулся Алек. Наполнив чашку водой из ручья, он уселся рядом, поерзал, удобнее устраиваясь на камне. Кати с досадой покосилась на парня, тот отчего-то сиял, словно только что отчеканенный сталь…

Прошло, казалось, несколько часов. Кати осторожно подняла голову, старый Майнус мерно дышал, даже всхрапнул. Девушка посмотрела на друзей. Макс терпеливо созерцал воду, Джо подремывал, Алек замер соляным столбом, даже не моргая, на его физиономии застыла слабая улыбка, глаза были устремлены на воду, но явно видели другое.

Кати перевела взгляд на кузнеца… и сразу проснулась, по спине побежало целое стадо мурашек. На всегда неподвижном лице Мосеса был написан откровенный ужас. Он не отрывал глаз от водной поверхности, из прокушенной губы текла капля крови.

– Майнус! – прошептала девушка. Старик дремал.

– Майнус! – Она повысила голос, Алек вздрогнул и вопросительно посмотрел на нее, она указала глазами на Мо.

– Майнус! – Бесполезно.

Кати увидела, как Александр мгновение непонимающе смотрел на Мосеса, потом лицо его разительно изменилось. Юношеская мягкость и мечтательность ушла из черт, ей даже показалось, что перед ней сидит другой человек, опытнее, сильнее и старше. Впечатление усиливалось отросшими седыми волосами. Этот чужой человек, мало похожий на прежнего Алека, посмотрел на учителя, губы его дрогнули, произнося имя, но Кати не услышала ничего. Майнус вскинулся, суматошно оглянулся… то есть повертел головой, устремил незрячие глаза в сторону Алека. Испуг мелькнул на его лице. Юноша продолжал беззвучно шевелить губами. Майнус «посмотрел» на Мо, встал, девушка почувствовала, как из него вышла Жива, затопила поляну около ручья, что-то метнулось в сторону Мечты… Вышел из транса Макс, удивленно поинтересовался, что случилось. Джо продолжал дремать, пока Алек не разбудил его сильным тычком, от которого приятель свалился с камня.

Наставник протянул руку, Алек резко встал, Кати услышала, как хрустнули суставы. Юноша взял слепца за руку и подвел к Мо. Старик позвал молодого кузнеца по имени, потряс за плечо, тот не замечал ничего вокруг, смотрел в чашку, и только в чашку…

– Майнус, что случилось? – На поляну выскочила Рита. Налетела на взгляд Александра, как на каменную стену, отшатнулась, какое-то время она явно не узнавала юношу.

– Он заблудился. – Майнус возложил руки на голову Мо, словно благословляя. – Давай тяни его, уйдет ведь!..

Рита с трудом перевела взгляд на старика и его подопечного. Положила руки на плечи ученику, заглянула в глаза, присвистнула:

– Ого… Дело плохо… Зови Сэру!

– Уже. Тащим, ну!..

Вид у них был такой, словно они в самом деле тащили непомерную тяжесть. Старик покраснел от натуги, Рита тихонько застонала, ее лицо было искажено болью.

– Сэра… Скорее…

На поляну ворвалась растрепанная простоволосая женщина, очень похожая на Лину, какой та будет лет через двадцать. Она не стала задавать вопросов, присоединилась к ним. Уже трое «тянули» Мосеса, но было ясно, что они не справляются.

– Кати!.. – прошептала Рита. Как во сне, девушка шагнула вперед и взяла старшую подругу за протянутую руку.

Мо закричал, страшно и долго, вскочил, одним мощным движением раскидал виснущих на нем людей и прыгнул в ручей. Джо, Макс и Алек прыгнули следом и во тьме вытащили из ледяной воды бесчувственное тело…

А завтра все было как обычно. Все так же малыши носились, путаясь у взрослых под ногами, шелестели серпы по соломе, взлетали и опускались молотильные цепы, сыпалась теплая мука из жерновов. И все так же болела спина.

Алек выпрямился, разминая пальцами ноющую поясницу, огляделся. Все как вчера, словно и не было ночного происшествия, их Узла Судьбы…

А может быть, и вправду не было?

Может быть, воспоминание о вчерашнем – лишь ненастоящие воспоминания?

А что есть явь?

И что есть навь?

Может быть, все эти веселые детские крики, этот ветер, эти запахи, все эти перистые облака в невообразимой глубине неба – все это только навь? И на самом деле он, Александр Араган Дораж, лежит на узкой жесткой койке в своем доме в деревне Проклятых и тонет в бесконечной пустоте собственного разума, а пастыри ждут, когда умирающее тело отпустит душу.

Может быть, вообще ничего нет, и даже это ничего ему только кажется?

Может быть, он кажется сам себе?

Алек содрогнулся, мир закружился. И вдруг невыносимую мглу рассудка проколол солнечный зайчик.

Уснул?

Голос раздался прямо у него в голове. Алек посмотрел туда и увидел Лину, поймавшую полированным соломой железом солнечный луч.

Эй, догоняй! – Она улыбнулась, наклонилась, серп заблестел в пшенице.

Она настоящая.

Я настоящий.

И все настоящее.

Питер стряхнул пот и посмотрел налево, где работал Джо. Это было непривычно, потому что слева всегда работала Рита, но сегодня жена осталась с Мосесом в травном доме.

– Ты не так ведешь. Надо вести ровнее, серп играет в пальцах, понимаешь? Тогда и мозолей не будет.

Подросток кивнул, но все равно продолжал делать по-своему. Ничего, еще пару деньков руки посбивает и научится как следует.

Монотонная работа не мешала посторонним раздумьям. Что же все-таки случилось ночью? Что такого страшного увидел блаженный Мо, в каком предвиде парень едва не остался навеки?

Раздались частые звонкие удары по железу, кузнец заклепывал разорвавшуюся цепь цепа. Рядом сидел Майнус и правил серп. В последний раз проведя камнем по блестящему полумесяцу, старик отдал серп владельцу и взял у Лины. Зрячими пальцами пробежался по лезвию, притворно хмуря брови, пряча в бороду улыбку. Племянница приплясывала на месте от нетерпения. Не иначе опять соревнуется с кем-нибудь. Нарочито медленно старик взялся за камень. Питер повел соломинкой по своему серпу. Правки пока не требуется…

Кати не работалось. После вчерашней медитации, еще одно словечко из словаря Алека, у девушки болела голова и все тело. Она даже не помнила, как добралась до дома… до дома? Вот она и стала называть так небольшую пристройку к лечебнице. Кажется, ее донес Макс, он такой сильный… Она невольно посмотрела вперед. Макс почувствовал взгляд, обернулся, ободряюще улыбнулся, Кати улыбнулась в ответ.

Большая толстая кошка мягко спрыгнула с печи, подошла к двери. Мявкнула, оглянулась на Риту. Целительница потянулась мыслью, открыв дверь. Кошка вышла, важно задрав пушистый хвост. Рита засмеялась, оглянулась на койку Мо. Нет, ничего. Она вернулась к рукописи, где со скрупулезной точностью записывала все мало-мальски значимые события деревни.

Утром она расспрашивала новичков о Мосесе, но не могла себя заставить задать один-единственный вопрос об Александре. Чем этот юноша так угрожает Церкви, что сам стратиг приказал его убить, нарушив неписаные законы?

Почему Александр говорил с Майнусом напрямую, что доступно лишь близким людям и Посвященным Ветру?

Почему, когда она прибежала на зов Майнуса, мысленная мощь юноши изменилась так, что она его не сразу узнала?

Много вопросов, а ответов нет… Она поставила точку и закрыла тетрадь. Пестрая вернулась, проследовала к теплой печке, но передумала и вспрыгнула на койку Мо. Тот вздрогнул и зашевелился, что-то пробормотал и рывком сел на кровати.

– Маритэ?.. – В голубых глазах плавало недоумение. – Где это я? Как я сюда попал?

– Это лечебница, ты в безопасности, все в порядке… – Рита недоуменно прервалась. Что-то было не в порядке.

Его рука погладила Пеструю, меченные огненной работой пальцы почесали за ушами. Кошка замурлыкала, перевернулась на спину, игриво тронула мозолистую ладонь лапками со спрятанными когтями.

– Что со мной было? – Голос его разительно отличался от того тихого монотонного речения, каким он отвечал на вопросы.

– Ты… – Рита пыталась подобрать слова. – Ты… Ну, мы считаем, что-то в твоем Узоре жизни что-то порвалось… или, наоборот, связалось…

– Связалось.

– …И это тебя едва не… – Рита заморгала. Что он сказал?

– Я сказал, связалось. Где моя одежда?

– Тебе пока нельзя…

– Можно. Я достаточно провалялся в постели. – Он ссадил протестующую кошку на пол, откинул одеяло. Пестрая, жалобно мяукая, заюлила под ногами. Льдистые глаза хмуро смотрели на женщину. Потом он улыбнулся, неуверенно, словно вспоминая, как это делается.

– Мосес…

– Маритэ. Пожалуйста. Зови. Меня. Влад.

– Почему? – только и спросила целительница.

– Мо умер.

Александр торопливо, пока не видит Лина, подул на ладони. У нее небось руки железом прокованы, вон как чешет… Подошел мальчишка с квасом, Алек отрицательно мотнул головой и с удвоенной энергией заработал серпом. Лина сказала спасибо разносчику, он чувствовал ее насмешливый взгляд. Ведь нарочно фору дает, чтобы мог догнать…

– Подставь-ка руки.

Алек удивленно вскинул глаза, девушка держала ковш, вкусно пахло хлебом и репой.

– Руки, говорю, давай.

Парень неуверенно протянул руки, Лина плеснула квасом. Мозоли страшно защипало, но сразу стало легче. Алек удержал высказывание, готовое сорваться с языка, сделал колоссальное усилие и поблагодарил. Девушка фыркнула.

– Хороша сила, да с умением, – насмешливо пропела она.

– Это уж точно…

– Что случилось ночью?

– Много будешь знать – плохо будешь спать.

– Ну а все-таки?

– Спроси у дяди. Уверен, он будет рад тебе объяснить.

Лина приуныла. Смотреть на это было приятно…

Алек довел свою полосу до сторожевой вышки. Недолго думая он вскарабкался наверх, оттуда хорошо было видно и все обритое поле, и ручей за деревьями, где они вчера разглядывали воду. Майнус махнул рукой, слезай, мол, Алек спрыгнул. Рядом с учителем топтались Макс и Кати, девушка нарочито бодрым тоном сообщила, что сегодняшнее занятие пройдет раньше. Не было печали…

Джонатам вдруг оборвал себя на середине фразы, переменился в лице. Алек почувствовал, как мысль друга скользит в Живе, присмотрелся и ахнул изумленно.

Они наперегонки припустили по полю, а следом бежали Макс и Кати.

Мосеса узнали не сразу. Черты его лица заострились, под глазами легли серые тени, но смотрел весело и осмысленно, а в Живе обычно простой до примитивности рисунок налился жизнью и молодой силой.

– Друзья! – воскликнул Мо и сграбастал всех четверых. Длины рук ему для этого хватило, силушкой тоже бог не обидел.

– От…пус…ти!.. – прохрипел Джо.

– Извините. – Мосес тут же разомкнул железные объятия.

– Мо, ты точно в порядке? – спросила Кати, отдышавшись, вчера ей показался самый краешек бреда, в который затянуло парня, и она всю ночь видела кошмары.

– В полнейшем! – весело заметил кузнец. – И знаете что, ребята, и ты, Катрин… Зовите меня, пожалуйста, Влад.

– Почему?

– Потому что я вас прошу. Наставник, – Мосес, то есть Влад, в почтительном приветствии склонил голову перед подошедшим Майнусом, – мне идти с вами?

Учитель молча кивнул и протянул руку, кузнец осторожно взял худую ладонь.

Медитация окончилась как обычно, то есть ничем. Обратно слепца вел Макс, надоедая вопросами, как скоро проявятся результаты. Майнус отшучивался и отмалчивался. Проводив старика, раздосадованный Макс попросил Алека, чтобы тот попробовал узнать это у «своей подружки». Остальные посмотрели с веселым недоумением, посыпались вопросы. Алек почувствовал, что у него предательски заалели уши. Ему действительно хотелось повидать племянницу наставника, но после слов Макса он нарочно остался дома, забился в угол и стал обдумывать, как завтра разговаривать с Линой, чтобы она поняла, чтобы все поняли…

Влад отправился в травный дом, вернулся с перекошенной физиономией, утверждая, что он лучше бы умер, чем стал пить предложенное Ритой лечебное зелье. Дух из кувшина в самом деле был далек от ароматного, но Влад аккуратно прикладывался к нему, пока не выпил все, и сходил за добавкой. Макс успел поговорить с Ритой и передать остальным ее просьбу, чтобы никто не спрашивал Влада, что же с ним произошло…

Видение Мосеса, которого отныне будут звать Владом, оригинальностью не отличалось, размышлял Майнус. Его собственные слепые глаза могли зрить далеко в будущее, но молодой мужчина вспомнил прошлое, свое и своей семьи, а грядущее, если и видел, позабыл. Узнать бы, почему видение вырвало его из серого сна, в котором он постоянно находился…

Майнус покачал головой. Темный дом на окраине деревни, в котором он прожил двадцать лет, вдруг стал тяготить, и старик вышел на улицу. Луна пошла на убыль, он не видел ее, но кожей чувствовал призрачный свет. Дул холодный ветер, Майнус плотнее запахнулся в драный плащ. Надо все-таки сходить в ткачий дом, спросить себе какую ни есть зимнюю одежку. А ведь когда-то он мальчишкой купался в проруби и ночевал в лесу в сугробах, выхваляясь перед товарищами и девчонками. Как молоды они были, молоды и полны сил и жизни…

Старик почувствовал острый запах, усмехнулся. Когда он учил Рика находить общий язык со зверями, то не думал, что мальчишка так воспользуется его уроками. Тяжелые неслышные шаги, тихое фырканье. Вытянутая вперед рука наткнулась на холодный нос, потрепала короткие уши. Самсон довольно заворчал…

Старый человек и старый зверь бок о бок совершали обычный обход своей деревни.

Вот осени дела закончены уже,

Прошли,

И дни осенних празднеств подступили.

Пора,

Пора пришла веселия и свадеб,

Пиров

И игр веселых,

Танцев

Вокруг костров до самого утра.

Пора

Пришла нам подвести итоги лета.

Смотри —

Вот люди Воличи стоят кругом поляны,

Ждут,

Ждут испытаний осени они.

Смотри —

Стоят там зрелые в багрово-черном траурном покрове,

Смотри —

Стоят там юные в белейших одеяниях,

Смотри —

Стоят там те, кого уже детьми назвать

Нельзя,

Но взрослыми их все ж не именуешь.

Смотри —

Стоят, нетерпеливо ждут они, обнажены.

Ласкает ветер,

Холодный ветер осени их кожу,

Солнце светит,

Однако нет уже тепла былого в касаниях

Лучей,

В его лучей касаниях.

Младые ждут,

Они стоят и ждут опасных

Испытаний.

Опасных испытаний, где

Смерть

Свидетелем незримым

Средь войев

Может встать, направить сталь

Дорогой крови,

Младых испытывая силу…

Смотри же!

Люди Воличи стоят кругом поляны,

Ждут,

Ждут испытаний осени они.

Авторство химна приписывается Лоране Рыжей

Страда закончилась, подступили недели празднеств. Мечта была местной хозяйкой Последнего Снопа, и со всех окрестных деревень приходили и приезжали люди.

Осенний праздник длился неделю. Из соломы сплели коня, посадили на него последний сноп, с песнями внесли в деревню и торжественно сожгли на площади в залог будущего урожая. Теплый запах хлеба бродил по улицам, властно звал к столу.

Запоздалая осень пришла в Харлунд. Дубы, вязы, буки роняли листву, лес был полон голосов детворы, собиравшей ягоды и грибы. На дальние болота за клюквой ходили с лошадиными упряжками, встречались люди из разных деревень, юноши и девушки обменивались венками из желтых листьев и спелой ржи, обещаясь друг другу. В Мечте играли три свадьбы. Ромэн Бронек брал в жены девушку из соседней деревни. Дереку, который был на год старше брата, надоело отшучиваться от бесконечных подколок селян, и он позвал новых жителей Мечты на охоту.

Сходили удачно. Глухари и рябчики сами шли в руки, на третий день охотники выследили лесного быка, может быть, того самого, который избежал встречи с Дереком в приснопамятную ночь. Могучего рогача раздразнили стрелами и взяли на копья. В болотах охотники видели секачей, но подступиться к ним не решились. В темных заводях Меты Дерек показал, как особыми стрелами острожить щук.

Нагруженные мясом, смертельно уставшие, но счастливые, охотники выбрались из леса. Они подоспели как раз к концу праздника, которому полагалось быть особенно богатым и щедрым.

Праздник последнего снопа удался на славу. Люди пировали, пили, водили хороводы, заставляя себя забыть о прошедшем трудном лете и грядущей тяжелой зиме.

Молодые ученики-войи старательно постигали темное искусство убийства себе подобных, изучали мечный и безоружный бой, учились ратиться в строю и поодиночке. Дим и Алек были неразлучны, славно дополняли друг друга, Дерек подумывал о том, чтобы назначить их в двойку. Алек был сильнее в мечном бою, зато Дим давал ему фору в безоружном.

Сегодня они как следует помяли друг другу бока, потом на пару прошли Маятник. Когда шли обратно, на крутящемся бревне Алеку попался Джурай.

Неприятель стоял напротив, скалясь, покачивая палкой с тканевой обмоткой. Дэвани и не думал поладить с новичком, у них уже случилось несколько крепких стычек. Алек попытался ухмыльнуться как можно гнуснее и свирепее и вспомнил еще одну из заповедей Школы: В соперничестве растет умение и понимание противника. Алек успел узнать любимые приемы Джурая и примерно представлял, как он начнет – решительно и осторожно, исподволь проверяя оборону. Короткие резкие выпады, безупречное равновесие, глазной контакт…

Джурай сделал первый пробный выпад, и Алек вышвырнул из головы все лишнее.

Оказывается, он не знал противника так уж хорошо. В результате оба бойца слетели с бревна и некоторое время катали друг друга по канаве. Подоспевшая Вики развела драчунов, влепила каждому по затрещине и по кругу вокруг деревни – в мокрой грязной одежде, с гирями и тяжелыми шинаями. Побежали, конечно, наперегонки.

Потом, не переодевшись, они сцепились опять, победил Алек, но при этом крепко зашиб руку и был отправлен в травный дом положить примочку.

Деревня была полупуста, люди пропадали на охотах, в гостях, гуляли на свадьбах. Алек прошел главной улицей и вышел к лечебнице.

Большой дом, возведенный из четырех смыкающихся срубов, сверху по форме был похож на крест, каждая из сторон которого указывала в одну из сторон света. К лечебнице примыкали навесы, под которыми сушились травы.

Открыв одну из четырех дверей, Алек услышал голос Лины и обрадовался, что она осталась в деревне.

– Это считается позором…

– Что считается позором? – спросил Алек, откидывая цветную занавесь. – Ой, то есть здравствуйте и извините, я случайно подслушал…

Лина говорила с Максом, рядом сидела Рита с мужем, Влад и еще один незнакомый мужчина. У всех были хмурые лица.

– Не подходи, – велела Лина, зажимая нос. – И не сатись никута, от тепя смертит, как от топычи наших героеф…

Она вдруг скривилась, глядя на зашибленную руку, осторожно потрогала его боль. Велела закатать рукав, некоторое время изучала огромный синяк, хмуро качая головой. Подошла Рита с целебной мазью, Лина отобрала у нее горшочек и сама стала накладывать примочки. Она ловко управлялась со снадобьем и лечебными повязками, Алек следил за тонкими беспокойными пальцами и прислушивался краем уха к разговору старших.

Речь шла об одной охотничьей ватаге. Успех Дерека со товарищи вдохновил их, и горячие головы полезли в самые топи, решив добыть вепря…

Алек поежился, он видел поединки секачей и знал, что в лесу лишь два зверя опаснее – тролль и человек. Вернее, человек и тролль.

Лина затянула узелок, Алек зашипел. Девушка провела пальцами по повязке, убирая боль.

– И они…

– Нет, никто не погиб. Они даже добыли кабана. Только…

Лина кивнула на койку. Алек только сейчас заметил, что в лечебнице находится еще один человек, который был забинтован так, что выглядел тюком тряпья. Едва заметно вздымалась грудь, черты бледного как мел лица были неподвижны. Алек подошел, не сразу узнал своего приятеля из соседней деревни.

– Ник?..

Раненый открыл глаза, никак не мог сфокусировать взгляд. Алек чувствовал, как боль его рвется наружу, но сильная воля сдерживает страдание.

– Привет, – хрипнул он.

– Привет, – отозвался Алек. Нужно было что-то сказать. – Этот поросенок славно тебя отделал…

Бледные губы вздрогнули. Алек наклонился ближе.

– На самом деле я притворяюсь, – прошептал Ник. – В моих интересах… оставаться здесь подольше, потому что… мои жаждут спустить с меня… шкурку за дурость…

Он перевел дух.

– Хотя им мало что осталось… зверюга постаралась… Но и я не оплошал… Сходи на площадь, полюбуйся…

Юноша решил последовать совету. На вытоптанном участке земли в центре деревни, гордо именуемом площадью, лежала груда окровавленного мяса. Торчали осколки костей, в черепе кабана зияли две страшные раны. Алек подумал о двухпудовом кузнечном молоте, который ему случалось видеть в руках Влада. Морда кабана была опалена, мутные мертвые глаза смотрели удивленно.

Алек знал, как все произошло.

Алек знал, что и сам может вытворить такое, и даже покруче.

Заныли старые шрамы, он наклонился, потер правую ногу, воспоминания ударили, как волчьи клыки…

Ретромотив. Гранджи-Тэс Александра Доража

Дети смеялись, играли, дрались в пыли. Алек разбил нос Мику, тот заревел. Шеги, брат Мика, наградил Алека оплеухой и пригрозил отшлепать. Алек тоже заревел.

В деревню вбежал волк, одержимый дэвани, бешенством. Загрыз овцу. Собаку. Свинью. Потом еще одну собаку и двух щенков.

Брат Мика кричал, чтобы все бежали, прятались в домах и лезли на деревья. Дети визжали, бежали, прятались и лезли. Шеги забросил на дерево Мика, Данику и Алека. Алек сорвался.

Он лежал на земле, оглушенный падением, но видел, как волк убил мальчика, как Шеги отшвырнул какую-то девушку и схватился за нож, давая остальным возможность убежать. Он смог ударить волка мыслью и успел полоснуть ножом. Потом ему порвали глотку.

Зверь бросился на Алека, нога хрустнула в пасти волка, мальчик почему-то не почувствовал боли. Он протянул руку и исказил силовую сетку Узора.

Череп зверя размозжило, хребет перекрутило, он погиб мгновенно, но Алек все бил и бил. Радоничи не решились подойти к мальчику и его жертве, только сестра плакала рядом.

Подоспели пастыри, вынули перекушенную мало не пополам ногу из стиснутой последней судорогой пасти зверя. Волк обгорел до неузнаваемости, кое-где до самого скелета, в котором не осталось ни одной целой кости…

Патэ Киош погрузил Алека в холодный сон и отвез в Танор. Целители сумели спасти мальчика, едва не умершего трижды – от потери крови, от перенапряжения и потом от дэвани.

Алек выздоравливал полгода, к концу этого срока он снова мог видеть, владеть левой рукой, которой бросил себя в Узор, отчего рука едва не осталась там, и даже не очень хромал. Вот только он больше не был черноголовым, волосы мальчишки щедро присыпало пеплом.

Еще через полгода в дом Доражей пришел патэ Киош. Он поклонился иконам и хозяевам, степенно выпил положенную рюмку зелена вина и не отказался от угощения, следуя старинным радонским порядкам.

Пастырь ушел из дома вечером, рядом шел Алек, постукивая палкой, с которой повадился ходить. Он хромал чуть больше, чем обычно, не глядел по сторонам, но знал, что его новый статус непременно будет замечен.

В заплечном мешке у мальчика лежало две смены одежды, вышитое матерью браное полотенце и нож, настоящий взрослый нож, слишком большой для мальчишки – отцов подарок, который не дождался совершеннолетия.

Алек шел в Школу.

Тогда ему было одиннадцать лет, непозволительно много для школяра, но специальным приказом стратиг Матис разрешил его обучение…

Празднества закончились тремя днями свадеб. Алек не был на пирах, царящее вокруг веселье представляло странный контраст с его мыслями. Он навещал Ника и бродил в одиночестве около ручья, думая обо всем сразу и ни о чем конкретно. Иногда ему казалось, что за всю свою жизнь его не посещало так много дум, как с того дня, когда в деревню принесли раненого человека и мертвого кабана.

Добыча была осквернена, люди не ели убитых подобным образом зверей. Кабана разделали топором и два дня Самсон и деревенские собаки объедались от пуза.

Когда гости разъезжались по своим деревням, Алек не вышел их проводить. Он ломал себя на свирепых тренировках, не давая себе времени думать, после занятий брал лодку и уплывал рыбачить или охотиться на Мету. Или заглядывал в общую кухню и болтал с девушками, помогал варить варенье и кленовый сахар. Возился с хитрыми аппаратами в кузнечных мастерских. Вместе с Бэзилом рыбачил плавнями по ночам, а днем, клюя носом, солил пойманную рыбу, пока кожа на руках не растрескалась от соли. Он делал все что угодно, чтобы занять себя, тщательно избегал ривана и Майнуса, молчал в ответ на вопросы друзей.

Начались дожди. Александр месил ногами мгновенно раскисшую дорогу и решал, пойти ли завтра к Бэзилу чинить прохудившиеся сети или в недалекую Тэнниа, где ткачи никак не могут справиться с урожаем конопли и будут рады любому помощнику.

Так шел он, размышляя, и около ручья налетел на Майнуса.

– Извините…

– Кто слепой, я или ты? – буркнул старик, и Алек понял, что тот им недоволен.

– Наставник…

– Чего еще?

Алек смотрел на свою пустую ладонь и спорил сам с собой. Старик ждал.

– Наставник… – Он поднял взгляд, посмотрел на свое отражение в слепых глазах учителя. – Вы будете меня учить?

– Учить? Интересно, а чем это я только и занимаюсь?

– Нет. – Алек чувствовал себя так, словно стоит на краю пропасти, раздумывая, прыгнуть ему вниз или взлететь к небу. – Я имею в виду учить по-настоящему. Всему, что умеете сами, и всему, чему можно научиться.

– Всему? – прошептал слепой. – А не заробеешь?

– Нет.

Алеку показалось на мгновение, что на лице старика мелькнула яростная, нечеловеческая радость. Но все тут же пропало, и Майнус снова был невозмутимо хмур, мертвые глаза ничего не выражали. Он дернул подбородком на камень, Алек уселся, плотнее запахнул куртку и приготовился слушать…

Узел Судьбы. Выбор Александра Арагана Доража

Меня переполняло Желание, которое только сейчас обрело форму. Сила… Сила – значит Свобода.

Значит – Ни От Кого Не Зависеть.

Значит – Уметь Защитить себя и того, кто тебе дорог.

В Школе не преподавали и половины из всего возможного.

Даже четверти.

Даже десятой части.

Я ищу силы. Не телесной, она тоже важна, но истинная мощь – разум.

Я думал сначала сердцем, потом рассудком, как учили. Я вынул из себя свое Желание и посмотрел на себя. Увидел, что без Желания я не полон и перестаю быть собой. Потом я держал свое Желание на ладони, оценивая темный блеск острых граней, тяжесть, мощь и красоту Желания. Я внимательно рассмотрел Желание со всех сторон и осознал, что оно истинное. Я посмотрел на будущее сквозь свое Желание и увидел, как линии не случившегося меняются, стираются, плетутся по-другому.

Я поместил себя внутрь Желания, и мир устремился к одной точке.

Это Желание истинное, и, значит, его необходимо удовлетворить.

Все шло к одному.

Только к одному Вопросу.

В человеческой жизни важны Вопросы. Порой важнее, чем Ответы. Их нужно обязательно задать.

Наставник ждал моего Вопроса. И я его задал.

– Вы будете меня учить?

И мне ответили.

– Да.

Мир вернулся на круги своя, но стал совсем другим. Прошлое не важно. Я буду учиться. Моя судьба – стать войем.

Войем-мыследеем…

Я прошел через Избавление, но сила не исчезает бесследно. Она остается в тайниках души, в уголках глаз. Сила остается, даже если мы забываем про нее, отрекаемся. Сила остается, чтобы однажды напомнить о себе…

Эти уроки Майнуса очень отличались от его привычных намеков и недомолвок. Он говорил прямо и жестко:

– Живой, всеблагой силой Бога, причиной всего сущего и живого, можно убивать. Более того, чаще всего Жива именно так и используется.

Смешно это он сказал, используется. Как будто Жива – жгучая плесень или там корис. Используется…

– Мало знать, что Жива может обратиться в оружие, нужно уметь проделывать это. Мало уметь целенаправленно плести Узор, направлять сильные мысли, нужно владеть ими как собственной рукой. Ты должен умело сочетать мысленную и телесную силу, гармонично развивать в себе умения войя. Ты должен противопоставлять умелому мыследею свою физическую силу и победить силовым контролем противника телесно сильнее тебя. Сплавь в горне своей воли желание, решение и действие, обрати свой дух в стремление, убей врага. Бей, не задумываясь, как и чем это сделать, не делая разницы между оружием, что сжимает рука, оружием, которым является твое тело, и оружием твоего разума – тогда ты станешь истинным войем.

Бей, не задумываясь…

Убей врага…

Каково чувствовать чужую боль и смерть и знать, что это сделал ты?.. Алек пытался выбросить навязчивую мысль из головы, но, как всегда бывает, только над этим и думал.

Неторопливые созерцательные и мысленные упражнения тоже сменились свирепыми тренировками. Теперь его учил старик.

Учил расправляться с врагом быстро и эффективно, что почему-то означало еще и максимально жестоко.

Рукопашный бой дэжкейди, захваты ущемляющие, вывихивающие и ломающие, удары встречные и останавливающие, удары оглушающие, удары по болевым точкам, удары убивающие мгновенно и убивающие после минут агонии…

Мечный бой, удары по конечностям и в корпус, удары по всем горизонтам, полузащита, полуатака, потоковая атака и смертоносная фременская сечь…

Посылание части себя вовне, контролируемый вход в яррк с возможностью вернуться из безумия человеком, умение направить ярость так, чтобы она смутила дух противника…

Мысленные удары, обжигающие и ослепляющие, удары, выбивающие оружие и ломающие кости, удары по внутренностям, удары фатальные, после которых враг или мертв, или его нужно немедленно добить из милосердия…

У Алека не проходила головная боль и часто шла носом кровь, ночами он просыпался с криком от судорог в испятнанных стигматами руках.

Но мысленная мощь его все возрастала.

Алек все чаще задумывался о пределах этой силы и перестал чувствовать восторг, когда сила Бога послушно повиновалась его воле…

Праздники подходили к концу.

Непрестанно дымились костры, на которых готовили праздничную пищу. Горела картофельная ботва, резали траву для компостных куч.

Люди шли в леса на неделю, на две, на целый месяц. Недаром говорится, что осенний день весь год кормит.

Прошла хлебная и картофельная страда. Прошла ягодная, грибная, ореховая… Льяная, конопляная, крапивная…

Однажды Алек спарринговал с Джураем на игровой поляне. Джурай бесился, новый Алек был ему не по зубам, но на рожон не лез, ушел в защиту, временами огрызаясь короткими выпадами.

Алек пробовал на прочность эту колючую скорлупу и старательно отговаривал себя от идеи пустить в ход кое-что, чему научился от Майнуса.

Тут он услышал зов старика и от неожиданности вздрогнул, пропустил удар, упустил меч и заработал сразу четыре грубые матерные характеристики: от супротивника, довольного победой над недругом и разочарованного легкостью этой победы, от надзиравшего за тренировкой Дерека, от Вики, которая тягалась сразу с тремя учениками и едва уклонилась от просвистевшего над ее ухом деревянного меча, и от одного из тех, с кем дралась девушка, в которого выбитый меч и угодил. Попытавшись оправдаться, парень получил еще одно мысленное порицание от самого Майнуса.

Алек отправился искать старика, нашел его в центре деревни, покорно выслушал подробное мнение о том, что вой не должен дергаться и пугаться, когда ему приходит телепатема.

Закончив распекание, Майнус что-то кому-то подумал, и незнакомая красивая девушка подъехала на сером жеребце, ведя за уздцы двух коней. Майнус вскочил на вороного, закинул удила на луку седла, Алеку досталась смирная белая лошадка.

Бывший радонич невольно вспомнил о старой ереси, в которой что-то говорилось о конце света, о всадниках на разномастных лошадях, правда, там вершников вроде бы было четверо… он направил кобылу за девушкой, вороной старика, привыкший носить слепого всадника, без понуканий шел третьим.

Они долго ехали сперва полем, потом старой лесной тропой, все дальше забираясь в земли воличей, и наконец выбрались в дол, с трех сторон ограниченный лесом, а с четвертой отчеркнутый рекой. Трава была по пояс сидящему на коне человеку, словно с момента сотворения мира никто ее не топтал.

В зелени возвышался холм. Алек сперва принял его за древний могильник, но, подъехав ближе, не ощутил ничего похожего на покой и умиротворение кладбища или святилища.

Всадники спешились и сразу утонули в траве.

– Это не курган, – вдруг сказала девушка, словно угадав его мысли. – Вернее, не совсем курган…

Она откинула с лица волосы, разглядывая что-то впереди, и Алек залюбовался.

В деревне он, расстроенный взбучкой, заметил только фигуру, веснушки и синие глаза, запомнил мимоходом брошенное имя, потом она всю дорогу ехала первой.

У Кристы был приятный голос, под стать внешности. Она была красива, но как-то обычно красива. Стройная, светловолосая в рыжину, с правильными чертами лица, твердо очерченными губами, явно не привыкшими к улыбке, усыпавшими щеки бледными веснянками, – ничего особенного. Только глаза пронзительной синевы, цвета всевидящего неба. Таких синих глаз Алек еще не видел ни у одного волича. И у радонича. И вообще не видел. По легендам, такие глаза были у Титанов. И еще у первой дочери Бога – Смерти.

Пальцы девушки не были татуированы, но по мускулам и в повадке двигаться Алек угадал несколько лет жестоких войских занятий. Наверное, одна из не прошедших Испытание. Потрепанная будничная одежда, мягкие сапоги, пригодные для долгих путешествий. Пояс широкий, мужской, и на нем нож длиннее и шире, чем обычно носят девушки воличей, через плечо небольшая кожаная турбинка с деревянным дном и крышкой, в таких хранят бумаги и зелья.

Они оставили коней, девушка раздвигала высоченные травы, поднимаясь на холм, Алек вел старца. Наконец они вышли на вершину.

– Каленадары, – сказала Криста.

Это было небольшое круглое, полузакопанное в землю строение из серого кирпича. Криста махнула рукой в сторону тусклого бронзового Знака над дверью. Знак повернулся, заскрежетал тайный механизм, и дверь открылась.

В Каленадарах было тихо и темно, круглое здание освещалось небольшими щелями под куполом потолка. Алек стоял, ожидая, пока глаза привыкнут к сумраку, пахло пылью и ароматной смолой, это напомнило ему Школу, и от пыли защипало в носу.

Потом Алек почувствовал слабый запах цветов и понял, что увидит.

Подпотолочные окна были устроены так хитро, что свет падал в центр круглого дома, а стены тонули в сумраке. Посередине Каленадар стоял низкий стол, а за столом в кресле сидел человек.

Казалось, он только на минуту оторвался от своих занятий, откинулся в глубокое кресло и закрыл глаза, отдыхая.

– Вот я снова пришел к тебе, старый друг, – сказал Майнус, Алек с изумлением услышал, что голос сухого желчного старика вздрагивает от волнения. Криста поклонилась мертвому, Алек тоже неловко торопливо склонился.

Человек, что сидел в кресле, умер явно не на закате жизни, лицо было исчерчено морщинами не старости, но тяжких раздумий и сильных страстей. Как обычно, невозможно было определить, когда человек ушел из жизни – вчера или полвека назад, смерть оставила тело точно в таком состоянии, в каком застала. Только легкий запах цветов наполнял воздух, напоминая, что тление все-таки происходит, и через пару-тройку веков мертвого уже мудрено будет узнать.

Это волевое лицо с крупными чертами кого-то напомнило Алеку.

– Я прихожу сюда, когда мне неспокойно, – полузабытые древние слова пришли сами, -

И обретаю здесь мир и покой,

Я прихожу сюда в раздумьях,

Правильно ли я живу,

Чтобы испытать мыслями о смерти

Дела моей жизни.

Я прихожу сюда, чтобы почтить вашу память

И вспомнить ваши славные деяния…

– Что это? – спросил Майнус. – Что-то радонское?

– Нет, имперское…

– Нет, не имперское, – сказала Криста. – Эти слова старше Каррионы.

– Что? Откуда ты знаешь? – спросил Алек.

Девушка пожала плечами:

– Просто знаю.

Они помолчали, чтя покой мертвого.

– Он похож на Питера. Это его отец… – сказал тихо Алек.

– Джереми, позапрошлый риван, – сказал Майнус.

У входа на стене висел небольшой стеклянный светильник, девушка подошла, с тонких пальцев сорвалась искра, и фитиль загорелся синеватым светом. Алек с удивлением смотрел, как огонь переходит от лампы к лампе, такие же хитрые устройства были в Школе.

В капищах радоничей, которых уже нет, стояли резанные из дерева лики богов, в имперских чертогах на стенах выписаны фрески и цитаты из древних текстов, в святилищах воличей висели кошно, в которых разноцветной нитью были выплетены родословные всех семей воличей. В Каленадарах стены были пусты, на потолке в свете ламп стальные, медные и серебряные кружки сияли призрачным светом.

– Звезды… – Алек узнал рисунок ночного неба.

– Говорят, что раньше небо было другим, – сказал Майнус, запрокидывая слепое лицо вверх. – Теперь, когда твердь сорвалась и потихоньку рушится в Бездну, даже небо не остается неизменным…

Если бы Криста встала на плечи Алеку, она вполне смогла бы расстегнуть застежку плаща Амара, но сейчас юноше показалось, что ненастоящие звезды находятся очень далеко.

Криста подошла к столу мертвого, где громоздились свитки с чертежами. Такие же перекрещивающиеся линии и непонятные обозначения Алек видел на рабочем столе патэ Ламана. Криста расстегнула турбинку, принялась доставать из сумки туго свернутые свитки и складывать на стол. Взвилось облако невесомой пыли. Девушка наклонилась через плечо Джереми, разглядывая бумаги и пергаменты. Синие глаза в синем свете казались пугающе глубокими.

– Вспомним старые славные деяния, – сказал Майнус. – Джереми был звездознатцем. Как ты понял по имени, он не был чистокровным воличем, пришел откуда-то, как и ты… как и вы. Был сперва рабом. Доказав свое искусство и право называться человеком, он стал свободным мастером, потом войем, витазом. Потом его выкрикнули в риваны… Ты знаешь, как он умер?

– Ага. – Алек кивнул и спохватился, но было поздно. Майнус нисколько не удивился.

– Что ж, я ожидал этого. Ты хотел бы умереть так?

Алек подумал.

– Наверное.

– Тебе уже говорили, что ты силен?

– Много раз, – смахивало на хвастовство. Алек понял, что Криста перестала возиться с бумагами, смотрит на него и улыбается. Насмешливо.

– Мысленная сила – еще не все, нужно еще…

– …уметь ею пользоваться, знаю, – нетерпеливо сказал Алек. Майнус нахмурился и открыл рот явно не для того, чтобы похвалить ученика. Криста фыркнула.

– Оставьте, учитель, мальчик пока не понимает.

Алек метнул гневный взгляд. Мальчик?! Да она едва ли старше его! Или имеется в виду…

– Если он не поймет, то может не дожить до рассвета, когда проснется не один, – ворчливо отозвался учитель.

Девушка с явным удовольствием смотрела, как краска расползается по щекам Алека.

– Сила – она как меч. Можно им убивать, а можно и… – она сложила руки, словно вонзая что-то себе в живот, Алек узнал свой прием, – …налететь на рукоять собственного оружия.

– Сила твоя в тебе, а не ты в силе. Не забывай это правило.

– Не забуду, учитель, – пообещал Алек, бросил многообещающий взгляд на Кристу: Ты мне еще попадешься. – В любое удобное тебе время, ответила она.

Алек размышлял над произошедшим и сказанным, и обратная дорога показалась ему короче. Два обычных поводыря Майнуса дожидались на окраине. Зомби и медведь сидели на камне знакамня в одинаковых позах.

Алек спрыгнул с коня и помог старику спешиться, радуясь этому поводу повернуться к ожидающим спиной. Зомби он ненавидел и боялся.

Самсон более разумен, чем эта полуживая тварь. Разум зомби мертв, вопрос в том, когда все остальное догонит. Кем он был раньше? За какое страшное преступление его приговорили к не-жизни?

Какая разница…

Криста старательно отводила взгляд, и Алек понял, что ей тоже не по себе в обществе неразумной «руки». Неприязнь к девушке почти прошла.

– И это все? – спросил он ее, когда они старательно обрабатывали скребками своих скакунов в общинной конюшне. Криста кивнула, она не поднимала взгляда от потемневшей шкуры.

– И почему? – пожелал знать Алек.

Криста пожала плечами.

– Тебе кажется, что ты напрасно потерял полдня, верно? Это не так.

– Тогда – почему?

– Не знаю. Но случившееся важно, в этой прогулке был какой-то смысл, это все, что я сейчас скажу тебе. Если будет нужно, мне откроется и остальное…

Алек поглядел на девушку поверх белой гривы, манера ее речи живо напомнила бывшему лэю его учителей.

– Откуда ты это знаешь?

Криста помолчала и безразличным голосом сказала:

– Я не знаю. Просто говорю чушь, чтобы произвести на тебя впечатление.

Кобыла всхрапнула, когда гребень сильно дернул ее гриву. Алек подобрал челюсть.

– Нет, я не читаю твои мысли. – Криста отложила скребок, и тонкие пальцы в пятнышках чернил и шрамиках замелькали в гриве. Она заплетала третью косичку, когда Алек совсем было решился спросить, и снова не дала ему открыть рта.

– Нет, не читаю. Твое лицо неизменно тебя выдает. – Девушка улыбалась насмешливо. Алеку стало досадно, он торопливо закончил работу и вышел из конюшни.

Хмурым холодным утром с главной площади разнесся хриплый рев большого рога. Вторя ему, забормотали глухо сигнальные барабаны, загремели угрожающе, и воцарилась тишина.

Люди собрались, мешая свои ряды, не делая разницы между старым и младым, между войем и халупником. Лишь невольники и зомби стояли отдельно.

Речь держал молодой риван старейшего на землях воличей поселка.

– Сегодня, в Равноденствие, мы, вольные люди народа воличей, говорим слово справедливости.

Вышло так, что Эрния из беричей, невольница, зачала от свободного и в положенный срок родила здоровое дитя. Согласно Покону отныне она свободна, и сын ее – сын племени.

Парт из нордингов, невольник, спас от верной гибели свободного человека и согласно Покону обретает свободу. Он волен покинуть нас или остаться.

Двоих вытолкнули из группы невольников. Женщина с ребенком на руках и высокий светловолосый мужчина оглядывались изумленно и беспомощно, пока их не направили к костерку, близ которого двое кузнецов уже перебирали инструменты, готовые разрезать железные ошейники.

– Марут Оман из беричей, обретший свободу в позапрошлом году и пожелавший остаться с племенем, вносит залог за невольника Джена Йогра из беричей. Разрешим ли сие, воличи?

Племя загомонило, люди поднимали руки – быть по сему. Мешочек монет поменял своего хозяина, и Джен Йогр последовал за женщиной и нордингом.

– Волич Норик Саат, риван Галиков, желает снять с себя чин, о чем и заявляет открыто. Новый риван будет выбран вече в день весеннего Равноденствия.

– Быть по сему…

– Летом вой Дерек Бронек встретил в лесу беглецов из радоничей. Они попросили убежища.

Пятеро выступили вперед, босые и облаченные лишь в рогожные лохмотья.

– Разрешим ли сие, воличи?

Люди рассматривали их придирчиво, словно лошадей на торгу.

– Они были в пути с человеком нашего племени. Они разделили с ним хлеб, ночлег, вместе подвергались смертельной опасности.

– Тогда и говорить нечего. – Учитель старик Хархан растолкал толпу. – Они отныне наши.

– Быть по сему.

– Быть по сему.

– Быть по сему…

Заранее предупрежденные, бывшие радоничи скинули одежду, бросили в огонь. Макшем пошел первым, перепрыгнул через пламя и с головой ухнул в ручей. За ним последовали остальные. Выбравшись из ручья, они прошли по камням.

– Их имена навеки вплетутся в кошно рода. Пока у племени будет хлеб, они не испытают голода. Пока в племени есть наточенные мечи, они не будут бояться. Пока племя сильно и богато, они не будут ни в чем нуждаться. Пока в племени есть целители, они не испытают болезней.

– Нет у новых людей родных меж воличей – мы назовем им родных, – сказал Питер, и тут же навстречу Кати выступила его жена.

– Катарину Лидан беру в младшие сестры, – и накинула ученице на плечи свой плащ.

– Беру в названные сыновья Владима Вашевича и говорю слово за него перед кузнецами… – это Руста, огромный и волосатый как медведь мастер-кузнец.

– Беру в младшие братья Макшема Сали. – Это сказал сам риван, скидывая куртку со своего плеча.

– Беру Джонатама Линка в младшие братья, – сказал Бэзил, охотник и кожемяка.

– Беру в младшие братья Александра Доража. – Дерек снял плащ войя, черный с кровавым подбоем, Алек закутался в него. – И прошу у старших соизволения ввести его в общину войев.

Гробовая тишина воцарилась на площади после слов Дерека.

– Довольно ли знаний и сил у твоего названого брата, чтобы войти в общину? – спросил наконец кто-то из старших войев.

– Я считаю, он готов. Он считает, что готов.

– Учился ли он должное время?

– Поведай людям твою историю, Алек.

На негнущихся ногах Алек вышел в круг. На него смотрели сотни глаз. Робея, он заговорил тихо, потом голос его окреп, обрел силу.

Он говорил о радоничах. О племени, которое жило себе, сеяло пшеницу и рас, охотилось, растило детей.

А потом в исконные радонские земли пришла империя.

Войны не было. Лишь несколько малых стычек, в которых ополчение радоничей разгромили наголову…

Тогда империя поставила над племенем своих людей, велела платить себе дань и кланяться чужому богу, недоброму, непонятному Космосу, которому было мало дела до нужд людей.

Но иногда бывало так, что люди империи приходили в дома радоничей и кланялись хозяевам и их древним богам. Люди империи уходили с детьми, мальчиками и девочками.

Именовалось это странно и непонятно – Школа.

Там учили детей. Детей племен, в свое время подчиненных империей и племен всегда входивших в нее. Между ними не делали разницы.

Детей учили письму и счету.

Учили фейту и мечному строевому бою.

Учили явным и тайным путям духа.

Еще учили слагать стихи, петь и играть на музыкальных инструментах.

И больше они не были детьми племени. Они были детьми империи.

Учеников испытывали постоянно. Если они были слабы – плохо. Если сильны – хорошо. Если очень сильны – очень плохо.

Таких детей отлучали от Школы и от родных. Ломали волю и искажали рисунок человека темной мощью злых мыслей. Их селили отдельно и называли Избавленные. Избавленные от своей силы, от жизни и любви, от всего, что делает человека человеком…

Среди радоничей для таких отлученных было иное имя. Проклятые.

Книга Еджи. О Каррионе

– Так половину пути ученика он прошел на стороне наших врагов. Потом священники Империи сочли, что Александра необходимо убить. Разве это не характеризует его с лучшей стороны?

– Вой говорил, что лучшую оценку может дать лишь враг, – улыбнулся в бороду Майнус.

Сборище одобрительно зашумело. Старшие войи переглядывались, один из них встал:

– «Если предки сего желающего стать войем слили свою кровь с кровью Фременов три поколения назад и раньше, тогда возможно разрешить ему Испытания» – Покон, пятнадцатый стих Слова о Сословиях.

– «Сии Правила могут быть умалены, изменены и вовсе отменены» – второй стих Покона, – с вызовом ответил Дерек.

– Это любимый стих молодых, и потому писан пятый стих Покона – «Пусть принимают решения зрелые и мудрые, у чьих детей есть дети», – ответствовал старший, у которого была дюжина внуков и внучек, старшие из которых уже сами завели семьи и детей.

Дерек поклонился:

– Зрелых и мудрых, у чьих детей есть дети, я, Дерек из воличей, прошу позволить умаление пятнадцатого стиха о Сословиях в пользу Александра, волича в первом поколении.

Он без запинки отбарабанил эту длиннющую фразу и перевел дух.

– Ты так уверен в своем младшем брате? – спросил один из старших.

– Я уверен в нем как в самом себе.

На второе утро после праздника людей разбудило разноголосое волчье завывание с игровой поляны. Вторя ему, отозвались собаки всей Мечты, со дней пришествия сюда воличей мешавшие кровь с дикими лесными собратьями. Люди бросали работу или безделье и спешили на Поляну.

В черных одеждах с багровыми вышивками стояли там войи.

Стояли неподвижно, в одинаковых позах ожидания боя, шейные платки повязаны ровно, на лицах тщательно сохраняемое непроницаемое выражение.

Люди высыпали на площадь, приветствуя своих защитников. Лишь осенью можно увидеть вместе всех войев округи. Только осенью… или в случае войны. Большинство войев ведут самый обычный образ жизни, изредка гуляя по лесам или устраивая военные игрища.

Войи у воличей в мирное время были прознатчиками, землечертниками, они постоянно несли дозоры на внешних границах владений племени, путешествовали ради познания и воинского совершенствования.

Вой… Это значит – ты обязан вечно носить меч. Значит, не будет тебе спокойной жизни.

Значит – самое страшное – на твоих руках может быть кровь человека.

Алек сидел один на холодных камнях у ручья, ожидая, когда его позовут. Где-то там, на игровой поляне, пятеро войев уселись в кружок. Судьи. Алек не знал их, средь решающих судьбу знакомцев быть не должно.

Ветер колыхнул ветви плакучей ивы, принес мысль Майнуса:

Алек

Юноша поднял голову.

Наставник

Совет дал согласие, ты можешь пройти испытание

Сколько их было, детей, ученых-мученых, тех, что пропадали летними днями на игровой поляне и уходили оттуда ночью в кровавых соплях, в синяках и в твердой уверенности, что больше никогда не вернутся к войям – но все равно возвращавшихся изо дня в день?

Да почитай, все младшее поколение воличей.

А сколькие просили испытать их осенью?

Один из десяти.

А скольким из них было разрешено пройти осенние испытания?

Одному из пяти просителей.

А сколько из допущенных проходили эти жестокие испытания?

Редко больше половины.

В тот год в Мечте испытывали семерых. Вот какие они были тогда – молоды, полны сил и желания применить эти силы. Слушайте же имена тех, с кем Александру Доражу довелось начинать свой путь.

Весельчак Дамир был признанным мастером меча и дэжкейди. Дим умел разрядить конфликт веселым словом, славился неистощимым оптимизмом и умением подшучивать над всеми – всего охотнее над самим собой.

Чернявая маленькая Алия, чертовка с невинным выражением лица. Слабая девушка обладала невероятной выносливостью, на полосе препятствий могла загонять любого. Ее изящные белые руки были мечены шрамиками и химическими ожогами – девушка была еще и подмастерьем в кузнечном цехе. Алии не было равных в умении обращать силу противника против его самого, а еще она могла спрятаться буквально на ровном месте.

Резкий и задиристый Джурай. Сильный боец, он был бы одним из лучших, если бы не увлекался так боем, забывая о защите. Старшие войи спорили, стоит ли допускать к испытаниям такого несдержанного юношу, и в конце концов порешили, что Дэвани либо научится вести себя, либо попросту вылетит на первом-втором туре.

Темноволосый и темнолицый Савед казался старше своих лет. Плотный и широкоплечий, с простым невыразительным лицом. Грузный и неповоротливый с виду, на игровой поляне он не казался серьезным противником. Немногие ровесники, вставая напротив него в круг, могли продержаться столько, чтобы полностью осознать, насколько они ошиблись в оценке – Молчун на редкость быстро думал мечом.

Луиса. Стройная красивая златовласка мало походила на войю. Она с удовольствием возилась с младшими, охотно делилась тем, что умела сама, будучи подмастерьем цеха лекарей, часто оказывала помощь пострадавшим на игровой поляне. Луиса отлично работала в команде, но придумывать и атаковать – это было не по ней.

Колин, крепкий рыжеволосый парень, отменный мечник, мог творить чудеса с луком и громобоем. Колин носил маску серьезности и меланхоличности, с ним надо было всегда держать ухо востро – парень был горазд на выдумки, каверзы и проказы. К чести юноши, он, умея всех завести своими идеями, в случае провала брал на себя все бремя ответственности. За что сверстники его любили и уважали.

Черноволосый Гераж. Одно только слово – могуч. Полноправные войи считали его достойным соперником в круге, а в мыследеянии лишь Алек мог потягаться с ним на равных. Меч в его руке казался продолжением тела. Гераж был немного гордецом и никому не давал забыть о своих достоинствах, но в общем был неплохим парнем, все сходились на том, что он будет хорошим командиром.

Лишь семеро. Все из неполных семей. Все дневавшие и ночевавшие на игровой поляне. Все старше Алека, который стал восьмым.

Я бы соврал, сказав, что в друге моем Александре и во младости были видны задатки грядущего величия. Тогда Алек был обычным мальчишкой, только что не по годам серьезным и молчаливым. Надежный товарищ, смелый, немного хвастун и при этом застенчивый, безнадежно робкий с девушками.

Алек был жаден к учебе, учился с какой-то маниакальной страстью. Эта страсть и то, что он стал учителем раньше, чем учеником, рассказывая мыследеям воличей об имперских методах управления погодой, дали ему известность, к которой он вовсе не стремился. Он умел работать в команде, умел подчиняться и руководить, но всегда держался особняком – вернее остальные ставили его особняком. Не будучи лидером по натуре, он редко проявлял желание предводительствовать, но все вокруг его уважали и считали достойным командовать.

Книга Еджи. Испытания войев Фременов

Жребий указал, и первым в круг вошел Дим. Алек смотрел зачарованно, даже деревянные мечи не скрадывали ощущения опасности испытания. Трое противников и тесный круг… так, использовать ограниченное пространство, заставлять противников мешать друг другу, уходить от прямого столкновения…

Дим получил длинную царапину, пошатнулся, балансируя на самом краю. Платок упал – испытание пройдено.

Следом шла Алия. Она использовала свою легкость, тяжелый меч словно бы даже мешал ей. Девушка петляла, один раз проскочила у долговязого соперника между ног, а другому дала такую подсечку, что он сам едва не улетел из круга. Платок упал, и Алия подошла к Диму. Потом настала очередь Алека.

Шинай, к которому Алек уже привык, куда-то делся, вручили незнакомый. Двое братьев и девушка постарше… с двумя татуировками, ага! Опасный враг…

«Не побеждать, всего лишь выстоять», – говорил ему Дерек. Алека гоняли по кругу, дважды тупое острие чужого меча било в предплечье и один раз оцарапало бедро.

Наконец трое сыгрались, перестали мешать друг другу. Его сообща загнали на границу круга, двое приостановились, один самонадеянно шагнул вперед. Алек безрассудно бросился навстречу, перехватил чужой шинай на замахе и повел к ногам. Вынужденный прыгать через собственный меч парень сам выскочил за линию, оставив меч в руке Алека. Знакомая рукоять…

Алек уронил чужой меч, подхватил свой в левую руку и вихрем развернулся, забыв о защите, бросая шинай в далеко отведенной руке по среднему горизонту…

Девушка тоже забыла о защите. Она должна была быть дальше, подумал он, когда мир вспыхнул тысячью звезд…

– Будь мечи настоящими, вы оба расстались бы с жизнью…

Алек осознал, что на голову ему льется ледяная вода. Он фыркнул и завертелся, увидел над собою обеспокоенные лица. Попытался встать, ему помогли. Правая рука едва сгибалась, Алек потрогал скулу, знатный будет синяк…

Он посмотрел на свою соперницу. Девушка выглядела изрядно смущенной и несколько перекошенной на правый бок.

Кати мыслью прощупывала руку, не переставая говорить. Его удар пришелся войе в бок, прямо под ребра, даже деревянный мог серьезно ранить, но он успел задержать меч и повернуть плашмя. Ее удар пришелся бы ему по голове, но она успела изменить полет меча, и пострадало плечо. В этот момент последний участник схватки дал ему по морде, отчего Алек улетел из круга.

Улетел.

Значит, все. Улетел из круга.

Не быть ему войем.

На первом же испытании улетел.

– Улетел…

– Да, но, – войя улыбнулась ему, улыбнулась как равному, – платок уже упал.

Страх и стыд, не успев завладеть Алеком, отхлынули темной волной. Юноша расслабился и позволил Кати заняться его ушибом.

* * *

Остальные бои он не смотрел. Узнал от Лины, что Гераж провалился, и не провалился, а с треском, так, что по сю пору не оклемался. Алек выслушал новость без особого удивления – парня испытывала Вики, за время ученичества у нее бывший Избавленный научился уважать молодую войю, а Гераж учился у Майнуса, задирал нос, вот и получил по нему…

Лина обиделась и за дядю Майнуса, и за Геража, который тоже был ей какой-то седьмой водой на киселе, они почти поссорились. Но потом девушка вдруг обняла его, приподнявшись на цыпочки, поцеловала в щеку, пожелала удачи во втором испытании и убежала, прежде чем Алек смог убедить себя, что произошедшее действительно произошло, а не причудилось с больной после удара головы.

Второе испытание началось во второй половине дня. «Хоть бы все поскорее кончилось», – подумал Алек, и, словно отзываясь на мысль, плашки бересты упали на стол, а сердце юноши с грохотом обрушилось в пятки.

Ему еще никогда не доводилось быть первым.

Дерек с сомнением смотрел на ученика. Алек вышел в круг, поводя туго перевязанным плечом. Если не размахивать чересчур, все в порядке… Дерек поймал его взгляд, помедлил и кивнул, разрешая поединок.

Ему нужно было выстоять против троих здоровенных парней – хвала Космосу, хоть не против всех сразу, они выходили в круг сменяя друг друга. Алек замотался в защитные доспехи, вошел в круг.

Просто будь уверен, – шепот Лины.

Как в непреложной истине

Как в уже свершившемся

Что сделаешь это

Победишь

Алек посмотрел в глаза первого, и все хитроумные ухватки фейта мгновенно вылетели из головы, но тело помнило жестокие тренировки. Он был избит и окровавлен, но его так и не смогли выпихнуть из круга, хотя не раз и не два он стоял на самом краю.

– В следующем году обязательно пройдешь… – утешала Алия.

Луиса смахнула слезы и мотнула головой:

– Я попробовала – и оплошала. Играть еще целый год не по мне.

– Но… кто нам будет лечить ушибы и вправлять вывихи? – неловко пошутил Алек.

– Найдете кого-нибудь…

Савед сопел, нерешительно протянул лапищу, осторожно потрогал девушку за плечо. Он изнывал от сочувствия, но не мог подобрать слов утешения, с мечом Молчун был гораздо проворнее, чем со слогом. Луиса старательно улыбнулась ему сквозь слезы.

Они четверо сидели в зарослях, прислушиваясь к шуму испытаний. Можно было без труда определить, что происходит там, на поляне. Вот подбадривающие возгласы – противники медлят, оценивая друг друга. Одобрительный гул – очередной испытующий ретиво взялся за дело, но испытуемый не уступает. Напряженная тишина, прерываемая слитными вздохами толпы, кто-то проводит опасный прием, балансирует на самом краю круга. И сминающий все звуки могучий торжествующий рокот и буря рукоплесканий.

Алек фыркнул и с досадой ударил кулаком в ладонь:

– Я предпочел бы, чтобы провалился Дэвани…

Луиса возмутилась:

– Не надо так говорить – прошли достойные!

– Я же шутю… – Алек даже попятился, примирительно подняв руки.

– Эй, Дораж!

Все повернулись к тропке, с которой раздался голос. Продравшись через кустарник, к ним спускался Джурай, носивший убедительные признаки того, что второй тур не был для него легким.

– Дугная новость для тепя! – заявил он, шепелявя и произнося слова в нос.

– Чего еще? – неприветливо осведомился Алек. Дэвани гулко сглотнул кровь и с триумфом провозгласил:

– Я прошел!

– Я рад, – сказал Алек, улыбаясь, уж очень потешно выглядел недруг. Джурай нахмурился недоуменно и вдруг сказал доверительно:

– Воопще-то я тоше рат, что ты прошел, – он высморкался кровью, – пез тепя было пы скучно…

– Ну-ка! – Луиса взяла его за ворот и заставила нагнуться к ней, наложила руку на лицо, и из ладони ее стек холод. Джурай замычал от удовольствия.

– Вот об чем и говорю! – заявил он, словно продолжая давний спор. – Кто Доражу на поляне будет первую помощь оказывать? А Савед, нежный, тонкошкурый – кто ему шишки зашепчет?

Нежный тонкошкурый Савед, на котором самые серьезные синяки проходили за полтора дня, с готовностью закивал.

– А Алия без тебя с малышней как справляться будет? – продолжал Дэвани. – Да она через месяц сбежит куда-нибудь в Оххому, только чтобы… Тихо!

Мощный звук рос и ширился, в нем тонули возгласы одобрения и радости. Джурай застонал, повторяя жест Алека, врезал кулаком в ладонь:

– Дамир прошел, есть ли справедливость на земле?

Все, детка, теперь ты точно не отвертишься. Дим такой неуклюжий, что спотыкается о собственные ноги, однажды пропорол руку своим же ножом, вечно ходит в царапинах. Он же кровью без тебя изойдет, твоя совесть это выдержит?

Луиса улыбалась уже по-настоящему:

– Уговорили. Остаюсь.

На следующем испытании жребий снова указал Алию. Кое-кто из стариков даже заподозрил вслух, что она каким-то образом незаметно влияет на результат броска. Девушка вспыхнула и выскочила в круг.

Заскрипели луки, и наконечники трех стрел хищно уставились на хрупкую фигуру девушки.

Мгновение – и стрелы прыгнули с тетив. Все были пущены мастерами лука, все были нацелены точно, ни одна не нашла цель. От одной она увернулась, вторая была сбита мыслью в полете, третья разрезала рукав – девушка не уклонилась ни на ноготок более необходимого.

Люди зашумели. Дерек прошел к испытуемой и снял плотную черную повязку, за руку провел к ученикам…

На этот раз Алек проходил испытание последним. Прежде чем повязка закрыла глаза, он увидел, кто встал на края поляны. Синеглазая Криста, здрасте, не успели соскучиться. Девушка проверяла натяжение лука, и Алек по достоинству оценил его размер и крутизну плеч. Гигант Руста держал оружие неуверенно, словно боясь сломать, в его лапищах боевой лук выглядел игрушкой. И сам Хархан, худой и согбенный старик, наставник-вой, учитель учителей!

Вот кого определил ему жребий.

Он выкинул из головы все лишнее и приготовился.

Вот Жива, и вот я в центре мироздания. Вот беспокойство видоков испытания, вот их намерения перехватить стрелы… нет, не успеют. Вот горят три треугольника – железные острия стрел. Вот три алых клубка – возможности смерти. Вот траектории, по которым будет направлена смерть. И если чуть изменить их…

Алый клубок – первый. Стрела замедлилась в воздухе, изменила траекторию и впилась в землю у самых ног.

Второй. Алек пригнулся, стрела чуть шевельнула волосы на затылке.

Третий, нет, третья. Намерение отчетливо нарисовано в вероятностях…

Смешок.

Ты хочешь, чтобы я тебя убила?

Я могу. Легко.

И стрелу словно вычеркнули из вероятностей. Ты ведешь себя неправильно. Недооцениваешь врага. Позволь преподать тебе урок.

Алек не успел почувствовать страх, намерение снова возникло в Живе. Но сейчас это было явное желание убить…

Хлопнула тетива, и стрела полетела прямо в сердце.

Он изогнулся, кожу ладони вспороли бритвенно острые грани наконечника, и в следующее мгновение пальцы сомкнулись на оперении.

Собрание молчало.

Алек поднял стрелу над головой, белое оперение было испачкано в крови. Он сам снял повязку и посмотрел на ту, что едва не убила его.

Рядом с Кристой стояла войя, видимо, наставница, что-то зло выговаривала девушке. Та словно не слышала, испытуемый и испытующая смотрели друг другу в глаза, жажда убить медленно утонула в синеве.

Криста неожиданно улыбнулась – коротко и криво, так, словно это простое действие причиняло ей боль.

Войя повысила голос, Криста дернула плечом и что-то коротко бросила. Верея – Алек вдруг вспомнил имя женщины – словно подавилась, смущенно почесала нос, посмотрела на испытуемого. Хархан покачал головой, но ничего не сказал ни войе, ни девушке. Руста требовал объяснений.

Александр уронил стрелу и выбежал из круга.

Следующее испытание должно состояться завтра…

Он бродил по рощам, старательно обходя людей. Испытание стрелами как-то вдруг сразу обострило внутреннее зрение, он видел сквозь зелень большие компании и слышал простые правдивые чувства гуляющих по лескам юных пар.

Алек передернул плечами, все еще кипя бессильным гневом. Любой стрелок мог его убить, если бы он был беспечен и неосторожен, но Криста на самом деле хотела навсегда отправить его в Живу… или нет?

По какой причине люди убивают? Акт Мортус, вспомнил он. Патэ Киош хотел меня убить… нет, он хотел меня убить не больше, чем я сам хотел погибнуть. Он не хотел – ему приказали, он должен был.

Алека еще никто не хотел убить. Кроме Кристы.

И Верея, и старик Хархан, и остальные восприняли это как должное.

Почему она хотела меня убить?

Она меня ненавидит?

С какой стати?

Она…

Хотела преподать мне урок.

Алек круто повернулся и побежал туда, где он впервые заговорил с Линой.

Он раздвинул заросли и вышел на тропу, уже зная, что увидит.

Пятеро. Лина, Дим, Джо, Алия… Джурай?!.

Криста стояла перед этим строем, она увидела Алека за спинами друзей и улыбнулась ему, как показалось юноше, вполне искренне, но на этот раз ей было явно больно двигать распухшими губами.

Еще у нее был разбит нос, свежая царапина багровела на щеке, на скуле наливался синяк, в волосах торчали травинки и одежда была испачкана зеленью.

– Он задавака, – весело сказала она, словно продолжая беседу. – Хвастается своей силой, считает остальных слабее, воспринимает братство войев как игру. Когда-нибудь погибнет из-за своей гордыни.

– Ты могла его убить! – сказала Лина. Голос ее срывался, она тяжело дышала.

– Пусть лучше убьет соплеменник, чем неумеха глупо погибнет в бою, подвергнув опасности жизни братьев по оружию. – По тону Алек догадался, что Криста цитирует какой-то из древних текстов. Замах Лины пришелся в его раскрытую ладонь, он сам не понял, как оказался так близко. Девушка повернулась и ударила его в живот.

– Тьфу, это ты… – Лина исподлобья смотрела на него, разминая отбитую руку. Костяшки пальцев были ободраны, Алек знал, что когда фингал на лице Кристы проявится полностью, по очертаниям он будет соответствовать маленькому крепкому кулаку Лины.

– Не стоило, – сказал он мягко.

Криста смотрела на них как на маленьких детей.

– Ты понял? – спросила она терпеливо, словно мать, выговаривающая ребенку.

Алек неуверенно кивнул.

– Кажись, понял, – сказал он. – Но ты могла сказать мне словами…

Криста фыркнула.

– Тебе уже говорили. Прислушался ли ты к словам? – Она снова обратилась к книжному тону. – Не доходит через уши, дойдет через… другое место.

– Но почему так?..

– Человек, когда его пытаются убить, становится очень-очень внимательным.

– А ты бы…

Она снова прочла его мысли:

– Ты в самом деле хочешь это знать?

Алек подумал:

– Нет. Не хочу.

Криста подняла руку, свела пальцы, в промежуток между указательным и большим не всякая муха пролетела бы:

– Вот на столько не достала до сердца.

– Полагаешь, она была права? Ну, то есть выразив свое мнение таким способом?

Алия шла рядом, поглядывала искоса. По другую сторону шел Дим и тоже жаждал услышать ответ. Как и все остальные.

Алек мотнул головой.

– Она была уверена в своей правоте. Иногда этого достаточно. – Он прикусил язык, но слова не воротишь назад. На уроках истории в Школе это было одно из любимых высказываний патэ Киоша, когда он рассказывал о великих деяниях, победах, ошибках и преступлениях священников, правителей и полководцев прошлого.

– Ты думаешь, эта ненормальная…

– Не зови ее так, – сказал Алек, выдираясь из паутины прошлого.

– Но она… – Лина задохнулась от ярости.

– Чуть не убила меня. Вообще-то я заметил. – Он тронул подзатянувшиеся царапины. – Таково Испытание. Ведь старшие ничего не сказали ни мне, ни ей…

Вечером зашла Кати и принесла известия:

– Она на самом деле войя.

– Как Сэм?

– Нет… – Самилла, сестра Дерека, не была войей, но училась и в мечном и безоружном бою могла дать фору любому парню ее возраста. – Криста полноправная, испытание прошла на год позже Дерека, и, говорят, она крутая…

– Но…

– Но пальцы у нее чистые и уши не разрезаны. Странно, правда? – Девушке не сиделось за столом, она ходила из угла в угол, что-то разминала в ступке, глядя искоса на Алека. Юноша не переставал думать о смерти, прошедшей совсем рядом – «вот на столько не достала»…

Случается в жизни человека страшный миг, когда он осознает, что смертен.

Мысль о смерти – как кислота, которой можно испытать дела своей жизни. Истинные из них только те, которые не растают в дымке и не обесцветятся под воздействием ее.

Книга

Утром Алек дивился, с каким трудом выполняют товарищи простое в общем-то упражнение. Когда подошла его очередь, он встал в круг, поднял один камень, второй, третий…

Невольно вспомнились его упражнения в Школе и те испытания после Избавления. Не отвлекаться… Пятый… шестой…

Когда седьмой камень взмыл вверх и присоединился к остальным, Алек понял, что вернул себя, каким он был до экзорцизма… и стал еще сильнее. После девятого камня внимание стало разбегаться.

Одиннадцать… Двенадцать…

Уже тринадцать камней величиной с голову тролля висели в воздухе.

Собственно, испытание он уже прошел, камней должно быть семь, но ему хотелось достигнуть предела… и превысить его.

– Хватит хвастаться, – достиг сознания чей-то голос.

Едва до Алека дошло, что его могут счесть хвастуном, все его сосредоточение развалилось, как домик из плашек бересты. Камни посыпались вниз, глубоко вонзаясь в траву.

Испытание пройдено.

Алек прошел в толпу, к друзьям, искоса посмотрел на Лину.

– Подумаешь, камни, – фыркнула Лина. – Мелочь.

Алек почувствовал, что его уши горят. Ему уже не раз казалось, что Лина умеет читать мысли. По крайней мере его мысли она угадывала часто. У Кристы это тоже неплохо получалось.

– Хочешь меня впечатлить? Пойдем.

Они протолкались через толпу, вышли на поле. Лина остановилась на опушке леса, около ручья, кивнула на мшистый валун, до половины вросший в землю.

– Вот это не мелочь?

Один камень в семьдесят мерок поднять легче, чем семь камней в десять мерок – ровно в семь раз. Важен не вес, а количество векторов контроля… Алек фыркнул и закрыл было глаза, собирая себя в себе, но Лина дернула его за рукав.

– Нет. Сразу.

Алек уставился на нее: ты пошутила, да? Девушка ухмылялась: в бою у тебя не будет секунд, чтобы сосредоточиться.

Алек задрал голову и отступил на шаг, чтобы полностью разглядеть камень. Кивнул и приник к камню, почти обняв, потом отпрянул и махнул рукой.

Секунду ничего не происходило, потом валун дернулся в земляном гнезде. Камень во много раз превосходил все, что Алеку случалось поднимать до этого, и весил, пожалуй, в двадцать раз больше самого юноши. Ему случалось создавать и большие системы контроля, во время управления погодой разум синоптика вбирает в себя огромный объем воздуха, но воздух текуч и все-таки легче камня, хоть сколько Майнус тверди, что разница в весе несущественна…

Неохотно, с величавой медлительностью камень воздвигался из земли. Кто-то позади восхищенно вздохнул.

Алек тянул валун все выше и выше, пытаясь поднять до вершин деревьев.

– Не мелочь? – хрипло спросил он, стирая контроль из Узора. Камень ударился оземь, и земля вздрогнула, из-под валуна сочилась мутная вода.

– Не мелочь?

– Не мелочь, но… Опять, ну сколько тебе говорить! – Лина подошла, взяла его за руку, Алек чуть не заорал от боли. – Смотри!

Рука была испещрена красными точками, вены ярко выделились, лунки ногтей налились дурной синевой.

– Теперь шкурка слезет. Сколько раз тебе говорили, что нельзя использовать жест в качестве опорной точки для воздействия на Узор?! В качестве вспомоществования – можно, но в качестве основы – ни-ни! Ни жест, ни слово – только мысль! Ну вот, кровь! Запрокинь голову!

Шмыгая раскровавленным носом, Алек произнес гнусаво:

– Да егунда, пгосто слегка устал…

– Устал! – Треск ткани, Лина сбежала к ручью. – Ты знаешь, что могло бы… Могло бы быть всякое! Больше не делай так без необходимости!

Интересно, подумал Алек, кто, собственно, заставил меня сделать это?

На нос ему шлепнулась холодная примочка.

– И еще… – Лина оглянулась по сторонам, потом пододвинулась очень близко: – Не говори об этом остальным. Тебя живо вышвырнут…

– За это? – Алек дернул подбородком в сторону камня.

– Нет, за это, – пародируя его жест, девушка взмахнула рукой. – Жестование – серьезная ошибка.

На опушке леса близ игровой поляны были вкопаны столбы, изъязвленные метками ножей, копий, стрел. Сейчас они должны послужить другой цели.

Стояние на столбах считалось простым испытанием. Следовало нагими простоять на столбах всю ночь, при этом заживив полученные в предыдущих испытаниях раны и синяки.

– Век назад нас бы привязали к столбам, – сказал Дим, стоящий слева, и повесил голову.

– Сейчас испытания труднее, – сказала правая соседка, Алия, и замерла, не моргая и вроде бы даже не дыша.

Алек встал поудобнее – верх его столба был срезан косо. Выдохнул, бросая себя в Живу, и занялся царапиной на бедре.

Целительство всегда плохо ему давалось, но времени было предостаточно, и после полуночи Алек очнулся. Раны напоминали о себе только тупой болью.

На окраину деревни вышли василиски, грызли столбы, чуя на дереве кровь участников. Их не гнали – хоть какое-то развлечение. Василиски рычали, пытались забраться на столбы, ученики сбрасывали их легкими импульсами. Василиски не уходили, эти пресмыкающиеся с их тупым мозгом были начисто лишены обычного для зверей почтительного страха перед человеком.

Вдруг василиски поднялись на дыбки, прислушиваясь к чему-то, а через мгновение порскнули в разные стороны. На поляну выбралась огромная тень, заворчала утробно.

Самсон поточил когти о сооружение, меж учеников именуемое Чертовой Мельницей, и устроился под столбами, охраняя детей племени.

Время шло, и наконец на востоке небо расцветилось золотой кромкой восхода. Юные испытуемые задышали чаще, разгоняя кровь. Со стороны деревни шли люди, Самсон закосолапил к ним, зная, что без завтрака его не оставят.

Испытуемые неловко переступали с ноги на ногу, разминали мышцы.

– Легкие были испытания, – прошептала Алия простуженно.

– Погоди, тяжелее еще будут, – посулил Алек. Испытуемые один за одним скользили вниз по покрытому инеем дереву.

Издалека раздалась звонкая волчья разноголосица, и новоявленные войи с удовольствием присоединили к ней свои голоса. Выли неумело, но зато от души.

Воличи затянули войские химны, ритуальные песни. В маленьких котлах забулькали краски, из прочного дерева резались длинные иглы. Алеку досталась войя-наставница Верея, немолодая красивая пепельноволосая женщина, на тонких беспокойных пальцах которой не было чистой кожи. Она обращалась с иглами с проворством и ловкостью, говорящем о немалом опыте.

– Я тебя видела. На кострах. Ты играл на свирели. – Верея, слегка подворачивая иглу, рисовала знак «не-мальчик-но-муж». Выглядел знак несколько неприлично.

– Да, – казалось, «не-мальчик-но-муж» вообще не чувствовал боли.

– Ты неплохо играл.

– Давненько не приходилось. – Он тронул поясной карман, где лежала недавно собственноручно вырезанная свирель.

– Ну-ка, не дергайся, – велела войя, Александр сел смирно.

– В старом племени посвящение было другим. Проще, но последнее испытание превосходило все, что вы сегодня прошли.

– Трудно поверить…

– Сила и молодость, – называла Верея письмена, расцветшие под кожей. – Татуировки «глупость» нет, жаль. Дорога, братья и сестра по дороге. Брат по мечу. Чужой, и нет его крови среди воличей… пока… Старший сын в семье, есть сестра. Учился в стране белых…

Деревянные иглы вписывали его жизнь под кожу.

– Взял силу и умение врага. – Игла повисла над пальцами. Алек сказал:

– Один кровник.

– Правда? Рано начал… – Капля крови вколота посередине фаланги, Верея наклонилась и подула на исколотую кожу. Рука болезненно распухла, но Алек не обращал на боль внимания.

– Кто разрежет тебе уши?

– Пусть это будет Дерек…

– Восьми ученикам позволили в этом году пройти испытания, и шестеро прошли их, доказав свое право называться войями. – Голос возглашающего далеко разнесся над затихшей толпой. – Слушайте же их имена!

Дамир из воличей,

Алия из воличей,

Джурай из воличей,

Савед, чьи корни из беричей, волич в третьем поколении, что дозволяется Поконом,

Александр, чьи корни из радоничей, волич в первом поколении, ради которого был умален Покон,

Колин из воличей.

И сочли старшие, что среди равных Алия Тайера из воличей более других достойна звания нияз!

– Что?!

Пятеро парней переглянулись, не веря своим ушам. Алек, конечно, не ожидал, что старшим круга назовут его, он по-прежнему был чужой, да и недостаточно умел, если признать честно. Но девушка… Он ожидал, что старшим будет Дим или Колин, самые сильные бойцы круга и к тому же чистокровные воличи. Алия была из старого рода, достаточно давно вплетшего свои нити в кошно племени, чтобы о ее происхождении можно было сказать просто «из воличей», но все же некоторые ученики-войи не давали девушке забыть, что ее кровь не была исконной, корневой.

– И просила она, чтобы уши ей разрезал ее учитель Хархан…

Девушка вышла в круг, встала на колени перед стариком. Он высоко поднял тонкий нож, почти иглу. Два коротких движения. Алия поднялась на ноги, и в ушах у нее блеснули искорки солнечного света.

Толпа загудела, захлопала. Бледные щеки девушки порозовели, она расправила неширокие плечи, над правым выдавалась рукоять меча, скрипнула новая защитная куртка. Майнус продолжал называть имена новопосвященных, и один за другим подростки выходили в круг. Пришла очередь Алека, и он встал на колени перед старшим братом. Ощутил незначительную боль, когда сталь рассекла мочки его ушей – словно навсегда разрезала связь с прошлым. Широкие ремни обняли плечи и пояс, тяжесть меча за спиной…

Колин насупился, но первым шагнул к Алии. Алек подошел с другой стороны, остальные встали по краям тяжелого деревянного шита. Разом наклонились, выпрямились, и девушка приподнялась над толпой, удерживая равновесие на шатком щите. На щеках нияз блестели слезы, но никто и не думал посмеяться над этим.

– Запомните их имена – в этом году они стали войями и пребудут в рядах войев навеки. Отныне и навсегда!

– Отныне и навсегда! – выкрикнули молодые войи, выхватив мечи. Алек, прищурившись, посмотрел в будущее и увидел там боль и кровь, череду бесконечных сражений…

Но сейчас он был счастлив, стоя в шумящем людском море, кто-то хлопал его по плечу, целовали незнакомые девушки, старшие войи улыбались, а молодые войи, войи одного с ним круга, стояли рядом, и в ушах их блестели серебряные кольца.

Алек осторожно тронул свои. Чудны обычаи Фременов…

Чудны обычаи Фременов.

Серебряные кольца новопосвященный обязан носить целый год, и в течение года его не будут посылать на опасные задания и в долгие рейды. Племя бережет свое будущее.

Единственный сын – или дочь вынут серьгу из правого уха по истечении года, а в левом будут носить годами, пока у них самих не появятся внуки.

Право голоса имеют лишь бессережечные войи.

Иногда бывает, что пальцы войя сплошь изрисованы, но в ухе серьга, и мнения его не спрашивают на общем совете. А какой-то мальчишка с одной картинкой говорит, и к его словам прислушиваются…

Обычай татуировки очень древний. У Фременов есть легенда, в духе этого честного народа объясняющая возникновение обычая. Мол, раньше Жива была светла и ясна, каждый мог видеть противника насквозь. Потом из-за постоянных войн сила Бога замутилась. Войи стали писать свою жизнь на коже (сначала лица, но потом от этой практики отказались), чтобы враг с одного взгляда мог узнать о войе все.

…

Притча – «рассказ-в-подарок». Как правило, притча имеет несколько смысловых слоев.

У Фременов сохранился обычай дарить притчи на важные события жизни. В том числе и на обряд воинской инициации.

Айрин че Вайлэ

«Обычаи человеческих и нечеловеческих племен»

Глава «Чудны обычаи Фременов»

– Ага! Вот это место!

Верея прошла через заросли лоха, словно просочилась между грозящих ветвей, уже стряхнувших листья, и вышла на открытое пространство. Кто-то сунулся следом и, конечно, мгновенно наловил колючек. Остальные предпочли обойти злой кустарник.

Отряд в два десятка человек выбрался из леса. Мета разливалась здесь широким спокойным потоком, перестрела на три по берегам реки тянулся белый галечник, новопосвященные войи и молодые воличи после лесной темени щурились. В ярком дне поздней осени уже почти не было тепла.

– Знакамень? – предположил Алек, глядя на сооружение, похожее и не похожее на стоунхенджи, которые возводились у деревень воличей.

– Что-то вроде, – отозвалась Криста.

Огромные плоские камни стоймя торчали из воды, словно ограничивая в гигантскую раковину некоторое пространство над водной поверхностью. На берегу несколько десятков крупных валунов образовывали небольшой амфитеатр, обращенный к «раковине».

Дим скинул с плеч оленя и принялся потрошить. Рыжка терзала требуху, печень и сердце люди разделили и съели сырыми, посыпая крупной солью.

– Вкусно! – Алек облизал окровавленные пальцы. Верея усмехнулась и помыслила огонь в куче хвороста. Взвилось пламя.

В ожидании, пока поджарится мясо и лесная картошка, они испекли несколько шишек и речных устриц, долгое время был слышен только хруст скорлупы и раковин.

После сытного обеда люди развалились на каменных сиденьях, закурили тониковые сигары, пустились в неторопливые разговоры. Верея побродила вдоль берега и вдруг свернула в воду.

Камни, образовывающие тропку, не выступали над поверхностью воды, казалось, что женщина ступает по водной глади. Она добралась до плоского островка из огромных камней и села там в позе медитации.

– Молодые войи, кто из вас скажет, что это такое? – Голос далеко разнесся над водой. – Знающие – молчите.

– Знакамень?

– Древний жертвенник беричей?

– Место для размышления?

– Место для испытания?

Кати смотрела в Живу все глубже, пока не достигла изначального смысла сооружения, и очень удивилась. Верея, не дождавшись верного ответа от молодых войев, кивнула ей, и девушка робко предположила:

– Место для слушания музыки?

– Именно, младшая. – Женщина достала флейту, и над рекой поплыли звонкие чистые ноты. – Сказывают, что Вой был не только великим воином…

Вой был не только великим воином. Когда ему было грустно, он доставал дудочку, и олени выходили из чащи, и тролли замирали на лесных тропах, и осень плакала вместе со звуками дудочки. Когда Вою было хорошо, дудочка пела миру о своей радости, и цветы распускались на солнечных полянах, и василиски поднимались из нор, и ноги людей сами пускались в пляс.

Но все чаще грустно звучала дудочка.

И тогда спросила Воя его кровная сестра Лорана Рыжая:

– На что жалуется твоя дудочка? Неужели кончилась радость в твоей жизни?

Ответил ей Вой:

– Есть радость в моей жизни, но грусти гораздо больше. Хотя охватывает меня во время боя яррк, потом я жалею о людях, которые навеки ушли в Живу, и отравляет скорбь по ним немногие мои светлые дни…

Случилось так, что Вою пришлось уйти в чужие земли, а вернувшись, он не узнал родных краев. Стала сильной и богатой земля, которую он помнил суровой и жестокой. Обрадовался Вой, думая, что никому не надо теперь убивать и умирать.

Но когда прошел он, никем не узнанный, на праздник, услышал новые войские химны. В песнях говорилось о кровавой радости яррка, о том, какое счастье приносит воину вид поверженного врага, о хаманай, чувстве крови…

Когда услышал Вой такие песни, он достал свою дудочку и заиграл древнейший химн о счастье спокойной жизни, о тихих теплых днях, о родной земле, политой соленым потом труда…

Стали насмехаться над никому не известным стариком молодые воины. Воя чуть не охватил яррк, и одной Живе известно, что тогда могло бы случиться. Но великий воин удержал в себе звериное и достойно ответил на насмешки, а когда взбешенные юнцы бросили ему вызов, вышел один безоружный против многих с мечами.

Так матерый волк, не пуская в ход клыки, походя расшвыривает щенков, вообразивших себя возросшими. Были выбитые зубы, вывихнутые руки и сломанные кости, но смертей не было.

Узнали тогда его старики и сказали:

– Это Вой!

И Вой воскликнул:

– Будь проклят тот день, когда я впервые взял в руки меч! Будь прокляты мои расписанные знаками смерти пальцы, забывшие мелодии жизни! Будь прокляты поющие лишь песнь смерти!

Я хотел прийти в свой край мирным путником, хотел, чтобы меня узнали по моим песням, а не по дэжкейди!..

И стали тогда люди делать так: любой человек, избравший воинское служение, должен был пройти испытание. Последнее и самое суровое.

После испытания мечей, испытания рук, испытания столбов – после испытания тела следовало испытание духа. Испытуемый брал в руки свирель или флейту, переладец или джинтру. Им не нужно было выманивать из нор василисков или заставлять цветы распускаться… всего-то и делов – чтобы соплеменники сказали: мы запомнили эту песню и узнали бы человека по ней.

И тот ученик, который не мог это сделать, три года должен был чистить сапоги воинов.

И тот ученик, который проходил испытание, вставал рядом с Воем.

Книга Еджи. Песня Воя

– Странный обычай, – сказал Макс осторожно.

– А мне понятно, – задумчиво ответила Кати. Войя закончила рассказ и подняла флейту к губам…

Когда последние звуки растаяли вдали, люди словно очнулись, качали головами, стряхивая волшебство.

– Как это было сделано? – пожелал знать кто-то.

Верея сошла с каменного островка.

– Мы умеем больше древних, но кое-что было забыто. – Криста поймала брошенную Вереей флейту, села на камень у воды и продолжила говорить торжественно, словно вместе с флейтой подхватила дух древних легенд.

– Здесь… – произнесла звонко, эхо повторило, утроило. – Звук идет особым путем среди этих камней, он длится и звучит.

«Зззвууу-читтт», – подтвердило эхо. Криста поднесла к губам инструмент, и звук далеко разнесся над плесом, но он был одинок и неполон…

– Я запомнил… – прошептал Алек. – Я узнал бы эту песню во многих…

Криста сидела спиной ко всем, лицом к каменным столбам, но Алек понял. Достал свою свирель, исколотые пальцы ныли и иногда не поспевали, но чистые переливы гармонично вплетались в создаваемое Кристой полотно музыки – и музыка воспряла, от печали и безнадежности перешла к радостному кличу жизни.

Долго сидели воличи на берегу, внимая голосу флейты и свирели.

Обычаи многих народов перекликаются. Совпадение культурных традиций принято объяснять происхождением всех рас и народностей из одного корня – или Божьим промыслом – или схожестью человеческой натуры.

В племени Фременов бытовал обычай – каждый вой должен был уметь играть хотя бы на одном музыкальном инструменте. Так войи, члены воинского сословия, были к тому же носителями музыкальной традиции народа.

Империя Карриона поддерживала похожий обычай. В Школах мыслетворчества, обучающих в том числе и будущих воинов-священников, кроме обычных дисциплин, преподавались также основы стихосложения и игры на музыкальных инструментах.

Айрин че Вайлэ

«Обычаи человеческих и нечеловеческих племен»

Глава «Обычаи военных сословий»

Воличи были горазды повеселиться всем народом, осенние праздники были самыми богатыми праздниками в году. Их закрывала Радужная неделя.

В Радужную неделю положено собирать всякое сырье. Ягоды, коренья, в особых местах копали землю, пески, глины. После варили на кострах снадобья, краски. Варили пиво из зерна нового урожая, делали ягодное вино, которое с непривычки могло показаться слабым…

Алек проснулся поздно с мыслью, что и Мечта, и все остальное ему приснилось. Две недели назад он совершил Преступление, а сегодня только-только очнулся от черного сна.

Причиной этой мысли было его состояние. Сказать, что юноше было плохо, означало очень приуменьшить.

Он разлепил глаза, с трудом оторвал гудящую голову от подушки, вымазанной какой-то дрянью. Хриплым шепотом несчастный позвал друзей, никто не откликнулся. Тогда Алек встал, кое-как оделся и на негнущихся ногах вышел из дома.

Сумрачный свет осеннего дня показался ему невыносимо ярким. Щурясь, Алек оглянулся, деревня была пуста. Конечно, все на полях, празднуют, бросили заболевшего товарища… Он сейчас так слаб, что не доберется и до нужника, не то что до праздничных столов, выставленных под открытое небо.

Но что же с ним произошло? Вчерашний вечер оставался в памяти белым пятном, впору спрашивать провидцев… Бросив бесполезное гадание, он вернулся в дом, попил воды… Тяжесть поднялась снизу, он еле успел выбежать за дверь, и его стало рвать горькой густой жидкостью. Когда желудок опустел, тело еще долго сотрясалось в пароксизмах, казалось, вот-вот наружу вывалятся внутренности склизким дымящимся комком.

– Эй, Алек, ты в порядке?

Он поднял голову. Это был Влад.

– Ты здорово перебрал вчера, – сочувственно заметил он.

– Пере…брал?

– Да, выпил стаканов десять… Это больше, чем нужно, как раз на девять стаканов.

– Избави… меня… от своих… шуточек… – Слова еле пролезали в глотку, он не узнавал своего голоса, хриплого, как рев Самсона, и слабого, как писк крысы, на которую тот наступил. – Расскажи… лучше…

Влад понял. В течение минут десяти он подробно и со вкусом рассказывал, что вчера учинил Алек, что говорил и что делал, к кому лез обниматься или драться… Заметив, что друг еще больше позеленел, хотя это было трудно, он прервал повесть и с беспокойством спросил:

– Ты как?

– Плохо… – Если хоть треть того, что поведал Влад, правда, то ему теперь только искать камень побольше на берегу реки. – А ты не врешь?

– Вру, – признался кузнец. – После того, как ты перевернул второй стол и полез целоваться… все-все, мы тебя оторвали от… ну, в общем, оторвали от нее и потащили домой. Почти сразу.

– Почти?

– А по пути ты всех обзывал Еретиками и хвастался, что будешь самым сильным и крутым войем. Грозился, хеттманом, мол, стану…

Больше никогда, подумал Алек, хватаясь за голову. Если его не выгонят из Мечты вон, что было бы справедливо, он никогда в жизни даже не посмотрит на хмельное, даже не понюхает, ни одного наперсточка, ни одного глотка, ни одного стакана, никогда, ни за что…

– Ты выпей, полегчает…

Тьфу ты!

– Пошли на поле…

– Нет! – почти выкрикнул Алек. – Я сейчас не могу… то есть хочу погулять…

Влад ушел, а младший из беглецов поплелся к ручью. Напился, отравленный желудок сумел удержать воду. Алек целый час бродил вдоль ручья, мрачно размышляя о своей дури, замерз, решился сходить на поле. Коли уж совершил глупость, имей смелость принять ее последствия…

От ароматов пищи кишки завязались тугими узелками. К удивлению Алека, почти никто не обратил на него внимания. Кто-то пошутил насчет вчерашнего, кто-то посоветовал закусывать, кто-то предложил выпить, но его одернули. В целом появление Алека осталось незамеченным. Тем более шло испытание невест. Юноша сел за краешек стола, больше всего на свете желая сделаться невидимым, уставился в землю, но потом зрелище увлекло и его. В его родной деревне был похожий обычай. Девушкам, что выходили замуж в эту осень, давали разные задания – плести кудель, чинить сети, готовить праздничные блюда, при этом ядовито насмехались и всячески мешали. Девицы злились, но работу не бросали.

Когда селянам надоело смеяться, невесты вернулись за столы, а в круг вышли дети в нарядных одеждах. Праздничный гомон сразу стих, старый Майнус вещими пальцами пробежал по струнам, чири заплакали, застонали, запели. Влад смотрел открыв рот, его заскорузлые пальцы вздрагивали в такт аккордам. Игра была из Прежних времен, когда Бог еще только создавал небо и землю.

Сначала в мире поселились Титаны. Они решили, что познали все тайны мироздания и возгордились. Бог разгневался и сделал так, что Титанам больше некуда и не к чему стало стремиться. И Титаны погибли, уничтожив друг друга в братоубийственной войне…

Потом Бог, глядя на голую землю, опечалился и создал людей. Сначала он создал Человека из глины, на которую упала капля крови последнего Титана, сообщившая Человеку огромную силу и гордыню. Потом Бог взял у Человека ребро и создал из него Женщину…

Человек и его Женщина жили в раю, но Бог воспретил им касаться Древа Тайн Бытия, ибо не хотел Он, чтобы вторые его дети разделили судьбу Титанов.

Потом Бог взял большую Иглу и стал заштопывать прореху в ткани Ночи, которую разорвали Титаны последней своей войной. И почти зашил Он дыру, когда вдруг уколол себе палец. Бог уронил Иглу, и она так и торчит до сих пор в ткани Ночи…

Капля Божественной крови сорвалась с Небес, и горела Земля в агонии, не в силах выдержать ее тяжесть. Но Человек и его Женщина, желая спасти мир, нарушили запрет, коснулись Древа Тайн Бытия. И узнали они, что погасить Бога огнь не в силах человеческих – но они могут взять в себя дух этой капли крови…

И вдохнули люди всей силы Бога…

Вернулся на Землю Бог опечаленный, думая, что погиб его рай и погибли в нем Люди. Увидев же Человека и его Женщину, понял он, как одолели они смерть.

И возрадовался Бог, потому что творение его было окончено, и опечалился, потому что предвидел будущее. И ушел Бог, сказав напоследок: «Отныне свободны вы и сами выбираете свой путь. Отныне смертны вы, но сможете побеждать смерть, давать жизнь, и дети ваши наследуют огонь. Отныне не в благополучном раю живете, но в земле полной опасностей, чтобы превозмогать их и становиться сильнее».

И поселились Человек и его Женщина в сожженном раю, и от них пошел род человеческий, в котором вечно враждуют две крови – кровь Титанов и кровь Бога.

Это стало причиной Первой Войны и Великого Раскола.

Когда-нибудь я расскажу вам и эту историю…

Алек не впервые слышал фременский вариант легенды, но сейчас его воображением завладела гигантская Игла. Бог не стал дошивать ткань Ночи, и через дырку проникли на землю Болезни, Горести и Злые Духи…

Вот бы как-нибудь добраться до Иглы и заштопать прореху! Александр даже поежился от сладкой дрожи кощунственной мысли. Закончить дело Бога!..

Детей проводили одобрительными возгласами, топаньем и хлопаньем в ладоши. Майнус поклонился, до места его проводила Лина. Но сама не села, вышла в круг. Алек вдруг почувствовал смутное беспокойство. Девушка смотрела прямо на него…

– Набольшие деревень и жители! – Экий звонкий голос. – После испытания невест Древнее Слово велит устраивать состязания мужей. Пусть ныне самые достойные из вошедших в возраст юношей покажут свою охотничью и военную сноровку!

Алек стал сползать под стол, но не успел. Лина указала на него.

– И будет справедливо, если состязания откроет самый сильный и ловкий, самый искушенный в войских искусствах юноша, который вчера еще раз доказал нам всем свою удаль и мастерство!

Сборище зашумело, люди оглядывались, махали руками. Со всех сторон на него смотрели глаза воличей, а он в мятой одежде, даже не удосужился причесаться… Столы живо разомкнули, поставили подковой, на столбы прицепили плетеные щиты с намалеванными силуэтами зверей. Алек не помнил, как оказался в центре круга. Дим сунул ему лук. Алек так волновался, что первую стрелу скосил, стыдно смотреть, в самый край щита.

– Олень ранен! – объявил возглашатель.

Вторая стрела ударила ближе к центру.

– Олень ранен!

Алек прищурился. Надо выкинуть из головы и насмешливо гудящее сборище, и вредную девчонку, хотя и трудно… Никто не помешает ему убить своего оленя. Алек рассредоточился, пришел к самому себе, включил в себя и тяжесть стрелы, и натяжение лука, и напряжение мышц. Не рукой, не оружием – волей своей сражу его…

Наконечник совместился с центром щита, отошел чуть влево, делая поправку на ветер. Тетива глухо хлопнула по рукавице, глухой удар и…

– Олень убит!

…стрела дрожала в красном пятне – сердце нарисованного оленя.

– Очень хорошо… – сказал Проди, риван самого большого города воличей, пожилой муж с обманчиво простецким лицом. – Только зачем ты мучил бедного зверя двумя первыми стрелами?

И хитро прищурился.

К черте выскочили юноши, и скоро щиты, изрешеченные множеством стрел, отправились в костры, на которых прямо здесь готовили еду. Об Алеке забыли, но того это не расстраивало. Макс и Джо отстрелялись лучше него, Влад промахнулся все три раза, зато на метании копий бросил свое дальше всех, за что и получил приз – богато вышитый жилет. В стрельбе из лука выиграл парень из соседней Тэнниа, получив в подарок наконечники на стрелы и колчан. Награждала его Кати, и Алек узнал узоры на ремнях колчана. Тэнниец увлек девушку в хоровод, Алек видел, как помрачнел стоящий рядом Макс. Кати осторожно и в то же время вызывающе покосилась на него. Макс отвернулся.

Алек поискал глазами Лину и открыл рот – его неприятельница танцевала с Джо. Друг называется… Алек присоединился к сидящему за столом Максу и после некоторого колебания налил себе чуть-чуть…

Когда все за столом стали казаться ему родными и близкими людьми, а собственное красноречие уже не удивляло, явилась Лина и посмотрела так, что Алек немного протрезвел.

– Поклон стихиям! – холодно сказала девушка. Сидящие за столом торопливо наполнили стаканы, пригубили чуть, остальное выплеснули на землю и в костры. Алек последовал общему примеру, вторично наполнил стакан, девушка проворно отодвинула.

– Снова наливаешься? – спросила она таким тоном, что Алек протрезвел уже наполовину.

– Тебе-то какое дело? Хочу и наливаюсь. Между прочим, из-за тебя!

– Вот те раз! Я-то здесь при чем?

Алек попытался объяснить, не смог, потянулся за стаканом, но Лина выпила его сама, залпом и не закусывая, помотала головой и сказала:

– Если ты и дальше будешь продолжать в таком духе, я передумаю выходить за тебя замуж!

– Что?! – Юноша протрезвел окончательно, но язык у него стал заплетаться. – Я и не… я, то есть не совсем… совсем не я… собирался выходить замуж!.. то есть жениться!.. С чего ты взяла?

– Ты говорил. Вчера.

Алек мысленно проклял вино, Вакхи, его изобретателя, и Влада, который не сказал ему всей правды. Оглянулся, разыскивая кузнеца, тот за два стола от него беседовал с Майнусом.

Лина дернула за рукав.

– Пошли потанцуем? – А вот она, похоже, захмелела. Алек махнул рукой, вывел девушку на поляну. Они сломали «змейку», вклинившись между двумя незнакомыми парами, и принялись кружить по стриженому полю. Алек задумался над тем, что же вчера ответила ему девушка на его пьяное предложение. Лина сжала его руку, глазами указала на Макса и Кати, которые вели соседний хоровод, старательно не глядя друг на друга…

Домой Макс вернулся далеко за полночь. Алек, который спал ближе всех к двери, зашевелился на своей лежанке и сел, юноша почувствовал его взгляд. Самый младший из беглецов не стал спрашивать ни о чем, и старший был ему за это благодарен.

Макс снял сапоги, улегся не раздеваясь. Было сладко и жутковато вспомнить, как…

– Хватит, – пробормотала она, упираясь рукой ему в грудь. Он неохотно отстранился, чувствуя себя ребенком, которому пообещали волшебный подарок, а потом обманули.

– Извини…

Он впотьмах наступил ей на ногу, снова извинился, она тихо засмеялась.

– Ты не забыл, что теперь мы брат и сестра?

– Названые, сестренка, названые… – Он снова попытался поцеловать ее.

– Думаешь, если я не из чистокровных радоничей, я меньше знаю ваши обычаи? – уворачиваясь, спросила она.

– Теперь мы воличи, и мне больше нравятся их обычаи. Например, венок…

Кати отстранилась, испытующе заглянула ему в глаза.

– Ты не сделаешь этого.

– Сделаю, – и она поняла, что он действительно сделает.

Испугалась.

– Нет… Прошу тебя, не надо… Все это слишком быстро, потерпи немного…

Макс молчал.

– Пожалуйста. Давай будем считать, что я выбрала «испытание холодом».

– Конечно, я подожду. Хоть целую вечность.

Кати поцеловала его в последний раз и убежала в свою лечебницу, Макс поймал в ладонь такой родной запах сушеных трав…

Юноша уснул не скоро. Ему снились осенние праздники и темные глаза Кати, тяжелые воды Меты, по которой вместе со льдинками плывут венки из желтых листьев, хмеля и ржаных колосьев…

Свадебные ритуалы, связанные с венками и цветами, в той или иной форме распространены по всему миру. Один из самых странных вариантов обычаев бытует в небезызвестной ветви народа Фременов – племени воличей. У меня есть основания считать, что этот обычай наиболее соответствует древнему.

У воличей свадьбы играются осенью. В один из дней осенних праздников юноша дарит своей избраннице венок, сплетенный из хлебных колосьев и поздних цветов. Если девушка согласна стать его женой, река или ручей несет венок Повелителю Большой Воды, чтобы он засвидетельствовал клятву…

…Если же девушка оставляла венок у себя, она выбирала «испытание холодом» – долгие зимние месяцы, за это время молодые должны были проверить свои чувства…

Айрин че Вайлэ

«Обычаи человеческих и нечеловеческих племен»

Глава «Чудны обычаи Фременов»

Даника споткнулась на пороге, едва не уронив кувшин с настойкой.

– Патэ Киош, – пролепетала девушка.

Кроме пастыря и его младшего коллеги, в комнате было двое незнакомых священников, один пожилой, другой почти ровесник ее брата. Или Даниэла. Этот младший уставился на нее, как кот на сметану.

Но Даника испуганно косилась на старшего. Высокий, худой, острое лицо, шрам на подбородке, седые коротко стриженные волосы, шишковатые темные кисти рук лежат на коленях, похожие на корявые корни. Взгляд пронзительных глаз проникал прямо в душу, она ощущала мысленное прикосновение.

– Мариа Дораж-Вали шлет дары людям Церкви и верно… – поддан… – ничес… – ки… – с трудом одолела сложное слово, – …просит разрешить ей навестить своего сына в деревне Избавленных…

– Поставь туда.

Под внимательными взглядами Даника поставила кувшин в угол и попятилась к двери.

– Скажи своим родителям, что я навещу их завтра… нет, послезавтра.

Девица просияла, поклонилась и выметнулась вон, только плеснула коса по воздуху.

Священники молчали, провожая девушку мысленными взорами. Наконец Ламан осторожно покосился на старшего священника. Тот покачал головой.

– Либо мне пора в отставку по причине излишней сентиментальности, – невесело проговорил он, – либо я чую что-то. Возможно, это лишь ее слепая вера, что брат жив. Нащупать не могу, но что-то в этом есть странное… Ваше мнение, патэ Ирек?

Патэ пожал плечами, «кошачье» выражение его лица словно тряпкой стерли.

– Я не ощутил ничего похожего на обычную неактивную телепатическую связь. По правде говоря, я вообще мало что ощутил, забавно, обычно такой взгляд действует на деревенских девушек достаточно сильно, чтобы они растерялись так, чтобы можно было оценить хотя бы верхние мысли.

Старший пастырь улыбнулся, молодой патэ уязвлен, что его метод дал сбой.

– Он мог просто не до конца умереть… – предположил Киош.

Стратиг Стагор Матис откинулся на спинку стула, сбил щелчком невидимую пылинку со своего одеяния и закрыл глаза, отдавшись Живе…

Даника переходила ручеек по камням, дернулась, ощутив взгляд, едва не свалилась в воду. Какая чувствительная… Могла бы стать Слухачом.

Иногда человек не отпускает своих мертвых, и они ходят незримо рядом с ним. Или глупая девчонка просто до такой степени не верит в смерть брата, что это создает его отражение в Живе.

– Так что мне сказать родителям? И старосте? – спросил патэ Киош.

– Соврите что-нибудь, это у вас хорошо получается. Патэ Ирек, в Академии вас считали неплохим логиком. Что вы думаете о побеге?

Младший пастырь не спешил отвечать. Он еще раз окинул взглядом богатый ковер на стене, разгладил свой белый плащ и стал созерцать что-то на полу.

– Нужно выяснить, что сподвигло Избавленных на побег. Они могли каким-то образом узнать, что одному из них угрожает опасность, и сбежать…

Патэ Ламан недоверчиво хмыкнул.

– Вот именно. Маловероятно. Лично я считаю, что все дело в так называемом Зове. Самопроизвольное срабатывание «поводка»… – Патэ Стефан Ирек вопросительно посмотрел на Киоша.

– За тридцать пять лет моей практики такого не случалось ни разу, но… – Патэ пожал плечами. – Неисповедимы пути Живы. Вот только я с трудом могу представить, что «поводок» сработал у пятерых сразу. Тем более что «поводки» могли и не интегрироваться в разумы носителей. Проверка действенности внушения и попытка создать еще одно чревата…

Он замолчал, поймав себя на многословии. Стратиг внимательно выслушал прекрасно известное ему и глубокомысленно покивал.

– Вы сами только что сказали, что пути Живы неисповедимы. – Он усмехнулся одной половиной рта. – Возможно, даже наверняка, между Избавленными существовала духовная связь… и срабатывание «поводка» у одного привело к активации остальных… Да, кстати, патэ Киош, что вы ставили на «поводок»?

– Как обычно, шок, выпадение памяти… Кроме Александра Доража. У него должно было остановиться сердце.

– Почему?

Патэ Киош невольно приглушил голос, словно неграмотный крестьянин, опасающийся, что ветер подхватит сказанное и донесет до ушей Проводника.

– Алек исповедовался мне. Ему были сны о Силе. Снились до сих пор, хотя он был достаточно взрослый, чтобы родители уже приглядели ему невесту.

Матис поразмыслил.

– Странно, конечно, однако в том, что касается человека, необычное скорее норма, чем исключение. Какова была природа этих снов?

– Частицы прошлого, то ли фантазии о будущем, то ли предвидение – в малой степени, по обрывкам ничего нельзя сказать. Но главный мотив его снов о Силе – собственно Сила…

– В смысле – Сила? – сварливо переспросил стратиг.

– Сила. Могучие чувства. Огромные возможности. – Патэ замялся. Стратиг смотрел ему в глаза. Патэ Ламан переводил взгляд с одного собеседника на другого, рот его медленно приоткрывался.

– Вы намекаете на… – осторожно начал стратиг.

– Да, намекаю. – И патэ Киош произнес всего два слова.

Молчание повисло в комнате. Наконец Матис пошевелился, неверным движением поднял руку, потер шрам.

– Проводник и все твари его… – сказал он и добавил еще несколько столь же сильных высказываний. – Как жаль, отчаянно жаль, что Ар Атме Палл запрещает серьезное обучение представителей недавно покоренных племен на воинов и священников! Не будь этого дурацкого закона… – Стратиг тряхнул головой, возвращаясь от мечтаний к насущным проблемам. – Как поживают те двое, которых наш перспективный едва не того?

– Вполне. На ноги они встали гораздо раньше, чем Алек. Что касается психики, частичное или полное стирание воспоминаний не понадобится. Детский разум гибок. Они придут в норму.

…И была поздняя осень, время учения. У подростков и детей воличей больше не было времени на скуку. Днем Дерек гонял мечтовских безо всякой жалости. Их заставляли подолгу стоять с мечом в вытянутой руке под хлещущими холодными ливнями или повторять тысячу сто одиннадцать раз приемы сражения копьями, а потом Майнус преподавал ухватки дэжкейди, фременской борьбы без оружия.

Традиции Фременов были живы, этому искусству учили и девушек. Алеку по странному стечению обстоятельств в со товарищи часто доставалась Лина. Как выяснилось, то, что ты теперь вой, вовсе не значило, что ты сильнее тех, у кого чистые пальцы. Отец Лины был войем и погиб, мать и дядя воспретили ей учиться оружному бою, но по дэжкейди среди ровесников ей было мало равных. Алек ходил в синяках.

…И была белая зима, спокойная и очень холодная. Короткие дни, бесконечные ночи. Охотники ходили по лесам, собирали замерзших птиц. Ночами вокруг деревень собирались волки, прыгали в серебряном лунном свете, купались в снегу, пели, просились к огню. Ночами в стылых сенцах жаркие шепотки – милуются парочки, чей венок не унесли воды рек. Девушки, которые отпустили венки в реки, уже давно не девушки, но жены, многие ждут детей… Те же, кто оставил осенний залог на зиму, будут только целоваться, терпеливо ждать весны…

А те, кто напрасно прождал венка, будут тихо плакать в подушки.

Рико стоял на крутом берегу незастывшей речки, смотрел в темное небо и думал о них. Раньше молодого войя только забавляло, что по нему сохнут пригожие девицы. Сейчас он испытывал нечто похожее на стыд…

Он часто сюда приходил, чтобы поразмышлять в одиночестве, и наконец нашел имя тому, что происходит с ним.

Узел Судьбы – временная точка, желания, решения и действия в которой определяют, каким будет будущее. Узел никогда не оставляет вовлеченных в него людей прежними.

Узел Судьбы может быть разным. Гибель человека или рождение. Пощечина или удар меча. Улыбка или брошенное в сердцах словцо, разделенное веселье или горе. Мелкое событие, нечаянная встреча, пустой разговор. Или – один взгляд.

Осенью он не ждал ничего, только был горд и счастлив тем, что победил в состязании лучников. Ему поднесли награду, он опоясался богато вышитыми ремнями, посмотрел в глаза девушки и понял, что пропал.

Принял же сие он гораздо позже. До праздника перелома зимы почти уверил себя, что с ним ничего не происходит. Любви нет, ясно вам? Я не верю в любовь.

В этот праздник соседние деревни воличей гостили у Тэнниа.

Рико знал, что она приедет. Он услышал дыхание девушки, когда поезд гостей был еще на полпути.

Парень стоял в толпе встречающих и видел, как со вторых саней дружно соскочили четверо парней. И один из них повернулся, протянул руку, помогая сойти девушке. Она улыбнулась и приняла помощь.

Эта улыбка была приговором для Рико. Ясный сверкающий зимний день вдруг показался ему исполненным мертвого мороза Холода. Он повернулся и, ничего не видя перед собой, расталкивая людей, побрел домой…

Были пиры, только чуть более скромные, охоты, совершаемые ради густых зимних мехов, игры и состязания. Напрасно засматривались на ладного молодца красавицы родной деревни и приезжие девицы. Он отдал сердце девушке из Мечты. Красивая, стройная, карие глаза, рыжеватые странно коротко остриженные волосы. Звали ее Катрин…

У Рико все валилось из рук, он словно не жил это время, и неудивительно, что однажды в игровом поединке получил «серьезную царапину».

Так назвала Катрин его рану. Она бинтовала ему руку, легко касаясь теплыми пальцами. Рядом бестолково суетился какой-то мальчишка, пребывающий в состоянии восторженного ужаса оттого, что сумел зацепить Рико – самого Рико! – а парень наслаждался ее присутствием и одновременно думал с тоской, что девушка теперь сочтет его слабаком. Кати завязала узелок и вдруг ласково взъерошила ему волосы.

– Не кручинься, – сказала, – с кем не бывает…

А парень смотрел в ее глаза и тонул, тонул, тонул…

Кати участвовала в молодых забавах чаще в роли судьи, наблюдателя и, если надо было, целителя. А надо было часто.

Они подружились. Рико был на седьмом небе от счастья, пока не понял, что девушка держит его за братишку. Причем за младшего.

Он попытался объясниться, но красавица отклонила дар и сказала, что обещалась другому.

В довершение всего Тания, девушка, которая раньше ему нравилась, сошлась с парнем из Мечты.

Звали его Макшем…

Алек стоял на крутом берегу закованной в лед реки и смотрел в стылое небо.

На юноше была только грубошерстяная зимняя рубаха, полотняные штаны и унты. Раз за разом испытывал он себя, выходя на мороз в легкой одежде, согревая свое тело внутренним жаром.

– Светлого дня…

Юноша неторопливо повернулся. Он давно почувствовал приближение Джо, но «заметил» его только тогда, когда тот поздоровался.

– Мне на тебя даже смотреть холодно, – пробормотал друг. Скорее всего холодно ему было по другой причине – сам он был одет еще легче, морозные струи ветра хлестали голую грудь. – Купаться не собираешься?

Алек покачал головой. Какое-то время они стояли молча, наблюдая за идущей с севера тучей.

– Будет пурга, – обронил Джо и завертел головой. Алек тоже почувствовал приближение кого-то незнакомого.

– Светлого дня.

К ним спускался высокий, широкоплечий парень. Он поздоровался с Алеком за руку, обхватив запястье, как приветствуют друг друга войи, кивнул Джо и посмотрел вниз, туда, где никогда не замерзающий ручей впадал в давно укрытую ледяной броней Мету. «Тонкий ручеек успешно сопротивлялся морозам, а великая река побеждена, – подумал Джо, – в этом есть какой-то скрытый смысл».

– Кто-то умер? – осведомился он.

– Не понял… – Парень удивленно уставился на него.

– У тебя такое лицо, что я подумал, что кто-то умер…

– Нет… – Незнакомец снова уставился в ручей, глаза его были темны и пусты, как вода, в которую смотрели. – Никто не умер. Кроме… кроме моей любви.

Друзья переглянулись. Смутно знакомый незнакомец не отрывал взгляда от ручья. Что он там увидел?

– Ты купаться собрался или топиться?

– Кто же купается в такую погоду…

– Настоящие войи.

Парень удивленно посмотрел на Алека. Улыбнулся неуверенно:

– Да…

Он снял куртку, отшвырнул унты, сдернул меховые штаны. Сбежал вниз, кинул ребятам рысью шапку, которую Джо немедленно примерил.

– Этот… в самом деле собрался купаться?

– Если он надумал тонуть, я попробую его достать, а ты беги за помощью.

Но этого делать не пришлось. С уханьем окунувшись несколько раз в дымящуюся воду, парень выскочил из ручья, попрыгал на берегу и полез наверх. Поскользнулся, снова едва не скатился в ручей, со второй попытки одолел кручу.

– Ну как, полегчало? – сочувственно спросил Джо, отдавая шапку. Пловец кивнул, у него зуб на зуб не попадал. Торопливо одевшись, он пустился в пляс.

– Пошли выпьем горячего вина…

Несчастный влюбленный только кивнул.

Изба была жарко протоплена. Юноши сидели за столом, босые ноги тонули в грубой, густой, черной шерсти. Шкура была снята умело, вместе с частью черепа, так что каждому, кто входил в дом, прежде всего бросалась в глаза гигантская медвежья башка.

На которой сейчас сидел Алек. Рико глотал горячий грог вприкуску с кленовым сахаром.

Разговор шел о… конечно, о чем может идти разговор между тремя подростками, подогретыми подогретым вином? Вот именно.

– И что она сказала?

– Сказала, что у нее, мол, есть, и не надо ей браслета, будь он хоть трижды эльфийский. А я, понимаешь, думал, что это моя… ик! судьба…

– Судьбы нет. От сердечных ран редко умирают, – осторожно сказал Джо.

– Так говорят те, кто никогда не испытывал сердечных ран. – Парень не отрывал взгляда от малинового пламени в открытом очаге.

– Так говорит учитель Майнус.

В равнодушных ко всему на свете глазах мелькнуло подобие интереса.

– Майнус? Вы из Мечты?

– Оттудова, – подтвердил Алек.

– Говорят, он лучший наставник…

– И это истина.

– И что он учил этих… которые из леса…

Друзья переглянулись, изрядно выпивший Рико не заметил, вернулся к теме. Его старательно утешали, говорили, что есть другие девушки, предлагали пойти и набить сопернику морду…

– Ага… Вот прямо щас встану и пойду бить! – загорелся этой идеей Рико. – Только надо сначала узнать, кто же он такой…

Он потянулся к кувшину, но тут в затуманенной голове Алека что-то мелькнуло. Он вспомнил, где видел этого парня, хотел отодвинуть кувшин, не рассчитал движения и уронил посудину на пол.

– Скжи лутше, че за девица-то?

– Дык, я разве не говорил? Она из ваших, из мечвот… ментов… мечтовских, во!.. Новенькая, которая из лесу вышла…

Так. Алек подхватил нового знакомого под мышки:

– Пшли пртрзвимся.

Алек стоял на крутом берегу замерзшей речки и смотрел в синее небо.

Вчерашняя буря очистила небосвод. Солнце было низко над горизонтом, светило ярко, но не грело. Юноша задрал голову, шапка упала. Прямо в зените проходила Игла. Он протянул руку, пытаясь достать сверкающую сталь.

Ну и перебрали они вчера…

Алек тряхнул головой, вспомнил уроки Майнуса и сосредоточился в себе. Голова загудела как колокол, болеть перестала, зато заныли почки и во рту появился отвратительный вкус. Алек заел снегом.

– Привет…

Рико. Вид помятый, глаза красные, воспаленные. Смотрит исподлобья.

– Значит, вы и есть… – Он замолчал, подыскивая слово.

– Вышедшие из леса, – вежливо подсказал неслышно подошедший Влад. – Алек, все в порядке?

Юноша махнул рукой. Еще не хватало, чтобы кузнец счел, что ему нужна защита. Подошел Джо, сегодня он, как и Алек, не пренебрег теплыми одеждами.

– Не понимаю я Макса, – вместо приветствия буркнул он. – Все же у них хорошо шло…

– Он просто шамлэ, – сказал Рико.

– Не трогай чефа, – с опасной вежливостью посоветовал Влад, употребляя слово, коим солдаты обозначают начальника, старшего. В разговоре с молодым войем это был почти вызов, и Рико, кажется, собрался обидеться. Алек сказал резко:

– Лоста ва.

Избавленные замолчали и переглянулись.

– Лоста ва, – кивнул Джо.

– Лоста ва, – буркнул Влад с величайшей неохотой.

Волич удивленно смотрел на них.

– Правило, – объяснил Джо. – «Оставим двоим», то есть если поразвернутестее, «дело, которое касается как максимум двух человек». Алек предлагает забыть о проблемах Макса, Кати и, как там ее, Тании, и вспомнить о них только тогда, когда они нас об этом попросят.

Влад церемонно кивнул.

– К тебе это, разумеется, не относится, – с явственной издевкой сказал он Рико. – Можешь сколько угодно вмешиваться в их дела.

– Спасибо за разрешение, – с неменьшим сарказмом ответил тот. – Я не говорю «ловаста» или как его там…

Он круто повернулся и зашагал к Тэнниа.

– Не, он неплохой парень… – сказал Джо, глядя ему в спину. – Только…

– Лезет куда не следует! – яростно рыкнул Влад. Уходящий не мог не услышать, но даже не сбился с шага.

– У нас, кажется, проблемы! – продолжил кузнец, умерив голос. – Проводник знает что творится! Один мой друг поссорился с девушкой, которая тоже моя подруга, то есть друг, а два других моих друга дружно сдружились с недругом моего друга, который набивается в друзья…

Он задохнулся от длинной фразы, с яростью глядя в сторону Тэнниа, Рико уже исчез.

– Угомонись, – тихо буркнул Алек. – Мы сказали «лоста ва», и мы не будем лезть в чужое дело.

За прошедшие два дня Рико успел подраться с Максом и Владом и снова подружиться с Кати. Он опять взял приз за меткую стрельбу из лука. Награждала его Тания.

Молодежь затеяла охоту, опытные зверобои сопровождали юношей. Алек, Колин, Дим и Влад под водительством Бэзила подстрелили за неделю двух лосей, потом выследили и взяли в копья кабана, поменьше, чем тот, который осенью достался Самсону.

Охотники далеко ушли от Тэнниа. Когда настала пора возвращаться, Алек услышал в лесу поскуливание, пройдя по запаху боли, они нашли волка, попавшего в лаполомный капкан. Бэзил ознакомил юношей со своим мнением об охотниках, использующих такие ловушки, избавил зверя от страданий, снял шкуру, сломал капкан и собирался идти домой, но Алек и Влад уговорили его пройтись еще немного дальше. Они были уже недалеко от родных мест.

Секрет охранников они увидели издалека. Площадка, высоко вознесенная на дерево, была покинута – в белый сезон такой секрет никуда не годится. Нет защищающей от посторонних глаз листвы, продувается со всех сторон, да и как туда забираться в тяжелых зимних одеждах?

Влад скинул куртку и проворно залез на дерево. Пробыл он там недолго.

– Где-то рядом должен быть зимний секрет, – сказал он, спрыгнув с дерева и показывая небогатую добычу – фишку для игры в бересту и пустую трутницу.

Алек поковырял снег и нашел крышку «погреба для бурь», где летом охранники прятались во время хамунов и квиртов.

– Пошли, – буркнул Бэзил. Вчера он обморозил лицо и был не в лучшем настроении, и юноши спорить не стали. Быстро сориентировавшись по звездам, уже начинающим проклевываться на темном небе, воличи зашагали в свои края.

Колин вдруг замер, и Влад налетел на него.

– Слева… дерево с раздвоенной вершиной… – прошептал молодой вой. Бэзил наклонился, делая вид, что поправляет очиг, и незаметно оглянулся. Шепотом выругался.

– Заметили… – Воличи столпились, растерянно затоптались на месте.

– Пошли отсюда, быстро!.. – злым шепотом прорычал Бэзил. Александр вдруг почувствовал чужой страх, быстро переросший в панику, и леденящие прикосновения максимально негативных вероятностей, которые впервые почувствовал, стоя под прицелом трех войев, в Испытании.

Он шатнулся и вскинул руку, пальцы сомкнулись на оперении стрелы, марая кровью.

Спасибо за урок, Криста.

Всегда пожалуйста.

Бэзил сильно толкнул Влада, и длинная стрела с граненым наконечником не пронзила грудь кузнеца, ударила в плечо. Колин и Дим мгновенно натянули луки, загораживая собой раненого товарища. Он сел в снег, ртом хватая воздух, лицо сразу сделалось белым и каким-то мальчишеским.

Свистнуло еще раз, но Колин спустил тетиву, сбив стрелу стрелой в полете. Послышалось изумленное восклицание. Алек торопливо пустил стрелу на запах мысли и оглянулся на Влада. Облившись холодным потом, вспомнил слухи о том, что охранники злого леса смазывают свои стрелы ядом. Он повернулся…

Стрела летела прямо в лицо.

Алек уронил лук и инстинктивно вскинул руки, ударив по струнам Узора, ему показалось, что стрела щелкнула его в лоб. Он кувыркнулся и упал в снег, торопливо провел рукой по лицу… Стрела ниоткуда не торчала, Алек увидел ее в снегу, в двух шагах, сломанную, расщепившуюся вдоль, со сплющенным наконечником.

В душе поднималась ярость, о которой он почти успел позабыть. Они стреляли, не спрашивая имени! Они смели поднять оружие на друга! Они пытались убить его!!!

Взвилось уже несколько стрел. Александр вскочил, ему уже не нужно было время для сосредоточения. Силовая линия удивительно легко скользнула в руку, разметала стрелы. Алек махнул рукой, кровь слетела с пальцев, оросила снег. Молодой вой швырнул в Узор свою ненависть – прямо в узкие щели бойниц.

В секрете заорали, показался черный дым, языки пламени. Узор заплел огромное дерево, как паутина гигантского мизгиря, Алек изломил силовые поля, и сухая сосна с раздвоенной верхушкой затрещала и начала падать. Обрушилась с треском, ударила секрет по крыше, щепки взлетели выше деревьев…

Из секрета выскакивали люди, обожженные страхом больше, чем огнем, кашляли, орали, валились в снег. Кое-кто, правда, остался на ногах.

Алек пересчитал секретников. Что-то много. Потом понял: опять в нарушение строгих правил несколько стражей злого леса собрались в один секрет, чтобы потрепаться, выпить и сыграть в бересту.

Четырнадцать.

Приемлемо, решил Алек. И сделал шаг вперед.

Как одному человеку убить четырнадцать? Очень просто. Убить первого. Взять его меч. Убить второго. Убить третьего. И так далее…

Дим поймал его за шиворот.

– Ты что, спятил?!

Алек сжал кулаки, ногти больно впились в ладони.

Это я – твой хозяин, а не ты – мой! Человек повелевает – повинуйся!

Чудовище в его душе яростно взревело, но парень сумел накинуть поводок. Сказал:

– Несите его, я прикрою…

И недоучка-синоптик охватил своей волей воздух и погнал ветер в сторону секретников.

Стало жарко.

Снег, сбитый с ветвей деревьев порывом ветра, вниз упал уже дождем. Алек подхватил из грязи лук, повернулся спиной к засадникам, запрыгал следом за охотниками по осевшим сугробам, в унтах хлюпала вода, теплый влажный ветер нес в лицо запах преждевременной весны.

Они остановились за буреломом. Дим, голый по пояс, с яростью кромсал свою рубаху ножом. Бэзил сломал наконечник стрелы, коротко приказал: «Терпи!» и одним быстрым движением выдернул древко. Влад закатил глаза, охотник отвесил ему оплеуху. Пробормотал несколько плохо зарифмованных строчек, струйка крови потемнела и стала иссякать.

Рана неохотно закрывалась. Сноровисто перемотав руку лоскутами рубахи, Бэзил накинул Владу на плечи волчью шкуру и обернулся в сторону Алека.

– Ты… убил?

Юноша покачал головой.

– Только пуганул, все живы. – Он с удивлением услышал в своем голосе незнакомые нотки человека, привыкшего к подобным схваткам и знающего, как за себя постоять.

Алек тащил свежеперевязанного Влада, Дим и Колин прикрывали отход, Бэзил вел. Удалившись на достаточное расстояние, они сделали привал, зашили плечо Влада и разрезанную ладонь Алека. Раны на охоте – обычное дело, кузнец стыдился своей слабости. Засыпая, Алек видел при свете костра лицо друга, бледное и отрешенное.

Назавтра рана заросла тонкой розовой кожей, но Влада пришлось нести – стрела действительно оказалась отравленной, и Бэзил погрузил кузнеца в холодный сон. К вечеру второго дня они вынесли из леса бесчувственное тело.

К счастью для Влада, на празднике были лучшие лекари воличей. Целую неделю они тянули из него отраву, и парень скоро встал на ноги. Алек, которому стрела разрезала ладонь, сразу погнал кровь, и яд не успел как следует вцепиться в тело. Кати под присмотром старшей целительницы сама открыла раны, чуть почистила да заштопала поаккуратнее.

Алек пытался понять, что случилось в лесу. Ледяное дыхание опасности не напугало подростка, даже не смутило, словно подобные ситуации были для него привычны, чуть ли не банальны. Но на самом деле лишь однажды он сталкивался с похожим – там, на поляне испытаний.

Криста притворялась, теперь он это знал точно. Сейчас, столкнувшись с настоящим намерением смерти, он мог сказать, что войя не хотела его убивать, но придумала и направила свои желания очень ярко. Чтобы он знал…

Чтобы не растерялся, когда придет пора действовать.

И он не оплошал. Узор был так послушен его ненависти…

Вряд ли какого юношу обрадовало бы сравнение с мальчишкой, но Алек чувствовал себя польщенным, когда Бэзил похлопал его по плечу и сказал:

– Ты, оказывается, силен, как Гном, парень!

Рыжий мальчуган был едва ли не самым сильным мыследеем среди жителей Мечты, эти слова были искренней похвалой.

Веселясь словно по инерции, они догуляли праздники и вернулись в Мечту. Через неделю вернулся Бэзил с ватагой охотников и войев, изучавших разрушенный секрет. Мертвых не почувствовали.

– Их и нет, – уверенно сказал Алек, но на душе его скребли кошки.

Когда Кати вернулась в Мечту, ее запястье плотно охватывал причудливый серебряный браслет сложного плетения…

* * *

Стратиг Стагор Матис самолично допрашивал засадников. Они подтвердили, что один из увиденных ими людей был Владим Карл Вашевич, кузнец из Долгих Луков, который умер шесть лет назад. Кузнецы всегда пользовались особым благорасположением Проводника, а Владим и вовсе был колдуном, это вам всякий скажет, недаром сын его угодил прямиком в деревню Проклятых, но это сэниру лучше них известно…

Патэ Киош сомневался в возможности воскрешения кузнеца, пусть даже самим Ночным Хозяином. Зато он отлично знал, что у страха глаза велики и зимние одежды могут обмануть даже опытный глаз.

Еще он знал, что Мосес Владим Вашевич был копией отца.

– Вот здесь это было… – сказал сопровождающий. Кряжистый мужик с рыжей бородой лопатой широким неопределенным жестом обвел лес и отступил, снял с плеча лук.

Все страньше и страньше… Сопровождающие явно боялись стратига, но те из них, кому в приснопамятный день выпало сидеть в этом секрете, больше боялись произошедшего.

Стратиг припомнил уроки погодотворчества и создал ветер.

Лес зашумел, снег полетел с ветвей деревьев, хлопался на наст. Из-под самых ног вдруг фыркнула вверх черная молния. Матис схватился за меч, тренькнула тетива, и внезапно взлетевший из-под снега лесной петух оказался пригвожден стрелой к дереву. Матис оглянулся, стрелял рыжебородый. Надо запомнить, реакция просто великолепна…

Отрядники стояли бледные, прятали глаза. Стратиг нарочито неторопливо вернул меч в ножны и вновь поймал ветер в узду.

Снежная крупка больно захлестала по щекам. Наконец снег унесло ветром, и лед засверкал.

Огромная, диаметром шагов пятьдесят, ледяная корка покрывала землю.

Стратиг почувствовал, как глаза его лезут на лоб и челюсть устремляется вниз. Он прикинул объем контроля… не слишком сложно для хорошо тренированного человека, но – сила!

Реакция!

Быстрота и чистота исполнения!

Во льду до сих пор сохранились следы. Вот протоптана целая дорога – засадники, отступившие в панике, столкнувшись с силой, превышающей не только их возможности, но и разумение.

Вот следы наших «страшных Еретиков»… Матис закрыл глаза, читая пространство, и мгновенно налетел на страшный черный шрам в светлом течении Живы. Он сделал шаг вперед, навстречу давящей на душу темной силе. Еще… правее… Здесь… он стоял здесь…

Стагор Матис открыл глаза и посмотрел себе под ноги.

Эти следы были небольшими.

Эти следы были следами подростка.

Невысокого. Лет семнадцати-восемнадцати. Физически развитого. Чуть прихрамывающего на правую ногу.

Матис опустился на колени, ощупал следы. Рана, послужившая причиной хромоты, была весьма непростой – одновременно и сломанные кости, и рассеченные мышцы. Зажило, однако, неплохо, явно работали опытные целители.

Такая рана могла быть нанесена либо чем-то навроде шипастой палицы, либо клыками зверя – скажем, волка…

После самых лютых морозов конца зимы, когда деревья трескаются и птицы падают на лету, риваны воличей стали собирать людей, привычных к лесу и долгим походам. На неделю, на две, на три уходили они в лес, не брали с собой ничего лишнего – оружие, да кус солонины, да мешок сыти, сытного яства сомнительного вкуса из сухого размолотого мяса, жира, муки, сушеных ягод, да бутыль кориса для сугрева. В пути не охотились, разве что добыча сама шла в руки. Отряды смотрели реки и поля, рассчитывая неприятности будущего половодья, проверяли дороги, отмечали срубленными деревьями корчевки и расчистки, осторожно заглядывали за черту земель воличей.

Один из таких отрядов далеко не ушел. Люди пробирались по самой окраине земель воличей и наткнулись на троллей. Удивились обе группы, но недолюди больше, и Питер приказал отступить, пока те соображают, что к чему. Человеческий отряд попятился, взяв на изготовку луки и немногочисленные громобои, вожак недолюдей заворчал на своих, раздавая затрещины неповоротливым и тем, кому захотелось подраться. Все кончилось бы полюбовно, но в этот момент напросившаяся с отрядом остроглазая Криста разглядела в середине стаи полулюдей едва заметное биение человеческого разума.

Проводник и свита его!..

Питер крикнул, вожак уставился на него маленькими злобными глазками. Указывая на человека в середине стаи, Питер сделал жест руками к себе. Полузверь зарычал, в переводе на людской язык это явно означало «нет».

Иногда с троллями можно было поладить, Майнусу или Дереку доводилось общаться и понимать недолюдей, а покойный Лан так и вовсе путешествовал и охотился с ними. Полузвери были привычной опасностью, как волки в лесу – не тронь их, и они тебя обойдут, но оставить человека в беде…

Питер скрипнул зубами, вытащил громобой и выстрелил в воздух. Недолюди переполошились, но вожак быстро навел порядок несколькими тумаками, каждым из которых можно было убить лося. Заревел с вызовом. Стая выстроилась в боевой порядок – самки и детеныши сзади, самцы впереди, два самых могучих по обе стороны вожака.

Риван выругался, отшвырнул лопнувшую деревянную трубку и скомандовал:

– Пали!

Все только этого приказа и ждали. Тролли взревели и бросились вперед, люди ответили градом стрел. Нетерпеливый Рико выпалил из громобоя, свинцовая горошина щелкнула вожака в узкий лоб и отскочила. Питер подавил желание последовать примеру вожака недолюдей и дать сопляку по шее, чтобы не тратил зря драгоценный порох. Одноразовые деревянные громобои обладали убойной силой только с близкого расстояния, не то что стрелы.

– Копья ать!..

Бой был коротким и страшным. Тролли бросали камни и палки, люди ставили мысленные щиты. Вожак повис на копьях, древки затрещали и опасно прогнулись. Питер отбросил лук и простер мысль. Тролль казался языком пламени, риван обжегся, но успел перекрестить две линии Узора. Силовые нити сошлись на позвоночнике твари.

Вожак осел, одно копье хрустнуло как лучина, острый обломок дерева пронзил Кристе икру. Недолюд хрипел, у него были сломаны шейные позвонки.

Удары сердца эхом отзывались в голове. Питер ощутил во рту металлический привкус крови. Над плечом ривана пролетела стрела, удивительно медленно, Питер даже успел разглядеть двухцветное оперение. Стрела была направлена дрогнувшей рукой, но вдруг вильнула в воздухе и вонзилась в пасть тролля. Тот заревел, упал, захлебываясь кровью.

Криста что-то прошептала, разворачивая еще одну стрелу. Лицо девушки белело, жизнь истекала на снег. Мысленно приказав ей потерять сознание, Питер перепрыгнул труп вожака и кинул копье в еще одного полузверя. Тот рухнул, мощные лапы загребли напитанный кровью снег, словно и из-за порога смерти хотели дотянуться до убийцы. «Хорошо, что Рита осталась дома», – подумал Питер, бросая еще один мысленный приказ. Стрелки, пользуясь трупами троллей как прикрытием, метали стрелы, кто-то поднял мыслью бревно и бросил перед нападающими.

Кто-то из самцов второго ряда проревел отступление, самки и детеныши орали, визжали, и в этот момент чья-то быстрая воля выдернула человека из толпы полузверей. Невысоко летящий пленник медленно поплыл к людям. Питер оглянулся на голос.

– Ночной Хозяин и все твари его! Вы что, без драки не могли обойтись, сожги вас Атам!

– Господин… – От града обрушенных ругательств Питер опешил. С риваном давно никто так не разговаривал. На мгновение прервав свои упражнения в сквернословии, незнакомый старик цыкнул в сторону троллей, пристукнул посохом, и уцелевшие твари пустились наутек, словно увидели самого Проводника.

– Господин… э-э-э… – терпеливо дождавшись перерыва в потоке ругательств, Питер откашлялся. – Благодарю вас за своевременное вмешательство…

– Спасибо не сунешь в карман. – Едва ли в блистающих прорехами лохмотьях старика нашелся бы карман. Похоже, вместо ветхого одеяния его грели лохматые волосы и неряшливая борода, отросшие почти до пояса. А еще он был босой. Босой! Зимой в лесу!

Старик смотрел на него слезящимися прозрачными глазами. Питер не видел ауры неведомого помощника, словно тот вообще не был человеком.

– А ты ничего, риван, хороший парень. – Старик вдруг подошел близко, похлопал ошалевшего «парня» по плечу, для чего ему пришлось встать на цыпочки. – Ах ты, Владыка Небес Ангра! Совсем забыл…

Он оглянулся на все еще висящего в воздухе человека, тот упал в снег, словно до этого висел на невидимых веревках, а сейчас эти веревки рассекли.

– Ой-ей-ей, как нехорошо! – всполошился старик, посеменил к пленнику, старательно обходя трупы и лужи крови. Обернулся. – Чем таращиться на старого дурня, займись-ка лучше ранеными, Пит! А с этим я как-нибудь сам…

Немного уязвленный тем, что ему приказывают в такой манере, Питер вернулся к своему отряду. Люди никого не потеряли, но ранены были многие. Риван убедился, что распоряжаться ему было незачем, целители знали свое дело.

– А вот это мне не нравится!

Питер обернулся, несколько целителей, хлопотавших около Кристы, растерянно оставили девушку, когда старик подошел к ним. Криста, честно исполнившая повеление потерять сознание, вдруг открыла глаза, в которых боль сменило великое изумление.

– Сэнир… – сказала она, Питер припомнил, что таково вежливое обращение к старшему в землях, откуда явились беглецы.

– Сэнир? – Старик обернулся. – Где? Кого это ты так чудно кличешь, Крис? Али у тебя эти, как их… галлюцинации? Так могу убрать, мне это нетрудно.

– Нет, сэнир… – растерянно отозвалась Криста. – У меня нет галлюцинаций…

– Знаю я, что у тебя есть, – кряхтя, старик встал на колени около еловых ветвей, на которых лежала раненая. Посопел, глядя на рану и что-то в ней делая – не руками, и спросил вдруг сочувственно: – Трудно тебе, Крис?

– Да, – ответила девушка, и Питер понял, что говорят вовсе не о ране.

– Ничего, – утешающе сказал старик. – Это тяжкое бремя ложится на плечи того, кто может его несть. Ты сильная, ты можешь. Не бойся будущего. И помни – оно не предопределено…

С корявых сильных пальцев лилось золотое сияние, Питер посмотрел насквозь и увидел, как треснувшая кость торопливо срастается, поврежденные мышцы и кожа становятся целыми. Лекарь Стом восхищенно вздохнул.

– Вот так, – удовлетворенно пробормотал старик. – Хорошо! Вот работа! Учитесь, пока я жив!

Он встал, хрустнув коленками, оглянулся:

– Кажется, все? Ну ладно, я пошел…

– Сэнир! – вырвалось у Питера. – Господин, не покидайте нас!

– Я прошу остаться и помочь нам в беде! – присоединился Стом. – Люди ранены, им нужно ваше искусство…

– С кем это ты так хитро разговариваешь? – Старик нахмурился. – Раненых пользуй, пожалуйста, сам. А я пойду, недосуг мне с вами забалтываться.

Питеру ничего не оставалось делать, как поклониться и еще раз поблагодарить.

– Береги пацана, – напоследок сказал неизвестный, кивая на спасенного мальчишку, торжественно поклонился Кристе. Питер моргнул, он был уверен, что глаза его подводят, потому что маленький старичок небрежно махнул рукой по груди, осеняя себя Знаком даже непонятно, на имперский или на какой иной манер, и пошел к далекому лесу, почти не проваливаясь в снег …

Похода не вышло. Многие были ранены, и Питер отдал приказ возвращаться в Мечту. Криста легко поспешала за всеми, лишь слегка прихрамывала, потом хромота прошла совсем, и лишь тонкие полоски шрамов напоминали о ране. Девушка отказывалась говорить о старике и крутилась поблизости от носилок с мальчишкой. Того отнюдь не украсило пребывание в стае троллей. Он был худ, грязен и вонюч.

Мальчишка не приходил в себя. Стом, перехватив взгляд ривана, сказал, что с ним все будет нормально.

– Старик неплохо его заштопал. – Стом поводил руками над неподвижным телом. – Хотел бы я знать, кто он такой, этот наш незваный помощник…

Это хотел знать не только Стом. Весь отряд задавался этим вопросом.

Сквозь обморок он чувствовал касание шерсти к голому телу. Еще было тепло, впервые за последнее время. Пахло не вонью зверолюдов, а лечебными травами.

Окончательно осознав себя живым, Гарий открыл глаза. Низкий потолок, потемневшие от времени струганые доски. Он был в человеческой избе!

Гарий шевельнулся и охнул от боли в боку. Его волокли за собой, а когда он уже не смог идти, одна из тварей потащила на загривке. И все время били, пару раз даже укусили. Пальцы наткнулись на повязку. Вряд ли полузвери перевязали бы его…

– Пришел в себя? – На фоне потолка появилось прекрасное женское лицо. – Отлично. Малыш, тебе повезло…

Гарий хотел сказать, что он давно уже не малыш, но вместо слов издал какой-то хрип. У губ оказалась чаша, он поперхнулся, даже вкуса не уловил, женщина коснулась прохладными пальцами лба, и ему захотелось спать, спать…

Второй раз он очнулся вечером. Смог приподнять себя на ложе… Молодая женщина сидела за столом и записывала что-то в большой книге гусиным пером. Гарий моргнул, помотал головой, мгновенно отозвавшейся болью, но абсурдная картинка не изменилась. Почувствовав его взгляд, женщина подняла глаза, улыбнулась.

– Привет.

– Здрав… ствуйте… сэнири… – Он никак не мог взять в толк, как называть женщину, умеющую писать.

– Меня зовут Маритэ. Можешь звать меня тетя Рита. А тебя?

Гарий рассердился, что к нему обращаются как к ребенку, но все-таки ответил.

– Гарий Конар, – записала она, улыбнулась и прочла: – В тринадцатый день месяца марта один из наших разведывательных отрядов встретил близ Горчанных болот стаю троллей, которые тащили с собой ребенка. Мальчик был спасен. Вечером пятнадцатого дня он пришел в себя и назвался Гарий Конар…

Гарий кивнул, спохватился и захлопнул рот. Тетя Рита улыбнулась, ему понравилось, как она улыбается.

– Есть хочешь?

– Да, очень…

Женщина скрылась за перегородкой, оттуда доносились дразнящие запахи. Гарий сглотнул слюну. Он съел все, что принесли.

– Наелся, малыш?

– Я не малыш! – возмутился Гарий с набитым ртом.

– Правда? Если ты не малыш, то сейчас выпьешь все, что я тебе налью…

Зелье было ужасно горьким, но Гарий, мужественно зажмурившись, залпом проглотил его. На глаза навернулись слезы. Тетя Рита протянула головку кленового сахара, он гордо притворился, что не заметил, спросил, где он сейчас находится.

– Деревня Мечта.

– Никогда не слышал, – признался он. – А Ред-Рок далеко?

– Твой поселок? Далеко. А теперь спать! – строго сказала она, увидев, что у него еще полон рот вопросов. Гарий запротестовал было, хотел встать, но навалилась слабость.

– Когда я попаду домой? – сонно пробормотал мальчик.

Рита помолчала.

– Не знаю, мальчик…

Гарий спал.

Алек стоял на игровой поляне и метал ножи в тот самый столб, на котором стоял всю ночь в испытании. Неужели это было меньше чем полгода назад? Верно сказал старик, что…

Последнее испытание – как ходж. Только поднимаешься не на гору, а на столб. Ты думаешь всю ночь, верно ли выбрал, ведь, вступая в ряды войев, человек круто меняет всю свою жизнь – так круто, что все бывшее до стояния на столбе забывается как ненужный сон.

Да. Он стал взрослее, сильнее, умелее… Оп, сглазил.

Последний нож срезал стружку со столба и канул в подтаявшем снегу. Юноша потянул нити Узора, снег брызнул вверх, обтянутая кожей рукоятка послушно легла в ладонь.

Сзади неторопливо, явно издевательски захлопали в ладоши. Алек повернулся, сурово хмуря брови, но все равно улыбнулся.

– А ты так можешь?

– Позвать?

– Увидеть под снегом. – Алек широко размахнулся, нож нырнул в снег. Линета нахмурилась, поводила руками.

– Не могу… – с досадой призналась она. Юноша усмехнулся, зажмурился, ощутил тяжесть в руке, хищный изгиб лезвия, шероховатость ручки…

Через мгновение выпрыгнувший из снега нож плотно лег в ладонь. Лина ничего не сказала, но он почувствовал ее одобрение и зависть.

– На самом деле это очень просто, – поспешил он объяснить. – Я ведь держал нож в руке…

Девушка сначала ничего не поняла, а потом рассмеялась.

– Ах ты обманщик! Со знакомым предметом и я смогу!

Алек протянул нож рукояткой вперед. Лина ногтем попробовала остроту лезвия, погладила ручку, и Алек вдруг ощутил приступ зависти… к оружию. Девушка неумело подбросила нож на ладони, потом бросила в снег, недалеко. На этот раз у нее вышло.

– Дядя говорит, тебе многое дано…

Алек приосанился.

– Но при этом ты лентяй и хвастун…

Юноша приуныл. Лина весело фыркнула, глядя на его вытянутое лицо.

– Пошли навестим того парня. Рита говорит, он пришел в себя.

– Она не разрешит. Питер не знает, что с ним делать. Расскажи лучше, как ваша прогулка…

Лина была в походе на северо-запад, к горам. Они вернулись только вчера. Девушка с охотой поведала, что в тех краях довольно хорошего леса и непуганого зверья.

Болтая о всякой ерунде, парень и девушка медленно шли вдоль ручья. Алеку было удивительно просто с ней, просто и хорошо.

Около моста – упавшей поперек ручья сосны, они встретили Макса с добычей. Парень хмуро поздоровался, не надо было быть сердцеведом, чтобы понять, что у него плохое настроение. Дождавшись, когда Макс с козлом и Рыжкой удалится на достаточное расстояние, Лина потянула Алека за рукав, заставив нагнуться, и прошептала на ухо, щекоча дыханием:

– Что, они еще не?..

– Мне кажется, они уже не… – ответил юноша, тело вдруг окатило волной жара. Странно, вроде не болен…

Они гуляли еще долго…

Ближе к вечеру Питер позвал к себе Макса и Влада. Риты дома не было.

Дом ривана изменился не слишком. Со стен исчезло так поразившее когда-то беглецов оружие, на полу прибавилось шкур. Питер кивнул на стол, приглашенные налили себе кваса и отрезали по доброму шмату дикого мяса. Косточки захрустели на молодых зубах. Когда было съедено и запито, можно было перейти к делу.

– Этот мальчик, Гарий… Родом из Ред-Рока.

Макс сглотнул.

– Мы не знаем вашу жизнь. Вернуть бы мальчишку семье… В поселок проникнуть нетрудно, но определить, что там творится, мы не сможем. Вдруг его уже не ждут? И пришедшего из леса, чудесно спасшегося, отправят прямиком на костер?

Макс немного обиделся за родной поселок, но спросил только:

– Кто идет и когда?

– Идете вы двое, Бэзил и Криста.

– Еще Алек, – добавил вдруг Влад. Питер открыл рот возразить, но кузнец продолжил: – Он лучше знает и помнит жизнь деревень.

Риван почесал в затылке, пытаясь выдумать достойное возражение:

– Зато его тоже наверняка знают и помнят как человека, ушедшего недавно в деревню Проклятых, а потом то ли пропавшего в лесу, то ли сбежавшего к Еретикам.

– Радоничи – не воличи, – усмехнулся Макс. – У нас нет обычая ходить всеми деревнями друг к другу в гости, не думаю, что в Ред-Роке кто-то знает парня в лицо.

– Но он совсем мальчишка…

– «Не-мальчик-но-муж», – напомнил Влад, – войи мальчишками не бывают.

Так себе из тебя риван, подумал Питер. Соврать как следует не можешь. Но Алек нестабилен, его нельзя отпускать туда, где что-то может нарушить его внутреннее равновесие.

– Вы же разрешили взять Гнома в поход, а ему только десять… – сказал неправильно истолковавший молчание ривана Макс.

– Ему одиннадцать, и потом, это же Гном.

Макс подумал, будет ли когда-нибудь его имя или прозвище произноситься таким значительным тоном.

– Может быть, вместо Алека нам взять его?

– Нет, пожалуй, не стоит, – засмеялся риван, пытаясь представить рыжего непоседу в роли разведчика. – Ладно, остроумцы. Берите своего парня. Пойдете, как только вернется Бэзил.

А к тому времени я придумаю, как задержать Алека…

– Посмотрим на нашего путешественника? – предложил он.

Гарий как раз заканчивал обедать, когда к нему ввалилась целая компания. Торопливо проглотив кисель, он отставил в сторону посуду и принялся с любопытством разглядывать незнакомых гостей. Те в долгу не остались.

«Кого-то он мне напоминает», – подумал Макс, разглядывая светловолосого зеленоглазого мальчишку, худющего до невозможности, все косточки можно пересчитать. Лицо худое, вытянутое, в заметных после голодания и пережитого страха маленьких оспинках, но если представить его лет на сорок старше…

Левое ухо отчаянно зачесалось. Однажды Курт Конар снял Макса за это самое ухо с яблони в своем саду.

– Здравствуйте, дядя Пит… Когда мне можно будет вставать?

Питер отвел глаза. Он не хотел выпускать мальчика на улицу. Если он все же вернется в родную деревню, то пастыри наверняка заинтересуются, где это так долго был похищенный зверолюдьми и что за сердобольные люди, которые спасли его. Чем меньше мальчишка увидит, тем лучше для него.

– Посмотрим, – уклончиво ответил риван, и Гарий приуныл.

– Не скоро, да? Ладно, я понимаю… – Он по очереди протянул руку двоим пришедшим с дядей Питом. Нахмурился, разглядывая Макса.

– У меня родственники живут в Ред-Роке, – поспешил сообщить юноша. Мальчик просиял.

– Верте, правильно?

– Да… Двоюродный дед и бабка.

– А вы кузнец, да?

– Как ты догадался?

– Кузнецы все такие… – Гарий развел руки, силясь показать что-то необъятное. Влад засмеялся.

– Да, я кузнец.

– Я тоже хотел бы стать кузнецом…

Оставив их обсуждать тонкости кузнечного ремесла, Макс и Питер отошли в сторонку.

– Славный мальчуган.

– Да… Вы и в самом деле хотите отправить его обратно?

– То есть? Конечно, хочу!

– У нас ему будет лучше…

– Макс, детям всегда лучше всего в своей семье.

Скрипнула дверь, повеяло силой. Макс повернулся, зная, кого увидит.

– Куда это вы меня без меня собираете? – поинтересовался Александр. – Здравствуй, юный путешественник.

– Здравствуй…те… – разглядывая новое лицо, ответил мальчишка. Поздоровавшись за руку с Владом, которого он сегодня не видел, Алек встал около кровати. Повисла тишина. Почти-мужчина и почти-юноша смотрели друг на друга с напряженным ожиданием.

У Питера засосало под ложечкой. Он почувствовал, как Жива свивается в тугой клубок вокруг двоих, и знал – что-то сейчас случится.

– А вы мне снились, – тихо сказал мальчик.

– Ты мне тоже, – так же тихо ответил юноша.

– Почему? – логично вопросил мальчик.

Алек помолчал. Посмотрел на остальных, повинуясь беззвучной просьбе, все вышли.

– Ты любишь сказки?

– Я уже большой, – снисходительно улыбнулся Гарий.

– Значит, любишь… – сказал Алек. – Я расскажу одну. Страшную. Не про чудовищ, не про волшебников. Про людей. Это был обычный мальчишка…

Это был обычный мальчишка, разве что малость слабый для своего возраста. Но вместо силы Бог дал ему с лихвой упрямства, гордости и святой жажды жизни.

И судьба назначила ему испытание. Бешеный волк, простой выбор – убить или быть убитым. Он с честью выдержал испытание, и пастыри взяли его в Школу.

Юноша возрос. Он сковал силу из своего упрямства и гордости, сделался могучим. Он мог бы стать воином или прознатчиком, строителем или звероловом. Но он выбрал себе иную судьбу – погонщик ветров.

А потом в неурочное время к Ред-Року через лес прошел пламенный ветер.

Это был хамун хамунов, и некому было ему противостоять… некому, кроме недавно вышедшего из возраста мальчишки юноше, лэю, недоучке, могущему умереть в попытке затворить дорогу ветру огня.

Зная это, он все же пошел вперед и встал один против хамуна. И смог его опрокинуть.

В рощице около поселения, над которой сошлись в единоборстве воля человека и слепая ярость стихии, прятались перепуганные дети.

Они чуть не погибли.

Мыследей тоже чуть не погиб. Сначала от предельного мысленного истощения. Потом от осознания того, что едва не убил детей. Потом от экзорцизма, страшного обряда, имеющего целью своей вычеркнуть из человека волю и жажду жизни.

Но он выжил, хотя потерял свою силу. Он нашел себе друзей. Он нашел в себе силу жить.

Бывшие учителя, удивленные живучестью бывшего ученика, отправились за приказом к человеку выше них. И он сказал – убить.

Но юноша выжил опять. Он ушел за реку, где люди честны и прямы. И случилось так, что непредсказуемая судьба снова свела молодого мыследея и мальчишку, которого он едва не убил…

Айрин че Вайлэ

«Гранджи-Тэс, или Испытание Пределом»

Глава «Синоптик и мальчик», записано со слов моего мужа

– А я знал, – тихо сказал Гарий.

– Это ты был в той роще, – сказал Алек.

Мальчик кивнул:

– И моя сестра, Тили.

Случайностей не бывает. А если случайность случается, значит, она не случайна…

Алек встал на колени возле кровати.

– Простите ли вы меня когда-нибудь?

Гарий старательно улыбнулся дрожащими губами.

– Ты спас весь наш поселок. Тебе ли просить прощения?

Лес горит. С одной стороны ревет хамун, с другой – молодой мыследей кричит, срывая голос, орет на стихию, как на нерадивого раба, грозит ему кулаками…

Воздух пылает, искры летят и жалят – в лицо, в руки…

Мальчик прикрывает сестру собой, собирает в кулаке всю свою волю, запрещая огню гореть, дети задыхаются в невыносимом пекле…

Действительно, случайностей не бывает. Они вместе стояли там, вместе ломали хамун, вместе прошли предельное испытание.

– Это уже ни в какие ворота!..

– Пит, мы не можем его отпускать! – Рита металась по дому, ее аура полыхала. – Пастыри сделают с ним то же, что сделали с Александром, Максом, Кати, Джо и Владом!

Риван заметил, что жена назвала Алека полным именем и первым, словно признавая его старшим и сильным. За окном была ночь, но они до сих пор спорили.

– Что толку возвращать его, когда эти их жрецы немедленно увидят в нем эту силу, отлучат от семьи, искалечат обучением все детство! А если он окажется слишком сильным для них, они проделают с мальчиком то же, что и с Александром, и остальными!

На это Питеру было нечего возразить. Иногда он гадал, кто же был истинным риваном Мечты, он или жена.

– Ладно, утро вечера мудренее. Надо поговорить с Майнусом. И с Проди. – Питер протянул Рите руку. Она взобралась на полати, но нарочно отодвинулась в дальний угол, всем своим видом показывая, что сегодня ни-ни!.. Мужчина вздохнул и закрыл глаза.

– Пит…

– А?

– Ты не думал, что мы с тобой… Ну, что нам… пора бы уже завести своих детей…

– В наше неспокойное время это будет безответственно. – Питер хотел обнять ее, но жена отодвинулась еще дальше.

Утро принесло свои сюрпризы. Исчез один из жителей Мечты. Десяток молодых людей торопливо снаряжались. Кати бродила вокруг злая – большинством голосов от похода ее отстранили.

– Но вы же берете Алию!

Войи Алии дружно фыркнули, юная нияз ожгла подчиненных свирепым взглядом.

– Неверно, это я их беру с собой. И могу и пересмотреть состав отряда.

– А Сэм?

– Мы берем Сэм, потому что Сэм – это Сэм, – со значением ответствовал Джурай. Самилла, черноволосая и черноглазая, очень красивая девушка, хмуро посмотрела на него, пытаясь сообразить, стоит ли воспринимать этакое объяснение как комплимент.

– Сэм – опытный ходок и охотница, а ты… – Макс запнулся.

– Не ходок и не охотница, – подсказал Колин.

Джурай и Влад как раз спорили, брать ли собак, когда появился риван.

– Ша! Куда это вы собрались, ребятишки?

– Дык, этот болван… – Дим опустил копье, он был расстроен и зол, – ушел куда-то!..

– А то я не знаю!.. Вот что, снимайте-ка куртки. Вы сами говорили, что Алек не слабак, так что один он, думаю, как-нибудь справится.

– Вы знаете, куда он пошел? – спросил практичный Савед.

– Не знаю. Но догадываюсь. Он отправился в Ред-Рок, чтобы выяснить, как там поживает семья нашего Гария. – Питер отпихнул ластящуюся к нему Рыжку. – Вы ему ничем помочь не сможете. Парень справится один.

Макс с неуверенностью посмотрел на остальных.

– А вот и нетушки. – Джо поправил ремень колчана. – То есть очень даже может быть, что этот приду… что он справится и без нас, но мы ему подмогнем. В меру наших скромных сил.

– Ага. – Алия затянула ремни заспинных ножен.

– Пусть идут, Пит… – раздался тихий голос. Все, даже собака, вздрогнули – Майнус подошел совершенно неслышно.

– Я тоже пойду! – зло блестя глазами, заявила Кати. Майнус кивнул, девушка, словно только и дожидалась этого разрешения, бросилась собираться… Макс ругнулся – про себя, – но спорить не стал.

– Но они… – дождавшись, пока опушка леса скрыла путников, Питер повернулся к слепцу, кипя бессильным гневом.

– Да, их поход будет бесполезным. – Майнус кивнул своим мыслям. – Но это мера, которой измеряется дружба…

У матери получается, получится и у меня…

Лина лежала на сеновале, созерцая дощатую крышу. Шурша крыльями, впорхнул воробей и явно удивился, обнаружив гостью на территории, которую считал своей. В сене что-то зашуршало, девушка еле удержалась от позорного взвизга. Успокоила колотящееся сердце, сосредоточилась, отрешаясь от всех чувств. Это было непросто, душу переполняла злость на этого парня, на его друзей, которые ушли в погоню, почему-то не дожидаясь, пока она проснется. Лина глубоко вдохнула, выдохнула, представила себе бездонное синее небо. Постепенно голова стала пустой, а тело стало легким-легким, совсем невесомым…

Потом Лина увидела себя со стороны, и это зрелище настолько потрясло ее, что она едва не очнулась. То, чем она сейчас была, с легкостью прошло сквозь крышу. Еле сориентировавшись – все было таким же, что и в реальности, и все же разительно отличалось, – Лина покинула деревню и полетела вдоль ручья. Она знала, что во время первого полета нельзя далеко отходить от тела и покидать его надолго, но со свойственным молодости самомнением и надеждой на авось пренебрегла запретом.

За несколько минут она преодолела путь, на который обычно уходило полдня. Где-то в лесу горели знакомые мысли. Лина подумала о них и сразу же оказалась на месте.

Шедший первым Макс споткнулся, когда перед ним в серых тенях деревьев вспыхнул неяркий огонек. Остальные столпились у него за спиной, ощетинившись копьями и стрелами, смотрели, как облако света приблизилось и превратилось в человеческий силуэт.

– Алек, ты? – осторожно спросил Макшем, пытаясь дотронуться до фигуры древком копья. Призрак уплыл в сторону, не издав ни звука, но человек почувствовал отрицание, смешанное с досадой…

– Это не он. Не видишь – девушка! – Едва ли не впервые с зимних праздников Кати обратилась к нему напрямую.

– Что тебе нужно, дух? – вступил Влад, Макс воспрял духом, как и многие, он разделял поверье, что кузнецы знаются с нечистой силой. Солнце выглянуло из-за туч, призрак потерял четкость, но пропадать и не думал.

– Что тебе нужно от живых? – Кати стояла прямо за спиной, это придавало смелости. – Если ты с добром, то говори, если ты от Проводника, ступай в Ночь!

– Если тебе нужны похороны, скажи, где лежат твои мощи, – добавила Самилла.

Мощи мои лежат на сеновале, подумала Лина, но хоронить их пока рано. Если вы не хотите по-хорошему…

Она подплыла к Джо, которого знала лучше остальных, и попыталась взять его за нос. Парень с проклятием отскочил, споткнулся о корень дерева и упал в сугроб. Макс вскинул копье, Кати и Сэм натянули луки, войи одинаковым движением потянулись за мечами… Лина не знала, грозит ли это ей чем-нибудь, но предпочла не проверять.

Призрак растаял без следа. Подростки недоуменно переглядывались. Влад нагнулся, взял Джо за шиворот и одним движением вздернул на ноги.

– Ну что, пошли дальше? – спросил тот, исчерпав свой запас ругательств.

– Ты и после этого хочешь еще куда-то идти? – удивился Макс.

– Конечно!.. Уж не думаешь ли ты, что я брошу друга, каким бы дураком тот ни был, из-за какого-то призрака, тем более девчонки?

– А это-то тут при чем? – засопели одновременно Кати, Алия и Сэм. Друзья посмотрели на девушек, потом друг на друга… и сорвались в дикий хохот.

Лина перелетела Мету и оказалась почти на месте. Земли, на которых стоят деревни белых, были ей совершенно незнакомы, бродить же мыслью по незнакомым местам очень опасно. Здесь могут стоять защитные злые мысли, наговоры и проклятия от чужого глаза, здесь можно заблудиться… Если же она останется тут надолго, ее могут почувствовать, и тогда только Проводник скажет, что может случиться.

Она спустилась пониже, Алек должен быть где-то тут.

Ей становилось все труднее сохранять сосредоточение. Алек прятался мастерски, какое-то время она пыталась увидеть след мысли… Ничего не получалось, драгоценные минуты уходили. Отчаявшись, Лина нарисовала себе его лицо и почувствовала… увидела…

Берег речки, ветви ивы во льду, подснежники под снегом, человеческая фигура… почувствовал взгляд, поднял голову, девушка отшатнулась. Не он!.. Облик был знакомый, но от сути веяло холодной мощью, совсем не похожей на Алека. Мгновение он смотрел прямо на нее, потом поднял руку и сделал пальцами движение, словно брызгал в ее сторону водой…

Лину ударила и смяла могучая чужая воля, понесла в темноту и безмолвие.

* * *

Она очнулась с мыслью, что этого удара Алеку не простит. Какой бы он ни был распрекрасный.

Попыталась подняться, охнула. Все тело болело, словно Алек ударил ее физически. Во рту было сухо, как в пустыне Базес, язык распух, глаза слезились.

Ого!..

Солнце уже клонилось к вечеру. Оказывается, она провалялась весь день, повезло, что никто не застукал…

Морщась и постанывая от боли в затекших мышцах, Лина стала спускаться с сеновала. От обычных лихих прыжков придется отказаться по крайней мере до тех пор, пока она не восстановит прыгучесть.

Слишком поздно девушка почувствовала чье-то присутствие. Суматошно оглянулась и сразу забыла все свои горести, поняв, что они были только преддверием настоящих неприятностей.

На скамейке сидел дядя Майнус. Сидел себе, подставив лицо закатному солнцу, почесывал Самсона за ушами.

Ой…

До Ред-Рока он дошел легко. Слепой Майнус учил молодых войев видеть во тьме, и юноша хорошо усвоил науку. Александр шел всю ночь, а под утро забрался в сугроб и проспал до вечера, проснувшись только для того, чтобы пугнуть какого-то приблудившегося духа. С этими существами он раньше не встречался, но справился, призрак исчез, словно унесенный порывом ветра.

Когда солнце стало клониться к закату, юноша вылез из сугроба и стал уверенно спускаться к деревне. Как заведено, поклонился охранному кругу и вступил в деревню с таким видом, словно все вокруг принадлежит ему.

– Светлого дня, охотник, – поздоровался с ним первый же прохожий, толстоватый мужчина с окладистой бородой.

– Вечер уже, – низким голосом ответствовал Алек. – Здравствуй, добрый человек.

Он мысленно похвалил себя за то, что на зиму перестал бриться. В мешковатой парке, скрадывающей фигуру, и с наросшим на чахлой бородке и усах инеем Алек выглядел на десяток лет взрослее.

– С охоты?

– Нет. – Алек поправил охотничий пояс с птицами, которых загодя настрелял. – Смотрел охотничьи места. А это так, по пути добыл.

– По пути? – Толстяк одобрительно покивал. – А разрешение испросил ли?

Алек удивленно поднял заиндевевшие брови.

– С каких это пор вольному, – это слово он выговорил с особым удовольствием, – вольному поселянину требуется спрашивать чьего-то разрешения на охоту или прогулку по лесу? Долю я плачу, десятинную тоже, налог на железо весь отдал, так теперь еще и за тетиву?

– Да ты, парень, видимо, давненько в деревне не был… – Глаза толстяка масляно заблестели. Алек с притворным равнодушием пожал плечами.

– Да, по пути к куму в Луки заглянул. А что, что-то случилось?

Едва не привизгивая от восторга, собеседник вежливо взял его за рукав и отвел с дороги.

– Эти, как их… Конары тебе не родственники?

– Которые на окраине живут? Нет, не родственники.

– Так вот, четвертой ночи…

Четвертой ночи глава семейства Конаров проснулся от странных звуков и вышел с луком на изготовку, думая подстрелить то ли лису, то ли соседа. Кто-то из них таскал у Конаров кур, и крутой на расправу Курт не собирался и дальше за свой счет кормить любителя дармовщинки.

Что было дальше, глазевшие из окон домочадцы не поняли. Хлопнула спущенная тетива, раздался дикий крик, словно Конар подстрелил самого Суитхи Водяного Змея. Ночь взвыла тысячью голосами, в которых утонул отчаянный вопль незадачливого стрелка. Соседи, дрожа, заваливали двери изнутри лавками и сундуками, никто и не подумал прийти на призыв о помощи…

Потом вмешались подоспевшие пастыри, чудовища были повержены и бежали. Курта нашли с разорванной глоткой и сплошной раной на месте лица, недалеко от него лежал огромный поросший волосами человечище со стрелой в глазнице…

Нетрудно было предсказать такую кончину Конара, человека недоброго и тяжелого. Сейчас уже и сомнений быть не может, что покойный знался с Проводником, иначе зачем бы к нему приходили ночные демоны…

Вот только мальчика жалко, вздохнул рассказчик. Как какого мальчика? Разве я не говорил? Ближе к полудню обнаружилось, что старший сын Конаров, Гарий, пропал бесследно. Наверняка Ночной Хозяин забрал его заодно с папашей, туда им и дорога, проклятому роду…

Мечом ударить так

Ты не взял с собой меч

Ножом ударить здесь

Хотя можно и не марать честную сталь

Ударить просто рукой – сюда и толстяк даже не успеет понять, что случилось

Слишком просто и быстро, лучше взять за жирную шею и по капле выдавить жизнь, чтобы визжал, и скулил, и хрипел, и пускал слюни

Алек сжал кулаки в варежках, укрощая зверя, глухо рычащего из темноты души. Толстяк так и не узнал, что в этот вечер прошелся по самому краю бездны. Молодой охотник согласился с ним, что таких, как Конары, нужно убивать еще в колыбели, поблагодарил за повесть, заверил толстяка, что непременно сейчас же сходит к пастырям. Они расстались лучшими друзьями.

Алек неторопливо шагал по дороге, сдерживая гнев и раздумывая, что делать ему дальше. А что будут делать Конары, в одночасье потерявшие отца и старшего сына? Или, вернее, что с ними будут делать церковники? Знамо дело, Акт Шод Тамнэ. Приказ в двое суток покинуть место жительства и переселиться в другое место…

Приняв решение, молодой вой зашагал к окраине.

Легко нагруженный обоз, сильно хромая на обе оси, выбирался из деревни. В телеге на сундуках и коробах удивительно смирно восседали пятеро ребятишек мал мала меньше, правила заплаканная женщина в темном. В корзинах квохтала домашняя птица. С туши свиньи, прикрытой рогожей, капала кровь, следом бежали собаки, дрались за кровавый снег.

Алек сократил изгиб дороги по лесу и попался повозке за поворотом:

– Здравствуй, добрая женщина…

Заплаканная вдова удивленно посмотрела на него, неуверенно поздоровалась. Юноша остро ощущал испуг сидящих в телеге. Понизив голос, он продолжил:

– Жива принесла весть, что горе у вас, добрая женщина…

– Тебе-то что! – звонким голосом выкрикнула девчушка, зло сверкнув синими, как у брата, глазами. Лицо ее было тоже отмечено крохотными оспинками – следами огня.

– Тихо, Тили! – строгим голосом оборвала ее мать. Алек расстегнул пряжку ремня, девочка отодвинулась, словно опасаясь, что он сейчас ее перекинет через колено и отшлепает. Алек снял кольцо с птицей, протянул ей:

– Возьми, сэнири, старшая. Вам пригодится, а я еще настреляю.

Тили смотрела неверяще, открыв рот.

– Но… – Она нерешительно протянула руку, тронула черное оперение глухаря, словно ожидая, что сейчас птица превратится в дым.

– Мы не можем это взять… – испуганно глядя на него, сказала женщина.

– Почему? – Алек пододвинулся ближе. – Птица сама шла в руки, не иначе лесной дед испытывал мою жадность. Обидится – что делать буду? Охотника лес кормит. Велено отдать добычу, что сама лезет на стрелу.

Женщина открыла было рот, явно намереваясь обозвать его суевером, но промолчала.

– Да и кроме того… От чистого сердца предложенное дает Бог, – процитировал Алек Книгу. От подарка Бога, конечно, нельзя было отказываться. Девочка приняла птиц, тонкие, как лучины, руки опустились под тяжестью дичи.

– Спасибо, добрый человек, да хранит тебя Космос… – Женщина осенила его Знаком, по впалым щекам катились слезы. Двое младших, еще слишком малые, чтобы понять, что следует благодарить, тоже на всякий случай тихо заревели.

Алек свернул в лес, не слушая хора благодарностей. Оглядываться – плохая примета, но он оглянулся и махнул рукой. Улыбнулся синему взгляду девочки и растворился между деревьев.

– И у речки наткнулся на посланный по мою душу отряд. Вот так все и было, – закончил Алек свой рассказ. И убедился с облегчением, что никто ругать его не собирается. Рита смотрела укоризненно, Питер спросил:

– Говоришь, легко?

– Легче легкого.

Майнус откинулся на стену, покачал головой.

– Рисковал, мальчик. Вы, молодые да ранние, только и думаете, где бы голову сломить. Вот и племяшка моя…

– Что… Лина?.. – вдруг охрипшим голосом спросил Александр.

Старик незаметно улыбнулся в бороду.

– Позавчера она вообразила, что уже достаточно взрослая для дальних прогулок, и отправилась в полет …

Алеку сделалось страшно. Нет, все в порядке, все должно быть в порядке. Он почувствовал бы, если… Наставник не сидел бы здесь так спокойно, если бы с ней что-нибудь…

– К несчастью, ее заметили. К счастью, ударили не слишком сильно. Сейчас она в полном здравии, если не считать того, что некоторое время не сможет сидеть…

Алек тоже не мог усидеть на месте. Он обратился к Питеру:

– Можно я пойду?

– По совести тебя бы тоже следовало выпороть, но, кажется, уже поздно. Ладно, ступай…

Алек выскочил из избы с таким видом, что ждавший за дверью Джо воспрял духом и с надеждой спросил:

– Что, все-таки досталось?

– Хотели, но я вымолил пощады. – Алек торопливо шел к дому на окраине. Друг не отставал.

– Мог бы хотя бы меня предупредить!

– Обещаю, когда в следующий раз придумаю, где сломить голову, обязательно позову тебя.

– Куда ты спешишь, как на свадьбу… – Тут Джо понял, куда они идут, и хохотнул. – И в самом деле, что ли, на свадьбу?

– Замолкни. Девчонке из-за меня досталось. Помнишь дух, что вам блазнился?

– Ну?

– Не нукай, я тебе не лошадь. Это она была, понял?

– Лошадь?

– Да нет, Лина! Помнишь, она хвасталась, что ее мать и бабушка умеют ходить незримыми духами…

Джо хлопнул себя по лбу:

– Так это была… Получилось-таки?

– О чем и толкую! Она отправилась вслед за мной, а я ее… стукнул… несильно…

Друг нарочито вздохнул и осенил себя Знаком:

– Может, кликнуть ребят в подмогу? Один на один она тебя забодает…

– Справлюсь как-нибудь, – буркнул Алек.

– Ты цветы какие любишь? Давай обнимемся, что ли, на прощание? И встретишь там моего деда – передавай приветы…

Лина, запертая в доме, разговаривать с ним не пожелала, обозвав тролличьим дерьмом и отродьем Проводника. Если бы дядя или мать слышали, какими словами и выражениями она замахивается, ее бы заперли в доме до скончания веков, а если бы ее услышал патэ Киош, девушку, весьма вероятно, сожгли бы на костре.

– Проваливай хоть в свой Космос, хоть к своим пастырям, чтобы они тебя пасли! Я тебя, чушка железная, теперь вообще знать не желаю!

– Лина, извини, я вправду не узнал тебя… – Но девушка не желала слушать никаких оправданий и только ругалась, уже по второму кругу. Джо с видом заговорщика подмигнул несчастному Алеку, смиренно склонившему голову под градом упреков, и нарочно громко затопал по подтаявшему снегу от дома. Лина прервалась, немного помолчала и с беспокойством спросила:

– Алек, ты тут?..

– Тут.

– Вот что… Когда меня выпустят, тогда и поговорим. А пока – пошел вон, и чтоб я тебя больше не видела… не слышала… до завтра… Убирайся!..

Что он и сделал.

Сегодня наконец ему разрешили встать. Немного стесняясь своих повязок, Гарий прошелся по травному дому, каждое движение причиняло боль, но коль уж красивая целительница считает его взрослым, жаловаться он не будет.

– Ты в порядке? – спросил Влад.

Мальчик кивнул.

– Я ночью слышал, как кто-то скребся в дверь… – сообщил он, незаметно переводя дух.

– Испугался?

– Вот еще… – Он испугался, но нельзя же в этом признаваться при Рите. Пестрая, мурлыча, закрутилась под ногами, Гарий нагнулся погладить кошку, голова закружилась, и он неловко сел на пол.

– Да, тролли тебя славно разукрасили… – Кузнец Влад поставил его на ноги.

– Кто?

– Тролли. Те волосатые дикие люди, которые тебя волокли.

– Это твари Еретиков?

Рита и Влад переглянулись и засмеялись. Гарий не понял, что он сказал смешного.

– Нет… это просто звери, похожие на людей.

– А Еретики вам встречались? Они правда волосатые и с рогами?

– Макс на прошлой неделе подстрелил одного волосатого и с рогами. – Влад улыбался. – Таких Еретиков мы зовем просто козлами.

– Я серьезно! – надулся мальчик.

– А я разве шучу? Хочешь, выйдем на улицу?

Сразу потеряв дар речи, Гарий только закивал головой.

– Ему еще нельзя… – возмутилась Рита.

– Можно.

Все вздрогнули и оглянулись к двери.

– Да я совсем-совсем здоров! – зачастил мальчик. – Я чесслово в порядке!

Рита покачала головой, но спорить с Майнусом не стала, накинула куртку мальчику на плечи. Куртка была велика. Попытке обуть его Гарий решительно воспротивился и торопливо обулся сам. Похожий на патэ старик, смотревший куда-то в сторону, повернулся и вышел, вслед за ним и Гарий шагнул в сияние.

Проморгавшись, мальчик увидел, что ослепительный свет ему просто поблазнился – на улице был хмурый и слякотный мартовский день в преддверии настоящей весны. Жмурясь, Гарий оглядел деревню.

– А где черта? – недоуменно спросил он.

– Зачем?

– Чтобы обороняться от злых духов!

– Допускаю, что вокруг Ред-Рока злые духи так и шастают, но у нас их нет. – Старик улыбнулся. – Наверное, боятся Самсона.

– Кого?

Старик кивнул в сторону. Гарий посмотрел, и у него перехватило дыхание.

– Ух ты!.. Он… ручной? – дрожащим от восторга голосом спросил мальчик. Детям неизвестно чувство страха, бояться их учат взрослые.

Огромный седой медведь перестал катать в грязном снегу рогатый череп и подошел познакомиться.

– Не ручной, но дружелюбный. Веди себя хорошо, будь вежлив и останешься цел, – предупредил Влад. Он не испугался Самсона в первую встречу, потому что тогда еще не был способен испытывать страх и прочие человеческие чувства. Сейчас ему стало не по себе, когда мальчик смело протянул руку. Все-таки дикий зверь…

Обошлось. Медведь обнюхал ладонь, сердце мальчишки замерло от восторга. Видели бы его сейчас сверстники!..

Пофыркивая, Самсон обошел мальчика, ткнулся в колени старика. Тот легко отмахнулся посохом, медведь заворчал, ловя лапами дерево. Посмеиваясь, старик потрепал зверя за уши:

– Ну хорош… Ступай себе, ступай…

Мимо прошли парень и девушка, держась за руки, почтительно поздоровались со всеми и с медведем тоже. Самсон пошел вслед за ними, по пути передумал и вернулся к черепу…

Гария удивляло все – и ручной медведь, и отсутствие заградительных кругов вокруг домов и деревни, и росшие прямо в центре поселения огромные сосны.

– Парень, похоже, посох нужнее тебе, чем мне! – сказал Майнус. Мальчик действительно устал, но стыдился жаловаться.

Они вернулись к лечебнице. На крыльце сидел седой парень, рядом вертелась рыжая собака.

– Привет, – поздоровался Александр.

– Здравствуйте, дядя Алек, – неуверенно поздоровался Гарий. Седой чуть улыбнулся, значит, все правильно.

– Понравилась наша деревня?

– Еще бы!.. – и мальчик взахлеб стал рассказывать о медведе Самсоне, потом смутился и умолк.

– Я забыл, что вы тутошний…

– Да, я почти полгода как тутошний, – улыбнулся Алек. И посерьезнел. – Тебе еще что-нибудь снилось?

Мальчик нахмурился, припоминая.

– Снилось. Что-то плохое, но вспомнить не могу…

Щека долго горела от пощечины, которой наградила его вышедшая из заточения Лина. Алек даже не стал возмущаться – в конце концов ее он ударил сильнее. Мысленный удар опаснее физического.

Девушка долго с ним не разговаривала и вообще не замечала. Когда она соизволила сменить гнев на милость, Алек сделал попытку осторожно расспросить, как это – летать, и схлопотал еще одну пощечину.

Когда Солнце засияло уже совсем по-весеннему, снег покрылся хрусткими корочками, а на прогалинах зазвенели ручейки, развеселая банда молодых воличей под предводительством Дерека с благословения ривана совершила налет на деревню Проклятых.

Пастыри дома не тронули, как опасались бывшие жильцы, все было так, словно они покинули деревню только вчера. Макс провел пальцами по резьбе наличника. Сколько лет, сколько зим прожито в этом доме, здесь он узнал горе и одиночество, но в памяти остались только солнечные осенние дни, когда он помогал Кати в огороде…

Хотелось забрать все, но ограничились тем, что выгребли погреба и невеликий запас железа и железных поделок.

Лина с любопытством оглядывала дома Избавленных.

– Отвратительно. Так вы и жили?

Торопливо рассовав по мешкам последние железные крицы, они пошли так быстро, как только позволял груз.

Алек, по убийственному выражению Лины, сидел на своем чалом, как собака на заборе. Раньше он был неплохим наездником, как и все деревенские мальчишки, но по сравнению с ней… Девчонка держалась с легкостью опытной наездницы, правя только ногами и голосом, кобылка словно слышала ее мысли.

Норовистый конь из общинного табуна Полесья был норовистым и статным зверем, с самого начала отчего-то невзлюбил Алека.

Интересно, а если…

Поначалу эта мысль показалась ему абсурдной и невозможной. Но учитель достаточно часто повторял, что там, где Жива, невозможного нет, и смог-таки вбить это в голову «перспективного».

Алек попытался ощутить себя конем. Мощный костяк, перевитый мускулами, сухие сильные ноги…

И докучливая тяжесть на спине.

Алек превратился в какое-то дивное существо, получеловека-полуконя. Его захлестнула волна ликования. Он заржал и понесся, взрывая копытами снег…

– Да куда же ты, Проводник тебя проводи!

На бегу он повернул обе головы, смерив девушку презрительным взглядом четырех глаз. Тонкая рука потянулась к поводьям, Алек легко увернулся. Он скакал к обрыву, на самом краю вздыбился и вызывающе заржал…

– Ну и напугал ты нас!.. – Джо отдувался. – Больше так не делай…

За это Алек поручиться не мог, быть кентавром ему понравилось.

Они дошли до Меты, всадники спешились, переложили часть груза. Первый конь нерешительно ступил на лед. Когда они шли сюда, лед под ногами трещал и прогибался, а на Лейке вороной Макса провалился, хорошо, что они шли по броду. Скоро Мета станет непроходимой…

Лед хрустел под копытами коней. Остальные терпеливо ждали. На этот раз вороной перешел без приключений, которые на глубоководной Мете могли кончиться печально. Люди и кони один за другим переходили реку.

Алек ступил на лед и тут же ощутил под ногами бездну. Ведя в поводу своего коня, юноша стал выбирать наиболее безопасную дорогу, шаря мыслью по льду.

Он почти перешел.

Лед вдруг затрещал, прогнулся, а потом словно пинок великана ударил его в спину. Алек отлетел в сторону, покатился в снегу. Ржал конь, юноша подхватился, озираясь суматошно в поисках пастыря, который так ловко ему врезал…

Пастыря не было. Только силовые линии медленно таяли в Узоре, тянулись к девушке на берегу – это Лина так ловко сняла его с провалившегося коня. Чалый снова жалобно заржал, взывая к хозяину, который все равно не мог ему помочь…

Не мог?

Алек торопливо убрался с трескающегося под ним льда. Остальные смотрели с того берега – и никто ничего не предпринимал. Хотя… Рик натянул лук, потянул из колчана стрелу…

– Нет! – услышал Алек чей-то крик, потом сообразил, что кричит он сам, вдруг оказался совсем рядом с Дереком. Вой испуганно отшатнулся. Кого он так испугался?

– Дай!.. Сам!..

Рик послушно протянул оружие. Чалый только передними копытами удерживался на льду, кричал высоко и жалобно. Алек натянул лук…

Нет. Они вместе скакали по искристому снегу, а теперь – убить?..

Алек швырнул оружие в снег, вытянул руку. Нет, не отдам, не позволю!..

Конь полностью исчез подо льдом.

Раздался страшный треск, словно выстрелили разом сотни громобоев, лед разворотило, и чалый взлетел высоко, удивленно пуча глаза. Кто-то ахнул, кто-то потрясенно выругался. Конь, словно крылатый пегас, летел надо льдом, только почему-то вверх копытами. Алек подумал, что конь летит неэстетично, хотел его перевернуть, конь волчком завертелся в воздухе, полетели капли воды и крошки льда…

Чалый упал в сугроб недалеко от воды, полежал немного, потом забился, вскочил, дрожа крупной дрожью… Мир медленно вращался, Алек ощутил во рту вкус крови и стал медленно падать в бездонное синее небо…

Недалеко от Смерти

– Скорее!

Это Макс.

– Что с ним?

Рита.

– Перенапря…

– Не умирай, слышишь, не смей умирать!.. – Голос теряется, надо вспомнить имя. Он должен вспомнить… должен… Это единственный голос, который он согласен слушать.

Он ощутил присутствие кого-то могучего.

– Очнись.

Нет.

– Очнись.

Нет. Оставьте меня в покое, покой я заслужил…

Еще не заслужил. Ты еще ничего не сделал!

Как спокойно и хорошо. Небо, в которое он падает, обещает покой и мир, а там, внизу, лишь боль, суета и страх.

Он падал в небо и видел небо, синее, бескрайнее небо. Голоса заманчиво шептали, обещали покой и свободу. Но человек уже осознал себя, и небо стало осыпаться голубыми блестками. Под небом была сверкающая звездами тьма и холодно мерцающая Игла. Он протянул руку и понял, что сам стал огромным, таким, что земля не держала его. Игла была воткнута в черную ткань Ночи, и он потянулся к ней, но укололся, отдернул руку и выругался от неожиданности. Капля крови сорвалась вниз. Земля дрогнула, закричала от боли, когда пламя мгновенно охватило ее от горизонта до горизонта.

Вокруг снова загомонили голоса, он приказал им заткнуться, ему хотелось подумать… Вот-вот он поймет что-то важное…

Но Игла уже удалялась, сверкая сталью, Земля надвигалась, больно ударила по ногам. Он вдохнул взметнувшийся черный пепел и чихнул.

– Если ругается и чихает, значит, жить будет, – услышал он и с сожалением понял, что действительно будет жить, вместо того чтобы взять Иглу и заштопать прореху в ткани Мира…

– Он выкарабкается.

– Знаю.

– Вам не кажется, что пора бы рассказать ему…

– Не кажется.

– Конь провалился под лед. И он его вытащил. Скажите, наставник, любой ли сможет поднять мыслью коня?

– Любой, если он, конечно, не совсем младенец.

– А увидеть подо льдом?

– Легко.

– А размолоть лед в кашу на протяженности почти в сотню шагов?

– Тоже мне, задачка для ученика.

– А сделать все сразу, быстро и без сосредоточения?

– О! Вот это уже серьезное деяние. Весьма впечатляющий объем контроля и быстрота… Силен мальчишка, я это сразу, хм, увидел. Но сила без умения – ничто. Только и годится, чтобы ломать лед.

– Я думаю, следует ему рассказать…

– Еще не время. Ты понял, мой ученик?

– Я не понял, учитель. Но я повинуюсь.

В начале была боль.

Боль была всем миром, и мир был болью.

Но боль – не ты. Боль не центр мироздания.

Боль – лишь сигнал, бегущий по нервам.

Боль несущественна.

Боль не прошла, но стала несущественной. Алек понял, что твердит заклинание, которому его научили пастыри. Жива разливалась по телу, смывая боль и усталость.

Он открыл глаза. Травный дом. Чего и следовало ожидать. Алек полежал еще немного, наслаждаясь чувством покоя, осторожно тронул жизнь неподалеку.

– Привет, – раздался в ответ шепот. – Вы в порядке?

– В полном, – ответил он, улыбаясь потолку. – А ты?

– Я простыл, и меня не пускают гулять, не говорят, когда я вернусь домой! – пожаловался Гарий.

– Ничего. Я поговорю с Питером.

– Так он тебя и послушает! – фыркнул кто-то в углу.

Алек повернулся.

– А, ты здесь. Я тебя не заметил.

Лина от возмущения потеряла дар речи.

– После того, как ты меня ударил, а потом еще так напугал, я с тобой вообще разговаривать не буду! – прошипела она.

– Ну и не надо, – легко согласился Алек. Лина окинула его презрительным взглядом, но ответ с ходу придумать не смогла. Алек решил, что достаточно провалялся.

– Отвернись.

Лина фыркнула и отвернулась, буркнув что-то вроде: «чего-я-там-не-видела», а Алек откинул одеяло и обнаружил, что лежал в одежде новорожденного. Интересно, кто его раздевал?

Размышляя над этим многообещающим вопросом, он принялся искать свои штаны. Лина созерцала стену, время от времени хмыкая, но Алек почувствовал, как аура девушки изменилась.

– Ты ее бил? – укоризненно спросил Гарий.

– Случайно, – покаянно ответил юноша. – Ударил мысленно. – Ему показалось, что порозовевшие кончики ушей Лины чуть повернулись назад.

– Мысленно? Разве мысленно – больно?

– Больно. Потом объясню, а пока поверь мне на слово, что мысленный удар гораздо больнее настоящего.

Гарий поразмыслил над его словами и, к некоторому удивлению Алека, серьезно кивнул. Парень наконец нашел одежду.

– Погоди, ты что, хочешь выходить на улицу? – забеспокоилась Лина.

– Хочу. И выйду.

Девушка собралась возражать, но вдруг улыбнулась.

– После того, что ты натворил там, на реке, тебя никто не рискнет останавливать…

Алек удивился. В голосе Лины прозвучала ирония и почему-то гордость за него. Но еще более его удивила собственная реакция на ее слова. Вдруг стало хорошо и весело.

– Помнишь, я говорил, что научусь?

Лина вспыхнула.

– Слушай, ты!.. Вой недоделанный!.. Кончай уже дразниться!

– Извини.

Гарий ерзал на месте. Он хотел спросить, о чем идет речь, но стеснялся.

Алек накинул куртку, обулся в очиги. Нетерпеливо посмотрел на Гария:

– Ты идешь?

Мальчуган подскочил, начал торопливо одеваться, путаясь в одежках. Лина возвела очи горе к низкому потолку, Пестрая посмотрела укоризненно, но никто ничего не сказал. Они вчетвером шагнули в сияющее утро.

– Гарий, мне нужно кое-что тебе сказать.

Мальчишка, взбудораженный прогулкой, посерьезнел и нахмурился, живо припомнив, что именно так мать и отец начинали важные разговоры…

– В общем… ты уже большой парень. Почти взрослый.

Вступление ему не понравилось, Гарий выпятил челюсть, чтобы скрыть дрожь губ.

– Говорите.

– Твоя семья уехала из Ред-Рока.

– Акт Шод Тамнэ? – спросил мальчик.

Алек так удивился, что даже не смог этого скрыть:

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все. Они уехали. Далеко?

– Далеко.

– Так далеко, что мне их не найти?

– Да.

Глаза Гария заблестели, но он не заплакал, просто смотрел на Алека.

– Я специально ходил, чтобы это узнать… – Собственные слова показались Алеку плоскими и лишенными смысла, и он замолчал.

– Что же мне теперь делать? – спросил мальчик не жалобно, а словно спрашивая совета у равного.

– Все просто, – ответил Алек. – Ты поживешь пока у нас… радоничи, так зовется наше племя. Это добрые люди, и я предлагаю тебе мою дружбу.

– Я принимаю вашу дружбу, – серьезно кивнул мальчик, и они скрепили договор рукопожатием.

– А потом, когда возрастешь, отправишься искать свою семью.

– А вы? Вы пойдете со мной их искать? – спросил Гарий.

– Конечно. Ведь я твой друг, и мне еще нужно попросить прощения у твоей сестры…

Конечно, он и не думал звать соседей на поминки. Конечно, соседи не пришли бы, даже если бы их пригласили.

Тень Избавленного падает на его семью. Никто не подаст им руки, не заговорит на улице о погоде и видах на урожай. Никто не подсядет вечером в кабаке обсудить за чаркой новые известия из Крепи и Кайва. Никто не придет однажды осенним вечером, не заведет степенный разговор о том, что дети подрастают и что пора бы…

Если в обычные дни он мог забыться в работе, то сегодня память огромным болезненным комом ныла в груди. Полгода. Полгода, как злой лес позвал Александра во тьму. Сын. Единственный сын.

Хлопнула дверь. Араган поднял мутный взгляд.

За полгода она выросла в настоящую красавицу, очень похожую на Мариа, какой та была лет двадцать назад. Но никто не придет осенним вечером просить ее венка.

Дочь не удостоила отца и взглядом, стрекозой упорхнула в женскую половину дома. Вчера они опять разругались. Мариа говорила, что поминки, как и положено, нужно править в месте упокоения, то бишь на Мете, поближе ко злому лесу. А Даника ляпнула, что брат жив. Выпороть бы девку, да жена опять ударится в слезы, укоряя его за то, что он был так суров с «бедным мальчиком»…

И что оставалось делать Доражу? Скрипеть зубами да пить ореховую.

Даника проскользнула к себе, старательно отворачиваясь от тяжелого запаха. Отец опять был пьян. Он слишком много пьет в последнее время. И здорово сдал – огрузнел, ссутулился, в волосах и бороде стало больше серебра.

Девушка упала на кровать, не снимая уличной обуви. В доме грязно, руки чешутся взяться за веник и швабру, но нельзя. Поминки. Поминки по живому.

Она и сама не знала, откуда у нее взялась эта мысль. Просто знала, и все тут, хотя очень давно не ощущала брата. Такое случается, когда люди взрослеют, когда очень меняются или…

Есть и третья причина, но Даника просто выжгла ее из себя.

– А я верю, что он жив, – прошептала она в Живу, но Космос помалкивал. Ему не было дела до веры глупой девчонки.

Она привычно поместила себя в центр мира и призвала силу, отправив зов. Пусто, тихо.

– А я верю, что он жив. А, Космос? Ну чего молчишь? Скажи что-нибудь. Подай знак… – Последние слова девушка произнесла чуть ли не в голос.

Скрипнула дверь. Отец куда-то наладился, подумала она, выглянула из-за шторы… и тут же юркнула обратно.

Отец все еще был дома. А в двери стоял патэ Киош собственной персоной.

Араган поклонился, едва не рухнув вниз лицом. Отец пьет больше, чем она думала.

– Патэ Киош… Рад приветствовать вас под ковром… кровом…

Патэ нетерпеливым жестом оборвал приветствие и сказал устало:

– Здравствуй, Араган. В недобрый час пришел я к тебе с дурной вестью…

Данике стало холодно. Слова были точно такие же, как и полгода назад.

Отец сел, патэ остался стоять.

– Ведаю, какой сегодня день. Ночью я, терзаемый мрачными думами, совершил мысленное путешествие на берег Меты, где полгода назад пропал твой сын…

Отец потер грудь, его лицо окаменело, как древняя маска.

– Александр не утонул, как мы думали вначале, – тихим голосом продолжил патэ. – Еретики все-таки поймали его в свои сети…

Дораж, задыхаясь, поднялся. Он не сразу смог заговорить:

– Что они… с ним сделали? Что они сделали с моим мальчиком?

Патэ Киош сокрушенно покачал головой.

– Еретики обратили его.

– Нет… – сказал отец и засмеялся неуверенно, как над не очень удачной шуткой. Повторил: – Нет. Нет!

Он подхватился с лавки и вцепился в рясу патэ, худосочный пастырь словно вытек из огромных ручищ отца. Араган попытался сграбастать его снова, легче было схватить струйку дыма.

– Я убью их! – Он захлебывался рыданиями, Даника впервые видела, как плачет отец, взрослый мужчина. – Я убью вас!.. Что вы наделали с ним?! Как вы посмели?! Почему?!

Крик оборвался рычанием, когда патэ прикоснулся к плечу отца. Араган осел, словно ему подрубили колени, смотрел на пастыря. Тот осенил его Знаком, но благодарности не дождался и тихо вышел.

Отец сидел еще долго, наконец очнулся. Дернул себя за бороду, зарычал что-то злобно и тоскливо и выметнулся вон из хаты, едва не снеся дверь с петель.

Дом Доражей стоял на отшибе, и никто не обратил внимания, что после пастыря и Арагана из дверей выскользнула маленькая фигурка и решительно зашагала прямиком в сторону Меты.

* * *

Они прогуливались по опушке леса. Лина молчала, Алек предавался воспоминаниям о доме. Мало-помалу он понял, почему ностальгия накатила на него именно сейчас.

Ровно полгода бывшие Избавленные, а ныне полноправные воличи, живут в Мечте. Впору праздновать юбилей. Алек в шутку сказал об этом Лине, и девушка вдруг согласилась, что это надо отметить. Они уже совсем было собрались искать остальных, но Алек вдруг замер. Что-то знакомое померещилось ему… теплый воздух над пробивающейся сквозь снег травой дрожал, и в мареве он увидел девичий силуэт…

Сначала он подумал, что Лина снова явилась ему в образе духа… но Лина шагала рядом, бросая загадочные взгляды. Алек затряс головой, призрак затуманился, стал совсем расплывчатым…

Алек взял Лину за рукав. Девушка повернулась к нему, прикрыв глаза и полуоткрыв губы.

– Что?.. – незнакомым голосом сказала она.

– Ты видишь… это? – Лина моргнула, и у парня вдруг возникло чувство, что он сделал что-то не так, свалял редкостного дурака. Девушка отвернулась, глядя в указанную сторону, и тихо ахнула:

– Владычица Небес Ангра!

– Ты думаешь? – спросил неуверенно Алек. По его мнению, призрак никак не походил на порождение темной магии Титанов, каким его изображает Книга. Скорее размазанный силуэт был похож на девчонку младше Лины.

– Смотри внимательней! – зашипела девушка, клешней вцепившись в его руку. – Через Живу смотри, болван, чему тебя только дядя учил!

Алек обиделся было и за себя, и за Майнуса, но покорно взглянул закрыв глаза, и силуэт мгновенно обрел четкость…

– Даника!

– Твоя подружка? – с угрожающими интонациями спросила Лина.

– Это моя сестра! Но как…

Призрак повернулся, махнул рукой в сторону леса. И пропал.

Алек глотал воздух, глядя на то место, где ему только что являлась сестра. Лина сбегала к ручью, принесла пригоршню воды и выплеснула парню в лицо, цапнула за куртку и потащила с силой тролля. Холодная вода помогла.

– Как… – только и смог вымолвить он, когда пришел в себя. – Ты понимаешь, она никогда… не смогла бы… вот так бродить!

– Тебе, наверное, нравится думать, что ты один такой единственный распрекрасный в своей семье, – фыркнула Лина.

– Она обычная, совсем обычная!.. Ее специально проверяли… как и семью, и друзей! Она не могла… Просто не могла!..

– Слова «потоки сильных мыслей» тебе о чем-нибудь говорит?

Алек покопался в памяти.

– А, – вспомнил он, – это правило, по которому чем больше людей в твоем окружении сильны духом, тем быстрее ты сам сможешь достигнуть отмеренного тебе предела духовной силы…

– И превысить его, – закончила Лина язвительно. – Так вот, окружение – это не только люди, которые живут рядом с тобой, но и твои родные и близкие и вообще все, о которых ты думаешь и с которыми поддерживаешь духовную связь…

– Как положительную, так и отрицательную… – не без сарказма дополнил на этот раз Алек. – То есть если я кого ненавижу, у меня с ним тоже духовная связь и я могу его усилить?

– Запросто. Хотя… пути Живы неисповедимы. Злость может помочь победить врага, но это плохой союзник, может обратиться и против тебя. Мне всегда непонятно было, зачем в тесхе те слова про ненависть…

Подростки какое-то время помолчали, вдруг ощутив себя взрослыми и мудрыми. Лине первой надоело это чувство.

– Такой молодой и уже кого-то ненавидишь? – Она потянулась в Живе и ловко плеснула в его сторону водой. Алек не остался в долгу, он взмахнул руками, и вода в ручье поднялась волной.

– Ты не посме… – угрожающе начала девушка и завизжала, когда ледяная вода окатила ее с ног до головы. Алек вскочил, испуганный тем, что натворил. Девушка свернулась на камне в клубок, закрыв руками лицо. Алек хотел провалиться сквозь землю, нельзя же было так, он же знал, что сильнее… Он подошел, неуверенно протянул руку, похлопал девушку по плечу…

И вынырнул из воды, молотя руками по поверхности и вопя что-то невразумительное. Резкий импульс смел его в ручей так неожиданно, что он не успел ничего предпринять.

Лина стояла на берегу и покатывалась от смеха, мокрая рубаха обрисовывала ее фигуру, и Алеку вдруг показалось, что он не в ледяной воде, а в пустыне Базес. Он торопливо опустил взгляд, на дне ручья не было ничего интересного – цветная галька, блики, серебряной молнией мелькнула рыбешка…

Раздвигая грудью воду, он пошел к берегу. Берег был высок.

– Помоги выбраться, – пробормотал он, стуча зубами. Лина наклонилась к нему, протягивая одну руку и цепляясь за ветви тальника. Через мгновение девушка вместе с этими ветвями плавала рядом с ним.

Какое-то время они то ли в шутку, то ли всерьез пытались утопить друг друга, потом Алек заметил, что Лина начала дрожать, и прикоснулся к Узору. Визжа от негодования, девушка взмыла над поверхностью воды и шлепнулась на берег. Алек выбрался обычным порядком…

– Я тебе еще припомню это купание! – пригрозила Лина, скрываясь в своем доме. Алек услышал, как во дворе заахала ее мать, и торопливо ретировался.

Джо, проезжающий мимо их дома на Пегасе, чуть не свалился с коня.

– Какого… Алек, что случилось?

– Я купался, – мрачно ответил парень, присаживаясь на завалинку, стаскивая сапог и выливая из него воду. Пестрая отпрыгнула, брезгливо пофыркивая и прижав уши.

– А раздеться сначала нельзя было? – поинтересовался друг, удерживая жеребца, напуганного движением кошки.

Когда-то конь бегал в общинном табуне Полесья, но Проди, навестив в травном доме молодого войя, сказал, что спасенное добро принадлежит спасителю, и посоветовал беречь коня и беречься самому. Жеребец сменил гнев на милость, он ходил за друзьями как собака. Не мудрствуя лукаво, Алек именовал чалого в честь его короткого полета.

Бают, все пегасы давным-давно повымерли. Надо будет спросить Майнуса, коль скоро старик видел ангела, то мог видеть и крылатых коней.

Алек натянул сухую одежду и отправился к Лине.

Сэра сказала, что дочка «намочила ноги» и теперь будет сидеть дома в качестве наказания и пока не станет ясно, что дело обойдется без простуд. Лина все-таки к нему вышла, закутанная в шерстяное покрывало, под которым, кажется, ничего не было. Шмыгая красным носом – то ли мать напоила ее чем-то согревающим, то ли дело все же не обойдется без простуд, девушка посоветовала ему пойти к ривану, пусть тот и решает, что значит явление призрака.

Алек так и сделал. На половине рассказа Питер прервал его и громко произнес в пространство:

– Майнус, на пару слов…

Через пару минут появился старик. Он улыбнулся мимо Алека и сел в углу, но скоро тоже перебил рассказчика и таким же способом позвал Кристу. Алеку пришлось рассказывать свою историю в третий раз.

К облегчению Александра, никто не стал спрашивать, почему волосы у него мокрые и что они с Линой делали у ручья.

– Ты уверен, что видел именно живого духа? – уточнила Криста. Алеку стало не по себе.

– Живого. Если бы она… я бы почувствовал.

– Кажется, это действительно «потоки сильных мыслей». Ты часто в последнее время думал о сестре?

Алек к стыду своему был вынужден ответить отрицательно. Он думал о матери, о друзьях тоже… а сестру почти не вспоминал.

– Значит, она о тебе много думала, – сделал вывод старик, и Алек почувствовал себя последним мерзавцем.

– Ей что-то от тебя нужно. – Криста насмешливо прищурила синие глаза, словно прочла его мысли.

Их было четверо. Рик, которого долгие дни одиночества в дозоре или на охоте сделали очень чутким к присутствию людей. Видящая Криста, умеющая заглянуть далеко вперед – на несколько верст или на несколько минут. Бэзил, опытный охотник, лучше всех знающий окрестности Мечты. И сам Алек, который пока не мог похвастаться какими-то особыми талантами.

Лыжи были практически бесполезны, к их шерсти лип влажный снег, и отрядники нацепили снегоступы. Ходить в них было целой наукой, Алек за короткое время совершенно выбился из сил, но не отставал от опытных ходоков, он шел на одном лишь упрямстве.

Когда Бэзил объявил привал, Алек заспорил, убеждая всех двигаться дальше. Охотник только пожал плечами, и они шли до самой темноты. Когда уже не было видно, куда ставить ногу, юноша сдался, сел в снег, содрал осточертевшие снегоступы. Торопливо развеяли снег и разложили костер, Криста взялась сторожить первую смену.

Алек не мог уснуть. Тяжелый путь не давал ему мгновения задумываться, но с наступлением ночи пришли мысли, не дающие уснуть, несмотря на усталость.

В конце концов он все же погрузился в чуткую дрему, где причудливо смешались явь и сон. Он увидел темные силуэты деревьев, между которыми пульсировал багровый огонек боли и страха…

– Ты чего? – Дежуривший вторую стражу Дерек удивленно смотрел на Алека. Проснулись остальные.

– Мы должны… Я должен… Я видел… – задыхаясь, выпалил юноша. – Мне надо идти!..

Криста подошла близко, взяла его за уши и заглянула в глаза. Отрывисто кивнула:

– Нас подожди.

Алек приплясывал на месте от нетерпения, ему казалось, что все копаются как стая куриц. Едва Криста затянула последний ремень, Алек сорвался с места.

– Да куда ж ты, черт!.. – раздалось вслед отчаянное.

Он шел на запах боли, улавливая его всем существом. Алек не замечал протянутых веток, проламывался сквозь кустарник, несколько раз упал, набрал снега в очиги и в рукавицы. Краем сознания он слышал треск и ругань за спиной. Не отстают, хорошо.

Внезапно под ногами разверзлась пустота, Алек не успел остановиться и с воплем полетел в пропасть…

– Патэ Киош!

Сон манил, затягивал. Игла блистала в свете Луны, а он…

– Патэ Киош!

…любовался этим сказочно прекрасным и страшным зрелищем. Луна никогда не была такой большой…

– Патэ Киош!

Первым душевным порывом проснувшегося пастыря было желание удавить разбудившего его Ламана.

– Что случилось? – недовольно осведомился старший патэ. Дыхание патэ Ламана было наполнено тревогой.

– Даника Дораж… убежала.

– Как это произошло? – Патэ быстро оделся, снял со стены и прицепил к поясу короткий широкий меч, зарядил громобой.

– Вы как будто не удивлены, патэ…

Киош почесал в затылке и к собственному удивлению понял, что действительно не удивлен. Словно подсознательно ожидал чего-то подобного.

Они быстро шагали к чертогу, Ламан вполголоса рассказывал. Араган Дораж еще днем был пьян, а после посещения пастыря выпил еще, побил жену, хотел побить дочь, не нашел ее и завалился спать. Вечером Мариа разбудила мужа, вылив ему на голову ушат холодной воды. Когда до затуманенного алкогольными парами разума дошло, что Даники до сих пор нет дома, Араган мгновенно протрезвел и прискакал к чертогу, загнав коня, причем чужого.

Наскоро расспросив бледного, как Ночной Хозяин, мужика, Валентино Киош помял в руках рубаху Даники, поглядел в глаза отцу.

Живая

Одна вокруг нет людей лес

Тем легче. Он уже приблизительно знал направление. Подозрение превратилось в уверенность.

В ближайшем лесу никого не было… за рекой…

Поселянин когда-то был неплохим охотником, но годы и горе взяли свое. Он огрузнел, ослаб. А еще он не видел во тьме. Когда Дораж стал настаивать на своем участии в ночном походе, патэ Ламан пристально посмотрел ему в глаза, и тот обмяк…

Пастыри шли по запаху мысли. Это требовало постоянной концентрации внимания, но патэ Киош был опытным священником. Вдобавок он был зол на Данику, это прибавляло сил.

Через несколько часов пути старший пастырь почувствовал, что рядом кто-то есть.

Жива беспокоилась, словно поверхность озерца, в которое бросили камень. Патэ зажмурился, пытаясь разглядеть возмутителя спокойствия.

– Даника, – позвал он…

Пропасть оказалась не такой уж большой. Алек кувырком покатился по склону, вздымая тучи снега и вызывая маленькие лавины. На секунду он потерял сознание, но протянул руки, пошарил в теплой тьме и выдернул себя из беспамятства.

Ощупал голову, руки, ноги. Кажется, все цело. Отбитый бок, боль пульсирует в шишке на лбу…

Раздался звук. Алек смахнул снег с физиономии и удивленно уставился на темное пятно прямо перед ним. Пятно зашевелилось, как зашевелились волосы на затылке Алека. Дохнуло густым звериным запахом…

Медведь, пронеслось паническое. Темное создание поднялось во весь рост…

…и превратилось в девочку в огромной дохе.

– Ой, Алек… а я тебе нож принесла…

Тогда Александр шагнул вперед и обнял свою сестру.

– Я знала!.. Я всегда знала, что ты жив, откуда-то знала совершенно точно!.. Сначала пастыри говорили, что ты утонул в Мете, потом пришел патэ Киош и сказал… Ой, мамочки!

Ее возбужденный шепот прервался всхлипом боли.

– Что, прямо так и сказал? – осведомилась Криста.

Алек с трудом удерживался от того, чтобы оттолкнуть ее и самому заняться ногой сестры, хотя в целительстве не понимал ничего.

Девушка посвистывала сквозь стиснутые зубы.

– Сейчас попробуем поправить… Помоги, убери ей боль!

Кажется, она обращалась не к нему, но парень решительно придвинулся ближе, растопырил пальцы, подражая Рите, когда та лечила пострадавшего в схватке с вепрем Ника. Алек не умел убирать боль у других, только у себя, но не мог позволить, чтобы кто-то…

Даника тихо ахнула, когда теплый, избавляющий от боли поток устремился к ее лодыжке.

– Ты… ты умеешь…

– Ерунда. – Он чувствовал боль в собственной ноге.

– Но ты же погонщик ветров, не целитель…

– Это совершенно не важно. Ты тоже сможешь научиться.

– Скоро? – спросила сестра.

– Я учился месяца четыре, – честно ответил Алек, хотя его Проводник дергал за язык соврать. Даника подвигала ногой, шевельнула пальцами, сказала, что ей не больно, почти, слезы блестели в глазах.

Криста быстро провела пальцами, на коже остались красные следы. Девушка пискнула и прикусила губу. Войя покачала головой:

– Ничего не поделаешь, разводите костер. Если бы она сломала ногу, я бы ухитрилась сделать так, чтобы она могла идти, а вот с растяжением не получится.

– Больно? – обеспокоенно спросил Алек.

– Не больно… почти…

Быстро развели два костра. Даника поела, залезла в спальный мешок брата и продолжила свой рассказ. Но сначала потребовала у всех осенить себя Знаком. Алек с усмешкой повел рукой, выводя два треугольника один на другом, остальные повторили символ веры. Даника успокоилась.

У Бэзила были запасные одеяла. Алек старался не шевелить ногой, которая все еще болела. Он вертел в руках нож, принесенный сестрой, тот самый нож, что подарил ему отец в день, когда сын ушел из дома в Школу. Рукоять была новая, неудобная – старая сгорела в очистительном огне.

Они говорили и не могли наговориться. Алек поведал о сулившем смерть подслушанном разговоре, о бегстве Проклятых, о жизни среди Фременов… Сам расспрашивал сестру о матери и отце, о том, что произошло в Дорнохе за время его отсутствия, но она мало могла ему поведать. После того как он оказался в деревне Проклятых, Доражи ни с кем не общались.

Правда, про Даниэла она могла ему рассказать. Бывшего лучшего друга вроде бы не заботило, что все от него отвернулись. Неприязни деревенские подростки не скрывали, но задевать его в открытую остерегались. Когда пришла пора свадеб, папаша Дэна попытался выпросить венок у Ристов, но нарвался на резкий отказ.

От Алека не укрылся быстрый румянец сестры, когда она деланно беззаботным тоном рассказывала об этом. Он почесал в затылке…

Даника вдруг прервалась на полуслове, испуганно оглянулась вокруг.

– Кто-то окликнул меня, слышал?

– Нет… – растерянно сказал Алек, прислушиваясь. Но не услышал – почувствовал чужое недоброе присутствие.

Спина Бэзила, сидящего на страже, окаменела, Криста вздрогнула и рывком села, в синих глазах отражались угли костра и обрывки снов.

– Кто-то смотрит на нас… Он видит! – Сестра почти взвизгнула, вскочила, топор, воткнутый в поваленное дерево, выдрался и прыгнул ей в руку. Алек беспомощно оглядывался, сжимая в кулаке бесполезный нож.

– Это… это… патэ Киош! Это он смотрит на нас! Алек, спрячь меня! Помоги! – По щекам Даники текли слезы.

Александр с проклятием сделал выпад ножом, наудачу ударил в ночь своей ненавистью…

Патэ Киош уже не кричал. Он только тихонько подвывал на одной ноте, пока Ламан тащил его на закорках через лес. Можно было бы попробовать докричаться до кого-нибудь в поселках, но он боялся. Впервые в жизни боялся пустить в ход мысль.

Младший пастырь видел, как ровные спокойные потоки Живы вдруг взорвались вокруг Киоша черной воронкой, и пастырь как подкошенный рухнул в снег. Одно черное щупальце случайно зацепило патэ Ламана, вся спешно возведенная им защита рухнула, и сознание окаменело от боли. Когда он очнулся, патэ Киош сидел в снегу и трясся, в глазах его не было ни капли разума…

Патэ Ламан не помнил, как выбрался из леса. Он снова осознал себя, когда стоял на коленях перед печью, шепча огненные стишки, которыми не пользовался с детства. Ламан выругался, вышвырнул все лишнее из сознания и рявкнул:

– Гори!

Полыхнуло так, что ему опалило брови. Пастырь оглянулся, недоумевая, где это он оказался, и едва справился с желанием бежать отсюда куда подальше.

Деревня Проклятых. Дом Александра.

Вместо этого пастырь достал меч и разрубил скамейку, отправил в печь. Когда стало тепло, он отрезал кусок козлиной шкуры с кровати и принялся растирать бесчувственное тело патэ Киоша. Тот очнулся, поглядел вокруг дикими глазами и стал вопить, требуя немедленно увести его отсюда. Ходить он не мог, но ползал весьма резво. Патэ Ламан поднял меч – на всякий случай он не убирал оружие в ножны, – сжал зубы и ударил плашмя по затылку старшего. Впавший в детство пастырь охнул и обмяк, Ламан затащил тяжелое тело на койку и простер себя во Свете…

Зима наконец уступила весне. Пели птицы, просыпались деревья, на прогалинах уже вовсю зеленела трава, но в душе Даниэла наступала осень.

Она исчезла.

Александр вернулся за сестрой, и она ушла с ним.

До этого Дэн не представлял, что значит для него эта девушка. Ему нравилась сестра друга, в детстве они втроем водили воображаемые полки на страшных Еретиков, всякий раз одерживая победу…

Когда они повзрослели, играть с девочкой стало как-то несолидно, а потом и вовсе несовместимо с репутацией пацана. Даниэл помнил последнюю игру.

Она была за что-то обижена на них, и Алек, который всегда придумывал сюжет для новой игры, сказал, что Данику украли Еретики и они должны ее выручить.

Дэн в побитых и забрызганных кровью латах прорубил себе путь к подножию башни, где томилась пленница, отшвырнул сломанный меч, передал щит оруженосцу и взбежал по лестнице (взобрался по углу амбара). Даника, лазившая по деревьям и крышам не хуже мальчишек, сидела наверху, надув губы, и меньше всего походила на несчастную пленницу.

– Вы на свободе, сэнири!

А дальше произошло неожиданное. Девочка посмотрела на него и сказала, что она «запятнала себя гневом».

– Потому я должна остаться. А ты уходи, если хочешь сохранить свою жизнь.

– Но я должен спасти тебя, – запротестовал он, чувствуя, что игра вышла за пределы, очерченные другом.

– Тогда – убей. Быстрее, моя темная мощь растет, и скоро ты со мной просто не справишься. – Она отломила кусок коры от досок крыши, протянула ему. Дэн взял «кинжал» и неуверенно замахнулся.

– И помни, что я тебя любила. Прощай.

Кора хрустнула и сломалась, «сэнири» распростерлась на крыше и молча смотрела серыми глазами. Дэн встал на колени, ему вдруг стало настолько страшно, что он мог потрогать свой ужас руками. Впервые в жизни мальчик осознал текучесть времени, его невозвратность, и понял, что навсегда запомнит этот миг. Теплый, наполненный летними запахами ветерок, этот серый совершенно незнакомый взгляд, обжигающее прикосновение, когда он, согласно правилам игры, протянул руку и закрыл ей глаза.

Оглянулся, рядом на крыше стоял Алек. Друг не улыбался, в свете солнца ярко сверкала седина на его висках.

– Я погиб внизу, защищая вход башни, – сообщил он серьезно. – Ты должен уйти не оглядываясь.

– А я погиб здесь, – решительно сказал Дэн. – Когда я убил ее, темная сила освободилась и сломала крышу башни, и я погиб под обломками. Я бы мог спастись, но не желал того, ибо тоже любил ее.

– А башня обрушилась, и нам троим был воздвигнут курган, достойный древних королей и даже Титанов. Да, так все и было.

– Да, так было…

Даника ничего не сказала, только потерла ссадину около ключицы, куда пришелся удар «кинжала». Она встала, не глядя на брата и его друга, вытряхнула опилки из волос и легко махнула с крыши сарая.

Да, так было…

Патэ Ламан привел в деревню патэ Киоша. Старший пастырь выглядел так, словно ему пришлось схватиться врукопашную со всеми тварями Проводника, и Дэн перестал надеяться, что Данику спасут.

Значит, надо заняться этим самому.

Он хорошо подготовился к походу. Сказал родителям, что два дня подряд будет ночевать у родителей мамы в соседней деревне, потому что старики попросили его помочь кое в чем. Сказал бабушке и деду, что долго не покажется. Собрал еду, стащил у отца охотничий нож. Батя не скоро заметит пропажу.

Наступил день, который юноша назначил для своего ходжа. Больше тянуть нельзя, вот-вот пойдут реки. С утренним туманом он выбрался из деревни, к полудню добрался до деревни Проклятых.

Ему хотелось бежать вон со всех ног, но именно поэтому он спустился в долину. Деревня выглядела мирно и спокойно, даже не верилось, что здесь жили отродья людей, поверенные дум Проводника. Рассказать кому, не поверят…

Дэн решился, толкнул дверь, отскочил. Ничего. Тогда он осенил себя Знаком, потянул ручку на себя и вошел внутрь.

Несмотря на запустение и пыль, в доме было уютно и не пахло ничем сверхъестественным. Ему сразу стало ясно, что здесь раньше жила девушка. Эта мысль потрясла Даниэла, раньше он как-то не думал, что девушки тоже могут быть Избавленными.

Тем более нужно поторопиться!

Но он все-таки заставил себя поесть холодного мяса, заглянул в остальные дома. Без труда определил дом Алека, самый новый из пяти. Кажется, в нем кто-то недавно был. Неужели…

Еще в одном доме были чучела птиц и черепа животных, предназначенные, несомненно, для темных обрядов. В последний дом Дэн не решился зайти. Древний, заброшенный, он полностью соответствовал рассказам бабки. Старые деревья окружали его со всех сторон, окна таращились из голого сада темными провалами. Даниэл, испытывая себя, повернулся к дому спиной и пошел нарочно неторопливо…

* * *

Дэн проснулся от холода. Два костра, между которыми он спал, приугасли. Он подбросил еще хворосту, посмотрел на светлеющее небо.

Пожалуй, пора идти. Уснуть все равно не удастся.

Парень пожевал холодных пресных лепешек и поднялся. До восхода солнца он успел пройти несколько верст. Запели птицы, верхушки самых высоких деревьев окрасились золотом.

Дэн встретил рассвет на берегу большой реки. Это, должно быть, Мета. Пока он шел, было даже жарко, но стоило остановиться, холод мгновенно забрался под куртку. В лесу от снегоступов было уже мало проку, Дэн взял их специально для реки.

Лед держал, хотя под ногами мгновенно расцветали радужные трещины. Безмолвно шепча молитву-оберег, ощупывая перед собой лед мыслями, он перешел на ту сторону.

Слава Космосу …

В полдень он устроил короткий привал, доел остатки прихваченной пищи. Дальше придется охотиться.

Но охотиться не пришлось. Он посмотрел в Живу и вдруг обнаружил совсем рядом поселение людей. Пошел вниз по реке и очень скоро вышел прямо на деревню.

От неожиданности Дэн попятился и уперся спиной во что-то острое.

– Стой смирно, – посоветовал мужской голос с неуловимо чужим произношением. – Кто таков?

– Я человек…

– А я думал, тролль. Куда идешь?

– Сюда. – Дэн пошевелился, наконечник копья уперся сильнее.

– Не дергайся. Куртка хорошая, жаль, если придется испортить.

Облившись холодным потом, Дэн замер.

– Из какой деревни?

Парень собрался соврать, но Проводник знает почему ответил честно.

– Еще один! – удивился голос. – Ладно, можешь повернуться. Медленно.

Дэн повернулся. Медленно.

Обладатель страшного голоса оказался совсем нестрашным. Дэн принял бы его за гнома, если бы не знал, что гномов не бывает. Или бывает?.. Низкорослый, заросший до самых глаз и грязный. В руке у него было короткое копье, за плечами лук, у пояса колчан, полный двузубых стрел, и несколько птиц.

– Хорош, – грязнуля прицокнул языком, – пошли познакомлю с риваном.

С кем? Дэн, успокоившийся было, снова запаниковал.

В деревне их появление никого не удивило. А вот сама деревня удивила Даниэла и подтвердила его худшие предположения.

Галичная россыпь, видимо, давшая название деревне, тянулась на два перелета стрелы в обе стороны. У Галиков не было охранной черты, не было чертога, лишь несколько сторожевых вышек. Зато около нагромождение камней, несомненно, для языческих обрядов и жертвоприношений…

– Светлого дня, – поздоровалась с ними маленькая девочка. Дэн даже вздрогнул, услышав древнее приветствие в этом языческом поселении. Провожатый ответил на приветствие, Дэн немного помедлил и поздоровался тоже.

– Иссе один? – спросила девочка, лукаво глядя на него.

– Где риван?

– У него опять плохое настлоение. – Девочка помрачнела, похоже, она принимала проблемы неведомого ривана близко с сердцу. Чего нельзя было сказать про Дэна. Риван… Звучит как имя диковинного и вряд ли дружелюбно настроенного животного.

– Ничего, у меня есть то, что его развеселит.

Даниэл сглотнул. Они прошли через деревню, провожатый отвечал на приветствия, пленник молчал.

За околицей была тренировочная площадка. Конь, дергающий свежую травку, приветственно фыркнул, человек с луком обернулся…

Сначала он увидел только глаза. Серые, вопрошающие, они проникли до самого дна души, и от них не могло быть секретов. Такие глаза бывают у пастырей. Еще такие глаза у Проводника, но у него они разноцветные, кажется…

Блеск уколол глаза. Дэн моргнул и посмотрел еще, куртка на могучей груди стрелка была распахнута, и два скрещенных серебряных треугольника на конопляном шнурке были подставлены Солнцу…

Должно быть, от облегчения ноги у него подкосились, потому что маленький человек подхватил его под руку, а стрелок обеспокоенно спросил:

– Ты что, парень, давно не ел?

Дэн помотал головой, не в силах отвечать.

– Из Дорноха он, – сообщил маленький.

– Еще один. Вот что, Норик, накорми-ка парня да в баню своди, что ли… И сам не забудь сходить…

Они зашли во двор дома на окраине, на шею отцу с визгом кинулась маленькая рыжая девчонка, вокруг прыгали собаки. Рыжий обнялся с женой, которая была выше на полголовы, представил пленника.

– Еще один, – женщина нахмурилась, – ох, не будет добра…

Дэн испугался, но она тотчас ласково ему улыбнулась, вдруг напомнив мачеху. От мыслей о доме защипало в носу.

Названный Нориком (ну и имя, какая-то собачья кличка) сказал смущенно пленнику:

– Если ты не очень голодный, то давай-ка сначала в баню…

Он вылил на себя пару ведер и оказался рыжим, как и его дочка. Дэн втихомолку разглядывал белое после зимы тело, но нигде не увидел знаков Проводника. Человек, поймавший его около деревни, был самым обычным, если не считать рыжины, что во все времена считалась признаком колдуна, и роста. Но колдуны не терпят бани, а Норик тут же ушел в парилку, заявив парню, что после месяца скитаний надлежит вымыться как следует.

Дэн попытался припомнить все страшные истории, какие рассказывала прабабка, и лишь запутался окончательно.

Вещи Норика были чуть малы Даниэлу, но его собственные уже мокли в деревянной лохани. Норик остался в бане, крикнул, чтобы жена накормила гостя. Выходит, он уже не пленник, но гость?

Дом был маленьким, но опрятным, в углу мерцал начищенный Знак. Икон не было.

Рыжий вынырнул из пара только за тем, чтобы голышом сбегать до реки, пару раз окунулся и вернулся в баню. Парился он долго, основательно, измочалил не менее трех веников, извел на пар ведро кваса. Жена, которую звали Линда, несколько раз выскакивала из дома и сердито кричала в пар, что птица, которую он принес, давно поспела, но рыжий словно хотел отмыть свою рыжину. Он парился так долго, что Дэн устал бояться и даже немного заскучал.

Но вот Норик вышел, замотанный в полотенце. Рыжину он не отмыл, наоборот, кожа почти сошлась в цвете с волосами. Хозяин дома хлебнул темного напитка и строго спросил у Дэна:

– Тебе пиво можно?

Повинуясь одному движению кустистых рыжих бровей, Линда налила гостю хмельного.

– Ставь еще, сейчас риван придет, – распорядился Норик. Хозяйка ахнула, торопливо нырнула в подпол, на свет появились соленья, копчености, моченья…

– Но, хорош! Что он, по-твоему, Лунный Дракон, чтобы столько есть? Грибков возьми, парень, вкусные, язык откусишь…

От волнения Дэну кусок в горло не лез. Он прокашлялся и спросил как можно беззаботнее:

– А риван, это кто такой?

– Дык ты же его видел, – удивленно глянул Норик. – Тот, который на площадке стрелы метал… По этому делу Проди дюже силен.

Сероглазый стрелок и есть риван! Даниэл почувствовал, что камень с грохотом обрушился у него с души. Язык зачесался спросить про Еретиков, но в доме, под священным Знаком…

Он не успел придумать вопрос поприличней. Раздался стук, Норик крикнул «войдите!», дверь распахнулась и риван шагнул через порог.

– Я риван Полесья, староста по-вашему. – Мужчина неопределенно махнул рукой куда-то в глубь и в даль леса. – Большое поселение примерно там.

– Даниэл Серхо Латтен из Дорноха.

– Далеко забрался от своих мест. – Аурус сел к столу, попробовал всего понемногу, нахваливая хозяйку. Дэн сидел как на иголках, ожидая продолжения, но риван словно забыл о нем.

Наконец Проди поглядел на заскучавшую девочку и посоветовал ей пойти погулять.

– Нам тоже пойти погулять? – с невообразимой смесью ехидства и почтительности осведомился Норик и даже привстал с места.

– Сиди уж, шуткун, – махнул рукой риван. – Без тебя в этом деле не разобраться.

В каком деле?

– В каком деле? – Норик вдруг посерьезнел и стал как будто выше ростом.

– В его деле. Рассказывай, парень.

– Вы ведь воюете с Еретиками? – жадно спросил парень, которого уже распирало. – Или собираетесь воевать? Вы живете совсем близко… Мне надо вернуть… Он был моим другом, а потом попал к Еретикам и… позвал сестру за собой… Понимаете?..

– Не понимаю, но если расскажешь все по порядку, то поймем.

Дэн прикусил губу, красноречием Бог его обделил.

– Ладно… попробую по порядку…

…Странный это был рассказ. Даниэл то забегал вперед, то возвращался к детским играм. Когда он рассказал, что патэ Киош вернулся из леса в ночь исчезновения раненым, Норик крякнул и почесал затылок, а риван откинулся назад и чуть не упал со скамьи.

– Раненым? – прошептал он. Даниэл растерянно замолчал.

– Дальше!

– Раненым… – повторил Дэн. – Ну и я понял, что никто Данику не спасет, кроме меня. И пошел.

– Достойное стремление, – сказал Норик серьезно, но парню отчего-то показалось, что над ним издеваются. Линда цыкнула на дочку, сунувшуюся в дверь. Проди молчал.

– Что с тобой делать, ума не приложу, – пробормотал он наконец с тоской. – Свалились вы на мою голову… Добро! Ночуешь у нас. Завтра Норик отведет тебя к Еретикам. Но лучше бы тебе вернуться…

– Нет!

– Как знаешь. Но должен предупредить – попавшие к Еретикам не возвращаются никогда.

Парень промолчал. Проди встал.

– Из лука умеешь стрелять?

– Ага… то есть да, умею.

– Пошли.

Алек сбежал с крыльца, потрепал по гриве Пегаса. Застоявшийся жеребец толкнул хозяина головой, фыркнул. Юноша засмеялся, вскочил на неоседланного коня, он ездил по-деревенски, с одной только уздой. Отзываясь на прикосновение босых пяток, чалый пошел легкой рысью, за деревней перешел в галоп, разбрызгивая лужи, поскакал вокруг деревни.

Майнус отправился по деревням навестить родичей и друзей, оставив вместо себя Эдмунда из Полесья. Высокий старик-вой был отличным учителем, но держался отчужденно, Алек скучал по старику.

Даника устроилась в каморке Кати, училась целительству. К неудовольствию брата, быстро сошлась с Линой. Целыми днями две девушки хозяйничали в общих кухнях, гуляли по лесу, Лина стала учить подругу стрелять из лука. Алек фыркал, но втайне от всех стал набивать руку в стрельбе. Если сестра обойдет его в войских умениях, то останется от позора только тетиву на ветку повыше приладить!.. Девки засмеют, друзья прохода не дадут…

Словно почувствовав настроение хозяина, а может быть, просто устав, жеребец перешел на рысь, потом на шаг. Алек его не погонял, слез, пошел пешком. Вошли в деревню.

– Эй, снова дрыхнешь на ходу?

Лина и Даника сидели рядом на заборе, болтали босыми ногами и перешептывались-пересмеивались, глядя на парня. Лина отпихнула морду коня, попытавшегося стащить у нее с головы венок из весенних цветов. Даника протянула Пегасу горбушку хлеба. Конь обнюхал, взял корочку мягкими губами и захрупал. Потом фыркнул девушке в лицо, Даника засмеялась, потрепала его по гриве.

– Прокатиться не желаешь? – вдруг спросил Алек. Даника отдернула руку, удивленно, почти испуганно смотрела на брата.

– Ты серьезно? – У радоничей езда на лошадях считалась привилегией богатых.

– Конечно…

Он подсадил Данику, она неуверенно взялась за поводья.

– Легше, мягше…

Конь всхрапнул, переступил ногами, но решил пока не проявлять норов. Пошел по кругу мягкой рысью. Даника счастливо визжала, Пегас фыркал, снисходительно косил глазом. Лина веселилась.

Верно, ох верно сказал Майнус. Все по-другому, все заново…

Он вспоминал прежние времена, когда все было просто и понятно. Отец, самый лучший человек на свете. Мать, красивая и строгая. Мудрый и добрый патэ Киош, который сдерживает натиск Еретиков из леса. Друг, с которым можно было ходить купаться и ловить раков, драться с островитянами и дергать девчонок за косы…

Он вспомнил Дэна таким, каким видел его в последний раз, и попытался вообразить друга повзрослевшим. Высоким, широкоплечим, уверенно шагающим… в сопровождении Норика…

Алек заморгал.

– Дэн, – тихо позвал он.

Дэн вздрогнул и повернулся. Смутно знакомый парень смотрел на него как на призрак. А рядом…

Дэн зажмурился, посмотрел опять. Она.

Она.

Она!

Рядом с братом. Рубашка с чужого плеча. Ленты в волосах. Широкий мужской пояс… на поясе нож…

Что-то попало под руку. Дэн посмотрел на свой пояс и увидел рукоять отцовского ножа.

Норик, сделавший пару шагов вперед, обернулся и поинтересовался, не увидел ли Дэн привидение. Парень кивнул ему и вынул нож.

Сверкнуло, и Даника стала медленно валиться набок.

В тот же миг ноги Дэна оторвались от земли, дыхание перехватило, сердце сжала когтистая лапа. Дэн увидел глаза бывшего друга, в них была смерть.

– Скажи, что она выживет, – попросил спокойно Алек. Вечность тишины. Потом всхлипнула Даника.

– Она выживет, – ответил девичий голос.

Алек вздохнул. И отпустил Узор.

Дэн шмякнулся оземь и как кошка вскочил, в руке блестел нож. Алек схватился за свой, но ножны были пусты…

Ловко, подумал он, шагнув вперед, руки скрестились и поднялись навстречу лезвию заученным движением. Но я ловчее, я сам научил тебя этому приему… Локоть Дэна согнулся неловко, и нож, завершая широкую косую линию, устремился к его животу…

Не убивай!

Горячая кровь хлынула на пальцы, тяжелое придавило ноги.

– Да… ни… – выдохнул Дэн и закрыл глаза.

* * *

Им обоим повезло.

Даника чудом успела уклониться от направленного в горло броска, нож ударил в левое плечо, скользнул по кости. Через полдня уже ходила. Даниэл получил рану серьезнее – нож начертил длинную полосу через всю левую сторону груди, прорезав плоть до ребер, и глубоко вошел под ключицу.

Дэн смотрел в потолок, не отвечал на вопросы, не двигался. Он, казалось, умирал, но вечером его ненадолго оставили одного. Он сорвал повязку, выскочил из травного дома, размахивая найденным скальпелем, и наткнулся на Шанку. Девочка завизжала на всю деревню и зашвырнула его на крышу сарая…

У него открылась рана, началась психическая лихорадка. Он бы сгорел в двадцать четыре часа, но Даника упросила Риту поговорить с парнем наедине. Что она ему сказала, неизвестно, но Даниэл стал выкарабкиваться.

Через три дня он был вне опасности.

Алек поздоровался с Димом, стоящим на страже, и вошел. Даниэл сидел на угловых полатях, подтянув колени к груди, и созерцал противоположную стенку. На появление Алека не отреагировал. Выглядел он не лучшим образом. Похудел, осунулся, черты лица заострились, в глазах появился опасный блеск. Внешне Дэн был спокоен, но Алек чувствовал его ярость.

Александр не знал, о чем говорить с бывшим другом. Любое сказанное слово будет ошибкой, любая мысль отвергнута… только потому, что он это сказал. Поэтому Алек просто сидел у порога.

Дэн поднял голову.

Юноши смотрели друг другу в глаза. Как и в упражнении с чашкой воды, время для Алека размазалось, он не смог бы сказать, сколько они так просидели.

– Пришел, – тускло промолвил Дэн.

– Пришел.

– Зачем?

– Просто так. – Алек пожал плечами, оглянулся – мимо прошла Шанка, он разглядел ауру сквозь бревна стены.

– Славно она мне врезала…

– Угу.

Молчание повисло в доме.

– Зачем ты хотел убить Данику?

– Обещал…

– Что?! Кому?!

– Ей. – Дэн не стал объяснять, напоминать об играх. Бывший друг не поймет.

Жива свивалась вокруг Дэна, мелькали мысли и чувства, это было красиво. Алек полюбовался еще немного и сказал:

– Рыс.

Дэн поднял голову, ответил не сразу, но все-таки ответил:

– Волкобой.

– Ты был моим другом. Даже, наверное, братом. Помнишь, как мы звали друг друга по этим тайным именам, помнишь нашу клятву древним радонским богам?

– Мы были маленькими глупыми детьми. – Дэн передернулся.

– Боги слышат детей.

– Ересь.

– Так вот, брат мой, я Еретик. Я волич теперь. И если ты еще раз попробуешь причинить боль моей сестре – я убью тебя. В память о нашем прошлом побратимстве быстро и без боли.

Алек взвесил на ладони свои слова.

Слова были тяжелы.

Слова имели темные оттенки.

Слова пахли кровью.

И он понял, что действительно сможет.

Лишь на миг он ужаснулся тому человеку, каким становился. Потом вернулся холодный гнев.

– А еще я выясню, самостоятельно ли пришла тебе в голову мысль отправиться в этот… ходж. Знаю, тебе хватило бы глупости дойти до такого самому. Но если к этому приложили руку пастыри, я найду их и убью. Может быть, даже медленно и болезненно.

И он знал, что у него хватит силы воплотить обещанное.

Алек встал и ушел. Дэн прищурился, глядя сквозь стену. Тот, кто притворялся другом, перекинулся парой слов со стражником и пошел прочь.

Неловко орудуя одной рукой, Дэн выдернул завязку из рукава – коротка. Вытянул из другого. Расшнуровал очиги и связал веревочки вместе. Длина вполне приличная.

Нет! – грянуло набатом. Дэн скорчился, сжимая голову ладонями, пытаясь спрятаться от страшного голоса.

Повинуйся мне, раб!

Покорись!

Покорись!

Кровь выступила на бинтах. Дэн катался по полу и колотился головой о лежанку.

Господин… господин…

– Ну как? – спросила Лина.

Алек споткнулся, недоуменно оглянулся, соображая, куда попал. Он шел куда глаза глядят, оказывается, они глядели сюда.

– Этот дурак даже не желает слушать, – буркнул он.

Сидевшие на заборе девушки переглянулись.

– В этом вы с ним похожи, – заметила Даника.

– Чем похожи? – поинтересовалась Лина, кинула странный взгляд. В последнее время ему все ее взгляды кажутся странными. – Тем, что не желают слушать, или тем, что оба дураки?

– Ага… – Алек моргнул, помотал головой. Даника была без рубахи, плечо перехвачено повязкой, а на груди… богато шитая женская лента. И лента смотрится вполне.

М-да, выросла девчонка, не успели оглянуться. Того и гляди, осенью придут просить венков… хотя у воличей этот обычай шиворот-навыворот…

– Куда это ты уставился, братец? – поинтересовалась Даника.

– Больно?

– Немного. – Сестра шевельнула рукой. – Заживет…

…И зажило.

Давным-давно, в начале всех времен,

Когда

Последний свет творения

Еще

Не расточился мраком,

Война,

Титанова великая война

Гремела…

Война затмила Солнце и Луну,

Светила,

Обратила скалы в спекшийся песок

Нечистый,

Спалила землю в бесплодный пепел,

Прах,

Вода кипела, обратившись паром

Ядовитым,

Шли ветры злые,

Аэр

Нес зловоние

Смерти…

Земля кричала,

Истерзанная,

Мертвая планета…

Создания,

Великие и в мудрости, и в силе, и во зле,

Погибли,

Уничтожив себя сами, и после

Смерть

Владычествовала череду веков…

Но зри —

Сколь дивен Бога мир!

Из праха

Он восстал и залечил все раны!

И ныне

Воздух свеж, пригоден жизни

Вот скалы,

Расколотые молниями Первых,

Они сточились

Ветрами и поросли уж камнеломкой,

Вот реки

По трещинам в земле несут волну,

И снова

Зеленые леса смеются шелестом!..

Напоминанием

Лишь только Злые Земли

Служат,

Там, далеко, за новыми горами.

Они

Расскажут людям о безумье

Первых,

О силе наших пращуров,

Титанов,

Чтоб мы не повторили их ошибок…

Авторство химна приписывается Кристе Альван

…Прошло много дней, и этот начинался как обычно в череде себе подобных. Алек проснулся рано, отправился на игровую поляну. Днем в новых синяках и ссадинах зашел в дом только для того, чтобы взять лук. На стрельбище толпились подростки, молодые войи. Даника гарцевала на Пегасе, повязку уже сняли, но девушка пока не касалась лука.

Алек выстрелил издалека и подхватил стрелу мыслью, ведя насколько достало воли. Стрела ударила в центр мишени. Лина снисходительно кивнула, натянула тетиву, промедлила мгновение и стрела с белым оперением впилась в центр щита так близко к его стреле, что между ними нипочем не поместилось бы еще одно древко. Алек послал еще одну стрелу, попал в край щита.

Даника хихикнула и тут же притворилась, что ни ее, ни Пегаса здесь нет. Алек бросил еще одну стрелу, наконечник срезал белое оперение и стрела вонзилась вплотную к остальным.

Лина хмыкнула:

– Стрелу испортил, выпендрежник… – Она начала говорить что-то еще и вдруг запнулась. Карие глаза наполнились ужасом, от щек отхлынула кровь. Жива плеснула в разные стороны, как вода озера, в которое Амар бросил свой молот, и в следующий момент девушка пронзительно завизжала.

Бегите

Боль кнутом хлестнула Алека, он скорчился, закрыл ладонями уши, пытаясь спрятаться от голоса смерти. Что-то легко ударило в спину, он упал на колени, с отрешенным интересом разглядывая стрелу, выставившую из его груди окровавленный наконечник, и умер.

Встань

Скорее

Должен предупредить

Скорчившись, он лежал в луже, желая только одного – чтобы все оставили его в покое. Но покой все не приходил.

Предупредить предупредить предупредить всех

Скрюченные пальцы рванули ворот, прикоснулись к тому месту, где длинный граненый наконечник раздвигал его ребра…

Ничего. Нет там ничего. Нет совсем ничего, ничего нет.

Потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что смерть пришла не к нему.

Встать! – Знакомый голос, он снова на игровой поляне, молодой наставник орет, приказывает подняться. – Встать ученик покой будет потом ты не сдох еще!

Алек схватился за солнечный свет, успел увидеть, как в нем растворяется чей-то силуэт. Успел узнать и попрощаться.

С трудом поднялся, цепляясь за то, что было перед ним, проморгался и обнаружил, что перед ним была Лина. Ее голос доносился откуда-то издалека. Алек сгреб девушку в охапку, подозвал Пегаса. Он не знал пока, что случилось, но было ясно, что что-то ужасное.

Он подсадил Лину за спину сестры, хлопнул Пегаса по крупу. Лина дергала поводья, что-то говорила о том, что никуда не поедет без него, Даника ей вторила. В отчаянии юноша простер мысль и создал боль, стегнул коня силой Бога, как кнутом…

Пегас заржал, взвился на дыбы, едва не сбросив наездниц, и дернул с места в бешеный галоп. Алек повернулся к лесу, продолжая мыслью отслеживать коня, на котором сейчас уносились в будущее два самых дорогих для него человека.

Из леса выбегали засадники второго круга. Сейчас братьев Али и Сагана не узнала бы и родная мать. Старший, Али, шатался, по лицу текла кровь, Саган поддерживал его. Они попытались пройти мимо Алека, явно не замечая его, когда он схватил Сагана за рукав, тот попытался ударить его, уронил брата и свалился сам. Илину волокли двое, а Влад нес Шанку и Гнома, два клубка живого огня. Дети держались за руки, Узор вокруг них кипел первозданным хаосом, и ветер едва не валил с ног, дул во все стороны.

А из леса…

Алек открыл рот, поперхнулся ветром и закашлялся. Из леса, как в кошмарном сне, выходили показавшиеся ему бесконечными ровные шеренги людей в одинаковой одежде, ступают в ногу, наконечники копий сияют, словно осколки солнца. Белые пятна одеяний патэ, которые для боя сменили балахоны на туники, серые сампо, черные рубахи баиров. Разум холодно подмечал несущественные детали, в теле была странная легкость…

Не останется никого, с тоской подумал он. Приказ ясен: убить.

Он вдруг оказался очень близко. Видел искаженные лица, чувствовал полные ненависти мысли солдат и спокойные – пастырей… Которое вели свое послушное стадо…

Враг мой передо мной.

Рука сама полезла в колчан, он на ощупь определил цвет оперения. Волчья для волков, стрела для хищников.

Не рукой сражу его -

Разящий рукой сражен будет.

Пятка стрелы скользнула по тетиве, и заскрипел натягиваемый лук.

Не оружием сражу его -

Разящий оружием сражен будет.

Жизнь за жизнь. Ты убил моего друга, я убью тебя.

Волей своей сражу его…

– Смерть нас рассудит!!! – закричал Алек и спустил тетиву.

Резкая боль ударила в основание большого пальца, отрезвила. Стрела бесполезно канула в вихри. Слишком далеко, даже лиц не разглядеть. Патэ Киоша не может там быть. Он обознался.

Я впервые стрелял в людей. Стрелял, чтобы убить.

Деревня была охвачена паникой. Из домов выбегали люди, метались перепуганно, кричали, собаки выли, возмущенно ревел Самсон.

Засадники и молодежь со стрельбища ворвались в деревню. Ряды копейщиков отчего-то замерли, в коричневом замелькали белые одежды – суетились пастыри. Наконец им удалось навести порядок в своей армии, и она снова наступала воличам на пятки. Первый ряд наступающих перешел на бег, ощетинившись копьями, второй остановился и вскинул луки…

Стрелы взлетели и ударились в стену ветра. Залп пропал впустую, но тут ветер агонизирующе взвыл и умер окончательно.

Макс с отчаянием повернулся, выдергивая лук из налучи, наложил стрелу, натянул. Тетива с хлопком лопнула, стегнула по рукам…

– Смотрите! – закричал кто-то, и все замерли в удивлении и страхе.

Задрожала земля, и высокие бревенчатые засеки на входе в деревню начали валиться на пути копьеносцев. Взвилось облако пыли, раздался нечеловеческий вопль. Бревна раскатились, чья-то могучая мысль играла ими словно соломинками.

В наступившей после грохота и криков тишине громом раздался тихий вздох Шанки, потерявшей сознание и обмякшей на руках Влада. Лицо Гнома было бело как мел, из носа бежала кровь. Алек устало уронил руку, повернулся, и люди попятились от него.

– Чего уставились?! Хватайте все что можно и бегите!!! – заорал он.

– Быстррро! Проверить все дома, хватайте детей и оружие, коней, собак, живо! – Макс с удивлением понял, что кричал он. Принял у Алека лук. Люди разбегались по домам, хватали все, что подворачивалось под руку.

– Нашла о чем беспокоиться!

– Сам же сказал, брать собак! – огрызнулась Кати, подхватывая за химон Клыка и засовывая в седельную сумку. Большеголовый щен сучил лапами и пищал, Рыжка бежала рядом, скулила жалобно…

На развалинах вскипели схватки.

Алек выскочил из длинного дома с мечом и наскочил сразу на троих. Его мастерства еле хватило, чтобы не пасть разрубленным на кусочки в первые мгновения боя, но тут рядом оказался учитель Хархан. Убил одного, второго разрубил мало не пополам. Меч застрял в грудной клетке, старый вой не успевал…

Меч Алека сам метнулся вперед, отведя вражеский, и возвратным движением чиркнул по руке, повернуться, страхуя клинком близко у тела и – выпад!

Глаза врага страшно выпучились, он выронил меч и стал медленно-медленно заваливаться назад, клинок с хлюпаньем пополз из тела. Алек смотрел, как гаснет сияние жизни, а руки его знали все наперед, освободили меч резким рывком с поворотом, не позволив тяжести упавшего тела вывернуть рукоять из ладони. Человек упал странно мягко, и сразу было видно – жизнь ушла.

Старый вой ударил Алека по лицу, загоняя обратно поднявшуюся к горлу желчь, пинком указал нужное направление.

– Защищай тех! – проревел он и взмахнул мечом, воющий клич рассек шум боя. Вооруженные как попало войи сплотились вокруг старика.

– Гранаты!

Полетели глиняные пузыри, взрывались, разбрасывали огонь и железную гальку. Незнакомый нияз кричал, надсаживая горло, звонкий голос Алии прямо-таки ввинтился в уши Алека. Парень побежал к своей нияз и вдруг оказался за старшего над учениками войями. Юнцы рвались в бой, пришлось чуть ли не кулаками вбивать мысль, что нужно отступать, защищаться и защищать остальных. Погибнуть в бою – невелика доблесть, попробуй умереть с пользой. А лучше совсем не умирать.

Занимался пожар, ветер был против атакующих. Воличи стреляли из луков, благо охотником в деревне был каждый второй, не считая каждого первого.

Алек остановился на окраине деревни.

– Ты чего? – Дим дергал за руку. Алек мыслью летел мимо боли, страха, смерти, прошел сквозь толстые глиняные стены…

Мастерская на отшибе. Масляная пакля, бутылки с зельями – заготовки гранат. Бочонки горюч-воды источают дурную вонь. Порох, разрыв-трава по отдельным каменным ящикам.

– Нет! Что ты делаешь! Там же наши!.. – Кто-то кричал, тормошил его, хлестал по щекам, пытаясь нарушить сосредоточение.

Хорас Хархан был на острие защиты. Он убил своего врага, оглянулся через плечо. Глаза стосемидесятилетнего старика и семнадцатилетнего юноши встретились. Хархан кивнул и отсалютовал мечом, снова повернулся к имперцам. Алек услышал хриплый мощный глас.

Давай, мальчик, покажи им, что такое Фремены. Делай, что затеял, нам уже не поможешь.

И Алек со всей своей силой обрушил огненный молот на стоящий наособицу полузакопанный в землю дом.

Земля вздрогнула под ногами. Взметнулся огненный фонтан, ветер сразу разнес, и пламя потекло по улицам.

В одно мгновение Мечта полыхнула со всех концов.

Люди шли неторопко, соблюдая порядок, словно и не беглецы вовсе, а переселенцы. Спереди и сзади караван охраняли войи, в центре дети, старики и раненые.

Молодые войи шли в конце колонны, старшие гнали их вон, но потом махнули рукой. Даника здесь же ехала на Пегасе, перед ней сидела Шанка и безмятежно спала. Девочка переутомилась, ей был нужен отдых.

– Эй, этот парень очухался!..

Даника потянула поводья, поравнялась с вороным.

– Ну, как самочувствие?

– Спасибо, хреново… – пробормотал «этот парень», со стоном выпрямляясь в седле, повел мутными глазами по сторонам. – Ой, извини…

Даника фыркнула.

– Прежде чем придет пора расстаться, я хотел тебе сказать, что всегда принимал тебя всерьез, – заплетающимся языком сказал Дэн. – Я прятался, скрывался, думал, что все изменится, уйдет. Вот и изменилось. Жалко, что все так кончилось…

– Что он несет? – тихо поинтересовалась девушка. Все смотрели недоуменно, а Дэн продолжал говорить всякую чушь, тихо, монотонно.

– Тогда я и понял… Давай теперь поцелуй меня на прощание и поедем каждый в свою сторону…

Искаженные усталостью, страхом и болью мысли выправлялись, снова пульсировали жизнью. Даника закрыла рот, оглядела ухмыляющиеся лица вокруг, покраснела. Вдруг перегнулась с коня и быстро чмокнула Даниэла в щеку. По физиономии парня медленно стала расплываться глупейшая блаженная улыбка. Он снова заговорил, уже веселее, перескакивая с темы на тему, что-то о детских играх, о старых клятвах…

– Эй, приятель. – Алек похлопал его по плечу, приподнявшись на ходу на цыпочки. – Угомонись, ты еще пока жив.

Дэн угомонился, посмотрел на друга детства, улыбка так же медленно начала пропадать.

– Жив?

– Жив.

Парень поразмыслил.

– Ты уверен?

– Уверен.

Дэн опять подумал, это действие явно нелегко ему давалось.

– Почему я себя так паршиво чувствую?

– Потому что Лина тебя стукнула.

– А почему Лина меня стукнула?

– Потому что ты болван.

– Не понял.

– Вот то-то и оно.

Дэн снова задумался, почесывая в затылке и вполголоса разговаривая сам с собой. Он не хотел уходить из деревни, Лине пришлось ударить его Живой, оглушив разум. В полуобморочном состоянии Дэн покорно позволил вывести себя из дома и усадить на коня.

Сестра поравнялась с ним, выражение ее лица яснее ясного говорило, что если он хоть самую чуточку ухмыльнется, то тут же пожалеет о том, что родился на свет. Алек привычно надел серьезную физиономию, как на уроках.

– Что это он нес и почему вдруг посчитал себя мертвым?

– Поверье. Помнишь, о Последнем Пути?

– Но ведь это же ересь.

Алек все-таки улыбнулся. Даника собиралась обидеться, осознав, как странно прозвучали ее слова, улыбнулась тоже.

Отголоском старых еретических времен ходило поверье, что после смерти души грешников и души добродетельных проходят вместе Последним Путем, где им предоставляется возможность сказать друг другу последнее «прости». А потом праведники отправляются к Богу, а грешников ждут Суд и ледяные просторы Холода либо раскаленные камни пустыни Базес.

Интересно, куда собирался Дэн?

– И как ты думаешь?..

– О чем? – Алек посмотрел на порозовевшее лицо сестры. – Гм… Ну, это уже твои проблемы.

– Мои… проблемы? – Даника бросила возмущенный взгляд. – Мои?!. Проблемы?!. Это его проблемы! Пусть сам!.. Мне до него!..

Она махала руками, возмущенно фыркала, но так и не смогла связать и пары внятных фраз. Шанка перестала притворяться спящей, тихо захихикала. Даника со злостью ударила Пегаса пятками, уставший конь шага не ускорил, посмотрел укоризненно. Словно извиняясь, она потрепала его между ушей, спрыгнула и ушла в начало каравана.

Вернулись нарочно отставшие отрядники.

– Никого, – лаконично доложил ниязам главный.

Когда из зарослей прямо под копыта коней выкатился чумазый и потный вой, его едва не прибили к дороге дюжиной стрел.

– Облако пыли впереди! – задыхаясь, сообщил разведчик.

– Все в лес! – срывая голос, заорал старший из войев.

К тому времени, как беглецы разглядели в Живе знакомый рисунок, беглецы уже укрывались в лесу, малышня за спинами подростков, впереди взрослые и войи.

– Кто?

– Наши!

– Наши!

– Наши!!!

Все принялись свистеть, орать и махать руками. Вершники едва не пронеслись мимо.

Осадив коня на всем скаку, Аурус Проди спешился и обнял старшего, потом Макса, чуть косточки не хрустнули.

– Сэнир Проди, что это вы такое… – начал ошарашенный юноша. Остальные полесы вели себя не лучше, они хохотали, плакали, обнимали родственников, знакомых, незнакомых – кто попадался под руку.

– Молодец, мальчик, молодец! – горячечно шептал риван. – Успел, смог вывести… А мы-то, как увидели, все сюда, едва не загнали насмерть…

Кони храпели, роняли пену.

Город потому и называется городом, что огорожен высокой стеной. Но никакой стены не хватит, чтобы полностью охватить постоянно растущее поселение. Огорожена была лишь часть Полесья. Строения, стоявшие вне стены, опустели, и их уже начали разбирать.

Люди пробирались через зону разрушений. Наружные дома ломались, бревна и камни переносили к городьбе. Между стеной и наружными строениями тянулось пространство чистой земли, там не рос кустарник, трава была скошена. Люди копали рвы и насыпали валы.

Алек никогда не был в Полесье и теперь с удивлением рассматривал высокие стены, мощные, с каменным основанием, башни, ворота из толстых струганых бревен. Когда подъехали ближе, Алек понял, что глаза его не подводят – ворота действительно были подъемными, как в городах империи. Ему довелось побывать в Таноре, но больной, почти умирающий, он не глазел по сторонам и запомнил все смутно – величавые каменные стены, высокие башни, гудение церковных колоколов, мысли сотен людей…

Из Танора мысли его перенеслись в Школу, где наставники сначала тщательно пестовали его природный талант, а потом попытались его сломать…

Ярость толкнулась в виски.

Город стоял непоколебимо, но юноше отчего-то показалось, что стоит ему захотеть, и частокол из несгораемого черного дуба вспыхнет веселым трескучим пламенем, а камни потекут малиновой лавой, которую исторгают Курные Горы на западе…

– Сколько же здесь живет народу!.. – с благоговейным трепетом сказал Джо. Алек мотнул головой, морок рассеялся.

– Кто ж его считает, народ-то. Но тыщ пять, я думаю, живет, – откликнулась Лина.

Они вошли в широкие ворота.

– Вот он. Этот парень руководил отходом с игровой поляны до самой городьбы деревни.

Макшем старался осознать, что сказал Бэзил. Юноша трудился на стенах, когда прибежал мальчишка и сказал, что круг требует его к себе. Зачем, удивился Макс. Маленький гонец пожал плечами и сказал, что негоже заставлять старших ждать. Макс еле успел отряхнуться от стружек и стереть смолу с рук.

Дом круга велик, но все равно в нем было тесно. Два десятка человек – круг. Самые уважаемые и влиятельные воличи, войи, цеховые мастера, главы больших семей. Выставленные подковой столы, чтобы все люди круга видели сидящего в центре…

Макшем стоял в прицеле взглядов людей, привыкших приказывать и самолично отвечать не только за себя – за многих.

И под этими взглядами Макс вспомнил и понял.

Он был на игровой поляне. Он стрелял в имперцев. Он орал на других стрелков, указывая, куда стрелять. Он раздавал зуботычины младшим, веля отходить, помогал тащить раненых…

Он… руководил?

Я руководил, осознал Макс.

Его попросили подойти ближе. Макс подошел.

– Ты не вой, – сказал незнакомый вой, разглядывая его руки.

– Я не вой, – отозвался Макс.

– Ты даже не волич, – сказал носатый старик.

– Я радонич, – ответил Макс.

– Расскажи.

Макс закрыл глаза, не в силах больше выдерживать пронизывающие взгляды. И стал рассказывать.

* * *

Чей-то дух стоял рядом, кто-то сильный и умелый равнодушно пролистывал его эмоции. Юноша не стал противиться. Наверное, он бы и не смог.

Рассказ оказался коротким. Молчание повисло в избе. Потом кто-то задал первый вопрос, и стоящий рядом велел отвечать не задумываясь. Макс почувствовал, что его воля прогибается под неспешным могучим напором чужой. Он стал отвечать не задумываясь.

Допрос закончился, и собрание загомонило сдержанно. Равнодушная воля отступила, Макс перестал ощущать давление взглядов и открыл глаза. Люди круга переглядывались, перебрасывались репликами, обменивались мыслями, наконец примолкли, кто-то велел подойти ближе. Сейчас объявят приговор.

И приговор объявили. Проди встал и нагнулся через стол, потрепал Макса по волосам.

– Молодец, паря. Не миновать тебе пояса ривана, а то и хеттмана…

Ему велели остаться, и он устроился в дальнем углу, снова не в силах поверить тому, что случилось. Первый риван воличей, хеттман Проди Хитрюга сказал это. Не миновать тебе пояса…

– Потом они остановились отчего-то, и молодые ушли с игровой поляны, Алек завалил ворота, – продолжал рассказывать Бэзил. – Была сеча в самой деревне. Хархан велел нам уходить, сам с двумя десятками войев задержал продвижение.

Когда мы выходили из деревни, Алек поджег деревню. И посевы.

Слушатели переглянулись, кто-то присвистнул.

– Этот ваш… Алек, да, он что, все сделал один?

– Не заметил, – устало ответил Бэзил. – Мне было не до таких тонкостей. Макшем?

Макс мотнул головой.

– Не знаю.

– Что было дальше?

– Вывели людей, вынесли раненых, переловили табун лошадей, что был у деревни, и пошли.

– Зачем вы, чудаки, в Полесье-то отправились? – поинтересовался Проди. – Ведь Белокамье ближе.

– Я подумал, если за нами будет погоня, то нужно дать остальным больше времени. А мы в случае чего могли бы укрыться в лесах.

– Верно, правильно, – заговорили люди круга.

Дверь открылась, высокий вой со свежим шрамом через все лицо пророкотал:

– Какой-то парень просится до вас.

– Давай, – сказал Проди, и на пороге явился Алек.

– Вы звали меня? – поинтересовался молодой вой, нервно переступая с ноги на ногу.

– Нет, – удивленно ответил Проди и только потом сообразил и восхитился – парень чувствует, когда о нем говорят!..

Алек неуклюже поклонился и уже собирался выйти, но споткнулся на пороге.

– Что-то еще?

Юноша медленно повернулся, сглотнул, избегая глядеть людям в глаза.

– Я прошу сэниров… то бишь круг назвать меня хаман-войэ.

– Что?!

Люди вскочили, заговорили все разом. Проди грохнул по столу кулаком, и воцарилась тишина. Риван хмуро разглядывал мальчишку, тот переминался с ноги на ногу и был бледен как Ночной Хозяин.

– Откуда ты знаешь о хаман-войэ? – спросил наконец Проди.

– Рассказывали. – Парень дернул плечом.

Риван завязал себе узелок на память серьезно поговорить с войями.

– С чего это ты вдруг решил стать хаман-войэ?..

– Я сжег Мечту, – с каким-то вызовом сказал Алек. – Спалил дотла. Думал, так будет лучше, но…

– Ты говорил с Харханом.

– Да, но…

– Он сказал тебе «делай».

– Да, но ведь…

– Жива показала тебе, что прикрывающие падут все.

– Да, но ведь они были еще…

– Молчать. Любой вой может предложить своему старшему идею, и старший может отвергнуть или принять ее. Во всех наших землях нет… не было войя старше и опытом, и званием, чем Хархан. Он одобрил твою мысль и приказал тебе делать. Ты сделал все по правилам. Скажи, если это не так.

Алек не мог найти слов.

– Да… я сделал все… все по правилам. Но по правилам еще не означает правильно…

– Верно, – сказал Проди ласково-безжалостно. – Но с этим тебе придется разбираться самому. А мне некогда возиться с тобой, и, если честно, меня уже тошнит от тебя. Если я еще раз услышу о хаман-войэ, я вспомню еще один древний обычай и прикажу всыпать тебе на площади сто плетей. Пошел вон.

Алек вылетел с горящими ушами, Макс вскочил, Проди велел ему сесть и обратился к рыжему низкорослому охотнику:

– Норик, почему бы тебе…

– …Не пойти вытереть ему сопли? – Норик встал. – С удовольствием. Мое любимое занятие.

– Не дергайся. Ты все сделал как надо.

– Правда? – Алек обернулся, маленького охотника он знал, Норик привел Дэна в Мечту… которой больше нет.

– Не знаю, – признался Норик. – Но если ты сделал то, что мыслил верным, и исправить ничего нельзя, то какой смысл терзать себя?

Алек подумал.

– Наверное, никакой. – Он поддернул рукав, скрывая царапины на тыльной стороне запястья.

– Я видел, как эта женщина накинулась на тебя. Она потеряла мужа, сына и двух братьев.

Слова остались висеть в воздухе.

– Сказать тебе кое-что?

– Скажите…

– Нам не с руки с тобой возиться.

– Чего?! Я и не хочу, чтобы со мной возились!

– Ну так чего ты раскис?! – почти выкрикнул Норик. – Ты вой или где?!

– Вой!

– Тогда воспрянь духом! Вой должен сражаться с врагом, но сохранять собственную жизнь. Ишь ты, хаман-войэ! Что толку от мертвеца? Ты нам нужен живой, ясно? Очень нужен!

– Я… – кажется, Алек подавился своими горестями. – Нужен?.. Но я только…

– Ты один из самых сильных мыслью подростков, ты почти мыследей. Еще не в курсе?

Алек хватал ртом воздух.

– Только опыту маловато. Лет этак через двадцать ты догонишь Эдмунда, а к шестидесяти сравняешься с Майнусом. Алек, твой талант бывает раз в поколение!

Алек покачнулся,

земля ушла из-под ног, он парил в воздухе, теплые потоки трепали длинные волосы, двубортный плащ вздымался, норовя закрыть лицо. Лина засмеялась, зажимая коленями подол юбки. Александр одернул плащ с барсом и увидел

перед собой маленького рыжего человека, похожего на гнома. Норик смотрел внимательно, нетерпеливо.

– Никто не даст тебе утешения. И время не лечит такие раны. Ты всегда будешь себя спрашивать, правильно ли поступил.

– И?..

– И! – рявкнул Норик, юноша вздрогнул. – И ничего! Это случилось, это свершилось, и этого уже не исправить! Думай о будущем!

– Да, – Алек чуть было не ляпнул «наставник», – да, сэнир, я буду думать о будущем.

Норик улыбнулся устало.

– Ну что, очухался? – ласково-угрожающе поинтересовался он. Алек неуверенно кивнул.

– Вот и славно. Пошли, познакомлю со своими.

– Я думал, вы в Галиках… – недоуменно сказал Алек. То, что пришло от Норика, больше всего было похоже на мысленное вздрагивание.

– Нет больше Галиков, – сказал он ровно. – Мы, если ты не знал, переехали недавно… потому и спаслись.

Красивая женщина тепло приняла гостя, выставила на стол яблочное вино, закуски, заедки, стала расспрашивать о том, что произошло в Мечте. Алек отвечал неохотно, отодвинул кувшин – вино притупило боль, которую он не хотел терять. Маленькая дочь хозяев смотрела на него взрослым сочувствующим взглядом.

– Знаешь, когда плачешь, легче, – вдруг сказала она.

– Знаю. – Алек горько улыбнулся. Иногда хотелось бы. Но он разучился плакать. Значит, придется улыбаться.

Хотя бы для того, чтобы Мона перестала его жалеть.

В деревенских местностях все друг другу родственники. Даже у пятерых беглецов оказалась куча «двоюродных» и «троюродных». Влад и Джо обосновались в кузнечном околотке, Кати ушла к целителям, прихватив с собой и Лину, и Данику, на попечении которой остался все еще не вполне пришедший в себя Дэн. Молодые войи и Макшем трудились на укреплении стен, когда пришли беженцы из малых пограничных деревень, не подвергшихся нападению.

Началась суматоха. Все искали своих, кто-то плакал, кто-то вопил от радости, люди обнимались. Алек спустился со стены, обошел толпу. Его тоже обняли пару раз, хлопали по плечу.

Проди, Питер и Майнус разговаривали в стороне. Рита была тут же, рядом стояли Дарина, мать Дерека, Гарий… Самилла и Ромэн со своей Ками – все они гостили в деревне жены, поэтому и остались живы. Остались… а Дерек – нет.

Алеку казалось, что он идет по ножам, сердце полосовала тупая боль.

– Мне очень жаль. – Слова были пусты и бессмысленны. Рита смотрела на него, в ее глазах плавали отражения горящей Мечты.

– Как это произошло? – бесцветным голосом спросила она. Лучше бы кричала. Лучше бы набросилась на него с обвинением, что не смог, не уберег брата…

– Рик успел нас предупредить. А потом…

Проводник, забери мою душу, верни мне умение плакать, подумал Алек.

– Я как будто был им. Я почувствовал, как стрела прошла через сердце. Он успел нам сказать и, наверное, ничего не почувствовал. Мне…

Дыхание прервалось, в горле стоял комок. Но слез так и не было.

– Многие погибли, – сказал Ромэн. – Спасибо тебе. Нам надо было знать…

Мать Дерека обняла его, сухие губы мазнули по щеке.

– Спасибо… Ты разделил его последние мгновения, ты был названым братом сына – будь же моим сыном.

Алек задохнулся, но кто-то другой произнес его устами:

– Я почту за честь войти в вашу семью.

Он встал на колени перед женщиной, которую теперь будет называть матерью, и поцеловал ее руку. Дарина подняла его и поцеловала в лоб. По очереди члены семьи Бронек подходили и обнимали Алека, говорили благодарности. Каждое слово вонзалось в душу как отравленная стрела, но боль уже разделилась поровну на всех, и раны подернулись коркой.

Мы отпускаем своих мертвых…

Бесконечный день кончился.

Алек лежал на сеновале. Мускулы ныли и голова болела, он весь день таскал камни и бревна, умотался до полусмерти, но уснуть не мог, то проваливался в зыбкую дрему, то глядел на звезды через открытый проем.

Такие же звезды сияли теперь на земле. Он сощурился и увидел в потоке Живы горячие искры. Сэм, сестра Дерека, а теперь и его сестра. Ромэн, брат, Ками, его жена. Маритэ, двоюродная сестра. Гарий, ставший почти приемным сыном семьи Бронек. Бэзил, дядя по отцу. Старик Оор, дед, отец Дарины. Остальных он знал плохо, незнакомые, странно звучащие имена…

Алек поклялся, что его новая семья больше не испытает боли, перевернулся на другой бок, подумал, что никогда не уснет, и мгновенно провалился в сон.

Ему снился огонь.

Нападению подверглись все поселения воличей, находящиеся на границе их земель. Дубки были сожжены дотла, и тоже самими воличами. Поселок был славен своими громобоями, сверленными из особым образом обработанного дуба, так, что можно было из одной трубки выстрелить дважды, а то и трижды. Пороха и пуль в оружейном поселке было довольно, особой сноровки, чтобы выстрелить из громобоя, не требовалось. В завязавшейся перестрелке отряд имперцев понес значительные потери. Дубовцы отступили и растворились в лесах, двое заполуторастолетних оружейников предпочли отправиться на небо, прихватив с собой немного имперцев и весь запас пороха, который не сумели прихватить беглецы. Взрыв был слышен далече.

Ориста, которая находилась в глубине территорий воличей, была предупреждена. Риван вывел из деревни все живое, разве что тараканов и мышей позабыл. Подошедшее войско смогло полюбоваться пылающими развалинами и пылевой тучей на горизонте.

Тэнниа была вырезана подчистую.

Из нескольких деревень до сих пор не было вестей. Видящие ослепли из-за творящегося в Живе хаоса, но продолжали упрямый поиск. Лина получила ментальный шок и два дня потерянно бродила в Мире Обмана, пока дядя не вытащил ее.

Молодые войи увязли в делах. Они таскали на лошадиных упряжках лес, острили колья будущего второго частокола, секли камни. Когда выдавалась свободная минутка, шли за окраину деревни и до изнеможения махали тяжеленными палками, обструганными до сходства с мечом. Потом натаскивали молодняк. Младшим наставником вместо Рика стала нияз Алия, тут же назначившая Алека своим помощником. Он радовался своей предельной загруженности, не оставлявшей времени и сил на воспоминания и мрачные мысли. День заканчивался, он падал в сено и засыпал как убитый. Усталость спасала от кошмаров, ночами он бежал через лабиринты каменных стен, удирая от самого себя, но когда утренняя звезда рассеивала сны, Алек не помнил их.

Однажды под вечер усталый и голодный Алек поднялся на сеновал и увидел незваного гостя.

– Привет, – сказал он, памятуя, что мертвые не могут первыми заговорить с живыми.

– Привет, – ответил Дерек. Одетый в мягкий золотой свет, он был печален и спокоен. Солнце падало за горизонт, дул легкий ветерок. Алек опустился в сено, вытянул натруженные ноги.

– Я хотел сказать тебе спасибо, – продолжил гость. – За то, что успел и смог остановить их. За то, что разделил со мной. За слова, которые нашел для моих.

Алек кивнул. Ничем он не помог. Не спас. Спалил деревню. Не смог утешить, найти слова…

Но не спорить же с духом.

– Твое… Может, мне… тебя найти и сделать все… по-правильному?

Дерек посмотрел удивленно, улыбнулся.

– Не надо. Тело – это не человек. И еще – спасибо, что отомстил. Мне жаль, что тебе пришлось…

– Отомстил? – пробормотал ошарашенно Алек, поднял голову. Пылинки танцевали в лучах заходящего солнца. Никого не было.

Ретромотив. Валентино Киош

Патэ Киош вел один из малых отрядов. Секреты Еретиков без лишнего шума убрали ножами – в армии Каррионы были умельцы, которые могли подкрасться к дикому гусю и украсть из-под него яйца. Единственный, кто смог обнаружить врага вовремя, убил двоих, попытался убежать и получил стрелу в спину.

Совершенно неожиданно отряды имперцев наткнулись на вторую линию дозоров.

И в секретах были дети.

Не без помощи священников воины сообразили, что это просто морок, наведенный Еретиками. Но сами пастыри были ошарашены. Неужели Еретики так малочисленны, что вынуждены отправлять в дозоры детей?..

Или мудрая традиция велит воспитывать тело и дух с малых лет, закалять суровыми испытаниями?..

Они уже почти добрались до отступающих секретников, когда пришел ветер.

Патэ Киош тогда еще подумал, что способы, которыми дети – дети! – контролируют воздушные потоки, очень напоминают ему приемы имперских синоптиков.

Стрелковое оружие стало бесполезно, вторые секреты отступили с малыми потерями и почти организованно. Отряды преследовали их, но достать не смогли.

А потом…

На опушке леса внезапно, словно призрак Холо, появился юноша. Невысокий, худощавый, с белыми волосами и старыми глазами. И наступила паника.

Никто потом не смог объяснить причины охватившего войско и пастырей ужаса. Явленец был страшен. Он грозил, требуя остановиться, повернуть назад…

Пастыри с трудом удерживали от бегства перепуганных солдат, которые решили, что с ними заговорил не иначе сам Проводник. Патэ Киош побледнел, схватил за шиворот идущего рядом патэ Ирека и заорал что-то ему в ухо, потом оттолкнул, Стефан полетел кувырком. Пастырь воздел руки к небесам благословляющим жестом, Жива запылала вокруг него, окрашивая в алый мысли солдат, внушая, что наивысший долг каждого – бороться и, если надо, погибнуть за святое дело. Ругаясь словами, за которые ему светило бы отречение, раздавая пинки и зуботычины, он сумел сбить ряды и отправить их навстречу белоголовому. Сам пошел первым.

Человек потянулся к колчану, спокойно достал стрелу, натянул лук, и двенадцать десятков попятились перед ним. В бешеном реве ветра все услышали скрип натягиваемого лука и негромкий хлопок тетивы. Полета стрелы никто не увидел, человек растаял в воздухе.

А на зеленой траве распростерся патэ Киош. На нем не было ни царапины, но он был безнадежно мертв.

Узел Судьбы. Выбор Александра Арагана Доража

Так я впервые убил человека. Врага.

И ничего не почувствовал. Совсем ничего.

Однажды я помогал отцу забить бычка. Запах крови, боль неразумного существа… Тогда меня всего колотило. Волка я убил до этого, волк был врагом, но и его боль пришла ко мне. Еще раньше я убил хьерна, убил сам, на глазах Дэна и сестры, которая и нашла в корнях хищного дерева маленький собачий скелетик с таким знакомым ошейником. Чувствуют ли хьерны боль? Не знаю, но я почувствовал, убивая.

Я впервые убил человека сталью. Смотрел в тускнеющие глаза, чувствовал исход души, но не чужую боль.

А потом ко мне пришел мертвый друг и сказал, что это не было моим первым убийством.

Впервые я убил человека не мечом, не стрелой – мыслью, пропитанной ядом ненависти. Воистину, волей своей сражу его. Это было просто. Настолько просто, что даже страшно, это кажется очень неправильным.

Когда я узнал, я не почувствовал ничего. Разве что обрадовался, что отомстил за Рика. И за других. И за самого себя, за то, что пастыри сделали с Проклятыми.

Я не ощущаю раскаяния. Я не пойду молиться в святилище и не стану спрашивать совета у старших. Я ничего никому не скажу. Эта ноша – лишь моя.

Проди прав. Норик прав. Макс прав. Я должен думать о живых. Сестра, побратим, новые родичи, братья и сестры по оружию… Я не гений, не святой, я всего лишь вой-мальчишка, но я сумею кому-то помочь.

А тем, что остались в Мечте, нельзя было помочь. Я поступил верно? Я ошибся? Мысли об этом будут терзать меня всю жизнь, но я сделал свой выбор и прошлого не вернуть.

Отпусти мертвых.

Думай о живых.

Думай о живых…

Алек проснулся как от толчка. В его отгроженную грубыми полотнищами каморку на сеновале заглядывали звезды.

Что-то не так…

Он закрыл глаза, расслабился, попытался уснуть.

Не получалось.

Что-то не так…

Он поднялся, отбросив старый плащ, вытряхнул из волос солому. Надо наконец постричься…

Ведомый смутным беспокойством, спустился вниз. Луна светила неярко, облака пятнали сиреневое небо.

Почувствовал чье-то приближение, рука сама потянулась к рукояти меча, который он носил теперь постоянно. Прошла парочка, Алек посмотрел вслед. Он не хотел так использовать свое умение прятаться в Живе, но показаться им было бы глупостью. Хотя они были заняты друг другом так, что наверняка заметили бы его, только столкнувшись вплотную.

Эти двое были так красивы.

Может быть, когда-нибудь и я…

Алек тронул свое взрослое желание, оно создавало впечатление бесконечной жизни, сердце вздрогнуло. Алек отвернулся.

Зачем Жива вытащила его из сна? Не для того же, чтобы показать влюбленных под луной. Он встретил несколько дозоров, с ним здоровались. В дозорах ходили и жители Мечты, Алек с облегчением убедился, что его по крайней мере ненавидят не все.

Беспокойство не проходило. Он постоял перед домом, где сейчас у родственников жила Лина, прошелся по окраине. Макшем тоже не спал, сидел на крыше сеновала, свесив ноги. Он посмотрел на Алека, ничего не сказал, улыбнулся, видимо, сделав ошибочные выводы о цели его ночной прогулки.

Спать не хотелось. Алек возвращался к себе, когда уловил в Живе дыхание смерти. Определив направление, он пошел быстрее. На подходе с старому сараю, где днем отдыхающие рабочие прятались от жары, он уже бежал, с ужасом понимая, что не успевает. Линии Узора сплелись в призрачный таран, звонко лопнули железные петли, дверь упала внутрь…

Темно. Алек зажмурился, приказывая глазам мгновенно привыкнуть к мраку после света ночи. Открыл глаза. В голове родилась волна боли, все вокруг окрасилось кровью.

Что-то трепыхалось, раздался хрип. Алек прыгнул с места, подхватил извивающееся в воздухе тело, попытался поддержать. Его ударили, в глазах вспыхнули звезды. Алек потянулся мыслью вверх, нащупал толстенную матицу и сломал одним отчаянным усилием, едва не лишившим его сознания. Раздался треск, рядом обрушилась потолочная балка, а на него что-то живое, хрипящее. Алек спихнул это с себя, поднялся, взял за шиворот и отвесил пару оплеух.

– Что с тобой? Тебя что, заморочили? – прорычал он, едва сдерживаясь, чтобы не заехать в зубы.

Тело вздрагивало и хрипело. Алек для верности еще раз ударил его по щеке. Не рассчитал сил – Дэн свалился.

– С чего это ты вдруг решил отправиться к Проводнику? – Алек вздернул его на ноги, сорвал с шеи грубую веревку.

Дэн вдруг разрыдался. Мысли его были полны боли, и только боли.

Ретромотив. Даниэл Серхо Латтен

– Это он и есть? – поинтересовался стратиг.

– Лучший друг Алека. Они всюду ходили вместе. – Патэ Киош еще не оправился после ментальной схватки в лесу. Психический удар огромной силы едва не сделал пастыря умственным калекой, но он уже поправлялся, не без помощи стратига Матиса.

– Хорошо, – пробормотал Матис, глядя юноше в глаза. – Ты слышишь меня, Даниэл?

– Да…

– Ты пойдешь в злой лес и найдешь кого-нибудь из деревни Проклятых.

– Да…

– Когда найдешь, войдешь в тонкий транс, как я тебя учил.

– Да…

– И каждый день на заходе Солнца ты будешь говорить со мной.

– Да…

– Спи. Ты проснешься и не будешь помнить о своем задании.

Даниэл растянулся на полу.

– Вы думаете, получится? – Раньше патэ Киош никогда не осмелился бы задать вопрос стратигу. Но тот на это не обратил внимания.

– Получится. Судя по донесениям Пестрых, воличам никогда в голову не придет, что… – Стагор Матис сухо рассмеялся.

– Вот так. Меня и вправду заморочили. Тот высокий старик смотрел моими глазами. Из-за меня так удачно было выбрано время для нападения, из-за меня погибли люди, твои друзья.

Дэн судорожно сглотнул, потер шею, избегая смотреть на друга. Они сидели на сломанной матице.

– Когда твоя девушка меня ударила, там, в Мечте, я провалился в этот… тонкий транс и вспомнил, как меня заморачивали.

– И решил сбежать от всего, – докончил за него Алек, пытаясь унять кровь, текущую из носа.

– Я не могу с этим!.. – тонко выкрикнул Дэн. – Как ты не понимаешь!.. Я чуть не убил Данику, а я ведь ее люблю!.. Я просто предатель, я предал всех, кого… Я хуже, чем Гат из той легенды!..

– Заткнись, – тихо попросил Алек. – А то опять… в тонкий транс отправлю. Мне надо подумать.

Думал он недолго и достал нож…

Имперцы явно знали, что силы воличей еще разобщены. Несколько небольших отрядов шныряли в окрестностях, разведывали, жгли брошенные деревни, рубили лес, возводили укрепления. Войи только зубами скрипели.

Но потом подоспели последние отряды воличей из поселений, которым не грозило внезапное нападение, и было решено разобраться с наглецами. Войев было немного, но каждый взрослый мужчина умел владеть мечом. На том всегда стояла мощь фременских племен…

День был жаркий, солнце бросало на землю ровное душное тепло, чуть живой ветерок не приносил свежести. Верея вышла из дома круга совершенно одуревшая. Ей казалось, что она спит, спит и видит дурной сон. То, что предложили старшие войи, было единственным выходом, и это было страшно.

Верея шла на игровую поляну. Ей срочно был нужен поединок.

Обычная суета поляны всегда благотворно действовала на женщину. Рявкали наставники, молодые войи и только готовящиеся ими стать подростки бегали, прыгали, стучали мечами и валяли друг друга в полных грязи рвах.

Алия и еще несколько нияз старше ее на год-два-три вполголоса беседовали, держась опричь всех. При виде женщины они перестали шушукаться, и Верея, как бы она ни была измотана бесконечными обсуждениями и спорами на круге, усмехнулась. Можно было догадаться, воистину все на свете возвращается на круги своя…

Войя прошла мимо, вынув шинай из держаков, взмахнула, разминая руку, и ударила в гонг.

Из толпы непосвященных вышел светловолосый мальчишка. Кажется, его попросту вытолкнули сверстники. Пацаненок явно чувствовал себя не в своей тарелке, взял меч обеими руками и неуклюже отсалютовал. Верея подняла меч, и светловолосый напал.

Хороший удар… но глупый. Харай тебя карай, ну кто ж так держит меч?! Оружие должно быть продолжением тела и духа.

Женщина изящным уходом разорвала дистанцию – парень как раз размахнулся и едва не упал вперед. Верея махнула мечом в сторону гонга, и медь загудела. На круг игры вступил еще один парень.

Верея с одобрением наблюдала, как они ловко перестроились так, чтобы не мешать друг другу.

А этот второй неплохо держит равновесие… А вот меч держит плохо.

Верея легко вышибла меч, и деревянное оружие улетело прямо в гонг. Парень отпрыгнул назад, ровно лесной кот, Верея в длинном выпаде едва не потеряла равновесие, почти напоролась на меч того, первого. А не такой уж неумеха!.. Его напарник направил мысль, вернув себе меч, а из толпы в круг впрыгнула долгокосая нескладная девчонка.

Нескладная-то нескладная, а удар держит… Ага, знакомый прием! И знакомое темное свечение в глазах! Неужто воспитанница Того Самого? Мужик с ума сошел, учить девчонку такому!!!

Верея разозлилась, и первым за круг укатился Не-Такой-Уж-Неумеха. За ним последовал Лесной Кот вместе со своим безупречным равновесием. Урок тебе, мальчик, – плюсы противника можно обратить в минусы. Верея заставила его упасть и перекатиться, и на ноги мальчишка поднялся уже за чертой.

Девчонка держалась.

Девчонка хорошо держала удар.

Верея отступила и остановилась, взглядом показала, что соперница может выйти из боя. Девчонка дернула головой, косы мотнулись по плечам.

Была бы честь предложена… Несколькими сильными ударами Верея заставила ее попятиться к границе круга и вышибла меч.

Они застыли друг против друга. Верея улыбалась. Меч лежал далеко, долгокосая не успеет позвать оружие, войя выбьет ее из круга…

Но все же попыталась. Ее руки схватились за Узор. Меч прыгнул с земли, импульс отклонил падение меча Вереи и нарушил ее равновесие. Верея извернулась на границе круга, цепляясь за воздух, обретая равновесие. Девчонка крутанулась на пятке, коса задела Верею по лицу. Ее меч был уже в руке, поднялся, намечая сокрушающий удар…

Дерево встретило дерево, пинком в голень Верея заставила девчонку упасть на одно колено, выкрутила меч и скрестила деревянные клинки на горле противницы.

– Неплохо, – прохрипела Верея.

Воспитанница Черного Кора подняла взгляд и темно улыбнулась.

– Я вас почти достала… – упрямо сказала она.

– Почти… – Верея опустила мечи, задыхалась, все-таки она уже далеко не девочка. – Встать!

Младая соперница подскочила.

– Ошибки?

Девчонка молчала, вытирая нос рукавом. Кто-то из зевак сказал:

– С другой стороны… – и замолчал, когда Верея обернулась.

– Кто сказал? – резко произнесла она.

Молодежь молчала.

– Кто – это – сказал?! – угрожающе прорычала войя.

Но сказавший не желал показываться, а друзья не собирались его выдавать.

– Наш скромник верно заметил. – Женщина усмехнулась. – Именно с другой стороны.

Верея подождала еще немного, но после такого замечания признаться в авторстве реплики было и вовсе невозможно.

Верея повернулась к сопернице.

– Полагаю, об этом финте ты узнала из вторых рук. Потому что иначе бы знала, что Александр левша. А ты сделала все зеркально. Будь ты побыстрее и выполни прием с другой стороны, у тебя бы все получилось… может быть. Ты почти меня достала. Но! Главное слово – «почти».

Запомни. Запомните это, сопляки, «почти» не считается.

Узнав новый удачный прием, запомните его, постарайтесь повторить. Отработайте до привычки. Отработайте и ответ на прием, который в худшем случае позволит вам остаться в живых, а в лучшем – убить врага. Отработайте ответ на ответ. И ответ в ответ на ответ. Всем все ясно? Разбиться по парам!..

– У нее хорошее настроение.

– Неужто? Ее ведь почти побили.

– Поэтому у нее и хорошее настроение. Так что самое время. Кто идет?

– Жребий, – сказал нияз Дитор, парень на два года старше Алии и в два раза шире в плечах.

Короткая палочка выпала Алие. Что-то с самого Посвящения ей не везет со жребиями. Или наоборот везет…

Во главе группки молодых нияз девушка подошла к Верее. Войя сидела на бревне и задумчиво рассматривала отрабатывающих приемы, ответы и ответы на ответы.

Заранее избранная стратегия предполагала начать издалека. Но когда Верея посмотрела на команду нияз отсутствующим взглядом, почти выдуманная завязка разговора вылетела у Алии из головы, и она сказала твердо:

– Мы будем драться!

За спиной послышались охи, но Алия смотрела на старшую войю. Старшая войя смотрела на молодую нияз.

Что же там сказал мне старик Хархан в такой же ситуевине? Почти ничего, если опустить все бранные эпитеты и забыть затрещину, – а забыть трудно, синяк неделю проходил…

– Конечно, будете, – сказала Верея буднично. – Вы войи, это ваше ремесло.

Алия заморгала, у нее отвисла челюсть, слова и мысли вдруг кончились. Верея вдоволь насладилась неописуемыми выражениями лиц молодых нияз и сказала:

– Вы будете с луками и на защите лучников. Не вздумайте соваться в рукопашную. Это приказ! – вдруг рявкнула она так, что молодые войи, готовые спорить и ругаться, подскочили от неожиданности.

– А сейчас я посмотрю, как вы бьете из луков в строю и управляетесь со щитами. Взять луки – ррраз!

Молодежь бросилась расхватывать луки, не вполне счастливая, но довольная.

Алия, пожалуй, поняла, и еще два-три нияза. А в остальные горячие и оттого плохо соображающие головы даже не приходило, насколько отчаянно положение воличей, если детям с двумя серьгами разрешено участвовать в битве…

Завтра было еще жарче, степь истекала зноем. Горячий воздух дрожал, искажая перспективу, душный ветер еле плелся, лениво играя метелками трав.

Четыре сотни человек шли незаметно.

В самом деле, незаметно. Прикрытие было отменным. Отправленные оценить маскировку со стороны не разглядели отряд в Живе. Мыследеи не отпускали воздух далеко, глуша звуки, каждый как мог сдерживал свое сияние. Воздух был вязким, пыль не вздымалась из-под ног. Вечное и непрерывное течение Живы никто не нарушал.

– Их больше тысячи, а нас семьсот человек… – Эдмунд чесал в затылке.

– На нашей стороне внезапность. – Старший вой Джек, старик с изуродованным лицом, настаивал на драке.

Пора!

Споры остались позади. Настало время крови.

Степь казалась ровной как стол, высокие степные травы сглаживали неровности. На самом деле в этом месте земля поднималась полого, из-за тех самых трав и зарослей кустарника можно было подойти довольно близко к дороге, оставаясь незамеченными…

Когда в непосредственной близости от имперцев появился целый отряд воличей, те не сплоховали. Немелодично завыли рожки, копейщики и мечники выстроились клином и устремились на них. Вдруг ожил ветер, засвистел, песчинки больно секли по лицам. Армия империи атакующим шагом пошла навстречу. Воличи набежали и откатились, огрызались стрелами. В ход пошли тяжелые дротики, которые могли пройти через защиту ветра.

На левом фланге суматоха. Удар слева, Майнус со своими тремястами головорезами! Взметнулись дротики, заблистали мечи и наконечники копий, в Узор вмешалась новая воля и ветер вовсе обезумел, вдруг подул вверх.

Алек, стоящий за спинами копейщиков, прищурился, вглядываясь в хаос Узора. Пробормотал слова благодарности пастырям и их урокам, почти сделавшим из него погонщика ветров. Воля охватывала массивы воздуха, он увидел главного из тех, что с другой стороны пытались обуздать зверя, которого сами и раздразнили.

Лук принадлежал Дереку, но сейчас об этом не время думать. Он привычно проверил натяжение тетивы, запястье левой руки укусила боль. Он мог затянуть порез одним усилием воли, но обычай требовал, чтобы такие раны заживали сами. Стрела легкая, оскорбление для могучего лука, такая и при обычном-то сильном ветре почти бесполезна…

Прикрой!

Норик и Влад мгновенно встали по обе стороны от него, подняли щиты, Алия и остальные молодые войи его круга вскинули копья. Алек выстрелил не целясь, тетива ударила в костяную наклейку на варежке лучника, и кость расщепилась.

Легонькую стрелу подхватил ветер, мгновенно добросил до небес.

Алек почувствовал досаду друзей и улыбнулся Узору. Вырвавшись из зоны взбесившегося воздуха, стрела проколола облако, описала дугу и устремилась вниз. Ураган, ведомый человеческой мыслью, швырнул легкое древко, и стрела со свистом наискосок устремилась к земле,

пронизала

человеческое тело

насквозь

и ушла в землю на всю длину древка,

на черном оперении

не было

ни капли крови.

Ветер споткнулся и почти утих.

Алек засмеялся и крикнул мысленно:

Сейчас!

Воличи были готовы. Строй копейщиков дрогнул и расступился, освобождая пространство стрелкам, кто-то просто опустился на колено. Первый же залп страшно проредил ряды пастырей и войска.

Алек неспешно наложил вторую стрелу, выбрал цель. Тетива хлопнула по коже рукавицы, осколок кости впился занозой. Алек не обратил внимания. Высокий бритоголовый здоровяк свалился, получив стрелу в лицо. Молодой вой потянулся за третьей стрелой и только сейчас тело убитого им патэ тяжело грянулось оземь.

Ветер стих совсем. Первые ряды чужого войска, укрывшись за легкими щитами, пошли в атаку. Задние вскинули луки…

Эдмунд и Майнус потянулись мыслью куда-то за грань небес, облака закружились, свились в причудливый узор. Алек залюбовался игрой облаков, ему казалось, что он в жизни не видел ничего более красивого. Вот идут легендарные звери южных стран, двухвостые элифанты. Из ничего появилась прекрасно-мрачная Крепь, чертог чертогов, чтобы превратиться через миг в груду развалин. Алчно глянул вниз вылупившийся Лунный Дракон, готовый сожрать мир и прикидывающий, с чего начать трапезу. Ветер метался в разные стороны, как заяц, попавший в петлю, взвивались тучи песка.

Александр потянулся мыслью…

Как много раз до этого, как на тренировках и в Испытании, как в Гранджи-Тэс, как в первом бою…

По-новому сплетал нити Узора, чувствуя себя сильным и свободным…

Стал большим-большим, огромным, превратился в ветер…

Могучий, яростный, непобедимый…

Срывающий крыши домов, с корнем выворачивающий многостолетние дубы…

Луки снова стали бесполезны. Стали бесполезны копья и тяжелые дротики. Ветер ревел, хлестал песком и сором, сбивал с ног.

А в центре хаоса стоял Александр, спокойный и слегка взлохмаченный, словно старший товарищ одобрительно потрепал по седым волосам отмочившего что-то удачное приятеля.

Бой кончился.

Алек шел среди тел. Крови было немного, но от запаха кружилась голова. Перед ним на дороге билась лошадь, пытаясь встать, жалобно кричала. Алек достал нож. Лошадей он добивать не умел и забрызгался с ног до головы.

Проводник и свита его, в которой я, несомненно, тоже окажусь когда-нибудь!.. Я знаю, как убить человека так, чтобы не нашуметь и не запачкаться в крови, а лошадь – не могу!..

Запахи – пыль, травы и острый как лезвие ножа, ни с чем не сравнимый запах смерти. Земля жадно пила кровь. Чье-то холодное распоряжение:

– Стрелы собрать.

Картины боя перед глазами. Тот молодой воин с залитым кровью лицом. Он свалил двух и сошелся с Питером. Никто не вмешивался.

Молодой командир был опытным рубакой. Ему удалось дважды зацепить Питера, один раз довольно серьезно. Потом ривану несуществующей деревни удалось пройти через защиту и кончиком меча достать противника по боку. Рана была несерьезной, но Алек услышал эхо в Живе. Удар был сделан с выбросом силы, он исказил человека. Командир пошатнулся, глядя вокруг мутными глазами. Никто не успел ничего предпринять, как воин стянул Живу и обратил ее внутрь себя. Из глаз ушла жизнь, и он упал безвольной куклой.

В рукопашной Алек не участвовал. Во-первых, запретили, во-вторых, все-таки ветер изрядно его утомил. Когда он подошел, пляска смерти уже подошла к концу. Питер стоял, потрясенно глядя на своего противника и не сознавая, что сам вот-вот отправится за ним. Кто-то заставил его сесть, стал затягивать раны.

Пылевое облако на горизонте, ушли немногие. Алек не чувствовал ничего. Вы пришли на наши земли с огнем и мечом. Так получите этой же монетой.

Он снял с пояса одного из павших, даже не посмотрел, своего или чужого, жестяную флягу, уселся тут же на землю, попытался открутить колпачок, не смог, сломил горлышко. Глотнул, вкуса не почувствовал.

Подошел незнакомый парень в забрызганной кровью кожаной куртке, протянул пучок стрел. Все знали, что отныне жители Мечты красят оперение своих стрел ядовитой черной ягодой. У Тэнниа мечено алым в знак вечной мести, у дубовцев перья были траурно-серыми.

Наконечники были измазаны в зелени и земле – очищали от крови. Алек подобрал чей-то сорванный в бою плащ и стал протирать стрелы, веером раскладывая вокруг.

Его звали Расти. Он хотел вернуться из этого похода, раззнаменоваться и жениться.

Вторая стрела.

Мать не хотела, чтобы Лео шел в этот поход. У нее было плохое предчувствие. Он только посмеялся.

Третья стрела.

Виктор. Он был сампо и надеялся на посвящение в патэ.

Четвертая.

Маниро. Последняя мысль его была о сыне.

Пятая.

Вернее, как-то нашедшая хозяина первая его стрела. Надо же, кто-то вытащил из земли. Пастыря звали Киран. Он не почувствовал боли, только удивление и детскую обиду.

– Проводник и свита его! Алек, что с тобой стряслось?!

Предвид оборвался. Алек поднял голову.

– Это не моя кровь.

Эдмунд смотрел на него. Странно смотрел. Джек тоже смотрел единственным глазом. Юноше стало не по себе.

– Я что-то не так сделал? С ветром? – осторожно спросил он.

– Ветер, который ты вызвал, дул в одну сторону.

– Я подумал, так будет лучше. Вы не говорили мне, что надо…

– Долгое время считалось, что невозможно создать сколь-либо долгий однонаправленный ветер, – сказал подошедший Майнус, качая головой. – Тогда человеку придется быстро переводить свою волю с места на место и постоянно контролировать все большие массивы воздуха.

– Я не знал, – промямлил Алек. Старик потянул носом.

– Дай-ка мне этой гадости.

Алек протянул фляжку. Майнус глотнул, передал Эдмунду. Тот, не сводя глаз с Александра, сделал глоток, поперхнулся, передал Джеку.

– Объясни, во имя Живы, как ты это сделал? – кротко попросил он.

Алек открыл рот, собираясь объяснить, закрыл и задумался.

Сотник говорил тихим монотонным голосом, все еще не в себе от пережитого. Стагор Матис с трудом отказался от недостойной для священника мысли пустить в ход кое-что, чему он научился в дни своей бурной молодости у варваров Вастланда.

– Возьмите… это. – Он подбородком дернул в сторону заикающегося сотника. – Проследите, чтобы вернувшиеся солдаты не общались с нашими. Отведите их в сторонку, дайте пожрать и выпить…

Патэ Ирек со сноровкой схватил сотника за шиворот и вытолкал вон. Было слышно, как младший пастырь отдает команды. Матис помассировал виски.

Мигрень его мучила с прошлой недели, когда в разгар первого боя он вдруг потерял сознание и свалился с коня. То ли у Еретиков нашелся умелец, обнаруживший телепатический «поводок», то ли мальчишка погиб случайно… Стратига не особо интересовало, что сталось с его «псом». Тогда он был занят тем, что пытался выжить и остаться в здравом уме и твердой памяти. Внезапный разрыв телепатической связи, хоть и неактивной, не самое приятное для «псаря» событие.

Потом стратиг узнал, что в это же время погиб патэ Киош, руководивший атакой на соседнюю деревню.

Стратиг надеялся, что ментальный удар, настигший патэ в лесу, и удар, от которого Киош погиб, дело мысли одного человека. Ему становилось нехорошо при мысли, что у Еретиков могут быть два искушенных в Свете человека, способных на такое…

– Войдите.

Патэ Ирек, входя, в который раз подивился сверхвосприятию своего чефа.

– Приказал, – лаконично доложил он, присаживаясь на барабан, играющий роль табуретки для гостей.

– Что вы думаете об этом?

Патэ Ирек с самой Академии был помощником стратига и понимал его с полуслова и полувзгляда.

– Еретики устроили нам проверку, – не задумываясь ни минуты, ответил логик. – Напали одновременно с разных сторон, хм… у них неплохо налажена координация войск. Тех разгромили, нас только куснули, сперли то, что можно, остальное сожгли. Показали себе и нам, что кое-что могут. Это была проверка.

– И проверка обошлась нам дорого. Дороже, чем им.

– Не думаю. По данным Пестрых, Еретиков очень мало. Едва ли больше десяти тысяч взрослых, способных воевать. И у них нет ни священства, ни других каст, посвятивших себя Свету.

– Однако у них есть профессиональные воины и умелые мыследеи. И в этом, кстати, Пестрые ошиблись… А как насчет того ветра?

– Выдумки, стратиг. Просто выдумки паникующих солдат. За пять тысяч лет существования человечества были открыты все возможные действия со Светом.

– Вы так считаете?

Кажется, патэ пожалел о своем самоуверенном тоне.

– Во всем, что касается Света, недопустимы категорические суждения. Необходимо быть внимательным и осторожным.

– Я понял вас. И буду внимательным, стратиг. – Патэ Ирек поклонился.

– И осторожным.

– И осторожным. Теперь, если позволите…

– Можете идти.

Ирек вышел, полог палатки негромко хлопнул от ветра. Звук отозвался эхом в голове, стратиг едва не застонал от нахлынувшей боли. Он закрыл глаза и погрузился в Живу.

Восприятие расширилось. Стратиг видел каждую частичку пыли, парящей в потоках солнечного света, слышал позвякивание сбруи и ржание лошадей, добродушные матерки солдат, едящих кашу из одного котелка, чувствовал запах этой каши.

А еще он чувствовал приближение чего-то… Оно грядет… Скоро, уже скоро, совсем близко…

Стратиг моргнул, транс нарушился.

– В чем дело? – спросил он неприязненно.

Тень на пологе палатки пошатнулась, скрипнули кожаные сапоги. В голосе патэ Ирека, вот диво, явственно прозвучало смущение.

– Сэнир стратиг, к вам тут командиры… хотят кое-что сказать…

– Перестаньте мямлить, войдите и доложите как положено! – раздраженно сказал Матис, чуя приближение очередного приступа мигрени.

Патэ Ирек вошел. Докладывал он недолго.

– Я знаю ваше отношение, но все-таки решил спросить, они так настаивали…

– Вы что, с ума сошли? – поинтересовался стратиг кротко.

– Гнать их прочь? – предложил патэ, привставая с барабана.

– Разумеется! – Матис задумался. – Нет, зовите сюда, вместе с… подарком, сам прогоню.

Они возвратились затемно. За неделю Полесье здорово изменилось, возросло, под частокол подвели каменное основание, а сам частокол укрепили и нарастили. Появились площадки с машинами, сделанными по древним чертежам. Алек пустил Пегаса вдоль стены оценить изменения со стороны и едва не свалился в замаскированный ров.

Победителей встретил пир. Столы стояли под открытым небом. Алек хотел забраться на сеновал, зарыться в сено и проспать до обеда, но пришлось есть, пить и выслушивать речи. Пришлось ему и рассказать про ветер.

Первое войско под предводительством Проди вернулось раньше всех. Все были пьяны, никто не веселился. Налеты оказались удачными. Были захвачены кони, целый табун, в случае необходимости мяса хватит надолго.

Когда за столом наконец разговорились и можно было незаметно слинять, он встал и ушел, покачиваясь. Вино, которое он пил как воду, все-таки оказало свое действие, и Алек заблудился.

Что-то влажное прикоснулось к руке, Алек чихнул и проснулся. Острый запах щекотал ноздри.

Ну и ну!..

Вчера он так и не добрался до дома. В поисках хоть одного знакомого лица долго бродил по улицам, потом завернул в первый попавшийся двор…

Хозяин конуры снова ткнул его носом, взлаем потребовал освободить территорию. Алек вылез из конуры, отряхнулся, словно пес. Потрепал за уши черно-белого кобеля.

– Батюшки-светы! – Румяная полная женщина, выходившая из избы, ахнула и упустила кувшин. Алек непроизвольно подхватил мыслью посудину в пяди от земли, на камни дорожки выплеснулся белый молочный язык. Женщина подхватила парящий в воздухе кувшин, прижала к груди, словно опасаясь, что он отберет.

– Шон! Шон! – дрожащим голосом стала звать кого-то толстушка. На крыльцо вышел краснолицый здоровяк.

– Покарай меня Жива, если это не наш новоявленный племяш! – сказал он, тараща налитые кровью глаза и почесывая брюхо. – Эх-хо, вот так гость! Жинка! А ну собирай на стол! И пива!

Алек осторожно покачал гудящей головой, опасаясь, что при неловком движении она свалится с плеч и придется ловить, как кувшин.

– Нет, пива не надо, – невнятно пробормотал он. – Дайте простокваши или сыворотки. И покажите дорогу, где беженцы живут.

Завтрак все-таки пришлось съесть, потом дальний родич названой матери («Шогонар меня зовут, дядька Шон, ежели по-простому») проводил его. Алек как раз соображал, как его занесло в этот околоток городка, когда почувствовал приятное касание в Живе, которое всегда означало одного человека. Он завертел головой.

– Алек!

– У?

– Не хочешь поведать мне, где ты шлялся всю ночь? – Лина уперла руки в боки.

– Не помню.

– Ах, не помнишь?

– Не кричи, у меня голова болит…

– Ах, у тебя голова болит?!

Дядька Шон странно ухмыльнулся и поспешил попрощаться.

– Веди меня, – сказал Алек, патетическим жестом простирая руку, как потом оказалось, в противоположном направлении.

– Я с ног сбилась, разыскивая тебя! – ругалась Лина, таща его за рукав. – Где тебя носило?! Ребята беспокоились…

– А ты? – тихо спросил Алек.

– Что – я? Мне-то что? Хоть вовсе пропади!

Он вдруг обнаружил, что держит ее за руку. Голова кружилась. Девушка сердито сопела, но руку не отдернула.

– Лина.

– А?

– Поругай меня, пожалуйста, еще. Мне так нравится слушать, как ты меня ругаешь.

– Ты что, уже выпил с утра пораньше? – Лина остановилась, развернула его лицом к себе. – М-да, сколь чудный вид…

– Я боялся…

– Чего? – Ее теплые карие глаза оказались совсем близко. Почему-то глаза у нее всегда теплые, даже когда она кричит на него…

– Что ты… Ну, как остальные…

Слова ушли, остался только воздух, пронизанный солнечными лучами. Как хорошо… светло… спокойно…

– Как остальные – что?

– Ненавидишь меня.

– Э… Это еще за что?

– Я сжег Мечту.

– Ну и что? Деревни иногда сгорают. Будет новая Мечта, – беспечный тон не соответствовал выражению ее лица.

– Я убивал людей.

Лина вздрогнула, отвела глаза.

– Война.

Они молчали.

– Я тебя вовсе не ненавижу. Наоборот…

Последнее слово эхом отозвалось в Живе: Наоборот…

– Значит, ты меня не ненави…

– Дурак, идиот, какой же ты дурачина! – Она вдруг шагнула вперед, обняла его. Алек застыл, а Лина вцепилась в него, зажмурилась. Юноше показалось, что на щеках у нее блестят слезы, но этого, конечно, не могло быть. Они простояли так очень долго. Алеку тоже хотелось ее обнять, но как только он пошевелился, Лина отстранилась.

– Алек. Ты хоть знаешь, какой ты болван?

– Не знаю. Но начинаю подозревать.

– Фу! Чем это от тебя разит?

– Пивом. Потом. Собакой. Всем.

– Ступай помойся.

– Слушаюсь, сэнири.

Он залез в заводь, набрал пригоршни ила и принялся драть ногтями грязную кожу. Медленное течение несло разводы. Алек несколько раз окунулся, выплыл на холодную стремнину. Несколько любителей раннего купания держались далече, то ли от дивного запаха, то ли оттого, что Алек уже успел прославиться среди молодежи Полесья. Он не ломал над этим голову. Почему-то ему было наплевать.

Алек лег на песок и закрыл глаза. Солнце светило вовсю, ему казалось, что он парит в теплом воздухе, наполненном желтым сиянием, как в Живе, свободный и сильный…

Потом стало темно.

Алек приоткрыл один глаз и увидел мальчишку лет десяти. Голова его была объята солнечным пламенем.

– Привет.

– Здорово.

Гном уселся рядом, бросил горсть камешков в реку.

– Лина сказала, что ты держишь нас за каких-то дундриков, которые ненавидят тебя за то, что ты спас всех нас.

– Что, так и сказала?

Гном полюбовался на пестрый камешек, размахнулся. Камень пролетел над рекой, набирая скорость, и канул в зелень леса.

– Неплохо, – оценил Алек.

– Было лучше. Нет, – наконец ответил на вопрос. – Но по ее бурчанию многое можно понять.

– Я сжег…

– Поздравляю. Потому что никому из всех мыследеев, кого я знаю, не удалось бы запалить деревню со всех концов и так разнести огонь ветром.

– Вы мне помогали…

– Ну-ка припомни. Как мы могли помочь тебе?

Алек припомнил. Белое лицо Шанки, у Гнома из носа кровь…

– Только притворялись. Ты все сделал сам.

– И все меня ненавидят за это.

– Не ненавидят. Уважают. Восхищаются. Не ненавидят.

Юноша горько улыбнулся.

– Держатся в сторонке, бросают опасливые взгляды.

– Ну, побаиваются. Криста звала тебя выпить?

– М-м-м… Да.

– Ты отказался.

– Я не умею пить. И не хочу.

– Не пей. Посиди с ними. Поболтай, ответь на вопросы.

Гном встал.

– Ты сам создаешь отчуждение вокруг себя. А они тебя уважают, поэтому не решаются подступиться.

– Гном, ты слишком умный для десятилетнего пацана.

– Мне скоро двенадцать.

– Все равно.

– Я должен быть умным. Ведь у меня никого нет. Только я сам и Шанка.

Гном ушел не прощаясь. Юноша еще немного пожалел себя, потом поднялся. У него есть друзья. Родная сестра и названая семья. Лина. Гном и Шанка.

Те, кого надо защищать.

«Проводник знает что. Кажется, я слишком зазнался, – подумал Алек. – Защитничек нашелся».

День был самый обычный. Светило солнце. Дул легкий ветерок, пахнувший не гарью, а яблоками. День, когда так славно побездельничать, не думая ни о чем…

– Эй, Дораж, чтоб на тебя Глаз Титана свалился! Ну-ка за работу!

Побездельничать не удалось. Целый день они таскали бревна, ругались, пили квас, а вечером войев ждала игровая поляна.

Хорошо, когда бывают такие дни. Когда не надо идти куда-то и кого-то убивать. Хорошо, когда кровь только из мозолей да из причиненных шинаем царапин, когда Узор сплетаешь лишь для того, чтобы поставить на место слишком тяжелый для рук камень или направить нож в деревянную мишень.

– Ну-ка! – Нож слетел с пальцев Алека, обернулся два с половиной раза и расщепил сучок в столбе. Дэн покачал свой нож на ладони, перехватил за кончик лезвия, взмахнул рукой. Нож мелькнул, со звоном ударился в столб, отлетел и упал ему под ноги. Дэн отпрыгнул, тихонько выругался.

– Закручиваешь мало, – раздался голос. Дэн подпрыгнул вторично. Незаметно подошедшая девушка забрала у него нож, взвесила на ладони. Через мгновение клинок торчал из «головы» бревна. – Вот как надо. Умеешь ратиться на мечах?

– Я вырос в Дорнохе, – с неуверенной гордостью ответил Дэн.

– Мне это ни о чем не говорит. Бери деревяшку.

Алек бросил меч, кивнул и ушел в соседний круг. Очень скоро Дэн убедился, что девушка может одолеть его одной левой и с завязанными глазами. Но из гордости он посопротивлялся еще немного.

– Что это у тебя с рукой?

– Ничего. – Даниэл торопливо поддернул рукав, подобрал выбитый из руки меч.

День прошел незаметно. Девушка скучать ему не давала, Дэн готов был свалиться от изнеможения и ловил редкое время отдыха, когда она отвлекалась на разнос соседних пар. Молодые мечники слушали с уважением, светлокосая была явно значимой персоной.

– Ну как, возьмешься? – поинтересовался Алек. Его сотоварищ, светловолосый здоровяк, сунул меч под мышку и, корча рожи, стал ощупывать синяки на руках.

– Уже взялась. Тебе, Влад, лучше секирой. – Она смахнула капли пота, отсалютовала мечом. – Завтра утром, с восходом.

– Вики… давай пройдемся вместе… – вдруг сказал Влад. И запунцовел, как брусок металла в горне. Девушка изумленно посмотрела на него. Промедлила и кивнула.

Дэн смотрел им вслед. Его шатало от усталости, отчаянно ныла рука.

– Она меня загоняла, – невнятно пробормотал он, сплевывая пыль.

– Она тебя пожалела. – Алек улыбался криво. – Пошли, я помираю с голоду. Джо!

Дэн потрогал шрам через рукав. Как странно – они трое теперь настоящие побратимы, кровные братья, а он совсем не знает Джо и иногда не узнает Алека. Друг здорово изменился.

Они шли в деревню молча, Джо скоро догнал, пошел рядом, шипя сквозь зубы и вполголоса высказывая свое мнение об учительском таланте Вики.

– Скорей бы вернулся старик, – сказал он.

Майнус остался в Белокамье, Алеку не хватало его уроков. Сэра была с ним, Лине наверняка одиноко без матери.

Вечерять сели у дальних родственников Дима. Три хозяйские дочки, мал мала меньше, жались к стене, со страхом и любопытством поглядывая на гостей, почему-то чаще всего на Алека. Вспомнив слова Гнома, он попробовал улыбнуться им. Девочки попрятались под шкурами, потом старшая вынырнула из меха и улыбнулась щербатым ртом.

Алек вполуха слушал разговоры и прикидывал, как бы незаметно убраться, когда в избу заглянула Криста и забрала его и всех молодых.

Дом был огромным, специально сделанным для посиделок. Несмотря на это, народу было не повернуться. Лина взяла его за руку, Алека как молнией ударило. До глубокой ночи они веселились, танцевали, играли в загадки, в карды, в волчки. Вспыхнуло несколько потасовок и одна серьезная драка. В последний раз Алек, не мудрствуя лукаво, сцапал Узором полный жбан воды и выплеснул на драчунов. Больше драк не было.

Друзья держались вместе. Когда молодежь утомилась и большая часть разошлась, Алек попросил Кати зашептать ему мозоли и устроился спать прямо здесь, завернувшись в чью-то доху.

Проснулся он от ощущения знакомого взгляда и непонятного неудобства в постели. Потянулся, зевнул, продрал глаза. Локоть угодил в мокрое.

– По-моему, ты вчера слишком много выпил, – задумчиво сказала Лина. И захихикала.

– Я вчера вообще не пил… Проводник и все твари его!..

Алек выругался, вскочил. Вокруг нарастал даже не смех, а ржание целого табуна лошадей, Алек чувствовал, как его уши запылали. Он хотел бежать прочь, что-то странное было в ощущении мыслей Лины.

Алек нагнулся над своей лежанкой. В луже плавали листочки. Алек принюхался, потом окунул кончики пальцев в лужу и попробовал на язык. Кажется, Гном сказал, что его уважают. Ну, если они так высказывают уважение…

– Чернолистник. – Он выплюнул попавшую на язык травинку. – Ох, если я узнаю, кто у нас так шутить горазд…

Лина моргнула, отвела взгляд.

– Полесовские весельчаки всех так встречают, – нарочито беспечно сказала она. – Пойди переодень штаны…

Утро выдалось туманным, благословляя хмарь, Алек кружными путями добрался к дому родичей приемной матери, переоделся. Опоясался боевым ремнем – с большой железной пряжкой, шитым костью и власом, приладил кобуру с железным громобоем, который пожаловал ему Проди, проверил рожок с порохом и мешочек с пулями. В имперской Школе Алеку не приходилось стрелять из громобоев, став войем, пришлось обучиться. Нехитрая премудрость – прицелиться, создать огонь внутри железной трубки, и вспыхнувший порох мечет железную горошину.

Громобой отбрасывал в Живу темную тень. Из этого оружия можно стрелять прицельно только на небольших расстояниях, но выстрел из него почти безусловен, то есть наверняка приведет к ранению или смерти. От стрелы даже с близкого расстояния можно уклониться или поймать. Пока не сложены легенды о войе, поймавшем «зернь смерти». Уклониться, правда, можно…

Каждый знал свое место на стенах. Полесье было готово и к обороне, и к отступлению. Большой Круг до сих пор не решил, что будут делать воличи.

Несколько удачно проведенных налетов поставили точку в спорах, могут ли обороняться воличи от закаленной в боях армии белых. Но если Карриона бросит сюда большие силы, остается только удирать. Воличам придется несладко.

Отгоняя тревожные мысли, Алек шел тропой к заводи. Все просто. Думать – не моя забота. Я буду стараться изо всех сил, чтобы вот этим мальчишкам и девчонкам, чьи веселые голоса слышатся на реке, жилось лучше, чем мне.

Он по широкой дуге обогнул голоса и нашел себе тихую заводь. Все-таки некоторые обычаи воличей…

Купание подняло настроение. Алек невольно вспомнил Лину, какой она была в ручье. Он улыбнулся…

Раздался отчаянный крик.

Алек огляделся и увидел, что кто-то недалеко испытывает страшную боль. За кустами встревоженно переговаривались купальщики. Снова раздался пронзительный девичий крик.

– Грива!

Слово ничего не сказало Алеку, но Жива принесла эхо чужой боли, словно левую руку до локтя сунул в кипяток, нет, в кипящее масло. Бедро тоже полоснуло огнем.

Он побежал на эхо боли. Люди выскакивали на сушу, бежали голышом, но у каждого второго в руке был нож. А у каждого первого – меч.

Алек понял, что тоже сжимает рукоять сабера, хотя не помнил, когда меч оказался в руке. Все смотрели в одну сторону, юноша прикрыл рукой глаза от солнца…

По течению простирались длинные спутанные пряди разноцветных волос, словно под водой близко плыли две девушки. Алек заморгал, помотал головой, он видел свет лишь одного человека, пылающий ослепительной болью.

Вынесло на перекат…

Молодой вой увидел, и его седые волосы зашевелились на затылке.

Девушка ударилась о камень и пенные бурунчики скрыли нагое тело, мелькнула белая рука, оплетенная рыжиной. Течение дернуло огромную огненную медузу, но не смогло оторвать от жертвы, все больше смертоносных нитей касались ее.

Те, кого надо защищать…

Алек отбросил меч, сиганул с обрыва и только в воздухе подумал, что прыгать в перекат – не самая удачная идея. Он ударился о камни, перед глазами завертелись десятки огненных медуз. Скользя и раня руки и ноги по камням, он добрался до медузы и ее жертвы. Не думая, погрузил руки в сплетение красных волос…

Боль была такая, что он чуть не потерял сознание. Оглох от вопля, это ж какую боль надо причинить человеку, чтобы он так орал? Только когда в легких кончился воздух, а в горле что-то порвалось, Алек понял, что кричит он сам.

Яд медузы убивает за сто ударов сердца…

Ты!.. Тварь!..

Гнев оказался сильнее боли. Студенистое тело у него на ладонях вскипело, взорвалось ошметками мгновенно сгорающей плоти.

Было холодно и темно. Он словно через туман видел мутные силуэты, слышал как сквозь вату глухие рокочущие голоса, но там, в изнанке мира, ярко сияло направленное на них внимание, теплые мысли щедро делились силой жизни с двумя готовыми уйти душами.

Люди спешили к ним.

Алек последним усилием отправил себя глубоко в Живу, насилуя, замедлял бешено колотящееся сердце, оглушая нервы, пережимал сосуды, запрещая яду распространяться. Он смутно почувствовал, как его колени ударились о горячие камни, и сообразил запоздало, что туман ему не причудился. Поле битвы с огненной медузой заволокло паром мгновенно испарившейся со всего переката воды.

Тут с камнями повстречался его лоб, и реальный мир надолго перестал интересовать Александра…

Берег Реки

Привет…

Кто?..

Я…

Кто ты?

Здесь нет имен.

Девушка парила в бесконечной синеве, ее прозрачное тело сияло Светом, за исключением левой руки и бедра. Они источали тревожную красную боль.

Ты в порядке?

Она глубже скользнула в Живу, осторожно тронула устремленные в будущее вероятности. Некоторое время рассматривала их, потом вернулась в этот момент.

Ожоги пройдут без последствий. Спасибо тебе.

Где мы?

Здесь нет названий. Просто – изнанка реальности. Берег реки жизни.

Девичий силуэт беззвучно скользил в Живе. Он двинулся следом – к выходу.

И снова была боль.

Мне это уже надоело, подумал он, сворачивая свою боль в тугой клубок и запрятывая в дальний уголок сознания. Пробежался мыслью по своему телу, бесстрастно, словно хеттман, устроивший смотр войским отрядам.

Основные функции не нарушены, отметил холодно. Через неделю смогу держать меч, а сие главное.

Надо же, я и думаю, как вой древности.

Ну и пусть.

Он смотрел в Живу, пока не нашел там ее, их души соприкоснулись в изнанке мира, а в реальности встретились их руки.

Спасибо ты спас

Каждый бы так поступил

Не у каждого бы получилось ты ненормальный как наши древние войи

Совпадение мыслей настолько потрясло его, что он выпал в реальность.

Это – теплое касание пальцев.

Это – запах лекарственных трав и боли. Травный дом?

Алек открыл глаза, проморгался.

Это – потолок. Подвешенные пучки лекарственных трав, косые окна…

Это – стена. Резные доски, полки со склянками. Ну да, точно травный дом.

Это – стоящая у стены кровать.

Это – девушка в бинтах на кровати, бледное, без кровинки, лицо, на котором живут синие глаза.

Синие-синие.

– О, – сказал Алек, – это ты.

– Это я. – Криста улыбнулась криво. Словно ей опять было больно улыбаться. – Жалеешь, что спас меня?

– Чего?! – возмутился Алек.

Криста касалась здоровой рукой его руки над локтем. От плеча до локтя ему было приятно. Предплечье было залито болью. Ладонь горела, словно он размешивал рукой кислоту. Правая была еще хуже, ему казалось, что руки у него больше ног, огромные, горячие, источающие дергающую боль там, куда не достали уколы экстракта покой-травы.

Девушка отпустила его руку, привстала на кровати, наклонилась. Его щека ощутила быстрое тепло.

– Спасибо…

Он хотел тронуть щеку, неловко пошевельнулся и задохнулся от боли. Опять во всем мире не было ничего, кроме боли, а потом ее словно раздернули надвое. Кровавая дымка внутри него постепенно рассеивалась, снаружи послышался всхлип.

– Твоя боль – моя боль, – сказала она, и Алек понял, что это действительно так.

– Не смей… – прохрипел он, пытаясь забрать свою боль обратно. Криста покачала головой, с легкостью избегая его неуклюжих попыток поймать ее в Живе.

Он подумал о касании горячих губ, и боль испуганно спряталась. Боль боится девичьих губ.

– Обычно в это время года медуз не бывает, они плывут позднее. Меня задел десяток-другой нитей, и я тут же пошла ко дну, а ты…

Она содрогнулась, вспомнив свою боль и пытаясь представить его боль.

– Ты мог бы…

Ты должен был…

Умереть просто от болевого шока.

Алек вздрогнул, когда боль снова запустила когти в тело.

– Я испытываю боль, а боль испытывает меня. Мне приходилось и хуже – вот хотя бы на Испытаниях…

– Я была там, если забыл.

– Сложно забыть – ты едва меня не пристрелила.

– Но ты понял почему?..

– Да. Я понял.

Они молчали, но тишина не была неловкой.

– Кто-нибудь еще трогал мою боль, там? – спросил он.

– Нет. Ты вовремя потерял сознание. Майнус хорошо тебя обучил.

Алек шевельнул забинтованными пальцами, сознание туманилось, но он все же смог заставить шарик тониковой жвачки в миске на столике рядом с кроватью воспарить и отправил себе в рот. Криста дотянулась нераненой рукой.

Они стали друзьями.

Когда на его руках наросла новая кожа взамен срезанной вместе со стрекательными нитями медузы, они часто фехтовали, вместе ходили в разведывательные рейды, участвовали в нескольких боевых. Криста прикрывала его, когда он еще неуверенно держал в руках меч, но вполне успешно стрелял и ловил в узду ветер. Когда Алека охватило временное помешательство после прямого телепатического столкновения со священником противника, Криста вместе с друзьями ночами сидела у его кровати, не позволяя его рассудку навеки соскользнуть во Тьму.

Странная была эта дружба. У Алека никогда не было друга-девушки. Криста многому его научила.

Он даже начал думать, что…

– Нет.

– Что?

Они только что закончили поединок, стояли рядом на площадке. Алек чувствовал кожей близость разгоряченного девичьего тела.

– Я говорю – нет.

– Что – нет?

– Все – нет. – Она помолчала, не глядя на него. – И не думай так… по крайней мере воздерживайся от сих мыслей в моем присутствии. Что ты там думаешь и делаешь с собой наедине, меня не колышет. Но не думай так рядом со мной.

Алек почувствовал, что его уши наливаются малиновым пламенем. Но как?..

– Вот как! – Криста взмахнула деревянным мечом, Алек еле уклонился и позвал в руку свой.

– Ты чего?! – кажется, она снова желала его убить.

– Вот чего! Защищайся!

Мечи столкнулись, разлетелись, она размахнулась широко – слишком широко, и Алек не упустил момента, шинай словно сам собой метнулся вперед в коротком упреждающем. Девушка вскрикнула, меч улетел из руки.

– Извини. – Алек опустил меч, шагнул к ней. – Дай посмотрю…

Девушка сильно оттолкнула его, Алек ударился затылком о столб.

– Ты чего?!

Криста лизнула длинную царапину на руке, выкусила занозу, сплюнула:

– Вот чего. Ты реагируешь. Я нападаю – ты реагируешь не думая, релфес… кефлекс… рекфлес… тьфу ты, привычка движения.

– Рефлекс?

– Во-во, он самый. Мы много времени проводим вместе, мы друзья. И ты реагируешь на близость меня. Реагирует твое тело. Реагирует мышление, ты из радоничей, а там необычна просто дружба между юношей и девушкой. Но то, что ты ко мне испытываешь, носит другое имя. Не обольщайся, я не хочу тебя обманывать. Ты хороший парень, и ты спас мне жизнь, но я не буду с тобой.

Алек покраснел так, что об его уши можно было бы зажигать сигары.

– Извини… – пролепетал он. – Я не хотел тебя обидеть…

– Нет. Это ты извини. Это я тебя обидела. – Криста вздохнула, отвернулась. Алек смотрел на нее и понимал – девушка права, с Кристой это вообще частенько случается. Он чувствовал только животное желание, человеческое смущение, тоску по несбывшемуся, некоторую обиду и на себя, и на нее. Когда любовь, чувствуют не то.

– Прости меня. – Он решился и положил ей руку на плечо. – Друзья?

– Друзья. – Она вздохнула и наклонила голову, потерлась щекой о руку. Юноша подумал, что что-то неправильно, но задумываться не стал. Он только что едва не уничтожил их дружбу – просто мужскими мыслями.

Ее меч взметнулся, Алек уклонился, ушел в сторону, и деревяшка бешено закрутилась, с гулом рассекая воздух, окружая девушку светлым мельканием, мгновенными выпадами поражая воображаемых противников. Напоследок Криста махнула широко, снова едва не зацепив Алека, и гигантским прыжком с места вскочила на бревно.

– Игра?

– Игра. – Алек поднялся на бревно, и Криста пошла в атаку.

– Люди говорят, ты мыследей. – Ее меч метнулся в змеином уколе в грудь, Алек легко отбил и контратаковал.

– Наверное… – Нанес удар по среднему горизонту, Криста изящно ушла, словно была на твердой земле, не на скользком бревне, и тут же сменила стиль.

– Наверное, мыследей, или, наверное, говорят? – Она нанесла широкий двойной удар вверх-вниз, с падением меча вдоль тела, для защиты и сохранения равновесия.

– И то, и то. – Он ответил таким же двойным ударом слева-справа, с разрывом и сокращением дистанции. – Кто говорит-то?

– Многие… Твои войи, Гном и Шанка…

В сознание стукнулась ее мысль:

не лыбься их мнение между прочим высоко оценивается

– …Верея, Эдмунд, Старик… – С каждым именем они обменивались короткими ударами по верхнему и среднему горизонту. – …Лина – иногда она о тебе только и говорит…

Алек нарушил полет меча, и девушка сшибла его в грязь.

* * *

После тренировки и купания он долго бродил по городку, едва видя, куда идет. В ушах до сих пор звучали слова Кристы.

Она… говорит… о тебе…

Споткнулся, глядя на дорогу, по которой она прошла минуту назад. Повернулся и пошел мысленным следом.

Привет, сказал он в спину девушки с коромыслом.

Привет но я занята. – Лина повернулась, дождалась, когда он подойдет. Алек подошел, ступая неуверенно, словно недавно научился ходить. Почему мы с ней разговариваем мысленно словно родные или близкие друзья или…

– Я помогу…

Он перевесил коромысло себе на плечи.

– Я был с Кристой, – сказал он как можно более беззаботным тоном. Лина посмотрела удивленно, потом в глазах вдруг мелькнула обида, и Алек успел измерить всю глубину этой обиды, прежде чем девушка от него закрылась. – В смысле, дрался с ней… То есть на игровой…

– Ну и что?

– Она говорит… Ну, говорит…

– Она много говорит. – Лина повела усталыми плечами, и у Алека заныли собственные. Почему так?

– Она говорит, что ты говоришь обо мне…

– И вдобавок много лишнего и вздорного.

– Не обижайся, пожалуйста, – тихо попросил Алек. Он не знал, как это получилось. Непроизвольно. У него много чего получается непроизвольно.

Хорошо это или плохо?

Теперь в ее глазах были удивление и опаска. До Алека вдруг дошло, что они слишком долго смотрят друг другу в глаза. Лина тоже это поняла, отвела взгляд, сказала деланно равнодушно:

– Я и не обижаюсь.

Алек с трудом вспомнил, о чем речь. О Кристе? Она-то здесь при чем? Кто такая вообще эта Криста?

Он пнул попавшийся на дороге камешек. На землю выплеснулась вода.

– Поосторожней! – сердито сказала она.

– Ладно…

Они подошли к дому, где жила бабка Лины. Сухая суетливая старушка забрала у него коромысло, окинула острым взглядом и неодобрительно поджала тонкие синеватые губы.

Узел Судьбы. Выбор Александра Арагана Доража

Как странно. Чаще всего люди ошибаются в отношении себя. И встают на верный путь, совершив ошибку.

Снова заговорил призрак патэ Киоша: Одна из характерных ошибок – давать имена чему-то. Ты даешь имя происходящему в своем воображении и ожидаешь, что действительность будет развиваться в соответствии с этим именем, и упускаешь реальность.

Я дал имя тому, что между мной и Кристой, и имя это было – любовь, но я ошибся. Я дал имя своему чувству к Лине, и имя это было – просто друзья, и ошибся опять.

Две моих ошибки определили всю мою жизнь.

– Хочешь, сходим искупаемся?

– Нет.

Так было изо дня в день.

– Ты пойдешь на посиделки?

– Устала…

Так было много дней.

– Потренируемся вместе?

– Может быть. Позже.

Но Алек был настойчив в своем желании жить. Он надоедал старшим войям, чтобы показали новый полет меча, он не давал покоя мыследеям, требуя все новых упражнений. Он был на каждой тренировке и не пропускал ни одной посиделки.

И всегда был рядом с Линой.

И однажды она пошла с ним.

Сначала на игровую поляну. Лина славно помяла ему бока в рукопашной, потом убедилась, что рядом нет ее многочисленных родичей и взяла шинай. К удивлению Алека, деревяху она держала вовсе не так уж неумело. Похоже, Лина, в обход запрета, все же просила кого-то показать ей пару приемов – или очень внимательно следила за ратящимися на игровой поляне и потом повторяла в одиночку. Но, конечно, соперником Алеку она не была.

Надо как-то уговорить ее мать и дядю, в такое время этот запрет попросту глуп…

– Не моги поддаваться! – сердилась Лина, наскакивая. Алек увертывался, смеялся:

– Ты машешь мечом, как ведьма помелом! И не прикусывай губу, ударят в подбородок, целоваться больно будет!

Лина завизжала возмущенно и сломя голову бросилась на Алека. Он шагнул вбок и повел девушку вкруг себя, как в танце, оба меча полетели в сторону. Алек смягчил ее падение своим телом и стукнулся затылком об утоптанную до крепости камня землю. Притворился, что потерял сознание.

– Эй, Алек! Алек!

Он ощутил на лице теплое дыхание… и в следующий момент из глаз посыпались искры, потому что девушка со всей дури залепила ему пощечину.

– Очухался? – встревоженно спросила Лина.

– У-у-у-ы-ы-ы… – только и мог проныть Алек…

Они стали ходить на посиделки вместе. Танцевали, играли в скорлупки, в бересту – сначала просто «на кукареканье», то есть проигравший должен был выполнить какое-нибудь глупое смешное условие, например, залезть на крышу и кукарекать, приветствуя восход.

Через несколько дней Алек осмелел с условиями и схлопотал вторую затрещину. Или даже четвертую, если считать те, что словил весной.

– Но ты все-таки проиграла! – подначивала Алия.

– Сама с ним целуйся! – Лина смотрела исподлобья. Вдруг поднялась на цыпочки и быстро поцеловала парня в щеку. Вокруг захлопали, заулюлюкали. Лина, красная как цветок ядовитого мирэ, бросилась вон, оставив Алека стоять столбом, держась за обожженную пощечиной и поцелуем щеку.

– Поди догони ее, – подсказал кто-то. Алек выскочил за дверь и в темноте налетел на Лину.

– Ты, кажется, сказал – в губы? – спросила она таким холодным тоном, что юноша застучал зубами, теплая летняя ночь показалась ледяными сумерками Холода. Он стоял, замерев, и слышал только грохот своего сердца. Или, может быть, ее?

– На, целуй. Ну, чего ты?.. – чуть хриплым голосом сказала девушка.

– Лина. – Он все-таки рискнул взять ее за плечи. – Если ты не хочешь… прости, я как с ума сошел… потому что ты мне очень… Ну прости дурака, пожалуйста, а?..

Она очень долго молчала, он чувствовал, как ее тело вздрагивало.

– Холодно… – наконец сказала Лина. И он осторожно обнял ее.

Они бродили, обнявшись, до самого утра.

– Хочешь, сходим искупаемся?

Кажется, я должен был это сказать, подумал Алек.

– Хочу, – ответил он. И ответ был бы другой.

Небольшая, но стремительная Палай несла свои воды к Мете. Люди купались близ старицы, где вода была теплая. Скоро по течению поплывут огненные медузы, гривы, как их здесь называют. Тогда малыши будут купаться только в специальных заводях, отгороженных шестами, под присмотром подростков. А сами подростки, да и некоторые взрослые тоже, выхваляясь удалью (дуростью, сказал бы старый Майнус), будут подплывать близко, нырять под рыжими смертоносными студнями… Понадобится немного боли, чтобы остудить горячие головы.

Хотя, возможно, в этом году купальщики будут осторожнее – благодаря печальному опыту Кристы и Алека.

Юноша потер ожоги, время от времени напоминающие о себе резкой болью, от которой сводило пальцы. Через полгода, сказали целители, боли ослабнут, года через три прекратятся совсем. Шрамы на всю жизнь, разве что специально иссечь бугристые белые полоски.

– Помоги…

Алек отвлекся от созерцания собственных пальцев, Лина стояла к нему спиной, потянула завязки рубахи.

Молодой вой скрипнул зубами. Эти обычаи Фременов… Еретики, истинно Еретики! От мысли о том, что все мужчины рядом видят то же, что и он, мутился рассудок.

Лина забрела неглубоко, обернулась. Алек едва не обратился в бегство.

– Ну, чего ты?.. – вчерашними ночными словами, вчерашним голосом спросила она. Алек разделся медленно и в пене брызг вбежал в воду.

Они плавали наперегонки, потом долго лежали на мелководье. Вокруг резвились малыши. Взрослые и подростки купались на стремнине. Летнее солнце жгло.

– Убивать… страшно?

– Очень…

Из-за какой-то глупой юношеской фанаберии он чуть было не ляпнул, что убивать очень легко, но в вероятностях будущего возникла Гранджи-Фалат, максимальная вероятность максимально негативного развития ситуации. Он лишился дара речи, разглядывая лежащий перед ним путь, и забыл, что хотел сказать. Великая Ошибка распалась, исчезнув из веера вероятностей.

Что это было? Неужели одно слово, сказанное или несказанное, может так изменить жизнь?

– Я рада…

– Что? – Он пошарил в пустоте и вернул себя в настоящее.

– Рада… что тебе страшно убивать.

Опять странное, мгновенное в реальности и вечное в Живе ощущение. Опять они слишком долго смотрят друг другу в глаза.

– Потому что иначе я бы не смогла…

Не договорив, Лина вдруг вскочила, разбросав радужные вееры брызг, прыгнула в глубину. Белое тело ушло в темную воду. Она была удивительно похожа на свой рисунок в Живе, светлая, невесомо скользящая в ореоле отблесков на дне.

Не смогла бы – что?

Криста сказала…

Он мотнул головой, выбрасывая из нее посторонние мысли. Какая разница, что сказала Криста?

Она сказала…

Алек почувствовал, что стоит перед выбором, который определит всю его дальнейшую жизнь. Но эта мысль мелькнула и пропала, как видение ангела в солнечном потоке.

Желание…

Решение…

Действие…

Они шли назад в деревню молча. Стрекотали кузнечики, в сыром доле из-под ног прыгали изумрудные жабки, солнечные лучи косо падали через дырчатую сень листвы.

– Красиво здесь…

– Да. Красивая…

Они молчали. Слова были ненужными и пустыми. И Алек взял Лину за руку и увлек в лес, а может быть, это она подала руку и последовала за ним. И там, в лесу, им встретилась поляна, похожая на сказочное видение. Первый поцелуй был неумелым, неуверенным, за ним последовал второй, одежда повисла на ветвях. Еще влажные волосы хлынули на траву, спутались, темно-русые и седые. И были слова, те самые, бессмысленные и ненужные, и были действия, и чудеса происходили сами собой.

Жизнь шла своим чередом.

Они никому не говорили о том, что случилось. Они не разговаривали о будущем. Им было просто хорошо вместе.

Все происходило случайно. Иногда Лина приходила к нему на сеновал. Иногда Алек вел ее в дебри леса или на зеленые луга. Они изучили все укромные местечки городка, где можно было укрыться. Они проводили вместе дни, ночами гуляли под луной и молчали. Говорить им было не обязательно.

Однажды Алек застал Лину в полете. Это была их первая серьезная ссора. На целый день.

Этот день был солнечным и дождливым. Небо то плакало, то улыбалось солнышком. Наконец Гному и Шанке это надоело, они вышли за околицу, взялись за руки… Хлынул теплый ливень, в небе вспыхнули радуги.

Алек стоял на башне, его глаза безостановочно и бездумно обшаривали зеленые просторы. Он чувствовал, что Лина рядом, стоит за его спиной.

Девушка подошла, взяла его за руку.

– Извини… Я не знаю, что на меня нашло… Так рисковать…

Он высвободил руку только для того, чтобы развернуть ее лицом к себе и поцеловать.

– Это ты прости меня. Я дурак. Ты, конечно, летай когда хочешь. Только… будь осторожна.

– Ты тоже.

Дети прыгали по лужам, весело кричали.

В «сырой избе» невозможно было долго находиться, плесень покрывала стены, густой запах буквально залеплял лицо. Алек несколько раз сглотнул, с отвращением отвел мокрые занавески, которые поддерживали должную сырость. Воздух, казалось, можно было пить, но вряд ли такая отрава утолила бы жажду.

– Лина! – Голос, приглушенный тряпками, прозвучал негромко и как-то жалко. Два окошка в потолке, затянутые пузырем, давали мало света. Алек стоял, ожидая, пока глаза привыкнут к полутьме.

– Лина!

Плантация плесени была самой большой в Полесье. «Сырая изба» была почти такого же размера, как дом для посиделок. Плесень разных цветов гроздьями свисала со стен. Алек не разбирался в ней и не хотел разбираться, выращивание плесени было традиционно женским делом.

– Лина!

– Ай?

– Пойдем отсюда, отравишься!

– Сейчас.

Девушка подошла, вытирая о фартук руки, подставила губы для поцелуя. Она пахла травяной горечью.

– Пошли, поможешь мне.

Алек замотал головой:

– Ни за что, – и взял ведерко с резаной зеленью.

Они намазали новые доски яичным желтком, потом разбросали на них листья. Лина специальным ножичком сострогала кусочек сиреневой плесени и посадила на подготовленную «грядку».

– Это лекарственная или серная?

– Это кислотная. А серная – вон та, с желтизной. – Лина указала на серые комки, покрытые желтыми точками. – Завтра можно уже собирать.

– Значит, еще пороху будет…

– Ага. – Лина помрачнела, попыталась улыбнуться. – Как тебе те новые громобои?

– Отлично. Они тяжелее, чем деревянные, но надежнее и точнее. И их, сама понимаешь, не надо выбрасывать после первого же выстрела. Странно, что никто раньше не додумался делать громобои не из дерева, а из металла. Впрочем, Влад говорит, на редкость трудоемкий процесс…

– А… – Лина опустила голову, отвернулась.

– Что?

– Ты… как настоящий вой. Когда ты говоришь об оружии, у тебя глаза вспыхивают…

– Тебе так кажется из-за того, что здесь темно. Давай-ка выйдем на свежий воздух.

Они сидели на крыльце и болтали ни о чем. Потом Алек спохватился.

– Эста ра харай, тренировка! Вики нас без соли съест!

Они взялись за руки и побежали.

После изматывающих занятий у них была только одна мечта – поскорее добраться до своих закутков на сеновале и выспаться как следует. Как-то само собой получилось, что добрались они до одного и того же закутка, и выспаться им не удалось.

А завтра до них добралась война.

– Белокамье, – уверенно сказала Криста. Она забралась на самую высокую башню городьбы и прислушивалась к Живе.

Лина была спокойна, но Алек знал, что это лишь внешнее спокойствие. У них были одни и те же мысли на двоих.

В Белокамье остались учитель Майнус и скольки-то-юродный брат Лины Гераж, названый брат Алека Ромэн, большинство боеспособного населения Мечты и других уже несуществующих деревень. Детей и подростков отправили в Полесье, городок был дальше от контролируемого имперским войском пространства и защищен лучше. Была еще одна причина, но ее никто не произносил вслух.

В случае разгрома из Полесья было бы легче отступить.

– Чего мы ждем? – спросила Алия, нервно бросая руку на рукоять меча. Ее аура пылала алым.

– Успокойся, – тихо сказал Алек.

– Это ты мне говоришь – успокойся?!

– Ты ведь уже взрослая и нияз.

– Подумай, какой пример ты подаешь своим, – добавила Лина голосом, удивительно похожим на голос ее матери.

Алия замолчала, удивленная тем, как они читают мысли друг друга. Вдруг ехидно заулыбалась:

– Ну да, взрослая. Правда, не такая взрослая, как некоторые, – довольно громко сказала она. Стоящие на стенах оглядывались, Алек почувствовал, как его щеки запылали. Лина тоже покраснела, взяла его за руку и попыталась изобразить равнодушие.

Игнорируя шепотки и взгляды, они рука об руку спустились вниз. Встревоженные люди ходили по улицам, вполголоса разговаривали.

Двое влезли на чужой сеновал.

– Алек, я не могу пренебрегать своим талантом.

– Пожалуйста, будь осторожна…

Лина кивнула с отрешенным видом, словно мысленно уже была там.

– И возвращайся побыстрее.

Люблю тебя…

Тогда я вернусь. Обязательно вернусь.

Ее рука в его ладони расслабилась. Лина закрыла глаза.

– Отвернись, – тихо попросила она. В следующее мгновение ее тело пронзила мгновенная судорога… как при любви… она застонала… тоже очень похоже… Аура потеряла определенность, лицо расслабилось, с полураскрытых губ сверкнула тонкая блесткая нитка. Алек вытер ей губы, уложил поудобнее. Через какое-то время не увидел – почувствовал, как рядом с ним пробуждается что-то. Он закрыл глаза и увидел ее, сияющую мягким светом. Линета-светлая поцеловала его и вышла через дощатую стенку.

Алек устроился на крыше поудобнее, обнял ее тело, прижал к себе. Девушка летала недолго.

Начинался ветер. Холодный и порывистый, нервно мятущийся ветер, полоскавший белые хоругви с черным символом.

– Ишь ты, святой Знак взяли на знамя. – Риван Оштин, могучий седобородый муж, перегнулся через стену и сплюнул вниз.

– Надо бы и нам чего-нибудь придумать, а то как-то несолидно, – задумчиво пробормотал Эдмунд.

Вчерашний теплый ливень сыграл им на руку, дороги превратились в грязевые реки.

Войско, топча всходы, развернулось на поле в боевые порядки. Оштин скрипел зубами.

Майнус почувствовал присутствие кого-то могучего. Жива дрожала, искажая внутреннее видение. Слепец тронул за плечо стоящего рядом Геража:

– Опиши мне его.

Юноша промедлил.

– Он сильный. Даже смотреть больно.

– Это я и сам видю, – нетерпеливо сказал Майнус, усмехнулся своим словам. – Скажи, как он одет, как двигается. Хотя… Просто смотри на него внимательно и открой мне свои мысли.

Они были чем-то похожи, и прогляд установился быстро. Матис не почувствовал в этом взгляде страха. Сила, недоброе ожидание, скрытая угроза…

Ему стало не по себе. Стратиг никогда не боялся боя, но теперь ему было что терять.

– Жаль, Александра здесь нет, – пробормотал Майнус, разрывая контакт. Клайден, седогривый рослый мыследей, посмотрел вопросительно:

– Алек? Мальчишка, который…

– Тссс! Не произноси вслух. Я пока не уверен.

Бой!

Одновременно взлетели сотни стрел – и имперцы, и воличи начали одновременно. На стоптанную рожь, на струганые бревна брызнула кровь.

Майнус почувствовал смерть, летящую в него, проворно укрылся за толстыми стенами. Раздался глухой удар, слепец поднял руку и ощупал наконечник бельта, прошившего доски заграждения насквозь как раз в том месте, где мгновением раньше была его грудь.

– Давай! – проревел Оштин. Гераж дернул рычаг, огромный лук на подставке подпрыгнул, похожая на копье стрела сделала настоящую просеку в рядах наступающих. Расчет завертел ворот натяга, в желоб легла вторая стрела. Плечи лучны вновь распрямились, стрела взлетела, ударилась в затвердевший вдруг до крепости камня воздух и разлетелась в щепки. Клайден стянул Узор в одну точку, создавая огонь в приемнике грохота. Станина для пуска ракет подпрыгнула, ракета со свистом унеслась вперед и разорвалась над головами атакующих, разбросав пламя.

Войско шло в атаку разобщенными отрядами, так легче было избегать летящей со стен смерти. Имперцы тащили лестницы с крюками на концах, топоры, тараны, железные якоря…

* * *

Ну и стена, курица может перепрыгнуть. Всего четыре человеческих роста…

Молодой сампо бежал в первых рядах. В двадцати шагах от стены он споткнулся и по колено провалился во что-то черное, небрежно замаскированное травой и грязью. Выкарабкался из канавы, тут же угодил в другую, поглубже. Почувствовал взгляд смерти со стены, поднял голову и увидел седого здоровяка, целящего в него из лука. Обмотанный паклей наконечник стрелы чадил, сыпались искры. Мгновение – и стрела сорвалась с тетивы, оставляя за собой ленту черного дыма, тут же порванную в клочки ветром. Сампо простер себя во Свете, пригнулся, готовясь подставить мысленный щит… но стрела упала ему под ноги, по оперение уйдя в эту черную жижу…

Пахнуло морозом. Сампо вдохнул полной грудью кусачий воздух зимнего утра, улыбнулся девушке с синими глазами.

– Ты прекрасна, – сказал сампо.

– Мне это многие говорят, – сказала незнакомка. – Ты устал. Пойдем.

Она взяла его под руку. Ладонь синеглазой была благословенно-прохладна. Сампо взглянул вниз, сквозь черный дым увидел внизу корчащееся в огне тело. Отвернулся.

– Знаешь, я ни о чем не жалею.

– Я знаю. – Она заглянула ему в глаза. – Но ты устал. Тебе надо отдохнуть.

– Отдохнуть… – Сампо понял, что действительно очень устал.

Девушка потянула его за собой.

– Идем, я провожу тебя, здесь недалеко…

Стратиг Матис видел, как со стен взмывали стрелы, чертя за собой черные дуги. Он понял, что это означает, но ничего не успел предпринять. Взвилось бешеное пламя, целая огненная река между нападающими и оборонниками. В замаскированном рву горело земляное масло, кора и смола огонь-дерева. Мыследеи Еретиков накинули узду на ветер и погнали жар и чад в сторону жреческого войска.

Сгорая в пламени, задыхаясь в невыносимом дыму, войско шло на приступ. Грохоты пускали ракеты, пороки метали бомбы и камни. Живу пробороздили огромные линии смерти, воличи торопливо разбегались с мест, где они заканчивались. Иногда снаряды и бомбы взрывались в воздухе, натыкаясь на сильные мысли. Мыследеи из последних сил воздвигали барьеры. На соседнем участке стены потерял сознание Эдмунд. Верея пока держалась, хотя из носа у нее шла кровь, а лицо было покрыто тонкой сеточкой лопнувших сосудов. Майнус провел по лицу рукой, вытер окровавленные пальцы о хламиду.

Да, сюда бы Алека. Зря оставил парня в Полесье. Хотя… там есть кому за ним приглядеть.

– А ну, давай назад! – рявкнул Майнус, пристукнув посохом. – Домой, девка, выпорю!

Искра света разрезала небо, Лина вздрогнула и очнулась. Бессмысленные, словно у новорожденного, глаза блуждали, все мышцы тела дергало судорогами. Девушка, стуча зубами, что-то пробормотала.

– Что?

Ее аура наполнялась красками, к лицу возвращался Свет.

– Я была… не слишком… противной?

Она смотрела так наивно и тревожно. Алек не нашелся что сказать, просто обнял.

– Мне ты никогда не будешь казаться противной.

Алек перенес Лину на руках в дом для посиделок. Люди уже толпились там, ее эффектное возвращение многие видели.

– Штурмуют?

Лина кивнула, ее голова мотнулась, как у куклы на веревочках.

– И отбиваются успешно?

Лина кивнула снова. Говорила она еще невнятно.

Кто-то сбегал к винокурне и принес кувшин кориса. Линета донесла кружку до рта, расплескав половину, едва не откусила край, хлебнула, вытаращила глаза и закашлялась, хлебнула еще.

– Нет, мне ничего… я в порядке, правда, в порядке… просто впервые увидела, как люди убивают и умирают, как страшно это в Живе…

Она отвернулась, некрасиво кривя губы, тщась спрятать от остальных слезы. И стала рассказывать, ее рука нашла руку Алека, словно ожидая поддержки и защиты.

– Кажется, они отбиваются как надо.

– Рисковала, девочка, – проворчал Джо, так похоже изображая голос Майнуса, что все вздрогнули и оглянулись. И засмеялись.

В дом ворвалась Вики, помчавшаяся к ривану с новыми известиями.

– Что от Проди? – спросил Алек, осторожно высвобождая руку. На коже остались следы ногтей.

– Ничего! – Воительница пнула табурет. – Ни-че-го! Приказ такой – сидеть на заднице и ждать!

– Значит, будем сидеть и ждать. – Алек шевельнул пальцами, табурет вернулся на место.

Вики вылетела вон, ахнув дверью так, что та чуть не слетела с петель.

Когда Лина метнулась прочь, она на мгновение стала видимой для всех умеющих видеть – словно осколок солнца взлетел вверх, к своему источнику. Пастыри подняли головы, их подчиненные замешкались, тоже высматривая на небе то, что привлекло внимание командиров. Все войско замерло – всего на мгновение.

Иногда мгновение решает все…

Нет, не так.

Мгновение всегда решает все.

Грохнули грохоты, распрямились рычаги пороков. Машины воличей были меньше и слабее громоздких чудовищ, метавших зажигательные и разрывные снаряды, и потому – о шутки Живы! – были менее заметными в безумном хаосе вероятностей.

Один валун вдруг повис в воздухе. Майнус увидел пылающую силу главного священника, рванул Узор… Некоторое время двое мерились силами, потом камень треснул, разломился, обломки рухнули в пылающий ров, расплескав горюч-воду.

Майнус стал падать, Клайден вовремя подхватил учителя.

– Стар я уже для таких игр… пора молодым место уступать…

Гераж радостно сообщил, что «этот ихний главный свалился». Майнус тоже хотел порадоваться за себя, но ощутил только бесконечную вялость и потерял сознание. Рядом с ним захлопотала Рита.

Через мгновение волна атакующих нахлынула на городьбу. Лестницы поднялись, цепляя край городьбы, взлетели крюки. В проломах завязалась бешеная рубка. Глухо рвались гранаты, глиняные бутыли с горюч-водой разбивались, разбрасывая огонь. Рядом крюк звякнул о дерево. За канат ухватились дюжина рук, дернули… Вырванные из стены бревна рухнули в массу атакующих, мостки пошатнулись, Клайден сорвался вниз, но успел ухватиться за край настила. Бревно ударило его по предплечьям, негромко хрустнуло, высунулась острая белая кость. Клайден, не вскрикнув, полетел вниз.

Оштин пинком опрокинул котел с кипящей серой и одним ударом перешиб крюк. Гераж выпалил из громобоя в лицо самому смелому.

– Рита!

Женщина обернулась, выругалась и, бросив Майнуса, потащила из ножен меч. Мысленным взглядом поискала Питера… Муж вздымал меч на городьбе по другую сторону ворот. Воины лезли со всех сторон.

Первого встретила Рита. Воин взметнул секиру одной рукой, но удар был настолько силен, что противник не удержал оружие. Секира обухом ударила хозяина по голове. Гераж взмахнул рукой, бесполезный громобой мелькнул и ударил его противника в переносицу. Воин нелепо взмахнул руками и сел, Рита мыслью сбросила его с мостков.

Кто-то предостерегающе закричал, указывая вниз, внутрь городьбы. Смяв оборону у ближайшего пролома, к ним двигались желтые волны. Предводитель в когда-то бывшей белой тунике поверх кольчуги что-то кричал, указывая на бесчувственное тело Майнуса. Загремели выстрелы, Оштин взревел раненым медведем, Гераж охнул и выругался, один из незнакомых Рите войев упал. Она почувствовала дрожь Узора вокруг нее и приготовилась.

Рывок едва не сдернул ее вниз, но она удержалась на самом краю и сама ударила мыслью. Главного сбило с ног, проволокло по грязи назад. Риту качнуло в сторону, там, где она только что была, в дереве дрожали три стрелы.

Первый, посчитавший женщину легкой добычей, слетел с мостков с подрубленными коленями. Следующий с такой яростью насел на нее, что у Риты едва хватало сил, чтобы отбиваться. Она пятилась под градом ударов. Незнакомый мужчина с исторгающим кровь обрубком на месте правой руки сбил с ног ее противника и в обнимку с ним перевалился через край.

Гераж с окровавленным лицом плел мечом затейливые кружева, сдерживая сразу троих. Патэ в рваной тунике отступил назад, взмахнул рукой, парня ударило струной Узора, протащило по бревнам мостков, впечатало в стену. Меч выпал из бессильной руки, юноша не мог даже вздохнуть. Трое шагнули к нему, добить. Гераж повел мыслью, меч взлетел, молнией мелькнул в воздухе и косо ударил имперца в грудь. Раздался треск пропарываемого власа, хруст костей, Рита увидела, как из растянутого в самодовольной усмешке рта выплеснулась кровь. Белый упал лицом вниз, на спине выпятилась бугром кольчуга, поднятая острием. Солдаты пятились от лежащего юноши, на лицах их был суеверный ужас.

Недавний знакомец Риты, которого она бросила через весь двор, свалил своего противника и кровожадно оглянулся на нее. Сделал шаг и увидел пронзенного священника.

Застывшим взглядом пастырь смотрел на сотоварища. Перевел взгляд на юношу.

Узор безмолвно закричал от вброшенной ярости. Пастырь поднял руку, и в руке его была смерть. Гераж бросился в сторону и свалился вниз. Смерть низринулась с руки пастыря, толстые бревна взорвались смолистой щепкой, вспыхнули ярым пламенем. Имперец повернулся к Рите, снова вздел руку, медленно-медленно, женщина видела, как Узор скручивается, готовый перемолоть ее жизнь…

Ненависть

Я поняла, что умру. Жива сказала мне, что я прошла свой земной путь. В будущем я увидела свою смерть.

Ладно, сказала я, покорная воле Бога. Уж коли пришло время.

Я стала растворяться в Живе. И с последним вздохом в меня вошло понимание, что со мной умрет еще кто-то.

Нет!

Да.

Нет!

Поздно.

Нет!

Нет!!

Нее-ет!!!

Я видела в руке своего убийцы смерть – ненависть, сплетенную в черный клубок.

И я поняла, что надо делать.

Встречь пожару пускают пал, удар меча отбивают мечом, ответ ненависти – еще большая ненависть.

Та самая, о которой так неохотно говорил Майнус.

Та самая, о которой шепотом рассказывала Верея.

Та самая, которую бросил в бесконечную реку Живы отец любимого – и умер, потому что ненависть всегда вернется к пославшему ее.

И называется это – Древние Запретные Знания.

Воспользуйся ненавистью. Отпусти ее. Позволь себе испытать ненависть. Обрати свой дух в стремление убей врага.

Ненависть вернется. Ты умрешь тоже. И это умрет.

Хотя, может быть, и нет. Если окажешься сильнее ненависти.

Выбор – я или умру или может быть умру.

И я позволила себе испытывать ненависть.

Одним движением души я вызвала ее в себе и бросила в Узор.

И Узор вдруг обрел твердость и упругость, свился удушающими вервиями вокруг белого. Жрец страшно закричал, в клочья разрывая веревки, крик оборвался хрипом. Он изогнулся, схватил воздух скрюченными пальцами, медленно воспарил в воздух над краем мостков. Раздался хруст, безжизненное тело упало вниз.

Ненависть – запретное оружие. Никому нельзя безнаказанно прибегать к ней – ни гениям, ни мыследеям, ни простым людям. Мои ноги подкосились, и я села на бревна, с отстраненным интересом наблюдая, как Жива готовится принять мою душу. Одна за одной рвались нити, связывающие меня с жизнью.

А как же…

Я вспомнила, кого спасала, прибегнув к запретному оружию.

Я висела над бездной, вытаскивая себя обратно в Жизнь. Но сил не было. Ненависть выпила меня до конца, и я только и могла беспомощно висеть в темноте и пустоте собственной души.

Смерть терпеливо ждала.

Стратиг Матис очнулся, мотнул гудящей головой, отгоняя видение печальной кареглазой девушки-мотылька. Что за чушь, откуда…

Даже сквозь обморок он ощущал бурление Света всем своим существом. И понял достаточно, чтобы понять – бой проигран.

Резкий крик рожков прорезал шум боя. Войско развернулось, все, кроме тех, которые ворвались за стену. Их ждать никто не собирался.

Потрепанное воинство, уменьшившееся почти на три четверти, отступало. Его никто не преследовал, только пороки торопливо и неточно бросили вслед снаряды.

Обугленная деревня, о которую войско империи поломало зубы, осталась позади.

– Пиррова победа, – пробормотал стратиг, оглядываясь.

– Простите? – Патэ Ирек щеголял свежей повязкой.

– В этом бою нет победителя. Проиграли и мы, и они.

– А кто проиграл больше? – гнусаво поинтересовался патэ Ламан, пытаясь вытереть лицо и все больше размазывая кровь и копоть.

– Они, конечно.

Любовь

Я спал.

И видел сон.

Я видел, как дорогая мне женщина медленно падает во смерть.

Я видел старика, который пытается ей помочь, но он слишком выложился в бою. Видел молодого мужчину с застывшим лицом, меч вздрагивает в опущенной руке, окровавленная рукоять прилипла к ладони. Он отлично умеет командовать и убивать, но не умеет возвернуть человека к жизни. Может, но не верит, что может, а значит, не может…

Я видел, как женщина уходит.

Я видел кусочек жизни, который должен уйти вместе с ней, хотя еще и не явился в жизнь.

Я видел терпеливую смерть, незримо стоящую рядом. Она ждала… она почти дождалась.

Нет, сказал тогда я. Нет.

Смерть оглянулась, в синих глазах было недоумение – кто осмелился ей перечить?

А, это ты, сказала она. Чего ты хочешь?

Я хочу, чтобы она жила.

Поздно.

Я хочу, чтобы ты ушла.

Я уйду, получив свое. Но, если хочешь, можешь попробовать меня остановить.

Я попробовал бы, но не знал как. И взмолился:

Возьми меня вместо нее!

Твое время еще не пришло, смерть повернулась к тем двоим.

Нет! Я потянулся куда-то, зачерпнул что-то полной горстью и протянул им обоим – женщине и жизни рядом с ней. Я хочу, чтобы ты ушла! Я – так – хочу! Человек повелевает – повинуйся!

Смерть одобрительно кивнула, улыбнулась прощально. Увидимся позже, мальчик…

Мальчик закашлялся и проснулся.

Кашлял он потому, что поперхнулся. Своей кровью, пошедшей носом. Девочка, спящая рядом, заворочалась, обняла крепче.

Немного ошарашенный таким неожиданным соседством, Гарий осторожно выпутался из ее рук, вытер нос рукавом. Кровь в тусклом свете лампадки казалась черной.

– Ой, чево это с тобой? – шепотом спросила окончательно проснувшаяся девочка.

– Кговь…

– Дай помогу…

Гарий протестующе замычал, но соседка отняла его руки от лица, велела запрокинуть голову. Созерцая потолок, Гарий слышал, как она, осторожно перешагивая спящих, прошлась по избе.

В избе спало по меньшей мере двадцать детей. На печке, на полатях, на брошенных на пол шкурах.

Послышался плеск воды. Девочка вернулась, вытерла ему лицо, приложила смоченную в холодной воде тряпочку к носу.

– Вот так… – удовлетворенно сказала она. Кто-то заворочался, забормотал во сне. Она перешла на пронзительный шепот.

– Ты кто такой? – поинтересовалась соседка.

– Я Гагги…

– Не поняла. А, Гарий… Слышала про тебя, приемыш троллей… Что ты здесь делаешь?

– Сплу.

– А еще? Я имею в виду, отчего-то кровь у тебя пошла.

– Тево?

– Ты хочешь сказать, что не творил мысли?

– Нет… я вообще это не умею. Мегя тольго обессяли угить…

Девочка уселась на полатях. Гарий скосил глаза и при неверном свете лампадки рассмотрел ее лицо – темные глаза, светлые волосы, усеянный конопушками вздернутый носик. Ей было лет десять.

– А у тебя часто идет кровь из носа?

– Нигогда не идет.

– Значит, ты мыслил во сне. – Она хихикнула, Гарий покраснел.

– Я не умею…

– Совсем не уметь мыслить нельзя. Кровь из носа идет, когда пе-ре-на-пря-жешь-ся, – старательно выговорила сложное слово. – Кружится голова, мурашики по всему телу и болит вот здесь. – Она показала, где именно. Гарий кивнул и покраснел еще больше.

– Что тебе снилось?

– Не помню…

Вечером прилетел нетопырь с сообщением. Ранним-ранним утром из ворот Полесья вышло два десятка человек, ведущих в поводу тяжело нагруженных лошадей.

Алека никто не звал, никто не давал разрешения, но он и не спрашивал. Просто совершил набег на склады, выпросил у знакомого кузнечного подмастерья заготовки ракет, вощеную кожу и другой военный скарб, навьючил все это на Пегаса и присоединился к отряду. Юноша кутался в широкий плащ и тщательно следил за своими мыслями, подделывая ауру под взрослого.

Шли молча. Ночь была безлунная, «обутые» в бесшумные обмотки кони шагали пугающе тихо, люди казались серыми силуэтами, лица соседа нельзя было разглядеть.

Занималось холодное утро. Из реки пополз туман, затопил долину, сырость заползала в сапоги, кони шагали по бабки в тумане. У болотца отряд догнала Вики, воины погнали ее прочь. Девушка обиделась и пропала в тумане позади.

Восток заалел и туман стал рассеиваться. В холодном воздухе зазвучали первые пробные неуверенные трели проснувшихся птиц.

Алек ускорил шаги, поравнялся с Проди. Пегас тихонько заржал, его полубрат приветственно фыркнул. Проди только покосился недовольно:

– Хватит прикидываться, езжай, коли ты здесь. Что везешь? А, хорошо… Яр перегрузил своего, возьми у него что-нибудь. И девку позови.

Алек потянулся мыслью и нашел Вики, которая украдкой следовала за ними, предложил присоединиться. Через некоторое время девушка внезапно вынырнула откуда-то сбоку, вызвав в отряде небольшой переполох. Проди опустил лук и сообщил ей все, что думает о взбалмошных девицах, воображающих себя войями. Вики не обиделась или сделала вид, что не обиделась, показала хеттману язык и пристроилась рядом с Алеком.

Иногда их окликали патрули, один вой подходил близко, а остальные держали стрелы на тетивах и мысли на громобоях.

Взошло солнце, и скоро их взглядам предстало искалеченное Белокамье. Острые зубья частокола щерились проломами, половина ворот была разрушена. Огонь обглодал пару башен. Копошились люди, похожие на муравьев, неторопливых по утреннему холодку. Алек заметил, что все вооружены, рядом с работающими лежат взведенные самострелы.

Проди провел коня в пролом, односложно отвечая на хриплые приветствия. Караван шел следом, лошади осторожно ступали по горелым обломкам, косились диковато, испуганно всхрапывали.

Алек остался стоять, остро чувствуя боль, кровь, смерть…

Пегас нервно фыркнул и дернул узду, Алек очнулся, успокаивающе похлопал жеребца по шее и прошел в город. Кто-то принял у него груз и коня, Алек уточнил, что это его личная скотина, мальчишка-конюший обещал позаботиться как следует. Молодой вой спросил у кого-то, где находится травный дом – мог бы и не спрашивать, ореол боли был виден издалека.

В травном доме было тесно. Стонали раненые, кто-то хрипло просил пить, лекари сбивались с ног. Пахло кровью, потом и лечебными травами.

Незнакомый целитель пихнул ему в руки ковш, махнул рукой на ряд лавок. Алек пошел между лавками, ковш очень скоро опустел. Незнакомые лица, искаженные болью.

А это лицо очень спокойное и смутно знакомое. Такое бледное мальчишеское лицо на белом полотне подушки, словно нимбом обрамленное гривой солнечных вьющихся волос… струйка черной крови в уголке чуть скривившихся в затаенной улыбке губ…

Весельчак и задира Олэн, парень из Мечты, ставший войем года на два раньше Алека, глядел в потолок и не откликнулся. Алек уже знал, но все же дотронулся до холодеющей руки.

Он постоял, глядя в лицо, похожее на икону. Осенил мертвого Знаком, закрыл ему глаза и накрыл лицо простыней. Поднял ковш и пошел дальше…

Через несколько дней городьба деревни была отстроена. Прознатчики доносили о войске, перешедшем Мету и вставшем лагерем недалеко от пепелищ.

Войско по меньшей мере вдвое превосходило то, что штурмовало городок.

Алек при первой возможности вернулся в Полесье…

– Ты сегодня был таким…

– Да. Извини. Просто хотел забыть то, что видел там.

– Ничего. Я же тебя люблю. Глупенький.

– Я исправлю свою ошибку…

– Цыц, руки прочь! Исправитель нашелся!

– Я так раскаиваюсь…

– Перестань, кому говорю! Ты хоть на минутку можешь стать серьезным?!

– Рядом с тобой? Шутишь. Ладно, на минуту, но не больше.

– Я боюсь разговора с матерью…

– Ну и не говори.

– Но я должна.

– Тогда скажи. Кстати, минута истекла.

– Ты… Ты опять надо мной издеваешься!

– Нет, что ты. Издеваются вот так… Тихо, люди услышат…

Традиция учительства во фременских племенах удивительно схожа с доктриной имперского священства «Учиться и Учить». У воличей учитель отвечает за всех своих учеников, а в обязанности старшего ученика вменено присматривать за младшими, при необходимости подменяя учителя.

Айрин че Вайлэ

«Обычаи человеческих и нечеловеческих племен»

Глава «Чудны обычаи Фременов»

Гном полулежал, опершись на ствол вяза, покусывал травинку. Он не любил бездельничать, но сейчас он был занят весьма серьезным делом.

Он учил.

Спорим, что у него лопнет терпение раньше, чем Самсон поймает очередную рыбину?

Спорим, на твой кусок пирога, что у тебя лопнет терпение раньше чем у него хоть что-нибудь получится?

Гном улыбнулся облакам. Двоюродная сестра терпением не отличалась. Она издала телепатический сигнал, который въяве прозвучал бы как обиженное молчание.

– Не получается! – звенящим голосом выкрикнул Гарий, смахивая пот. Пестрый камешек, танцующий в воздухе, опустился на причудливой формы валун. Гарий смотрел на камешек, как на заклятого врага.

– Сосредоточься как следует, – меланхолично отозвался Гном, подражая наставнику Майнусу. Камешек снова запрыгал в воздухе, но недостаточно быстро.

– Не могу!.. Этот мешает!..

«Этот» прыгал по брюхо в воде, поднимая тучу брызг, азартно ворчал. Старый медведь ловил рыбу.

– Не обращай на него внимания. В бою будет больше помех.

Еще одна «помеха» спрыгнула с дерева. Гарий покосился на Шанку и отчего-то покраснел. Самое любопытное, что она покраснела тоже. Гном с интересом ждал продолжения, но «ученик» снова уставился на камешек, а кузина – на горизонт.

– Скоро у меня хоть что-то будет получаться? – поинтересовался Гарий.

– Традиция учительства запрещает отвечать на подобные вопросы.

Гарий приуныл.

– Но тебе я скажу…

Гарий приободрился.

– Скоро.

Камешек снова упал, Гарий бросился на «учителя», но тот ждал этого и легко уклонился. Мальчишка споткнулся о корень, проехался по траве, вскочил.

– Угомонись, – лениво сказал Гном. – Ты со мной не сладишь.

– Вот погогди у мен-ня, стану в Живе силь-ным, как Аллекс-сандр, вотттогдато тебя взздую! – запальчиво выкрикнул тот, от волнения заикаясь.

– Этто-тто я и ххотел усллышать, а теперрь зза ррабботу, – передразнивая его, сказал Гном. Гарий сопел, с яростью глядел исподлобья, сжимал кулаки.

– Представь себе, что это не камешек, а я. Сосредоточься и метни свой гнев.

Гарий резко развернулся, выбросил вперед руку…

Пестрый камешек пулей улетел с валуна и булькнул в реку.

И мало того!..

Валун, который весил больше, чем они трое вместе взятые, покачнулся и тяжело пополз вниз, вызывая каменные ручейки осыпей.

– Что ж, неплохо для начала, – пробормотал Гном, поудобнее устраиваясь у вяза. – Но больше так не делай. Не бросай себя в Узор рукой, а то останешься без руки.

Гарий, открыв рот, неверяще смотрел на поверженного исполина. Перевел взгляд на свою руку. Ладонь слегка саднила, на коже густо высыпали красные точки, выступили вены. Вдруг шлепнулись капли крови.

– Проводник и твари его! – Шанка подскочила, велела ему задрать голову, принесла воды.

– Коротерная леакция, – авторитетно заметил Гном, скрывая беспокойство.

– Хоректерная, – поправила двоюродная сестра, суетясь вокруг.

– У медя уде быда, – прогнусавил Гарий. Сглотнул кровь. – Была уже эта леакция холерная…

– Да, мне Селли говорила…

– Что за Селли? – заинтересовался Гном.

– Догго рассказывать…

– Салия и Гарий, – вполголоса, как бы про себя, произнесла девочка таким тоном, каким говорят «тили-тили-тесто». Уши у Гария опять запылали.

– Да, хорошо звучит, – одобрил Гном…

Полотно истории плетется из множества нитей – действий многих людей. Мы знаем, как поступил человек, стоявший в точке максимального напряжения Узла Судьбы, но нам неведомы истинные мотивы определившего дальнейшую историю мира поступка. Историки – и спекулянты от истории будут строить догадки, и некоторые догадки понравятся и приживутся в общественном мнении, их впишут в книги и станут говорить, что «сие всем известно»…

Антуанн Саммер говорил, что историю творят люди, а изучение истории творит людей. Читая эту книгу, задумайтесь, какого бы человека сотворило исследование истинных причин поступков, творящих историю?..

Айрин че Вайлэ

«Новейшая история мира»

Вступление

Стратиг глотнул вина и прикрыл глаза. Под веками копошились искры, кусачие, пламенные.

Стратиг Отто Дорин в своей «Науке воинской» писал, что война для новобранца – романтика, для солдата – страх, а для командира большей частью состоит из рутины и скуки. Сегодня Стагор Матис был согласен со старым циником. Он думал над тем, как лучше расположить войска. Думал, какие военные машины еще собрать, как устроить выпас лошадей, чтобы они не вытравили враз доступные пастбища и не оказались угнаны лихими партизанами воличей. Думал, как устроить всю ту ораву нервных людей, что оказались под его началом.

Но на какое-то время он позволил себе отвлечься и задуматься над тем, почему именно в этом году Совет решился на войну.

Империи необходимо расширение на запад, это понятно. Чтобы страна выжила, она должна расти. Но почему именно теперь? Карриона ослаблена недавней войной, драконову долю бюджета поглощает освоение приморских территорий, и тамошние партизаны покоя не дают…

Почему Собрание поддержало предложение этого надутого индюка Шессена?

Опасные мысли. Стратиг был солдатом, дело солдата не задавать вопросы, а повиноваться приказам.

Но как можно выполнить этот приказ? Наступление необходимо провести быстро, а ему дали новичков. Леса… Что он знает о лесах на западе? Только то, что они есть. И довольно обширные. Но большое племя не сможет прокормиться только лесом.

Стратиг отказался от затеи сжечь и отравить поля. Во-первых, отчаявшиеся люди – самый страшный противник. Во-вторых, он потерял на розыске деревень и полей противника половину отряда прознатцев. Пастухи, оказывается, умели воевать.

Была еще одна причина…

Воличи – это слово она выговаривает иначе, чем в имперском варианте произношения. Там название племени звучит почти пренебрежительно. А как еще прикажешь ему звучать? Просто воличи. Такое же племя, как и все остальные, которые мы в свое время покорили или раздавили…

Воличи – когда это слово произносит представитель племени, звучит почти как Фремены.

Это слово вызывало в стратиге Матисе древний полузабытый страх.

Никто не оспаривал права солдат на военную добычу. Стратиг Матис всегда презирал солдатские забавы в захваченных городах, но изменить обычай и не пытался. Хотя, случалось, вешал за несвоевременные развлечения. Но в этом походе все было по-другому.

Они взяли поселение с минимальными потерями. Ушли немногие. Благодарные солдаты преподнесли стратигу подарок. Подарок был синеглазый и смертельно перепуганный.

В конце концов, священники тоже люди.

Он хотел отказаться, но не желал обижать бесхитростных вояк. Кроме того, девушка была красива, даже слишком красива для деревенской, а он знал, что останется от ее красоты через пару недель, если вернуть ее солдатам.

Стратиг оставил «подарок» себе. Просто так, без всяких мыслей о благородстве. Так человек вылавливает и отпускает пчелу, попавшую в пиво. Большую часть первого дня девушка лежала в дальнем углу его палатки, уставившись в одну точку. Когда он вспоминал о «подарке» и пытался заговорить с ней, девушка начинала плакать. Ее скулеж раздражал стратига, едва-едва оправившегося после разрыва телепатической связи.

Стратиг оставил «пчелку» в покое.

А назавтра она сама подошла к нему во время сильного приступа мигрени. Положила прохладные пальцы на виски, заглянула в глаза. И все прошло.

– Спасибо, девочка…

У нее были задатки целительницы. Боль ушла и не возвращалась целый день.

Она жила в его палатке. Сидела в своем углу, молчала. Командиры деликатно отводили взоры от шкуры в дальнем углу палатки. Когда у него начиналась мигрень, девушка подходила и помогала. Молча. Заговорила она только на четвертый день. Назвала свое имя, созвучное с именем погибшей деревни. Тания. Тания из Тэнниа.

Матис привык к ее молчаливому присутствию и помощи. Он не знал, пострадал ли ее разум от случившегося, не старался настроиться на нее и прочесть мысли. В конце концов, он был стратигом, и у него были другие заботы.

А однажды ночью…

Иногда случается то, чего не должно было случиться. Случается само собой, безо всяких небывалых чудес, без магии, которой не существует. Стратиг далеко за полночь засиделся над набросками чертежей, нарисованных уцелевшими прознатчиками. Он не видел выхода из сложившийся ситуации.

Боль усиливалась, становилась невыносимой. Матис заскрипел зубами, он твердо решил не будить девушку. Но Тания, давно посапывающая в своем углу, проснулась сама. Подошла, стратиг закрыл глаза, отдаваясь на волю прохладных пальцев. Боль уходила медленно, неохотно, вцепляясь когтями в виски, угасающе пульсируя в затылке.

– Это от ментального удара… – вдруг хрипловатым от долгого молчания голосом сказала она. Матис удивился. Тания иногда отвечала на вопросы, но по своему желанию не проронила ни слова.

– Да, – не вдаваясь в подробности, ответил Матис. Она хотела отнять ладони, он перехватил за кисти, с робкой нежностью, но она вздрогнула, отстранилась, в глазах мелькнул испуг. Мужчина отпустил ее руки, но она не отошла. Вздрагивающие тонкие пальцы, узкие ладони прошлись по седым волосам, коснулись узлов давних шрамов. Мужчина потянулся к ней, не открывая глаз, потянулся неосознанно, привычно…

– Нет…

Он покорно отстранился. Ласка исчезла. Шорохи одежды.

– Я… Я сама.

Лампады погасли, палатка окуталась тьмою. И во тьме зародилось движение.

Движение было трепетным, невесомым, движение никуда не торопилось, оно было лаской и нежностью, оно не хотело властвовать и подчинять. Потом движение стало нетерпеливым, обжигающим. И тогда возникло еще одно движение. Робкое, неуверенное, полное страха и чувства. Потом движение стало ждущим и жаждущим. И два движения соединились… Стон. Вскрик. Бесконечное падение во тьму.

Есть время каждому делу под солнцем. Время бросать семя в землю и ножи в воду, время сочинять сказки и время говорить правду, время скорби и радости, время любви и время смерти.

Книга

Майнус сопровождал серьезно раненных в Полесье и возвращался назад с молодыми войями.

Пятеро не спеша пробирались логом, коней вели в поводу. Влад шел первым, время от времени вполголоса сообщая идущему следом Майнусу, куда ставить ноги. Следом шли Алек, Дим и мрачная Вики. Дим пытался развеселить девушку побасенками, но она хмурилась и отмалчивалась. Алек заметил, что Влад озабоченно оглядывается на них.

– Пришли…

Алек прокрался вперед и змеей юркнул в кустарник. Вики покачала головой – в лесном наряде парня было почти невозможно заметить. Она попыталась присмотреться сквозь Живу и не увидела вообще ничего. А парень-то подрос…

– Вот они, эти горе-следопыты…

Впереди, на расстоянии сотни шагов, прознатчики белых устроили себе стоянку. Возможно, где-то в краях, где жили более цивилизованные народы, предпринятые ими меры безопасности оказались бы достаточными. Они устроились в небольшом распадке, огонь горел в яме и не давал дыма. Если бы не звериное чутье Майнуса, отряд прошел бы мимо.

Алек потянул носом, но не ему было тягаться со слепым. Майнус «видел» в запахе огонь, похлебку и хлеб, расположение каждого следопыта, их возраст, боевой опыт и чуть ли не национальность.

– Часовой в кустах повыше.

– Берем?

– Вряд ли они знают что-нибудь интересное нам… Берем одного, остальных…

– На сталь? – деловито спросил юноша. В запахе Алека не ощущалось и следа неуверенности.

Он действительно сможет. Без колебаний.

Будь проклята война!..

– Общий залп, потом мы мечами, Вики, Дим, ваше дело луки. Ты лучший стрелок, снимешь часового?

– Я его не вижу, – сказала девушка, голос ее дрожал, лицо было белое как мел.

– Я тебе покажу. Теперь видишь?

Вики кивнула, доставая бесшумку. Закусила дрожащую губу. Я – войя. Я помню Дерека. Я не подведу его.

И слова, пришедшие из невообразимой древности, сами постучались в рассудок:

Враг мой передо мной.

Не рукой сражу его —

Разящий рукой сражен будет.

Не оружием сражу его —

Разящий оружием сражен будет.

Волей своей сражу его —

Смерть нас рассудит.

Последнее слово бесшумно сорвалось с губ, стрела сорвалась с тетивы и так же беззвучно канула в зелень, туда, откуда доносилось быстрое биение человеческого разума.

Они ждали вскрика и шума падения тела, но ничего не произошло, только птицы замолкли на миг и снова возобновили звонкую перебранку в кустах.

– Держу его, – сказал Алек, и у девушки зашевелились волосы на затылке. – Хороший выстрел, Вики.

Голос его был спокоен, так спокоен, словно он уронил скупую похвалу отлично брошенной в деревянного болвана стреле, и Вики на мгновение возненавидела его за это спокойствие, а потом на мир опустилась звенящая тишина. Все было как во сне, и Вики стала отчаянно надеяться, что сейчас проснется.

Вот оно мое первое убийство как все сложно как все просто и во имя Космоса почему так мы же Люди внуки Бога мы не должны так

А руки ее сами вынули следующую стрелу.

– К бою, – сказал Майнус.

Голоса говорили о продовольствии, о том, что стратиг, оказывается, нормальный мужик, о каком-то идши – мастере по зайцам, птице и диким свиньям, без которого они бы питались солониной, о бешеных варварах и особенно варварках здешних деревень… Алек ощутил, как зверь гнева мягко-тяжело толкнулся в сердце – я здесь, только позови.

Солдат вскочил, Алек спустил тетиву, стрела вошла прямо в раззявленный для вопля рот. Дим выстрелил торопливо и неточно, раненный в плечо крутанулся и уронил меч на ногу соседа. Вики выстрелила и промахнулась с расстояния в пятнадцать шагов. Влад прыгнул вперед со своей секирой, вышиб у одного меч, отсек второму руку. Над его плечом мелькнула стрела и скользнула по Узору, ударившись о меч молодого парня в серой тунике. От стрелы Дима он небрежно уклонился.

– Мой. – Майнус без лишних сантиментов добил однорукого и схватился с серым.

Алек снова выстрелил, обезоруженный Владом отразил мыслью пущенную с пяти шагов стрелу, но не увернулся от удара стержнем лука. Тетива лопнула, стегнула больно по руке, противник упал, перекатился и вскочил. Алек отбросил лук, выхватил меч, напротив оказался желтоволосый парень едва ли старше его самого. И раз, и два, и три скрестилась сверкающая сталь. Жива вскрикнула от боли, Влад был легко ранен. Алек заметил, что кузнец слишком часто оглядывается на Вики, которая рубилась с усатым здоровяком. В его правом плече торчала стрела Дима, и левой он управлялся скверно, но теснил Вики. Казалось, девушка растеряла все свое искусство, она еле отразила сильный, но неловкий удар, попятилась, держа перед собой меч, словно впервые взяла в руки что-то опаснее кухонного ножа. Алек отпрыгнул, зачерпывая пламень своего сердца, широко взмахнул рукой, длинноусого швырнуло через весь распадок и ударило о ствол поваленного дерева, раздался хруст костей. Желтоволосый парень замер, остановившимся взором смотрел, как сползает по стволу безжизненное тело. Об Алеке он словно забыл, меч дрожал в опущенной руке.

Дим одним выпадом свалил противника Влада. Майнус выбил меч у серого и приласкал его плашмя по темечку.

Бой кончился.

Алек перевел взгляд на заросли на краю распадка. Раздался треск, из них выпало тело. Алек подошел к костру, перешагивая через тела, снял с огня котелок, достал из душистого бульона лоскут мяса на тонкой птичьей косточке.

Вика вдруг метнулась в кусты, оттуда донеслись звуки, мало способствующие аппетиту. Влад присоединился к ней. Дим держался, но смотрел на Алека с таким же ужасом, что и желтоголовый.

Алек посмотрел на него, вопросительно поднял брови. Желтоголовый взглянул на свой меч и уронил его так торопливо, словно обжегся о рукоять.

Майнус подошел к Алеку, принял у него чашку отвара чернолистника.

– Вот такая она, мальчик, война. Нравится? – спросил он очень спокойно.

– Нет, – ответил Алек, дергая зубами нежное белое мясо. Хлебнул бульону. – Нет, наставник. Но всегда ли мы делаем только то, что нравится?

– У нас один лишний пленник, – сказал Дим потом.

– Предлагаешь убить лишнего? Которого? – спросил Майнус. Дим отчаянно замотал головой. – Александр, твое слово?

Алек серьезно поразмыслил.

– Сампо, – сказал он наконец. – В случае чего от него будет больше проблем. Нет, лучше мальчишку. Он наверняка ничего не знает.

«Мальчишка», который был на пару лет старше Алека, икнул и затрясся еще больше.

Вики вернулась от ручья, звеневшего ниже по распадку, девушка была бледна до зелени.

– Хочешь супу? – предложил ей Алек.

Из кустов появился Влад и без замаха врезал Алеку по зубам. Тот успел уклониться, удар пришелся вскользь по скуле. Влад замахнулся вновь, Майнус дернул Узор и кузнец сел на траву.

– Алек, ты переигрываешь, – сказал Майнус после продолжительного молчания.

– Понял уже, – немного невнятно ответил Алек, ощупывая щеку. Сплюнул кровь. – Но я был бы тебе очень признателен, Мо, если бы ты больше меня не бил.

Влад отвел глаза, руки у него отчаянно тряслись.

– Давайте его сюда, – произнес голос, привыкший, чтоб его слушались.

Сопровожденный могучим толчком, Виттор влетел внутрь, споткнулся о порог и растянулся на полу.

– Развяжите.

Его поставили на ноги, веревки ослабли и сползли. Чьи-то руки сорвали повязку. Он зажмурился, после тьмы тусклое освещение избы показалось режущим глаза сиянием Холода.

Не дожидаясь, пока пленник привыкнет к свету, тот же голос резко спросил:

– Имя?

– Виттор Ристан.

– Сампо?

Виттор моргнул.

– Да.

– Кто командует всей вашей шарашкой?

Сампо Ристан молчал, щурясь, повел глазами по сторонам.

Изба была большая и пустая. На стенах висели шкуры, копья и мечи. За столом сидели несколько человек. Взгляды были не самые доброжелательные, взгляды людей, привыкших приказывать.

Говорил с ним человек, сидящий в центре. Серые пронзительные глаза, полуседые волосы, широкие плечи, невысокий, явно сильный характером, не Светом. Сампо ждал, что вопрос повторят, втихомолку пытаясь…

Резко закололо в висках, закружилась голова, к горлу подкатила тошнота.

– Э, парень, не балуй, – раздалось сзади.

Сампо бросил «баловать», потряс головой.

– Кто командует вашими войсками? – повторил главный. Ристан молчал.

За спиной раздалось шевеление, усталый голос пожилого человека спросил:

– Дозвольте поломать?

– Отвечать будешь, в душу твою эшта мать? – вежливо поинтересовался главный. Виттор молчал. Главный опустил веки, разрешая.

Удар бросил его на колени. Сампо Ристан успел порадоваться, что дело обойдется побоями, боли он не боялся…

Он поплыл в Живе, запутавшись в сверкающей матрице, вдруг ставшей паутиной, сила Бога обволакивала, сжимала, давила…

– Кто командует вами, отвечай, – потребовал Голос, которому нельзя было не повиноваться.

– Стагор Матис… стратиг…

– Что значит это слово?

– Командующий провинцией… войсками… – По краю сознания прошла мысль, что он делает что-то не то.

– Сколько в вашем войске людей… светлых?

– Все…

Послышался смешок.

– Сколько в вашем войске людей, осененных Светом на должном уровне?

Сампо дернулся и с хрустом разорвал нити паутины. Усилие едва не выжгло мозг.

– Силен, – одобрительно сказал пожилой голос. – Молодец, мальчик. Должный уровень…

Кровавый туман неохотно рассеивался.

– В конуру его. Поставить сторожа. Приведите второго пленного и найдите Алека.

Вечер. Время медитации и раздумий, время подведения итогов сегодня и планирования завтра. Время пустоты, усталости и головной боли.

Полог откинулся беззвучно, волна теплого, пахнущего пылью воздуха коснулась его лица. Звякнул поднос, поставленный на низкий столик. Она не стала спрашивать, он не говорил. Тихие шаги. Прохладные пальцы легли на виски, боль побарахталась в голове и затихла, не ушла, спряталась. Как всегда, Тания почувствовала это, отступила, проведя пальцами по волосам. Эта запоздалая ласка наполнила душу Стагора предчувствием ночи.

Ему было стыдно и больно, но он ничего не мог с собой поделать. Мужчина никогда не знал чувства, которое переполняло его сейчас. И он боялся это потерять.

Стратиг отодвинул карты и принялся за еду, которую она принесла. Он едва понимал, что ест. Вино было плохое, Матис отставил кувшин и налил себе простой воды. Когда он вернется в Крепь, он угостит ее самым лучшим вином, тем, что делают в Гриндолле на краю Великой Пустыни…

Вечер, казалось, тянулся целую вечность.

Стагор смотрел на девушку и никак не мог связать два образа, ее – сейчас, спокойную и незаметную, и ту, что обжигала ночью покорной лаской. Тания почувствовала взгляд, напряглась. Она до сих пор его боится. И делает все только из-за страха.

Что он за скотина…

Он хотел поговорить с ней, но не знал, как начать. Все, что он ей говорил днем, это распоряжение о завтраке, обеде и ужине. Все, что она говорила ему ночью, это просьба погасить свет. Наверняка ей противно его видеть, когда…

Что он за чудовище…

Матис отвел взгляд и поклялся себе, что больше к ней не прикоснется.

Четверо стояли на мостках.

Вики застывшим взглядом смотрела в закат. Дим прислонился к частоколу и созерцал небо, пытаясь угадать, какая будет погода. Влад масляной тряпочкой протирал какую-то хитрую ременную путаницу. Алек, опасно балансируя на самом краю мостков, крутил в руках огромную стрелу, играл, словно копьем, воздух гудел вокруг. Последним взмахом он поразил воображаемого противника и положил стрелу в желоб лучны. Сегодня они весь день обучались обращению с этим оружием. Снова запрет на рукопашный бой. Хотя они и доказали свою силу.

По крайней мере я точно доказал…

Алек почувствовал знакомое присутствие и обернулся. Майнус ловко взбежал по лестнице, вытащил из-за пояса железный громобой. Громобой был красивый – отполированное дерево изящно выгнутой рукояти, темный металл с растительным узором.

– Вики!

Девушка бродила где-то в грезах и не торопилась возвращаться на землю. Пришлось окликнуть еще раз.

– Держи, это тебе.

– Зачем?

– Мне он бесполезен. Внутреннее зрение имеет свои пределы.

– У меня есть.

– Будет еще один. Не помешает.

– Отдайте кому-нибудь другому. – Девушка отвернулась.

Алек поправил на поясе свой громобой, куда более невзрачный. Дима вдруг безумно заинтересовало состояние лучны. Влад пожал плечами.

– Я плохо стреляю из этой харайской трубки.

– Возьми, – настойчиво сказал Майнус.

Алек знал, что будет дальше. У девушки задрожали губы.

– Это потому, что я трусиха? Да, я струсила там, в лесу! Какой же я учитель и вой, если боюсь, всегда буду бояться! Вот вам!

Она расстегнула перевязь с мечами и швырнула на бревна. Расплакалась.

– Пусть берет кто хочет! Я не гожусь на… я не умею превратить себя в одно только лишь стремление убей врага, я не могу быть жестокой! Я не умею!.. Не могу спокойно завтракать, глядя на трупы!

Она закрыла лицо ладонями, плечи вздрагивали от рыданий. Влад подобрал перевязь.

– Возьми. Твое.

Вики помотала головой. Кузнец вдруг встал перед ней на колени.

– С ума сошел? – оторопело спросила Вики. Парень, не отвечая, опоясал ее, застегнул тяжелые пряжки.

Повисла тишина.

– Влад, – сказала наконец Вики почти прежним своим тоном.

– А?

– Если еще раз попробуешь выкинуть что-нибудь подобное без разре… Э-э-э, стукну.

Не обращая внимания на угрозу, Влад подцепил к ее поясу громобой. Вики порозовела.

– Первый бой самый трудный. Девочка, ты хорошо справилась, – сказал Майнус.

– Ты очень храбрая, – сказал Влад.

– И красивая, – вполголоса добавил Алек.

– Что? – Влад живо обернулся к нему.

– Я говорю, может быть, ты наконец поднимешься с колен?

Влад торопливо вскочил и покраснел тоже. Возникшее неловкое молчание разбил мальчишка, сообщивший, что Александра ждет Круг.

– Имя! – потребовал голос.

– Этиль Ларак. – Он старался говорить уверенно.

– Этиль Ларак, – повторил голос, – племя, род?

– Клан Ларак из Грона, – неохотно отозвался он и услышал скрип пера. Кажется, у него застучали зубы.

Грубые руки сорвали ткань с лица. Моргая, он огляделся и приободрился. Заржавленных железных инструментов, иссеченной и залитой кровью колоды в поле зрения не было, как и человека в кожаной маске. Люди смотрели хоть и без особой нежности, но, кажется, не собирались предавать его немедленной смерти.

Все были оружны. Несколько старших священников, или как они тут зовутся, безошибочно узнаваемых по ореолу Света, стояли обособленно. Высокий старик шагнул вперед.

– Этиль Ларак лишается свободы и права называться человеком. Отныне он невольник Этиль…

Он не понял, испытывает он облегчение или стыд.

– Невольник сей по праву меча принадлежит Александру Доражу…

Взгляды людей скользнули в сторону, и Этиль посмотрел туда же. У него подкосились ноги, в ушах раздался странный звон, ужас снова поднял голову. Парень встал, ножны меча глухо стукнули по лавке, он раздраженно сдвинул пояс.

Это наполненное безликой темной силой дыхание нельзя не узнать и невозможно забыть…

Александр Дораж неловко поклонился совету, на своего невольника не смотрел.

– Как гласит Право Меча.

– Свидетельствую, – сказал старик.

– Свидетельствую, – как в бочку бухнул огромный кряжистый мужик в кожаном фартуке кузнеца.

– Свидетельствую, – сказал молодой светловолосый мужчина с глазами цвета льда.

Перо скрипнуло, закрепляя невольника за войем.

– Пошли-ка, малой, – прогудел кузнец.

Кузнечный околоток встретил их звонкими голосами молотов. Дымили трубы, сновали дети с вязанками дров и мешками горюч-камня.

Александр шел рядом, на невольника своего так и не взглянул. Лицо было угрюмым, даже злым.

Из сумрака кузни вынырнул молодой подмастерье, равнодушно глядя на незнакомца.

– Сымай рубаху…

Этиль повиновался. Сглотнул и положил голову на плаху.

Горячая полоска железа прижгла кожу на шее, Этиль дернулся. Кольцо замкнулось, мастер дважды ударил молотом.

– Не тесно? – заботливо спросил он. Этиль ощупал ошейник, под пальцы попались резанные в железе буквы и большая проушина. Ошейник сидел свободно, почти не мешая.

– Вот так, – удовлетворенно пробормотал кузнец.

– Спасибо, мастер, – сказал Александр, повернулся и пошел. Этиль затоптался, не зная, что делать, пока мастер не наладил его крепким тычком – иди, мол, за хозяином.

– Сядь, – как можно более мягко сказал Алек, но мальчишка все равно вздрогнул. Промедлил и сел.

Алек впервые соизволил внимательно рассмотреть свой «военный трофей». Нечесаная грива светлых волос больше всего напоминала неаккуратно сложенную копну сена, глаза какого-то мышиного цвета, или так их окрасил страх…

Что с бою взято, то свято, и ничего тут не поделаешь. Алек даже помотал головой, удивляясь нелепости ситуации. Совсем недавно он был радонич, потом никто, а сейчас волич и вой, недавно ему дозволялось носить лишь грубую ткань из крапивы и конопли – сейчас у него есть меч, конь и даже раб!

А что вообще делают невольники?

– Как тебя зовут, парень?

Желтоволосый втянул голову в плечи.

– Этиль Ларак, с вашего позволения… сэнир…

– Не зови меня «сэнир»… – Слова вырвались помимо его воли, Алеку было противно смотреть на пленника и одновременно жалко его. – Просто Александр.

– Да, господин Александр.

– Что ты умеешь делать, Этиль?

– Умею работать на земле… я из крестьян… наше племя провинилось… согнали с земель, переселили, каждого четвертого взяли в армию…

Алек выругался мысленно.

– Сейчас твоя работа не востребована…

– Хозя… господин, я научусь, я буду верно… – Алек ощутил порыв слепой паники, пленник, кажется, подумал, что, поскольку невольник для войя бесполезен, его тут же и порешат.

– Молчи, – сказал он тихо, бессознательно подражая манере речи пастырей, когда они разговаривали с невольниками. Мальчишка покорно заткнулся. Ну что с таким прикажете делать?

– С деревом умеешь работать? – спросил он.

– Да…

– Пошли, коли так…

До поздней ночи Этиль рядом с хозяином трудился над укреплением поселка. Они насыпали новые туры, тесали бревна, ставили башенки. Этиль ловил на себе враждебные взгляды. Пару раз ему доставались тычки и пинки, пока Александр не вмешался и не объяснил доходчиво, что невольник принадлежит ему. Отступились.

Вместе со свободными работали невольники, в основном народа беричей, и Этиля поразило их усердие. Он успел перекинуться с ними едва ли парой десятков слов, но понял, что его уже держат за своего.

Свой среди невольников…

В полночь работы были закончены. И работники, и рабы получили одинаковый пай – миску жидкой похлебки, кус мяса и ломоть хлеба. Хозяин отправил Этиля в дом войев, сам остался на башнях.

Ночь взяла свое и клятва была нарушена. Они лежали, остывая. Тания прижалась к его груди. Обычно она просто лежала рядом, спиной к нему.

– Это… откуда? – Она провела пальцами по шраму. Он не хотел отвечать, но это первый вопрос, который она ему задала.

– Секирой. Дежи, племя с равнин.

– А тут? – коснулась бедра. Стратиг вспомнил обожженное морозом лицо, искаженное бешенством, желтая пена наркотика застыла на бороде… Блеск клинка, его собственный меч разлетелся брызгами льда, мир взорвался болью. Искусство лекаря было велико, остался только тонкий малозаметный шрам. Она видит в темноте, запоздало понял Стагор. А ведь он этого даже не ощущает.

– Мечом… В Норде.

На севере куют лучшие мечи. Сейчас нордан, который нанес ему эту рану, дремлет у него в ножнах.

– Мечом. Фремены.

Самые страшные враги.

– Сэтэхлунд, эльфийская стрела…

Отравленная и неизвлекаемая, но этого он не будет говорить.

– Нож…

– Нож. – Она отстранилась, тонкие пальцы ласково погладили линии Узора. Стратиг впервые видел так близко, с каким небрежным изяществом Еретики обращаются с силой, связывающей физический мир воедино. В руку девушки лег нож. Неуклюжий и тупой. Но не ставший от этого менее смертоносным. Стратиг понял, что ничего предпринять не успеет.

Но ему отчего-то было все равно.

Алек спал на посту.

И видел сны.

Видел блеск глаз нетопыря и слышал его неслышимый писк, слышал шепоты ветра над ночной равниной. Чувствовал запах земли и ночных цветов. Ощущал на вкус страх и горечь снов невольника Этиля. Видел яркие чистые мысли парня и девушки в караулке…

Сон едва не прервался, Алек торопливо отвел мысленный взгляд.

Алек чуял. Его сознание растворялось в ночи, все больше вбирая в круг сверхвосприятия. Ничто происходящее в степи не проходило мимо него, ни на одном событии он не задерживал внимание, воспринимая их все разом.

Он чуял рядом с собой других чуйников, узнавал их. Та молодая женщина-вой. Клайден, его мысленное прикосновение было полно боли. Незнакомый парень.

Что-то случилось вне круга его внимания. Алек понял, что кто-то похлопал его тело там, внизу, по плечу. Он неохотно стал возвращаться.

Мир сжался, схлопнулся до размеров тела, когда Алек очнулся на лежанке в одном из закоулков привратной башни. Неужели Лина чувствует себя после полетов так же? Он позволил себе коснуться их любви, потом оборвал мысль – перед ним стоял Майнус.

– Неплохо для начала, – сказал старик.

– Я могу еще…

– Вставай.

Алек попытался и не смог. У него было ощущение, какое бывает, когда отсидишь ногу, вот только он отсидел не ногу, а все тело и мозги вдобавок. Майнус терпеливо ждал, когда он восстановит контроль над телом.

– Давай, давай поднимайся.

Алек встал, пошатываясь, держась за стены. Майнус тут же устроился на его лежанке.

– Выспись как следует. Завтра будет тот еще денек, – сказал он. Алек почувствовал, как холодный воздух наполняется вниманием. Сподобится ли он когда-нибудь хоть малой толики той силы, какой владеет старик?

Алек долго не мог уснуть, думая о Лине. А под утро ему приснился огромный дворец на склоне горы, возвышающийся над городом. И еще снилась боль, огромная, непредставимая боль…

Сон

Ему приснилась Крепь. Резиденция Предстоятеля была пуста.

Кайв внизу кричал, выл, заходился в диком вопле. Он оглянулся, – но вокруг не было никого. Гвардия, где гвардия? Где бойцы-фанатики, готовые по первому жесту Предстоятеля броситься хоть на Ночного Хозяина, хоть на самого Создателя?

Никого. Крепь пуста.

Нет, не пуста. Он чувствовал жизнь за стеной. Кто-то еще жил в этом мире смерти, любил, надеялся, боялся.

Боялся за него.

Город замолчал. Стало так тихо, что легкие шаги поднимающегося по ступеням человека казались ударами грома. Закат светил ему в спину, ветер теребил белые волосы и алые перья на двух крыльях цвета крови.

Меч пламенел в опущенной руке, капли огня срывались с клинка и прожигали мозаику пола. Стагор Матис посмотрел в глаза гостю…

Это был не человек!.. Ни один человек не может испытывать такой лютой ненависти. А если может, значит, он уже не человек.

Солнце уходило за горизонт, углами сгустились тени. Эти тени бросились на алокрылого. Тот даже не замедлил шага, тени, сгорая в его ненависти, ложились золой под ноги.

Один из свиты Ночного Хозяина… или сам? – взмахнул мечом, стряхивая с него капли крови. Указал клинком в сторону двери, за которой еще горел огонек надежды. Он не говорил, но Матис понял.

Сегодня она не спасет тебя. Но ты можешь уйти сам. Спасти их и себя.

Стагору было страшно. Как в детстве, до паники, до отказа рассудка. Он знал, что этот бой он проиграет. Но он потащил из ножен свой нордан.

И проснулся.

– Ты кричал во сне…

Сон уходил, растворялся в холоде утра, в тепле ее ладоней, в глубине темно-голубых с сиреневыми искрами глаз.

– Мне приснился кошмар, – хрипло ответил он, перевел взгляд на нож, валяющийся в изножье их постели.

Украла на кухне. Хотела убить тебя. Но поняла, что ты почувствуешь даже во сне. Хотела убить себя. Не смогла. Потому что я…

Нет.

Ты чувствуешь меня. И я чувствую тебя. Почему?

Я бы тоже хотел это знать. Да пойди оно все к Проводнику!..

Вот он и чуть не ушел к нему. Или ему снилось будущее, и доведется еще встретиться?

Но до этой встречи все время будет его!

Девушка напряглась… и расслабилась, отвечая на поцелуй. Он никогда не целовал ее при свете.

– Как тебя зовут? – спросила она потом.

Утро выдалось сырым и холодным. С реки шел туман, клубился. Алек вспомнил школьные упражнения погонщика ветров и потянулся мыслью. Туман закипел и стал таять, выпадая росой. Кто-то засмеялся рядом, Алек оглянулся.

– Балуешься, как маленький. – Вики встала рядом, тоже простерла мысль. Туман съежился, заползал в речные заводи. В траве блестела роса.

– Ты не знаешь, где здесь можно раздобыть тетиву для лука? Моя лопнула.

– У меня есть. – Вики потянулась к мешочку на поясе.

– Нужна запасная. – Алек тронул налучь, как всегда ощутив безотказную готовность оружия убивать.

– Алек, я все хотела спросить…

– Да?

– Как этот лук оказался у тебя?

Опушка, воздух, полный запаха пихты, жужжание пчел.

– Держи… – Рука дрогнула от тяжести боевого лука. – Чтобы к моему возвращению выбивал двадцать из двадцати одного.

Дерек поправил на плече налучь другого лука, охотничьего, и пошел к лесу, похожий на эльфа в своей маскировочной куртке.

Тогда он в последний раз видел друга живым.

Алек избегал смотреть на Вики. Девушка носила два меча, и Алек знал, что тот из них, который выглядит слишком большим и тяжелым для девичьей руки, принадлежал Дереку. Названый старший брат словно предчувствовал, что оружие ему больше не пригодится… отдал побратиму боевой лук, а меч девушке. После гибели сына Дарина позволила оставить оружие.

– Что угодно войям? – Из полумрака выпорхнула маленькая девушка, светловолосая и белокожая. Не старше Даники, но на рукаве рубахи у нее красовался узел старшего подмастерья цеха ткачей и вышивка с Чашей и Змеем, указывающая на ранг ученика цеха целителей.

Алек чихнул, вытер нос рукавом и сказал:

– Витую сыромятную тетиву.

Девушка кивнула, вопросительно посмотрела на Вики. Та схватилась за пояс:

– Мешочек для пороха, – и тоже сочно чихнула. Ткачий дом насквозь пропах запахом краски, зелени и белил.

– Будьте здоровы, сэнири, – раздалось из-за груды пеньки. Алек повернулся и в полумраке разглядел мужчину. По обретенной еще в Мечте привычке он посмотрел внимательнее, успел увидеть только след мысли, уловить отголосок боли.

– Юлия, кажется, наши гости что-то просили?

Девушка, удивленно глядящая на Вики, вспыхнула и сорвалась с места. Мужчина молчал, Алек чувствовал его испытующий взгляд. Он тоже попытался закрыть свою ауру.

– Ого… Узнаю школу Майнуса. – Мужчина усмехнулся.

– Я тоже бы хотела защищать деревню, – застенчиво сказала Юлия, принеся требуемое. – Только батюшка не позволяет.

– И не позволю! – резко сказал мужчина.

– Но почему, многие девушки стояли на стенах!

– Смотри! – пододвинулся в круг света мужчина. – Хочешь быть похожей на меня?

Вики судорожно вздохнула. Лицо мужчины было жуткой маской из шрамов, один глаз закрыт повязкой.

Но это было не так ужасно. Одновременно отец девушки обнажил свое дыхание. Его рисунок был страшно изломан, искажен. Как он вообще может жить?

– Стояли на стенах!.. Рено, которая теперь лежит под стеной, Ирика, ей сломали обе руки, Кина, которая вообще лишилась руки…

Позвоночник. Обе ноги. Две дырки в легких, заштопанное сердце. О такой мелочи, как сломанная рука, не стоит и упоминать. – Он скрипнул зубами. – Даже Маритэ, лучшая наша целительница, не знает, смогу ли я ходить.

Девочка, поверь, убивать и умирать – это мужская привилегия.

В этом мире не было ничего привычного. Ауры были явными, а стены домов – закрытыми мысленными щитами. Преград вроде ворот Лина почти не ощущала, деревья выглядели размазанными в воздухе клочьями тумана. Звуков не было, единственное, что имело цвет – человеческие эмоции. Ориентирование затруднялось тем, что расстояния не имели значения.

Она все же нашла Белокамье, мысленно сказав спасибо тем, кто придумал ставить знакамни на окраинах поселков воличей.

Пожалуйста, отозвались смутные тени. Она напрягла зрение, вглядываясь в прошлое, но древние мелькнули в Живе и пропали.

Лина второй раз облетела башни, прошла главной дорогой. Еле уклонилась от пронизывающего взора Клайдена, десятой дорогой обошла дядю, который сиял издалека, словно маяк в тумане.

Иногда натыкалась на кошек, глазастые зверьки шипели на нее. Особо зоркие люди приветствовали призрачную девушку и пытались пообщаться с ней. Девушка показывала образ Алека, и кто-то в ответ показал ей площадь и колодец.

Он был у колодца. С какой-то девушкой. Она почувствовала укол ревности и едва не очнулась в Полесье. Не чувствовать…

Он был спокоен и так малозаметен, словно прятался от кого-то. Зато аура Вики пылала вовсю, тона гнева пытались замаскировать вяжущий волю страх и застарелую боль.

Лина попыталась сосредоточиться, разглядеть, услышать, о чем они говорят. Но если она излишне напряжется, она снова окажется там, в своем теле.

Помог Алек. В его присутствии она становилась сильнее. Мир прояснился, наполнился красками и звуками.

Вики со стуком поставила ведро на край колодца, вытерла лицо рукавом. Мрачно посмотрела на Алека.

Парень пожал плечами, не поднимая голову от лука.

– Ты думаешь, он прав?

– Нет, – сказала девушка. – А ты?

– Какая разница, что думаю я. Ведь ты уже решила для себя.

– Ну а все-таки?

Алек щелкнул пальцем по тетиве, внимательно выслушал гудение. Снял тетиву, сунул лук в налучь и пошел прочь.

Вики догнала его.

– Ты не ответил.

– Да.

– Что да?

– Я думаю, что он прав. Женщины не должны сражаться. Женское дело – сидеть дома. Растить детей и…

Алек вдруг споткнулся и остановился так резко, что она налетела на него. Вики открыла рот. В воздухе плыл девичий силуэт.

Вики уловила мгновенный обмен мыслями между Алеком и видением. Потом призрачная гостья растворилась в воздухе. Алек почесал в затылке.

– Ночной Хозяин и все его… Кажется, я здорово лопухнулся, – сказал он.

Девушка сложила два и два.

– Лина.

– Она самая.

– М-да. Не переживай. День поссорит, ночь помирит.

– Угу… – Алек кивнул, спохватился, посмотрел дикими глазами. – Откуда знаешь?

Вики весело фыркнула.

– Тоже мне, секрет Проводника. Вся деревня…

– Серьезно? – Алек приуныл.

Девушка еще немного полюбовалась кислым выражением его лица, она имеет право на маленькую месть за «женское дело». Потом смилостивилась:

– Шутю, шутю. Заметно, что вы неровно дышите друг к другу, но вот насколько далеко это зашло, никто не знает. Даже я не была уверена, пока ты сам себя не выдал, спросив меня, откуда я знаю.

Алек выдохнул с облегчением и слегка порозовел.

– А остальные?..

– Дэн наверняка заметил, и сестра твоя, глазастая девчонка. Они болтать не будут.

– Думаешь?

* * *

– Думаешь?

Дэн кивнул, правда, не очень уверенно. Даника уселась на поднятое над землей бревно, на котором отрабатывали равновесие. Дэн принес корзину с едой.

– Вообще-то и я заметила, что они странно себя ведут… в присутствии друг друга, – витиевато выразилась Даника, задумчиво стряхивая муравьев с хлеба. Дэн кивнул и чуть не свалился с бревна, балансируя зажатым в руке кусом мяса.

Без Вики на игровой поляне было скучновато. Несколько пар старательно, но без энтузиазма стучали деревянными мечами. Чуть поодаль шел страшный бой между четырьмя могучими парнями. Зло сопя и истекая потом, они щелкали по камню берестой. На песке юноша и девушка играли в скорлупки, причем если проигрывала девушка, то парень ее целовал, а если проигрывал он, то девушка целовала его. Стайка малышей соревновались, кто выше всех зашвырнет камень. Молодые люди находили себе занятие по душе и устраивали перерывы кто когда хотел.

– Как ты думаешь, между ними уже случилось то… то, что случается между парнем и девушкой в этом возрасте?

Дэн подавился холодным мясом, Даника от души хлопнула между лопаток и он все-таки сверзился с бревна.

– Ну… Э-э-э… То есть… – промямлил он, когда снова обрел способность говорить. Данику такой ответ не устроил.

– Чего ты мямлишь, как мальчишка? – поинтересовалась она, глядя на него сверху вниз. – Я всего лишь спросила, как по-твоему, целовались они или нет еще?

Даниэл прокашлялся.

– Вряд ли. Я Алека знаю. Он вообще-то… ну, робок с девушками.

Даника обиделась за брата.

– Он здорово изменился.

– Знаю. – Дэн взгромоздился обратно на бревно, теперь подальше от нее. – Но не настолько же…

В порядке компромисса Даника преломила хлеб и протянула ему. Дэн поколебался, но все же взял.

– Я все же думаю, что они целовались, – задумчиво-мечтательно сказала девушка. – Точно. Она хорошая. Да и пора уже.

Даниэл посмотрел на «скорлупочников». Игроки были их ровесниками.

– Да, пора…

– О.

– Что?

– Долго жить будет…

Лина ворвалась в сонное царство и в несколько мгновений превратила его в хаос. Девушка чем-то была не на шутку расстроена. Она раздавала такие эпитеты, от которых горожанки Стата целыми дюжинами валились бы в обморок. Не прошло и минуты, как все оказались при деле. Полетели стрелы по мишеням, шинаи застучали чаще и веселее, прервавшие круг игроки принялись старательно обрабатывать копьями соломенное чучело.

Больше всего досталось целующейся парочке.

Дэну захотелось спрятаться за бревно, когда Лина направилась к ним. Подавив недостойный почти взрослого мужчины порыв, он встал так, чтобы в случае чего грудью прикрыть Данику.

Лина подошла, смерила их грозным взглядом.

– Сидим, значит. Отдыхаем, – некрасиво кривя губы, сказала она. Данике показалось, что девушка готова заплакать, но этого, конечно, не могло быть.

– Чего уставился? – это уже Даниэлу. – Вставай, надевай защиту, посмотрим, чему тебя успела научить Вики и… и Алек.

Она вскинула подбородок, старательно показывая, что вот ни на столечко не верит в мечное искусство Вики и особенно Алека. Махнула рукой, два деревянных меча прилетели сбоку, один лег в руку девушки, другой едва не угодил в Дэна, он увернулся и поймал.

– Теперь я думаю, что ты права, – сказал он. Сзади раздалось многозначительное хмыканье. Лина нахмурилась, но спрашивать не стала, крикнула:

– К бою! – И, не дожидаясь, пока он подготовится, атаковала.

Противники были достойны друг друга. Дэн только недавно взялся за меч, но быстро достиг значительных успехов, к тому же он был сильнее. Лина тоже обучалась всерьез с недавнего времени, была легче и подвижнее. Раньше им не приходилась сходиться в учебном бою, традиция меча у Вольных слишком отличалась от стиля, принятого в Каррионе (Алек обучил друга основам классической имперской полуатаки), и противники долго прощупывали друг друга, прежде чем взяться за дело всерьез.

Организованный Линой хаос постепенно прекратился, все собрались вокруг и даже принялись делать ставки.

Все кончилось вдруг. Деревяхи в очередной раз столкнулись, и от меча Дэна отлетела длинная щепка, шинай Лины задел юношу по руке, начертив царапину от запястья до локтя. Даника взвизгнула и упала с бревна. Лина опустила меч и отступила, тяжело дыша.

– Да ерунда, – бормотал Дэн, слизывая кровь. Даника суетилась рядом, не зная, что делать, она больше мешала, чем помогала. Толпа толкалась вокруг, не все поняли, что произошло, спрашивали, серьезна ли рана.

Лина уронила меч, решительно отодвинула Данику, достала из кармана аккуратно завернутый в тряпочку кусочек жгучей плесени. Дэн зашипел от боли. Лина пробежала горячими пальцами, дунула, и кровь взялась корочкой.

Царапины на тренировке – не редкость. Вокруг проигравшие расплачивались с победителями.

– Ты проиграл… – произнес девичий голос.

Дэн повернул голову, думая, что это в его адрес, и успел увидеть, как эти двое опять целуются. Лина тоже заметила.

– По местам! – рявкнула она, снова начиная сердиться. Не все вняли, и она пошла разбираться.

– Кто-то говорил, что она добрая, – заметил Дэн, отдышавшись. Данику больше занимала его царапина, чем его слова.

– Баба без мужика дуреет, – авторитетно ответила девушка явно где-то подслушанной фразой. Дэн попытался скрыть смех за притворным кашлем, удалось не очень.

– Вот увидишь, Алек вернется, и она снова станет хорошей, – сказала Даника, глядя, как Лина разгоняет всех «по местам».

– Думаешь?

Алек глядел на разгуливающего над ним толстого таракана, похожего в тусклом свете масляных светильников на огромную каплю смолы, и гадал, свалится ли насекомое с потолка от сотрясающего избу могучего разноголосого храпа.

Парню не спалось. Днем он слишком устал, а сейчас сон не шел – сказывалось возбуждение после круга внимания. Он то проваливался в полудрему, то случайно влезал в чужой сон. Пытался найти Лину, она спала и даже во сне дулась на него…

Влад шевельнулся слева, всхрапнул и пробормотал что-то во сне. Алеку показалось, что он расслышал знакомое имя. Храпящий с другой стороны мужик спросонья принял его за источник звука и пихнул Алека локтем, он в долгу не остался.

Алек понял, что все равно не уснет, и решительно встал. Осторожно снял с потолка таракана и положил на грудь спящего справа, под распахнутую рубашку. Таракан запутался в волосах и недовольно заскрежетал крыльями. Алек свернул шкуру, служившую ему и одеялом, и матрасом, прихватил с собой. Долго искал под кроватью свои сапоги, на кого-то наступил и удостоился сонной брани. Привычным неосознанным движением подхватил меч и лук с тулом. Этиль, спящий у порога, поднял голову, Алек сделал ему знак оставаться на месте и вышел.

Ночь была холодной. Луна пряталась за тучами, зато почти в зените подмигивал Глаз Титана. Алек тоже ему подмигнул, отсалютовал мечом.

Алек поднялся на стену, перекинулся парой слов со знакомыми стражниками и швырнул шкуру в угол.

– Ты чего не спишь? – спросил незаметно подошедший Клайден.

– Не спится.

– Предчувствия мучают?

Алек удивленно посмотрел на старшего мыследея.

– Не, я в таких вещах не силен. Просто бессонница.

Клайден, казалось, хотел что-то сказать, но передумал, строго зыркнул в сторону охранников. Когда те снова стали играть в бдительность, Клайден, понизив голос, сказал:

– Я знаю, что просить мальчишку об осторожности – бесполезное и безнадежное занятие. Все же постарайся не свернуть себе шею в будущем бою.

– Меня уже просили об этом. И Майнус, и Питер, и все, кто только можно, – пробурчал Алек, уязвленный тем, что его назвали мальчишкой.

– Нелишне повторить. Ты знаешь, как умер отец Питера?

Алек вздрогнул.

– Знаю.

– Откуда? – удивился Клайден.

– Рик рассказал.

Клайден помолчал.

– Хотел бы я встретиться с этим Риком.

– Постарайтесь не свернуть себе шею в будущем бою, иначе вполне можете встретиться с ним! – огрызнулся Алек и вылетел из башни. Скользнул с лестницы и побежал по пустой улице.

Сон

Внимательный немигающий взгляд дракона. Кристалл Ограничения светит нежно-голубым, Лина знает, что дракон не пройдет за границу, отмеренную Титанами, но ей все равно не по себе…

Повелитель Большой Воды всплыл на поверхность, показав солнцу бронированную спину, исторг из глотки клубы огня…

Маленькая фигурка падает с огромной высоты, капли крови шлейфом повисают в воздухе и превращаются в алые крылья…

– Алек…

Бабка Пася проворчала, что рано тебе ишшо, девка…

Но ведь бабка Пася умерла.

Александр с мечом в руке, свежий шрам на лице, злой, собранный взгляд. Смутно знакомая рыжая девушка верхом во главе буйного эскадрона, скачущего не на лошадях, а на странных тварях, не иначе как из зверинца Проводника. Кругом песок. Жарко, почему так жарко?

– Быстро, спина к спине! – это Гном. Метель воет, рвет в клочья языки пламени. Страха не было, только тоска, что так и не придется снова увидеть детей… Лина привычно потянулась за мечом, пальцы наткнулись на камень, и…

…девушка проснулась окончательно.

Душный полумрак избы. Бабка Пася жива, она сидит за столом в компании мельничихи и допивает рябиновку. Алек в Белокамье, и вообще, она на него обижена. А жарко так потому, что печь натоплена.

Лина перевернулась на другой бок и сказала сама себе:

– Больше это не повторится. Я не хочу видеть будущее.

И уснула.

И больше ничего не видела.

– Эй, смотри, куда несешься!

Алек налетел на кого-то и отскочил, рука непроизвольно дернулась за мечом.

– Молодец, парень, – с ядовитым восхищением бросил встречник. – Кого ни встретил, тут же за меч хватаешься.

– Ты кто такой? – невежливо осведомился Алек.

– Не узнаешь? – Собеседник шагнул из тени. Алек присмотрелся.

– Гераж?! – Они не виделись с самого испытания, когда проигравший парень удрал куда-то к дальним родичам.

Гераж мальчишески улыбался во весь рот, даже сделал движение, словно собирался обнять Алека, но сдержался.

– Я и не знал, что ты здесь…

– Ага. Получил по носу и удрал от стыда подальше, верно?

Алек вытаращил глаза.

– Лина передала мне твои слова, – ухмыльнувшись, поведал Гераж. – Сначала я взбесился, но потом сестренка вправила мне мозги. Я понял, что ты прав. Сам виноват – хотел повторить твой подвиг.

– Подвиг?! Какой еще…

– Ты выкинул испытующего за черту – такого уже года три не было. Я вознамерился превзойти тебя, задрал нос, вот и щелкнули по нему.

То есть не совсем щелкнули, нос по всему лицу размазало, у Вики ручка-то тяжелая, потом штопали-вправляли – видишь? – Гераж повернулся в профиль. Профиль был самый обычный, но Алек поспешил подтвердить, что видит.

– А ты чего здесь делаешь?

– Бегу, – буркнул Алек, радость неожиданной встречи вдруг угасла, как задутая свеча.

– От кого?

– От себя.

– Тогда ты далеко не убежишь.

– Это уж точно… – Диалог напомнил Алеку первую встречу с Дереком, ночь, странные вопросы, дурацкие ответы. – С Клайденом вот погавкался.

– Лучше вам с ним помириться. Вы же спину друг другу прикрывать будете в бою.

– Спину? На белую башню меня никто не приглашал.

Гераж выругался и сплюнул.

– Не знаешь, что ли? Эх, я, проболтался, харай тебя защекочи. Старшие спорили, взять тебя на башню или нет, вроде решили взять. Ты хоть притворись, что удивился, когда скажут.

– Постараюсь… – Алек попробовал выпытать у него что-нибудь еще, но Гераж только мотал головой.

– И вообще со мной говорить не положено. Охраняю. – Он показал копьем в сторону, Алек ничего не увидел, но по специфическому запаху понял, что стоит рядом с «сырой избой».

– Что, один?

Гераж вскинул подбородок и сразу перестал казаться Алеку мальчишкой.

– Да, испытания я провалил, – прежним, немного высокомерным тоном сказал он. – Но участвовал в двух боях и по праву кровопролития я теперь истинный вой. На осеннем празднике мне безо всяких испытаний разрежут уши.

Помолчал и добавил:

– Если, конечно, жив останусь.

Они еще немного поговорили, потом Гераж посмотрел на луну.

– Ладно, ты иди, сейчас переразвод будет. А со стариком лучше все-таки помирись.

Алек кивнул и пошел в другую сторону. Клайдена уже не было на башне, охранники сказали, что он отправился спать. Парень прищурился, разглядывая Живу, но нигде не заметил приметную ауру. Алек пожал плечами, забрался на крышу первого попавшегося сарая и быстро уснул.

Тревога!

В сон, где Лина в странном платье шла коридорами дворца, ворвался рев трубы. Алек, еще не проснувшись, вскочил, в босые ступни больно впились занозы, рука сама дернулась к мечу. Он наполовину вытянул меч из ножен, опомнился, торопливо натянул сапоги и спрыгнул с крыши в утренний сумрак, рискуя переломать ноги, перекатился, вскочил, пробежал улочкой, свернул на другую и оказался в центре хаоса. Вокруг кричали, спрашивая друг друга, что случилось, метались. Работая локтями, Алек выбрался из остро пахнущей потом и страхом толпы, взбежал по лестнице, понял, что попал не туда, в прыжке перелетел с одних мостков на другие и едва не сшиб с ног подхватившего его Дима.

Друг был странно спокоен и чуть ли не весел. Алек подскочил к частоколу… и замер.

Никого. Алек вопросительно посмотрел на Дима, тот ухмыльнулся и покачал головой. Вики забралась на башню, оступившись не менее пяти раз, игнорируя протянутую руку Влада, вскочила на площадку и бросилась к лучне. Девушка точно так же, как он, окинула взглядом горизонт и открыла рот.

Наконец последние воины забрались на свои места. Наступила тишина, которая после адского шума казалась сном.

– Плохо! – сказал Клайден, его звучный голос загремел над притихшим воинством. – Никуда не годится! Пока вы просыпались да бежали, враг мог бы трижды забраться на стены!

Люди возмущенно загомонили.

– Молчать! – взревел Оштин. – Вы, беспомощные улитки, не проснулись бы, пока вас не прихватили за задницы!

Риван Белокамья был великий мастер ругаться, его пламенная речь затянулась надолго. Алек уселся на бревна, содрал сапоги и надел правый на правую ногу, а левый на левую.

– Что творится? – поинтересовался он, глядя на друзей сверху вниз. К бледным щекам Вики вернулась краска.

– Учебная тревога, – объяснила она, снимая тетиву с лука. – Набольшие захотели проверить, как быстро мы будем бежать на стены.

– Хитро, – заметил Влад.

– Или, наоборот, глупо. Когда они по-настоящему придут, мы не будем торопиться, думая, что тревога учебная.

– Тебя еще спросили, сопляк! – рыкнул на Дима незнакомый воин с перевязанной головой, который в отличие от них оказался на стене вовремя.

– Защитнички! – продолжал бушевать риван. – Да вы и Лунного Дракона проспите, Проводник вас проводи!

Когда Оштин закончил распекание, совсем рассвело. Пристыженные «защитнички» взялись за работу.

Было еще несколько учебных тревог, и ночных, и дневных. Алек уже привык и даже несколько удивился, поднявшись однажды ранним утром на башню и обнаружив на поле армию белых.

Мощь войска белых ужасала, Алек поежился, чувствуя могущество потоков Живы. Над полем, над стенами бродили тускло светящиеся сполохи, зубья частокола переливались волшебным огнем, в волосах людей бегали трескучие искры. Разноцветные пятна дрейфовали в ветерке, словно легкие газовые ткани, смешивались и самоуничтожались, лучи Солнца разрушали их, но сполохи снова появлялись, порожденные страшным напряжением сотен и тысяч человек.

Алек протянул руку и тронул Узор, пригласив одного сполоха, тускло-малинового, размером с кулак, прогуляться по своей ладони. Сполох, как недоверчивый зверек, подкрался к руке, кончики пальцев покалывало. Сполох чуть прикоснулся к руке, Алек почувствовал несильный разряд, и пятно вдруг стало ярко-алым, а потом схлопнулось и исчезло, оставив после себя запах свежести, как после грозы.

Алек стоял на своем мостке, около своей баллисты, рядом с друзьями…

Но его место было не здесь.

– Сколько их, – пробормотал воин с перевязанной головой. – Целая орда…

Страха в его голосе не было, скорее отрешенное удивление, сколько белых собралось по их души. Защитники Белокамья были готовы.

Алек решился. Игнорируя удивленные взгляды, он скользнул вниз по канату и взбежал на мостки, на которых стояли самые сильные мыследеи.

Эдмунд оглянулся.

– Чего тебе, парень? – неприветливо осведомился он. Майнус тоже повернулся, смотрел незрячими глазами.

– Где мне встать и что делать? – спросил юноша.

– У лучны. – Майнус отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Клайден взял его за рукав, что-то зашептал в ухо. Майнус покачал головой.

На башню поднялась Верея, удивленно посмотрела на Алека.

– Майнус, мы, кажется, договорились, что… – Женщина прервалась, посмотрела на остальных мыследеев. Алек уловил быстрый обмен мыслями. Верея подошла.

– Ступай, мальчик. Еще навоюешься.

Алек дернул плечом, сбросив ее руку.

– Подь на место, малой! – рявкнул вдруг Оштин.

Алек сам не понял, как он оказался на своей башне.

– Что за дела, парень? – спросил перевязанный.

Алек ответить не успел.

Взвыли рожки, двинулась пехота, пороки швырнули снаряды. Алек потянулся было мыслью, но коли уж это не его дело…

Снаряды летели. Некоторые ударились в мысленные щиты и упали на землю, другие прошли через барьеры. Глиняные бомбы взрывались, разбрасывая горящие брызги, раздались крики. Пороки воличей в долгу не остались.

Дим дернул рычаг, и стрела лучны проделала настоящий коридор в рядах наступающих. Алек и Влад завертели ворот, рога лука со скрипом отошли назад. Дим снова рванул рычаг, стрела чиркнула по невидимой преграде и глубоко воткнулась в землю. Дим бешено выругался, Влад, не тратя времени и сил на ругань, вертел ворот.

Александр торопливо натянул тетиву на лук, наложил стрелу.

– Помогай, Проводник тебя!..

Колин хотел огрызнуться, но посмотрел в лицо Алека и осекся, торопливо схватился за ворот, с трудом найдя место рядом с огромными ладонями кузнеца.

– Целься туда! Видишь, там, где горит!

Дим перевел баллисту, дернул рычаг. Стрела снова ударилась в мысль, разлетелась в щепки. Алек выбросил вперед пустой кулак…

Ракета вильнула в воздухе и с треском разорвалась над головой белого. Пастырь споткнулся, полетел головой вперед. Вики, Алек, перевязанный и еще кто-то одновременно метнули стрелы. Полуоглушенный священник перекатился, смог увернуться от двух стрел, третью отклонил, но четвертая пришпилила его к земле. Священник дернулся и обмяк, его жизнь вспыхнула ярко и ушла из тела. Следующая стрела лучны снова врезалась в чужое войско.

Пороки нападающих пристрелялись. Все чаще воличи сломя голову срывались с места, когда Жива оповещала их об опасности.

Интересно, каково это, с отстраненным любопытством подумал Алек, почувствовать такое большое прикосновение смерти. Ему уже приходилось уклоняться от стрел, несколько он отбил.

И едва он это подумал, пришло. Стало холодно и темно. Небо прочертила дуга ничто, и оканчивалась эта дуга прямо на их башне.

– Прыгай! – заорал Колин и для полной ясности сам показал пример, перемахнув на другой мосток. Вики замешкалась, Влад сгреб ее в охапку и скользнул по канату, спалив кожу на ладонях. Дим пинком спустил тетиву лучны и прыгнул следом.

Алек шагнул… и остановился.

– Нет, парень! Ты не сможешь! – кричал кто-то…

– Не говорите мне, что я могу, а что не могу! – огрызнулся Алек.

– Беги!

– Спасайся, дурак!

Ему кричали с лестницы и с соседних башен, Алек уже не слушал. Он подошел к самому частоколу, небрежным мановением руки отвел две летящие в лицо стрелы.

Где-то далеко выбили стопор порока. Канаты хлопнули, рычаг поднялся и метнул бомбу.

– Стой!

Камень попал в гибкие силки, сплетенные из нитей Узора, прорвал их и угодил в следующие, третьи остановили снаряд, камень грянулся на землю и медленно покатился назад, к наступающим. Верея утерла текущую из носа кровь и оглянулась по сторонам. Слева все путем, держатся, справа траектория смерти перечеркивала правую башню, уже пустую… нет, не пустую!..

– Быстрее! – забывшись, она схватила Клайдена за сломанную руку. – Вдвоем мы сдернем его оттуда!..

Клайден потянулся мыслью.

– Поздно!

– Он не спра…

Крик застрял у нее в горле. Потому что…

Кипящая болью Жива переменилась, теперь в ней присутствовала поистине титаническая воля. Чей-то быстрый разум выплетал в Узоре новую строчку, неумело, но, о все чудеса мира, до чего же сильно!..

Бомба споткнулась в полете, ее траектория изменилась. Не долетев до частокола, бомба упала на землю, подскочила, перелетев через ров, покатилась и с силой врезалась в основание башни. Вспыхнул огненный шар, грохот рванул перепонки. Башня пошатнулась, но устояла.

А с площадки сорвалась маленькая фигурка и рухнула вниз, в замаскированный ров, полный кольев, в огненный ад.

Белые не попадаются дважды в одну и ту же ловушку. Около рвов, наполненных горючей смесью, ряды остановились, взволновались, из задних рядов вперед передавали доски, плетенные из зеленых ветвей щиты, сырые шкуры на рамах. Рвы все-таки удалось запалить. Пороки воличей метнули подожженные связки хвороста и бомбы, сделанные по подобию тех, что едва не спалили Белокамье в прошлый штурм. Черный дым заволок поле боя.

Бегущие нахлынули на городьбу, полетели крючья. Оштин проревел: «Руби – руби – руби!» и рассек топором канаты.

Один из эпизодов прошлого штурма вдохновил ривана на создание новых ловушек. Бревна, которые казались частью частокола, на самом деле держались только на веревках. Стоило их рассечь, и бревно падало вниз, убивая и калеча. Смешавшиеся ряды отхлынули от крепостцы. Сверху бросали камни, стрелы, копья, лили смолу и кипяток, палили из громобоев. Замаскированные рвы собирали кровавый урожай.

Но, несмотря на все, наступающие пробились к брешам в городьбе и ворвались внутрь.

* * *

Когда Влада позже просили рассказать о бое, он мог припомнить только отрывочные моменты. В ограду ворвались белые, все с правой башни пытались держаться вместе, стреляли как заведенные. Рядом рванула граната, Колин упал, перевязанный осел на землю. Дим куда-то потерялся, и Влад неожиданно для самого себя оказался во главе небольшого отряда. Он выпустил последнюю стрелу, оглянулся, убедился, что отступить не успеют, и потянул из-за пояса секиру. Их теснили к Белой башне, и кузнец приказал держать мостки, на которых были мыследеи.

Сампо почти в упор выстрелил из громобоя. Влад подставил секиру, пуля выбила оружие из рук. Над плечом мелькнула стрела, серый отвел ее, замешкался, Влад успел позвать оружие и обрушился на врага. Сампо пятился от его ударов, Вики выстрелила с расстояния в пять шагов, сампо невольно качнулся вбок и сам напоролся на вражеский меч. Отряд серого растерялся, с соседней башни бросились на помощь. Войи пошли в атаку и быстро рассеяли противника.

Вики отбросила лук и достала мечи.

– Отойди, дай мне место! – зло прорычала она. Влад не ответил, дыхания не хватало, указал секирой, куда, по его мнению, ей следовало идти вместе с ее мечами.

– Пусти, не время!..

Влад все-таки открыл было рот и поперхнулся словами, увидев…

За спинами прущих на них врагов появилась знакомая фигура. Грохнул выстрел, взметнулся окровавленный меч…

Алек вылез изо рва, увидел, что на него несется целое войско, и залез обратно. На краю появился солдат, присел, готовясь спрыгнуть. Молодой вой слегка помог, враг удивленно вскрикнул, когда его обвила нить Узора, и сорвался в ров. Алек заколол его и снова вскарабкался наверх.

На него налетели сразу трое. Алек отшвырнул одного, выбил у второго меч, третий по-змеиному извернулся, меч ярко взблеснул и задел плечо, просек кольчугу из власа. Следующий удар был невероятной силы, Алек парировал прямым блоком и полетел кувырком, рука онемела, но меча не упустила… Почему-то юноша не чувствовал боли, сквозь кровавый туман наблюдая, как приближается враг. Сверху обрушилось тело, расплескав внутренности, воин отпрянул и замешкался. Рядом оказался еще кто-то, но со стен выстрелили из громобоя. Алек видел, как медленно, словно в кошмарном сне, воротник кожаной куртки промялся, из дыры выплеснулся алый фонтанчик. Ноги воина подкосились, и он тяжело осел наземь, словно решив отдохнуть.

Набежала новая волна, и Алек повернулся к ней спиной. Он перебежал ров по хрупкому жердяному настилу, взмахнул мечом, наполовину прорубив мостик, и прыгнул к частоколу. Повернулся и бросил мысль.

Мост задергался, как живое существо. Воины посыпались в ров, первый слетел со взбесившегося моста прямо под ноги Алеку, привстал, опираясь на руки, мотая головой. Посмотрел на Алека, зашелся тонким визгом и, не вставая с карачек, энергично попятился и свалился вслед за остальными. Визг оборвался хрипом. Мостик хрустнул и подломился, уперся в колья.

Алек перебежал к крепости, балансируя на горящем бревне, запрыгнул в пролом и налетел на кого-то. Они покатились в обнимку.

Похоже, ворвавшиеся в крепость сообразили, что остались в меньшинстве, и теперь пробивались назад, собираясь группами. Их обстреливали со всех сторон, окружали и убивали, немногие смогли прорваться к частоколу.

Баир Рошер Синоу убил своего противника и оглянулся. Его отряд рассеяли, а из-за горящих зданий бежали новые десятки. Баир навскидку выстрелил из громобоя, ни в кого не попал и бросился бежать.

Далеко он не убежал. Над головой свистнула стрела, чиркнула о камни, породив сноп искр. Рошер пригнулся, прыгнул в проем и кто-то сбил его с ног. Они кувырком покатились вниз.

Этот кто-то в момент скувыркивания с каменной осыпи оказался внизу и тяжело ударился о корзины с землей. Баир вскочил, подхватил меч, прихваченный к запястью кожаной петлей, размахнулся. Полуоглушенный противник лягнул его ногой в пах, баир уклонился, удар пришелся в бедро, меч врубился в туру, просек прутья, на белоголового посыпалась земля. Второй пинок подсек под колени, Рошер свалился, торопливо откатился и налетел на ухмыляющийся труп солдата, пришпиленный полудюжиной стрел к турам. С силой оттолкнувшись от мертвеца, баир бросился на врага и едва сам не нанизался грудью на острие. Успел ударом снизу вверх отвести вражеский меч, и они снова сшиблись грудь к груди, покатились, сцепившись, перевалились через корзины. Баир выпустил меч и с силой ударил беловолосого по плечу, где сквозь распоротый чехол виднелась власяная кольчуга, надорванная и залитая кровью.

Алым полыхнула чужая боль, но беловолосый даже не вздрогнул, ударил баира лбом в переносицу, высвободился и вскочил. Полуослепший от боли Рошер подхватил меч, крутанул наугад «падающий лист», проморгался. Беловолосый был безоружен, но стоило баиру сделать шаг, как лежащий в пяти шагах меч подпрыгнул и лег в руку противника.

Неплохо… да чего там, ловко… я бы тоже смог… наверное…

Беловолосый обрушил град ударов, Рошер попятился под натиском. Только сейчас он разглядел, что седовласый еретик на самом деле вовсе не старик, его ровесник, может быть, даже моложе. Враг жутковато усмехнулся, и баир вдруг ясно понял, что им двоим пришли в голову одинаковые мысли о равном возрасте и мечном мастерстве, и каждый из них знает, о чем думает другой. Они ощутили уважение и симпатию друг к другу, в то же время осознавая, что эта общность не помешает кому-то из них оборвать жизнь другого, и понимая, что другой тоже это понимает и тоже оборвет чужую жизнь – без колебаний.

Вскоре стало ясно, что еретик переоценил свои силы, раненая рука дала о себе знать. Баир воспрял духом и напал сам, надо только не давать противнику времени на мысль, иначе он его размажет. Белоголовый ушел в глухую оборону, окружил себя непроницаемой стальной стеной, о которую разбивались все фехтовальные изыски Рошера. Он словно предугадывал удары…

Предугадывал?

Тут нахлынула очередная волна атакующих, сшиблась с защитниками, и бой развел их.

Алек отшвырнул разорванный громобой, огляделся люто.

– Туда! К нему!

Влад, работая секирой на манер дровосека, бросился в самую бучу, Вики ослушалась приказа и появилась рядом, крутя два стальных смерча. Алека прижали к корзинам, он бился из последних сил. Но если это действительно последние силы, то какой же мощью молодой вой обладает на самом деле?!

Вики обдумывала этот вопрос, протыкая очередного противника. Она уклонилась от стрелы, еще одну отбила мечом и почувствовала линию смерти, отличную от всех других.

Эта линия была тонкой и безусловной, она не оставляла никаких шансов на спасение, ее нельзя было избежать или отразить мыслью.

Все это девушка осознала за доли секунды, поворачиваясь к источнику угрозы, и еще успела подумать, как жаль умирать так, не оставляя…

Что-то большое пронеслось рядом с ней, толкнуло. Грохнул громобой, и под ноги Вики свалился Влад.

Девушка закричала, взвыла долго и отчаянно, прыгнула вперед, крестя воздух мечами. Тремя взмахами она убила троих, остальные попятились, даже свои отшатнулись от впавшей в яррк войи.

Алек отразил стрелу, четко ударил врага в подбородок. Тот забулькал, кровь хлынула изо рта, почему-то серая…

Сейчас упаду, понял Алек. Мысли были короткие, неторопливые. Глаза болели, руки не держали меч, рукоять была скользкой от крови.

Он услышал голос Дерека…

– Держись!..

…Потом звенящий боевой клич. Аэлика? Несносная девчонка! Выпорю, из дома месяц не буду пускать!..

Его хватило еще на несколько ударов. Потом кто-то скользнул под его меч, в руке горел короткий кинжал, Алек ударил мыслью и мечом одновременно, боль рванула сознание и тело, обожгла…

Для Александра Доража бой за Белокамье закончился.

Она действительно была безумна. И безумно хороша сейчас, не к месту подумал Рошер, пятясь под градом ее ударов. Как богиня войны…

Левый клинок девушки поймал его меч в изгиб крестовины и отвел вправо-вниз. Она бросила левый меч и перехватила правый обеими руками…

Баир выворачивающим суставы и сухожилия усилием уклонился от меча, почувствовал холодное касание стали на щеке. Упал, получил пинок в лицо и отлетел назад, меч выпал из руки.

«Сейчас меня убьют», – понял Рошер.

Но смерть не торопилась. Между ними вдруг обрушилось тело. Баир почти непроизвольно потянулся мыслью, в пальцы толкнулась рукоять меча. Девушка тряхнула рукавом, что-то скользнуло ей в ладонь…

Он почувствовал смерть и отшатнулся назад, ударившись затылком о туры, что-то мелькнуло в воздухе, обожгло висок. Баир ощутил, как на левое ухо ему посыпались срезанные метательным оружием волосы, кровь полилась только потом.

Узор сократился, потом распрямился и ударил его так, что Рошер пролетел шагов десять, проломив спиной заграждения. Ему показалось, будто им выстрелили из порока. Он ждал смерти, но девушка отступила, бросилась к поверженному великану и что-то закричала. Двое воинов вышли из схватки, подхватили тело, еще один взвалил на плечи потерявшего сознание белоголового. «Жив, оба живы», – с досадой и восхищением понял Рошер. Еретики пятились, впереди была сумасшедшая воительница. Рошер подобрал меч, дернул линии Узора, и знакомый еще теплый громобой чувствительно ударил по пальцам. Баир вернул оружие в кобуру, услышал, как взвыли рога, призывающие к отступлению…

Сознание вернулось рывком. Алек подскочил, с маху ударился головой о низкий потолок и уселся на кровать. Рука метнулась к поясу…

Меча не было.

Пояса тоже не было.

Послышались быстрые шаги. Кто-то обнял за плечи, заставил лечь. Алек сначала узнал ауру, потом лицо.

– Ты…

– Юлия, – подсказала девушка.

– Что… Бой…

Алек попытался встать, тронул повязку и скривился от боли.

– Закончился. Уже ночь.

– Что… со… мной?

– Рана неопасна, но ты потерял много крови. Лежи смирно.

– Остальные? – но она уже ушла в душную темь избы. Кто-то стонал, хрипло просил пить. Алек закрыл глаза, но не мог не видеть.

Наверное, где-то тут лежат друзья, раненые, как и он. Влад и Колин наверняка лежат, они ведь живы, они не могли…

Ауры раненых были искажены, но узнать людей можно. Колин лежал через две койки, забинтованный с ног до головы. Влад лежал у другой стены.

Алек встал, голова закружилась. Он перепоясался мечом, с трудом управляясь одной рукой, поискал лук и громобой, не нашел, куда-то пропал и нож.

Петляя между лежанками, дергаясь от отголосков чужой боли, Алек отправился к Колину.

– Привет…

В ответ только движение век.

– Плохо выглядишь. Примерно как я себя чувствую.

Слабый изгиб губ.

– Кто-нибудь из наших?..

Более явная улыбка, движение глаз. Алек почувствовал, как его затопляет громадное облегчение, наши все в порядке, ну, не совсем в порядке, но живы…

Веки раненого опускаются, он спокойно засыпает.

Влад при приближении Алека соизволил приподнять голову и помахать здоровой рукой. Кузнец поведал хриплым шепотом, что пуля ударила его в бицепс, прошла насквозь и попала в грудь, застряла между ребрами, мало не дойдя до сердца.

– Вот. – Он пошарил под подушкой и показал Алеку исковерканный кусочек свинца. – Говорят, пуля, которая тебя не убила – сильный магический талисман.

– Такой большой мальчик, а в магию веришь, – усмехнулся Алек. Влад засмеялся и тут же зашелся в кашле, вцепился в рукав Алека.

– Найди Вики. Я ее не видел с боя.

Появилась Юлия, напоила кузнеца мерзко пахнущим пойлом и отправила Алека на место. Он незаметно ускользнул из лечебницы и пошел по деревне.

– Почему он так поступил?

Верея молчала, подбирая ответ. Собственно, она догадывалась, почему он так поступил, но не была уверена, что девушка примет этот ответ.

Послышалось нарочитое шарканье ног, и из-за угла явился Алек.

– Здравствуйте…

Вики с раздражением посмотрела на ученика, тот затоптался.

– Влад просил узнать, как ты.

– Я? Нормально. А как он?

– Лежит, пьет травы и плюется. Я скажу ему, что ты нормально, но мне скажи как есть.

– Ты думаешь, что я вру? – неуверенно возмутилась девушка, выглядело это презабавно.

– Врешь, – не обвиняя, а констатируя факт, ответил Алек. – Я смотрел и не узнал тебя. Ты вся… изменилась… Очень больно?

Девушка поджала одну ногу и попрыгала на другой, едва не упала.

– Ерунда, только кожу рассекло. Я в порядке, правда, в порядке. А изменилась, каждый бы изменился. Ты себя не видел со стороны. Алек, твой лук…

– Теперь твой. – Он тут же пожалел о своем порыве, нельзя было напоминать, но сказанного не воротишь.

Она вскинула заблестевшие глаза.

– Знаю, Дерек не обиделся бы, ты стреляешь лучше меня, – сказал он нарочито беспечно и повернулся к Верее: – А вы нисколько не изменились.

– Лучшее, что может услышать женщина в моем возрасте, что она нисколько не изменилась, – засмеялась войя и тут до нее дошло. – Ты… видишь?

Алек, казалось, удивился.

– Вижу. А что? Должен был ослепнуть?

Верея закрыла рот, тронула свою защиту. Как всегда, безупречна, только почему она не почувствовала, что на нее смотрят?

– Ну хватит, – раздраженно сказал юноша, не дав ей собраться с мыслями. – Все от меня что-то скрывают. Вы, мыследеи, спорили, должен ли я стоять вместе с вами на белой башне или вместе с остальными. Ведь так?

– Откуда ты… То есть с чего ты это взял?

Алек смотрел набычившись и не собирался сдавать позиции.

– Ладно, – вздохнула женщина. – Попробуй-ка поднять эту штуку.

Алек повел рукой, и «штука» – тяжелая резная колода – воспарила ввысь и стала кувыркаться, подчиняясь движениям мизинца. Верея поймала себя на том, что рот у нее совершенно неподобающим образом открыт.

– Так, положи, откуда взял. Пошли, живо.

– Теть Вир… – Вики сделала такое движение, словно хотела схватить ее за руку. – Я хотела…

– Спроси у него сама. – Женщина взяла Алека за руку, он скрипнул зубами, боль ударила до самого плеча.

Вики еще какое-то время глядела им вслед, беззвучно шевеля губами, словно споря сама с собой, потом решительно мотнула головой и пошла в другую сторону, подальше от лечебницы.

– Я скажу это не потому, что ты такой уж талант, не потому, что ты мне симпатичен, хотя… – Верея окинула его откровенным взглядом, Алек покраснел. – Просто ты уже взрослый и обязан знать.

Начало было многообещающим.

– Я давно уже взрослый, – буркнул Алек. – И знаю все, что полагается взрослому. Наверное.

– Кроме того, такова последняя воля Клайдена.

Алек сделал еще пару шагов и остановился, налетев на ее слова, как на каменную стену.

– Он… он…

– Да. Айзек мертв.

– Его звали Айзек? – спросил он для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Да… Это очень старая традиция – войи, мыследеи берут себе новые…

Ее голос истаял в огромной пустоте. Клайден… Айзек… мертв.

– …Часто бывает, что настоящие имена…

И последнее, что он слышал от Алека – пожелание не свернуть себе шею…

– …только когда вой умирает.

Он вцепился зубами в костяшку пальца, стараясь не расплакаться.

Прости меня

– Эй, парень…

Он очнулся. Надо жить дальше. Титаническим усилием вернул себя в здесь и сейчас, вспомнил, кто он такой, где находится и с кем говорит.

– Вы наверняка отбили больше, чем я.

– Всего три серьезных камешка.

– Ха, «всего»… И тоже не потеряли себя?

– Да, сила при мне. Но дело не в этом. Дело в том, что мне уже… что я уже довольно давно думаю сильные думки. А тебе сколько – пятнадцать?

– Восемнадцать. Почти. Ну и что?

– А то, мальчик, что ты должен был надорваться. Однако твое дыхание не особо изменилось. Ты почти такой же, как и прежде.

– Да. Ну и что?

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты ведь видишь Живу постоянно. Тебе для этого не нужно время и сосредоточение.

– Не нужно. Ну и что?

– Ты смотрел на меня, а я этого не почувствовала. Ты и сейчас себя прячешь – находясь среди своих, после всех усилий боя!

– Так учили. Ну и что?

– Прекрати спрашивать. Ты напоминаешь мне моего первого любовника. Да ладно, не красней. А впрочем, красней, так ты даже симпатичнее…

Майнус сидел на крыльце бывшего круглого дома, который не был теперь ни круглым, ни целым.

– Ну привет, герой. – Старик невесело улыбался. – Сколько тебе лет, сынок?

– Восемнадцать.

– Почти, – уточнила Верея, усаживаясь на каменное ядро.

– Гм, гм… Голова не болит? Руки не дрожат?

– Нет.

– Странно… У меня дрожат.

– Майнус, хватит томить ребенка, рассказывай как есть! – не выдержала Верея. Старик поднялся, сцапал посох.

– «Рассказывай», «рассказывай»… – заворчал он. – Рассказать – нехитрое дело. А вот сможет ли он выслушать?

– Майнус!

– Ладно, ладно… Слушай, ребенок, слушай внимательно, ибо говорить я буду о вещах тайных и страшных, и не говори потом, что не слышал ты…

– Вот и все, что я хотел тебе сказать. А теперь отправляйся в травный дом, выпей что нальют и ложись спать.

Алек стряхнул состояние восторженного ужаса. То, что он услышал… этого

просто

не может

быть!

Но это есть. Это истина.

– Спать, – криво усмехнулся. – Думаете, я усну после того, что вы мне поведали?

Старик тоже усмехнулся, в точности повторив его гримасу.

– Я дал тебе оружие. Но я бы предпочел, чтобы оно никогда не покидало ножен. – Он взял Верею под руку. – Пройдемся, вспомним старые деньки, не все же только молодым гулять при луне…

Алек понял, что разговор закончен. Он повернулся и, не прощаясь, побрел прочь.

Норик отхлебнул отвара чернолистника. Напиток остыл и был горьким, как сегодняшняя победа.

Круг спорил уже не первый час. Знакомые голоса сливались в неразборчивый гул, в наспех закрытой ране пульсировала кровь.

– Попробовать еще раз с болотниками…

– Напасть самим…

– Отступить…

– Подождать Проди…

– Да что мы, без него и сделать ничего не можем? – прорычал Оштин, дергая себя за бороду. В бою он потерял сына и племянницу и теперь разрывался между доводами разума и желанием отомстить. – Сам-то небось у себя в Полесье отсиживается…

Послышались возмущенные возгласы. Из Полесья было немало народу, и Проди все уважали за военную смекалку и хитроумие в переговорах с другими племенами.

– Белокамье надо оставить, – предложил риван Нижгорода, городка, почти не уступающего Полесью по населению.

– Мы не отступим! – прорычал чернобородый кузнец.

– Паррак, ты, должно быть, не видел, что сталось с наружными укреплениями, – буркнул Вало из Далекой Криты.

– Не говоря уже о том, что погибли Клайден, Олаф и Калина, – тихо добавил долговязый пожилой вой Дир, назвав имена самых опытных витазов.

– Надо убедить тех болванов с болот. Понятно же, что они возьмутся за них, когда закончат с нами. – Скрипнула дверь, Норик стиснул зубы, боль стала невыносимой.

– Надеюсь, я не совершил ошибку, – услышал он голос Майнуса.

– Мальчик имел право знать. – Верея протиснулась мимо Норика, мимоходом коснулась пальцами лба. Боль прошла, но тело налилось отвратительной вялостью. Норик как сквозь плотную вату услышал, что ему предлагают отправиться в лечебницу, но у него даже не было сил встать. Усталость взяла свое, и он уснул где сидел.

– Смотри куда идешь!

Алек хотел огрызнуться, но увидел, кто перед ним, и передумал.

– Двупредвид, – фыркнул Гераж, болезненно щурясь, голова его была перевязана. – Опять бродим и разговариваем сами с собой?

Алек машинально кивнул, весь поглощенный страшной мыслью. Родственник Лины говорил что-то еще, но юноша уже не слышал. Лина… она не должна знать! И будет лучше, если…

Да. Так он и сделает.

– Майнус сидит в круглом доме… то бишь в теперешнем доме круга, дальше по улице, в том, где вяз и бочка, – наконец ответил он на вопрос и, ляпнув что-то нелепое про погоду, сорвался с места.

И остановился. Куда бежать, зачем?

Теперь у него нет никого. Ни любви, ни друзей.

Он сам так решил, так и будет.

– Алек.

От невеселых раздумий отвлек знакомый голос.

– Здорово. В этом городке сегодня хоть кто-нибудь спит? – Алек попытался сказать это грубо и неприветливо, но вышло не очень. Он был рад видеть друга живого и почти здорового.

– Вряд ли, – серьезно ответил Дим, поправляя повязку. Ему повезло получить всего несколько царапин и ни одной серьезной раны. – Хочешь вина?

Алек мотнул головой.

– Ты чего такой?

– Я только что узнал, что умру.

Дим схватил его за рукав.

– У тебя что, был предвид?

Алек вырвался.

– Нет. У меня никогда не было предвидов и, надеюсь, не будет.

– Тогда…

– Скажи, когда ты впервые понял, что можешь умереть?

Дим раздумывал недолго.

– Сегодня. Когда тот, я даже имени его не знал, упал рядом. И я понял… то есть понимал-то я это и раньше, но только сейчас в полной мере осознал, что такое может произойти со мной… С каждым из нас. А когда нас развел бой, я не мог даже чуть остановиться и сосредоточиться на вас, боялся, что погибнет Влад, Вики, остальные… А тебя я и так считал мертвым.

– А я и так мертв.

– …

– Как-то раз патэ Киош мне сказал, что человек, думающий о смерти, умирает.

– Вот и не думай. Смерть ко всем придет рано или поздно. Лучше, конечно, поздно…

– Важно не когда, а как. – Алек помолчал. – Кто-то звал меня выпить…

– Ты же не хотел.

– Я передумал.

Дим ухмыльнулся.

– Вот таким ты мне больше нравишься. – Он хлопнул его по раненому плечу и потащил за собой.

Вики скользила в лунном свете, бесшумно, как призрак. Здесь, это было здесь… Тут стояла она, здесь упал Влад, тот парень сумел уклониться, орион только лишь задел его по виску… Вики потянулась мыслью, ощущая в земле сталь. Знакомую сталь, которой касалась рука любимого.

Вспоминая его, она подумала о Владе, снова ощутив сомнения и стыд, как будто предавала обоих.

Что тут скрывать, ей нравился могучий кузнец. Очень нравился. Но не до такой же степени, чтобы сойти с ума, чтобы предать и забыть чувство к Дереку…

Он не любил ее. Так и сказал – сразу, как только она призналась. «Я буду тебе просто другом».

Ладно, другом так другом. Молодость тороплива, а кровь горит жарче горюч-воды. Пройдет время и…

Время шло. Вики стала учиться мечемашеству. Решила стать войем. Сначала чтобы заставить Рика ревновать, но потом воинское дело всерьез увлекло ее.

На церемонии снимания серьги Дерек был провозглашен младшим наставником. Теперь парень не давал ей покою, смеялся ядовито над успехами, выходил против нее в мечном бою и дрался зло. От боли и обиды Вики плакала ночами, пока подруга Криста не посмеялась над ней: Разуй глаза, дурочка! Он такой злой, потому что неравнодушен к тебе. Выделяет тебя из остальных учеников, разрывается от гордости и беспокойства за лучшую ученицу. Он желает, чтобы ты бросила свою затею, и одновременно хочет научить тебя всему, чтобы ты была самой лучшей!..

И Вики радовалась полученным синякам и ссадинам. Их становилось меньше и меньше, и Дерек сменил гнев на милость. Он все чаще улыбался ей.

После того дня, когда Дерек разрезал уши названому брату, он вернулся к своим лесным прогулкам. И однажды позвал с собой Вики.

Ранняя осень уже тронула рыжиной листву, но лес стоял гордый, не верящий в смерть…

День для прогулки был выбран неудачно. Ближе к вечеру над лесом пронесся хамун, последний в том году, целых полчаса он ломал вековые деревья, обращал зеленые листья в пепел. Дерек и Вики прятались от стихии в каменной пещерке, вернее, норе. Там было очень тесно.

Вики почувствовала, как колени у нее подгибаются, сердцу становится тесно в груди. Да, день был выбран неудачно. Чуть позже, и она могла бы понести от Рика…

Разрезав прутья, Орион прыгнул ей в руку. Вики привычно покрутила оружие в пальцах, сунула в рукав.

– Когда-нибудь я расскажу вам и эту историю, – нараспев сказала она, обращаясь к ночной тьме. Привычно сунула оружие в рукав и обернулась на шорох, хватаясь за меч.

Жива взволновалась, и высокий силуэт скользнул из тени частокола.

– Мне бы тоже хотелось услышать эту историю, девочка, – сказал Дир.

Криста в который раз прокляла свой дар.

Сколько ей тогда было… да, одиннадцать. Начало второго возраста, тело менялось, становилось чужим, непривычным. Душа оставалась душой ребенка. С детской наивной любовью к миру, надеждой на доброту, верой в добро, в сказки, в волшебство и волшебных созданий…

Серьезная сероглазая девочка никогда не играла в «любит – не любит», в «цветки». Не потому, что ее не брали, а потому, что Криста считала это бессмысленным и нечестным по отношению к остальным девочкам. Она никогда не занималась гаданием. Азарт случайности был ей чужд. Жива говорила ей, что случится через минуту, через час, через день, даже если она не желала подсказок…

Криста очень отличалась от сверстниц. И она это знала, знала всегда, но только в ту ночь поняла, насколько отличается.

Родовое имя девушки было Альван. Все Альван были красивыми по-человечески, без малейшего намека на кровь Двоюродных. Младшее поколение семьи относилось скептически к байкам старших Альван о том, что родовое имя что-то значит.

Криста и сама сомневалась, что в ее роду были эльфы. Но обижалась, когда говорили, что эльфов нет вообще.

А я тебе говорю, не бывает их!..

Ночь, запах мокрой травы, тревожные звуки. Она замерзла, но была полна решимости дождаться эльфов. Спор есть спор.

Эльфов она не дождалась, но когда под утро задремала, ей приснилось…

В лохмотьях тумана беззвучно двигались страшные горбатые люди, странные твари, словно из Дочеловеческой Эпохи. Жуткая тишина, туман, луна льет мертвый свет.

Я испытываю страх, и страх испытывает меня…

Я одолею страх, или страх одолеет меня…

Прошли годы. Девочка выросла на игровой поляне. Путешествовала по землям воличей из веси в весь, меняя учителей, жаждала научиться всему…

Она стала войей по двум причинам. Научиться контролировать свой Дар. Убить в себе страх.

Но видения по-прежнему приходили к ней, желай она того или не желай, и страх, так же как в детстве, сжимал горло ледяной рукой.

И теперь она снова беззвучно повторяла знакомые с детства слова, глядя, как навь становится явью.

Воличи уходили из Белокамья. Оштин наконец внял доводам риванов и старших войев и приказал оставить городок. Чтобы мстить, надо выжить. Они отправились в путь поздним вечером.

В лохмотьях тумана двигались люди, навьючившие на себя все, что можно было и похожие оттого на гигантских улиток. Лошади, быки и лоси гляделись призраками Дикой Охоты, их копыта были обернуты мягкими тряпками. Процессия двигалась беззвучно, подсвеченный луной туман скрадывал очертания, приглушал звуки.

Точно так, как в том сне… И еще там были красивые цветные картинки и горящие дома. И два кровавых крыла, сотканных из языков пламени…

В ночи горел длинный костер, около него расположилось с полсотни людей. Воличи пекли земляные яблоки и дичь, тихо переговаривались, кто-то играл в бересту, в круг и камешки, в другие игры.

Алек молча сдал карды, они сделали ставки и первый обмен.

– Мимо. – Незнакомый парень бросил свои листы и с хрустом потянулся.

– Три.

– Отвечаю, – отозвалась Криста.

– Пять? – предложил Алек.

– Пять.

– Пять.

– Э-э-э… Шесть?

– Мимо.

– Отвечаю шесть.

– Отвечаю.

– Мимо.

– Отвечаю.

Потрепанные листы меняли своих хозяев. Красивые картинки, воличи так не рисуют. Наверное, чей-нибудь военный троооооо…

Седой голубоглазый со шрамом на подбородке убит мечом старик отец трое взрослых братьев сестра совсем еще ребенок жена взрослый сын взрослый сын взрослый сын сын мальчишка дочь три года исполнится зимой

Она зажмурилась изо всех сил, не открывала глаз, пока образ неживого уже человека и его семьи не растворился в сверкании за веками.

– Вскрываемся?

У Алека оказался Кардинал со свитой, у Рея, так, кажется, звали парня, были Королева Зимы с неполной придворной челядью, Норик показал Короля Гномов, комично похожего на него самого, Верея открыла неполную Лесную Рать. Криста вздохнула и сбросила не открывая. Норик загреб было фишки, но Алек потянулся мыслью и перевернул ее листы.

– Рука Судьбы и почти полное сопутствие. Эта комбинация сильнее всех.

Кроме Воли и сопутствия, но Волю никто никогда не собирал. Криста встала, игнорируя фишки, протянутые ей.

– Надоело.

Кто бы ни придумал фантас, башка у этого парня варила, и чувство юмора было. Рука Судьбы, надо же…

Но она ни за что не признает силу Руки Судьбы!..

– Дурацкая игра… – Криста выхватила меч, кто-то у костра опасливо вжал голову в плечи. Сталь свистнула и закрутилась в потоке, нападение-оборона, нападение-обороной, оборона нападением.

– Давайте просто в бересту, – предложил кто-то. Криста проткнула последнего воображаемого соперника, вложила меч в ножны, села обратно. Надо же как-то убить время.

В Полесье этой ночью никто не спал.

В полночь из ворот городка вышло около двухсот воинов. Они пошли встречь уходящим из Белокамья. Лину, разумеется, никто не собирался брать с собой. Кипя от злости, девушка осталась вместе с остальными на стене и вглядывалась в ночь.

Вот показались люди… Полесы радостно закричали. Процессия разделилась, верховые пришпорили коней и первыми достигли городка.

В воротах возникла неизбежная суматоха и толчея, и Лина осталась на стене. Пусть этот парень не думает…

Что именно он не должен думать, девушка не успела придумать. Потому что в ворота вошел чалый конь, стать которого трудно было не узнать. А вот всадник…

Лина, не помня себя, бросилась вниз, уцепилась за стремя. Незнакомый всадник удивленно посмотрел вниз, знакомо улыбнулся и подхватил ее на коня. Она ошалела от такой наглости, узнала его не сразу.

– Гераж!

– Привет, сестренка. – Гераж чмокнул ее в щеку, махнул рукой кому-то, конь медленно пробирался сквозь людскую реку, запрудившую улицы.

– А где…

Рядом появился Дамир, ведущий в поводу нагруженного коня, хмуро поздоровался, поинтересовался, куда отвезти скакуна.

– Спроси у Риты! – раздраженно отмахнулась девушка, высматривая знакомую ауру. Дим подавился своим зевком, удивленно посмотрел на нее.

– Алек остался там, у него кое-какие неоконченные дела…

– А при чем здесь?.. – Даника вспыхнула.

Гераж обидно засмеялся:

– А я-то себе голову ломал… – но не стал уточнять, обо что именно. Ссадил родственницу с коня, спрыгнул сам. Завертел головой.

– Я отведу…

– Хотела бы я знать, что за дела неоконченные у твоего хозяина остались в Белокамье. – Девушка неспешно орудовала скребком. – Даже весточки не прислал. Ну, вернется, я ему устрою ночь Сполоха…

Конь косил карим глазом, он устал.

– А ты чего смотришь, животина тупая? – поинтересовалась она у Пегаса. – Думаешь, не устрою? И тебе достанется.

Конь чуть слышно фыркнул и толкнул ее мордой.

– Стой смирно! Не брыкайся. Каков хозяин, таков и конь. Я с вами обоими вообще разговаривать не буду…

Конь всхрапнул и отвернулся.

– Чего морду-то воротишь? Ладно, не обижайся. Ишь ты, гордый какой! Прям как хозяин…

* * *

– Пожалуй, пора? – спросил парень, которого вроде бы звали Рей. Криста посмотрела на небо, над горизонтом всходила Игла.

– Пора. – Алек отбросил палочки бересты, они сложились в иеро «краш», знак разрушения. Ночной Хозяин и вся свита его, почему сегодня ей все кажется исполненным какого-то скрытого смысла?!

Верея появилась из тумана, как призрак Холо. Положила руку на плечо Алеку.

– Не спеши, молодой человек. Работы хватит на всех.

Они вооружились топорами, связками соломы, хворостом, разошлись по околоткам. Долгое время раздавался только треск ломаемого дерева.

Криста нанесла последний удар и отскочила, стирая контроль из Узора. Вышка затрещала и стала падать, из-под обвала с очумелым мявом метнулась кошка, скрылась под сараем. Девушка заглянула в пролазню.

– Кис-кис…

Кошка сверкала глазами из темноты, шипела, вылезать не желала.

Подошел Алек. Заглянул в подпол, пожал плечами и вытянул руку. Узор пошел волнами.

– Погодь, она же живая! – Криста схватила его за руку и чуть не обожглась, ладонь была горячей и напряженной, будто держала невидимую огромную тяжесть. Алек повернулся, девушка посмотрела ему в глаза, попятилась, споткнулась обо что-то и растянулась. Некстати вспомнились байки о том, что иногда бывает с могучими мыследеями, если их не вовремя отвлечь, а также с теми, кто не вовремя отвлекает могучих мыследеев…

Доски затрещали, начали выгибаться вверх, лопались, звук был такой, будто палили из громобоев. Из пролазни выплыл комок тьмы, чернее, чем сама чернота, только горели зеленые глазищи.

– Возь…ми… – с трудом выговорил Алек. Кошка извивалась, орала, царапала воздух, Криста завернула зверушку в жакет, едва не уронила, когда силовые линии Узора, которыми Алек ломал стены сарая, прошли совсем близко. Она попыталась прикинуть объем контроля и испугалась.

Сарай обрушился, взвилось облако пыли.

– Зажигай!

– Зажигай!

– Зажигай, зажигай!.. – отозвались голоса.

Девочка-огневочка,

Солнечная дочка,

Помоги-ка, девочка,

Парню-паренечку,

Подари мне, милая,

Пламенные искры,

Запали-ка, девочка,

Ярко, жарко, быстро!

Детский огненный стишок, давно и прочно забытый Алеком, сам сошел с губ. Полыхнула вся улица, пламя взвилось до самого неба. Как же легко дается разрушение, а вот чтобы научиться создавать и исцелять, надо учиться всю жизнь.

Верея рассчитала правильно. Они могли не торопиться уходить, пламя распространялось медленно, но верно. Воличей изгнало с родных земель взбесившееся море, и вот теперь огонь… Вода и огонь…

– Здесь – все, пошли!

Алек вспомнил слова Дерека. Надо попробовать. Пламя завораживало.

Верея вышла из ворот последней, торопливо пересчитала своих людей. Двадцать, как и было.

– Отходим!

Люди попятились от огня. Верея смахнула пот, увидела знакомую ауру.

– Оштин? Что ты тут…

Верея прикусила язык.

– Хотел посмотреть на гибель родного города. – Риван глядел в огонь. Совсем рядом обрушилось горящее бревно частокола, все попятились от невыносимого жара, он даже не моргнул.

Криста обвела себя защитной мыслью, горячий воздух вздымал распущенные волосы, она казалась Ведьмой Огня, как на кардочном листе. Девушка подошла к осиротевшему ривану, протянула какой-то сверток. Послышалось раздраженное мяуканье.

– Вот… Алек спас…

Какое-то время казалось, что Оштин вот-вот ударит девушку, но он бледно улыбнулся. Взял кошку, в его руках она вдруг сразу успокоилась. Риван оглянулся на замерших, нахмурился. Еще раз внимательно окинул их взглядом…

Верея опять пересчитала всех. Двадцать… Нет! Она присчитала Оштина!

Был миг абсолютной тишины. Потом заговорили все разом.

– Молчать! – Оштин недаром был риваном, он мог переорать всех. – Вы, держите воздух, остальные пусть пробуют расчистить дорогу!

– Мы не мо!..

– Надо хотя бы попыта… – Верея подавилась своими словами, вытаращила глаза. – Он… Он…

Женщина тыкала пальцем в огонь, потеряв дар речи.

Алек вынырнул из пламени, затоптал тлеющий край плаща. Обрушилось еще одно бревно, юноша стоял в ореоле искр, блики огня окрашивали его лицо кровавым, превращали в жутковатую вампирью маску. Горячий воздух трепал продранный плащ, словно за его спиной раскрылись два алых крыла.

– А что тут такого?

– Что такого?! Что бы я сказала Майнусу?! – Верея была вне себя.

– Дерек говорил, что древние войи умели ходить через огонь…

– Ходить через огонь, болван! А не прогуливаться в пожаре! Как ты мог, меня чуть удар не хватил!!!

«Особенно после твоего эффектного появления», – добавила она мысленно. Если Криста была похожа на Ведьму Огня, то парень выглядел самим Проводником.

Особенно после того, что он сделал…

– Ох, доберусь я до Полесья, первым делом скажу пару ласковых этому твоему Дереку! Э, парень, что с тобой?

Даже сквозь слой сажи, покрывавшей лицо Александра, стало заметно, как он побледнел. Верея на всякий случай оглянулась, но ничего такого страшного за ее спиной не появилось, потом женщина ощутила присутствие, и Криста хрипловатым юношеским баском буркнула:

– Я погиб еще в Мечте…

Люди во все глаза уставились на девушку. Криста собиралась сказать еще что-то, вдруг дернулась и едва не упала в костер, Алек успел подхватить. Криста всхлипнула и прижалась к нему, он чувствовал дрожь стройного сильного тела – и его чувства отозвались бешеной вспышкой желания.

– Отпусти. – Голос был ее, не мертвых, только чуть хрипловатый, словно она простудилась за краткое время, что была там. Алек торопливо отпустил, испуганный тем, что почувствовал, Криста одернула одежду, ни на кого не глядя.

– Такое случается иногда. Что-нибудь интересное было? – поинтересовалась она. Верея перестала таращиться, помотала головой.

– Нет… – Голос сорвался, она обратилась к Алеку: – Ты, это, извини за друга своего и у него попроси прощения… Пусть не держит зла.

Алек голой рукой вытащил из огня опрокинувшийся вертел, снял гуся.

– Недопекся… Тем вкуснее. – Он шевельнул пальцами, из золы покатились печеные клубни полевой картошки, мелкой и невкусной.

– Они оставили крепостцу.

Стратиг кивнул, иного он и не ожидал. Патэ Ирек был мрачен.

– Этих племен больше, чем думалось, и держатся они друг друга крепче, чем докладывали соглядатаи. А мы…

Он осекся.

– Договаривайте уж, – усмехнулся Матис. – А мы тут с новобранцами и баирами.

– Сэнир стратиг, с каких пор недоучки участвуют в войнах? У нас достаточно и подготовленных командиров, и войск, которые можно снять с границ безо всякого риска, мы бы просто задавили их числом!

Стратиг покосился в сторону. Ирек смутился и замолчал.

– Я и сам не понимаю приказов, – сказал после продолжительного молчания стратиг. – Но я не обсуждаю их, империя превыше всего. Если мне приказали штурмовать с кучкой необученных сопляков эти дурацкие укрепления, я буду это делать, каким бы бредом это ни казалось.

Кстати, насчет недоучек. Один баир участвовал в обоих штурмах, врывался в крепость и оставался жив и относительно цел. Я бы хотел, чтобы вы, патэ, приняли экзамен и посвятили его в сампо.

– Кажется, я знаю, о ком идет речь…

Алек проснулся как от толчка и уставился в кроны деревьев, шумящих над ними. Звезды появлялись и исчезали, метались лунные тени. Рядом шевельнулась Криста, они спали под одним одеялом спина к спине.

Алек чуть приподнял голову, меч был под рукой, бесшумно скользнул из ножен. Верея тоже проснулась, словно не спала, едва слышно раздался шорох стали по коже, блеснул кинжал. Незнакомый мужчина перевернулся, что-то пробормотал как во сне, но рука «случайно» скользнула к лежащему у костра луку.

Крикнула сова. Сова?.. Совы так не кричат!

Алек открыл рот, собираясь оповестить об этом остальных, и в этот миг ночь превратилась в ад.

Потом Алек возблагодарил Живу за то, что спал в кольчуге. Ночь нарезали на ломти полосы огня… стрелы, как те, которыми поджигали рвы горюч-воды!

Алек додумывал стоя. Он отразил стрелу, другую, простер себя в Узоре, воздух был холодным, колючим, упрямым…

Но человек упрямее воздуха. Верея почувствовала, подхватила, ветер стегнул по кустам, очередную огненную стаю разбросало в стороны. Послышались вопли, и лес исторг десятки демонов.

Алек широко повел мыслью, отражая последние стрелы, потом хлестнул кого-то, сшиб с ног. Над плечом мелькнула стрела, пронзила горло под жутковатой раскрашенной харей. Еще одна стрела ударила в живот человека в не менее мерзкой маске, тот согнулся, выпрямился с трудом, Алек увидел блеск кольчуги. На плечах используется влас потоньше, чтобы меньше стеснял движения…

Алек выхватил нож, обвел меч нападающего и сделал выпад правой, целя в плечо. Противник взвыл, когда нож с хрустом взрезал кольчугу и вонзился глубоко, брызнула черная в свете горящих кустов кровь. Вернуть оружие не было времени, Алек схватил Верею за руку, они вдвоем сиганули через костер, словно на празднике осени. Женщина ударила по костру порывом ветра, огонь взревел, отрезая дорогу преследователям.

– Бежим!

Уговаривать никого не пришлось. Алек сбил с ног еще одного, отсек руку второму. Перед ним возник верзила, замахнулся огромной секирой. Юноша уклонился, взмахнул мечом, но лишь вспорол кольчугу. Эх, ножа нет…

Он не успевал, но мимо головы свистнуло, едва не срубив ухо, нож вонзился в горло великана. Он сел, тараща глаза, булькал, хватаясь за горло. Алек дернул нитку Узора, кинжал прыгнул ему в руку.

Далеко отчаянно кричали, Алек бросился в ту сторону. Двое появились перед ним, Алек не смог вовремя остановиться, бросился под ноги, уклоняясь от ударов. Для меча не хватало пространства, он ударил кинжалом снизу вверх под кольчугу. Кто-то из своих оказался рядом, подставил меч под удар второго, отразив с такой силой, что оба меча улетели во тьму. Алек ткнул мечом из невозможной позиции, выгнув до предела кисть.

Кто-то помог ему подняться, подхватил меч убитого, они встали спина к спине. Алек убил одного и ранил двух, подивился, как плохо видят враги в темноте. Отбил две стрелы, поймал брошенный в него топорик в паутинку Узора и швырнул через всю поляну, ни в кого не попал, но заставил призадуматься.

Стрела чиркнула по кольчуге. Алек ранил еще одного, почувствовал пустоту за спиной, оглянулся. Незнакомый союзник падал, а здоровяк с торчащей из-под маски рыжей бородой снова заносил секиру…

Алек ударил мыслью, желая смять, прервать, искромсать в клочья жизнь…

Противник попятился, секира выпала из ослабевших пальцев и ударила хозяина обухом по маске. Он упал не вскрикнув. Алек перепрыгнул лежащего союзника, взмахнул мечом, бородатая голова покатилась в мох. Юноша схватил своего за плечи, пытаясь поднять, выругался, увидев струящуюся изо рта кровь.

Решение пришло само. Алек простер себя в Живе, забирая чужую боль… и скорчился на земле.

Рывок вздернул его на ноги, Норик что-то заорал в ухо, толкнул в сторону горящих кустов. Тот, с кем он разделил боль, смог подняться сам. Высокий незнакомый вой ударил мыслью, сыпанули искры, в огне появился проход. Алек перемахнул огонь, прислонился спиной к дереву, кто-то тяжело сел рядом. Боль неохотно уходила.

Спасший его мужчина выглядел совершенно целым, кольчуга выдержала удар, но…

– Нужен целитель, иначе умрет. – Долговязый присел рядом.

Алек облился холодным потом.

– Я могу как-то…

– Не умеешь целить, лучше не берись! – рыкнул долговязый, водя руками над упавшим. Верея отчаянно закричала где-то рядом, Алек побежал на голос.

* * *

Криста отбивалась из последних сил, зеленая маска наступал. Верея увязла в схватке в десяти шагах, а хоть бы и на другом конце света. Парень, которого вроде бы звали Рей, несколькими отчаянными ударами заставил своего противника попятиться, бросился ей на помощь и упал, в спине торчала рукоять ножа. Девушка парировала страшной силы удар, рука онемела до самого плеча, меч выпал из бессильно разжавшихся пальцев. Враг что-то прорычал, замахнулся опять…

Меч ударился во что-то невидимое, высек искры и улетел в темноту. Мелькнула светлая полоса, из горла зеленорожего торчал кинжал, знакомый такой кинжал. Алек появился из огня, как демон ночи, взмахнул рукой, кто-то страшно закричал. Норик опустил секиру, крик оборвался хрипом. На поляну ворвался второй отряд воличей, Криста поняла, что дальше справятся без нее, и позволила себе потерять сознание…

Скоротечный ночной бой закончился.

Занималось хмурое утро, дул ветерок. Остро пахло пихтой и едва заметно – сырым дымком и лечебными зельями.

– Эйо, вернулась из Живы?

Светлеющее небо медленно поворачивалось над ней. На его фоне появилось смутно знакомое лицо. Седые волосы и черные брови, запавшие глаза, рисунок лопнувших капилляров около носа – «метки гнева», не скоро пропадут…

– Меня… не слишком… изуродовал… шрам?

– Какой шрам? – удивился юноша. – На тебе ни царапинки.

Алек?.. Криста моргнула. Он же…

– Ты… жив?..

– Жив. И за это спасибо тебе. – Алек потянулся в сторону, перед лицом ее появился кинжал, который она потеряла в болоте несколько лет назад…

Нет, не так!

Криста приподнялась на ложе из пихтовых веток, Алек ей помог. Девушка огляделась вокруг, превозмогая головокружение.

Они были на лесной опушке. Воины лежали, сидели, прислонясь к стволам деревьев. Жива вздрагивала, щелкали четки целителя, кто-то размеренно произносил заклинания.

Криста внимательно рассмотрела свои руки, прикоснулась к лицу.

Вот оно что. Она опять заблудилась во времени. Ей сейчас… восемнадцать. Джереми еще не родился, Летняя война пока не кончилась, болотники еще не поняли, что обманули сами себя. И Алек жив.

– Что?.. – Она слишком долго смотрела ему в лицо.

– Ничего, – торопливо ответила девушка, огромным усилием вышвыривая из сознания воспоминания о будущем. Не случившееся – не случилось. Не хочу знать.

Криста взяла протянутый кинжал:

– Держи свой.

– Нашелся… – Алек почти с нежностью улыбнулся. Помолчал.

– Ты спасла меня.

– Я спасала себя.

Алек поднял брови, она ощутила досаду, приходится объяснять то, что ей просто-напросто видно:

– Если бы мой кинжал не оказался у тебя в руке, тебе было бы нечего бросить, и тогда бы тот верзила прикончил меня.

– Все равно спасибо. Если бы твой кинжал не оказался у меня в руке, меня бы дважды убили.

– Ты же не хотел быть никому обязанным и чтоб никто не был обязан тебе. Ни дружбы, ни любви, так?

Алек открыл рот, Криста едва не покатилась от смеха, глядя на его физиономию.

– Откуда ты знаешь?

– Таков мой Дар. А про твой Дар тебе уже рассказали?

Алек кивнул, закрыл рот.

– Мы с тобой Носители Дара.

– Носители Дара, – повторил Алек медленно, словно пробуя эти слова на вкус.

Парень почесал в затылке, повел налитыми кровью глазами. Зрачки его были как булавочные головки. Наверняка она выглядит не краше, это отрицательный эффект активного использования ночного зрения. Самый слабый свет кажется невыносимо ярким, скоро взойдет солнце, и станет совсем невмоготу.

– Но это ничего не значит. Правда. Ты ошибаешься, думая…

– Думая что?

– Не знаю. Но что бы ты сейчас ни думал, ты ошибаешься. Носитель Дара тоже человек. И тоже может…

Криста запнулась, отвела взгляд.

– Предвид кончился, – сказала она. – Я что-нибудь интересное сказала?

– Ничего, кроме того, что Носитель Дара тоже может, но это ничего не значит, и что я ошибаюсь.

– Ты понял?

– Нет.

Криста подняла брови. Только скажи…

– Если это ничего не значит… – Алек замялся, покраснел, но все же выговорил: – …То я предлагаю тебе мою дружбу.

Девушка кивнула, сглотнула комок в горле. Вот оно. Свершилось. Переломная временная точка. Узел Судьбы.

– Я согласна.

Алек глуповато улыбался.

– Обойдемся без мешания крови, – сказала девушка. Парень поморщился, ох уж эти женщины, как бы ловко они ни управлялись с кинжалом и луком, все равно остаются слабым полом. Ох уж эти мужчины, все бы им высокие слова и красивые жесты, подумала в ответ Криста. Они угадали мысли друг друга и улыбнулись, душами чувствуя перемены в себе и в окружающем мире. Помолчали, чтя древний обычай.

Подошла Верея. Криста почувствовала исходящий от нее поток Живы.

– Я в порядке, – отмахнулась она. – Рей…

Она знала, но должна была спросить.

– Умер. Сразу.

Значит, его все-таки звали Рей. Криста опустила голову, зная, что должна была это сделать, в глазах закипали злые слезы. Будь проклято все на свете, будь проклят Дар, будь прокляты все Дары…

На плечо опустилась знакомая рука, девушка потерлась щекой, царапнув кожу о засохшую на содранных костяшках кровь. Железные пальцы, привыкшие к мечу, прикоснулись осторожно, вытерли слезы. Ты не одна. Отпусти мертвых. Думай о живых.

– Как тот парень? – Они одновременно задали этот вопрос.

– Внутреннее кровотечение. Если Луиса не ошибется, он будет жить, но войем уже не будет. – Женщина помолчала. – Мы потеряли семерых, ранены почти все.

– Чертовы белые…

– Это были не белые.

– Болотники! – Вало, как вепрь, с треском проломился через камыш. – Болотники, и никто иные! Предатели, дерьмо троллей, отродья Шайтанов!

С кряканьем взвилась перепуганная утка.

Майнус посохом сбивал белые головки гигантских одуванчиков.

– Я предупреждал, что жители низин не простят обиды, – тихо сказал он. – Теперь мы собираем то, что посеяли много лет назад…

Вало возмущенно фыркнул.

– Теперь скажи, что ты им сочувствуешь!

– Я скажу. – Проди тяжело взглянул на ривана Далекой Криты, кипящий от негодования Вало осекся.

– Я действительно сочувствую. Мы вытеснили их с тех земель, разрушили их капища, заставили жить в болотах, добывать для нас всякую химию, варить железо… Впрочем, мое сочувствие не помешает мне отдать приказ вырезать всех болотников до единого.

Майнус покачал головой.

– Ты этого не сделаешь.

– Сделаю, если придется. Я – риван, я – хеттман. Иногда надо отставить в сторону человеческое и думать категориями народа.

– Чем-то мне это напоминает древнюю поговорку: «Правитель должен быть правителем, а не человеком». – Слепой мыследей повертел головой. – Макс, вылезай из кустов. Говори, с чем пришел, и сходи искупайся.

Изрядно смущенный юноша вылез.

– Подслушиваем, молодой человек? – поинтересовался Вало, сопя.

– Нет, – ляпнул Макс. – Меня прислал Оштин, вернулся отряд прознатчиков…

Проди встал.

– Ты слышал, о чем мы говорили?

Макс кивнул, спохватился и замотал головой.

– Что бы сделал ты?

Макс открыл рот.

– То есть…

– Представь, что ты риван. Что бы ты сделал на нашем месте?

– Ну-кось, примерь-ка!

Алек осторожно напялил кольчугу, ругнулся тихонько, потревожив заживающую рану. Штопка была что надо, закрывшие прорез власяные нити по цвету отличались от старых, но не горбились, не кололись, вообще не чувствовались. Алек разгладил кольчугу, почесал вокруг раны, Юлия хлопнула его по руке:

– Не смей расчесывать!

Алек смущенно поблагодарил, Юлия пожелала больше не попадаться вражескому мечу и тут же взялась за следующую работу. Алек вышел и сразу за порогом дома ткачего цеха нос к носу столкнулся с Линой.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Алек тонул в ее глазах и с ужасом понимал, что не сможет…

– Привет…

Лина смотрела на него. Просто смотрела и молчала.

– Вот… – Он повел плечом. – В бою… кольчугу порвали. Юлия залатала.

– Мог бы мне принести, – бесцветным голосом сказала Лина. – Я тоже умею.

– У нее больше опыта в работе с власом.

– Может быть, у нее еще кое в чем тоже больше опыта? – спросила девушка.

– Я не хотел тебя просить. Ты могла бы порезаться. – Он смотрел на ее руки, на ее красивые тонкие пальцы. Лина подняла руки, тоже посмотрела на свои пальцы. Не очень чистые, с обкусанными ногтями, ожог от кислоты, царапины, шрамики. Алек прикоснулся, ожог тут же перестал саднить.

Они стояли и молчали, держались за руки. Боль, одна на двоих…

Алек отдернул руки.

– Может, пофехтуем? – предложил он, в глазах горели боль и решимость. Лина кивнула.

Удар. Выпад. Удар снизу.

– В бою ты должна быть внимательней. Если бы я не замедлил удар…

Удар, парирование.

– Так, хорошо. Но все равно ты слишком медлительна. Что с тобой случилось?

Удар, удар, обвод. Хриплое дыхание.

– Может быть, пока меня не было…

Поворот, ложный финт. Двое кружат по лесной поляне, распугивая птиц стуком шинаев.

– Ты кого другого себе нашла?

Стук прервался. Молчание.

– Алек…

– Нападай. О таком замахе забудь, так тебя сразу убьют.

Стук возобновился.

– Работай ногами, равновесие, равновесие!

Удар, два деревянных меча столкнулись и замерли.

– Не делай так больше, враг-мужчина всегда будет сильнее тебя.

Он нажал, отбросил девушку. Удар, поворот, удар, отход. Старшие войи давно остановили бы бой, но парень и девушка были одни на лесной поляне.

– Алек…

– Не отвлекайся, держи дыхание.

Удар из невозможной позиции. Вскрик.

– Не реви. В бою будет больнее.

Лина опустила меч.

– Алек… Чего ты такой злой?..

– Не реви. В бою злее будут…

Она уронила меч, бросилась на него, выкрикивая бессвязные обвинения, колотила кулачками в грудь. Алек схватил ее за руки, говорил, что так надо, что она не понимает, но опять появилось что-то, что обессмысливало все слова, вернее, придавало всем словам один только смысл…

– Представляю, как мы смотрелись со стороны…

– Да, наверняка была та еще картинка, – согласилась Лина, издав странный звук, то ли смешок, то ли всхлип. – Хорошо, что никто не видел…

Алек невольно огляделся по сторонам. Это было непросто, потому что Лина не собиралась слезать с него.

– Говори, – потребовала девушка. – Что случилось? Ты совершил что-то ужасное? Не успел, и друг погиб на твоих глазах? Отступил из боя без приказа? Встретил в бою кого-то знакомого и тебе пришлось убить его? Ты… – она заколебалась, – …изменил мне?

– Нет, – выдохнул Алек.

– Попробую догадаться. – Лина запустила пальцы в его седые волосы, почесала. – Наверняка что-нибудь связанное с мужскими глупостями… Ага!

Ты думаешь, что нам лучше расстаться сейчас, потому что тебя могут убить на войне, и ты не хочешь заставлять меня страдать. Так?

– Ну, не сов… ай!

– Не совсем, но близко. – Лина взяла его левой за подбородок, а правой за волосы, заставив смотреть в глаза. – Тогда что это за глупости, что так будет лучше для всех?

– Ты не понима… ой!

– Еще раз скажешь что-нибудь подобное, я тебе голову откручу. Излагай.

– Лина, я не могу тебе ска… уй!

– Твое косноязычие меня не волнует. Найди где-нибудь слова. Когда мы клялись друг другу в вечной любви – между прочим, на этой самой поляне, помнишь? – ты был очень красноречив.

– Но ведь я тогда не совсем говорил… Хорошо-хорошо, я расскажу. И тогда ты сама скажешь, что я прав. – Алек сделал глубокий вздох, отвел взгляд, но она снова заставила смотреть в глаза. – Я запятнал себя гневом.

– Чаво?

– Не понимаешь? А, у вас в это не играют… Но про гениев ты знаешь? Твой дядя мне все рассказал. Их еще называют

Носители Дара

Ладно, ладно… Слушай, ребенок, слушай внимательно, ибо говорить я буду о вещах тайных и страшных, и не говори потом, что не слышал ты…

Когда человек вырастает, его Свет обретает свой собственный оттенок. Свет не поддается анализу и классификации, но иногда – очень редко! – встречаются так называемые чистые профили силы.

Ты, конечно, слышал про Дары и их Носителей. Если отбросить все красивости и зрить прямо в корень, ха-ха… то каждый Дар есть максимально проявленное в человеке то или иное основное свойство разума, и соответственно Носитель Дара – человек, который обладает уникальным талантом в какой-то одной области применения душевных сил. Обычно в ущерб всем остальным.

Есть точные приметы, как определить гения. Просто поверь мне на слово, я не хочу докучать тебе совершенно излишними подробностями вроде особенностей гормонального перепада или пороговых состояний сознания. Все это мусор. Самое главное отличие, пожалуй, в том, что Носители Дара часто творят мысль интуитивно. Им не обязательно объяснять и разжевывать, они схватывают на лету, но лишь тогда, когда находятся в соответствующем настроении. Помнишь секрет в лесу? Ты тогда ненавидел и поэтому у тебя все получилось. Если бы ты раздумывал, как бы половчее поджечь секрет и уронить на него сосну, тебя бы вмиг утыкали стрелами. Можно сказать, ты приказал Узору, и он тебя послушался. Это очень важно! Есть такое понятие, как вера. Все мы верим, но вера лишь подспорье. Человек верит в деяние и свершает его. Но без умения веры недостаточно. Годы тренировок, испытаний позволяют стать мыслетворцем.

Но гений всегда творит верой. Не знаю, как это возможно, но это так и есть.

Моя племянница Линета, с которой ты, кажется, знаком, Носитель Дара. Она посвящена Ветру и умеет летать незримым духом. Собственно, так или иначе мы все это умеем, но Лина в максимальной степени может присутствовать. Если пользоваться вашей терми… то есть терминологией священства империи Каррионы, она супервизор и сильная телепатка, даже без должных занятий. Она очень чувствительна, воспринимает Живу постоянно… Не перебивай! Я знаю, что ты тоже, но Воздух не имеет к тебе никакого отношения.

Носитель Дара Скал характеризуется тем, что этот человек может ощущать вес предмета, вектор… то бишь направление, и воздействовать мыслью на столь весомые вещи, которые остальным не поднять и после месяца медитаций и подготовок… Гном с легкостью ворочает неподъемные бревна и жонглирует булыжниками. Да, я, кхе-кхе, видел, как ты отбил снаряд. Впечатляюще, мне понравилось, особенно когда ты летел с башни вверх тормашками. Однако несмотря на то, что башка у тебя твердокаменная, ты не Носитель Дара Камня.

Дар Реки. Человек чует течения Живы и колебания в них, природные и создаваемые другими людьми. До самых мельчайших оттенков. Например, я воспринимаю мир с помощью возмущений в Живе, как бы сижу на берегу реки, смотрю на поверхность воды и вижу все, что отражается в ней. Но я не Носитель Дара Реки. И ты не посвящен Воде. Жива течет во все стороны, и в настоящем отражается то, что еще не случилось, и то, что давно минуло. Криста – помнишь ее? – может заглянуть и в прошлое, и в будущее так глубоко, что глубже просто некуда. Но не хочет. Это Дар Печали, Дар Слез, им не хвастаются.

Дар Пламени – второй по степени опасности как для окружающих, так и для самого Носителя. Он заключается в хаосном проявлении человеческой натуры, особом таланте разрушения, в том числе и в пирокинезе, из-за чего и назван так. Пирокинез, чтоб ты знал – способность создавать огонь без физических приспособлений. Понятия не имею, но определение звучит именно так, значит, есть какие-то специальные физические приспособления для создания огня. Да, мне тоже трудно такое представить… Двоюродная сестра Гнома, Шанка, в трехлетнем возрасте едва не спалила Мечту, когда кто-то отобрал у нее любимую игрушку. И еще я серьезно подозреваю, что этот Дар есть у Моны, дочери Норика. Нет, от цвета волос Дар не зависит. Нет, Огонь не твой Дар.

Вот четыре Дара, названные по четырем стихиям. Разумеется, стихии здесь ни при чем, просто такую классификацию придумали в древности, когда еще верили в колдовство и всякие там чудеса.

Здоровье человека – душевное, физическое, отражается в Живе, и есть люди, которые могут по-новому нарисовать сей рисунок. Дар Живы, Дар Жизни, еще его называют Даром Любви, исцеляет опасные раны, вплоть до смертельных, излечивает душевные искажения… Наши целительницы Рита, Луиса… Почему-то этот Дар чаще всего достается женщинам, хотя кому дарить Жизнь, как не им? У меня есть еще надежда на Гария, найденыша Питера.

Представь себе человека, который ненароком переоценил свои силы и отдал почти все, чем владел. Он начинает мыследеять рвано, грубо. В конце концов происходит коллапс, и человек… совершенно верно, теряет сознание. В зависимости от того, насколько он выложился, он может надорваться, полностью потерять способность сильно мыслить на некоторое время. Это сродни телесной парализации после запредельных мышечных усилий. Но восстанавливать надорванное тело долго, а ремиссия душевной силы занимает обычно несколько часов и через два-три дня мыследей вернется на прежний уровень. Однако чрезмерная мысленная нагрузка может привести к искажению, вплоть до летального… прости, увлекся, забыл, что сам читал вам лекции на эту тему.

А теперь представь человека, который вовсе не оценил своих сил, которому наплевать, есть ли у них предел. Потому что деяние, которое он творит, для него важнее всего.

Он полыхнет как солнце, отдаст все – вообще все, силы, веру, всего себя, ничего не оставив про запас. Обычно это нечто грандиозное, вроде раскола скалы, испепеления леса, осушения болота, мысли, адресованной сразу тысячам людей…

Да. Он умрет. Просто от истощения.

Таков Дар Смерти или Дар Ненависти.

Твой Дар.

Нет. Ошибки нет. Все признаки налицо. Если хочешь… Хорошо, позже. Ты должен был знать.

Вот и все, что я хотел тебе сказать. А теперь отправляйся в травный дом и ложись спать.

– И ты отправился в травный дом и лег спать?

– Почему-то после такого откровения у меня началась бессонница. Я пошел гулять по Белокамью и наткнулся на твоего родича Геража…

– И отдал ему своего конягу. Ты, тролль вонючий, зачем ты это сделал? Когда он въехал на Пегасе в Полесье, я перепугалась до смерти, вообразила Проводник знает что…

– Извини.

– Извиняю, но больше так не делай. Значит, вот что это было. Я проснулась ночью, когда почувствовала, что ты словно… вычеркнул меня из себя… не могу понятней объяснить…

– Я понял. Да, попытался вычеркнуть, но не смог. Теперь, когда ты знаешь…

– Теперь я тебя уж точно никуда не отпущу. Видный парень, что ни говори…

– Я – Носитель Дара.

– Подумаешь, я тоже. Оказывается…

– Ты – Ветер, а я посвящен Смерти. Я рожден только для того, чтобы умереть.

– Мы все рождены только для того, чтобы умереть. Важно не когда, а как.

– Мне это уже говорил кто-то.

– Вот и слушай умных людей, дольше прожи… Гхм. И вообще, с чего это ты взял, что я отпущу тебя после того, что между нами было?

– Лина, не сходи с ума, ты еще найдешь себе…

– Только продолжи эту фразу, и ты себе уже никого не найдешь. Ты соблазнил меня, причем на этой самой поляне, а теперь в кусты? Врешь, не уйдешь. Поцелуй меня. Нечто мне подсказывает, что ты уже не хочешь уходить…

Узел Судьбы. Выбор Александра Арагана Доража

Она среагировала совсем не так, как я ожидал. Я видел в ее глазах страх, как отражение собственного. Она боялась за меня. А я боялся за нее. Что с ней будет, если я умру? Или следует говорить не если, а когда?

Я Носитель Дара.

Я Носитель Дара Смерти. Властелин Ненависти.

Раб Ненависти.

Вот оно – обоюдоострое оружие, которое не должно покинуть ножны.

Алек протолкался через толпу, окружавшую площадку, люди, которым он невежливо наступал на ноги, громко выражали свое мнение об уровне его интеллекта. Гремело дерево, раздавались азартные возгласы, но источники звука по-прежнему скрывались за мощными плечами стоящих впереди мужчин. Отчаявшись пробиться в первые ряды, Алек спросил Живу, и она принесла картинку.

Двое в учебном облачении – войлочные нагрудники, сплошные кожаные шлемы – кружили на вытоптанной до крепости камня площадке. Он узнал их и порадовался.

Даниэл стал мало не первым по мечу среди сверстников, но и Джонатам далеко ушел от того мальчишки, которому Алек поддавался в деревне Проклятых. Противники достойны друг друга.

Наконец кто-то из взрослых потребовал прервать поединок, видя, что силы равны. Поединщики сдвинули маски на затылок, отсалютовали друг другу мечами, подошли к Алеку.

– Хороши, – прицокнув языком, Алек со знанием дела разглядывал побратимов. Джо расстегнул войлочный нагрудник и уронил в пыль, не удержав усталыми пальцами, Дэн смахнул пот рукавом и стал ощупывать синяк на руке.

Ухмыляясь, Алек вытянул из толпы Кристу.

– Знакомьтесь. Это моя посестра.

Реакция была предсказуемой – Дэн открыл рот и заморгал, Джо уронил шинай себе на ногу.

– Э-э-э… Здравствуйте… – промямлил он.

Криста весело ухмыльнулась, она откровенно наслаждалась замешательством парней.

– Здравствуйте, – почти с издевательской церемонностью сказала девушка.

– Она спасла мне жизнь, я спас ей жизнь, – все как велит Покон, – поведал Алек, уже и позабыв о том, что они не мешали кровь.

Джо кивнул, первым принимая это. Он протянул руку, и Криста пожала ее – как пожимают войи, обхватив запястье. Джо посмотрел удивленно. Дэн церемонно кивнул, и его тут же позвала Вики, которая потребовала повторить характерные для Школы приемы. Криста подошла к подружкам.

– А она красивая. – Алек не мог удержаться, чтобы не поддразнить Джонатама, который с несколько обалделым видом смотрел ей вслед. – Скажешь, нет?

– У нее такие глаза, что я ничего другого не разглядел, – пробормотал Джо. – Ты не пожалеешь, что она теперь твоя посестра?

Алек фыркнул.

– Не пожалею. Мы же, между прочим, уже не радоничи, но воличи, а здесь родство по мечу не путают с родством по крови. На всякий случай знай – у нее еще никого нет.

Джо вспыхнул, словно девица, смерил Алека возмущенным взглядом. Нарочно медленно подняв шинай, он встал в круг…

Алек не сбился с такта, довел мелодию до конца и опустил свирель. Нарочито завозился, словно удобнее устраиваясь на камне, но так, чтобы можно было мгновенно вскочить и выхватить меч.

– Спокойно, это я…

Молодой вой расслабился, узнав голос. Ветви раздвинулись, и на поляну у ручья шагнул молодой кузнец.

– Можно спросить тебя?

Алек вскинул брови:

– Конечно, что еще за церковный тон?

Влад присел рядом.

– Мне нравится Вики, – сказал он без обиняков.

– Рад за вас обоих, – пробормотал Алек растерянно.

– Я хочу быть с ней.

– Ну так будь. – Разговор заходил все дальше в непонятную Алеку область. Влад помялся, как нашкодивший пацан.

– Я не умею…

– Чего?

– Я не знаю… Ну, как вести себя с девушками. Как делать…

– Делать что?

– Ну, это…

– Владим. Я моложе тебя на сколько? На шесть лет…

– Да при чем тут возраст?

Действительно, при чем тут возраст?

– Извини, но здесь я тебе не помощник. Сам не могу разобраться ни в себе, ни в Лине.

Влад с досадой хмыкнул и поднялся. Алек снова поднес свирель к губам. Звуки музыки вплелись в журчание ручья, в звонкую перекличку птиц.

Алек думал о Лине, об их внезапно вспыхнувших чувствах, о том, как им хорошо вместе. Его попытка разорвать отношения, когда он узнал, что посвящен Смерти, их дурацкий бой и объяснение на поляне в лесу. Алеку было стыдно за свое счастье и страшно за девушку, но он рад, что ложь не случилась. Теперь влюбленные возьмут все время, которое у них осталось.

Вдруг Алек сообразил, что молодой кузнец не ушел, стоит на краю поляны и смотрит на друга.

– Спасибо, – сказал Влад. – Кажется, я понял, что ты хотел мне сказать…

Джо шарил мыслью в Живе. Проснитесь… Проснитесь…

Что?.. – Алек открыл глаза и уставился в темноту.

Чужие в городе, скорей. – Джо вдруг соскользнул мыслью и увидел девушку, мирно сопящую рядом с другом. От изумления очнулся, вскочил и снова сел, врезавшись лбом во что-то твердое.

– В мой лоб! – Криста сидела в траве, моргала, держалась за голову. – Нашел?

– Ага…

Они прогуливались под луной, когда Криста вдруг свалилась в руки парня. Он было обрадовался, потом запаниковал, сообразив, что девушка потеряла сознание. Хотел бежать за помощью, но Криста недолго бродила в изнанке мира и очнулась.

– Чужие в городе, – сказала она. – Живо! Я собираю своих, ты – своих.

Во всем городе не спали только дозорные и пары, отдающие должное Живе, да двое неизвестно как проникших в Белокамье чужих.

Алек разбудил Лину, а она дотянулась до Майнуса (хвала Космосу, дядя не заметил ничего лишнего). Слепой мыследей созвал остальных. Было решено чужих брать живыми…

Если остальные гении частенько держатся вместе и учатся друг у друга, то посвященные Ненависти, напротив, стараются не сближаться. Случай, инстинкт ли, или нечто большее тому причиной?..

Алек никогда раньше не встречал Черного Кора лицом к лицу, хотя много слышал о нем и, конечно, не раз видел издали. Стараясь, чтобы любопытство его осталось незамеченным, молодой вой рассматривал витаза.

Знаменитый мечник не выглядел таким уж силачом, по телосложению уступал Владу. Средних лет, невысокий, узкоплечий, сильный. В черноте волос молниями змеится редкая седина.

Пальцы Черного Кора были чисты. В соответствии со старинными обычаями войев татуировка, всего одна, была нанесена прямо на лоб.

Пылающий Меч на фоне полной луны.

Пылающий Меч означал яррк, боевое безумие. Луна указывала на превосходную степень. То есть татуировку можно было «перевести» так: «больше, чем яррк».

Прозвище войя тоже было чем-то вроде его татуировки. Кор-Хор-Ихор. Ихор – это кровь сказочных чудовищ, драконов. И еще ихором называется особый цвет в гало, цвет гнева, беспредельной ярости, цвет Носителя Дара Ненависти…

Они прошли спящими улицами и скрылись в тени частокола. Алек засел внизу рядом с Саведом, Дим и Джурай затаились в канаве напротив, Дэвани все порывался выглянуть наружу, Дим всякий раз удерживал, они молча ожесточенно пихались, мальчишки… Колин с отрешенным видом разглядывал звезды, Жива вокруг него застыла в молчании. Кор каким-то образом ухитрился спрятаться посреди пустого пространства.

Алия поправила кобуру на поясе, с ее места на частоколе были хорошо видны все пятеро ее войев и то место, где прятался витаз. Скоро поднимется шум, и в случае чего она должна успеть подать сигнал выстрелом.

Ожидание было мучительным. Минуты повисали в наполненном лунным серебром ночном воздухе.

Наконец где-то далеко крикнула сова. К стыду своему, она приняла крик за настоящий, но Колин встрепенулся, положил руку на рукоять меча. Сова крикнула еще, и на этот раз Алия разобрала, что крику птицы подражал человек.

– Идут… – Ночь принесла шепот Кора. – Прям сюда, эшта шасса харай…

Алия утвердилась в своих подозрениях. По мысли старших, молодые войи должны были остаться в стороне от событий, в крайнем случае сыграть роль загонщиков для незваных гостей. Поэтому с ними и отправили Кора – чтобы не погорячились и не напортачили…

Ну уж нет!

Когда Кор поднял голову, Алии на стене не было…

Через несколько страшных мгновений он понял, что ему лишь показалось. Вот часть стены шевельнулась, чуть сместилась. Из воздуха появилась рука с громобоем, специально зачерненный металл не блеснул. Дуло смотрело в небо, чтобы враг не почувствовал.

Кор беспокойно шевельнулся. Что делает эта девчонка? Даже если каким-то чудом попадет – более чем с пятидесяти шагов! – то не причинит серьезной раны…

Алия проявилась почти вся, громобой быстро опустился, тут же грянул выстрел. Нелепо взмахнув руками, бегущий человек грохнулся во весь рост на дорогу.

Черный Кор выскочил из укрытия как черная молния, едва ли не раньше, чем Жива принесла эхо чужой боли. Алия спрыгнула со стены, помчалась по дороге огромными скачками. Упавший шевельнулся, Алии показалось, что он мгновенно перетек из лежачего положения в стоячее, тускло блеснул меч.

Кор налетел как вихрь, у противника по лицу текла кровь, мешая видеть. Второй тоже завяз в бою, Черный без труда успевал отмахиваться от обоих и при этом стоял так, что горящей жаждой боя Алии в узкой улочке было не повернуться.

Раненый что-то крикнул, второй бросил меч как копье. Кор легко отбил мечом, но для этого ему надо было чуть отступить в узком переулке. Раненый упал на колени, схватив меч левой за лезвие, напарник наступил на подставленный клинок и, подброшенный, взлетел на крышу сарая. Алия торопливо и неточно бросила силовой импульс, крыша приподнялась, затрещала и начала падать внутрь, но беглец успел спрыгнуть во двор. Алия перемахнула через забор и чудом избежала стальной смерти из темноты. Метательный нож свистнул над головой, взлохматив волосы, второй нож девушка отбила мечом, третий поймала и смогла кинуть назад на запах мысли. Вдобавок ее цапнула обезумевшая от бурления Живы собака. Пока войя отпинывалась – не убивать же, – противник ушел.

Куча народу промчалась вдогон ему, едва не стоптав девушку, и Алия рассудила, что дальше обойдутся без нее. Она неловко перелезла через забор, приняв помощь Колина и Алека – не заметила в запале, что здорово порезала руку, ловя нож.

Здесь уже все кончилось. Или, наоборот, началось, подумала Алия. Войи тащили прочь связанного и запеленатого в мешковину, но все еще брыкающегося лазутчика, а Черный Кор направлялся к ней, выражение татуированного лица ничего доброго не сулило…

Иногда в темное подземелье собственного разума доносились образы, голоса, запахи.

– В другой раз выдеру, не посмотрю, что…

– Ты ранена!..

– Пустяки, порез…

– Тот удрал, да еще и…

Трещат факелы, коже жарко. Он порадовался, что Исис смог уйти, потом накатило безразличие. Он попытался бороться с ним, но мягкая тяжелая лапа легла на лицо, загоняя обратно в темноту.

– Крепкий… – с одобрением сказал женский голос. Отчетливо мелькнуло женское лицо, чем-то напоминающее Бету. Мотнулись косы, последнее, что он увидел, прежде чем свет померк.

Липкий ужас. Нет, он не ослеп, повязка, всего лишь плотная повязка, всегда надевают повязку…

– Меч подобрали?

Его куда-то тащили. Звуки изменились, теперь он был в закрытом помещении. Судя по запахам и голосам, вокруг него собрался целый консилиум.

– Кровь, надо по…

– Отличный выстрел, за семьдесят…

За семьдесят – что? Шагов? Быть того не может, даже за пятьдесят шагов нельзя прицельно выстрелить из громобоя, только из длинноствольного, но длинноствольные эти варвары совершенно точно не умеют делать…

– Специально, чтобы сбить…

Чьи-то быстрые теплые пальцы на лице. Жива вздрогнула, на лице быстрое жаркое дуновение ветерка, когда женщина небрежным движением закрыла рану. Скрипнули доски, постукивание посоха.

– Варвары, гришь… – Жива вздрагивала, Грик с тоской понял, что сейчас умрет.

– Как тебя зовут?

– Грик, – это сообщать было не запрещено.

– Это ведь не имя? Оно что-то значит? – спросил женский голос.

– Третий в команде, – ответил еще кто-то. – Ихний прознатчик.

Грик чуть было не сказал, что между прознатчиком и пластуном такая же разница, как между берским шаманом и мыследеем воличем.

– Кто сбежал? – Вместе с вопросом вновь пришла волна Живы, ломающая сопротивление, не ответить было невозможно.

– Исис…

– Четвертый, – перевел знаток.

– Зачем вы здесь?

Грик содрогнулся и умер.

* * *

Исис почувствовал его смерть и прибавил бегу. Он мчался неутомимой волчьей рысцой, ноги сами находили путь. Луна стояла низко за лесом.

На бегу ощупал древко стрелы. Глазастые, смогли в темноте поцелить… Под лопаткой торчало лезвие метательного ножа, завяз в кольчуге. Скорее добраться до Беты… Исис чувствовал, как утекает жизнь меж власяного плетения. Он как мог закрыл раны, но этого недостаточно.

Звучали голоса загонщиков, потом Жива взволновалась, Исис почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он остановился и сжался, дробя мысли на бесчисленные осколки, думая о пустоте, становясь пустотой…

Ушло. Мысль шарила дальше по просторам степи. Проклятая степь. Только бы добраться до леса…

В висках стучала кровь. Он посмотрел насквозь и увидел свечение человеческих мыслей. Направо…

Пластун перебежал открытое пространство. Его заметили, засвистели стрелы, одна клюнула на излете в поясницу, влас отразил удар. На опушке он упал ничком, там, где только что была его голова, в стволе дерева дрожала стрела. Петляя как заяц, Исис скользнул в лесок и свернул к реке.

Земля поехала под ногами, и он оказался в воде. Стремнина поволокла, контакт прервался.

В ушах звенело, но он смог услышать свист, высунулся из воды, вытянул вверх руки. Тут же ушел с головой под воду, но грубая веревка охватила кисти, потащила его, задыхающегося, против течения. Потом кто-то могучий подхватил мыслью и грубо швырнул на песок.

Сквозь багровую волну боли он ощущал, что его тормошат, куда-то тащат, и скоро бешеный бег вытряс из него дух.

Вики выругалась на бегу, снова бросая стрелу к тетиве.

– Давай еще! – рявкнул страшно Влад. Вики выстрелила еще раз, парень вел, но стрела бесполезно канула в ветвях деревьев.

Трудно придумать более суматошное занятие, чем погоня за одним человеком толпой в лесу ночью. Вики в последние моменты уклонялась от норовящих выбить глаза веток, здорово поцарапалась, продираясь сквозь заросли колючего кустарника. Влад дернул в сторону, иначе она точно наступила бы прямо в нору василисков. Послышалось раздраженное шипение, юноша пинком отбросил чешуйчатую тварь, медленную и полуслепую по ночной поре. Вики вырвалась вперед.

Стой! – истошно завопил кто-то телепатически. Вики остановилась, пытаясь удержать равновесие, отчаянно замахала руками на краю обрыва, но тут Влад налетел на нее, и они скувыркнулись в воду…

Вики вынырнула, отфыркиваясь, рядом в темноте ругался Влад. Он плыл спиной к тому берегу и не видел, как вспыхнули факелы.

Удивительно, как много можно сделать за такой короткий промежуток времени. Вики достала плывущую мимо оперением вверх стрелу, наложила на тетиву, лук она в падении не выпустила. Нырнула, изо всех сил оттолкнулась ногами от дна и почти взлетела над водой.

Стрела клюнула солдата прямо в горло, не защищенное власом. Вики схватила еще одну стрелу, расчет грохота брызнул во все стороны. Успела выстрелить еще дважды, ни в кого не попала, грохот все-таки грохнул, ракета разбилась о водную поверхность, языки пламени заплясали на темной воде. Но река уже уносила их с Владом за поворот…

Основная масса преследующих вышла на берег в другом месте и немного удивилась, увидев на том берегу целое небольшое войско. Торопыги выстрелили из громобоев, другие метнули стрелы.

В ответ взлетели ракеты. Дир махнул руками, мыслью подхватывая сотни и тысячи мерок воды, и поверхность реки поднялась столбом. Ракеты разорвались, не долетев до леса, река словно вспыхнула.

– Назад! – проорал Дир. Противники, казалось, тоже не горели желанием скрестить мечи, попятились в лесок. Лучники били на запах мысли, ветер гоняли все, кому не лень, и в итоге зародилось миниатюрное торнадо, почти до дна выпившее небольшую речку, стрельба стала бесполезна. Имперцы отступили в лес, и с неба стала падать вода. Перед Диром шлепнулась крупная рыба, он подобрал, махнул остальным – мол, отступаем.

Через пару минут они попали в перекат, Вики ударилась о камень и нахлебалась воды. Влад обнял ее, выволок на отмель, Вики чувствовала Свет в его руках, в жилах снова загоралась жизнь.

Он придерживал ее, пока девушка не прокашлялась, потом раздел и растирал, лег рядом, согревая телом, дыханием. Вики хотела отодвинуться, Влад прижался еще крепче, шепча лихорадочно:

– Ты замечательная, ты просто чудо, я не знал, что можно так стрелять…

– Да, я привыкла… – Она еще раз попыталась отодвинуться, но безуспешно, а потом ей и не хотелось. – Привыкла стрелять, держа лук вертикально, а тут пришлось держать горизонтально, над водой…

– Вертикально? – Влад приподнялся на локте, глядел восторженно, ее кровь вспыхнула. – Горизонтально? Признавайся, ты русалка?

– Нет. Тут русалки не водятся, слишком холодно…

Влад захихикал. Сперва тихо, потом все громче.

– Верти… зонталь… – проговорил он сквозь смех. – Гы-гы… Если и не русалка сама… то точно в родове есть… стрелять горизонталь… надо же…

Он повалился на песок, гогоча во все горло. Вики попробовала обидеться, но вместо этого расхохоталась сама.

Вокруг был дикий лес, в котором рыскали ночные звери и имперцы, а двое сидели и хохотали как безумные.

А потом Влад обнял ее и все случилось само собой. Это было похоже и совсем по-другому. Он дрожал от нетерпения и страха, что причинит боль, обиду, но она сама потянулась к нему и сама показала как.

– Ты, кажется, уже…

– Прости, извини, я неча… Я не хотел… То есть хотел…

Он уткнулся в траву лицом и прикусил стебли зубами, чтобы не заплакать от стыда и беспомощности.

– Я мальчишка, да?..

Она тихо засмеялась.

– Мальчишка… Еще какой… Подожди чуток…

Он подождал, а потом опять все было, и на сей раз поторопилась она.

А в третий раз они уже никуда не торопились. И успели прийти друг к другу, и остаток ночи был наполнен ее шепотом:

– Мальчишка… Мой мальчишка…

Жаль, что ночь кончается,

Луна уплывает за лес,

Бледнеет Вен-Ру и гаснут звезды.

Жаль, что человек жалеет

О том, что сделано,

И о том, что следовало бы сделать,

Об упущенных возможностях,

О невоплощенных желаниях.

Жаль, что Бог сотворил нас маленькими и слабыми,

Вечно сомневающимися существами.

Жаль…

Я ненавижу это слово!

Сталат, авторство приписывается Антуанну Саммеру

– Споймали?

Дир молча продемонстрировал рыбину. Проди посмотрел на добычу, потом на мыследея с сомнением в его здравомыслии.

– Отнеси в лечебницу. Потери?

– Есть раненые, а два человека пропали…

* * *

Вики и Влад вернулись под утро и наткнулись у ворот на отряд, посланный на их поиски. Дир долго распекал Влада, а когда тот прибежал к дому Вики, она уже спала.

Они встретились только вечером на стрельбище. Влад не знал, что сказать, хотел просто обнять, она отстранилась.

– Надеюсь, ты понимаешь, что все, что произошло…

Голос ее дрогнул, Влад с холодком понял, что она не стянула волосы в хвост, как обычно, а заплела так, как носят вдовы. Волосы для этого были коротки, и ленты вились по ветру.

– …Только ошибка, – докончила она с усилием. – Ну, ты понимаешь… Всего лишь нелепая ошибка, и даже не наша, а наших тел – возбуждение погони, выстрелы… Гармонии там всякие, ну, ты ведь учился в этой вашей Школе.

Влад кивнул. Он в Школе не учился, но по рассказам Алека и со слов Майнуса вполне представлял себе человеческую физиологию.

Ошибка. Всего лишь нелепая ошибка.

– Ошибка, – выдавил он. – Ладно, пусть ошибка… Но может быть…

Она уперлась ладонью ему в грудь.

– Я не буду строить свою жизнь на ошибке. Просто не смогу. Ты мне нравишься, но мы не должны… Просто не должны. Давай останемся друзьями.

Влад покачал головой.

– Я тоже не смогу. Видеть тебя рядом и не мочь обнять – это очень больно.

– Тогда нам надо держаться подальше друг от друга. Так и будет. – Ее слова были холоднее, чем бесконечные ледяные поля Холода. Девушка отвернулась, чтобы спрятать слезы на своих глазах, и быстро пошла прочь, борясь с желанием убежать. Или – повернуться и броситься кузнецу на шею.

– Вики!

Она обернулась очень быстро, потому что ей поблазнился голос Дерека.

– Вот, возьми…

– Что это? – Девушка с удивлением смотрела на исковерканный кусочек металла на тонкой цепочке. Прикоснулась…

Боль. Страх. Нет времени на раздумья. Он прыгнул вперед, толкнул ее, что-то мягко ударило в плечо, теряя сознание, он успел порадоваться, что успел…

– Это пуля, которая…

– Нет, я не могу. Слишком дорогой подарок. Мне нечем отдаривать.

– Ты уже. – Он надел цепочку ей на шею, пальцы дрогнули на волосах… сорвать черные ленты!..

Нет, нельзя. Она должна сама…

Влад наклонился и неловко поцеловал в губы, Вики не отстранилась, испуганная эманациями чужой боли. Почему, почему она так ярко его чувствует?

Он пошел не оглядываясь, как и положено мужчине. И не увидел, как она трогает черные ленты и словно спрашивает у кого-то совета…

Стратиг задумчиво созерцал свои руки, в старых шрамах и старческих пятнах.

– Патэ Ирек…

– Сэнир?

– Сыщите-ка мне патэ Киоша.

Патэ Ирек сорвался с места и остановился.

– Видите ли, сэнир стратиг… Патэ Киош вроде бы…

– Верно, я и забыл. Патэ Киош погиб, и очень мудро поступил, потому что иначе я сам бы… Тогда найдите патэ Ламана.

Патэ Ирек пулей вылетел из командирской палатки. Когда Матис разглядывал свои руки, становилось не по себе даже самым отчаянным воинам. А когда он говорил тихим невыразительным голосом, все старались убраться с глаз стратига.

Новоиспеченный сампо стоял навытяжку, боясь пошевелиться и забывая дышать. Стратиг поднял на него взгляд и поморщился.

– Вольно.

Сампо Рошер Синоу честно попытался встать вольно, но у него ничего не вышло.

Вошел патэ Ирек, следом Ламан.

– Мой сэнир…

Тяжелый взгляд уперся в прибывшего. Ламан занервничал. Рошер слегка расслабился.

– Сампо Синоу.

Рошер снова окаменел.

– Будьте любезны поведать патэ Ламану о вашем приключении, которое имело место быть в крепости Воли… Еретиков.

Новоиспеченный сампо откашлялся. В горле было сухо и жарко, как в пустыне Базес.

Рассказ длился недолго.

– Седой, значит. Яррк, значит. Силовой контроль на уровне сампо, а то и патэ. Вам есть что сказать, патэ Ламан? – поинтересовался тихо стратиг, выделив голосом звание. Ламан оказался догадливым, он повел себя правильно.

– Моя вина, сэнир стратиг. – Он склонил голову.

– Нет, не ваша. – В голосе стратига появилось едва заметное раздражение, и Ламан позволил себе расслабиться. Гроза миновала. – Не ваша, патэ Ламан. Честно говоря, я сомневаюсь, что вообще кто-то виновен. Или обвинять всех, или никого. Сампо Синоу, поздравляю вас. Вы очень наблюдательны.

Рошер передернул плечами, стряхнул невидимую соринку с новенького серого одеяния, потрогал свежий шрам, пересекающий щеку:

– Станешь поневоле наблюдательным, когда в тебя тычут острой железякой…

Уголки губ стратига дрогнули. Улыбка? Не может быть, Матис не умеет улыбаться.

– Идите, патэ Ламан. Сампо Синоу, поздравляю вас еще раз. Идите, вам есть что отметить.

Двое вышли.

Стратиг переставлял вещи на столике. В углу в палатке пошевелилась девушка, Матис покосился туда, она снова замерла. Патэ Иреку на мгновение показалось… нет, только показалось…

– Патэ Ирек. – Свет вышел из стратига, закрыл палатку плотным пологом. Воистину Матис один из самых великих мыследеев современности. – Все, что я сейчас скажу, не должно выйти за пределы этой палатки.

Теперь уже Ирек покосился в угол, но стратиг и бровью не повел.

– Я начинаю думать, что мы стали жертвами какого-то заговора в верхушке Церкви или Собрания…

Слова повисли в густом и тяжелом воздухе. Матис молчал так долго, что патэ Ирек осмелился заговорить:

– Собрания, если мне будет позволено высказать свое мнение. В свете недавних событий на востоке и в Ташер…

– Уже в курсе? – остро глянул стратиг. – Чертовы торговцы никак не поделят сферы влияния. Они жаждут власти, а мы им мешаем. Напрашивается вывод, что Собрание желает принизить роль Церкви в Каррионе.

Но не слишком ли очевиден этот вывод?

Нарус Шессен подал проект. Он никогда не был значимой персоной, к его мнению никто не прислушивался, однако в этот раз его поддержали почти все. У нас оставалось право вето, но Церковь ратифицировала этот бред!

– Патэ Ирек, я прошу вашей помощи как логика.

Патэ помолчал, собираясь с мыслями.

– У нас недостаточно информации для анализа, но и вариантов немного… Либо Собрание против Церкви, либо Церковь против Собрания. Или результаты работы подрывной деятельности любого условно враждебного государства, однако…

Церковь шпионит везде, но наши границы слишком велики, и Пятнистых не хватает на всех. Направление на Харлунд было признано незначительным, и здесь были не самые лучшие. Ошибки были неизбежны, но в этот раз шпики промазали не раз и не два. Они ошиблись почти во всем!

При всей моей антипатии к разведке работу Чумазых из другого государства саботировать невозможно. Поэтому я отставляю в сторону этот вариант и возвращаюсь к двум основным.

Что бы там ни было на самом деле, нам все равно придется туго, – постепенно увлекшись, патэ встал с барабана и стал расхаживать по палатке, неосознанно копируя манеры самого стратига. – Есть еще один вариант…

Вся эта шумиха может быть направлена против одного-единственного человека.

– Предстоятеля? – предположил, усмехнувшись, Матис. – Против него можно направлять… сколь угодно шумные шумихи, но пока он сидит прочно.

– Нет, не против него…

– Против Председателя Собрания?

– Сержуса Пета многие не прочь скинуть. Но более возможным вариантом мне представляется стратиг Стагор Матис.

– Каво? – совершенно по-деревенски переспросил стратиг. Пленница снова шевельнулась в углу.

– Согласно уложению Ар Мортус Тотал стратиг, который не справился с заданием…

– Я, конечно, значимая персона, однако не настолько, чтобы из-за меня бросить на смерть тысячи людей.

– Но времена и люди меняются.

– Не настолько. Патэ Ирек, вы заговариваетесь.

– Стратиг не осознает, насколько он популярен в армии и в Совете Церкви. – Патэ Ирек не смотрел на собеседника и продолжал говорить о нем в третьем лице: – Про стратига распевают баллады, его любит простонародье, он известен по всей Каррионе и за ее пределами.

Стратиг хотел что-то сказать, но передумал.

– У стратига довольно недоброжелателей и в Церкви, и за ее пределами. Низведя стратига с пьедестала героя Каррионы, неизвестные скомпрометируют работу Церкви… В последний раз вопрос об изменении роли Церкви дебатировался в Собрании полтора века назад. Тогда их планы с треском провалились, и торгаши могут решить, что настало время взять реванш.

Стратиг улыбнулся, пате Иреку захотелось попятиться. Улыбка эта не сулила торгашам ничего хорошего.

За полотном шатра раскатился солдатский крепкий мат.

– Швыдко! К маршелу!

– Куды прешь, не положено!

– Положу на не положено! – вслед раздался звук удара, стон, полог колыхнулся, когда подле него упало что-то тяжелое. В палатку ворвался огромный детина и остановился, когда шея его угодила в перекрестье мечей сампо и стратига.

– Дане маршел, я… уж не обессудьте… в зубы дал стражнику… – Детина был в кафтане десятника, багроворожий, от него крепко пахло хмельным.

– За такое полагается петля, десятник, – сказал патэ. Десятник замотал головой, едва не перерезав себе горло:

– Ты разберись поперва, ваша святись, потом петлей грозись! – запальчиво выкрикнул солдат, размахивая футляром для писем. Стратиг шевельнул пальцами, футляр выскочил из руки. Кольцо, надетое на футляр, звонко лопнуло, футляр раскололся, бумага затанцевала в воздухе, развертываясь. Одновременно ножны десятника перекрутили пояс, а воротник впился в горло. Стратиг опустил меч, патэ Ирек встал так, чтобы в случае чего загородить собой начальника и пресечь любое движение десятника.

Не прикасаясь к письму руками, держа его в воздухе перед собой, стратиг прочитал послание.

– Как пришло письмо? – спросил он.

Десятник молчал. Стратиг удивился, ему редко приходилось повторять вопросы.

– Как?

Десятник неразборчиво хрипнул.

– Вы бы того, сэнир стратиг, отпустили бы его, – подсказал патэ Ирек.

Стратиг хлопнул себя по лбу, коротко прокомментировал свою старческую забывчивость и отпустил пояс и воротник. Детина рухнул на колени, схватился за живот и принялся стравливать все, что ел и пил недавно. Стратиг терпеливо ждал. Десятник последний раз содрогнулся в пароксизме, единым махом выдул поднесенную Танией чашу вина.

– Стрела… прямо в бочку… – наконец смог выговорить.

Стрела со свистом впилась в бочку с элем, пронзила клепку, и пахучая жидкость хлынула на штаны пирующим воякам. С воплями повскакав, переполошив половину лагеря, солдаты с величайшей предосторожностью извлекли стрелу, заткнули дыру и только сейчас обратили внимание на футляр, прикрепленный к древку.

– Я поперва кликнул свой народ, чтобы споймали тово шутника, потом увидел перстенек, ну и понял, что вам снести надоть.

– Патэ Ирек, срочно вышлите конных, пусть остановят этот «его народ», – распорядился стратиг. Патэ метнулся было из палатки, но десятник поймал его за плечо, присущим плохим телепатам жестом поднес руку к виску. И рявкнул:

– А ну стой! Давай взад!

Вот так плохой телепат, ахнул про себя патэ.

– Стой, курррва сучий перемать! – еще громче рявкнул десятник. И разулыбался: – Ага, услыхали. Остановились.

Патэ и стратиг переглянулись.

– Вы такой сильный телепат? – поинтересовался патэ.

Детина потупился:

– Не, мой зять отряд вел, я с сопливых лет сопляка знаю.

Стратиг взял себе на заметку рассмотреть возможность использования родственников для улучшения координации отрядов.

– Вы ведь нарочно его послали?

– Ага, ага, – закивал десятник.

– Полюбуйтесь, – предложил Матис патэ, швыряя на столик письмо. Ирек «любовался» недолго.

– Ловушка? – осведомился он.

– А вы как думаете?

– Ловушка.

– А как чувствуете?

– Я не сенс, я логик. Я не чувствую, а вычисляю, предполагаю и советую.

– Так советуйте.

– Не ходите.

Стратиг покачал головой.

– Надо идти.

– Код письма правильный… – Патэ сложил письмо. – И сложено верно… – разворошил остатки футляра, покрутил в руках сломанную и перекрученную полоску металла – бывшее кольцо. – …Все тайные знаки на месте, но это ничего не значит. Мы уже убедились, что варвары… – Ирек остановился, нужно придумать новое слово, это не подходит. – Они более развиты, чем это дано в предоставленных нам сведениях, они умны и коварны, знакомы с тактикой и военной инженерией. Маловероятно, но они могли сведать и тайнопись церкви, и внутренний ранжир. Вы не имеете права рисковать собой.

– Значит, оставить послание без внимания?

Десятник едва не подавился от возмущения.

– Я этого не говорил. – Патэ Ирек кивнул своим мыслям. – Пожалуй, пора вытащить из сундука свое официальное одеяние и стряхнуть с него порошок от моли. Как вы считаете, помощник стратига – достаточно значимое лицо для автора послания?

– Вы хотите рисковать собой?

– Не хочу. Но вы рисковать собой не можете. Скажите, и я иду тотчас.

Стратиг принял решение и неохотно кивнул.

– И вот еще что…

Ирек остановился на выходе.

– Пришлите кого-нибудь прибраться.

Встречные солдаты пучили глаза и роняли челюсти. Проходя по лагерю, патэ Ирек ощущал себя диковинной птицей в клетке звериного парка в Крепи. Наконец он с десятком сопровождения вышел за рвы и валы и направился к лесу. Встретили по пути посланных в погоню, они не только не настигли «шутника», но даже его не видели.

Патэ оставил воинов на опушке леса и дальше двинулся один.

Официальная одежда пропахла гвоздикой, была ни разу не надеванной, патэ чувствовал себя неуютно. Негнущийся от вышивки жилет, парадные пояса с кистями, широкие полы одеяния словно созданы специально для того, чтобы максимально осложнить жизнь в случае драки.

Не говоря уж об их цвете. Ирек поежился и попытался представить, как можно промахнуться из лука по такой, с позволения сказать, незаметной фигуре, не смог. Половину василисков в окрестных лесах имперцы повыбили, половина ушла сама, но если на патэ наткнется какой-нибудь заблудший ящер – быть ему кусаным.

Несмотря на то, что он был логиком, воображение у патэ работало будь здоров. Причем чаще всего почему-то против своего хозяина. Отвлекло от невеселых размышлений о заражении крови ощущение чужого взгляда – осторожного, таящегося, но не враждебного. Ирек остановился и послал окрашенную дружелюбием мысль в зелень. Через какое-то время ощущение, что его разглядывают, пропало, напоследок пришла картинка – он, патэ Ирек, в своем нелепом одеянии идет к большому иеро «тарэш».

Патэ улыбнулся, увидев на пересечении лесных путей могучий развесистый дуб. Лесной гигант действительно напоминал этот символ, а в международном знаковом письме «тарэш» означало встречу, свидание, от которого неизвестно чего ждать.

Патэ Ирек полюбовался лесным исполином, встал под дерево и терпеливо ждал.

Долго.

– Патэ Стефан Ирек, я полагаю? – спросил голос с неба. Патэ подпрыгнул от неожиданности и поднял голову.

Прямо над ним на стволе дерева вниз головой неведомым образом держался человек.

Он спрыгнул, приземлившись перед патэ, который невольно отшатнулся, упершись спиной в ствол осины. Прыгун невозмутимо поклонился так, как обычно церковники приветствовали старшего по званию. Патэ промедлил и кивнул в ответ.

– Ваше имя?

– Алеф.

– Ваше звание?

– Алеф. Ваше имя?

– Стефан Ирек.

– Ваше звание?

– Патэ. Помощник стратига Матиса.

– Вы позволите проверить ваши слова?

– Как?

– Проверка состоит из двух тайных знаков. Первый спрятан в вашей одежде.

– Никаких знаков в моей одежде нет.

Алеф улыбнулся:

– А второй знак в том, что вы не знаете о первом. Пояс, пожалуйста.

Патэ послушно снял пояс. Алеф ощупал ленту проворными пальцами и показал Иреку полоску ткани с вышитыми незнакомыми символами.

– Все мундиры высших церковных иерархов помечены таким образом. Назовите ваш ранг по тайному ранжиру.

Ирек назвал. Мгновенно в руке пластуна оказался взведенный данг, пружинный стрелкомет.

– А теперь ответьте совсем-совсем правильно.

Ирек ответил. Данг вернулся в потайную кобуру.

– Больше так не шутите.

Ирек попытался унять колотящееся сердце. Он и не думал, что пластунам известен, помимо тайного ранжира, еще и малый тайный список.

– Вы не должны были об этом знать, – сказал Алеф, возвращая пояс. – Если кто-нибудь еще потребует у вас тайного знака, притворитесь, что не понимаете, о чем идет речь. Даже если этот кто-то будет знать, что вы знаете – он все равно «поверит», что вы не знаете. По этому тайному знаку вы узнаете, что этот кто-то – именно тот человек, за которого себя выдает.

Ирек помотал головой.

– Теперь с проверками покончено? Мы можем идти?

– Да.

Ждавшие на опушке леса воины смотрели без любопытства – Алеф, умытый и переодевшийся в захваченную патэ Иреком одежду, гляделся самым обычным сампо.

Перед палаткой стратига Ирек принял телепатему и сказал небрежно:

– Сэнир стратиг ждет вас, – и гостеприимно откинул полог палатки. «Сампо» чуть промедлил и вошел.

Стратиг сидел на барабане, где обычно сидели гости, держал руку на рукояти меча. Пленницы в палатке не было.

– Стратиг Матис. – Гость сделал движение, словно собираясь поклониться, но патэ Ирек упер ему в спину дуло громобоя.

– Замри.

Гость вздрогнул, стратиг слегка шевельнул рукой.

Линии Узора взвихрились и затвердели, охватив невидимыми сверхпрочными веревками тело гостя. Одна веревка захлестнула шею.

– Нет… необходимости… – прохрипел гость, дергаясь в невидимых путах. Ирек отложил оружие, снял с пояса «сампо» меч, кинжал, кобуры громобоя и данга, еще один нож достал из-за голенища сапога.

– Все.

Стратиг прищурился.

– Пояс.

Ирек повиновался и почувствовал металл под тканью туники.

– Не прикасайтесь. Отойдите.

Патэ повиновался. Из-под туники, разрезав ткань, медленно выплыл маленький острейший ножичек. Ирек явственно увидел черный след в свечении Живы.

– Что за яд? – поинтересовался стратиг, ослабляя контроль, пленник смог дотянуться до пола носками сапог и вздохнуть свободно.

– Гапрэ, сэнир стратиг.

– А похоже на смесь гапрэ и уо.

– Нет, только гапрэ.

– Хороший?

– Еще никто не жаловался, – сказал Алеф, криво усмехнулся и веревки исчезли совсем.

– Пароль верен, – сказал стратиг, делая знак Иреку опустить оружие.

– Пароль верен, – кивнул пластун.

Ирек почесал в затылке, восхищенный воображением тайноведов церкви.

– Так что нужно Алефу? – устало спросил Матис. Пестрый, стараясь не делать резких движений, потер шею, размял запястья.

– Я, Алеф звена пластунов, прошу у стратига Матиса защиты и покровительства.

Узел Судьбы. Выбор Алефа

Нас пятеро – всегда пятеро.

Алеф. Бета. Грик. Дорн. Исис. Первые буквы алфавита Общего языка.

Когда наша пятерка работала в Стате, нас стало трое. Погибли Бета и Дорн.

Я помню их лица. Бета – молодой мужчина, голубоглазый, светловолосый. Дорн – смуглокожая девушка, почти девочка, красивая метиска, с явной кровью дарейши. Она знала девять языков и множество песен на каждом. Она прекрасно пела.

Когда мы вернулись в Карриону, нас снова стало пятеро. Исис стал Дорном, пришли Бета и Исис.

Два задания мы прошли без потерь. И когда нас отправили с картографической миссией, кто-то из нас воспринял это как насмешку над профессионалами, кто-то – как возможность отдохнуть.

Привыкшие к тяжелой работе, к постоянной прогулке по линии Узора между жизнью и смертью или даже тем, что хуже смерти – раскрытием, мы скучали в этих лесах. А профессионал не должен скучать, иначе он становится рассеянным, беспечным и потом мертвым.

Так случилось с Дорном. Он по собственной неосторожности попался в лапы к троллям.

Тогда я во второй раз сознательно отошел от инструкций и кодекса. Мы нашли логово и уничтожили всех тварей.

В первый раз я нарушил все правила, позволив себе жить жизнью нормального человека.

Бета.

Я не знал, как ее зовут по-настоящему. Не знал, где ее родина. Не знал, сколько мужчин у нее было до меня – по заданию старших, по мимолетной случайности или по истинному глубокому чувству.

Мне это было не важно.

Часто говорят, что у пластунов империи нет человеческих чувств. Мы гордимся своей инаковостью, гордимся, что нас уважают, боятся и ненавидят.

Но мы – люди.

И я позволил себе любить. И она разрешила себе быть человеком.

Во многом именно обстоятельство наших с ней отношений вынудило меня сделать выбор, который так повлиял на судьбу мира…

В третий раз я отступил от буквы и духа кодекса тогда, когда к нам послали наемных убийц. Возможно, что я и Бета погибли бы, не помоги нам тот волич. Он был войем, и он очень нам помог. Именно он уничтожил самого сильного врага. Да, убил я, но молодой вой оглушил его в Живе – иначе я не смог бы и на двадцать шагов приблизиться к «псу».

Я обязан был убить его – но не смог. Отпустил с миром. Он не стал ничего спрашивать, ушел, оставив меня и Бету с трупом зомби.

Карриона – самая развитая страна мира. Эльфы делают лучшее стрелковое оружие, Стат торгует со всем миром, мечи и мечники Норда не знают себе равных.

Карриона же сделала ставку на Свет.

И «псов», зомби, искусственных гениев Ненависти, создают только в империи.

Мы надеялись, что это какая-то ошибка.

Когда началась война, мы ждали положенных связных, но не дождались. Следили за войском империи и очень скоро убедились, что полководец его не читал наших докладов.

Я вспомнил один эпизод своего детства. Купался один и попался в старую брошенную сеть. Я долго держался над поверхностью воды, отчаянно звал на помощь. Меня услышали, но пока бежать от деревни, пока искать – от паники я даже не мог задать направление, – я бы утонул…

И сейчас у меня такое же ощущение – что я запутался в сети и тянет, тянет, тянет страшная глубина. Но не приплывет беловолосая русалка, услышавшая отчаяние человеческого ребенка, не вытащит на берег…

Только Бета, делившая со мной постель, знала мои думы. Исис и Грик понимали, что что-то не в порядке, но не задавали вопросов.

Во время обычной ходки в стан врага что-то пошло не так. Грик попал в плен к воличам, Исис сбежал и угодил в руки имперского разъезда. Его приняли за своего, и Исис без особого труда утек из лагеря, принес интересные известия.

Командующим войска был стратиг Стагор Матис…

И я сделал свой выбор.

– Алеф обещал вернуться к полуночи, – сказал Ирек, он проводил пластуна и вернулся. – Вы верите ему?

– Мне приходится верить. – Стратиг задумчиво тронул рукоять меча. – Мы заблудились. Империя заблудилась, она уже не та, что прежде. Интриги, склоки. Нам придется научиться доверять Пестрым…

– Грязнули. – Патэ поморщился, это прозвище пластунов ему не нравилось, напоминая о том, что в Кайве и в Центральных Регионах патэ называли «чистюлями». – Пестрые говорят двумя языками, и у них всегда есть нож за пазухой…

– Иногда даже с ядом. – Стратиг усмехнулся. – Я тоже учился в Академии и помню пословицы о Пестрых не хуже вас.

Но сейчас у них нет выбора. У нас, впрочем, тоже. Алеф не может доверять никому, кроме нас, а мы нуждаемся в точных сведениях о наших…

Он не смог произнести слово «враги», зная, что где-то там в лагере ходит его женщина.

Грик воскрес к вечеру следующего дня. Он долго лежал, восстанавливая контроль над телом, по крупицам припоминая события… свой прорыв, бегство Исиса… невысокий волич, который дрался так умело, словно учился у лучших мастеров Пестрых… страшный, ломающий волю голос…

Но почему он жив?

Есть только один ответ. Мыследеи воличей сломали заморочку…

Он напрягся, сосредоточив Свет, чтобы кровь быстрее побежала по жилам. Ощущение тела вернулось – раны, ушибы дружно стали жаловаться.

Он принюхался, пахло деревом, землей и страхом – сдержанным, загнанным вглубь, но все равно страхом. В запахе он увидел троих мужчин.

Он сообразил, что находится в застенке, пошевелился, убеждаясь в том, что тело ему повинуется.

– Вставай, – сказал кто-то. В сиплом шепоте был Свет, и Грик почувствовал, что ожил окончательно.

Открыл глаза, увидел перед собой черный потолок, щели проконопачены мхом… Почему-то вспомнилась родная деревня.

Он приподнялся, опираясь на локти, приказал телу быстрее приходить в себя.

– Зря это, – хмуро сказал русобородый мужик. – Не добьесси ничего…

Не отвечая, Грик быстро оглянулся и убедился, что выбраться будет непросто. Дом старый, добротный, к тому же по запаху ясно, что не дом это вовсе, а землянка, так что стены пробовать на прочность бесполезно.

Хотя силы на то, чтобы выбить из стены бревно, в нем не хватало и в лучшие времена…

Люди, такие же узники, как он, молча, без особого любопытства рассматривали его.

– Пластун, – сказал один, светловолосый парень в рваной одежде и с рукой на перевязи. Не спрашивая, констатируя факт.

Грик кивнул.

– Исис? – предположил русобородый.

– Грик. – Зачем он ответил?

Третий, какой-то перекошенный набок, сиплым голосом сказал:

– Расскажи, чего там…

Грик покачал головой и выразительно повел глазами по сторонам. Русобородый кивнул, перекошенный отвернулся. С некоторой оторопью Грик увидел, что облачен он в одежды сампо.

– Мы из прознатчиков. Он сидит вторую неделю, меня третьего дня поймали, – сообщил светловолосый, кивая на себя и русобородого. Сампо сказал, что его поймали еще раньше, и он сидит почти две недели.

– Спрашивали?

– Ломали, – неохотно сказал сампо. – Даже не вспомнить потом, что сказал, только голова трещит…

– И… – Грик запнулся, но перекошенный понял его отлично: – Заморочки снимают одним словом. Могучие ребята.

Пластун почувствовал холодок страха. Чтобы подавить недостойное Пестрого чувство, он встал с низкого лежака и прошелся по тесной землянке, пытаясь заглянуть сквозь стену.

Сампо едва слышно усмехнулся за спиной.

– Что, уже пробовали? – спросил пластун, подавив вспышку раздражения.

– Слепая земля, – ответил сампо. – Лучше и не суйся.

Этот покровительственный тон вывел Грика из себя. Он потянулся мыслью за бревенчатые стены… в висках тяжело заломило, во рту появился вкус крови… он успел разглядеть смазанные ауры людей и снова оказался в своем теле. Лежащем на спине.

Вполголоса ругаясь, он поднялся, ощупал наливающуюся шишку на затылке.

– Далеко прошел? – не без интереса спросил сампо.

– Людей видел, – ответил он, касаясь повязки на лбу. Пора бы уж сменить…

– Помочь?

Грик позволил ему размотать повязку.

– Неужели громобой? – спросил сампо, присвистнув.

– Да…

– Тебе повезло, что жив остался. С большого расстояния?

– Не знаю.

Сампо осторожными касаниями Света исследовал рану.

– Хорошо заживает… Тебя эти лечили?

– Да.

Сампо невесело засмеялся:

– Не обольщайся. Они хорошо относятся к пленникам, но это не помешает им снять с нас скальпы…

– Что значит снять скальпы? – спросил русобородый.

– Это так… Варварский обычай.

Светловолосый открыл рот спросить, но потом, похоже, решил, что лучше не знать.

– Меня зовут Виттор, – сказал сампо.

– Рискованно. Но может сработать.

Переговариваясь, риваны и войи рассаживались по своим местам. Проди говорил первым. Несколькими словами он описал ночное нападение беричей и предложил план, который уже был всем известен.

– Отлично, – высказал общее мнение Норик. – Аурус, я всегда говорил, что ты старая хитрая сволочь, но на сей раз ты превзошел самого себя.

Проди постарался не ухмыльнуться слишком уж широко. Остальным незачем знать, что вовсе не он автор задумки, и почетный титул СХС принадлежит только вышедшему из возраста юношества мужчине…

– Болотники перепугаются до смерти и навсегда забьются в свои топи.

– А если они переметнутся к белым?

– Не переметнутся, – сумрачно сказал Дир. – Они по-прежнему собачатся друг с другом, то поражение их ничему не научило.

– И неизвестно еще, как примут наших чумазых друзей белые. Болотники слабые воины, а настоящих мыследеев среди них немного.

Риваны кивали. Однако вечно сомневающийся Эдмунд не был бы Эдмундом, если бы не добавил свой кусочек плесени в бочку пива.

– Если белые прознают про беричей, нахватают пленных или заключат союз, у них будут все сведения о нас. – Он прищелкнул пальцами. – Деревни, города, поля, тайные убежища…

– Болотники не знают ничего такого, что бы белые не могли узнать с помощью своих прознатцев, – возразил кто-то.

– Не знаю, не знаю…

– А чего мы боимся этих болотников? – крикнул кто-то из молодых. – Пусть себе копаются в своей грязи!

– Грязееды не опасны, – поддержали его некоторые.

Майнус покачал головой.

– Вы не видите дальше своего носа, – бросил он, кто-то засмеялся и осекся, когда Майнус повернулся в его сторону. – Низинники не опасны, но могут стать опасны. Если война затянется… Где растет влас? Где добывают самое чистое железо? Земляное масло? Где собирают компоненты пороха?

– Майнус все верно сказал. Нам ни к чему ссора с жителями низин. – Проди кивнул. – Так что попробуем пустить им пыль в глаза. Норик, Майнус, Эдмунд, Дир, хорошенько обмозгуйте это.

Риш Гореш Орел, высокий широкоплечий мужчина лет семидесяти, с лицом навеки изуродованным укусами огненных ос, одернул кольчугу, еще раз тронул рукоять меча. Он шел во главе небольшого отряда, сзади вели тяжело навьюченных коней.

Риш Орел нервничал и ничего не мог с собой поделать. Он боялся.

Много лет назад чужие пришли на исконные земли беричей. Они желали земель и лесов, предлагали слить кровь. Но беричи – гордый народ, они отказались. Чужаки поселились неподалеку.

Скоро молодежь двух племен стала вместе ходить на посиделки, затевать общие охоты, гуляли на праздниках, свадьбах. Старики смеялись над глупым обычаем пришельцев – у них вошедших в возраст детей никто не неволил играть свадебку с нелюбым человеком. Потом стало не до смеха. Случалось, что парень или девушка бежали вслед за любовью в племя Высников, так назвали они соседей. К беричам почему-то не бежали. Племя терпело, тем более что воличи давали всегда богатый откуп.

Когда дочь риша Волка Ванда, предназначенная в жены ришу Росомахе, сбежала с воличем, два клана беричей чуть не задрались между собой, но вовремя распознали виноватых. Объединились и потребовали выдать беглянку. Воличи ответили, что от Фременов выдачи нет, и предложили за дочь риша обычный откуп, что дается за всякого человека.

Это было последней каплей. Конечно, обида гордого жениха и сурового отца была лишь поводом.

Волки и Росомахи собрали войско и напали внезапно. Два поселения и городок воличей погибли в яром огне, пленников жестоко казнили, юная Волчица сама пресекла свое сияние. Ее жених был потрясен и отказался от дальнейшего продвижения в земли воличей, ополчение двух кланов отступило…

Когда Высники пошли в поход всем племенем, набольшие кланов долго не могли понять в чем дело. Привыкшие к игрушечным войнам между никогда не объединяющимися кланами, к межродовой резне, коварству и предательству, они были уверены, что кара пришельцев падет только на два клана. Но воличи не собирались разбираться, кто прав, кто виноват. Месть настигла все племя. Войи показали им, что такое настоящая война.

Войи! С тех кровавых времен беричи вздрагивают при этом слове.

Беричей было больше, но разобщенность кланов сыграла свою роль. Воинское искусство Высников было на голову выше. Лучшие мечи, невиданные костяные и власные брони, могучие луки, страшное огненное оружие. Хитрые укрепления, раздел на мечников, лучников и мыследеев.

Высники разрушили древние капища, загнали беричей в болота, заставили варить для них железо и добывать земляное масло. Запретили некоторые обычаи.

Риш почувствовал тяжкий гнев, сердце защемило в груди. Жертвоприношения все равно приносятся втихомолку, но звериная кровь не имеет такой силы. Боги уже отвернули свой лик от племени. Надо что-то делать, пока не поздно!

Чтоб Высникам подохнуть от Багровой Смерти!

Нет! Даже думать так нельзя, спеша на встречу с ришами проклятых равнинников. Их богопротивные жрецы могут почуять несказанные слова, как дхоу чуют падаль.

Нужно договориться. Он сумеет. Сказать, что нападение совершили отщепенцы племени… по наущению жрецов, конечно! Можно даже выдать им пару-тройку виновных. Не молить, держаться с достоинством…

К вечеру они подъехали к деревне Высников. Гореш с ненавистью, но и с интересом рассматривал крепость, ему никогда не доводилось бывать так близко.

Из ворот вышли встречающие. Уже знакомый ришу верховный жрец, с ним высокий широкоплечий парень. Следом, держась на почтительном расстоянии, шел беловолосый юноша (риш втихомолку сплюнул, защищаясь от зла) и… женщина! Еще одно оскорбление! Равные должны говорить с равными, а не с сопляками, у которых еще молоко на губах не обсохло! И тем более не с бабами!

Риш смирил себя и поклонился первым, как и положено гостю. Ему не приходилось кланяться с тех пор, как умер отец. Старик с посохом ответил на поклон, двигался он легко, словно молодой. Бабки баяли, что жрецы Высников пьют кровь детей, чтобы сохранить трезвость ума и легкость тела.

Высокий парень поклонился тоже. Беловолосый и женщина остановились поодаль.

– Что угодно повелителю беричей? – поинтересовался жрец, глядя куда-то в сторону. Орла передернуло, кто же начинает так сразу с главного, не поговорив сперва о том о сем. Ладно же!

По его знаку носильщики поставили подарки наземь.

– Приветствие верховному жрецу славного племени воличей, – сказал риш. – Стало мне известно, что третьей ночи было совершено вероломное нападение на ваших людей. Как это ни прискорбно, в нападении были замешаны беричи.

Как в хорошем помете бывают дурные щенки, так и в нашем племени встречаются еще те, кто не желает следовать общей воле. Заверяю набольших воличей, что мы, риши беричей, ничего не знали о нападении. Однако, дабы не усложнять и без того непростые отношения между нашими племенами, мы согласны заплатить виру за убитых и выкупить пленных. Мы покараем их сообразно своим обычаям.

Также мы выдадим вам людей, виновных в сем прискорбном случае…

– Уважаемый риш Орел, – только Проводник знает, как тяжело дался ему небрежный тон, с которым он произнес ложь, – ваши люди совершенно напрасно потрудились нести этот груз. Ни одного убитого с нашей стороны не было.

Риш окаменел.

– В свою очередь мы согласны выдать вам тела заблудших детей беричей, чтобы вы похоронили их по своим обычаям.

– Тела? – только и проскрипел риш.

– Нападение было совершено ночью. Согласно нашим обычаям, не прошедшие еще посвящения юноши и девушки ночевали в лесу. В этом возрасте все горячи и плохо соображают. Когда на них бросились из темноты, они не раздумывая схватились за мечи, приняв нападающих за воинов страны белых, с которой мы воюем. Когда молодые люди разобрались, что к чему, было уже поздно.

– Я благодарю богов за то… что они руками воличей покарали недостойных… – Риш говорил так, словно и не был потрясен известием, но воздуху хватало только на короткие фразы. – …И уберегли невинных. Конечно, мы примем тела… заблудших детей беричей…

– Прошу за мной, – сказал старик. – Сундуки можете оставить здесь, никто не тронет.

Риш отдышался, стараясь, чтобы это было незаметно.

– Но мы все-таки настаиваем, чтобы вы приняли подарки в залог дружбы между нашими племенами.

Майнус призадумался.

– Это решит наш риш.

Ришем оказался кряжистый мужчина с пронзительными глазами. Договорились быстро. Риш со снисходительной гримасой выслушал «о прискорбном недоразумении» и принял подарки в залог дружбы.

– Видели бы вы его лицо! – Алек фыркнул. – Как только учитель сказал, что с нашей стороны убитых не было!

– А еще когда Верея и Алек подняли и понесли подарки, которые у них тащили пятнадцать человек, его чуть кондрашка не хватил! – Влад откинулся на лавке, закинув руки за голову, получилось так, что один локоть его оказался у Вики под головой. Девушка не обратила внимания, или притворилась, что не заметила.

– Надеюсь, вы понимаете, что об этом болтать не след? – осведомился старик. Алек и Влад переглянулись и кивнули. Слепец не мог видеть движение, но согласие почувствовал.

– Как вы поступите с подарками, наставник? – спросил Влад.

– Воличи не торгуют кровью своих, – отозвался старик. – Но Проди принял подарки – ради мира. Также он примет зачинщиков. Я думаю, что они вовсе никакие не зачинщики, и когда мы в этом удостоверимся… Мы и раньше принимали изгоев из других племен. Как гласит Покон.

Майнус безошибочно протянул руку, погладил рукоять меча.

– Не нравятся мне эти подарки.

– А по-моему, неплохой меч, – возразил кузнец.

– Да, меч отличный. Но все равно почему-то мне такие подарки не нравятся. Необработанный влас, наконечники для стрел, мечи… В этом есть какой-то зловещий смысл…

– Вот так оно и было. – Верея закончила рассказ.

– Эх! – Кель хлопнул по столу широченной ладонью, кружки подпрыгнули, звук отозвался эхом в больной голове Норика. Охотник подхватил свою кружку, отхлебнул.

– Ну а ты чего скажешь? – поинтересовался кто-то, толкнув Норика в плечо.

– Отстань от него, – посоветовали из угла. – Не видишь, еле жив человек.

– Не вижу, – упрямо отозвался сосед. – Пусть расскажет еще об Александре. Слышь, может, мне дочку с ним как-нито свести?

– Опоздал, приятель, – прогудел дядька Шон с другого конца стола. – Есть у него зазноба…

Но распространяться на эту тему не стал. Норик неохотно стал рассказывать про Алека, потом кто-то налил ему еще, и он увлекся.

– Смотрю, Роки лежит на земле и совсем помирает, Алек подбежал, лицо у него было как у одержимого яррком, мне показалось, добить собирается, чтоб не мучился. А потом, когда он забрал боль… Меня зацепило самым краем, я чуть не заорал. Все, думаю, оба не жильцы. И так обидно мне стало…

Я хватаю за шиворот, вздергиваю его на ноги, тащу за собой, за нами кто-то волочет Роки. Потом Верея заорала, Алек подскочил, схватился за меч и бросился сломя голову прямо через огонь, ажно ворот в моих пальцах остался. Я-то огонь обошел, тут меня сбили с ног. И вот я лежу и понимаю, что не успеваю, вот-вот звиздец, в смысле амба. Не поверите, вся жисть перед глазами пронеслась. И тут Алек из горящих кустов появляется, как демон из Базеса.

А мой противник уже меч опускает и… – Норик осенил себя Знаком. – До конца дней не забуду. Смотрю, локоть у него как сам собой в другую сторону вывернулся, меч из руки улетел, а кольчуга затрещала и огнем вспыхнула. Как он орал… Я подобрал секиру и убил его, ей-бо, из милосердия. Потом, когда хоронили тех, которых решили не отдавать, этого хоронили самым первым. Кольчуга на нем оплавилась и прикипела к коже. Бррр…

Девочка, выдворенная из дома вон, слушала повесть в кусте смородины прямо под окном, замирая от сладкого ужаса, и непроизвольно почесывала укушенную крапивой ногу.

Они встретились около двух камней.

Вечер был тих и печален. Остывая, камни потрескивали, и тогда беричи творили охранительные знаки. Их было никак не меньше ста человек, воличей же всего двадцать семь, но болотники боялись так явно, что Алек ощущал их страх как липкую болотную грязь на коже.

Он передернулся от отвращения. Все происходящее удивительно напоминало то, как радоничи пресмыкались перед людьми империи. Они отдавали своих детей в Школу, позволяли судить своих преступников и преступивших, покорно платили дань…

Чем же воличи лучше империи? Дело лишь в масштабе.

Дело всегда лишь в масштабе. Вот, например…

Алек попытался отвлечься, разглядывая камни. Масштаб… Майнусу легко говорить, что Узору нет разницы, держишь ли ты мыслью камешек или валун. Сейчас Алеку его слова казались сомнительными.

Ни болотники, ни воличи не знали, что было здесь раньше – Храм неизвестных богов, знакамень или просто граничный знак. Но впечатление камни производили зловещее. Два огромных, в четыре человеческих роста, столба торчали из каменистой почвы. Алек отстраненно прикинул, смог бы доставить сюда эти камни и установить. Пожалуй, смог бы…

– Вот главный зачинщик, ведьмак по имени Руго, да простятся ему прегрешения его, – напыщенно объявил суетливый низкорослый толстячок. В зелени произошло трепыхание, и вперед вытолкнули шеренгу пленников в разорванной одежде, лица их были закрыты мешковиной.

Могучий мужчина, сопровожденный толчком, покатился по траве, рванину сорвали, явив миру лицо, украшенное синяками. Один глаз заплыл фингалом, второй сверкал воинственной синевой.

– Лидия.

Девушка сама сделала шаг вперед, споткнулась. С ее лица сняли ткань. Эдмунд с любопытством разглядывал ее, ему нечасто приходилось видеть низинниц. Когда посланники воличей являлись в их деревни, болотники прятали своих домочадцев от сглаза.

Лидия оказалась невысокой, курносой и веснушчатой. Она во все глаза смотрела на ряды войев, но в ней не было страха.

– Паль.

А вот юноша боялся, хотя умел скрыть это. Коренастый, широкоплечий, явно очень сильный, но темное лицо носит отталкивающие признаки близкородственного брака.

– Верди.

Белый как лунь старик, на лице выражение презрения – не к иноплеменникам, к сородичам.

Берич продолжал выкликать имена. Еще одна девушка, еще один юноша, кажется, брат и сестра, пожилая женщина…

– Дара.

Невысокая рыжеволосая девушка с разбитым в кровь лицом вылетела из рядов и растянулась на земле. Юноша-урод попытался помочь ей подняться, из зеленых рядов вышел человек с рисунком змея на щите, ударил древком копья. Дара вскрикнула и упала, юноша зарычал и получил краем щита в лицо.

Старший вой услышал эхо ярости, Узор слегка двинулся, и «змей» покатился кувырком и воспарил в воздух, копье вырвалось у него из руки и нацелилось в лицо, нити Узора скрестились на шее. Он захрипел, царапая ногтями горло в напрасной попытке сорвать невидимую удавку.

– Теперь это наши пленники, – сказал Алек, и Эдмунд почувствовал, как в воздухе расходится чистая ярость. Еще немного, и может случиться непоправимое… Он потянулся мыслью и ожегся о пылающую ауру юноши. Узор звенел от напряжения, потом Алек дернул плечом, висящее в воздухе копье с хрустом преломилось, полузадушенный воин тяжело сел на землю, с хрипами вдыхая воздух.

Распорядитель беричей поклонился и что-то забормотал, Алек, не слушая его, помог подняться женщине. Эдмунд выдохнул.

– Мы надеемся, что прискорбное недоразумение разрешилось к обоюдному удовольствию… – пел соловьем распорядитель, но его никто не слушал. Дара оказалась последней выданной воличам. Длинная цепь звякнула о камни.

Алеф, почти невидимый в пятнистом комбинезоне, давшем прозвище пластунам, ждал. Ночь пахла полынью и вербеной. В небе низко плыл тусклый серп Месяца.

Стратиг опаздывал. Хотя сэниры не опаздывают, они задерживаются. Алеф смотрел на небо, отсчитывая минуты и часы, и раскладывал по полочкам своей необъятной памяти сведения о племени воличей.

Воличи считались примитивным племенем. У них была письменность, прикладная химия, начатки сложного производства и цехового разделения. Правили поселениями риваны, большой вес имели наставники, исполняющие также судебные функции. Преступлений у воличей почти не случалось – тоже одна из характерных особенностей малоразвитых племен.

Но культура Света…

Бета пошутила как-то, что Ар Юдиктум Тулл, план общего образования в империи, и планы, по которым учатся дети воличей, словно составляли одни и те же люди. В этой шутке была большая доля истины – и в Каррионе, и у воличей общее воспитание Света включало агрессивную и пассивную телепатию, основы телекинеза, термокинез и основные приемы исцеления и самоконтроля.

Воспитание детей враждующих сторон отличалось только одним.

В Каррионе внушалось всем без исключения, что Свет без таланта и одобрения свыше невозможно глубоко познать. Если человек вбил себе в голову – или кто-то еще ему вбил – о невозможности какого-либо действия во Свете, то действие действительно становится для него невозможным.

У воличей говорили, что нет ничего невозможного.

– Нет ничего невозможного, – прошептал Алеф, примеряя еретическую поговорку к себе.

Нет ничего невозможного…

Только слова.

Узел Судьбы. Выбор Стагора Лека Матиса

Я – стратиг Стагор Матис, верный слуга империи.

Меня называют человеком без сердца. Я не верю в высшую справедливость, вернее, не верю, что в жизни можно встретиться с божественной волей. Бог сказал: даю свободу лучшему и худшему своему творению. Человек свободен вдвойне – и поэтому воля Его не вмешивается в жизнь смертных. Я не верю в добро и любовь человека и человечества. Почему случаются преступления и войны?

Я верю в меч и в руку, держащую меч, верю во Свет, верю в то, что нужно причинить меньшее зло, чтобы не допустить большее.

Я служу знамени империи Каррионы. Я верю в великую цель великой страны. Объединить все земли – не будет войн, разные племена сольют кровь, разные языки станут одним, торговые пространства объединятся, никто не станет нуждаться. Люди будут жить без страха и отчаяния, без боли и смерти.

И когда я видел страх и отчаяние, когда я сам становился причиной боли и смерти – я утешал себя этими грезами.

Я посвятил свою жизнь империи, и Карриона – моя первая и последняя любовь.

Раньше я так думал. Вернее, не думал – верил. Я не позволял себе задумываться, ибо это поколебало бы веру.

Сейчас…

Мне кажется, я сошел с ума. Мелкие несправедливости кажутся мне событиями вселенского масштаба, а великие цели – мелкими и незначительными, неосуществимыми мечтаниями.

И все это сделала она.

Одна пчелка, попавшая в пиво…

Когда она, усталая, заснула, я сел к столу. По вдолбленной учителем привычке стал прикидывать все возможности, а под утро поймал себя на том, что составляю план…

Измены.

Я сжег бумагу. О, если бы так просто было сжечь мое чувство к этой девушке…

Стянуть Узор на шее. Сколько раз я так убивал. Одно усилие, и…

Она открыла глаза – почувствовала? Она смотрела на меня, улыбалась печально. И я понял, кто из нас двоих пчелка, попавшая в пиво.

Убить ее будет столь же легко, как вырезать собственное сердце.

Которое у меня, оказывается, все-таки есть.

– Спи, – сказал я и поцеловал свою женщину. Она закрыла глаза и задышала ровно, бесконечно доверяя мне.

Я шел на встречу с Алефом. Я упал на колени и стал молиться впервые с самого детства. Яростно, беззвучно бросал крик равнодушным звездам.

Ответь!

И впервые ночь ответила мне. Ветерок принес чей-то шепот:

– Нет ничего невозможного…

И я принял решение.

Едва слышный шорох отвлек Алефа от размышления и созерцания звезд. Пластун оглянулся и увидел слепящий ореол силы.

Когда он видел Матиса днем, стратиг показался ему старым, усталым и мучающимся сомнениями. Алеф даже пожалел, что решился открыться ему.

Сейчас Стагор Матис был исполнен Света. В нем играла мощь, способная изменить мир.

– Сэнир стратиг… – Пестрые не должны испытывать человеческих чувств, но перед стратигом – таким – и эльф испытал бы человеческое чувство. Алеф вытянулся как на плацу.

– Вольно, – буркнул стратиг. Что-то ему слишком часто в последнее время приходится говорить «вольно». – Вы разговаривали сами с собой?

– Да. Приятно, знаете ли, поговорить с умным понимающим человеком.

– Рассказывайте!

И командир звена стал рассказывать.

Прежде чем пойти на совет, Алек тщательно помылся и оделся во все чистое.

После ловитвы имперских прознатчиков совет не собирался дважды в одном доме, постоянно переезжал. Алек спросил дорогу, пошел, заблудился, спросил опять, опять заблудился. Потом ему надоело, он посмотрел сквозь и пошел прямо на приметную ауру.

Алек вошел, споткнулся о взгляды десятка людей, которые сидели в доме. Майнус ворчливо поинтересовался, где его носило, и, не дожидаясь ответа, дернул подбородком в сторону скамьи. Старик был мрачен. Неужели узнал?..

Люди молчали, молчание скопилось в воздухе, клубилось, как грозовые тучи. Алек, старательно не глядя на учителя, прошел и сел. Он не хотел обманывать Майнуса, но сказать ему должна была Лина. Пока девушка не решится, он будет молчать. Хоть до самой осени.

Нервы были взвинчены, и он даже подпрыгнул, когда в дверь постучали. Вошла Кати.

Целительница вошла, поздоровалась. Алек увидел, как изменился ее взгляд. В последнее время они виделись нечасто, и теперь перед ним была совсем другая девушка.

Рико, вспомнил он и вздрогнул. Не успевший стать ему другом, не успевший стать ей мужем парень из Тэнниа.

Из Тэнниа уцелели только те, что были в походах или по какой-то надобности отлучились в леса и в соседние деревни. Рита добавила бы, что выжившие мужчины из Тэнниа не щадят себя, и больше половины из них погибло в последних столкновениях с армией белых.

Следом за девушкой пришел Питер, потом Макс, сел подальше от Кати. Вошел Влад, стукнувшись головой о притолоку.

Один за другим являлись Эдмунд, незнакомый высокий мужчина, Верея с незнакомой молодой женщиной, Джонатам, Даниэл. Все рассаживались молча. Потом пошли совершенно незнакомые люди, большей частью молодые. В избе стало тесно.

Последним пришел Проди, хмурый и злой.

– Согласно Покону я собрал совет войев, – когда самый главный риван нашел себе местечко в темном углу, слово взял Майнус. – Чтобы выслушать войя и решить его судьбу.

Люди зашумели, недоуменно переглядываясь, спрашивали друг друга, о ком идет речь. Шум утих, когда на середину избы вышла Вики.

Она стянула через голову перевязь с мечами, бросила на пол. Распустила завязку на правом запястье, тряхнула рукавом, что-то скользнуло в ладонь. Овальный орион тускло блеснул в свете ламп, когда девушка подняла руку, показывая всем оружие.

– Рассказывай!

И молодая воительница стала рассказывать.

Ретромотив. Дерек Фредо Бронек

Лес был полон тепла и солнечного света. Пели птицы, в воздухе плыли душистые запахи. Даже свисающая с дерева лиана-кровопийца лэ и протянутые поперек тропы чертовы путы казались необходимой деталью картины. Совершенства без изъянов не бывает.

Дерек засмеялся и перепрыгнул черные волоски. Чертовы путы со свистом рассекли воздух, промахнулись и стали медленно выпрямляться, снова устраиваясь в прошлогодней хвое.

Он любил лес. Иногда Дерек становился хищником, жаждущим живой крови, иногда сам спасался бегством от стаи троллей или чешуйчатых василисков. Он пропадал в лесу целыми днями. Вики часто говорила ему, что он совсем объэльфился…

Вчера ему приснился странный сон. Дерек мотнул головой, отгоняя видение бесшумно движущихся к нему оружных копьями ровных толп людей в одинаковой одежде, и быстро стал пробираться подлеском к ручью.

Напившись, он замер. Близость воды усиливала запахи. Животное ничего бы не почувствовало, но Дерек знал хитрости, благодаря которым человек остается нечуемым для обоняния зверей. Запахи дымка, травы причудливо смешивались…

Дерек закрыл глаза, представил, что он один огромный нос и втянул воздух.

Так и есть. Люди.

Свои сюда не заходят. Из Тэнниа? Может быть. Дерек затаился.

Голоса. Говорили двое, мужчина и женщина. Слов не разобрать.

– Не понимаю! – сказал мужской голос громко и раздраженно. Собеседница ответила ему негромко, успокаивающе. Дерек сосредоточился и разглядел через листву сияние жизни двух людей. Он смутился и уже совсем было собрался исчезнуть, но услышал, как женщина что-то приглушенно сказала, и ауры изменились. Теперь в них было недоброе ожидание.

– Выходи, – сказал довольно громко мужской голос. – Мы тебя чуем.

Делать нечего. Подыскивая в уме слова извинения, Дерек вышел на поляну.

Они ждали его появления с другой стороны, но обернулись одновременно, страхуя друг друга. Мужчина чуть впереди, с обнаженным коротким мечом в руке, женщина что-то прятала в ладони. Одетые так же, как он, в лохматые «невидимки» неопределенного цвета, но с капюшоном и повязкой, закрывающей нижнюю часть лица.

– Лук, – сказал мужчина.

– Что?

– Лук. Положи на землю.

Дерек к своему ужасу увидел в Живе два ярких всполоха – зримое воплощение мысли убей врага. Он медленно положил оружие на мох.

Женщина чуть придвинулась к напарнику и зашептала. Дерек прочитал по губам:

– Это не он. Это охотник из местных.

– Кто ты? – Вопрошающий не торопился убирать меч. Странный какой-то меч… Дерек попятился было, но женщина слегка шевельнула рукой, и он почувствовал в ней стальную смерть.

– Меня зовут Дерек. Я охотник из местных, – сказал он, пытаясь дотянуться до Ромэна. В детстве он чувствовал брата из любого места Лесного Края, когда они возросли, телепатическая связь притупилась.

– Это в самом деле не он, – сказала женщина.

Дерек переступил с ноги на ногу. И тогда-то это и случилось.

Мир померк, когда Смерть прикоснулась к Дереку. Все потеряло краски и цвета, из ладони женщины мгновенно вырвался чистый белый луч, пришло эхо пресечения. Лук прыгнул в руку, Дерек рванул стрелу из колчана и выстрелил, ломая стрелой линию смерти, которая кончалась в сердце женщины. Выхватил вторую стрелу, послал на запах ярости. Мыслью перехватил стрелу, посланную ему в грудь, только мелькнули щепки. Выпустил третью стрелу, ни в кого не попал, прыжком ушел с траектории смерти, ударился о дерево и попал в другую. Перед грудью мелькнула белая полоса – меч женщины отразил назначенную ему стрелу, Дерек кубарем покатился в папоротники, стрелы свистнули над головой.

Он обратился к Живе, представляя, как сливается со всем лесом, становится деревом и травой, паутинкой между веточками, муравьем на кочке…

Ветер-в-листве, техника неслышного передвижения по лесу. Старик Хархан не зря поломал столько палок о спину Дерека.

Противник ничего не почуял до тех пор, пока бритвенно-острый нож молодого войя не перехватил его горло от уха до уха. Его напарник открыл рот для крика и заскрежетал зубами по вбитой в рот стали.

Дерек подхватил его меч и вынырнул из кустов. Рубившийся с женщиной оглянулся, споткнулся и захрипел, зажимая рассеченный живот, жизнь утекала между пальцами.

Что-то тянулось из леса, безмолвное, грозное, страшное. Дерек почувствовал жар, не то благодатное тепло, что дает горящее дерево, и не кузнечный алый огонь перерождения, а яростный пламень ненависти живого ко всему живому.

Его собственные чувства отозвались на это бешеной вспышкой гнева.

Вон из моего леса! – телепатически крикнул вой и ударил по призрачным лапам. Те отдернулись, донесся яростный крик, полный боли и ненависти. Отвратительно искаженное дыхание пресеклось.

И только сейчас срезанные посланными по душу Дерека стрелами веточки папоротника плавно опустились на тропу…

– Почему ты это сделал?

Дерек сидел и тупо смотрел на тело.

Горбатый, тщедушный, лысый. Серая кожа. Лицо искажено ненавистью даже в смерти, рот оскален, показывая мелкие острые зубы. Шесть пальцев с полувершковыми когтями на каждой руке, на ногах пальцы срослись во что-то напоминающее копыта. Под одеянием угадывалась еще одна пара рук, Дерек вовсе не жаждал узнать, какие на ней пальцы.

Серокожий не ожидал встретить сопротивление и, получив ментальный удар Дерека, растерялся и упустил Узор. Это дало возможность мужчине подобраться вплотную и убить.

Дерек перевел взгляд на двух воинов. Смотреть на них было приятнее, чем на труп чудовищного человека.

Пара напоминала ощетинившихся иглоносцев. Мужчина бинтовал руку напарнице, бросая быстрые взгляды вокруг, она вытирала ему окровавленные губы. Они старались держаться естественно, но Дерек слишком часто видел подобные искры в глазах Риты и ее мужа, чтобы обмануться нарочно спокойными словами и неторопливыми жестами.

– Почему? – повторил мужчина. – Ты мог бы просто сбежать…

В глазах его были тоска и страх, парень ловил отголоски мыслей, пульсации Живы, незнакомые приемы исцеления, действенные и действующие.

Выстрел Дерека спас женщине жизнь, стрела рассекла стрелу, но наконечник продолжил полет и впился в плечо. Она сама вытянула вражеское железо, не моргнув и глазом, в отличие от напарника. Ему, наверное, казалось, что он являет собой верх самообладания.

– Ты не охотник. Ты вой.

Дерек кивнул.

– Ты впервые убивал, – полувопрошающе, полуутвердительно сказала женщина.

Парень кивнул снова.

– Ну и как?

Он честно сознался:

– Страшно.

– Зачем ты вмешался? – спросил мужчина.

– Я вой. Я защищаю. Семеро на двоих. Нечестно. И меня тоже хотели.

Они переглянулись и кивнули, принимая ответ.

– Спасибо, – сказала женщина. – Меня зовут Бета.

– Алеф, – назвался чеф.

– Значит, ему подарили эту штуку. И он ничего не сказал нам…

– Только мне.

– Ты войя! Ты должна была рассказать все, если не сразу, то тогда, когда началась война!

Вики стояла под перекрестным огнем презрительных взглядов, высоко подняв голову, чтобы не выронить слезы из глаз. Вой не жалеет ни о чем.

– Пусть в доме останутся только те, у чьих детей есть дети, – сказал Майнус.

– И вы его отпустили.

– Сэнир стратиг…

– Молчать. Вы отпустили мальчишку и даже подарили ему орион.

– Он спас…

– Молчать. Вы нарушили все правила. И поэтому я вас и оставляю в живых.

Стратига довольно часто называли сумасшедшим, и сегодня Алеф был на волосок от того, чтобы вслух озвучить это мнение. Он успел заметить тень усмешки на обычно непроницаемом лице собеседника.

А еще часто говорили, что стратиг способен читать мысли.

– Вы пренебрегли правилами ради врага, который вмешался в бой на вашей стороне. И теперь я верю, что вы действительно будете служить мне верой и правдой.

– Сэнир… – Алеф сделал попытку поклониться, Матис раздраженно махнул рукой.

– Перестаньте дергаться. Все эти придворные расшаркивания меня утомляют. Я думал, что Пес… что пластуны меньше времени уделяют политесу и больше делу.

Во тьме что-то шевельнулось. Алеф схватился за меч, Матис только покосился.

– Выходите, патэ Ирек.

Клок тьмы сформировался в патэ. Держа руку в складках одеяния, он пристально смотрел на пластуна.

– Я считаю, что нам стоит принять щедрое предложение помощи пластунов, – скучным голосом сказал стратиг. – Патэ Ирек, ваше мнение?

– Как будет угодно сэниру. – Священник отделался универсальной фразой, лицо было бесстрастно, но рука под одеждой расслабилась.

Стратиг вдруг улыбнулся страшно.

– Служить мне, – тихо и размеренно произнес он, выделяя каждую букву. – Не империи, не какой-то там идее – только мне.

– Клянусь! – сказал Алеф.

Ирек только кивнул, опасаясь, что голос подведет его.

– Патэ Ирек, – официальным голосом сказал стратиг, – подумайте на досуге, какие воинские части наиболее благожелательно настроены ко мне.

Ирек сглотнул.

– Слушаю, сэнир стратиг.

– Алеф!

– Мой сэнир?

– Продолжайте вашу обычную работу, регулярно докладывайте. Выкройте минутку в буднях непосильной суеты и пришлите своих бойцов ко мне, я хочу познакомиться со всеми.

Алеф явно собрался возражать, но рассеченные шрамом губы дрогнули:

– Как прикажете, мой стратиг. Какие уж теперь запреты.

– Как вы думаете, что будет с ней? – спросил незнакомый белобрысый парень с рукой на перевязи.

– Не наша забота, – угрюмо отозвался Макс.

Они шли по темным улицам. Влад брел, не глядя под ноги, споткнулся, Макс заботливо поддержал. Мысли кузнеца были где-то далеко. Макшем даже знал где.

У воличей решения о жизни и смерти соплеменника могли принимать только те, у которых есть внуки.

– …Казнить, – сказал сзади незнакомый голос. – Или изгнать, она заслужила…

Кузнец остановился, сжимая кулаки, говоривший налетел на него и отскочил, увидев перекошенное яростью лицо. Друзья схватили Влада за руки, потащили прочь, в полутьме люди натыкались на них, беззлобно ругали. Влад сопел угрожающе, болтун скрылся за спинами остальных.

Влад зло дернул плечами, его отпустили. Кати ласково уговаривала, даже погладила по плечу, кузнец вздрогнул.

Шли быстро, изредка перебрасываясь фразами. Влад угрюмо молчал. Вдруг ощутил быстрое пожатие пальцев, удивленно поднял голову и посмотрел в карие глаза.

– Не дергайся, ничего с ней не будет. – Лина подбадривающе улыбалась. Алек пихнул в бок с другой стороны, ухмыльнулся:

– Мы еще на вашей свадьбе…

Он осекся недоуменно, быстро шагнул в сторону и едва успел подхватить девушку. Он даже не сразу ее узнал, бледное застывшее лицо было похоже на старинную икону, синие глаза строго смотрели в темное небо…

Берег Реки

Он смотрел в фиолетовую темь предночного неба. Солнце зашло, быстротекущие облака старались закрыть Южную Звезду и Вен-Ру, но их холодное тревожное мерцание продолжало покалывать глаза сквозь дымную вуаль. Торопливые Звезды спешили по своим вековым тропинкам, скоро взойдет Луна…

Он спустился к реке и безо всякого удивления посмотрел на бездну под ногами. У реки действительно не было дна, страшное пустое пространство тянулось вниз бесконечно.

Он ощутил присутствие кого-то знакомого и пошел по запаху мысли, поглядывая вниз. Там простирались облачные равнины, с огромной высоты казались белыми скалами. Красиво.

За поворотом реки на изглаженной водой до белизны коряге сидела девушка. Болтала босыми ногами над пропастью, смотрела то на Южную, то вниз.

Когда он подошел, девушка неторопливо повернулась, еле заметно улыбнулась ему. Глаза у нее были синие-синие, словно осколки дневного неба.

– Привет, – сказала она.

– Здравствуй… те… – промямлил он.

Она улыбнулась одними уголками губ:

– Ты в своем Стате нахватался дурных манер. Кто же обращается к сестре на «вы»? А насчет того, что сейчас было решено там, снаружи, в яви…

Она бросила ему красный платок. Алек непроизвольно поймал и почувствовал ужас. Ткань была красна, и кровь незаметна на ней, но повязка взялась коркой, шуршала под пальцами – значит, довольно крови было пролито на нее…

– Нет, – выдохнул он.

– Да. – Она пожала плечами. – Красная повязка. Кровь еще будет. И береги ее.

– Я буду. Обещал.

Алек уронил повязку на камни, шевельнул пальцами, заскорузлая ткань затлела, вспыхнула хилыми чадными огоньками. Он держал огонь, пока не сжег повязку, и ветер развеял пепел. Поднял голову, девушка улыбнулась впервые по-настоящему:

– И значит, свадьба действительно была славная.

Алек кивнул, чувствуя, как ужас разжимает когти, сел рядом. Не стал разбираться в запутанности прошлого, настоящего, будущего, неизбежного, возможного и невероятного, просто с удовольствием припомнил тот осенний день. Который то ли случился, то ли случится, то ли был придуман.

– Да, свадьба была что надо, – согласился он, огляделся. – Значит, здесь ты сидишь на берегу реки и смотришь в воду?

– Рада, что ты сумел найти дорогу, братец, – сказала она. – Если бы ты знал, как я устала…

– Ничего, – сказал он. – Когда вернется…

Имя потерялось в синей пустоте. Сестра смотрела на него с тоской и предвкушением.

– Здесь нет имен, – сказала она. – Но ты прав. Когда он вернется… Вот, полюбуйся!

Она склонилась, с жадным любопытством глядя вниз. Он тоже с опаской перегнулся через берег. Внизу из-за облаков всходила луна, чужая, она была больше и страшнее, незнакомые пятна казались пятнами плесени на голой кости черепа.

Он передернулся, торопливо отступил от края. Мир вокруг вздрогнул, мелкие камешки на берегу реки пустоты посыпались вниз, с хрустом обвалился кусок противоположного берега и медленно утонул в синеве.

– Сколько раз смотрела, никак не могу привыкнуть, – сказала девушка.

– Это неизбежно? – спросил он, внутренне содрогаясь.

– Почти, – ответила она. – Зависит от нас. Особенно от тебя.

– Тогда нам надо возвращаться. Пора, сестренка.

– Да, пора, – согласилась она. – Ты еще придешь сюда? Разделишь мое одиночество?

– Не знаю. Вряд ли.

Она смотрела, ожидая, с детским любопытством.

– Это место пугает меня, – признался он. Сестра может знать.

– Это место пугает всех. Таково будущее, нам хочется знать заранее, и одновременно мы страшимся этого знания… Но нам действительно пора. – Девушка встала, гибко потянулась.

Алек вдруг понял, что не знает, как отсюда уйти. Но страх не успел оформиться.

– Это очень просто, – терпеливо сказала она, – вспомни имя, любое. Свое не вспомнишь, оно что-то значит лишь в устах другого человека. Например, в моих. Я помню, как тебя зовут – Александр!

– Александр! – возмущенно сказала Лина. – Ты…

Она запнулась, глядя в лицо Кристы, беспомощно обвисшей на его руках.

– Она вдруг упала, – словно оправдываясь, пояснил Алек. – А потом мне причудилось… Да не, глупости…

Он осторожно опустил девушку на землю, похлопал по щекам.

– Крис, ты в порядке? Эй, сестренка…

Ее ресницы затрепетали.

– Теперь и она твоя сестра? – поинтересовалась Лина. – Сколько же их у тебя… сестер…

– Да, сестра, – сказала невнятно Криста, боднула головой воздух и села. – Кровник… Но это только потом будет…

– Не потом, а сейчас, – поправил Алек. – Мы уже кровники.

Криста удивленно посмотрела на него, Алек кивнул. Народ вокруг сдержанно шумел. Кати цыкнула, помогла Кристе подняться.

– Вики… что? – спросила она.

– Что ты видела? – спросил Влад, волнуясь.

– Она… красная повязка… – Криста помотала головой, еще не веря. – Хаман-войэ…

Утром самого длинного дня лета воличи собрались на поляне празднеств. Ветер нес по ветру вихры разноцветных ленточек, привязанных на ветви кустов и деревьев. Горели костры, дым душистых трав поднимался к небесам. Тихо рокотали барабаны.

Алек стоял среди войев, невольно улыбался, глядя на друга и сестру, пропуская мимо ушей напыщенные слова:

– Сегодня в Долгий день мы, как заповедали предки… В наше племя пришли… Не дело быть человеку в мире одному… Примем ли этих людей к себе, воличи?

Собрание зашумело, и Алек с удовольствием присоединил свой голос к неровному хору приветствий.

Острый камешек впился в босую пятку, Даниэл осторожно переступил с ноги на ногу, опасаясь испортить ритуал. Рядом стояла Даника, закутанная в плащ, который мог быть и менее дырявым, девушка безмятежно щурилась на солнце. Дэн старался смотреть в сторону, но взгляд всякий раз возвращался к сестре друга. Как она может быть такой спокойной? Незнакомые люди вокруг нервничали так, что это было заметно даже ему, не особо чувствительному к чужим эмоциям.

Даниэлу тоже было не по себе. Участвовать в языческом обряде…

Он почувствовал мысленное прикосновение Алека и немного приободрился. Даника тоже ощутила, даже осмелилась привстать на цыпочки, выглядывая брата в огромной толпе, при этом ее скудное одеяние…

Даниэл торопливо уставился в другую сторону.

Кто-то без сомнения очень важный продолжал толкать речь, и слитный голос толпы отвечал ему. Барабаны рассыпали дробь и замолчали. Одно только слово повисло в воздухе:

– Воля…

И наступила всеобъемлющая тишина. Чирикнула птаха, замолкла смущенно, что нарушила торжественность момента. Человек в желтом сделал нетерпеливый знак. Кто-то должен быть первым.

Я буду, решил Даниэл. Он повел плечами, рогожа соскользнула и парень остался в облачении Первого Человека. Сделал шаг вперед, и остальные словно ожили. Раздевались, кидали тряпки, драные плащи в огонь, потом проходили через второй ряд костров, окуриваясь душистым дымом. Даниэл первым прыгнул в мелкий ручей, захватил полные пригоршни крупного песка, стал тереть кожу. Рядом появилась Даника, ледяная вода зажгла румянцем нежную кожу, брызги бриллиантами заиграли в волосах, она была похожа на русалку.

Даниэл торопливо выбрался из ручья, помог выйти ей, от неловкости едва не роняя обратно в воду.

Они прошли по камням, и навстречу потянулись руки с одеждой. Он принял у Ромэна новенький плащ, с облегчением замотался в него, оглянулся в поисках Даники. Девушка замешкалась в толчее, Даниэл торопливо сдернул подаренный плащ и подал ей, неловко прикрываясь руками. Рядом стоящий Влад засмеялся, но не обидно, через голову стянул рубаху, подал ему. Рубаха была велика, болталась, как шкура на весеннем медведе, зато прикрывала все, что следовало прикрыть.

Алек снял свой праздничный плащ, протянул Гарию, мальчик замотался, малиновый от смущения, принял у Шанки штаны, которые не всякому взрослому оказались бы впору, и едва не рухнул, наступая на гачи.

Вокруг веселились. Алек вдруг сообразил, что он отдал мальчишке тот самый плащ, который Дерек подарил ему, объявляя братом, и, глядя на стеснительно кутающегося в черно-алое мальчишку, молодой вой ощутил недоброе предзнаменование…

Дарина знала, что Алек взял Гария своим младшим братом, и когда семья Бронек предложила молодому войю свою кровь, она не забыла и о мальчике. Алек не решался просить, но мудрый дед Оор угадал и сам предложил неродному внуку позвать названого брата в семью.

Вскоре немного одетые приемыши смешались с воличами.

Потом в круг шагнула Верея, и Алек почувствовал, как сердце стискивается ледяными обручами. Он надеялся, что за ночь все чудесным образом изменится, старшие передумают, Криста ошиблась, провидя, но чудес не бывает.

– Войи наказывают одного из своих. Эта войя совершила неверное деяние и заслужила порицание войев. Отныне Виктория Джени Элай лишается имени, и мы называем ее…

Молчание повисло над собранием. Верея обвела взглядом людей, посмотрела на молодую войю и возвысив голос, выкрикнула:

– Хаман-войэ!

Всхлипнула мать девушки, качнулся отец, братья опустили очи. Люди отворачивались от осужденной.

– Отныне и до тех пор, пока она не смоет кровью преступление или суд не решит, что вина искуплена…

– Это все равно, – свирепо сказал Влад. – Я не оставлю… Алек!

Он поволок его в сторонку.

– Обещай мне… пожалуйста… что будешь присматривать за ней… прошу тебя…

Алек не узнавал друга.

– Вытри сопли, парень, – сказал он, стискивая плечо Влада и бросая ему мысль-напоминание об их братстве. Кузнец кивнул.

– Спасибо… – прошептал он. – Я не забуду…

– Потом будешь благодарить…

Влад позволил Кати обнять его за плечи, увещевая увести прочь.

Едва ли во всем мире можно найти обычай наказания более жестокий, чем распространенный у воинских каст Фременов.

Хамун – пламенный ветер, вихревой поток воздуха, раскаленного до температуры тлеющих углей. Хамун – настоящее проклятие северных земель. Когда хамун идет по лесу, все зверье, не успевшее убраться с пути или спрятаться под землю, обречено. Когда хамун идет над полем, он оставляет за собой только пепел.

Вой – так у Фременов называют человека с мечом, воина. Войи славны своей тысячелетней историей, бесстрашием, воинским умением и готовностью отдать свою жизнь на благо племени.

Хаманай – любому отнимавшему жизнь разумного знакомо это чувство, страшное и не сравнимое ни с чем.

Когда еще трепещет тело,

Пронзенное

Мечом твоим,

И руда

На пальцы льется, горяча,

И вдруг

Ты видишь отражение себя

В глазах тускнеющих

И понимаешь ясно,

Это – все,

Все и навечно,

Не исправить

Дела рук твоих,

Был человек —

И нет его уже.

(Фременский войский химн, авторство приписывается Веронике че Лайта)

Хаман-войэ, слово, сплетенное из этих трех, обозначает военного преступника.

Цель войя, как и любого воина, – победить врага и остаться в живых.

Цель войя, названного хаман-войэ, – убить как можно больше врагов. Воин пламенного ветра не думает о защите, о выживании. Племя приговорило его к смерти – и он сам должен привести приговор в исполнение. Хаман-войэ ищет смерти в битве, вызывая у себя яррк лишь осознанием того факта, что он преступник и должен умереть, как можно дороже отдать свою жизнь.

Айрин че Вайлэ

«Обычаи человеческих и нечеловеческих племен»

Глава «Преступления и наказания»

* * *

– Удрать хочешь?

Грик вскинул голову и с удивлением посмотрел на Виттора.

– Хочу. И удеру, – понизив голос, сказал пластун и на всякий случай посмотрел на остальных. Рыжий вздохнул и отвернулся, светловолосый притворялся спящим.

– Напрасно. Не выйдет.

– Я должен попытаться. – Пластун упрямо мотнул головой.

– Думаешь, я не пытался? – Сампо неловко двинулся, зашипел от боли и уселся наперекос, оберегая перевязанный бок. – Ну, хочешь, я тебе даже двери открою?

– Сам открою. На это у меня силенок хватит.

– Нашел чем хвастаться. Телекинез – дешевка, примитив. Но как можно поймать стрелу, если ты ее не увидишь? На «слепой земле» внутреннее зрение почти сходит на нет, ты за двадцать шагов даже ихор Посвященного Ненависти не разглядишь, не то что траекторию смерти.

Его рука опустилась, но не прикоснулась к повязке.

– Думаешь, я не разглядел бы? Едва успел уклониться, чуть правее, и аккурат бы печень пропороло.

– Я все-таки пойду, – твердо сказал Грик. Сампо кивнул, иного ответа он не ожидал.

– Пойду ночью…

– Ночью они видят не хуже, чем днем, – сказал русый, не поворачиваясь. – Проверено.

– Знаю. – Грик покривил губы. Он долго наблюдал этих людей и научился их уважать.

Правда, пленники как будто знают что-то, что неизвестно пластуну. Они уверены, что его попытка обречена.

Наступил вечер, им принесли поесть. Одна девушка, без сопровождения! Грик сначала проглотил суп – «а кормят здесь получше, чем в тюрягах Стата», и только потом задумался, почему ему и в голову не пришло взять ее в заложники. Неужели… неужели слепая земля так влияет, что даже мысль причинить вред не может возникнуть?

Сампо, наверное, смог бы ответить на этот вопрос, но говорить с ним не хотелось, а распознаванию нюансов зональных воздействий пластунов не учили. Грик даже самому себе не признался бы, что ему не по себе. Если здешние мыследеи могут обеспечить тонкое звучание слепой земли, то они по меньшей мере равны священникам Каррионы!.. Равны, если не…

Он взобрался на полати, отгоняя безрадостные мысли. Виттор пододвинулся ближе:

– На всякий случай, если мы больше не увидимся… – Грик пожал протянутую руку, краем разума заметив, что сампо не пренебрегает работой с мечом и полгода назад был ранен.

– Ты не веришь, что отсюда можно убежать…

– Не верю, – сказал сампо. – Но тебя могут убить.

Он отодвинулся и сразу же уснул. Среди обычных людей такое окончание разговора было бы, мягко говоря, невежливым, воины Каррионы придерживались своего этикета.

Грик закрыл глаза, погрузился в самое себя, становясь импульсом в нервных окончаниях, живой каплей кровяного русла. Он приказал ранам быстрее заживать, а вот с психическим ударом было сложнее.

Но если он начнет припоминать, что с ним было после того, как его оглушили, он точно не отдохнет.

Пластун улегся поудобнее и быстро утонул в чутком сне без сновидений. Завтра ему предстоял трудный день.

Кто-то ходил в тумане, блуждал, разыскивая что-то постоянное во внешнем мире, и наконец споткнулся о подходящее. Имя… Когда-то было имя, настоящее имя, которое ему дали отец и мать… но потом он забыл его и назвался…

Грик

Используя этот лоскуток воспоминаний как точку опоры, он осторожно потянул себя из тумана беспамятства.

Грик приподнял веки с таким трудом, словно на ресницах повисли все девяносто девять Грехов. Резкий, как оплеуха, запах…

По лицу снова прошелся холод, он сообразил, что то светлое пятно, которое он видит перед собой, – лицо сампо Виттора. С трудом протянул руку и отстранил от своего лица мокрую тряпку.

– Очнулся? – Он не услышал, угадал. Уже знакомое ощущение ограничения – слепая земля давит, проникает в его мысли и чувства. Побег не удался.

– Это уж точно. – Голос Виттора, Грик не понял, то ли он сказал вслух, то ли сампо прочитал мысли. Скорее второе, когда он попытался говорить, к букету неприятных ощущений прибавилась сухость и саднящий зуд в горле, словно обработанном акульей шкурой.

– Что… было?..

– Это ты нас спрашиваешь? – подивился сампо. – Кто сбегал, я или ты?

Кто-то хихикнул и осекся, когда Грик повернулся в ту сторону. Зрение еще не в полной мере вернулось к нему, но он узнал ощущение мыслей светловолосого. От движения голова разболелась пуще прежнего, и он осторожно опустился на шкуры.

Снова полоска едучей плесени оказалась у него под носом. Он оттолкнул руку, полежал немного и попытался подняться, сампо помог.

Мягкими касаниями Живы Грик исследовал огромный синяк на плече. Как бы кость не треснула… В памяти мелькнуло темное небо, блеск клинков…

Сампо что-то спрашивал, но Грик молчал, пытаясь разобрать что-нибудь в темноте землянки.

– Почему я не вижу? – перебил он сампо. Виттор заставил его задрать голову, посмотрел прямо в глаза:

– Помутнение. Это бывает, это пройдет.

– Когда?

– Через неделю, может, раньше.

Грик покопался в памяти. Временная частичная слепота бывает или от мысленного перенапряжения, или от сильного психического удара.

– Кто-то мне опять крепко врезал, – сказал он, морщась от пульсирующей глубоко в голове боли.

– Мне почему-то тоже так показалось, – сказал Виттор, обрабатывая огромную шишку. – К счастью, череп у тебя крепкий. Сотрясение, и только.

– Сотрясение, и только, череп у него крепкий. Походит недельку с головной болью, ну и глаза… – Тут Кати замялась. Майнус кивнул, размышляя о чем-то своем, сделал знак девушке вернуться к больным.

– Не так уж сильно я его стукнул, – добавил Кор, следуя за стариком между лежаками.

Рита, беременность которой была уже заметна, все никак не желала утихомириться, но ей поневоле пришлось уступить часть забот своей ученице. И та неплохо вела дела, отметил Кор. По травному дому сновали сиделки, разносили травы, поили мясным бульоном, просто развлекали разговорами.

Была в сиделках и Лина, ухаживающая за Геражом, который в последнем партизанском рейде получил «пару царапин», как он выразился сам. Майнус неслышно подошел и прислушался к тихому разговору. Гераж жаловался, как ему надоело валяться в лечебнице, Лина посмеивалась:

– Ты брюзжишь точь-в-точь как дядя Майнус. Потерпи еще пару деньков и можешь дальше отправляться искать, где сложить свою молодую буйную головушку… – Она шутливо щелкнула его по лбу. Гераж ловко перехватил руку:

– Уж не обманывают ли меня глаза, сестренка?! Никак, мозоли от шиная, чтоб мне навсегда на этой койке остаться, если это не так!

Лина отдернула руку, покраснела и уже готова была обрушить на братца громы и молнии, как у нее за спиной кашлянул Майнус.

Лина подскочила с койки и замерла. Осторожно повернулась.

– Руку, – сказал Майнус.

Лина протянула руку.

– Правую, – уточнил Майнус.

Зрячие пальцы слепца слегка пробежались по мозолям.

– Ты нарушила взятый с тебя зарок, – уронил он.

– Угу. – Лина смотрела в пол. – Уже давно…

– Ты знал? – спросил Майнус Кора.

– Не-а, – ухмыляясь, ответил вой, подмигнул девушке – не робей, мол. – Но не удивлен.

– Ты могла бы попросить мать снять запрет. Ты могла бы попросить, чтобы я учил тебя… – Старик тщательно изучил руку племянницы, поднес к лицу и обнюхал, чуть не попробовал на вкус. – Похоже, ты чересчур торопишься и уделяешь больше времени хитрым приемам, не утруждая себя повторением пройденного.

Лина молчала.

– Вечером. На игровой поляне. – Старик повернулся и вышел из лечебницы, впервые за много лет едва не промахнувшись мимо двери.

– Ай!

Вечером на игровой поляне Лина уронила меч и затрясла рукой, приплясывая на месте и бормоча ругательства.

– Заткнись. Подними. К бою.

Девушка глянула исподлобья, пряча злые слезы, подобрала меч левой рукой. Дядя сделал неуловимое движение своим – деревянным, стальной меч бросил по поляне солнечные зайчики и вонзился в землю.

– Незачем хитрить, то, что просто, зачастую наиболее эффективно. Подними.

Лина закусила губу, он не видел этого, но знал. Помнил точно такое же упрямое выражение лица у ее матери. Надо сказать, ударят в подбородок, останется с пухлыми губками…

Девушка затянула царапины и подхватила меч. Майнус попятился под градом ударов, серая хламида вдруг окрасилась кровью. Лина ойкнула, опустила меч и полетела кувырком. Попыталась вскочить, охнула и села наземь. Дядя зажал края царапины, и ранка немедленно взялась коркой.

– Перестань реветь. Встань. К бою.

Какое-то время Майнус гонял племянницу по всей поляне, внезапно остановился, точно угадав момент, когда она готова была свалиться от изнеможения.

– Этот меч слишком тяжел для меня, – прохрипела Лина, разминая онемевшие от усталости мышцы.

– Вряд ли твой противник примет этот довод. – Майнус перекинул свой еще более тяжелый шинай из руки в руку, вытер правую о плащ. – К бою. Даже Алек, который все еще путается в собственных соплях, дерется лучше тебя.

– Он начал учиться раньше, и он парень!

Майнус расхохотался во все горло, Лина покраснела жарко – она только что уверяла дядю, что может биться не хуже парней.

– Это ничего не значит. Ну, почти ничего. Кстати, парень, поди-ка сюда.

Изрядно смущенный Алек вылез из кустов.

– Как вы меня ощутили? Я прятался изо всех сил!

– Запах. Недавно ты влип сапогом в горюч-воду. Если хочешь остаться незамеченным, всегда заходи с подветренной…

Майнус вдруг замолчал, потянул носом, недоуменно нахмурился. Мотнул головой.

– Уже черт-те че чудится. Ладно. Посмотрим, насколько вы хороши в паре.

Лина и Алек вздрогнули, но, оказывается, старик имел в виду поединок.

«Как странно», – думал Алек. Мечи взлетали и опускались, он читал Лину как открытую книгу, она знала все его мысли. Мягко обведя ее меч, блистающее острие хищно кинулось к плечу девушки, она легко уклонилась и ударила, метя снизу вверх. Алек парировал, придержав собственный меч мыслью.

Поединок продолжался, легкий и непринужденный, как разговор друзей, возбуждающий, как любовная игра. Лина забыла о слезах, щеки ее раскраснелись, глаза блестели.

Майнус стоял словно в оцепенении, лицо казалось угрюмой равнодушной маской и только кустистые брови над слепыми глазами ползли все выше. Люди останавливались, смотрели, завороженные опасной красотой игры стали.

А для двоих осталась только залитая светом поляна, острый блеск мечей и их бесконечная любовь.

Мечи звенели…

* * *

– Знаете, – медленно произнес Майнус, – иногда мне кажется, что вы, дети мои… не безнадежны…

– До чего наглый народец! – сказал Алек с чувством.

– Когда мы были учениками, мы не позволяли себе такого! – свирепым сиплым шепотом отозвался Джурай, и в кои-то веки Алек был склонен согласиться с соперником. Только что они двое закончили тренировку с молодняком.

– Это надо запить, – сказал Алек, добавив, что для восстановления сорванного голоса нет ничего лучше, чем пиво с ледника.

Дэвани поспешил согласиться, и они направили свои стопы к одному то ли родственнику, то ли другу семьи то ли Майнуса, то ли Дарины, как раз бывшему пивоваром. После кружечки-другой темного пива покой снизошел в их усталые души.

Ненадолго.

Скоро работники спустились со стен и, конечно, тоже не прошли мимо пивоварни. Под навесом, где устроились молодые войи, мгновенно стало тесно, со всех сторон давили острые локти, и холодное пиво стало здорово отдавать потом.

Алек и Джурай допили кружки и разошлись по домам.

Утром Алек вышел из дома названой матери и наткнулся на Макса, которого с вечера потребовал круг. Старший Избавленный выглядел так, словно врукопашную схватился с Ангрой Владычицей Небес.

– Ты плачешь оттого, что дела идут совсем худо, или оттого, что не спал всю ночь? – поинтересовался Алек.

– Угу… – Макс моргал отчаянно слезящимися глазами и давился зевотой. – Покажи мне ближайшую собачью будку.

– Слушай, чеф! – Алек вспыхнул. – Хорош уже издеваться! Сколько раз говорить – пьян я был вусмерть!

– Я что, я ничего…

– На чем порешили? – остывая, поинтересовался Алек.

Макшем мгновенно перестал быть сонным. Он погрозил другу пальцем.

– Не шибко любопытствуй. Не твоего ума дело.

– Моего. Я же чуял, про меня речь заходила.

– Да. – Макс улыбнулся зловеще. – Тебя ждет весьма ответственное и трудное дело… и если честно, парень, я тебе не завидую.

– Я не подведу, чеф, – заверил его Алек. – Любое, самое трудное дело. Буду верно служить племени и братьям по оружию, как завещали наши великие предки…

Некоторое время толкал вдохновенную речь, потом только сообразил, что друг заснул стоя и с открытыми глазами. Пришлось отвести его на сеновал. Была грешная мысль засунуть в песью будку, но тут появилась Лина и пресекла акт мщения.

– Что на собрании? – поинтересовался он.

– Дядя молчит, как нординг под пытками. – Девушка фыркнула, помогая завести Макса наверх, он вяло отбрыкивался. – Но я слышала, что говорили о тебе.

Она ткнула Алека в грудь пальцем.

– И если будет какое-то трудное опасное дело, только попробуй уйти без меня!

У Алека на этот счет было свое мнение, но он промолчал, почесывая ушибленную грудь. Скоро Майнус позвал его в дом круга, Лина увязалась следом.

Алек с удивлением рассматривал людей, которым предстояло «весьма трудное и ответственное дело». Это были мужчины и женщины, старики и молодые, войи, цеховые подмастерья и мастера, даже люди круга, чистокровные Фремены и воличи в первом-втором поколении.

Старик быстро перебрал гладкие пластинки бересты, сложил в берестяную шкатулку и потряс. Алеку стало здорово не по себе. Жеребьевку редко пускали в ход, обычно чтобы решить, кому из вызвавшихся выполнять почти самоубийственное военное задание.

– Те, кому выпадет Пламя… Алек, тяни первым.

Алек вытянул пластинку бересты. Потом тянули Эдмунд, Верея, Дир, старик Оор, другие знакомые и незнакомые мужчины и женщины. Все брали по одной пластинке и сжимали в кулаке, не глядя. Алек зажмурился, пытаясь угадать, что готовит ему будущее, и знал, что Лина за его спиной тоже рассматривает линии вероятностей.

Воличи одновременно разжали руки. У Алека была Пустота и Ночной Костер. Пламя!

Огонь показала Верея, незнакомый мужчина, незнакомая девушка, неродной дед Алека.

– У кого Огонь, тот будет учить на этой неделе. На следующей Ветер, потом Скала и Вода.

Алек помотал головой, ему показалось, он ослышался.

– Извините, сэнир…

Майнус поморщился.

– Ну? – недовольно буркнул он, сопя. Алек забыл, что он не любит, когда его так зовут.

– Вы сказали учить?

Майнус отрывисто кивнул.

– Ну да, учить. А что, тоже будешь жаловаться, что не можешь, что дела? Что там, подновить сарай у бабки или быка к корове сводить? Скажи, и люди сами все сделают!

Лина за спиной хихикнула, Майнус сурово свел брови, и племянница торопливо зажала себе рот руками.

– Поймите, сейчас нет дел важнее этого! – горячась, говорил мыследей. – Мы должны, чтобы выжить, сосредоточить усилия на одном. Раньше! у войев! не было! ни огородов, ни скотины, ни даже домов! У них и семей-то не было! К обету безбрачия не призываю, но мы должны, чтобы выжить, возродить кое-что из старого Покона Фременов, вернуться к старым порядкам или, если угодно, перенять стратегию противника… Почему войи империи побеждают? У них только два дела – учить и учиться! Им не надо копать огород и думать, как прокормить детей…

Люди, уже начинающие расходиться, задерживались, слушали. Алек молчал и кивал, когда старик начинает говорить так высокопарно, его лучше не перебивать. Когда Майнус выдохся, он осторожно спросил:

– Но я думал, что буду учиться, а не учить…

– Ты будешь учиться. Но и учить!

Алек выдохнул и сказал очень вежливо:

– Сэнир, вы ничего не путаете? Это ведь я, Александр Дораж, несостоявшийся погонщик ветров, даже не баир, из страны белых, бывший Избавленный… Я ничего не умею.

– И ты еще маленький, – добавил ехидно старик.

– И я еще маленький, – охотно сказал Алек.

– Как делом заниматься, все вы маленькие, а как по девкам бегать, куда как взрослы!

Алек перепугался чуть ли не до заикания, но Майнус, оказывается, имел в виду каких-то абстрактных девок.

– Оглянись, – предложил старик. Алек оглянулся. За спиной стояла Лина и… насупленный Гном. Мальчик бросил на стол плашку бересты – Кузнечный Горн и Хамун, два Огня сразу. В ответ на ошеломленный взгляд недовольно дернул плечами.

– Тоже учительствовать заставляют… Дядя Майнус, я ведь по девкам не бегаю… Пока еще…

Крыша избы слегка приподнялась и перекосилась от дружно грянувшего хохота.

Алек задумчиво покрутил в пальцах дощечку бересты.

– Майнус, – сказал он решительно. – Майнус, ты сказочник. Я не буду… Какой из меня, к Проводнику, наставник? Я ясновидения от предвидения не отличаю. Для меня телекинез и пирокинез – все едино.

Майнус не ответил. Потому что Алек одиноко стоял в лопухах, и Майнус был далеко. Зато за спиной хихикнули.

Алек подскочил, словно его ткнули шилом, обернулся.

– Как ты меня нашла? – спросил он.

– Тебя можно увидеть с другой стороны города. – Мона, дочка Норика, уселась рядом.

Алек хмыкнул и закрылся.

– Вот так-то лучше… Что это у тебя?

Пластинка бересты прыгнула у него из пальцев, пальцы дернулись вдогон, но не успели. Сильна девчонка.

– Какая красивая… Пустота и Ночной Костер, – задумчиво сказала она. – К чему бы это?.. Ты репетировал речь?

– Да… Майнус заставляет меня учительствовать!..

– Ну и что? – спросила девочка.

– Меня. Заставляет.

– А я бы поучилась у тебя, – сказала Мона очень серьезно. – Говорят, что ты уже мыследей…

Алек почувствовал, что уши его горят. Светло-карие, огненные глаза смотрели внимательно и требовательно. Почему-то сейчас Мона показалась ему гораздо взрослее, чем месяц назад.

«Будь проклята война», – подумал Алек.

Мона вдруг завертела головой, полыхающей в зелени как маленькое солнышко.

– Меня ищут, – хмуро сказала она. – Можно я возьму?..

– Пожалуйста.

Алек задумчиво посмотрел ей вслед, встал и отправился к Майнусу. Нашел его в кузнечном околотке.

– Учитель…

Майнус поднял голову.

– Я буду учить…

Майнус кивнул, словно иного и не ожидал.

Ретромотив. Стагор Лек Матис

Стратиг разглядывал долину в подзорную трубу.

– Жалкие люди, – сказал Антуанн Саммер. Не с презрением, а просто констатируя факт. – Для них же будет лучше, если мы возьмем эти земли под свою высокую руку…

В скрипучем голосе зазвучали едва заметные нотки сарказма, и молодой сампо с удивлением понял, что Саммер не верит в навязанное добро. Он отставил эту мысль в сторонку, чтобы обдумать как следует на досуге.

Алеф кивнул и продолжил рассказ. Это был высокий широкоплечий старик, до того не соответствовавший распространенному в Каррионе образу мелкого проныры-пластуна, что сампо Стагор Матис то и дело косился на него.

Саммер, член Совета и стратиг западных территорий, выглядел еще более непохожим на священника высокого ранга. Он был высок как Алеф, но худ, изможден. Седые длинные волосы вились по ветру, глубоко запавшие глаза смотрели остро. Но на стратига коситься было небезопасно. Сила его выплескивалась наружу и расходилась в Живе беспокойными волнами.

Сампо медитировал, ограждая себя от могучего влияния стратига, краем сознания ставил вехи в рассказе пластуна: большая река… леса… похожая на лежащего барса гора… болота и их жители со своими кровавыми ритуалами… Фремены и дикие кочевники…

– А земли возле гор? – спросил стратиг. После ровного и складного рассказа разведчика его голос показался лязгом мечей. Баир тряхнул головой, его транс прервался.

– Кочевники, – хмуро отозвался Алеф. – С тех пор как Фремены в последний раз накрутили им хвосты, они убрались вот сюда. – Он ткнул пальцем в карту, расстеленную на барабане. – Фремены здесь, где кинжал…

Острие кинжала, придавливающего край карты, указывало на небольшое пространство между горами и лесным массивом.

Стратиг поправил меч и уселся на камень. Карту разглядывал почти равнодушно, но сампо чувствовал, как мысль этого человека буквально создает будущее, какое ему угодно.

– Не желаете ли немного повоевать? – предложил Саммер Алефу.

– Направьте запрос в наше ведомство. – Пластуны подчинялись только своим командирам и любили это подчеркивать.

Стратиг смотрел на пластуна, пока тот не занервничал. «Обязательно попробую научиться такому взгляду», – подумал сампо Матис. Саммер повернулся к адъютанту:

– Ваше мнение, патэ Мерон?

– Фремены… – пробормотал тот. – Только бы не высунулись раньше времени, когда пойдем на болотников…

– Фремены… – Стагор Матис, давно уже не сампо, бесшумно встал, стараясь не разбудить девушку, впотьмах прошелся по палатке. Налил себе вина, но пить раздумал. – Только бы не высунулись, гм-м-м… только бы не…

Прошлое снится не к добру. Хотя… Ничего неожиданного во время наступления на Лесной Край не случилось. Раздираемые межродовыми дрязгами племена радоничей были легкой добычей для лучших войск этого края света. С Фременами было несколько случайных столкновений, но дело решилось миром.

Но отнюдь не все походы были такими легкими. В одной войне с маленьким, но гордым племенем Стагору случилось спасти жизнь стратигу Саммеру.

Те полгода навсегда остались в памяти Матиса. Он стал адъютантом стратига взамен погибшего Мерона. Но не это было главное.

Саммер стал учить его.

Он перевернул все мировоззрение почитающего себя опытным священника. Ниспровергая общепринятые правила, Саммер с легкостью творил такое, что Матис, тогда уже патэ, только открывал рот, снова чувствуя себя мальчишкой, только-только начавшим постигать сложное искусство мысли и войны. Порой его приводило в отчаяние собственное бессилие, но Саммер с несвойственным ему терпением только посмеивался и повторял слова из Книги, что талант зависит только от упорства…

И Матис был упорен.

Потом Саммер куда-то делся. Он был слишком заметен, слишком независим от Совета. Время войн кончилось, и беспокойного стратига куда-то задвинули.

Стагор Матис не пытался его найти. Он знал, какие вопросы не следовало задавать и какие действия не стоило совершать. Он служил и сам дослужился до стратига. Он выиграл несколько войн, и к мнению его стали прислушиваться. Он стал наместником.

Блистательная карьера для деревенского парня, который только в тридцать лет научился читать…

Вот так сплелась нить моей судьбы… Стратиг надел штаны и вышел наружу. Холодный воздух ожег разгоряченный лоб. Учитель, учитель, что же мне делать? Империя, великая и могучая Карриона… предала своего верного слугу.

Вправе ли слуга взбунтоваться?

Он уже решил, что вправе.

Матис сидел на барабане и смотрел, как над дальним лесом вскипает алая заря.

Алек сидел на бревне и смотрел, как над дальним лесом все шире расходится пламя зари. Снова вспоминая древние сказки, он молился восходу, черпая в нем силу и спокойствие.

Не получалось.

«Даже в первом своем бою я боялся меньше», – подумал юноша. Упражнения контроля, которым его научил патэ Киош, позволили сдержать позорную дрожь рук, но спокойствия в нем было ни на грош.

Он припомнит Максу его шуточку!.. Очень опасное и трудное дело, и я не завидую тебе…

Макс засмеялся где-то далеко, почуяв настроение Алека. Юноша погрозил кулаком в пространство. В Живе расцветало внимание, тянущееся сюда, к игровой поляне.

К нему.

Алек неторопливо повернулся, старательно сохраняя видимость спокойствия, и, конечно, оробел.

Его друзья. Братья и сестры по оружию. Изгнанные от беричей держатся обособленно. Взрослые в нетерпении, урок отрывает их от важных дел. Дети смотрят блестящими глазами, они ждут от него откровений. Они ждут…

О чем он будет говорить людям, большинство из которых старше его? Он судорожно вздохнул, нашел глаза жены. Лина улыбнулась, это было как ободряющее пожатие пальцев.

– Все ли присутствуют? – с отстраненным удивлением он услышал собственный голос, показавшийся вдруг чужим. Понял, что подражает интонациям то ли Майнуса, то ли патэ Киоша.

– Мы все здесь, учитель! – за всех ответила Мона.

– Хорошо. Меня зовут Александр, и сегодня я ваш учитель…

– Спасибо за урок, парень, – сказал кто-то незнакомый. Алек пожал руку, он чувствовал огромную усталость, плечи ныли, словно он греб по Мете до самой Большой Горькой Воды.

Потом он сидел на краю Поляны, на огромном валуне, которого в начале урока тут не было, и желал провалиться сквозь землю, стать невидимым или упасть вверх и сгореть в пламени солнца. Светило уже довольно высоко вскарабкалось по небесной сфере, синь пятнали странной формы облака – Алек вспомнил свое обучение на погонщика ветров. Несколько раз за урок начинался мелкий дождичек. Недавно вкопанные столбы-мишени были испещрены ударами метательных ножей и топоров, следами от камней. От одного остался только обгорелый пенек – Мона, как всегда, с охотой продемонстрировала, за что ее прозвали Огневкой.

Алек почувствовал присутствие, но притворился, что не почувствовал.

– Молодец, – сказал Джо.

Алек вскинулся, но во взгляде друга было только уважение, ни капли усмешки. Дэн хлопнул по плечу, смотрел словно гордый дядюшка. Алек обвел остальных взглядом – и ни в ком не заметил издевки. Все были серьезны, как в день посвящения.

– Ты был великолепен, – сказала Лина. Ее глаза сияли.

– Ни фига не великолепен. – Алек покосился направо. Земля в паре шагов от булыжника была схвачена инеем, прозрачный ледок еще и не думал подтаивать. – А это вы видели? Любой мальчишка справился бы лучше…

Он прикусил губу, со стыдом вспомнив свои попытки заморозить лужу. Лишь вторая удалась как следует. Тогда удалось вытянуть, он ляпнул что-то про необходимость предельного сосредоточения…

– Это ерунда. – Вики улыбнулась бывшему ученику, временами она забывала, что ее назвали хаман-войэ, разговаривала и даже улыбалась. Лина насупилась ревниво. И Влад тоже.

– Пошли, – буркнул он. – Тебя ждет Сход.

– Сход? – Алек торопливо перебрал свои прошлые грехи. – Я-то на кой им понадобился?

– Все мы понадобились. И прихвати своего невольника.

Последнее слово заставило Алека передернуться. Он смотрел в Живу, пока не нашел там ошейник, на котором было выбито его собственное имя, и велел Этилю идти к дому Проди.

Проди на Сходе не было. Оштин, Вало, другие риваны, поодаль сидели Кати, Юлия и незнакомая старуха, а в углу, как гном и великан, беседовали рыжий Норик и черный Руста. Вошел Майнус, которого вел Гарий, еще несколько мыследеев.

– Садитесь и слушайте внимательно, – велела незнакомая старуха и что-то кому-то подумала. Вошедшие уселись на одну лавку, Этиль уже привычно устроился на полу у лавки, скрестив ноги. Алек высмотрел Питера, которого давненько не видел. Риван мертвой деревни очень изменился, серебра в волосах и в бороде стало больше.

Грик почувствовал, как к землянке кто-то приближается. Зрение еще не вернулось к нему в полной мере, но он выдернул завязку из рукава и встал близ порога. Успеть выхватить меч…

Но через миг ударила злая боль, он сел, хватаясь за голову, чувствуя, как обугливается мозг…

Пытка кончилась. Грик поднял взгляд и в красном тумане разглядел лицо женщины. Она хмыкнула и носком сапога поддела удавку.

– Слишком много от тебя хлопот, Грик, – сказала женщина отстраненно, словно раздумывая, не порешить ли его на месте. Эта может.

– Ты, белобрысый! Выходи! – Парень съежился, когда один из пришедших ткнул его ножнами. Встал, еле волоча ноги, поплелся.

Дверь закрылась, скрипнул засов. Грик осторожно прикоснулся к голове, убедился, что огонь ему поблазнился.

– Жив? – спросил сампо. Странно спросил, вроде и сочувственно, но ясно давая понять, что пластун сам во всем виноват, и он, Виттор, не будет плакать, если он окажется не-жив.

Грик немедленно ощетинился.

– Что с ним будет, как думаете? – спросил бородатый.

Сампо пожал плечами, но все-таки потянулся во Свете и вскочил:

– Проводник и все его…

Тут он страшно захрипел и обмяк, Грик едва успел подхватить священника.

– Что с ним? – испуганно вскрикнул бородатый. Грик осторожно опустил сампо на лежанку, приподнял веко.

– Без сознания.

– Без сознания. – Верея кивнула сама себе. – И пробудет в таком состоянии еще некоторое время.

– Разве это теперь имеет значение? – спросил пленник.

– Нет, но все же…

Четверо шли к дому Схода.

– Ну и как тебе наше варварское гостеприимство? – поинтересовался у светловолосого один из его стражей. Пленник огрызнулся:

– А ты попроси у Схода, глядишь, и тебя тоже запрут! Просидеть взаперти с врагами полторы недели – то еще веселье! И самое обидное, что ничего-то я не узнал…

Он с ожесточением почесался.

– Да еще и мелкими зверями разжился, будь они неладны.

– Держись подальше от риванов, – посоветовал другой страж, тоже отодвигаясь в сторонку. – Может быть, это ваш хитрющий план такой – одарить наших мудрых вождей злыми насекомыми. Много ли навыдумываешь, чешась?

– Угу, от вас, имперцев, всего можно ожидать…

Вместо ответа светловолосый «имперец» ловко подставил стражу подножку, и тот полетел носом в пыль…

На самом деле выяснил он немало, рассказывал почти до самого вечера – о воинской организации, о стратегии и тактике, о необъятности Каррионы и ее военной мощи…

И чем дальше он рассказывал, тем больше мрачнели лица собравшихся. Время от времени они обращались за разъяснениями к бывшим радоничам и те, в меру своего понимания, дополняли рассказ. Карта, которую пятеро беглецов украли из чертога, была разложена на столе, подверглась долгому и тщательному изучению. Там был изображен лишь Харлунд – территория империи подробно, со всеми горами, реками, лесами, территория воличей более схематично, но ясно было, что рисовано не по рассказам путешественников и не по сведениям пары-тройки походов. Эту землю явно долго и тщательно изучали…

Также там были нанесены все крупные поселения воличей на границе между Каррионой и свободными землями. Люди переглядывались, Алек, наизусть изучивший карту, знал, о чем думают воличи.

Из всех обозначенных на карте поселений уцелели только Полесье, Оттэна и Взгорье…

Далекая Крита, самое старое, самое западное и самое большое поселение воличей, была расположена на холме близ реки. Он был построен так, как строили города древние Фремены. Вместо городьбы киты – деревянные срубы, заполненные землей, на каменном фундаменте. Поверху легко разъехались бы две телеги, а внутри стены пронизаны ходами. Меридианные улицы и внутренние укрепления, и, конечно, башни.

Однажды утром на одну из восточных башен забралась пепельноволосая девочка. К своим обязанностям караульного восьмилетняя Эрика отнеслась со всей серьезностью. Тщательно размазав по щекам слезы (она полчаса упрашивала Бома пустить ее на стены), девочка запрыгнула на короб для дротиков и, постоянно подтягивая пояс, из-за которого выпадал тяжелый деревянный меч, уставилась на горизонт, обратив вперед свое внимание.

Именно она первой заметила группу всадников. Девочка тут же не хуже мальчишки пронзительно засвистела в два пальца и завопила:

– Тревога!

Голос у нее был звонкий. Стена в один момент заполнилась людьми – все в одинаковой одежде, в кожаных шлемах с костяными вставками, в кожаных куртках-покрышках на кольчугах из власа, каждый знает свое место. Войи.

Высокий плечистый вой с исчерченным шрамами лицом взлетел на обзорную площадку как камень, пущенный из порока, и прижал к единственному глазу зрительную трубу. Только тут Эрике пришло в голову, что верхом воевать и тем более штурмовать крепость невозможно. Сообразив, что она напрасно подняла тревогу, девочка попятилась в угол площадки, уже прикидывая пути отступления.

Но старший вой так и стоял, глядя в трубу, и вид у него становился все более озабоченный. Эрике ужасно хотелось узнать, что он там видит, но спросить боялась. Она подошла к краю и осторожно высунулась.

Всадники остановились там, где смогли бы успеть увернуться от пущенной со стен крепости стрелы, один подскакал ближе. Высоко поднял копье с флажком, потом воткнул его в землю и что-то закрепил на древке. Потом поднял коня на дыбы и кавалькада бешеным галопом умчала в поля.

Джек вздохнул так гулко, что пустая бочка для дождевой воды внизу отозвалась эхом, а Эрика даже подскочила в испуге и на всякий случай ойкнула. Вой сверкнул на нее глазом, но ничего не сказал, только уходя с башни, поинтересовался у Бома:

– Почему ребенок на башне?

Эрика обиделась, Бом что-то залепетал, Джек прервал нетерпеливым жестом и быстро сбежал вниз. Девочка поняла, что от Бома теперь добра не жди. Мачеха однажды говорила ей, что страх тоже может дать силу и превратиться в храбрость, тогда она не поняла, как это, а вот сейчас сообразила. От страха перед этим быком она высунулась из башни и крикнула вниз:

– Можно мне с вами?

Джек и человек пятнадцать войев удивленно подняли головы. Джек нахмурился, но вдруг улыбнулся неожиданно, что не добавило красы изрытому шрамами лицу, и громко и четко ответил:

– Оставайся на посту!

Эрика едва не завизжала от восторга – она на посту, теперь никакой Бом не посмеет гнать ее отсюда, а Жедя перекорежит от зависти! Она встала у края башни, крепко сжимая деревянный меч. Ворота были как раз под ними, и девочка видела, как отряд вышел на поле.

Когда войи подошли к оставленному предмету, Эрика тихо ойкнула. Она бы и зажмурилась, закрыла руками глаза, подглядывая между пальцами, но караульному нельзя. Вместо этого она прикусила рукоять меча – такое, наверное, тоже не разрешается, но она об этом не подумала – и еще шире открыла глаза.

Джек уже и думать забыл о девочке на башне, все его внимание было поглощено древком с посланием. Конь считается животным мира, в Стате подобным образом переписывались осажденные и осаждаемые.

Войи разомкнули строй, копья наклонились, мечи поднялись. Джек тронул послание, но, кроме отрывистых сведений о человеке, доставившем послание, ничего не увидел. Чеф раскрыл сумку и пробежал глазами неровные строчки.

Когда они вернулись, Джек поднялся на башню и поинтересовался у Эрики:

– Девочка, что ты тут делаешь?

– Я стою на страже! – по-военному четко ответила она.

Джек метнул огненный взгляд на Бома, и рослый парень подавился своим хихиканьем.

– Вот что, кнопка… иди-ка ты отседова.

– Я уйду, когда мне пришлют смену, – заявила Эрика, она стояла и смотрела на горизонт, зная, что часовой не должен даже коситься в сторону.

Ей понравилось незнакомое слово. Звучное: «Кнопка!» Похожее на тайное слово, на пароль, на боевой клич. Она сразу вообразила себе пыльную степь, запах нагретой солнцем кожи, ровные ряды, блистающие наконечники. Войска качнулись навстречу друг другу, и горячую тишину над волнами трав разломал многоголосый яростный крик: «Кнопка! Кнопка!»

– И дрогнули, и побежали враги, – прошептала она.

Джек подошел близко, на рукаве у него сидел большой кожан, недовольно трепетал крыльями. Эрика покосилась и чуток отстранилась.

– На, подержи.

Эрика сглотнула и осторожно подставила руку. Царапая когтями сквозь рваную рубаху, зверек прополз ей к плечу. Девочка зажмурилась, потом открыла глаза и покосилась. Совсем рядом блестят мелкие зубки и кровавые глаза!

Она прикусила кончик языка, но не сумела сдержать позорного взвизга. Кожан взвизгнул в ответ, и Эрика неожиданно успокоилась, подумав, что зверек ее боится. Кожан тоже перестал скалить зубки и беспокойно перебирать лапами.

Джек что-то дописал в послании, свернул в трубочку и наконец забрал кожана. Эрика вздохнула с облегчением.

Ловко надев футляр на летучую мышь, Джек бросил ее с башни. Клочок ночного мрака затрепыхался на свету, Джек проводил взглядом и повернулся к девочке.

– Эге! А ты чего ревешь?

Эрика замотала головой, разбрасывая слезы:

– Я так… так испугалась… я боюсь их… до смерти… летучих мышей…

– Вот те раз, – сказал Джек огорченно. – А мне показалось, что ты ловко управляешься, я даже хотел попросить тебя посмотреть за ними в мышатнике.

Эрика снова отчаянно замотала головой, мышатник она обходила десятой дорогой.

– Стой пока, я потом пришлю кого-нибудь в замену. Запомни – никто и ничто не должно отвлекать стоящего на посту часового. Если тебе еще кто-то предложит подержать летучую мышь, ты вправе поднять тревогу…

Девочка кивнула и крепче сжала рукоять деревянного меча.

Вечером, когда Эрика уже думала, что о ней забыли, ее сменил Клоп.

Белобрысый пацаненок лет семи, безотцовщина, никогда не упускавший случая подразниться и подраться, был на этот раз жутко серьезен, и девочке стало смешно. Однако она не подала виду, передала пост и оружие по всем правилам, а от себя добавила напутствие смотреть в оба и легонький подзатыльник.

На подзатыльник Клоп не среагировал, что было на него не похоже. Судорожно вцепился в деревянный меч, уставился за ворота и, кажется, старался даже не моргать.

Эрика лихо соскользнула вниз, рассадив себе кожу на руке, но на такие мелочи ей, бывалой воительнице, не должно обращать внимание. Правда, тело почему-то считало иначе и среагировало как обычно: из глаз мгновенно брызнули слезы, пришлось остановиться и зашептать рану.

В доме-на-дереве ее уже ждали – Тарек по прозвищу Жедь, действительно похожий на уголек из костра, смуглый и черноволосый; рыжая Мирка, мгновенно краснеющая по малейшему поводу; Лопушок, имя которого давным-давно забыли, потому что всегда называли его только по прозвищу; и остальные Непоседы почти в полном составе.

Из всей компании Непосед только она не имела прозвища. Давным-давно люди считали, что имена обладают магической силой, и те, кто знает имя, может возыметь власть над его обладателем. Поэтому люди называли истинные имена только близким людям, а для посторонних выдумывались ложные имена и прозвища. Но магия ушла из мира, и ушло суеверие, оставив за собой только обычай второго именования ребенка. Лишь среди войев еще бытует прозывание. Среди войев… и детей.

Эрика скользнула меж ветвей, как всегда ощущая, что дерево узнает ее, принимает.

– Ну? – спросил нетерпеливо Жедь. Он вечно спорил с Эрикой за главенство над Непоседами.

– Узор гну! – ответила она ему резко, по-взрослому, трусиха Алия даже ойкнула. – Чего разнукался, я тебе не лошадь!

Тарек потемнел еще больше.

– Слушай, малявка… – угрожающе начал он, но Эрика его перебила:

– Меня зовут Кнопка!

– Ага, окрестили-таки! – сказал кто-то после молчания. Остальные пожелали узнать, что значит ее имя.

– Ну… – Новоназванная Кнопка почесала веснушчатый нос. Не признаваться же, что понятия не имеешь, что значит собственное имя. – Эта такая штуковина, которая нужна… Ну, что-то связанное с порохом.

Непоседы уважительно молчали, порох – это вам не ножи взглядом метать, что всякий умеет. Даже Тарек помрачнел, девчонку с таким прозвищем он остерегался больше, чем просто Эрику, которую можно было и мелюзгой обозвать, и за косичку дернуть.

– Кнопка, – первым сказал он, протягивая руку. Эрика пожала, как пожимают войи, и почувствовала, как меняется к ней отношение, как изменилась она сама вместе с именем.

– Куда это Клоп делся? – спросил Жедь после того, как все обменялись с новоназванной приветствием. – Убежал, будто посоленный, верещал, что ты на башне…

– Я и так была на башне, – сказала Кнопка важно. – Джек велел мне стоять там…

Кажется, ей не очень поверили.

– А больше он тебе ничего не велел? – с сомнением спросил Колобок, почесывая пузо.

– Сказал, что пришлет мне замену. И прислал – Клопа.

– Никого лучше прислать не мог? – фыркнул Жедь.

– Он же боится, наверное, – озабоченно сказала Алия. Почему-то когда речь шла о чьем-то страхе, ее собственные чувства не имели для нее особого значения.

– Чего ты так за него боишься? – подкололи ее. – Родственники вы, что ли, насекомые – Клоп и Улитка?

– Улитка не насекомое, – сказал кто-то рассудительно. – Это зверь.

– Угу. Как василиск. Свирепое, зубастое.

– А может быть, она просто влюбилась в него? Ля-ля-ля, влюбилась, влюбилась! – пропела Кукушка, прозванная так за то, что любила дразниться.

Глаза Алии наполнились слезами. Она вышла из дома-на-дереве так, как обычно выходили только мальчишки и Эрика – лихо прыгнула в проем двери и молнией скользнула вниз по канату.

Оставшиеся с удивлением смотрели ей вслед. Обычно Улитку долго нужно было уговаривать залезть в Дом, а стаскивали ее всей компанией, грозя оставить ночевать на дереве. Девочку взяли в Непоседы только потому, что ее больше некуда было девать.

– Вот это да… – выразила общее мнение Мирка, которая больше всего водилась с Улиткой.

– Надо ее почаще доводить до слез, – рассудил Колобок.

– Я тебе самому житья не дам, пока мамочке жаловаться не побежишь… – пригрозила Мирка, по своему обыкновению покраснев от злости.

– А в глаз?!

Жедь пресек драку в зародыше.

– Улитку не трогать, – веско сказал он. – Ну, влюбилась она в Клопа, так это не наше дело…

Улитка боялась, но упорно ползла наверх. Пальцы сами находили щели между бревнами, Жива указывала наиболее безопасный путь, девочка мягко и бесшумно скользила в сгущающейся тьме.

Она почувствовала чье-то внимание, сжалась, но ее все равно заметили. Вытащили за руку на площадку, наградили шлепком и отправили вниз.

Пришлось начинать все сначала. Наконец она преодолела последний пролет и скользнула на приворотную башню.

Клоп подскочил.

– Тьфу, Улитка! – Он изо всех сил пытался скрыть, что внезапное появление девочки его напугало до икотки. – Ты чего тут?

– Пришла проведать тебя… – Алия пыталась отдышаться.

– Ну, вот он я, – недовольно сказал паренек. – Эй, да у тебя кровь на пальцах! Где это ты так?

– С дома-на-дереве, по канату…

– Дай зашепчу…

Он пробормотал заклинание, каким пользуются все дети, и царапины перестали кровоточить.

– Ой, спасибо, – прошептала Улитка, в изнеможении опускаясь на дощатый пол, и неожиданно для самой себя тихо заревела.

– Ты чего? – перепугался Ларри. Подобно многим мальчишкам, он панически боялся девчоночьих слез.

– Ох, Ларри, – она уткнулась лицом в его рваную куртку, – если бы ты знал, как я перетрууусила…

– Ладно, ты реви, только в сторонке, – разрешил Ларри, отстраняясь. – А то мне надо смотреть…

Он повернулся, Улитка еще немного поревела и перестала.

– Как ты сюда попала? – спросил он, когда она, утирая слезы, подошла к нему.

– Я по внутренней стене залезла.

Ларри не поверил.

– Врешь! Она же ровная совсем!

– Не такая уж, – сказала девочка. – Кроме того, мне, Улитке, куда угодно можно забраться…

Клоп косился с уважением и недоверием. Он знал, что Улитка никогда не врет. Или говорит как есть, или плачет…

– Ты… знаешь что, – с неловкостью сказал он. – Хочешь, я больше никогда не буду звать тебя Улиткой? Как тебя зовут на самом деле?

Но она не сказала настоящего имени и отчего-то опять заревела. Клоп пожал плечами и вернулся к обязанностям караульного. Он знал, что чем меньше обращают на плачущих внимания, тем быстрее они успокаиваются. И действительно, всхлипывание скоро прекратилось.

– Можно я постою с тобой? – спросила Улитка за спиной. – Боюсь обратно спускаться…

Ларри милостиво разрешил, и дети вдвоем стояли на башне, пока их не сменил посланный Джеком Жедь.

Далеко от Далекой Криты на башне Полесья стояли двое давно уже не детей.

Тот, что был старше, хмуро разглядывал темноту. Вечером опустился туман, закутав Полесье в белый саван. Макс взвесил в уме сравнение и поморщился, он терпеть не мог туманную погоду.

Алек, похоже, не мучился никакими предчувствиями, и сырость была ему нипочем. Когда гений забывал о своем Даре, он выглядел самым обычным подростком – неунывающим, веселым, жаждущим приключений. И любопытным.

– Что происходит?

Макс как будто не заметил вопроса, продолжая созерцать туман или, может быть, свои мысли, мало отличающиеся от подсвеченной Луной белесой пелены. В последнее время он приобрел привычку надолго застывать на одном месте, что-то обдумывая, а потом так же внезапно «просыпался».

– А? – очнулся он. Алек вздохнул и терпеливо повторил вопрос.

– Происходит Проводник ведает что, – сказал старший товарищ. – Болотники чего-то закопошились в своих болотах. И церковники…

Он сплюнул через частокол.

– …ведут себя непонятно. По законам войны такого не должно быть.

– Значит, – подхватил Алек, – затевается что-то серьезное.

Макс смерил его взглядом, в котором причудливо мешались насмешка и уважение.

– Сам допетрил?

– Лина. Она иногда… прогуливается и ощущает… некие перемены.

Макс явно собирался приказать, чтобы он и Лина поменьше болтали о том, что девушка узнает во время своих мысленных путешествий.

– Что-то серьезное затевается, верно? – поинтересовался Алек. Макс кивнул.

– Очень серьезное, – пробормотал он. – Более чем…

Старший повернулся, с отвращением покосился в туман.

– Очень, – прошептал он.

Внизу раздались тихие голоса, скрип ворот, и из Полесья вышел конный отряд человек в сто. Копыта лошадей были замотаны мягкими тряпками, оружие не звякало. Алек свесился через стену, рассматривая происходящее. Когда воины растаяли в тумане, он покосился на друга. Макс ответил ему невозмутимым взглядом.

– Похоже, ты не удивлен, – сказал Алек.

Макс пожал плечами.

Алек проснулся рано утром от ощущения деловитой суеты, охватившей Полесье. Стараясь не разбудить Лину, он встал и оделся. Прошелся по городку, сделал вывод, что добрая половина его собирается в путь. Алек сходил искупался и вернулся на сеновал, жены уже не было. Он отправился по мысленному следу и на башне ворот набрел на Майнуса. Наставник провожал мысленным взором обоз с охраной, направлявшийся в глубь земель воличей.

– Наставник…

Майнус вздрогнул, поднял голову.

– Алек? Хорошо закрылся, тебя почти не видно.

– Что происходит?

– Кто слепой, я или ты? Как видишь, женщины, дети, старики и серьезно раненые отправляются… куда подальше.

Старик был еще язвительней, чем обычно бывал по утрам.

– А моя племянница, Лина, ты, кажется, ее знаешь…

– Немного знаю, – кивнул Алек.

– …Она вообразила черт-те что и требует, чтобы ее оставили в городке…

Алек сглотнул. Он и сам предпочел бы, чтобы девушка отправилась подальше отсюда, но не надо обладать даром Кристы, чтобы с точностью до бранного слова предсказать реакцию Лины.

– Почему нет? – спросил осторожно Алек. – В конце концов, она ведь гений…

– Так это ты рассказал? – спросил Майнус спокойно и вдруг рявкнул страшно: – Какой твари Проводника!.. Кто тебя просил!..

– Вы не говорили, что это тайна. – Алек никогда не видел наставника в такой ярости.

– Мог бы догадаться! Да, она Носитель Дара! Но это еще не значит, что она должна воевать!

Майнус сел, потер грудь слева и сказал полным горечи голосом:

– Я не хочу, чтобы ее судьба повторила мою… Не хочу, чтобы она стала войем, человеком, знающим вкус крови, чтобы она погибла, защищая этот мелкий городишко. Я хочу, чтобы у нее была любовь, чтобы она вышла замуж, чтобы у нее были нормальные, здоровые дети, не знающие войны!

А уж я-то как этого хочу, чуть не брякнул вслух Алек.

– Не худо было бы спросить сначала у нее самой, – сказал он.

Старик молодо вскочил, отшвырнул посох и безошибочно сграбастал Алека за грудки:

– Ты еще поучи меня жить, сопляк!..

– Дядя!

Майнус уронил Александра, повернулся к Лине и заговорил.

Он говорил долго и страстно. Говорил, что они еще дети, у которых ветер в голове, бредящие подвигами, беспомощные дураки, ничего не смыслящие в жизни. Временами племяннице или Алеку удавалось вставить слово, но старик слушал только себя.

Выдохнувшись, он махнул рукой.

– Хочешь голову сложить, отправляйся к Верее. Слушайся ее во всем, да не забудь сказать, что я велел, чтобы она не миндальничала с тобой… Но если тебя убьют, на глаза мне не попадайся!

Лина повернулась и ушла. Майнус чувствовал, что рядом оставался только Алек, Носитель Дара Смерти, не верящий в смерть, смотрит на старика, который учил его…

Оружие должно быть пущено в ход

И вдруг Майнус как никогда остро осознал, что он действительно старик. Старый, немощный, больной, вздорный старик, не желающий признать, что его девочка выросла.

В глазах проснулась знакомая боль, но увечье отняло у него способность плакать – в этом он был похож на Александра, лучшего своего ученика.

Лина, спустившись с башни, бросилась бежать, Алек догнал ее только у реки. Девушка стояла на коленях на берегу, отдавая воде свой гнев, но аура ее все равно пылала ярко-красным.

– Перестань речку марать, сейчас рыба кверху брюхом поплывет… – Он опустился рядом, хотел обнять ее, Лина отстранилась.

– Не трогай меня. Слышал же – я соплячка, которая ничего не понимает в жизни.

Алек мысленно прикоснулся к ней. Лина обжигала.

– Отойди! – Слово ударило, и у Алека сразу же разболелась голова.

– Ну вот… – Он с силой выдохнул, выдергивая из ауры рваные путаные пряди поверхностного проклятия – искажения. Она, конечно, не хотела причинить вред, просто не рассчитала сил, Посвященная Ветру…

– Извини. – Лина отвернулась, встала на корточки, отряхивая колени, пытаясь скрыть слезы.

– Перестань, – сказал Алек. – Он неправ, и сам потом поймет, что он неправ.

– А ты сам? Тоже считал, что женское дело – сидеть дома и растить детей!

– Я передумал. Жена должна быть с мужем своим, в здравии и в скорби, в радости и в горе, в мире и в войне, и в прочих местах…

– Мы же вроде еще не…

– Перед Живой мы уже да. Лина…

– Что? – Она повела рукой, вода в речке поднялась горбом.

– Я люблю тебя…

Вода булькнула и фонтаном вскипела вверх, окатив обоих. Лина с трудом сохранила равновесие на берегу, посмотрела чужим взглядом.

– Ты мне никогда этого не говорил…

– Неужели? – Он был совершенно ошарашен.

– Правда. Припомни…

Алек припомнил и ощутил, как уши его зажглись малиновым пламенем.

– Я… прости меня… – пробормотал он. – Я просто… не умею говорить такие слова…

Лина фыркнула, Алек понял, что она уже совершенно успокоилась.

– Лина. – Он задохнулся от нежности. – Лина…

– А?

– Ты вся промокла…

– Ты тоже…

– На нашу поляну?

Они нетерпеливо помогли друг другу избавиться от промокшей одежды, развесили по кустам. День был хмурый и сырой, но когда они вспомнили об одежде, она уже успела высохнуть.

…Так камень, едва стронутый с вершины горы, можно поймать даже рукой. Катящийся камень уже набрал силу, и остановить его может не всякий. И разве что гений может задержать весь камнепад, стронутый движением лишь одного камня, но и ему не под силу исправить разрушения, уже причиненные каменным потоком.

…Так всякое событие ведет за собою цепочку следствий, решения людей, сказанные или не сказанные ими слова формируют будущее, могут остановить один-единственный камень – или ускорить его падение.

Айрин че Вайлэ

«Новейшая история мира»

Вступление

Ночь тиха.

Луна пряталась за тучами, только безмолвные звезды из высоты видели безмолвные полчища людей, крадущиеся во тьме.

Негромко брякнуло железо, кровь побежала по бревнам, почти черная в ночи. Жива молчала, скованная человеческой волей.

Но на любую силу найдется другая сила.

Криста проснулась, когда в рисунке ее жизни вдруг появилась огромная прореха. В тот же миг, когда уже бессильные пальцы мужчины разжались на рукояти меча, пальцы Кристы до судорог сжали рукоять ее оружия.

Не так сильно, девочка, не надо так сжимать. Дай руке и оружию свободу, пусть меч ведет тебя, иди за ним…

Папа…

Прощай.

Папа!!!

Она осознала все за долю секунды, но не было времени испытывать боль и горе. Она послала свою мысль вперед, сквозь стены, сквозь воздух, и коснулась разума дозорного.

Страж подскочил, напуганный прикосновением ее боли и ужаса, свалился с топчана и создал огонь в приемнике грохота.

С визгом взлетела сигнальная ракета, взорвалась, разбрызгивая пламя, и осветила, на мгновение ослепив, людей, идущих на ночной приступ.

Сразу на воротных башнях раздался топот множества сапог, зазвенели мечи, взревели трубы.

Исис убил своего соперника, оглушил второго. Запустил механизм, открывающий одну створку ворот, и несколькими ударами меча превратил блоки и шестерни в хлам, так, чтобы вновь закрыть ворота было невозможно. Спрыгнул на переход и проткнул еще одного волича. Из мрака свистнула стрела, пластун отразил ее мечом, от второй увернулся, третья царапнула по бедру. Исис почувствовал, как рана сочится ядовитым холодом – в железо была вплетена страшная мысль, паутина смертного проклятия!

Луна вышла из-за туч, и нож ярко блеснул в призрачном свете. Сталь, брошенная Узором, слетела с руки волича, прошла кольчугу из власа, рассекла ребро и разрезала печень, но Исис погиб раньше – от ненависти, вброшенной в сталь наконечника стрелы, нанесшей всего лишь царапину…

Алеф видел, как погиб Исис. Он сам завяз в бою на этой стороне ворот.

«Что за народ», – со злым восхищением думал Алеф. Такая хладнокровная оценка ситуации, а ведь у стены в луже крови лежат караульные. Но они и не пытаются мстить, не атакуют… Просто не подпускают его к рычагу, открывающему ворота.

Фремены! И этим все сказано…

Алеф обвел финтом меч. Меч вонзился в бревно, не застрял, но дал необходимое малое время. Обливаясь кровью, один отлетел к стене, второй перехватил меч в левую руку, отступил, Свет запульсировал, враг ловко останавливал истечение руды в раненой руке.

Алеф бросил меч. Лезвие выбило стопор, и пластун ударил Узором. Рычаг повернулся, ворота вздрогнули и стали открываться.

Раненый бросился вперед, пластун уклонился в последний момент, лезвие рвануло плечо. Он повел врага вокруг себя и вышвырнул вон с башни, меч остался в руке, слишком тяжелый…

Присутствие ненавидящих врагов подавляло, отнимало внутреннее зрение, многоопытный пластун чувствовал себя баиром. Алеф отразил мечом несколько стрел, пятясь к рычагу, но времени ему не дали. Истекающий кровью страж вместо того, чтобы ударить его в спину, сунул меч в шестерни. Сталь согнулась, но выдержала, створка замерла.

Времени уже не хватало, Алеф бросил тренированное тело через ограждение башни. Стрела ударила в плечо, пригвоздила к бревнам. Еще одна стрела вонзилась в ногу. На мгновение он почувствовал себя распятым. Сломал стрелы и в безумном прыжке ринулся вниз, в темноту…

Верея держала ворота.

Рядом стояли незнакомые люди, сбившись в круг, они прикрывали женщину. Атакующие ворвались в ворота, женщина почувствовала легкоузнаваемый почерк Алека, Носитель Дара вбрасывал в Узор всю свою волю, веру и ненависть. Перестань, ты себя сжигаешь, хотела крикнуть она… промолчала. Это его Желание – Решение – Действие.

Ворота медленно повернулись в деревянных петлях, раздались вопли попавших между створками. Ворвавшиеся в Полесье оказались в ловушке. Закипела лютая сеча при свете луны.

Беричи, с изумлением поняла Верея. Не имперцы – беричи! Но как же так, она видела людей на воротах, это явно были…

Ночь наполнилась шелестящей смертью, пришлось перестать думать и начать мыслить. Верея перехватила направленную в лицо стрелу и поспешила к тому месту, где гасло, пульсируя, гало Алека. Вокруг толпились люди.

Алек привстал, опираясь на руки друзей, Верея содрогнулась. Левая щека парня была густо покрыта сеточкой лопнувших сосудов, белки глаз алели, а зрачки расширились на всю радужку, словно из них смотрела сама ночь. Его гало сияло в видимом спектре – и сияло черно-алым ихором.

Мыследейка узнала девушку рядом с ним – племянница старика. Лина что-то сказала, поддерживая Алека, и в этот момент их накрыло волной атакующих.

Черный Кор отвел стрелы и прыгнул вперед, размахивая мечом, как дровосек топором. Враги попались, думая, что волич не умеет владеть мечом, и ошибка эта мгновенно стоила двоим жизни. Еще одного свалила Верея, сопроводив неточно пущенную Вики стрелу мыслью о смерти. Посчитав старика легкой добычей, трое с воплями бросились на Эдмунда, но один споткнулся и сам накололся на меч, второго швырнуло о бревна так, что на дереве остался отпечаток власяной кольчуги. Третий замешкался, мыследей рванул из-за пояса громобой и выпалил в упор.

Верея сдерживала натиск двух. Лина попыталась влезть в бой, но Алек, не вступая в пререкания, задвинул ее за спину. Парень неловко отразил удар, попятился, держа меч перед собой. Верея поняла, что она не успевает…

Алек посмотрел в глаза противнику.

Берич тонко завизжал, уронил секиру, упал на колени, закрыв лицо руками:

– Ослепили!.. Ослеп!.. Еретик проклятый!..

Кричал он недолго, Алек пнул в лицо и ударил в спину долговязого, схватившегося с Вереей. Женщина ударила импульсом второго, он удержался на ногах, но сделал два шага назад. Алек что-то проорал, указывая вбок. Свалил еще одного противника, снова кричал страшно, надсаживая голос. Влад кивнул, и Верея с изумлением увидела, как десятка полтора подростков проворно развернулись в цепь, закрывая проходы на стены, ощетинились мечами и копьями. Полетели стрелы, пули, скоро проникшие в крепость щедро напоили землю своей кровью…

Кажется, приказ Майнуса присматривать за Алеком неуместен – мальчик сам может за себя постоять, да и друзья у него имеются.

Майнус бился на стенах. Какой-то мыследей противника попытался снова открыть ворота, потом поджечь стену. Черный дуб не горит, но это почти удалось. Задыхаясь в едком дыму, Майнус нащупал чужой разум и попытался выдернуть его из Узора.

Это усилие едва не оказалось последним в его жизни. Мир завертелся волчком…

Где-то за частоколом в ночи раздался вскрик. Эшван Орел повалился на руки гридням риша. Старший Орел швырнул наземь плащ, гридни осторожно опустили бесчувственное тело.

– Прости, брат, – прошептал риш, осторожно пристраивая голову мыследея так, чтобы он не захлебнулся собственной кровью, хлынувшей носом и ртом, мысленно призывая целителей. Некстати вспомнилась девушка из отданных – ее бы сюда. Да где же эти целители, духи леса их сожри!

Незнакомый пацан упал на колени возле Эшвана, бесцеремонно отпихнув риша так, что тот неловко сел на землю. Не обращая ни на что внимания, мальчишка вытянул руки над телом, закрыл глаза.

– Не умирай, учитель, не умирай! – из-под сомкнутых век текли слезы.

Алек услышал телепатический оклик Кора и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Майнус упал. Крикнув остальным, чтобы его прикрыли, он метнулся назад, проткнул оказавшегося на дороге противника. Меч Кора сливался в стальную стену, о которую волна нападающих разбивалась кровавыми брызгами. Кто-то мыслью ударил войя, он врезался в стену, с трудом выпрямился. Воспрявшие духом беричи хлынули к нему, и тут Алек резко направил Узор.

Ноги Кора оторвались от земли, он взлетел высоко, упустил меч и схватился обеими руками за крышу, чтобы не улететь еще выше. Алек отпустил, вой спрыгнул на мостки, прямо в гущу противников. Через миг у него в руке оказался меч, через два трофейная сталь перечеркнула чью-то жизнь. Враги посыпались с мостков.

Алек смутно удивился, что не теряет сознание. Все было серым, но попробуй разбери, оттого, что вокруг темень или из-за перенапряжения. Руки слегка дрожали, реакция замедлилась. Он отразил наскоки проскочившего первую линию обороны мечника только потому, что как никогда раньше отчетливо предугадывал его удары.

Противник разорвал дистанцию, дернул плечом. Алек почувствовал, как в грудь ударил невидимый кулак, пошатнулся и засмеялся. Чужой, ринувшийся было вперед, остановился в явном замешательстве.

Моя очередь…

Алек перебросил меч в правую руку, почти артистичным движением выбросил вперед пустую ладонь.

Троих беричей сшибло с ног и проволокло по острым камням. Того, в которого целился Алек, подбросило и впечатало в стену. Алек услышал хруст костей. Этот готов…

Он вернул меч в левую и присоединился к остальным. Пришла мысль Кора, и Алек бросился бежать, привычно чувствуя своих и чужих. Сколько раз он ходил так в атаку – во сне. Но сейчас – явь, страшная и кровавая реальность, и раны настоящие, и мускулы болят, вот-вот откажут, и страх – не за себя, за друзей, за учителей, за любимую.

Он привычно сжег страх в ярости, но старался не пустить в себя хмельное кровавое бешенство яррка. Лина за спиной метала стрелы – именно метала, лук был сломан, и девушка кидала древки мыслью. Толку от этого было чуть, но она хотя бы не лезла вперед.

Алек бился расчетливо, спокойно, не позволяя Дару овладеть собой. Дим хлопнул по плечу:

Ты устал. Пусти

Алек кивнул мысленно, убил своего врага, и они с Димом мгновенно поменялись местами. Теперь вел друг, Алек на полшага сзади, а с другой стороны билась Вики.

Где-то пронзительно завопил рожок. Захватившие мостки слева от башни люди бросились вниз и налетели на Алека и его команду.

– Назад!

Вики уже была несколько раз легко ранена, из рассеченного лба текла кровь, мешая видеть, вздымать меч девушке становилось все труднее.

– Назад, кому говорю! – Он рубился впереди рядом с ней и уже пару раз спас если не от смерти, то от серьезной раны.

Но девушка явно нарывалась, искала смерти. Схватилась одна с тремя, убила главного.

Рик, ты смотришь? Ты ведь смотришь?

Остальные попятились от нее, словно в ужасе. Но Алек прочел в Живе их намерения, предопределенность возросла, превращаясь почти в неизбежность.

Алек зарычал: судьбы нет, я не верю в судьбу!

На вызов року из далека-далека пришел ответ:

Делай так, подсказывал Рик.

Алек стиснул зубы, сделал шаг назад и ударил Вики рукоятью меча за ухом, пониже красной повязки хаман-войэ. Вики охнула и свалилась, враги оторопели. Алек перепрыгнул бесчувственное тело и позволил мечу вести себя…

Очнулся он тогда, когда перед ним никого уже не было, только дыхание двоих – любимой и побратима, прикрывающих его «тройкой». Мостки были скользкими от крови, прямо под ногами Алека дергала пальцами отрубленная рука.

Беричам удобнее обороняться наверху, но отходы были блокированы. Незнакомый вой дернулся вверх, Алек поймал его за ворот и заорал в ухо, не обратив внимания, что мужик старше его раза в три:

– Отходим!

– Чего?! – тот шарахнулся.

– Отходим! – Алек махнул мечом, пытаясь донести приказ до затуманенных жаждой боя мозгов. Он не справился бы, если бы не Лина, уловившая его мысль и в свою очередь рявкнувшая телепатически так, что у войев заболели головы.

Что ты задумал? – пришла чья-то мысль. – Надо добить!..

– Я не брошу своих людей на загнанных в угол! – запальчиво крикнул Алек, не осознавая, что люди действительно «его», что он принял командование над целым десятком. – Стрелков, лучников сюда – мы возьмем их на стрелы, если не успеют – пусть себе сваливают!

Лучники не успели, потому что либо у нападающих были веревки, либо они отыскали их в башне и воспользовались по назначению. Несколько людей прикрывали отход.

А ты так сможешь? Они покупают своей кровью секунды времени тем, кто отступает. Готовы к последнему бою, к последней боли, к покою, который рано или поздно ждет всех нас…

Алек и Черный Кор, два Властелина Ненависти, плечом к плечу бросились на мостки. Алек убил одного. Кор убил второго. Меч третьего поймал отсветы пожаров и вспорол рукав кожаной куртки с копытными бляхами. Алек ощутил боль, и рядом вскрикнула Лина – она-то как здесь оказалась? Девушка качнулась вперед, и меч врага улетел в темноту. От второго удара он уклонился и невообразимым прыжком с места метнулся вслед за мечом. Алек подправил мыслью его полет и почувствовал, как острые колья рва, уже изрядно пившие сегодня крови, пронзают плоть и сокрушают кости.

– Сдавайся, – предложил Александр последнему. Тот оглянулся и засмеялся, швырнул секиру ему под ноги, выхватил из рукава нож и направил себе в грудь.

Алек сорвал копытную бляху со вспоротого нарукавника, швырнул как мог быстро. Бляха ударила в лоб и берич неловко сел, словно решив отдохнуть, глядя мутными глазами, нож провалился в щели пола башни. Кор примерился и ударил мечом плашмя, враг охнул и обмяк.

Кажется, все?

Он пытался вдохнуть, но не мог, пытался заставить сердце биться, но в левой стороне груди словно разместился кусок льда. Тьма, его верная спутница на протяжении почти полувека, вздохнула и стала растворять человека в себе, пока у него не осталась одна только мысль.

Линета. Девчонка… он неправильно поступил с племянницей, он не должен был…

«Аз есмь, – сказал он тьме. – Я есть, я существую! Мне надо назад, мне рано в Покой!..»

До чего же вы, люди, беспокойный народ…

И тьма вздохнула опять, приникла к его устам, возвращая жизнь.

Сердце судорожно трепыхнулось и пошло частить. Чьи-то губы снова накрыли его рот, он узнал Верею по запаху, заставил себя вдохнуть. Жива кипела вокруг, но он не мог к ней прикоснуться.

Нервная система истощается, если человек зачерпывает силы выше себя. Отец Питера, первый риван Мечты, ученик Майнуса, не был Носителем Дара, но умер, как умирают посвященные Смерти – от абсолютного мысленного истощения. История эта относилась к числу тайных историй, их не разрешалось рассказывать кому попало. Но потом из-за леса пришли пятеро изгоев… и один из них оказался Носителем Дара Ненависти.

И Дерек рассказал ему запретную историю.

Майнус пришел в себя, пошарил вокруг. Посох ткнулся в пальцы, кто-то помог встать. Мыследей потянулся к Живе… ужас нахлынул душной волной, когда старик понял, что надорвался.

Но тут же рядом оказались люди, поддержали под руки. Майнус ощущал их присутствие как мягкие прикосновения к душе.

– Жива дышит песней, дыши в такт с ней, дыши Живой, и будешь живой, – нараспев произнесла Кати.

– Сколько раз говорить, – прохрипел старик, – использование вербализации в мыслетворчестве для лучшего сосредоточения – признак дилетанта, заклинания не имеют власти, значима только воля…

– Ого. Брюзжать начал, – сказала Верея. – Значит, действительно живой…

– Вам нельзя перенапрягаться, – сказала рядом Рита. – У вас сердце давно не в порядке…

– Что?! – вознегодовал старик. – Глупости! Никакого сердца у меня нет!

Люди вокруг засмеялись, загалдели. Только Криста стояла неподвижно, мысль ее пребывала в будущем.

– Нет, не все! – сказала вдруг, в синих глазах плескался ужас. – Надо идти на внутренние укрепления! Скорее!

– Скорее же! – отчаянно закричала девушка, выхватила меч и побежала, но вовсе не на внутренние укрепления, а к стене. Войи растерянно смотрели ей вслед.

– Майнус… – начала Верея неуверенно.

– Да, – сказал Майнус.

Войя закричала, срывая голос:

– Сбить ряды! Раненых закрыть, собрать оружие! На главную улицу!

Воличи повиновались, едва-едва успев. За стенами взвыли рожки и тут же ахнул взрыв.

Свежие полчища вошли в крепостцу, пренебрегая воротами, ворвавшись через дымящиеся обломки обрушенной стены. Они казались сплошной лавиной смерти. Воличи вставали у них на пути, внутренние ловушки собирали свой урожай, но беричей было слишком много.

Впереди строя шел риш Орел. Десятилетия угнетения и унижений сгорели в едином миге, риш шел и убивал, он был опьянен кровью…

Стена рухнула еще в двух местах. Сразу несколько старших войев провыли приказ отступить на внутренние укрепления. Речь уже не шла о победе и о том, чтобы отстоять городок. Выжить бы.

Кор Черный парой оплеух возвратил Вики в сознание. Девушка встала, цепляясь за своего наставника, Влад оказался рядом, поддержал.

– Уходим, – велел Кор.

Отряд человек в тридцать, в основном молодые войи и не-войи, оказался отрезан от остальных. Они шли к дальним воротам, крались между стеной и внутренними укреплениями, пробирались через тела своих и чужих. Алек боялся даже смотреть в Живу и следил только за тем, чтобы Лина была рядом. С другой стороны шел Дим, Алия помогала Владу вести ничего не соображающую Вики…

Восточные ворота оказались взяты. Беричи деловито ломали механизмы ворот, рядом пылала башня.

Алек сосредоточил внимание на Коре, старший вой качнул головой: Их больше, чем нас, раза в три, обходим, – и сделал знак обхода-избегания.

Алек повернулся, чтобы донести сигнал до остальных, под ноги попалась раздавленая турбинка. Рассыпавшиеся свитки были заляпаны кровью.

Молодой вой сделал шаг. И увидел…

Она лежала с разбитым лицом, меж раскинутых ног стоял на коленях здоровяк во власяной кольчуге, возился с ремнем… вжал ее в окровавленную землю, рванул одежду… Еще человек восемь стояли рядом…

Алек провалился в звенящую тишину, мир заволокла кровавая дымка, кожаный плетеный ремень, который так хорошо сдерживал чудовище, лопнул под неистовым напором, и зверь прыгнул через дорогу и ударил одновременно мечом в левой руке, ножом в правой, ногой и мыслью. Трое умерли прежде, чем упали, а здоровяк покатился по земле, истошно заорал…

Крики насильника заглушил страшный волчий вой, Алек даже не понял, что это воет он, испуская древний боевой клич Фременов. Он увел меч противника в сторону-вниз, четко и неторопливо, словно на игровой поляне, объясняя друзьям прием. Юноша не старше его самого наскочил животом на рукоять собственного меча, задохнулся, выпучив глаза.

не буду добивать пусть мучается пусть умирает долго

Криста, которая, казалось, была в шоке или без сознания, вдруг с невообразимой ловкостью подбросила себя и крутанулась на лопатках, сшибла с ног двоих и вскочила, Алек наступил одному на горло, с наслаждением ощущая, как хрящи сминаются под каблуком, второго мимоходом секанул набежавший Дим. Здоровяк все орал благим матом, закрыв лицо руками, по пальцам текла кровь. Попытался встать.

– Еретичка, су… – налитые кровью глаза страшно выпучились, когда Криста всадила ему в бок его собственный нож, – ха… кха… кхааа…

Криста повернула нож, лезвие звонко переломилось, меж колец кольчуги хлынула кровь. Девушка подхватила чей-то меч, и в этот момент они оказались втроем против дюжины.

Яррк вел Алека. Мир проходил через него мощным потоком, показывая уязвимые точки, подсказывая направления ударов, – и Алек использовал Живу, силу жизни, для смерти. Он бил мечом, ножом, локтями, ногами, короткими сильными мыслями, вышибающими оружие, обжигающими лица, ломающими кости. Иззубренное лезвие чужой секиры, направляемой уже мертвой рукой, рассекло ему лоб, клок сорванной кожи свесился на глаза, но Алеку не нужно было зрение. Он шел за своим мечом, забыл о защите, не обращал внимания, когда случайные удары цепляли его, когда Дим или Криста перехватывали и отбивали назначенную ему стальную смерть.

Алек не сражался с врагами – он их просто убивал, полностью отдавшись на волю своего страшного Дара.

Кровь хлестала из его ран, кровь струилась из носа и рта и из уголков глаз.

Свет пылал вокруг него и превращался в нечто себе противоположное, во Тьму, и скоро Тьма затопила весь мир…

Джо услышал чей-то мысленный приказ и перехватил Лину, бросившуюся вслед за Алеком. Обхватив девушку за талию, другой рукой он зажал ей рот и зарычал, когда в кисть впились зубы. Девушка коротко дернула головой, в его глазах полыхнули искры, хрящи носа хрустнули, горло наполнилось горячей кровью. Она стряхнула бы юношу, но тут на ней повисли все остальные. Лина все-таки освободилась, разметав навалившихся на нее войев, как медведь раскидывает охотничьих псов, и страшно закричала, когда Александр упал, обливаясь кровью.

Кор кинул мысль-приказ. Воличи ударили с трех сторон – бросились из озаренных огненными сполохами развалин, как все демоны Базес.

Это был Узел Судьбы, момент постройки будущего. Внимание всех без исключения беричей, что были возле ворот, было устремлено на дерзких, посмевших втроем напасть на всех. Черный угадал, и чаша весов качнулась.

Лина словно восприняла у любимого его Дар, и беричи просто шарахались от девушки, чье гало горело черно-багровым. Она превратилась в наконечник копья этой безумной атаки, Джо и Влад едва успевали защищать ее.

Резня была короткой и страшной.

Мальчишка спас всех.

Войи не бывают мальчишками.

А бывают ли гении Ненависти людьми? – думал Кор, растаскивая тела.

– Ищите, ищите его!

Дим нашелся под третьим трупом, и он был мертв, прикрыв Алека собой.

В теле гения еще теплилась жизнь. Несколько мелких ранений, жуткая на вид, но неопасная рана на голове, рука располосована до самой кости, но сжимает рукоять меча мертвой хваткой, его не сразу узнали – окровавленное лицо было искажено чудовищной судорогой яррка.

И вдруг расслабилось, стало совсем мальчишеским, по-детски красивым, и струйки крови поредели и потемнели, и рука выпустила меч.

– Нет!!! – Лина бросилась на колени, простерла мысль, взяла сердце и стиснула силовыми полями Узора. Припала к губам, вдыхая в грудь воздух, тонкие пальцы впились в ворот и одним движением разорвали власяную кольчугу, как бумагу. Жива запульсировала, текущая кровь унималась, свертывалась, кровь всегда готова слушаться того, кто ей приказывает.

Но это все уже не имело смысла.

Гало вокруг головы Александра потускнело и стало неразличимым.

– Не уходи… не уходи, пожалуйста… – Она трясла его, звала, плакала. Вдруг отстранилась, широко размахнулась и…

Недалеко от Смерти

Он висел в ничто и ждал чего-то, усталый, опустошенный до предела.

Я допустил ошибку. Какую?

Какую-то.

Он пошарил вокруг в темноте и набрал полные ладони пепла. Принюхался… В нос ударил резкий запах сгоревших неважных дел и невоплощенных добрых намерений, запах праха воспоминаний, клятв и обязательств…

Так… Это мой пепел… – Он прочихался. – Пепел меня. Пепел того, что я называю «я». Надо же, как неприятно пахнет.

Моя сущность погибла. Эшта шасса харай, обидно вообще-то!..

Погодите… А кто тогда это думает? Кто ругается? Кому обидно?

Мне обидно, – буркнул кто-то за спиной.

Алек резко развернулся, хватаясь за меч. Он вытянул оружие из ножен наполовину, опомнился и вернул в ножны, узнав говорившего.

Молодец, парень, – со злым восхищением сказал Бог. – Кого ни встретил, тут же за меч хватаешься…

Бог выглядел как молодой парень с седыми волосами и старыми глазами. Он восседал на Престоле Мира, грубо сколоченной трехногой табуретке.

Я что, все-таки умер? – спросил Алек, глядя в лицо Вседержителя – в свое лицо.

Болван, – сказал Бог. – Разве ты не знаешь, что человек бессмертен?

Но я воспользовался ненавистью и…

Позволь мне объяснить тебе, что случилось. – Бог оскалил зубы в злой улыбке, смотрел с презрением. – Ты наполнил себя ненавистью. Воспользовался своим Даром…

Который ты дал мне…

Неверно, я ничего не даю. Ты сам себе дал Дар. Итак, ты воспользовался Даром… вернее, Дар воспользовался тобой, он полнил тебя и вел. И когда ненависть иссякла, в тебе ничего не осталось, и некуда стало идти. Ты опустел и остановился. А неподвижность и пустота…

Это и есть смерть, – сказал умный он.

Верно. – Бог снова криво усмехнулся, откинулся на Престоле, опасно балансируя на одной ножке. «Неужели и у меня такая поганая ухмылка», – подумал Алек. Остается только удивляться, почему та, которая является половиной его… та, которая осталась… девушка по имени… имя имя имя…

Имя упало, как камень, и потерялось в пустоте. Он изо всех сил пытался вспомнить, но здесь нет имен и слов тоже нет.

Смерти нет, – пробормотал Алек. – Смерти нет, когда есть… что?

Слово никак не желало находиться. Бог покачал головой и отвел глаза, словно ему было невмоготу смотреть на Алека. Дать бы в зубы…

Но-но, – возмутился Вседержитель. – Поимей хоть маленько уважения, я ведь все-таки Бог!

По-моему, ты не Бог, а так, недоразумение на табуретке.

Бог стал приподниматься, явно намереваясь задать взбучку дерзкому, но вдруг снаружи что-то случилось.

Бог резко сел, едва не промахнувшись мимо Престола Мира, и напряженно вытаращился на Алека.

И опять что-то произошло снаружи.

Смерти нет, пока есть… – как заклинание, начал Бог, глядя в глаза Алека. – Скажи. Назови слово.

Использование вербализации в мыслетворчестве для лучшего сосредоточения – признак дилетанта, – сказал Алек одно из выражений… кого?

Творю как умею! – огрызнулся Бог. – Всяк горазд критиковать, на себя бы оборотился! Попробовал бы сам сотворить хотя бы парочку…

Он запнулся, глядя на Алека, и в серых глазах мелькнуло что-то вроде зависти, когда в реальности опять губы прикоснулись к губам…

И снова…

Здесь нет имен и слов тоже нет.

Но это имя есть везде, и это слово существует во всех слоях реальности…

Бог поудобнее устроился на табуретке и расслабился.

Молодец, – Он одобрительно кивнул, почти улыбался. – Начинаешь соображать. Ненависть – обоюдоострое оружие, оно убивает и того, на кого направлена, и того, кто прибег к ней, но есть противоядие…

Полог нереальности, похожий на скорбную занавесь, треснул сверху донизу и пропустил девушку. Она кивнула Богу как доброму знакомому и неодобрительно воззрилась на Алека.

Ты собираешься возвращаться или нет? – Она подошла близко, и Алек понял, что он определенно знал ее раньше.

Я не могу…

Ты можешь, но не веришь, что можешь, а значит, не можешь, – сказала девушка. Какое знакомое высказывание…

Но я действительно не могу…

А как же пятеро детей?

Что? – растерялся он.

И тут девушка размахнулась и отвесила Алеку оплеуху, от которой он кувырком полетел в явь.

Кор запалил два факела, влез на башню и огневым письмом поведал осажденным, что сии ворота отбиты у врага. Скоро пришел ответ. Голос боя в городке звучал все тише, воличи стояли в воротах гибнущего города и прислушивались к смерти.

Внезапно раздались частые взрывы гранат, треск выстрелов, боевые кличи и звон стали.

Окружение было прорвано отчаянной атакой, из внутренних укреплений, превратившихся в смертельную ловушку, вышли полесы. Отряды войев образовали коридор, по которому уходили раненые.

Кор вознес благодарственную молитву Старому Зверю, Повелителю Большой Воды, даже непонятному имперскому Космосу, всем богам, духам и демонам, которых знал. Если бы женщин, детей и стариков не отправили бы загодя вон из поселения…

Вой содрогнулся, но на ужас перед неслучившимся не было времени. Он кинул мысль-приказ.

Коридор был снят, войи отступали в строгом порядке, в который раз доказывая беричам преимущество организованного боя. Со стен отступающих прикрыли стрелами отряды Кора Черного и Вало.

Воличи вырвались из гибнущего города. Их не преследовали, проводили стрелами, камнями из пращей и немногочисленным огненным боем.

– Впервые вижу, чтобы пощечина оказала такое действие…

Алека несли четверо, юноша держался на самой границе между явью и навью.

– Меч… – Все шарил вокруг себя, раскачивая носилки, и успокоился, только когда оружие сунули ему под руку.

Джо шел рядом, чувствуя себя голым – плечи не давила привычная тяжесть кольчуги, он отдал броню Кристе. Девушка взяла у Вики ее второй меч, но в случае боя толку от нее было бы чуть. Криста то и дело прижимала руки к животу и сгибалась пополам, кашляла, плевалась.

– Да что с тобой такое? – поинтересовался Джо.

– Я нос одному откусила, – невнятно буркнула посестра, рот ее был полон желчи.

– Да, я видел…

– И проглотила!

Все слышавшие это сплюнули как по команде и так же одновременно вздрогнули, когда Алек засмеялся страшным безжизненным смехом. Он сидел на носилках и смеялся, глядя на Кристу, задыхался, прижимая нераненую руку к груди, изо рта летели брызги крови.

Лина наклонилась к нему, уговаривая лечь, вытирала черные губы. Алек послушался, налитые тьмою глаза уставились в светлеющее небо. Молодые войи несли его, сменяя друг друга.

Перед лесом воличи разделились на несколько отрядов, старшие писали послания и отряжали гонцов. Люди использовали короткую передышку, чтобы дотянуться до своих близких в неблизких поселениях.

Лина вгляделась в Живу, чужую, как никогда, наполненную болью всех воличей и ядовитым торжеством врагов. Она с облегчением увидела маму и сестру, Майнуса, Геража, друзей и просто знакомых. Как мало их осталось…

Она почувствовала на плече руку, узнала по мысленному ощущению Джо. Девушка отодвинулась молча, с трудом разжала пальцы на древках копий. Джо перехватил носилки, так же молча она подошла вытереть мужу лицо.

Алек смотрел куда-то мимо нее, потом вывернул шею, пытаясь оглянуться назад. Друзья поняли, приостановили носилки, повернулись.

Полесья больше не было.

Юноша недолго смотрел на столбы черного дыма. Он сделал знак двигаться дальше и закрыл глаза.

Не оплакивайте своих мертвых, отпустите их. Слезы намочат крылья душ, и им трудно будет воспарить в небо. Лишь детские слезы, свободные и легкие, быстро высыхающие, помогают умершим людям быстрее перевоплотиться. А взрослые слезы задерживают на земле.

Тяжелее же всего слезы невидимые, слезы, которыми плачет душа. Они тяжелее горюч-воды, тяжелее свинца, и удерживают душу на земле вернее, чем грех, неоконченное дело или предсмертный страх.

Книга

Алек открыл глаза, весь в холодном поту, крик не сорвался с губ, но раздались легкие шаги, и на фоне темного бревенчатого потолка появилось девичье лицо. Голубые тени под глазами, царапины на носу, синяк на скуле, губы недавно были искусаны в кровь…

– Очнулся. – Но все равно она была прекрасна.

– Пить… – прошептал одними губами, но Лина поняла, подняла ему голову, поднесла к губам чашу. Он не распознал вкуса, жадно глотая, девушка убрала чашу.

– Все, хорош…

Вода текла по его щекам на подушку. Лина наклонилась, вытерла своими волосами, его сердце захолонуло от нежности.

– Снова сон?

Вместо ответа он выпростал руку из-под одеяла, подергал жену за поседевшую прядку волос. Лина заправила прядь за ухо.

– Еще одна подобная выходка, и я сделаюсь похожей на тебя.

Она наклонилась к нему и поцеловала, отдавая часть себя, в этом поцелуе была истинная сила.

– Хватит… – с неохотой оторвавшись, пробормотала девушка, запахивая рубаху. Верхняя пуговица все норовила вылезти из петли. – Перестань, говорю!

– Почему? – удивился Алек. Лина вздохнула с сожалением.

– Во-первых, ты еще слаб. Во-вторых, здесь вам не тут, мы в гостях. В-третьих…

Он отвел глаза, сглотнул.

– В-третьих, ты уходишь от темы. Что тебе снилось?

Алек покачал головой.

– Что-то страшное, да?

Мы разделим все. Потому что я – это ты, ты – это я, и вместе мы единое, а поодиночке мы никто и ничто…

– Нет, я не силен в предвидах…

Молчание.

– Ну и врунишка же ты, Алек.

– Я видел, как ты дралась, там, когда я почти… Если будешь бросаться в бой так без оглядки, долго не проживешь.

– Кто бы говорил…

– Пообещай мне, что будешь осторожной.

– Это тебе нужно быть осторожным. Твой Дар чуть не прикончил тебя, – сказала Лина. Он протянул руку, их пальцы переплелись, губы встретились. Прошла пара вечностей, и девушка неохотно отстранилась.

Алек поинтересовался, что происходит в мире, Лина пожала плечами:

– Беричи словно обезумели. Все племена объединились, объявили против Еретиков священный поход.

– Против Еретиков? – Алек нахмурился. – А Карриона?

– Империя – ничего. Мы не видели их уже долго. Похоже, они не собираются вмешиваться в нашу свару, посмотрят, чем все закончится.

– А потом прижмут победителя…

– Скорее всего.

Алек поправлялся быстро. Уже через два дня встал и мог ходить, опираясь на палку, все еще не доверяя надорванному телу. Рука заживала, он гулял по Крите, грелся на солнышке, словно старик, и чувствовал себя точь-в-точь как после Избавления. Вот только друзей рядом не было – все пропадали в партизанских и разведывательных рейдах. Кати и Самилла почти поселились в лечебнице, облегчая страдания раненых, Лина была с ними или возилась с малышней. Алек часто гулял по городку вместе с Кристой, которой тоже крепко досталось.

– Ты дурак, – сказала она однажды.

– Поведай мне что-нибудь такое, чего я не знаю, – ответил Алек.

– Причем безнадежный. Бросился спасать меня…

Криста даже шарахнулась, ощутив вспышку его бешеного гнева.

– По-твоему, мне следовало повернуться спиной и уйти?!

– Да, – тихо, но твердо сказала она.

– Оставить тебя этим?! Чтобы…

Он задохнулся от ярости. Криста прикоснулась к плечу, это было как удар молнии.

– Перестань…

Алек сглотнул свой гнев, едва не подавившись им, и буркнул:

– Это что, был еще один урок?

– Нет.

– Какой эштановой тролличьей тети ты там вообще делала?

– На стенах погиб мой отец. Один из первых.

Алек споткнулся и уронил посох.

– Я… прости, я не знал…

Криста повернулась к нему. Он заглянул в глаза девушки, в небесной синеве светилась тьма – как отражение его собственной души.

– Я знала заранее знала что так и будет я видела это понимаешь ты или нет чурбан бесчувственный попросту видела но не смогла предупредить и изменить будущее будь проклят Дар будь проклят Дар будь проклят…

Она задохнулась и смолкла, но не заплакала, вдруг улыбнулась горькой, страшной улыбкой, и Алеку стало жутко. Он впервые чувствовал, как миг настоящего создает будущее, вяжет нерасторжимый Узел Судьбы.

– Сестра.

– Что? – кажется, она вздрогнула.

– Ты не убьешь себя.

– Не собиралась.

– Тогда что это за мысль ты думала две секунды назад?

– Не твое дело. – Криста проворно закрылась, взвихрив в уме поток ложных мыслей. – Не лезь ко мне в голову.

– Ты подумала, что на войне очень часто умирают…

– Нет.

– Я видел твои мысли, и я видел, как вероятность повышается…

– Нет.

– Почти до максимальной. Ты сама себя назвала хаман-войэ. Но я не дам тебе…

Он запнулся, глядя в лицо посестры, которое вдруг стало неверящим, непонимающим. Потом осветилось неподдельной радостью.

– Хаман-войэ… – прошептала Криста, что-то разглядывая в Живе, вдруг засмеялась счастливо и бросилась ему на шею, попыталась поцеловать в губы и промахнулась, чмокнула в нос, дернула за несобранные волосы.

– Эй, братишка, а жизнь-то продолжается! Ну-ка, пошли!

Найти Вики труда не составило, характерный отпечаток неизбежности хаман-войэ ярко выделялся в Живе. Войя была в святилище, одна, и с изумлением посмотрела на вломившуюся компанию. Криста так и не сказала, что ей нужно от девушки, сцапала войю за руку, выволокла из святилища и потащила куда-то.

Алек с трудом поспевал следом, его вели присоединившиеся к шествию Джурай и Лина. Криста даже не подумала постучать, вломившись в дом круга как к себе домой. Войи, риваны и мыследеи подскочили от неожиданности.

– Какой твари Проводника… – начал Майнус гневную тираду.

Криста выпихнула вперед ничего не понимающую Вики.

– Вот!

Люди круга внимательно обозрели Вики.

– И что?

– И то! Мы, люди воличи, Александр, Джурай и Криста, войи, Линета, девица, свидетельствуем ныне, что Виктория Элай больше не может оставаться хаман-войэ! – Криста ловко сдернула красную повязку с волос войи.

– Это еще почему?

– Да вы что, ослепли все скопом?! – поинтересовалась девушка. Вики неуверенно попыталась отобрать повязку, Криста не отдавала.

Первой охнула Верея. Она вскочила, подошла и взяла Вики за руку.

– Ну точно, – сказала она, стараясь скрыть улыбку. – Сейчас она не может быть хаман-войэ. И вообще исполнять обязанности войя.

– О, – сказал кто-то содержательно. И Алек с удивлением увидел, как хмурые лица риванов и старших начинают разглаживаться.

– Да что такое стряслось? – шепотом спросил он у Лины. Она потянула его за рукав, заставив нагнуться, не отводя от Вики странно блестящего взгляда, шепнула на ухо.

– Она беременна.

– Я… – Вики задохнулась, позволила Лине отвести себя к камню. – Я и не думала, я не хоте…

Она прикусила губу, чуть не сказав неправильные слова, беспомощно посмотрела на друзей.

– Я просто… такая…

– Неожиданность, – подсказала Криста, видящая улыбалась до ушей. Они сидели в круге камней в тенистом саду, с неба лилось золото солнца, небольшой ручеек журчал в зарослях, от земли поднималась прохлада.

– Еще какая. А… – Лина не закончила, но Вики поняла вопрос и торопливо мотнула головой, метнулись черные ленты вдовы.

– Нет, – сказала она.

– Но…

– Нет!

– Интересно, как долго ты собираешься это скрывать? – поинтересовалась Лина. – Твоя красивая кольчуга скоро будет тебе мала.

– Не так уж и скоро, – возразила Вики, одергивая на себе кольчугу.

– Ты слышала решение? – Криста прищурилась. – Сымай свое железо, идем, я отведу тебя к женщинам.

Она швырнула Алеку красную повязку. Алек машинально поймал, мгновение непонимающе смотрел на нее, потом уронил и шевельнул пальцами. Заскорузлая от крови ткань вспыхнула чадным пламенем, горела плохо. Молодой вой держал огонь, пока знак хаман-войэ не превратился в горстку пепла, которую развеял ветер. Он перешагнул горелое пятно на камнях и пошел за женой.

Сегодня они впервые были вместе после той битвы. Ночь была совсем особенной, Алек еще не восстановил полностью свои силы, Лина училась быть настойчивой и нежной. Возлюбленные разделили ночь, потом короткий предрассветный сон, а поутру она сказала, что если он способен на это, то способен и еще кое на что.

Алек с радостью согласился. Он не был занят ничем, только выздоравливал и таскал камни и бревна для городьбы – мыслью, конечно, телесно он был еще очень слаб. Тем не менее безделье утомляло больше, чем самый каторжный труд.

– Зря ты вспомнил про каторжный труд, – сказала Лина, найдя его после полудня близ строительных лесов. – Дядя нашел тебе занятие…

– Хвала Космосу… – Алек запнулся, посмотрел на жену, в ее глазах прыгали веселые искры. – Нет.

– Да.

– Нет. Скажи, что ты пошутила.

Лина только вздохнула нарочито сочувственно, покачала головой.

– Мне очень жаль, – сказала она крайне печальным тоном.

Алек сел на бревно, обхватил голову руками и застонал.

Непоседы уже давненько не собирались вместе. Дети ходили потерянные, не плакали, но и не смеялись, перестали веселиться и проказить и только с обычным старанием выполняли обязательные детские работы.

От городьбы люди отселились ближе к центру, и дома стояли пустыми. Кнопка взяла за привычку бродить между неживых домов, носящих на себе следы прошлых штурмов, лазила по паленым крышам, собирала стрелы. Прислушивалась к неумолчному потоку Живы, несущему боль и ярость – эху многих боев на стенах.

Однажды она в который раз убежала к стене и долго плакала в своем тайном месте для слез – большом заброшенном складе.

– Ой!

Кнопка учуяла чье-то направленное внимание, подскочила и ойкнула. Она никак не могла отучить себя ойкать и подскакивать. Резко повернулась и нос к носу оказалась с незнакомой рыжей девочкой.

– Извини, – сказала рыжая. – Я не знала, что это твое место…

Она не стала смеяться, углядев мокрые щеки Эрики. Она просто повернулась и пошла. Кнопка посмотрела вслед, опустилась на землю и закрыла лицо руками. Ощутив прикосновение к плечу, вздрогнула и подняла глаза. Рыжая смотрела сочувственно, ее глаза были полны слез.

– У тебя тоже?.. – спросила она и хлюпнула носом, Кнопка поняла.

– Оба деда, прадед, дядя, тетя, муж сестры и… учитель… – Девочка задохнулась от рыданий. Незнакомка уселась рядом в пыль, обняла.

– У меня тоже… многие. Меня зовут Мона.

Разделенные слезы сделали их подругами. Эрика показывала Моне город, водила по окрестностям и знакомила с остальными детьми. Не всем нравилась «рыжая задавака» – Огневка не стеснялась показывать, что лучше кого-то в чем-то, но Кнопке было все равно. Новая знакомая рассказывала ей о штурмах, о жизни в осажденных поселениях, они вместе играли и работали, стояли на башне, бродили в пустой части города и посещали обязательные занятия.

Шамир был отличным наставником, умел растолковать непонятное, с удовольствием возился с маленькими подопечными. Когда Шамир погиб, он наверняка взлетел на небо быстрее Ангры Владычицы Небес, потому что его оплакивали все дети Далекой Криты.

И неудивительно, что назначенный на замену учитель им заранее не нравился. Будь он хоть какой знаменитый.

– Александр, – уточнила Кнопка. – Вой. И мыследей!..

– Мало ли мыследеев… – буркнул Жедь.

– Ему еще и двадцати-то нет. Ты много знаешь людей, которым не исполнилось двадцати лет и которые уже признаны мыследеями?

– Ну, десяток наберется…

– Не плети, и трех не сыщешь…

– А откуда ты знаешь про нового учителя?

Непоседы набросились с вопросами сначала на Кнопку, потом на пришедшую Мону, но она была лишь на нескольких его уроках и мало что могла сказать об Александре как об учителе. Все рассказы касались в основном боев и штурмов, в которых побывал Александр, дети слушали с открытыми ртами. Жедь все больше мрачнел.

– А ты не плетешь маленько? – поинтересовался он. Рыжая девчонка не торопясь встала, сложила пальцы в кулак и стукнула его в нос.

Жедь где стоял, там и сел, Непоседы опешили. Кнопка схватила за руку Мону, которая пыталась мальчишку еще и ногой пнуть, и девочки побежали.

Бегай не бегай, а остановиться однажды придется. Они забежали в нежилой околоток и спрятались в каком-то проулке.

– Извини, – задыхаясь, говорила Мона, едва не плача. – Извини…

– Да ладно. – Эрика веселилась. – Давненько я не получала такого удовольствия от убегания…

– Я не могу, когда говорят плохо об Алеке… об Александре, – оправдывалась рыжая девчонка. – Он моего отца однажды спас…

– Ой, правда?

Мона подняла взгляд, Эрика вздрогнула. Иногда ей казалось, что подруга старше ее по крайней мере на полвека.

– Он не рассказывал мне, не хотел пугать. Я подслушала…

История была страшной и захватывающей, и в результате девочки опоздали на первый урок Александра.

– Опоздала, Мона. – Эрика ойкнула, когда учитель вышел из тени стены. Девочка тихонько ойкнула опять, так поразила его внешность учителя. Совсем молодой парень со старыми глазами и совершенно седыми волосами. Черные брови на бледном лице, через лоб неровная полоса свежего не успевшего побелеть шрама. Новый наставник был одет как вой, над плечом торчала рукоять меча, рука была в повязке.

– Извините, учитель, я заблудилась. – Мона изобразила что-то вроде поклона. – И со мной еще девочка.

Учитель кивнул, тяжело опираясь на суковатую палку. Серые глаза внимательно глядели на девочек.

– Как зовут твою знакомую?

– Кнопка… – она проглотила комок в горле, – то есть это прозвище, имя – Эрика…

– Дети. – Учитель возвысил голос, хриплый и тусклый, звучащий так, словно войю было больно говорить. – Поприветствуем наших опоздунов…

Дети дружно кивнули, здороваясь на взрослый лад, при этом кое-кто нарушил сосредоточение, и парящие в воздухе камешки закачались в силовых линиях Узора. Учитель покачал головой.

– Гарий, Марина, Савл, Тарек – плохо. Еще раз.

Кнопка села рядом с Моной, украдкой показала Жедю язык и позвала камешек с дороги. Оказывается, долго держать силовые паутинки было довольно непросто, особенно когда на тебя со всех сторон кидают злобные мстительные взгляды.

– Усложнение, – уронил учитель. Мона позвала еще один камешек, потом еще один, еще… Эрика ответила на вызов, перед каждой висело пять камешков… семь… девять…

Структуры нарушились одновременно, и двадцать камешков упали в траву. Девочки улыбнулись друг другу.

– Хорошо, – сказал Александр. Он тоже улыбался неуверенно, словно вспоминая, как при этом надо двигать губами.

После урока Мона и Эрика далеко не убежали, и в результате была спровоцирована грандиозная битва между пришлыми и коренными, в которой победило последнее войско. Верные заповедям не вмешивать взрослых в свои дела, дети сами зашептали друг другу синяки и ссадины. Эрика поссорилась почти со всеми Непоседами, с детьми беженцев не подружилась, лишь перезнакомилась. Были там двое таких же рыжих, как Мона, и Кнопка мимоходом спросила, не родственники ли они ей. Мона сначала удивилась, потом засмеялась, тряхнув огненными волосами, и сказала, что нет. Рыжих звали Шанка и Гном. Светловолосого паренька звали Гарий. Кнопка запомнила в лицо еще нескольких, но окончательно запуталась в именах и прозвищах.

Матери и приемные матери всей Криты долго удивлялись, как это их чад угораздило упасть всем одновременно и столь неудачно. Очень скоро детям запретили находиться в развалинах близ стены, поэтому изучение их стало излюбленным занятием Кнопки и ее команды. Сегодня она бродила с Клопом, Гарием и Шанкой неизведанными территориями, потом разожгли небольшой костерок, пекли полевую картошку и незрелые яблоки.

Эрика издалека уловила чужой недобрый взгляд – уроки Александра пошли впрок. Увидев, что пути к отступлению отрезаны, дети остались на месте. Девочка была довольна собой – она обошлась без подскакиваний, когда часть обглоданной огнем стены рядом обрушилась. Неторопливо обернувшись, она смерила вызывающим взглядом Жедя, игнорируя остальных.

– Ты по-прежнему считаешь, что он хороший учитель?

– Да, Александр отличный учитель! – Мона вскочила на ноги. Жедь едва удостоил ее взглядом, рыжая девочка гневно покраснела.

– Да. Я считаю, что он хороший наставник, – не торопясь ответила Кнопка.

– Тогда у нас небольшие разногласия, – с удовольствием произнес Жедь, разглядывая свои кулаки. Гарий протянул руки, левую Кнопке, помогая встать, правой провел над костерком, запрещая огню гореть. У него это получилось как-то удивительно ловко, угли сразу подернулись сизым пеплом. Четверо встали плечом к плечу в клубах едкого дыма, Клоп хрустнул пальцами, Кнопка приглашающе улыбнулась, шагнула вперед.

И все завертелось…

Кнопка попыталась лягнуть того, кто извлек ее из драки за шиворот, и, кажется, попала, потому что раздалось ругательство, и ее уронили на землю. Следующим пострадал Жедь, его подхватила за пояс и подняла незнакомая девушка. Мона прыгнула в сторону, извернулась и вскинула руку, явно намереваясь нарушить неписаный закон детских драк. Струны Узора звонко лопнули, девочка опустила руку и даже спрятала за спину, шмыгала разбитым носом и глядела себе под ноги.

Рядом с непрошеной разнимательницей стоял учитель Александр.

– Жажду слышать объяснения, – тусклым невыразительным голосом сказал он. Девушка уронила Жедя, он шлепнулся на задницу и издал два-три очень взрослых слова.

– А чего вам-то! – запальчиво выкрикнул он. – Вы нам не учитель, и вообще…

– Ошибаешься, мальчик, я как раз вам учитель, – очень мягко, ласково сказал Александр, и Кнопке захотелось убежать и куда-нибудь спрятаться.

Видимо, у остальных появилось такое же желание. Жедь молчал, глядя исподлобья, вытирал нос рукавом. На лице его Кнопка с удовольствием пересчитала подновленные фингалы.

– Ну, мы это… тренируемся… – нашелся наконец он.

Александр улыбнулся, словно оценил хорошую шутку.

– В таком случае, думаю, вы нуждаетесь в добавочных занятиях, – сказал учитель. – По дэжкейди. Шестеро против четырех, возились неоправданно долго… Завтра утром хочу видеть вас всех на игровой поляне, и советую не опаздывать.

Девушка, не проронившая ни слова, взяла его под локоть, и они вместе ушли.

Предоставленные самим себе дети мерялись грозными взорами, но разрыв-травы уже не хватало для полноценной драки.

Наконец Жедь дернул плечом, давая сигнал к отходу, напоследок смерил отступницу многообещающим взглядом, который Кнопка вернула с лихвой.

– Дети, – сказала Лина тоном своей матушки. Вышло похоже, Алек хмыкнул и охнул, получив кулачком в бок.

– Эй, полегче!

– Прости, – в порядке извинения Лина его поцеловала. – Очень больно?

– Девчонка меня лягнула, и в аккурат по больной руке. – Алек осторожно размял руку. – А Мона-то, Мона! Видела, как она разбрасывала этих здоровых мальчишек! Может быть, попросить Кристу или там Алию присмотреться к ней?

– Пожалуй, они уже заметили девочку.

Александр задумчиво посмотрел на жену.

– Ужели заметили? Она какая-то ненормальная.

– Похожая на тебя. – Лина толкнула его локтем. – Злая, упрямая, несговорчивая, кого же она мне напоминает?

Алек почесал ушибленный бок.

– Не хочешь потренироваться?

– Хочу. Но ты уверен?..

– Я должен вернуться в войи в самом скором времени.

Лина молчала. Алек тоже молчал, они шли рядом, соприкасаясь кончиками пальцев.

– Я… понимаю, – глухо сказала девушка.

– Спасибо, – прошептал Алек.

По прибытии в Далекую Криту Алек сначала жил в травном доме, потом его переселили в дом, где жила приемная мать у каких-то десятиюродных братьев.

Возвращаясь с игровой поляны с Колином, Алек встретил одного из этих братьев, чье полное имя и степень родства он не упомнил, что, однако, не помешало молодым людям скоротать вечерок в компании еще какого-то родича, тоже безымянного, пятым был кувшин с корисом.

Пили без веселия, долго и сосредоточенно, и на пути домой Алека заносило во все стороны. Он заблудился, но на этот раз смог избежать ночевки в собачьей будке.

Утром ему было муторно и неловко перед сестрой, которая нашла его в незнакомом городке и отвела домой. Он лежал на брошенной на пол шубе и слушал, как Даника сердито гремит кастрюлями. Потом подошла, сунула под нос неаппетитное травяное варево. Алек покорно выпил, и остатки вчерашнего вечера сперва яростно зашумели в голове, потом угомонились.

– Спасибо.

Даника стукнула его пустой кружкой по голове, раздалось долгое эхо.

– Эх, братец. – Она шмыгнула носом. – Пожалуйста, не усердствуй так в питии.

– Пожалуйста, не строй из себя мамочку, сестренка, я старше тебя.

– А ты не строй из себя отца. Он, когда ты… ушел… совсем спился, и ты идешь по его стопам.

Алек осторожно кивнул.

– Ты мальчишка еще, – сказала сестра. – Хоть и старше меня. Как рука?

Он неуверенно шевельнул рукой.

– Кажется, ничего…

– Не перетруди. – Она, как больному, помогла ему встать и вернулась на кухню.

– Тебе помочь?

– Сам напросился. Почисти то и это, в эту миску настрогай мяса с ледника.

Они с головой ушли в домашние хлопоты, и Алек поймал себя на том, что ему нравятся обычные дела по хозяйству. В последний раз он этим занимался… ну да, в Мечте, пока не стал учеником.

Как хорошо иногда бывает отставить в сторонку дела войны и обратиться к простым мирным занятиям. Но, нарезая мясо, Алек понял, что держит кухонный нож так, как привык держать тяжелый боевой, чтобы можно было ударить, отразить удар и метнуть.

Он грустно усмехнулся мальчишке, которым был когда-то.

Вы были правы, учителя мои. И патэ Киош был прав, я заплатил детством за умение гонять ветра, прав был Дерек, я отдал юность за смертоносное искусство войя, и наставник Майнус был прав – я отдал себя самого, разменяв на свой Дар.

Кнопка неожиданно для себя самой крепко сошлась с Гномом.

Сначала он показался ей скучным и надменным – все дети беженцев отличались каким-то неторопливым взрослым достоинством. Вскоре дети Криты восприняли у них привычку здороваться так, как здороваются старшие, перенесли с уроков Александра в свое обычное общение.

В своих одиноких скитаниях девочка часто ощущала Гнома в заброшенных домах. Обычно они только посылали друг другу приветы. Когда они встречались вживе, Кнопка всегда обращала внимание на сумку, которую мальчишка таскал с собой. Верная своей привычке знать все обо всем и обо всех (за которую ей от этих всех частенько доставалось), она однажды подглядела за Гномом.

Ей случалось видеть, как мальчики в одиночестве разговаривают с придуманными собеседниками, ругаются и даже дерутся сами с собой, занимаются другими интересными вещами, такими, что тайна Гнома сначала ее разочаровала.

Он читал книгу.

Как и все дети воличей, Кнопка умела читать и даже худо-бедно могла накорябать собственное имя и пару строк. Она по достоинству оценила толщину книги и упорство мальчика и однажды спросила напрямую, что это за книга.

Мальчик рассказал, что книгу подарил ему Александр, и она была настоящим учебником имперского священника.

Кнопка пришла в ужас и потребовала было немедленно уничтожить книгу, но Гном сказал, что Александр сказал, что для того, чтобы победить врага, его надо как следует изучить. Эрика узнала в этом изречении одно из любимейших присловий Шамира, и от удивления истерика прошла, завершившись обычными слезами.

Гном не стал над ней смеяться, дети беженцев редко смеялись и почти никогда не плакали. Мальчик просто ушел, предоставив Кнопке вволю наплакаться в одиночестве. Кнопка шмыгала в оставленную им не очень чистую тряпицу, бездумно разглядывала нарисованные мальчиком в пыли странные символы.

Однажды к Эрике во сне пришла тетя Дайана. То есть Кнопка решила, что это был не просто сон, но явление, и весь следующий день провела в одиночестве, бродя развалинами и пытаясь докричаться сначала до Жемчуг, потом хотя бы до кого-нибудь из недавно ушедших родных.

Но мертвые, как всегда, не спешили откликнуться на зов.

Вместо этого девочка ощутила резкие импульсы чужой живой боли и поспешила туда, откуда шла багровая волна. Нашла Гнома в одном из полуразрушенных зданий, без крыши, с почерневшими стенами. Мальчик сидел на груде раньше бывших крышей досок, неловко подвернув правую ногу, и мрачно исподлобья смотрел на нее.

– Угу, – сказал он и закрыл рукой огромную прореху на штанах.

Кнопка посмотрела наверх, на клок ткани, флагом свисающий с деревянного гвоздя в матице, уважительно присвистнула и поинтересовалась, не нужна ли ему помощь. Мальчик неохотно кивнул.

– Найди мне какую-нибудь палку, – сказал он.

Они вместе добрались до лечебницы, девушка-лекарь, вопреки опасениям Кнопки, не стала их ругать. Туго перетянула растянутую лодыжку, сопроводив напутствием быть осторожнее и легоньким подзатыльником.

А назавтра Гном и Кнопка снова повстречались в развалинах. Сначала детей сковывала взаимная неловкость, но постепенно они разговорились.

Они участвовали в играх, стараясь попасть в одну команду, вместе пытались разобраться в запутанности определений черной книги, как Кнопка назвала учебник священника. Эрика достала Гному чернила и бумагу для выписок, Гном иногда помогал ей в кузнечных мастерских.

Кнопка была рада, что у нее появился хороший друг.

Далекая Крита становилась чем-то вроде столицы воличей. Люди съезжались со всех сторон, стены росли, внутренние укрепления становились все запутаннее, и у Алека болела голова от носящихся в воздухе эмоций. Все вперемешку: усталость, боль, надежда, страх…

Алек посмотрел сквозь и увидел Алию в святилище, где и ожидал. Когда он вошел, девушка даже не пошевелилась. Она сидела, молча созерцая Живу, когда он сел рядом, Алия привалилась к плечу.

– Я скучаю по ним…

Алек кивнул, в который раз потрогал зияющую рану, оставшуюся в его мироощущении. Некоторые раны никогда не заживают.

– Я тоже. И…

– Ты не виноват, – спокойно сказала она. – Он принял решение. Сам, никто не неволил. И я тоже сама выбрала.

Алия подняла голову, прищурилась сквозь стену. Алек тоже ощутил присутствие, такое знакомое и одновременно чужое.

Как они все изменились…

Вошли Криста и Колин, они вели Саведа, парень тяжело опирался на палку, лицо его было перехвачено повязкой, левая рука лежала в лубке. Последним шел Джурай, и Алек поймал себя на том, что смотрит ему за спину, ожидая увидеть идущего следом Дима.

Криста усадила Саведа на скамью, склонила голову к плечу, искоса глядя на Алека, он ощутил струящуюся от нее Живу. Девушка тряхнула гривой светлых волос.

– Кажется, зажило неплохо…

Джурай стер с красивого лица хмурость, кивнул Алеку насмешливо:

– Рад, что ты жив и относительно цел, Дораж.

– Без меня было бы скучно? – фыркнул Алек.

– Точно.

– Насчет этого не беспокойся, Дэвани, – сказал Алек. – Я не доставлю тебе такого удовольствия – напиться на моих поминках…

Джурай невнятно то ли фыркнул, то ли выругался. Алек протянул руку, с готовностью принимая соревнование, и кисть его хрустнула в мощном пожатии. Джурай одобрительно кивнул.

– Ты нам понадобишься. Скоро трудное дело, – сказала Криста, по привычке предсказывая и по привычке не замечая этого. Только когда на нее устремились взгляды войев, она недоуменно подняла брови, досадливо поморщилась. – Что, опять?

– Ну, мы, положим, и без тебя знали, что спокойная жизнь нам не грозит. – Алек рискнул нарушить воцарившееся молчание. Джурай шевельнул пальцами, мастерски направляя Узор, и светильники вспыхивали под его взглядом.

– Алек.

– А? – привычно откликнулся Алек и едва не свалился со скамьи. Джурай никогда не звал его по краткому имени, только по родовому, подчеркивая его пришлость.

Джурай смотрел на него сверху вниз, в его глазах отражалось синеватое пламя светильников.

– Алек… давай побратаемся.

Алек вытаращился, и не он один. С изумлением смотрели остальные войи круга.

– Ты серьезно? – ляпнул Алек от большого ума.

– С такими вещами даже я не шучу, – сказал Джурай.

– Но… почему?

Джурай дернул плечами.

– Если ты не… – Он резко повернулся, пламя свечей заколебалось и пригасло.

– Погоди. – Алек вскочил и встал напротив. Свечи снова горели ярко и ровно. – Конечно. Конечно, я согласен.

Джурай скривил губы в обычной насмешливой ухмылке, которая имела свойство выводить из себя всех, кому была адресована, но сейчас гений увидел боль, которая пряталась под гримасой. Джурай вынул нож, сталь отразила свет свечей и яркая кровь потекла по лезвию.

Алек принял нож, выбрал место на руке рядом с двумя похожими шрамами. После Алия решительно забрала нож, чиркнула возле локтя, передала Колину. Савед, в свою очередь, неловко орудуя здоровой рукой, резанул около лубка и передал нож Кристе, девушка машинально взяла, удивленно посмотрела на остальных. Она не была войей их круга, но все промолчали об этом, и Алия кивнула, выражая общее согласие. Старшая войя даже не стала развязывать рукав, сталь разрезала ткань и рассекла нежную кожу. Рукав мгновенно набряк кровью.

Лезвие уже не сверкало. Кровь капала на пол святилища, и молодые войи услышали тихий слитный гул голосов, веселый смех и горький плач, старые тесхи и победные химны…

Древние Фремены были довольны своими потомками.

Алек поймал себя на том, что напряг внутренний слух, силясь разобрать голос Дима и Дерека в звучании Живы, но эхо голосов уже ушедших растаяло вдали…

«Трудное дело», предсказанное Кристой, длилось неделю, и к концу ее Алек еле стоял на ногах, как и остальные войи отряда Черного Кора. Он наносил внезапные удары по небольшим соединениям беричей, грабили и громили обозы и создавали хаос всеми силами. Войско имперцев встало несколькими большими лагерями, прошло довольно времени с тех пор, как солдаты Каррионы и войи скрещивали мечи.

В последнем столкновении Алек вместе с несколькими легкоранеными вернулся в Криту, но беричи не дали им отдохнуть и выспаться.

В сон ворвался голос рога. Алек вскочил, схватил лук, недавний военный трофей, и выскочил из дома. Пошарил вокруг в Живе, нашел своих, поднялся на стены и только тогда окончательно проснулся.

Сейчас у него не было охоты спорить с мыследеями, отстаивая себе место на Белой башне. Он окинул взглядом позиции врага, потом сделал то же самое, только с закрытыми глазами, ярко ощущая огненные прикосновения ненависти врага. Присмотрелся, нигде не увидел чего-то опаснее наспех собранных пороков. Но огромность войска…

Узор будущего выплетался. Войско беричей потихоньку разделялось на дружины ришей, мечников, копейщиков, лучников… Все-таки болотники кое-что восприняли от своих победителей. Молодой мыследей внимательней присмотрелся к неустойчивой структуре построений беричей. Сейчас любое небольшое воздействие навсегда изменит будущее.

Будь я командиром, подумал Алек, я бы начал сейчас, пока они строятся…

И – точно кто-то подслушал его мысли. Хлопнули ремни, распрямились рычаги пороков, бросая каменное крошево. Люди, почувствовав летящую в них смерть, бросались в стороны, смешивая ряды.

Истерично взвыли вражьи рожки, явно передавая противоречивые команды. Войско беричей пошло в атаку, как в старые времена – все скопом. Пороки болотников метнули камни. Алек увидел траектории смерти и успел изменить несколько так, чтобы крупные камни упали, не долетев до стены. Но камней было слишком много…

Он присел и прислонился спиной к бревнам заграждения.

Хлестнула каменная дробь, Алек почувствовал спиной частые-частые удары по бревнам. Вой рядом с Алеком неосторожно высунулся, получил удар в плечо и свалился в пронизывающие киты туннели. Внизу незнакомая девушка замешкалась, и некрупный голыш проломил ей висок. Бессильно взмахнув руками, войя упала и больше не двигалась. Вики, забыв о щите, тормошила подругу, вставай, пожалуйста, вставай…

Алек поднялся в полный рост, сразу с полдюжины линий смерти пересекло его жизнь. Молодой гений послал навстречу смерти свою волю, камни замедляли полет и вонзались в землю, ударялись в стену. Алек повернулся к смерти спиной и махнул рукой в сторону огромного порока, стоящего на соседней площадке.

Влад удивился, когда рычаг стопора порока, в обслуге которого он был, вдруг самостоятельно вылетел из шестерен. Удивление не помешало ему оттолкнуть Джурая и самому броситься в сторону, рычаг распрямился, порок подскочил на площадке. Камень взлетел медленно, словно раздумывая над своим путем, пролетел над головами воличей, над стеной. Алек простер себя в Узоре и начертал новую траекторию полета.

На таком расстоянии он не мог видеть подробности, но видел. Беричи, возившиеся у машины, брызнули во все стороны. Мальчишка лет двенадцати запутался ногой в ремнях конной упряжи, кто-то бросился его выручать, сумел перехватить путы ножом и отшвырнуть в сторону, сам уйти не успел. Через миг обрушился снаряд, превратил порок и человека в груду окровавленных щепок.

Эдмунд дотянулся мыслью и пережег канаты на одном из пороков.

Алия встала, крикнула приказ и выстрелила, еще с полсотни войев метнули стрелы одновременно с ней, целясь в небо. Алек закрыл глаза и втянул воздух сквозь зубы, собирая себя в себе, и выстрелил последним. Резко выдохнул.

Несильный порыв ветра подхватил легкие древки, стрелы описали крутые дуги и стали падать.

Прямо на еще один порок.

Механики не успели уйти, каждый был пронзен несколькими стрелами. Запоздавшая стрела впилась в дерево, разрезав ремень, порок вхолостую дернул плечом, подпрыгнул и перевернулся.

Беричи шли…

Алия наложила вторую стрелу и кивнула стрелкам, стоящим за их частью стены. Лучники высовывались из-за укреплений, слитно достали стрелы и по команде пустили их лететь.

Со стен били прицельно, из-за стен стреляли навесом, направляя выстрелы в соответствии с командами, которые передавали им стоящие на башнях.

За стенами пошел стальной дождь.

Легко увернуться от смерти, когда враг смотрит над оперением стрелы, целя именно в тебя. Избежать случайной стрелы, направленной вслепую, тоже нетрудно, но тогда Жива говорит об опасности позже.

Беричи окончательно смешали ряды, шарахались в стороны, но стрел и камней было слишком много, и летящая смерть собирала свой щедрый урожай.

Проди улыбнулся Максу.

– Отличная задумка, парень, с навесной стрельбой.

Юноша кивнул, он был бледен, как Ночной Хозяин. Кати стояла внизу, выпускала стрелу за стрелой, которые проходили в паре локтей над головами стоящих на стенах.

Немного выше, передал Макс. Кати кивнула, по ее щекам текли слезы, застилая взор, но зрение было не нужно, она смотрела его глазами и стреляла без передышки, тетива больно хлестала даже через рукавичку лучника. Макс потер левую руку, расчесал мозоль от тетивы, остро чувствуя боль девушки. У Кати нежные руки, тонкие пальцы, привыкшие держать хирургический нож, не лук, отмерять зелья, а не поправку на ветер…

Со стен полетели гранаты, камни, тяжелые дротики. Проди перегнулся через бревна, отбил мыслью летящий ему в лоб камень и бросил огонь в замаскированный ров. Встала стена огня, отрезая первые ряды беричей, вторая волна нападающих с разгону влетела в пламя, задние ряды напирали, сталкивая своих в смерть.

Беричи все же сумели пройти через одни из малых ворот. Ворвавшихся в крепость встретили пущенные почти в упор стрелы. Беричи откатились, оставляя на внутренних укреплениях раненых и мертвых, стали наступать вновь, и тогда Верея запрокинула голову и испустила заунывный волчий вой.

Даже не проследив, как исполняется ее приказ, войя прыгнула со стены, успела выстрелить из громобоя и метнуть нож. Веревка обожгла руку через рукавицу, Верея без разбега перемахнула ров, едва не свалившись в следующий, под ноги выкатился кто-то страшно обожженный, женщина взмахнула мечом, избавляя от страданий.

Мальчишка, чем-то напомнивший Алека, широко размахнулся и заорал, когда его рука, все еще сжимающая секиру, упала ему под ноги. Верея ударила пальцами в горло, увернулась от падающего тела.

Берич в дымящейся одежде налетел на нее, но споткнулся о тело, перекатился, вскочил и напоролся на меч Вереи, нанизав себя почти до самой рукояти. Женщина пинком сбросила врага с клинка, с досадой посмотрела на рукоять ножа, торчащего пониже левой груди.

Попалась, как девчонка.

Она успела убить следующего нападавшего, на пару с кем-то прикончила еще одного. И только тогда упала.

Бок жгло попеременно огнем и холодом, женщина зажала рану рукой, второй пытаясь дотянуться до меча. Пальцы хрустнули, когда на них обрушился каблук, боли она не ощутила. Подняла взгляд – над ней высился огромный берич. Он что-то прорычал, меч взлетел, задел острием облако и стал падать.

Войя не закрыла глаза, она хотела видеть свою смерть.

Из груди великана одновременно выросли четыре оперенные палочки. Он не замедлил смертельный замах, но Верея успела потянуться мыслью. Сталь глубоко вонзилась в землю так близко, что женщина ощутила запах крови на клинке. Тело обрушилось на нее, и мир померк, единственное, что от него осталось, это запах стали, запах крови. А потом она снова увидела небо.

Труп врага спихнули, подхватили женщину под мышки и вздернули на ноги. Кто-то крикнул остановить кровь, кто-то, не мелочась, приказал Живе так, что весь левый бок взялся коркой и ток крови замедлился не только из раны, но и в теле, войя ощущала, как в сосудах свертываются тромбы.

Изо рта ее хлынула кровь, мир заволокло бурое марево, хотелось свернуться в клубок и умереть. Чего они со мной возятся, вяло подумала Верея, послушно переступая ногами. Я умру или останусь калекой на всю оставшуюся недолгую жизнь.

Пару тысячелетий ее волокла куда-то свита Ночного Хозяина. Потом могучая мысль перебросила через огненную реку, и все куда-то делись, наконец оставив ее в покое.

Верея прислонилась к горячему дереву, подумала, что наконец-то отдохнет, и оглянулась вокруг. Поздравила себя – задуманная старшими войями хитрость удалась в полной мере.

Беричи проломились в нарочно плохо укрепленные ворота, попались на стрелы и вышли из крепости, преследуемые по пятам свежими силами. Болотники устремились на наглецов, но отряды не приняли долгого боя, вернулись в крепость, и малые ворота мгновенно заложили бревнами и камнями.

Войя посмотрела на кое-как сбитый строй беричей, наступавший на нее. Ничего уже не было, ни воли, ни сил, только упрямство, и войя кое-как подняла меч, прихваченный к запястью кожаной петлей.

Посмотри вверх.

Войя посмотрела. Веревка соструилась вниз, мягко задев ее по макушке, проделась под мышки и сама собой завязалась.

Верея выпустила меч, ухватилась за веревку и приготовилась вознестись.

– Давай! – рявкнула Криста так, что Алек едва не рванул веревку изо всех сил. Сразу полдюжины человек пытались тянуть медленно и ровно, но войя все равно поднималась рывками.

Алек услышал чужую боль, и подъем застопорился. Криста крикнула, чтобы держали ровно, и перемахнула хищно торчащие колья. Алек выпустил веревку, метнулся к ней и едва не свалился следом. Девушка зацепилась ступнями за внешнюю поперечную перекладину, повиснув как летучая мышь, протянула руку и мысль.

Стрела, которая буквально прибила ногу Вереи к бревнам, преломилась, и молодая войя сняла ногу с древка. Верею продолжали поднимать, Криста висела, Алек отводил летящую в них смерть, но все-таки одна стрела скользнула по кольчуге девушки и вонзилась в бревна. Войя покачнулась, одна ступня сорвалась с ненадежной опоры. Алек попытался поймать Кристу мыслью, но понял, что обилие векторов внимания и контроля превышает его возможности. Одна стрела летела прямо ему в лицо, другая в Кристу. Он не смог изменить траекторию второй стрелы, но смог потянуться мыслью и ударить сестру по пяткам.

Девушка, не вскрикнув, полетела вниз, через мгновение в то место, где она была, впилась стрела и задрожала, как от бессильного гнева.

Стены были достаточно высоки для того, чтобы Криста по-кошачьи извернулась и смогла приземлиться мягко, но падение все равно оглушило девушку. Перед своим отчаянным броском она сбросила перевязь с мечом и теперь оказалась с ножом одна против десятков.

Это уже было раньше.

Алек, не заботясь о защите, высунулся, простер мысль и заплел войю линиями Узора.

Криста какое-то время пыталась сопротивляться, потом взмыла в воздух, как брошенный из порока камень. Туда тут же набежал берич, его богатырский замах пропал впустую, секира вонзилась в бревна, и он ударился лицом о топорище своего оружия. Алия уронила на голову болотнику камень.

Криста взлетела высоко, едва не попав в сплошной поток стрел, посылаемых воличами. В верхней точке полета Алек стер контроль из Узора.

Девушка упала на стену и принялась тщательно ощупывать себя. Алек сел где стоял, сраженный страшной мысленной усталостью, и смотрел, как целитель хлопочет около бесчувственной Вереи. Бой шел словно где-то вдалеке, превратившись в навязчивый шум в ушах, вроде того, какой бывает, когда на войских тренировках несколько часов сидишь в воде, дыша через соломинку.

Беричи опять подошли к стене и опять отхлынули, оставив мертвых и тяжелораненых, набежали снова. Вверх полетели «кошки», петли, длинные лестницы цеплялись крюками. Сидеть и отдыхать стало некогда.

Алек опасно перегнулся через колья, рубил веревки, прикрываясь щитом, шальная стрела царапнула плечо. Молодой вой уронил щит, тяжелый деревянный кругляш полетел вниз и зашиб нескольких атакующих.

Криста безуспешно пыталась перерубить толстые крючья лестницы. Беричи проворно карабкались, самый верхний сжался, намереваясь ткнуть ее копьем, девушка бросила топор движением кисти, без замаха. Оружие отлетело, ударившись в подставленную мысль, и копье метнулось Кристе в лицо.

Джурай оттолкнул ее и подставил щит, держа обеими руками, страшной силы удар проломил окованное медью дерево, наконечник замер в пяди от лица юноши. Берич протянул руку назад и ему дали новое копье. Джурай стряхнул с рук петли бесполезного щита, обломки повалились на голову беричу. Джурай схватил копье за оскепище, дергая на себя. Не ожидавший этого враг выпустил оружие, в следующий момент ему досталось тупым концом собственного копья. А потом и острием.

Копьеносец обвис на руках своих товарищей, со стороны казалось, что он, оскалившись, грыз наконечник копья. Криста снова высунулась, изо всех сил взмахнула мечом и прорубила несколько верхних ступенек лестницы.

И тут грянул взрыв.

Стена вздрогнула, и обороняющиеся уселись на мостки. Беричи так и не научились делать бомбы. Очень похоже, что сами подрывники не успели вовремя убраться из зоны взрыва. Пролом оскалился щепками, дерево горело, чадила разбрызганная горюч-вода. Через огонь и черный дым на полуразрушенные киты лезли враги.

Джурай засмеялся, руки его были изранены, но глаза блестели весело и дерзко. Он отер кровь о свою одежду, помог Алеку навесить щит через плечо левой руки и взялся за меч.

– Пошла потеха, – сказал молодой вой, подмигнул Алии. Девушка выпустила последнюю стрелу, не торопясь отложила лук и тоже обнажила оружие. Алек встал слева, они повернулись к полю спиной.

Лучники, что были за стеной, дружно метнули стрелы, никто из первого ряда нападающих не уцелел. Потом нижние отряды ощетинились мечами и копьями. Алия сиганула со стены, подавая пример, и за ней спускались остальные, ворвавшиеся в Криту оказались в кольце. Алек решил повременить с лихими прыжками, спустился по канату и сшиб с ног берича.

Похоже, он намеревался добить раненого. Тот лежал под сваями, волосы заливала кровь, но Алек разглядел свечение упрямой жизни. Сбитый с ног поднялся, мотая головой, Алек шагнул вперед – добить, но был вынужден броситься в сторону, пропуская две пущенные почти в упор стрелы. Еще одна стрела свистнула так близко, что взъерошила волосы на затылке, четвертую поймал щитом. Алек дернул плечом, и тетива на луке стрелка звонко лопнула, ударила его по лицу. Отбросив бесполезный лук, он бросился вперед, размахивая мечом и закрывая цель второму лучнику. Тот выругался и тоже достал меч.

Алек держал ярость в узде, стараясь быть спокойным, что удавалось плохо. Трое его супротивников были мужчинами лет на пять постарше его, но явно уступали в мечном мастерстве. Полагаясь на свою силу, беричи в боевом азарте перли вперед и мешали друг другу, молодой вой без особого труда блокировал их наскоки, уворачивался от мощных, но неумелых ударов, подставлял щит. Левая рука, замотанная невесть в сколько слоев ткани, отзывалась тупой болью. Сражаться правой было непривычно, но скоро он приноровился и, поняв, что троица приустала, сам пошел в атаку.

Кто-то из противников, вой даже не понял кто, попытался нарушить его равновесие. Алек отскочил от импульса и направил свою мысль, носатый парень споткнулся и помешал второму, меч Алека метнулся вперед и чуть коснулся горла того, что был слева. Возвратным движением отведя все три меча, клинок Алека вернулся в защитную стойку среднего горизонта.

Атакующий слева мешком свалился под ноги своим товарищам, те оторопели, и Алек выбросил меч вперед. Берич успел увернуться, меч скользнул по кольчуге, Алек получил удар в лицо и свалился.

Он видел, как двое шагнули добить, но над ухом грохнуло, обожгло порывом раскаленного воздуха. Тот, которого он защищал, пришел в себя и пальнул из громобоя. Один берич завалился, второй взмахнул мечом. Алек подхватил мыслью оброненный меч, сталь налетела на сталь и оба меча улетели прочь.

– Все никак не подохнешь, Высник?! – прохрипел берич, меч прыгнул ему в руку. Клинок завис над ним, Алек вскинул щит, и щит раскололся пополам. Враг вновь воздел меч, Алек удержал взглядом, болотник рычал, пытаясь продавить силовую стену. Алек отпустил Узор и одновременно ловко пнул в голень. Противник свалился поперек Алека, и они стали кататься по земле, пустив в ход кулаки, колени, пальцы и зубы, пока молодой вой не сообразил, что душит мертвое тело – в боку берича торчал нож.

– Ничо-то ты без меня сделать не могешь… – Джурай весело скалился, спихивая труп с побратима. Помог встать, Алек стряхнул с левой руки петлю щита и позвал в руку меч. Сталь сама метнулась вверх, о клинок звонко разбился обожженный глиняный катыш. Берич взмахнул кистенем, Алек подставил меч, цепь обмоталась вокруг клинка, Алек повернул оружие вниз приемом, которому научился у Кристы. Лицо берича оказалось совсем близко, гений увидел мутные от бешенства глаза врага, колотящуюся жилу на виске, пену на усах. Он мощно двинул мечом.

Сначала на землю посыпались звенья перерезанной цепи. Потом на ноги хлынуло теплое и тяжелое, ударил дурнотный запах. Потом обрушилось тело. Алек перепрыгнул человека, уже переставшего им быть, Джурай взмахнул мечом, короткое движение было исполнено милосердия, и враг перестал пытаться запихнуть руками в себя вывалившиеся внутренности.

Алек помог встать раненому войю. Джурай окинул мыслью поле боя, нашел друзей, и трое войев стали прорубаться к ним…

Бой был долгим и изматывающим, кончился, когда кончился день, и Алек не держался на ногах. Воличи всю ночь тушили пожары, латали стену и ворота. Серьезно раненный Проди лежал в лечебнице, и руководить восстановительными работами взялись Эдмунд, Руста и Верея.

Разведчики, отправившиеся следом за отступающими, проследили, что изрядно поредевшая армия болотников отступила в болота.

– Это не те, – сообщил Кор. – У тех, что взяли Полесье и сожгли Оххому, на знамени была такая закорюка, а у этих – этакая сикорака, и начальники другие.

– И дерутся они по-другому, – сказала Верея. Протянула веревку через механизм лучны, с трудом действуя одной рукой, вложила в желоб стрелу.

– С вашей раной надо лежать, – сказали одновременно Кор и Руста.

– В кургане належусь, – огрызнулась войя, поправляя повязку. Перехватила мужские взгляды и запахнула разрезанную куртку, не особенно, впрочем, торопясь. – Обязательно было портить хорошую вещь?

– Если тебе целость куртки дороже, чем целость собственной шкуры, то в следующий раз перед боем раздевайся, прежде чем тебе пропорют бок…

Макс стоял, опираясь на станину лучны, хмуро смотрел в ту сторону, куда ушли беричи.

– Если бы у нас было больше людей, если бы мы не так устали…

Он замолчал, когда понял, что внимание окружающих обращено на него. Обернулся и встретил взгляды старших.

– Продолжай, – сказал Эдмунд.

– Мы могли бы догнать их. – Макс сглотнул, бывший Избавленный не привык находиться в центре внимания. – Догнать и перебить всех.

– Зачем? – поинтересовался кто-то.

Макс помолчал, обдумывая вопрос.

– Людям нужна победа, – сказал он наконец. – Хоть малая, но победа. Сегодня мы всего лишь успешно отбились.

– Остальные тоже так считают? – спросила женщина.

Макс пожал плечами.

– Большая часть воличей ждет, что вы очень скоро поведете войев в наступление.

– Алек тоже так считает? Где он, кстати? – поинтересовалась она.

– Он хотел идти в разведку…

– Хотел?

– Но я запретил…

Эдмунд увидел предопределенность и улыбнулся.

– …велел ему отдохнуть.

Мастер кузнец вспомнил, что седой парень таскал камни на правых от ворот китах, пока у него не пошла кровь носом, и его отправили отсыпаться. Верея только головой покачала.

Жива и все чудеса ее! Он после боя еще и камни таскал!

– Где?

– Сейчас. – Макс завертелся на месте, присматриваясь. – Ага, вон там…

Верея отправилась в указанном направлении и по запаху мысли набрела на сеновал, превратившийся сейчас в сонное царство. На застеленной плащами соломе вповалку спали десятка два молодых войев. В воздухе вилась сиреневая усталость и багровые страхи прошедшего боя. Женщина одним вдохом втянула в себя ночь и резко выдохнула, сдувая прочь дурные сны, стянула сапоги, перевязь меча и тоже зарылась в сено.

Здесь ее и нашел Гном, отправленный Диром на поиски старших войев. Ученик и помощник Майнуса собирал совет.

Верея покосилась на Алека, спящего в объятиях девушки. Без особого удивления признала племянницу старика. Ладно, пусть их, потом…

Влад завидовал.

Он ничего не мог с собой поделать, он смотрел и завидовал. Эти двое были так красивы… Лежали, обнявшись, Алек одной рукой прижимал к себе Лину, вторая даже во сне сжимала рукоять меча.

Молодой кузнец сделал шаг по соломе и открыл было рот, Алек проснулся мгновенно, в серых глазах не было и тени сна.

– Что?.. – произнес одними губами.

– Тебя старшие желают видеть.

Алек беззвучно сообщил, что он думает о старших и об их желаниях, и стал осторожно выпутываться из волос Лины. Она что-то пробормотала, цепляясь за него, но не проснулась.

Друзья спрыгнули с сеновала, Алек поглядел насквозь и безошибочно отправился в дом, где ныне заседал совет.

Дом этот вовсе не был круглым, но столы в нем все же выставили полукругом. Алек уселся на табурет в центре, взгляд его скользнул по старшим, то и дело проваливаясь в пустоту. Война надергала дыр…

Здесь сидел Клайден. Тут был бы старик Хархан, его место рядом с Майнусом никто даже и не помыслил занять. Верея откинулась назад, опираясь о стену, казалось, женщина дремала. Рядом с ней пустота зияла как рваная рана – Дайана, лучшая лучница воличей, пропала вместе с одной из разведывательных групп, отправленных в болота. На месте Текки должна была быть Рита, но целительница присутствовала на советах крайне редко. На месте Микаха…

Алек самым непозволительным образом открыл рот и вытаращился. Макс хмуро улыбнулся ему с предпоследнего места в ряду, пожал плечами, словно извиняясь – мол, так вышло. Молодой вой подобрал челюсть – а чему он, собственно, удивляется?

Рита за столом обмакнула перо в чернила, и на Алека со всех сторон посыпались вопросы. Он рассказал о бое, о том, скольких врагов убил, о самых достойных соперниках. Спрашивали буквально обо всем, заставляя вновь пережить все моменты сражения…

Гном был сыном девушки с болот. Невольница, данная в порядке обычного оброка, скоро понесла ребенка от свободного. По обычаю, она была бы свободна после рождения, но смерть освободила ее раньше, и ребенка извлекли из мертвого чрева. Отец принял мальчика, но ровно через три года погиб на осенней охоте.

Шанка, тоже круглая сирота, была на год младше Гнома, дочерью сестры его отца.

Ответственность за детей разделили связанные некровно семьи, в которых воспитывались мыслетворцы и войи.

– Ну и зачем ты мне это рассказала? – спросила Кнопка.

Далекая Крита была готова к отражению нового нападения. Со стороны реки внезапной атаки можно было не опасаться – преодолеть мало не тысячу шагов водной поверхности незаметно смог бы один человек, два или три, но не десяток. На всякий случай старшие велели скосить на болотистом берегу траву и камыши. После трех дней на солнце трава высохла, и из нее плели циновки и шары, которые можно было пропитать горючей смесью и пустить на головы врагам.

За этой обычной детской работой Мона рассказала подружке историю Гнома.

– Так зачем? – снова спросила девочка, простирая мысль, и нововыплетенный шар покатился в общую кучу.

– Потому что он тебе нравится, – сказала Мона.

– Откуда?.. – Эрика чувствовала, что щеки ее наливаются багрянцем. – С чего ты взяла?

– С того… – Мона посмотрела ей в глаза, и Кнопка снова поймала себя на том, что прикидывает, на сколько десятилетий подруга старше ее.

– Я ж не слепая. – Мона хихикнула, и наваждение схлынуло, Кнопке захотелось треснуть ей по шее. Чтобы не поддаться искушению, девочка подула на изрезанные пальцы и взяла следующий пучок тростника.

– Ты ерунду говоришь.

Мона только улыбнулась. Кнопка посмотрела туда, где сидели Гном и Шанка. В Непоседах двоюродные брат и сестра занимали особое положение. Они приятельствовали со всеми, но дружили лишь с немногими. К тому же были помощниками учителя, и зачастую Александр передоверял им некоторых не успевающих учеников. Дети, не в силах управиться с каким-нибудь сложным приемом и стесняясь обратиться к наставнику, бежали к рыжей парочке.

Дети пользовались авторитетом, и не было такой детской каверзы и выходки, истоки которой при вдумчивом взрослом расследовании не приводили бы к ним…

Сейчас рыжие выплетали какую-то сложную конструкцию, похожую на перееханного телегой василиска. Гном почувствовал взгляд, вскинул глаза и улыбнулся Кнопке.

Эрика вернулась к плетению, чувствуя на себе внимательный взгляд подруги. Потом исподтишка снова бросила взгляд на Гнома, который уже не смотрел в ее сторону.

Зато смотрела Шанка. Она толкнула двоюродного брата в бок и что-то ехидно сказала. Гном удивился, потом засмеялся, потом взглянул на Кнопку и оборвал смех, глядя на нее так, словно увидел впервые.

Покраснели они одновременно и одинаково.

В следующие несколько дней Кнопка и Гном были так вежливы друг с другом, что у учителя Александра лопнуло терпение, и он велел им немедленно помириться.

Случайно встречаясь в городке или в развалинах, издали вежливо раскланивались. Мона не уставала подтрунивать над подругой, Шанка тоже не давала братцу покоя, и еще больше изводили его мысли, от которых ночами он ворочался с боку на бок, не мог заснуть.

Однажды вечером Гном прогуливался около стен и наткнулся на объект своих ночных размышлений. Он в панике оглянулся, но отступать было некуда.

Иди вперед и посмотри в глаза своему страху, советовал Майнус, тогда он потеряет силу.

Гном пошел вперед и посмотрел в серые глаза своего страха. Кнопка ответила задумчивым взглядом.

– Привет, – сказала.

– Привет. – Ну вот, пока ничего ужасного не случилось.

– Можно я кое о чем тебя попрошу?

Гном покраснел, оглянулся вокруг, никого не обнаружил и нерешительно кивнул. Кнопка подошла поближе, дала знак наклониться и прошептала в алое ухо.

Гном замер столбом, изумленно глядя. Потом откашлялся:

– Ты серьезно?

– Да.

– Но почему…

– Жедь, – сказала Кнопка зло. – Все никак не может себе простить, что я лучше его по тем урокам. А позавчера та, которая нас учит письму и счету… да, Кати… сказала, что он должен помочь мне…

– И ты не хочешь, чтобы он тебе помогал, – усмехнулся Гном.

– Ясндело, не хочу!

Гном развеселился.

– Только если растреплешь кому… – прошипела Кнопка разъяренной кошкой. Мальчик посмотрел с таким выражением оскорбленного достоинства, что ей стало стыдно.

Впрочем, не настолько, чтобы она стала извиняться.

– А ты бы хотел, чтобы тебя назвали слабаком – хоть в чем-то – и посоветовали обратиться к Жедю?

– Нет. После тебя он самый большой задавака.

Кнопка посмотрела удивленно, Гном улыбался. Она неуверенно улыбнулась в ответ, сообразив, что это была шутка.

– Я помогу, – ответил он.

Руки сами хватались за ветви, ноги знали, куда им вставать. Ветви, отполированные многими прикосновениями, были гладкими, не скрипели. Кнопка долезла до стельги, скользнула в проем, двигаясь неслышно, Гном сидел к ней спиной. Девочка стала подкрадываться.

– Добрая ночь, – сказал Гном, не поднимая глаз от книги.

Кнопка разочарованно вздохнула:

– Как ты меня услышал?

– Не услышал. Почувствовал, что ты смотришь мне в спину.

– Научишь?

– Повзрослеешь, само придет. – Гном помолчал. – Принесла?

– Принесла. – Кнопка села рядом, полезла за пазуху, под свет луны явились с риском для жизни добытые в кузнечных мастерских листы бумаги, бутылек чернил и несколько свечей.

– Хорошо. Покажи, как ты держишь перо…

Кнопка подумала, что где-то уже слышала подобные интонации, а в следующий момент вспомнила об учителе Александре.

Она зажгла свечи, покрепче взялась за перо, окунула в чернильницу, сразу ляпнув кляксу на новую рубаху, и тщательно нацелилась на лист бумаги.

Полетели дни учебы.

Утром Кнопка работала на подхвате в кузнечном околотке, после обеда шла на игровую поляну на уроки мыследейства, письма, счета, потом занималась обычной детской работой. В последнюю четверть пути солнца по небосклону дети были свободны и делали кому что в голову взбредет.

Теперь Кнопка пропускала обычные вечерние собрания и игры. Гном оказался суровым и требовательным учителем. Пару раз даже доводил Эрику до слез, они ссорились на целый день, к вящему удовольствию Моны и Шанки («милые бранятся», говорили они).

Но день проходил, полный забот и работ, едких запахов в кузнечных мастерских, арифметических примеров или грамматических писаний, и Эрика снова шла кружным путем к дому-на-дереве.

Где ее уже ждал Гном.

До полной луны, казалось, можно было достать рукой, было достаточно светло, чтобы читать вовсе без свечей – или писать.

Гном сидел, свесив ноги из дома-на-дереве, и читал черную книгу. Кнопка сидела рядом и, прикусив от усердия язык, выводила на бумаге ровные закорючки.

Перо соскользнуло и брызнуло чернилами. Кнопка с досадой отодвинула писанину. Гном мимоходом оценил ее творение:

– Неплохо. Лучше, чем вчера, – и вернулся к чтению.

– Жуть, – буркнула Кнопка, поплевала на рукав и принялась тереть нос, скосив глаза. – Не представляю, как в этой ихней империи – чтоб на нее молот Амара упал – учились учитель Александр и остальные его ребята, если большую часть времени их заставляли заниматься этаким бессмысленным делом…

Которое ее так и подмывает бросить к эштановой тролличьей бабке, но в этом она нипочем не признается. Цеховому работнику, особенно мастеру, надлежит хорошо знать грамоту, и точка.

Мачеха Эрики Хлоя была мастером кузнецом и химиком – занималась порохом, кислотами и ядами, обработкой железа и дерева для громобоев. И Кнопка всегда знала, что пойдет по следам приемной матери. Девочка уже умела делать детские петарды и боевые капсюли для бомб, правильно собирать и обрабатывать разрыв-траву, а однажды ей доверили смешать составы для фейерверков в честь праздника Сполоха.

То, что из этого получилось, было достойно песни…

Кнопка неплохо умела драться, а один раз даже стреляла из громобоя. Скоро ей исполнится одиннадцать, начнется второй возраст… Ее наконец станут принимать всерьез, учить настоящим цеховым тайнам, и темному искусству войев – ратиться на мечах, стрелять из лука, направлять мысль для защиты и нападения…

Кнопка поворчала еще немного на тему, что если ей и дальше придется так часто пользоваться едучей водой, которой оттирала чернила с рук, то скоро останется и вовсе без кожи на пальцах. Но Гном не выказал сочувствия, Кнопка вздохнула:

– И за что мне такие мучения? – и снова придвинула к себе листы.

Плечи ныли, изрезанные тростником пальцы болели хоть выбрасывай их. Кнопка еле влезла в дом-на-дереве, подула на ладони:

– Ветер-ветер, возьми мою боль, унеси за тридевять земель, туда, где всегда лежит белый снег, где живут белокожие люди с белыми волосами и белыми глазами. Ветер-ветер, отдай мою боль… – Детский стишок-заклинание призывал отдать боль белокожим северянам, белым медведям или снежным змеям, но Кнопке вдруг показалось это нечестным. Она вздохнула. – Ладно, ветер-ветер, оставь мою боль мне, как-нибудь перетерплю.

Надо бы попросить Гария зашептать, он не откажет, но после того, как она вчера вместе со всеми дразнила его Тролликом, обращаться к мальчишке было неудобно.

– Почему я всегда раньше говорю, а потом думаю? – спросила она ветер.

– Вот именно, почему?

Кнопка подскочила, едва не свалившись с дерева. Оглянулась.

– Тьфу тебя, я чуть вниз не грохнулась!

– Я бы поймал. – Гном уселся рядом. Этот бы поймал, запросто, так, как Алек ловил ту девушку, прыгнувшую со стены.

– Думал, ты не придешь…

– Чего? – удивилась Кнопка. – Из-за того, что мы… ну, поспорили днем?

– Да не… Сегодня Кати тебя похвалила.

Кнопка уселась рядом с ним, вспомнила выражение лица Жедя, когда Кати похвалила ее за чисто выписанные иеро и его за то, что помог.

Кнопка удивленно потрогала свои чувства и обнаружила, что, помимо гордости за свои успехи, испытывает грусть.

Почему?

Их с Гномом встречи подошли к концу.

Кнопка поерзала, садясь ближе к мальчику.

– Гном.

– А?

– Спасибо…

– Всегда пожалуйста. Учитель Александр говорил, что нужно помогать друг другу.

– Это говорил учитель Шамир.

– Наверное, все учителя это говорят… – Гном отвернулся и Эрика вдруг поняла, что ему тоже жаль, что их уроки закончились.

Дети сидели на стельге, свесив ноги в темноту, грызли прихваченные из чужого сада яблоки и молчали.

* * *

– Эй! – Кнопка встрепенулась.

– Что? – На всякий случай Гном отодвинулся.

– Там что-то… кто-то… – Она замолчала, глядя напряженно в темноту.

Раздался лихой посвист и знакомый насмешливый голос:

– Тили-тили-тесто, жених и невеста!

Кнопка зарычала, и яблочный огрызок полетел в темноту. Там ойкнули, и послышался торопливый удаляющийся топоток.

Гном засмеялся.

– Неплохо, кажется, ты поняла, как определять чужой направленный взгляд.

Кнопка тоже фыркнула.

– Благодаря подсказкам твоей черной книги и учителю Александру, но все же в большей степени Мирке, которая скоро разнесет по всей Крите, что мы тили-тили-тесто, жених и невеста! – Кнопка остро ощутила жалость к себе, чтобы одолеть это чувство, принялась беспечно напевать дразнилку: – Тили-тили-тесто…

Гном странно посмотрел.

– Сколько тебе лет? – спросил мальчик.

От удивления Эрика даже не ощетинилась, ответила честно:

– Десять с малым. А что?

– Мне двенадцать с половиной. – Гном вздохнул, словно до крайности удрученный собственным возрастом. – Кажется, я буду с нетерпением ждать, когда ты повзрослеешь…

Он позвал в руку канат и махнул со стельги, скользнул в темноту. А Кнопка долго сидела на месте, словно пораженная молнией. Сердце колотилось где-то у горла, девочка поняла, что мир закружился вокруг нее. Скрытая суть событий вдруг показала себя, и Эрика впервые в своей недолгой жизни увидела Узел Судьбы, момент, который решает, каким быть будущему.

Потом он вел себя так, словно ничего не произошло, и Кнопка решила последовать его примеру.

Мона помогала ей в кузнечных мастерских. В последнее время она перестала подначивать подругу, Эрика не знала, к добру это или к худу. После того как Огневка расколотила третью чашку и разлила себе на сандалии едкий состав, Кнопка отчаялась обучить ее химическим премудростям и предложила погулять по городку.

На игровой поляне творилось что-то непонятное. Обычно там был старательно организованный хаос, бешено вращались и стучали мечи деревянные и звенели стальные, летели по мишеням стрелы и копья, ножи и метательные топоры, а на вытоптанных в камень земляных площадках могучие потные люди ломали друг друга в рукопашных схватках.

Сейчас ровные ряды шагали, одновременно выкидывая перед собой копья или дружно поднимая огромные щиты.

– Экое безлепие… Какой толк от такого строя? – ворчал Оштин. – Польза разве что врагам – в такую кучу людей и целиться специально не надо, все равно в кого-то попадешь…

– А щиты-то на что? – Майнус покачал головой. – Как часто в бою бывает, увернулся от стрелы или отвел, а она попала в кого-то еще.

– Или, уворачиваясь от одной линии смерти, попал в другую… – Макс сообразил, что спорит с риваном, и испуганно покосился, но старшие не обратили внимания.

– В лесах да болотах от такого строевого хода действительно мало толку, а вот в том, что затевается сейчас… – сказал Майнус. – Старик Хархан все собирался научить войев «черепахе», но так и не сподобился.

Старика Хархана Оштин уважал, но для порядка следовало поворчать.

– А пороки? – упорствовал Оштин. – В такой толкучке некуда от них деться, да и от гранат не шибко-то увернешься!

– Пороки, защищающие крепость, стоят на стенах и кидают камни и бомбы далеко в поле. Их нельзя развернуть так, чтобы они стреляли во врагов, ворвавшихся внутрь крепости.

– А гранаты беричи так и не научились делать… – добавил Макс.

Оштин глядел на них ошарашенно, восторженное удивление на его лице мешалось с детской обидой.

– Мы наконец… ответим? – прошептал он, досадуя, что только вошедший в круг мальчишка знает больше его, состоящего в нем не один десяток лет. В последнее время место Оштина в доме совета пустовало – он руководил разведывательными и партизанскими рейдами и появлялся в поселении, только чтобы возобновить запас стрел, огненного боя и провизии.

Майнус выразительно ущипнул себя за губу.

– Это ты мне?! – возмутился Оштин во весь голос. – Кому другому напоминай о том, что до поры до времени следует молчать!

Он оборотился к копьеносцам, глядя на «безлепие» совершенно другими глазами. Бывший риван был вполне консервативен, чтобы неодобрительно встречать любые нововведения. Но достаточно было убедить его в их целесообразности, чтобы он, не переставая ворчать, лучшим образом организовал работу по воплощению новых задумок в жизнь.

Вот и сейчас он хрипло заревел так, что две девочки на краю игровой поляны подскочили от испуга:

– Эй вы, там, хромые обожравшиеся улитки на сносях! Первые – шаг, щиты! Вторые – копья ать! Шевелите задницей чуть-чуть, пока вас за нее не прихватили имперцы или болотники! А вы чего тут? – оборотился он к девчонкам. – Ну-тко, подь вон, я вас!..

Малышня порскнула прочь, Оштин подбадривал войев рычанием, орал на них, как на жителей сожженного Белокамья…

Подруги остановились далече от игровой поляны.

– Уф, ну и злой! – Кнопка остановилась, смахнула пот.

– Еще бы, станешь после такого злым. – Мона, задыхаясь, без сил села в пыль. Кнопка поостереглась спрашивать, что подруга имела в виду. После некоторых историй Огневки Эрике ночами снились кошмары.

– Эй, Троллик! – окликнула Мона.

Гарий сначала обернулся и спросил «Что?», потом сообразил, что этого делать не следовало.

– Все, теперь попался, – довольно пробормотала Мона. – Намертво прилипло прозвище, точно тебе говорю.

Она откашлялась и с выражением продекламировала:

Куда спешишь ты, страх лесной?

Куда бежишь порой ночной?

Троллик подумал, стоило ли ему обидеться, потом решил, что с девчонок спроса нет, и ответил:

– К северной стене. Поприветствовать наставника.

– Александр уже вернулся? – Мона вскочила и принялась отряхиваться. – Нас подожди.

Риш грохнул дверью, но сидящий на шкуре в углу человек не вздрогнул, даже не моргнул. Он не был прикован, и дверь в доме не запиралась. В этом не было необходимости.

Пленник медленно поднял взгляд, Гореш внутренне содрогнулся. Дыхание раненого было страшно изломано, искажено так, что даже находиться рядом с ним было тяжело. Лицо его было черепом, обтянутым кожей, только в глазах оставалась жизнь.

– Мне сказали, что ты можешь помочь моему брату.

Пленник медленно, тяжело кивнул.

– Чем ты можешь помочь? – Горешу было тяжело смотреть в темное пламя глаз почти мертвого человека, но он не отводил взгляда.

– Я не могу ничего, – прошептал калека. – Я скажу, как помочь… но вы должны обещать, что отпустите ее…

– Я отпущу твою дочь, – не моргнув и глазом, сказал Орел. – Но что ты можешь сделать для моего брата?

Двери распахнулись, двое воинов внесли Эшвана, по знаку риша опустили на соседнее ложе и вышли. Пленник закрыл глаза, и риш почувствовал, как вокруг него расходится волна внимания, обращенная на неподвижное тело брата. Гореш отошел в сторонку, чтобы не мешать.

– Что ты можешь сделать? – нетерпеливо спросил он, когда пленник внимательно изучил Эшвана и открыл глаза.

– Ничего. – Пленник сделал попытку пожать плечами, его боль стегнула риша. – Я не целитель. Он умрет… или станет таким, что мое теперешнее состояние вызовет у него зависть. Я смогу лишь сказать, как помочь… а вы отпустите мою дочь.

– Даю слово риша, если Эшван не умрет…

– Это от тебя зависит. Ты. Ты можешь помочь.

– Я? Ты издеваешься надо мной, Высник! Я не волшебник, не чернокнижник, даже не целитель!

– Волшебства не существует, – усмехнулся калека. – Чудеса – ложь, выдумки, утешение слабых… Но ты можешь помочь ему. Зови. Зови, и придут к тебе. Здесь, – он дернул подбородком в сторону тела, – нет ничего. Брат твой заблудился в Сумерках. Он один там, потерялся, ничего не видит в темноте. Позови его, скажи, куда идти, посвети ему – и он придет. Думай о нем. Говори о нем. Говори с ним.

Гореш шагнул вперед и занес кулак. Пленник улыбнулся безжизненной улыбкой, смотрел ему в глаза.

Риш круто развернулся и вылетел вон, едва не сорвав дверь с петель, остановился, только чтобы приказать своим воинам.

Дверь с треском распахнулась. Люди, числом около полутора дюжин, грязные, оборванные, подняли головы, щурясь против света. В дверной проем уставились копья. В окно тоже грозились самострелами.

Беричи боялись пленных.

– Есть здесь Юлия, дочь Троя? – вопросил хриплый голос.

Юлия встала.

– Кто тут кличет меня по имени? – спросила она как могла дерзко. Страж поднял руку, собираясь отвесить ей затрещину, посмотрел на остальных заключенных и вдруг передумал, сделал знак пришедшим с ним.

Ей напялили на голову мешок, поволокли куда-то, по меркам беричей даже вежливо, и эта вежливость не предвещала ничего хорошего. Юлия еще раньше решила, что живой ее не возьмут. Она не сомневалась, что у нее хватит сил, но вот решимости…

Девушка споткнулась о порог и растянулась. Грубые руки сорвали мешок, Юлия, моргая, оглянулась.

Дом для посиделок она узнала не сразу. Доски, висящие на стенах и поддерживающих крышу столбах, были порублены так, что невозможно стало разобрать ни письмен, ни резных картин. Кто-то срывал злость или просто решили, что на дереве лежат страшные заклятия?

Кажется, здесь сейчас жил риш с ближней дружиной.

Беричи вышли. В углу шевельнулась груда лохмотьев, блеснули безумные глаза.

– Юлия?

– Хэли?

Женщина улыбнулась многажды разбитыми почерневшими губами. Лицо ее было в синяках, в глазах светилась тьма. Юлия с ужасом смотрела на старшую травницу.

– Не надо думать обо мне. Подумай лучше о себе. – Хэли со стоном перевернулась на спину, глядя в потолок. Ощущение безумия ушло. Женщина усмехнулась.

– Неплохо я притворяюсь, э? Какое удовольствие мучить человека, который не понимает, что с ним делают? Меня не трогают уже два дня…

Хэли помолчала.

– Если хочешь, я могу оказать тебе услугу.

– Какую?

Хэли не ответила, даже не пошевелилась. В доме вдруг потемнело. Юлия сглотнула и обнаружила, что дышит с трудом.

– Вот эту, – невидимые пальцы на горле разомкнулись, Юлия задышала часто, говорить смогла не сразу:

– Нет. Сама…

– Сумеешь?

– Да, – глядя на старшую подругу, Юлия поняла, что решимости у нее хватит.

Хэли лежала, закатив глаза так, что были видны лишь белки глаз.

– Кто-то идет, – прошептала травница быстро. От нее снова исходило ощущение безумия.

Вошел какой-то парень, немного младше ее, подошел к ней и взял за плечо. Юлия попыталась ударить, он увернулся лениво и отвесил оплеуху, от которой девушка улетела за занавесь. Парень вошел следом и толкнул ее на шкуры, устилавшие пол – кровати у беричей были не в ходу.

А потом оглянулся мыслью, да так ловко, что Юлия удивилась и даже слегка восхитилась, несмотря на свое положение. Она была воспитана в твердой уверенности, что болотники уступают воличам во всем, и особенно в мыследействе.

Парень умело закрыл вокруг Живу и сел, скрестив ноги, на шкурах. Юлия посмотрела ему в глаза и стала раздеваться. Она сняла рубаху, развязала женскую ленту, распустила пояс…

Вся невозмутимость мигом слетела с подростка. Взгляд его заметался, он нервно сглотнул и сделал движение к ней.

Она бы смогла, но торопливость ее погубила и спасла парня. Нож вылетел из ножен на его поясе, «форель выпрыгивает из ручья», эта ухватка ей раньше не очень-то удавалась, не удалась и сейчас…

Нож улетел в угол, парень смял ее, сбил и оказался сверху, прижав к полу всем телом. Юлия отвернула лицо и закусила губу, собирая свою внутреннюю силу.

Мускулистое тяжелое тело вдруг перестало прижимать ее к шкурам. Девушка открыла глаза. Парень сидел на шкурах и смотрел в сторону.

– Оденься, – велел он.

Девушка оделась.

– Ты – Юлия. – Он не спрашивал, а утверждал. – Твой отец сказал странную вещь…

Он осекся, ощутив волну ее страха и надежды. Жизнь отца после полученных ранений была искажена так, что дочь не видела его в Живе, даже не могла сказать, жив ли он вообще.

– Он… жив?

Парень помедлил, разглядывая ее. Наконец кивнул:

– Если это можно назвать жизнью.

Юлия наклонила голову, враг не должен видеть ее слез.

– Скажи, правда ли то, что мертвых можно отспорить у смерти?

Целительница молчала.

«Во имя и для Жизни Живой», гласили иеро, начертанные над каждой из четырех дверей каждого травного дома.

Но жизнь врага…

– Отвечай, – велел он. – Или я сделаю тебе больно.

– Я не боюсь боли, – соврала Юлия.

– Возможно. Но я знаю, чего ты боишься. – Парень улыбнулся, окинул ее хищным взглядом, словно окатил крутым кипятком. – Ответь мне, не соврал ли твой отец.

– Не соврал! – выкрикнула девушка.

Каждый ребенок воличей знает, что заблудившегося в сумеречных землях между жизнью и смертью можно уговорить вернуться в жизнь, пока живо тело.

– Я не ребенок воличей. Как это делается?

Юлия пожала плечами.

– Обычно близкие сидят рядом с уходящим. Говорят, как хорошо им было вместе, как здорово жить. Зовут, просят вернутся, думают о нем…

– Я отпустил ее.

Мгновение отец и сын смотрели друг на друга, Орел вскочил, опрокинув скамью.

– Ты… что сделал?!

– Отпустил ее. Вывел за городьбу и…

Орел поднял скамейку и уселся.

– Ели ты не придумаешь немедля объяснение, я…

– Объясняться должен не я, а ты, отец.

И на этот раз Гореш сдержался, только лицо стало совсем багровым, на виске запульсировала вена.

– Почему риши Орлы вдруг стали нарушать данное слово? – спросил сын. – Ты обещал этому Выснику отпустить девушку, а сам велел привести ее к себе на ночь!

– Орленок, – устало сказал Орел. – Этот… Высник посмеялся надо мной, придумал какую-то нелепую байку о…

– Это не байка, отец.

– Что?

– Не байка. То, о чем говорил калека, случалось раньше… у нас.

Когда ты в детстве умирал от укусов огненных ос, твой брат, мой дядя, спас тебя. Вытащил с того света, отспорил у смерти, уговорил остаться – называй как хочешь…

– Откуда… – начал Гореш, зная, каков будет ответ.

– Мой крестный в первый день рождения дал мне имя, а в пятнадцатый день рождения подарил меч и притчу, историю-в-подарок. Он говорил, что это случилось давным-давно, не называл имен, но я догадался, а потом и удостоверился. Он спас тебя, отец. И, по-моему, ты должен ему отплатить тем же. Хотя бы попытаться.

Юлия шла по росной траве, шла не торопясь, как на прогулке, ощущая спиной острые взгляды стражей со стен, нацеленные оголовки стрел. Она шла так вечность, а потом вытоптанное поле кончилось, и девушка вошла в перелесок.

Парень обещал, что преследовать ее не будут, но мало ли… Углубившись в лес, Юлия побежала, наткнувшись на ручеек, прошла какое-то расстояние вверх по течению, уничтожая за собой следы, выбралась на каменистый бережок и немного попетляла по лесу.

Голова кружилась от голода, она не могла вспомнить, когда ела в последний раз. Юлия сунула руку за пазуху и ощупала лезвие скальпеля, данного парнем…

Девушка сломила палку, с этого же дерева сняла вьющееся растение и примотала к палке скальпель. Получилось небольшое копьецо, каким Юлия в два счета наострожила рыбы в подвернувшемся ручье – другом или том же. Утолять голод сырой рыбой было непривычно, но она не стала разводить костер.

Полночи девушка шла по лесу, потом забилась в огромный выворотень, почти небольшую пещерку. Нагрела в ней воздух, вход закрыла ломаными ветвями. Мучимая кошмарами, спала недолго и с первыми лучами солнца снова двинулась вперед.

Ближе к обеду Юлия наткнулась на василиска. Пожалуй, не обязательно было убивать ящера, но она испугалась неожиданной встречи и с порожденной страхом силой прибила его к дереву копьецом, сломав древко.

Василиск был старый и дряхлый. Девушка пожевала немного сырого мяса с хвоста, напоминающего на вкус подметку, а на запах болотную тину. Срезала роговые иглы с гребня и кусок чешуйчатой шкуры. Быстро сделала новое копье, с поршнями девушка возилась много дольше, но ей надо было отдохнуть и подлечить сбитые в кровь ноги. Юлия облепила мозоли целебными листьями, сунула ноги в перешитые поршни и пошла дальше.

Скоро она увидела метки, старая охотничья тропа привела к огромному дубу. В дупле лесного исполина Юлия нашла лук и стрелы. Дерево потемнело от старости, сухожилие в просаленной плетеной коробочке пересохло, но когда она натянула тетиву, плетеный шнур запел звонко. Охотничье оружие явно было предназначено для девушки.

Пошла дальше и вышла к небольшому разрушенному поселению воличей, совершенно пустому, только птицы и кролики жили между развалин и закопченых печных труб. Дома смотрели провалами окон, безмолвно грозились разинутыми ртами дверей. Только у одного дома в деревне уцелела крыша и были заперты двери и окна. Юлия потянулась мыслью и откинула деревянные плашки, дверь тяжело, со скрипом повернулась на петлях.

Запахло цветами.

Человек лежал на ворохе шкур. Парень не старше Юлии, чем-то похожий на молодого риша, который ее отпустил. В боевой берской куртке с костяными и копытными нашивками, секира под рукой, щит с грубо намалеванным странным черным зверем, похожим на волка или собаку, в ногах путаные снасти, видимо, при жизни он был заядлым рыболовом. Отец тоже любил порыбачить, побаловать дочь рыбкой…

В последнее время Юлия достаточно насмотрелась на мертвых. Обычно ушедшие выглядят спокойными и умиротворенными, а этот… Можно было подумать, что человек просто спит – и во сне испытывает боль, к которой давно привык и смирился. Резкие черты бледного лица заострились, линия губ горько изломилась. Юлия разглядела клочья тьмы в Живе – смерть парня действительно не была легкой. Она наклонилась – слабый цветочный аромат стал сильнее, прикоснулась к чуть теплой руке.

Ретромотив. Роннан Пак из рода Черного Лиса

Опьяненный жаждой боя, он одним из первых вскарабкался на стену поселения Еретиков. Взмахнул секирой, разрубив одного Высника от плеча до пояса, у второго выбил меч и отсек голову, третий, вернее, третья…

Он замешкался, потрясенный тем, что у Еретиков сражаются и женщины. Руки знали все наперед, они отражали отчаянные умелые удары, уход, обманное движение. Богатырка обманулась, и он не сумел остановить гибельный размах. Он смотрел в гаснущие глаза женщины, годящейся ему в матери, а то и в бабки, не в силах осознать, что сотворил.

Потом понял, что летит. Его сбила с мостков то ли силовая волна, то ли просто сильный пинок.

Удар. Падение с высоты вышибло из него дух…

Берская армия сожгла поселение и двинулась дальше. Его несли – день, два, неделю. Временами он приходил в себя. Потом искалеченное тело отпустило его…

Юлия зажмурилась и вытянула руки, читая тело. Поврежден позвоночник и сломаны ребра, внутреннее кровотечение, но если бы у беричей были хорошие целители, парня удалось бы спасти…

Спасибо, грустно усмехнулся кто-то за спиной.

Юлия вихрем развернулась, хватаясь и за лук, и за стрелы, и за свое копьецо, и в результате все оружие посыпалось у нее из рук. В дверном проеме стоял юноша.

И слегка светился.

Он коротко поклонился, Юлия кивнула в ответ, унимая бешено колотящееся сердце. В конце концов Сумерки не делают разницы между Светом и Тьмой, за Чертой нет места племенной розни…

Она разглядывала призрака, выглядевшего совсем живым. Грудь поднимается и опускается, на редких усах засохшая кровь, губы изогнулись в знакомой горькой улыбке.

– Это… ты? – спросила она, осторожно покосившись назад.

Да, – призрак не смотрел на свое тело. Он смотрел на нее.

– Я могу что-то для тебя сделать? – спросила девушка. Не то чтобы она хотела выручать застрявшего в Сумерках врага, но обычай велел помогать мертвым.

Не думаю. Я и сам не знаю, почему застрял тут…

– Тогда я пойду, – сказала Юлия.

Иди, кто тебя держит… Если хочешь, – он посмотрел на ее ноги, словно ледяные пальцы прикоснулись к ранкам, мгновенно переставшим ныть, – возьми мои сапоги.

Юлия ни за что бы не стала обирать мертвого, но он сам предложил, а ноги совсем никуда не годятся…

Сапоги были больше, чем надо, но с ее сбитыми ногами как раз такие и нужны. Юлия несколько раз притопнула, морщась от боли, посмотрела на призрака.

– Спасибо.

Берич дернул плечами.

В той сумке есть немного сыти. Я есть не хочу. – Он грустно ухмыльнулся.

Целительница чуть не засмеялась, оказывается, у мертвых не пропадает чувство юмора. Она с благодарностью взяла сыть. Призрак проводил ее до резного столба на окраине поселения.

Юлия повернулась к немертвому. День был не очень солнечным, светило скрывалось за облаками, но света его хватило, чтобы призрак стал совсем прозрачным и почти невидимым.

Он смотрел, как уходит живая, и выглядел таким…

несчастным и одиноким.

Девушка решилась.

– Я тебя прощаю, – сказала она, глядя на него через Живу.

Темное пламя сверкнуло в глазах призрака, он на глазах становился плотным, и Юлия словно воочию увидела его в последние мгновения настоящей жизни – на стенах, опьяненным хаманаем…

Я не нуждаюсь в твоей жалости и в твоем прощении! – оказывается, бестелесный голос вполне может обрести рычащие нотки.

– Просто скажи, что принимаешь мое прощение…

Убирайся прочь! – а еще говорят, что мертвые не могут испытывать гнев.

– Просто скажи!..

Мертвый молчал, глядя на живую. Юлия подумала было, что ярость призрака разрушила их способность общаться. Ощущение гнева, прогибавшего границу миров, вдруг пропало, и на девушку нахлынуло ощущение запредельной усталости.

Я… принимаю…

На измученном лице привидения отразилось неимоверное облегчение. Солнце вышло из-за облаков, и призрак растворился в слепящем сиянии…

Юлия повернулась спиной к мертвой деревне.

Потому что я целительница, сказала она себе. Во имя и для Жизни Живой.

Что бы он ни сотворил, этот парень, он не заслужил такого наказания. Никто не заслужил застрять между землей и небом в вечных сумерках. Умирая умирай, дай живым жить…

Поэтому я прощаю тебя, иди на свои небеса. Возможно, увидимся в следующей жизни…

Колобки из сушеного с ягодами и салом мяса оказались совершенно неудобоваримыми, Юлия решила оставить сыть на случай, если будет совсем нечего есть. Вечером ей удалось подстрелить рябчика, она развела костерок и закатала добычу в глину. Птица сгорела с одного бока, с другого осталась сырой, Юлия не привередничала, съела целиком и обсосала косточки.

Пора задуматься о ночлеге. Раньше она бы устроилась под обрывом, отгородившись огнем, или на поляне между двух костров, зная, что в летнем лесу нет хищника настолько глупого или голодного, чтобы напасть на одинокого человека. Но сейчас в лесу был такой хищник, и голод его был неутолим.

Человек.

Взошла луна и облила лес призрачным сиянием. В неверном свете Юлия осмотрела вышивку на берских сапогах. Ветхость ниток и рисунок убедил ее, что она не ошиблась в догадках. Вот почему сыть высохла в камень.

Первая война на новых землях. Битва, в которой погиб парень, произошла пятьдесят лет тому…

Третий сын риша присел на корточки между двух безжизненных тел. Прошло довольно много времени, прежде чем он убедился, что пленник жив.

– Ты похож на риши Лиссу, – сказал тот, не открывая глаз. Юноша удивился, но ответил:

– Она моя бабушка по матери.

– Значит, клан Лис покорился-таки клану Орел… – Пленник помолчал. – У Лиссы было три дочери.

– Нет, только одна, моя мать.

– Нет, мальчик, три… Как тебя зовут?

Раньше на такой вопрос молодой берич в лучшем случае бы не ответил. Сейчас старые поверья племени потихоньку угасали, и он был уязвлен тем, что его поименовали мальчиком.

– Элиан.

– Ты станешь хорошим ришем, ришан Элиан Орел…

– Я только третий сын.

Пленник вдруг открыл глаза.

– Третий сын? – с удивлением переспросил он. – Почему тогда?..

Трой не спал. Он вообще не спал с тех пор, как Полесье захватили.

Трой лежал во тьме и слушал мерное дыхание мира. Если сосредоточиться на нем как следует, можно забыть про боль, но мысли о судьбе дочери не оставляли его и в глубине самого себя.

Он потерял счет времени, оставив себе только настоящий момент. Вчера – или позавчера – или на прошлой неделе, кто-то хотел убить Троя, считая его забытье творением черного колдовства. Ришан Элиан не позволил.

Сейчас Трой снова думал о Живе всех живых, погружаясь в нее глубже и глубже, но все же услышал мягкие шаги.

Итак, они все-таки до него добрались…

– Вставай, Трой из Фременов, – произнес тихий голос, и во тьме затеплился холодный огонек, освещая лицо.

Трой приподнялся на руках.

– Кто ты? – сперва он принял ночного гостя за Орленка, который непонятно почему станет Орлом. Молодой берич действительно был чем-то похож на ришана Элиана.

– Не важно… вставай, нам пора идти.

– Я не могу никуда идти, – сказал Трой.

– Можешь, – усмехнулся криво парень. Хлопнул рукой по коленям Троя, от места прикосновения разбежались холодные мурашки, и волич снова ощутил боль в парализованных ногах.

Трой нерешительно встал, опробовал ноги. Боль уходила, появилась легкость – как в далеком юношестве.

Дом почему-то оказался огромен, он шел в потемках за неверным мерцанием огонька идущего впереди берича. Потом они вышли – сразу в ночной лес.

Луна светила вовсю, внизу была полутьма, между деревьями стлались клочья тумана. Берич остановился и задул огонек, указал ему вперед, где в корнях хемлока угадывались очертания человеческой фигурки.

Юлия проснулась ночью от ощущения присутствия.

Идем.

Ничему не удивляясь, она встала, подхватила свои пожитки и пошла следом за отцом и еще одним человеком, молодым, смутно знакомым. Они вышли на старую тропу, петляющую между деревьев. Шли долго, Юлия успела замерзнуть и разбередить мозоли на ногах, но только прибавляла шагу, торопясь за отцом.

Дошли до реки. Юноша указал ей в протоку небольшого ручья, над которым ветви тальника образовывали темный коридор. Юлия недолго ходила по кустам, нашла лодку, шест и весла, столкнула в ручей и взяла шест, выгоняя в реку.

Юноша прыгнул с нависшего над водой ствола дерева прямо в лодку – до того ловко, что утлая лодчонка даже не качнулась. Отец вошел около реки, никто из них и не подумал взяться за весла, а девушка была не очень проворна с шестом и намучилась, толкая на ту сторону. Все трое молчали.

Юноша сидел на носу, когда лодка уткнулась в другой берег, спрыгнул первым. Отец ступил в темную парящую воду, ему было по колено. Одним сильным толчком сдвинул лодку с берега. Юлия села от неожиданного толчка, едва не упустила шест.

Отец и юноша махали руками, Юлия растерянно глядела. Как же они там одни? Юноша нырнул в туман, вытолкнул по мокрой траве к берегу большую лодку, в которой лежали рыболовные снасти.

Кажется, они собрались рыбачить…

Юлия помахала им и, неловко орудуя шестом, направила лодку на середину реки.

Утром Элиан вошел в дом и остановился. Между двумя кроватями на полу сидел Нохим, ученик Эшвана, сидел сгорбившись, спрятав лицо в ладонях. Он не шевельнулся, услышав скрип двери.

– Высник умер, – глухо сказал. – Учитель тоже умирает…

Элиан сел рядом с другом, посмотрел на человека, предсказавшего ему правление. Младший ришан никому не сказал о том, что поведал умирающий Высник. Боялся, что произнесенное вслух может стать правдой. Пусть сперва братья вернутся из похода, тогда он скажет… А потом постарается погибнуть в бою или уйдет из племени.

Лицо Высника, даже в забытьи бывшее искаженным гримасой муки, наконец-то обрело спокойное выражение. Не успел еще раз спросить, понять…

– Надо похоронить, как должно у них, – сказал ришан целителю. Тот кивнул.

– Я позабочусь… Риш что-нибудь пытался сделать? – спросил он.

– Риш!

Гореш, расхаживающий по мосткам, отвернулся, сделав вид, что не заметил, но младший сын взбежал наверх и легко догнал его.

– Высник умер.

– Туда ему и дорога.

– Ты попытаешься сделать то, что он говорил?

– Нет! – рявкнул Гореш.

– Отец. Ты должен.

Гореш развернулся и сгреб сына за плащ.

– Я – риш! Я ничего никому не должен!

– Ты – риш, – сказал сын. – Ты должен все и всем.

Ткань треснула под могучими пальцами, плащ остался в руках риша. Гореш смотрел бешено, но младший сын не отводил глаз.

Риш буркнул что-то неразборчиво, швырнул сыну плащ, отвернулся и продолжил обход стен. Элиан прыгнул вниз, плащ взметнулся и хлопнул.

Сегодня они собирали речных моллюсков и водяные орехи. До войны это считалось работой для самой мелкой малышни, но теперь, когда хлеб и скотину берегли, не особо рассчитывая на будущий урожай, собирать устриц, грибы, ягоды порой уходили и взрослые.

Гном сидел на ветвях черемухи и болтал ногами. Со спины к нему подкрадывались двое.

– Светлый день, – негромко сказал мальчик, когда Кнопка вот уже совсем собралась запулить в него подвернувшейся под руку шишкой.

Девочка вздохнула с досадой и все-таки швырнула шишку. Гном лениво бросил руку за спину и поймал.

– Когда почувствовал? – спросила Мона.

– Когда вы только стали подкрадываться.

Мона пару раз насмешливо хлопнула в ладоши.

– Это он тебя ощутил, – сказала она подруге. – Я пряталась, а ты смотрела. Во все глаза.

Гном все-таки повернулся. И улыбнулся.

В следующий момент Кнопке пониже спины угодила пущенная меткой рукой шишка.

– Бум, падай, ты убита, – сказал Гном. Шанка улыбалась издевательски из кустов.

– Не убита, только ранена. – Мона хмурилась, чтобы ненароком не расхохотаться.

– Очень серьезно, – уточнила Шанка.

Кнопка потерла пострадавшее место и подобрала шишку. Мона тоже подобрала. Гном спрыгнул с дерева.

В следующий миг воздух наполнился снарядами и воинственными возгласами. К битве присоединялись все большие силы, дети бежали от реки, бросали корзины.

Когда в ход пошло собранное, Жедь объявил перемирие, развел двух мелких драчунов, выясняющих, которая корзина чья. Отвесил каждому по подзатыльнику и ссыпал всю их добычу в свою корзину. Оба заревели.

– А неча было устрицами кидаться, – сказал назидательно Жедь, вытряхивая из волос розовую мякоть.

– Эй, здоровяк! – окликнула его Мона. – Слабо связаться с кем-нибудь своих размеров?

Жедь фыркнул.

– Это с тобой, что ли?

Мона повела плечами, бывшими раза в два поуже, чем у Жедя. Мальчик отставил в сторону корзинку и сочно шлепнул кулачищем в ладонь.

– Если выиграю я, ты отдашь малявкам все, что они собрали.

Жедь кивнул.

– Если я победю… побежду… если я выиграю…

Он выпятил челюсть, соображая. Мотнул головой.

– Ладно, потом…

– Эй! – возмутилась Мона. – Ты что, хочешь, чтобы я дралась «за желание»?

– Боишься? – подначили ее.

– Вот еще!

Дети встали в круг. Мона вышла неторопливо, изящно, явно красуясь. Жедь скорчил рожу, которую совершенно определенно считал зловещим выражением лица, не слишком удачно копируя движения соперницы. Видоки разделились на два лагеря, понеслись подбадривающие выкрики. Впрочем, без особого энтузиазма – стычки «без кулаков» случались между Моной и Жедем постоянно и обычно кончались так, как кончились сегодня.

– Равны! – выкрикнула Кнопка, выбранная судьей Огневки.

– Равны, – неохотно отозвался мальчик, который следил за боем со стороны Жедя.

Жедь и Мона поклонились друг другу, в знак примирения отсыпали каждый из своей корзины «малявкам», в назидание все же сопроводив подзатыльниками.

– А что ты хотел мне сказать «за желание»? – спросила Мона соперника.

– Какая разница, – буркнул Жедь. – Ничья ведь…

Все вернулись к сбору устриц.

– Опять зашибла? – спросила Кнопка, заметив, что Мона неохотно двигает правой рукой. Подруга, морщась, кивнула, и Эрика со вздохом прикинула, сколько мази осталось в спрятанном в развалинах горшочке.

Мона охнула.

– Ничего, доберемся домой… – начала Кнопка, но Мона смотрела мимо нее, на реку. – Что?..

Эрика оглянулась. По реке плыла небольшая лодка. Течение играло утлой лодчонкой, разворачивало…

– Там кто-то есть, – прошептала Мона. Эрика встала, сдернула один из двух своих поясов и вложила в полоску ткани устрицу. Взмах, другой, и ракушка полетела, сопровожденная мыслью, точно ударилась о дальний борт лодки и раскололась.

Ничего.

Жедь, лучший пловец, снял рубаху и прыгнул в воду ласточкой. Все побежали вдоль берега, глядя, как он выгребает против течения. Доплыл и повис, цепляясь за корму, едва не перевернув лодочку.

– Эйо, здесь человек! Девка!

Течение повернуло лодку, Жедь ударился лицом о корму, тело его забросило под лодку, на берегу закричали и Узор исказился под волей детей, готовых вытащить его из воды. Но мальчик вытянул себя сам. Лодку снова развернуло, было видно белое лицо, теперь вовсе не соответствующее прозвищу.

– Приготовсь, ща дернет! – крикнул Гном.

Жедь кивнул и судорожно ухватился в борт лодки, едва не вцепившись для надежности еще и зубами. Гном поднял руку, и лодка резко остановилась, слегка черпанув бортом воду, дернулась против течения. Жедь ударился теперь лбом, так, что эхо пошло над рекой.

– Держу, забирайся! – крикнул Гном.

Жедь помотал головой, оглушенный, неловко влез в лодку. По губам его и подбородку текла кровь из разбитого носа, грудь, живот и ноги были расцарапаны днищем, руда споро расходилась причудливыми узорами по мокрой коже, и ее было пугающе много.

Жедь взял шест и умело затолкался против течения. Дети в два счета выдернули лодку на берег. В ней лежала девушка и, казалось, спала.

Живая?

Гарий водил руками над царапинами Жедя, кровь свертывалась.

– Живая. – Он бросил мимоходом взгляд на нее и вернулся к Жедю. Маленький мальчик, у которого Жедь недавно отбирал устриц, живой ногой слетал и принес его одежду. Жедь, морщась, натянул рубаху на мокрые окровавленные плечи, говорил, чтобы его оставили в покое, что царапины ерунда.

– Не ерунда, – сказал Гарий. – Ты выглядишь еще хуже, чем после твоего второго столкновения с Моной…

Мона, мешавшаяся рядом, была бледна, метнула на маленького целителя огненный взгляд. Жедь усмехнулся, из ноздрей у него вырос большой кровавый пузырь и лопнул. Мальчик встал и досадливо отстранил Гария:

– Ею займись!

Гарий, ворча, что никто его не любит и не ценит, занялся девушкой, а Мона толкнула Жедя обратно на траву, опустилась на колени перед соперником, поплевывая на целебные листья и прижимая к царапинам. Жедь морщился.

– Больно? – тихонько спросила девочка.

– Ерунда, – отозвался мальчик. – Лишь бы не подумали, что это ты меня так отделала…

Двое детей засмеялись с неловкостью.

Гарий стоял у лодки, смотрел на девушку, закрыв глаза.

– Она жива, только устала очень и настрадалась, – сказал Гарий. – Я ее где-то видел, но она здорово изменилась, узнать не могу…

Живо срезали прочные палки, просунули под днище лодки и подняли на плечи, благо была невелика и детей было много. Жедя, несмотря на его протесты, посадили в лодку, и найденку и пострадавшего за ее спасение внесли в Криту как древних правителей.

– …как древних правителей…

Тук-тук, тук-тук – знакомый звук. Мое сердце бьется?

Кажется, это хорошо.

– …просыпайся, солнце ясное, хва…

Но тело легко и совсем ничего не болит.

Плохо. Нет, даже не плохо. Такого просто не может быть.

В мыслях тоже облачная легкость.

– …в облаках витать…

Перед глазами белые барашки облаков. Они смешные и снуют туда-сюда.

Тут перед глазами замаячил черный баран, отвратительно пахнущий. Она замахала руками, отгоняя вонючку, и

– …очнулась?

– М-м-м-м-м… – Юлия отвела от своего лица что-то остро и неприятно пахнущее и хватила ртом почти родной воздух лечебницы, пропитанный запахом снадобий. Открыла глаза.

Темный потолок, девичье лицо, синие тревожные глаза.

– Криста, – прошептала девушка.

– Доброе утро, подруженька, – фыркнула молодая войя. Посмотрела на потолок, прикрыв глаза рукой козырьком, словно глядя на Солнце. – Хотя уже вечер. Ну и горазда же ты спать…

– Что случи… – Голос сорвался.

– Мне тоже интересно знать, – сказала Криста грубовато-насмешливо. Это была ее обычная манера общения, когда все приходит в норму, но она в этом еще не уверена.

– Где я? – выхрипела Юлия со второй попытки.

– На кровати лежишь.

– К Проводнику подробности. Мир какой? Этот или уже тот?

– Утром был мир живых. – Криста наклонилась ниже, слушая сиплый шепот. – А почему ты спрашиваешь?

– Я, кажется, видела призрака.

– Одного?

– А что, их должно быть много?

– Ты шепчешь, и твой шепот раздается прямо у меня в голове. Знаешь, что это значит?

– Что Альван все-таки эльфийской крови.

– Что тебе в последнее время больше приходилось говорить не вслух, а телепатически.

– Да… наверное… может быть. – Целительница прикрыла глаза, пытаясь воскресить в памяти события последних дней. Нет, не вспомнить. Только лицо, молодое, хмурое. – Последнее, что я помню, это красивый юноша…

– Очень рада за тебя, – сказала войя.

– Берич…

Криста резко наклонилась вперед, взяла подругу за руку, глядя в глаза. Юлии показалось, что по травному дому пронеслась зимняя вьюга, потом Криста отодвинулась, вздохнула с облегчением. Белые пальцы, стиснувшие рукоять меча, расслабились, синие глаза из бешено-ледяных снова стали как беспечное небо летнего полдня.

– Двое юношей, – с некоторым сомнением уточнила Юлия. Сожженные дома Криты, торжествующие победители, безумный взгляд Хэли, странная прогулка по лесу – она не сказала бы, что из этого было реальностью, а что пригрезилось.

Криста улыбалась уже насмешливо.

– Даже двое? Везет тебе, подруженька… Я вот, пока тебя не было, заполучила кучу кровных братьев, а парня все нет.

– И они тоже были братья… в смысле, друг другу. Или нет? – Что-то брезжило на границе сознания, не даваясь разуму. Нет, не вспомнить… – Так где я?

– Мир живых, эта сторона, опять забыла? На листочке написать?

– Харай тебя карай, подробности давай! Деревня какая?!

– Далекая Крита.

– Как я сюда попала? – удивилась Юлия.

– По реке приплыла. И в Криту тебя торжественно внесли прямо в лодке, словно какого-нибудь правителя из легенд, – с увлечением принялась расписывать Криста. – Весь город сбежался глянуть на блистательное шествие. Несли тебя дети, и рядом с тобой в лодке сидел маленький мальчик, который за тебя почти рисковал жизнью, и на твоем месте я бы его обязательно поцеловала в щечку.

– Наверное, поцелую, – согласилась целительница. – Может быть, даже в губы. А как я попала в реку?

Криста только пожала плечами.

– Понятия не имею.

– Ты же всевидящая! – Тут Юлия почувствовала боль, которая кольнула подругу. Она смутилась. – Ой, прости, я не хотела…

Криста улыбнулась с чудовищным усилием. Юлия не была сердцеведом или провидицей, но плоха целительница, не умеющая чувствовать чужую боль. Юлия была хорошей целительницей.

Криста воспринимала свой Дар чуть ли не как увечье, по мнению Юлии, немного рисуясь, но сейчас ей было по-настоящему больно. Не иначе что-то очень плохое произошло, и Криста предвидела, а предотвратить не смогла…

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Криста.

– Ноги…

– Ступни будут в порядке, мы их просто покой-травой обкололи. Похоже, прежде чем оказаться в лодке, ты сделала приличный конец по лесам и буеракам. Ноги были сбиты в кровь, и подошвы сапог присохли к ним, пришлось отдирать с коркой. Шрамики останутся на всю жизнь.

– Велика беда. – Юлия вдруг припомнила что-то. – Сапоги…

Криста кивнула в угол.

– Извини, пришлось разрезать…

– Ничего. Они, помнится, были мне велики, принеси-ка иголку и нитку, все равно заняться нечем. Как заштопаю, будут в самый раз.

– Дай-ка руку.

Юлия протянула руку, с третьей попытки угадав в ладонь Кристы.

– Если и сможешь иголку поднять, так только свои пальчики приштопаешь, – фыркнула Криста. – Подождет обувь до завтра. Или до послезавтра. Или до следующей недели.

А сейчас я тебя буду кормить. Может быть, даже с ложечки, – пригрозила она, пододвигая стул. Ноздри целительницы защекотал запах, желудок забурчал – суп из речных устриц, сколько раз она сама выкармливала больных этим питательным пряным бульоном…

– Ладно уж, – сказала девушка, проглотив ложки три навара. – Зови.

Подруга сделала большие глаза, но Юлия посмотрела требовательно. Криста вздохнула.

– Ладно уж, – буркнула она, оставляя попытки скормить подруге еще одну ложку. – Зову, но только одного. И как только ты устанешь, я выкину гостя вон, будь это хоть сам хеттман Проди…

Хеттман Проди шагнул через порог.

Припозднившийся мастер открыл дверь и подумал, что ошибся домом, угодив в вязкую тишину, как в паутину. В доме совета всегда было шумно, войи, риваны и цеховые мастера обсуждали насущные проблемы, спорили, держали речи. Сейчас же все сбились вкруг одного стола и были слышны только тихая брань да кряхтение, когда оттаптывались ноги или локти находили чужие ребра.

– Ни хрена не понимаю, – пробормотал наконец Оштин, разглядывая карту. – В этом нет никакого смысла! Две армии беричей не только не собираются объединяться, но встали так, словно собираются драться не столько с нами, сколько друг с другом! А судя по тому, что сказала девчонка, то войско и не думает покидать Белокамье, болотники расположились там лагерем, словно собрались поселиться на веки вечные!

– А я понимаю, – сказал Проди. – Готов спорить, каждой армией руководят риши, и каждый спит и видит, как бы избавиться от другого. Драться они, конечно, не будут, но и не заплачут, если соперник погибнет. А старый осел Орел занимает Белокамье потому, что считает главным городом врага из захваченных. Пока он держит городок, ему подчиняются.

– Но все ж болотники неплохо усвоили, что воличи не делятся на племена и города, а составляют единый народ. Они боятся друг друга, но нас боятся больше, – сказал Черный Кор.

– Значит, надо нанести внезапный удар раньше, чем они преодолеют свою взаимную осторожность, – просипел придавленный Макс откуда-то снизу.

Риваны и войи переглянулись, подавшего реплику извлекли из давки.

– И что ты предлагаешь использовать?

– Колдовство, разумеется. – Макс криво улыбнулся.

* * *

Гарий палочкой разгреб угли и золу, достал устрицу, перекидывая из руки в руку. От жара скорлупа разошлась, показав нежную мякоть. Мальчик сковырнул створку, бросил щепотку соли и проглотил мясцо. Раковины полетели в огонь.

– Не боись, – сказал он.

Мона, смотревшая куда-то в сторону, вздрогнула:

– Чего?

Вечером дети жгли костерки под самой стеной, жарили дневную добычу. У этого костра поварничал Гарий.

– Я говорю, что с ним все путем будет, – сказал он, доставая устрицы и помещая в золу следующую порцию.

Кнопка с удовольствием любовалась, как покраснела подруга. Обычно все было наоборот.

Мона, казалось, что-то хотела запальчиво возразить, но занялась устрицей. Странно, Огневка была горяча на язык и никогда не лезла за словом в карман.

– А та девушка?

– Юлия ее зовут. С ней все в порядке, только устала очень и забыла половину всего, что с ней произошло. Верно, была в плену и там натерпелась… – Гарий вдруг неловко замолчал, словно сболтнул лишнего. Поднялся и отошел от костра.

– Что он имел в виду? – тихо спросила Кнопка у Моны.

Подруга дернула головой.

– Потом…

Кнопка шевельнула пальцами, устрицы проворно поползли из-под углей.

– Куда тебе столько? – недоуменно спросила Мона.

– Пойду Жедя угощу. – Кнопка сорвала широкий лист лопуха, свернула «миской» и принялась накладывать устрицы. – Или сама пойдешь?

Мона снова покраснела, но отобрала лопух.

– Вместе сходим.

– Не надо ко мне ходить, я сам пришел, – раздался голос за спиной. Кнопка подскочила от неожиданности, Мона чуть не перевернула лопух. Жедь взял у нее «миску», неловко двигая облепленными пластырями пальцами, вскрыл одну устрицу, выпил.

– Знаешь, что сказала мне мать? – спросил он у Моны.

– Представления не имею.

– Едва увидев меня, она разохалась, что я опять подрался с этой нехорошей рыжей девчонкой. – Жедь расправлялся уже с третьей, обильно присаливая.

Кнопка хихикнула. Мона дернула себя за косичку и смущенно ухмыльнулась.

– Я вам обоим еще это припомню.

– Мне и матери? – уточнил Жедь.

– Да!

Гарий вернулся, сунул в огонь пучок водяных орехов. Когда те застреляли, вытащил и раздал всем.

– Кто-то смотрит нам в спины, – прошептала тихо Кнопка, давя пальцами скорлупки.

Гном удивился, но оглянулся мысленно.

– Никого не чую.

– Нет, кто-то есть.

Гном подобрал острый сучок. Эрика распустила один пояс и примерила к праще круглый голыш. Мона протянула руку, и пламя костра вдруг выросло, лизнуло ее пальцы, словно доверчивый домашний зверек. Жедь задумчиво пробовал остроту собственноручно скованного ножичка.

Гарий насмешливо фыркнул:

– Спрячь, порежешься. Это дядька Макшем.

– Привет вам, вольные люди!

– Привет путнику идущему! – ответила Эрика, оглядываясь и щурясь в полумрак. Человек вынырнул из листвы, махнул рукой.

– Привет… – уселся рядом.

– Здравствуйте, чеф Сали, – сказал Гарий, швыряя в костер сучок.

– Чего? – фыркнул Макс. – С каких пор я вдруг стал чефом? Дядька Макшем, как и был. Давайте доедайте и по домам… – это относилось уже ко всем.

Какое-то время около стены раздавался только треск ореховой скорлупы и хлюпы выпиваемых ракушек. Макс свистнул наверх, и со стены скинули канаты.

– Слабо? – спросил он и проворно закарабкался наверх. Кнопка, Гарий и Гном, поднаторевшие в лазании в пустых околотках, без труда одолели препятствие. Жедь застрял снизу.

– Не пущу, – упрямо говорила Мона.

– Чаво?! Хотел бы я на это посмотреть!

– И посмотришь, если продолжишь упрямиться. Погляди на свои руки. Снова сотрешь до мяса. Да перестань, кому что ты хочешь доказать после того, что было на реке?

– До ворот лень идти, – буркнул мальчик, пытаясь прорваться мимо нее к канатам. Мона слегка толкнула его силовым импульсом, повела глазами наверх. Жедь с удивлением уставился:

– Ты серьезно?

Мона кивнула.

– Ну… ладно. – Жедь почувствовал, как земля уходит из-под ног. Забинтованные пальцы непроизвольно уцепились за воздух, но мальчик заставил себя расслабиться в руках невидимого могучего великана.

Мона поднимала его все выше и выше, мимо стен – в небо. Караульные со смехом протягивали черенки копий, Жедь уцепился и вытянул себя, противясь мягкой, но могучей силе:

– Отпускай! – и сел на мостки, оглянулся. Все дети уже влезли на стены, пересчитали друг друга и затянули канаты наверх. Внизу осталась одна Мона.

Огневка взялась за последний канат, ойкнула и полетела вверх, увлекаемая мысленной силой Жедя. Мальчик немного увлекся, Мона устремилась в небо, и Жедь стал сматывать канат, подтягивая ее к себе, как веревкой подтягивают воздушного змея. Мона мягко приземлилась на мостки.

Пример оказался заразительным, дети разбились на пары, перемещая друг друга со стен внутрь. Мона, встав на твердую землю, покачнулась и оглянулась:

– А где Кнопка? И Гарий? Гном?

– Кнопку позвала мать, – сказал Гарий, появляясь из темноты.

– Гнома увел сэнир Сали, – буркнула Шанка. – Ему… в общем…

Она выразительно повела глазами на караульных.

– Идем, мне надо вам кое-что сказать. – Девочка ушла во тьму. Остальные переглянулись недоуменно и отправились следом.

В химической мастерской царил полный хаос. Люди метались туда-сюда со склянками, банками, кувшинами, коробочками и мешочками. Опасаясь быть затоптанной, Кнопка забилась в угол и мучилась любопытством, ей ужасно хотелось узнать, что происходит, но она не решалась пристать с расспросами.

Хлоя, мачеха Кнопки, в очередной раз промчалась мимо с заготовками фейерверков. Кнопка попыталась притвориться, что ее здесь нет, но ее все равно заметили.

– Иди спать, – велела мачеха.

– Но ма-аам…

– Без возражений!

– Ма-аа… – Кнопка знала, когда можно спорить с мачехой, а когда это чревато. Она встала, сглатывая слезы, и попалась под ноги старику Науму, едва успела подхватить оброненную им склянку.

– Молодца, войская реакция, – буркнул Наум, принимая склянку. – Чего стоишь, мелкая, помогай!

– Эрика наказана, – сообщила Хлоя.

– Нам сейчас нужны все руки, – сказал Наум.

– Дед! – Мачеха смерила старшину цеха свирепым взглядом. – Напомнить тебе, что было в последний раз, когда Эрика смешала не то не с тем?

Наум замер, словно молнией пораженный.

– Ну конечно! – пробормотал он, дергая себя за куцую обожженную реактивами бороду. Подхватил неродную правнучку под мышки и усадил на бочонок с порохом. – Ну-ка, еще раз, мелкая – что и с чем ты тогда смешала?

* * *

Шанка проворно вскарабкалась в дом-на-дереве и уселась у входа, свесив ноги вниз. Дети расселись у нее за спиной, прикончили прихваченную с собой снедь. Мона села рядом с Шанкой.

– Кхгм!

Шанка вздрогнула, едва не вывалилась наружу.

– Мы с ним всегда были неразлучны, – странным высоким голосом заговорила она. – И делали все всегда вместе…

Мона неловко пошевелилась, открыла рот, собираясь сказать, что когда люди взрослеют, они меняются.

– Теперь его позвали куда-то без меня, – продолжала Шанка. – Почему?

Огневке вдруг стало холодно. Она поняла.

– Вы одинаковые, – прошептала она не то, что хотела.

– Мы одинаковые, – кивнула Шанка. – Мы повторяем друг друга и усиливаем. И то, что позвали его одного, можно объяснить лишь одной причиной.

– То, что он должен сделать, и ты можешь сделать, но это не при-ли-чес-тву-ет девчонке, – сказала Мона.

– Соображаешь, – кивнула Шанка.

– Значит, что-то связанное с войной…

– Не просто с войной. Воличи воюют, и мы все трудимся для войны. Режем иву, плетем туры, строим стены. Кнопка делает порох и всякие бомбы, Жедь шьет доспехи. Но то, что нужно делать Гному, не просто связано с войной… а связано напрямую. Что-то происходит, и Гном в этом участвует – прямо сейчас.

Гном сидел на крыше башни – спиной к спине с Алеком. Они разглядывали облака.

– Неплохо, – пробормотал Алек. – Но надо еще…

Гном не ответил, даже не пошевелился, но подул легкий ветерок, слепил тучи плотнее. Верея щурилась на тускнеющую луну, воздух становился влажным, впадинами полз туман. Войя улыбнулась.

– Получается, куси меня тролль… – сказала она тихо, махнув людям на соседней башне.

Через несколько часов небо над Далекой Критой обложило плотными черными тучами.

Семеро шли по лагерю Тохана к большой стоящей в центре лагеря палатке. Первым шагал высокий человек с обезображенным шрамами лицом, наполовину скрытым перехватывающей левый глаз повязкой. Губы словно застыли в кривой хищной усмешке, показывающей зубы, из-за грубо разодранной – словно прокушенной зверем или человеком, и неправильно зашитой щеки, на повязке на горле выступила кровь. Следом двое волокли третьего, окровавленного, без брони и оружия. Шествие замыкали трое – лица каменно-непроницаемы, броня брякает надменно, черно-рыжие хвосты на поясах раскачиваются.

Обычные воины спешили убраться с пути, но смотрели в спины с раздражением – Рыси, сильный и многочисленный клан, совсем еще недавно был враждебен едва ли не всем берским кланам. Караульные заступили путь:

– По какому делу?

Шедший первым повернулся и пнул пленника.

– Лазутчика поймали, – невнятно сказал он. – Интересные песни поет…

– Ришан почивать изволит.

– Некогда спать! – повысил голос командир, роняя с губ кровавую слюну. Спрашивающий невольно сделал шаг назад и стер с лица брызги. Остальные расправили плечи и потянулись к секирам, но из палатки раздался голос ришана:

– Пускай войдут.

Страж разочарованно отступил.

В палатке было темно, несколько тусклых ламп не могли разогнать мрак. Языки кровавого пламени заиграли на лезвиях секир.

Ришан Тохан Орел сидел на брошенных на пол шкурах. Это был сорокалетний мужчина, могучий телом, с пепельными волосами и грубым лицом. Двое советников сидели пониже, у полога на тряпке сломанной куклой лежала обнаженная девушка.

– Ты хочешь спеть мне песню на сон грядущий? – спросил ришан, разглядывая пленника. Тот поднял голову, из белых свешивающихся в лицо волос блеснули глаза.

– Спою, – прохрипел он. – Такую, что ты совершенно потеряешь сон, ришан…

– Да это же мальчишка, – сказал советник. – Что он может знать?

– Посмотри на его серьги, о мудрый, – сказал другой советник. – Это вой, войи мальчишками не бывают…

Ришан прервал советников нетерпеливым жестом.

– Говори, раб, – приказал он.

– Раб… – повторил пленник и вдруг засмеялся тихо и страшно, это было до того неожиданно, что все вздрогнули. Один из держащих ударил его в живот, пленник заперхал и повалился, обвисая на своем конвоире.

А в следующий момент свистнули три метательных ножа.

Правый советник повалился навзничь, еще глубже загнав лезвие в горло, левый упал назад, рукоять ножа торчала у него из глазницы. Тохан сидел, выпучив глаза, из которых уходила жизнь, кровь толчками бежала из-под лезвия, вбитого в яремную ямку.

Все произошло в совершенной тишине, не считая звуков входа стали в тела и мягкого падения мертвых.

Невольница подняла голову, оглядывая поле боя, в глазах вспыхнула безумная исступленная радость. Беловолосый выразительно ущипнул свою губу, девушка яростно закивала и для верности зажала рот ладонями.

Все напряженно прислушивались к тому, что происходит снаружи. Сдержанная возня прекратилась, и двое оставшихся снаружи сопровождающих втолкнули в палатку одного из стражей ришана, держа у его горла кинжалы. Один человек тут же вышел, беловолосый прищурился на пленника.

– Можно отпустить, – шепнул он.

Пленника отпустили, и он повис, словно распятый на воздухе, удерживаемый силовыми линиями Узора за тело, руки и шею.

– Скажи мне то, что я хочу знать, и мы тебя не убьем, – сказал человек с перевязанным горлом.

Пленник попытался плюнуть ему на сапоги, но не смог. Тот, кто его держал, чуть шевельнул пальцами, и пленник стал пучить глаза.

– Нет? – поднял черные брови беловолосый.

Пленник захрипел и забился в силках Узора, как попавший в петлю заяц.

– Нет?

Из носа и рта пленника потекла кровавая пена.

– В самом деле – нет?

Пленник попытался кивнуть. Беловолосый отпустил его.

– Скажу, – прохрипел берич, сплевывая кровь.

Ему задавали вопросы, пленник отвечал хриплым шепотом, едва не откусывая себе язык от торопливости. Наконец перевязанный узнал все, что хотел.

– Пора, – сказал он.

– Вы обещали, – прошептал пленник.

– Да, обещал. – Главный примерился, как бы половчее его оглушить. Девушка, о которой все как-то забыли, вдруг заскулила и поползла к ним на коленях, протягивая к горлу пленника скрюченные похожие на когти пальцы.

Ненастоящий пленник смотрел на нее. В палатке вдруг стало очень жарко.

– Алек, – осторожно сказал главный.

– Фремены тебя не убьют, – сказал Алек пленнику спокойным голосом. Повернулся, с чавканьем вырвал нож из горла ришана и передал девушке. Она взяла нож трясущимися руками, смотрела на лезвие как на величайшее богатство мира. Алек запрокинул голову, выразительно провел пальцем по своему горлу:

– Вот как это делается.

Отпусти его, – сказал Джек, – пусть кричит.

Лицо Алека не дрогнуло, он улыбался – мысленно, и Джек вовсе не хотел увидеть эту улыбку въяве.

– Предательство! – в полный голос взвыл пленник, обнаружив, что его ничто не держит. – Рыси предали! Ришан убит! К оружию! К ору…

Короткий взблеск стали, и пленник забулькал, захлебываясь кровью. Алек отпустил силовые линии, и тело с перерезанным горлом тяжело грянулось оземь.

– Добрый удар, – одобрил кто-то из войев.

Вокруг нарастал шум разбуженного лагеря, похожий на крепнущий голос хамуна.

– Предательство! – кричали в разных концах. – Орлы, к оружию, клан предан, риш убит!

– Рыси предатели!

– Лоси предатели!

– Тролли предатели!

Джек засмеялся свирепо и присоединил свой голос к адскому шуму:

– К оружию, Орлы, убивай предателей!

– Смерть! Смерть! – подхватили другие воличи, секиры уже были в руках, Джек поворошил кучу трофеев ришана и вытащил фременский сабер.

Алек вдруг метнулся вперед и в обнимку с девушкой покатился по коврам, она оказалась сверху. Джек выругался, шагнул и ударил рукоятью меча, невольница обмякла. Алек спихнул с себя безвольное тело, выкрутил из ее руки нож.

– Ну и дура, – сказал Джек, наклоняясь над ней, повел ладонью. Глубокий порез под левой грудью закрылся кровяной пробкой. – Ничего, жить будет.

Он перешагнул через нее, небрежным взмахом меча вспорол заднюю стенку шатра. Воличи вышли следом в ночь, полную криков и звона оружия…

Операция эта была превосходна по коварству планирования и эффективности исполнения и достойна того, чтобы ее описали во всех учебниках по тактике и стратегии.

Все случилось ночью. Сначала воличи обеспечили идеальную погоду, загодя нагнав на небо тучи. Беричи, отродясь не бывшие синоптиками и незнакомые с ухищрениями «цивилизованной» войны, не распознали опасности во внезапной перемене погоды.

В час Дремлющего Василиска группа войев в трофейных доспехах и с оружием врага проникла в лагерь, убила риша и приближенных и разожгла хаос, крича о вероломстве союзников. Кланы напали друг на друга, в это время под покровом ночи и тумана подошло войско воличей. Позже в ход были пущены гранаты и фейерверки, что усилило панику и сумятицу.

Армия Тохана погибла почти полностью – не столько в результате атаки воличей, сколько в предшествующей ей безумной братоубийственной резне между кланами.

Но с меня взяли слово, что я буду молчать об этой истории – и операция эта никогда не будет изложена в учебнике по тактике и стратегии или в моих книгах. Сии записи не увидят свет.

Из неопубликованной прозы Айрин че Вайлэ

Личный архив че Вайлэ

Вернулись все войи Алии, без потерь. Сама нияз была несколько раз легко ранена, но в горячке боя не заметила этого, потеряла много крови и была отправлена в лечебницу, а ее войи по очереди следили, чтобы она не вздумала сбежать. Сейчас была очередь Джурая, и Алек присоединился к нему, прячась в травном доме от бесконечных подколок друзей, не перестающих зубоскалить по поводу его «боевых ран», и пытаясь сообразить, уж не жалеет ли он, что помешал девчонке свести счеты с жизнью.

Алек получил свои раны не в бою. Когда Лина обрабатывала царапины и укусы, полученные от невольницы, Алеку пришлось выслушать от жены много-много интересных слов. А потом оказалось, что девушка была из беричей, дочерью уничтоженного подчистую в междуусобицах клана Волка – и, по Покону, принадлежала теперь спасшему ее.

– На твоем месте я бы эту бешеную продал куда подальше какому-нибудь кругу, – веселился Джурай. – Или дал вольную…

Наверное, действительно следовало бы дать ей вольную, но девушка была не в себе, за ней был нужен глаз да глаз, и Дарина обещала проследить за имуществом названого сына.

Алек не отвечал, и Джураю вскоре надоело подшучивать над побратимом. Они заговорили о другом.

– Спорим, болотники не скоро оправятся от трепки. – Джурай взял с тарелки Алии ломтик слегка прожаренной печенки. – Не думаю, что в ближайшее время они решатся на что-нибудь, и наши головастые тоже наверняка не скоро затеют новую…

Дверь распахнулась, грохнула в стену, Джурай уронил шипящий кус себе на штаны, половина обитателей травного дома схватились за мечи, другая половина за громобои. На пороге стояла Криста, тяжело дышала, мокрые волосы стояли дыбом.

– Общисбор! – выпалила она и исчезла, как волшебница из сказки.

Джурай вылетел первым, Алек следом, задержавшись только для того, чтобы толкнуть вскочившую было Алию обратно на койку.

– Лежи смирно, или велю привязать… – пригрозил он, уже выбегая за дверь, успев услышать протесты нияз и увещевания Юлии.

Войско воличей собиралось за городьбой, на многострадальном хлебе, старательно втоптанном в землю. Зачем-то пригнали коней, неоседланных, но обузданных. Джек вскочил на поднятый двумя войями щит, заорал, надсаживая глотку, но все равно его невозможно было услышать в адском гаме. Но поблизости от витаза началась целенаправленная суета. Каждый вскакивал на коня и брал под уздцы еще двух.

Алек вскочил на вороного, жалея, что Пегас то ли остался в Крите, то ли достался кому другому. Схватил под уздцы серого в яблоках, конь, похоже, имел скверный характер и тут же вознамерился откусить дерзновенные пальцы. Пока молодой вой сражался с ним, объясняя, кто здесь хозяин, всех коней разобрали, и третьего Алеку не досталось. Завыли рожки, и нелепое конное войско двинулось.

Они скакали сломя голову, пересаживаясь на ходу, спешились возле развалин Оххомы. Несколько лошадей запалились, их прирезали.

Алек протолкался к Джеку. Витаз, озирая войско, остановил взгляд на юноше, странно ухмыльнулся. Встал на колени, подставив ладони под хлещущую из горла лошади алую струю, и омыл лицо. Кровь как подчеркнула шрамы, витаз был страшен.

– Сделайте то же…

Алек омочил пальцы в кровавой струе и провел по лицу полосы, как когда-то в детстве, играя в «пастырей и дикарей», разрисовывался глиной и сажей.

Пока Джек раздавал последние распоряжения, поднятая копытами лошадиного войска пыль осела на перепачканных в крови лицах. Когда воличи вновь сели на коней, армия стала выглядеть не смешной, а страшной.

Алек стал понимать, что затеял их сумасшедший стратиг. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вместить в голове этот план.

Совершенно безумный план…

Алеф опустил зрительную трубу.

– Попади в меня молния Амара! – сказал он. – Да чтоб на меня элифант сел!

– Чтоб на тебя наш стратиг разозлился, – добавила Бета, пытаясь отобрать у него зрительную трубу. – Ах, чтоб меня и тебя и всю империю и весь мир! Это то, что я думаю?

– Не знаю, что ты думаешь, но я бы сказал, что это полнейшее безумие. – Алеф смотрел с восхищением и ужасом. Бой еще и не начался толком, а пластун уже знал его результат. – Безумие, которое сработало наилучшим образом…

* * *

От сотворения мира люди воевали. И от сотворения мира использовали в войнах животных.

На севере есть специальная порода боевых псов-полуволков, обученных нападать на человека. От одного, двух, трех псов человек отобъется, ученый отобьется и от десяти, но стая разорвет его в клочки.

На Островах учат смышленых рыб дельфинов. Эти рыбы достаточно велики, чтобы перевернуть небольшую лодку, утопить пловца или зарезать закрепленными на морде ножами. Если человек вовремя не заметил дельфина – считай, мертв.

Гигантских зверей элифантов используют в качестве тех же лошадей. Приучают таскать повозки, а во время войны и боевые машины, раздразнив до бешенства, пускают на противника. Огромные твари бегают и крушат все вокруг, пока не падают мертвыми – страшное зрелище даже со стороны, а для участвующих в «слоновьей охоте» просто навий ужас. Алефу никогда не грозило послужить седалищем для элифанта, но однажды довелось оказаться на пути двоих, впряженных в боевую колесницу. Повезло, рядом вовремя оказался их тогдашний стратиг Антуанн Саммер, того хоть десятью элифантами затаптывай…

Случалось, в войнах использовали и коней. Полвека назад в Дайджедрунне, в войне Фременов и империи против дарейши, фременский хеттман Хорас Хархан велел прогнать через лагерь врага огромное стадо мустангов, перетоптавших часть войска и внесших сумятицу…

Но то были дикие кони.

Целенаправленно коней никто не учит нападать на людей. Лошади слишком уязвимы, слишком крупны и слишком медленны.

На лошадях охотились и возили поклажу, иногда путешествовали. Нет человека более беспомощного, чем всадник. С коня его первой же мыслью снимет любой ребенок, мечом сверху не больно-то размахнешься, у копья нет простора, через большое препятствие верхом не перемахнешь. Стоит попробовать направить волю вовне, и конь, как и любое другое достаточно умное животное, впадает в панику или бесится.

Конь недаром считается животным мира.

И, конечно, никому бы и в голову не пришло, что можно сражаться верхом…

Болотники окаменели, когда завидели скачущих на них тварей. Не иначе вообразили, что Дикая Охота вернулась из сказок поохотиться в настоящем мире.

Временный лагерь был небрежно укреплен кольями, рвами и турами. Кони падали, ломали ноги и шеи, люди летели кувырком.

Но первыми к лагерю подскакали кони без всадников – и забили ямы своими телами.

Алек скакал на вороном, увидел, как серый в яблоках перемахнул колья заграждения, стоптал одного берича, второй увернулся, полоснул коня мечом по крупу и направил мысль о смерти.

Ядовитую думу едва ли заметил бы человек, но для животного она, конечно, оказалась смертельна – серый рухнул на полном скаку, перевернулся через себя, взметнув голову в последнем усилии.

Алек подхлестнул коня, но тот вдруг встал как вкопанный. Алек был не слишком хорошим наездником, седла на вороном не было, и молодой вой перелетел через шею коня, едва не испытав грудью остроту кольев. Тело само извернулось, занимая правильное для падения положение, но на пути встретилось что-то истошно орущее. Алек сшиб орущее и приземлился сверху. Подхватился, занося меч.

Мальчишка. Младше его самого. Много младше. Колено разбито, похоже, что лошадиным копытом, похоже, что именно этой лошади, которая рядом бьется, пытаясь встать. Маленький берич поднял глаза, вскочил и схватился за меч. Удар был сильный и неумелый. Алек не отбил. Просто увернулся.

Удар ухнул в пустоту, увлекаемый инерцией, мальчишка развернулся к противнику спиной, и Алек от души отвесил ему пинка пониже этой самой спины.

Мальчишка перелетел через лошадь и приземлился в лужу крови, покатился, меч вылетел из руки. Алек шагнул, занес сабер.

Мальчишка не закрыл глаза.

Меч Алека опустился, с чавканьем прорубив шею, лошадь дернулась и затихла. Парня окатило кровью. Алек наступил на пальцы тянущейся к оружию руки, снова вознес меч…

Маленький враг – уже враг.

Алек нанес удар. Каблуком.

Хруст, локоть маленького врага выгнулся в другую сторону. Меч опустился на белобрысую макушку плашмя, и тонкий вопль оборвался удивленным хрюканьем.

Алек перешагнул через потерявшего сознание пацана и качнулся в сторону, шальная пуля вжикнула мимо уха. Налетел орущий берич, бешено вращая столь любимую его народом секиру. Такой удар мог бы убить дракона, Алек и не стал его отбивать. Что же они, чудаки болотные, полагаются так на силу? Молодой вой лишь шагнул в сторонку, подставил подножку и поддержал за локоть, подправляя полет огромного тела. Берич пролетел мимо, извернулся, упустив секиру, по-птичьи замахал руками, пытаясь удержать равновесие на самом краю рва.

Алек бросил короткий силовой импульс.

Берич упал в ров.

Сверху свалилась гнедая лошадь.

Следующая лошадь, перескочив товарку, сшибла Алека. Он увидел над собой белое брюхо, тяжелое копыто бухнуло в землю так близко к его голове, что едва не наступило на ухо.

Алек поднялся, убедился, что каким-то чудом лошадь не прошлась по нему. Вокруг царил хаос – ржание, крики людей, звон оружия. Алек почувствовал Джурая и побежал вперед, выскакивая из-под копыт мчащихся коней и всадников. Походя оглушал или убивал затоптанных не до смерти беричей…

Любовь

Здравствуй, брат. Надеюсь, ты меня слышишь сейчас…

Знаешь, я никогда не любил тебя. Даже, наверное, боялся. Я боялся твоей силы, боялся, что когда-то ты захочешь занять мое место. Я знаю, ты не хотел власти, но таково проклятие всех берских ришей – опасаться мужчин своего рода. Все эти легенды о кровавых междуусобицах…

Сейчас я думаю о своих сыновьях и вижу, как древние легенды просыпаются в них. Мне хотелось бы, чтобы Исан был такой же надежной опорой Тохану, как Эшван был Горешу. Только младший, твой крестник, любит обоих братьев и достоин править больше, чем оба старших вместе взятые. Но я никогда не скажу ему это. Это разбудит в нем жажду власти, а народ любит Элиана и в случае междуусобицы охотно пойдет за ним… Нельзя допустить раскол в роду.

Сегодня случилось что-то недоброе. И вчера ночью – тоже. Я почувствовал боль в сердце, я не спрашивал своих людей, но видел, что многим из них не по себе. Кто-то уже знал, что его брат, сын, отец, дед – мертвы. Ясно, что были битвы, но каков их исход? Я не спал, пытался досягнуть Тохана, но мы уже слишком разные, почти чужие люди. Элиан ходил бледный как Ночной Хозяин, я хотел спросить его, но не решался. Всю ночь ждал гонцов и жалел о том, что тебя нет рядом, с твоим умением ходить незримым духом… никто из твоих учеников не сподобился такой силы, да и не слушаются они меня.

Ты мне очень нужен, брат… Нужна твоя поддержка, твоя сила, пусть даже она от Ночи. Нужен твой авторитет среди шаманов и простых людей, твой острый ум. Ты помогал сдерживать свары племянников и мог одним словом поставить задавак ришей на место.

Ты слышишь меня, брат? Наверное, слышишь… Я говорю, словно на тризне перед твоим курганом – вспоминаю, каким ты был, как жил, чем я тебе обязан… Высник сказал, что это поможет тебя вернуть… Я не поверил, но ты сам говорил, что у Выс… у воличей есть много такого, что нам не грех бы воспринять.

Возвращайся, брат.

Ты мне нужен.

Ты нужен всем нам…

Берег Реки

Над головой – тьма, пронизанная бесконечными искрами звезд.

Внизу – те же звезды отражаются в черной глади воды. Звезды плывут в бесконечной пустоте, звезды плывут в реке. Нет никакой разницы между сверху и снизу, берегов не видно, река широка.

Он сидел на камне посреди реки, и ему казалось, что камень летит в бесконечной пустоте, расцвеченной искрами звезд. Он очень долго так сидел, слушая, как Река тихо журчит вечные песни – или это Старик Время шепотом рассказывает свои бесконечные сказки?

Тихий голос. Всплеск. Удар дерева о камень. Снова голос, сидящий на камне узнал ритуальную восхваляющую жизнь песню, которую беричи поют на похоронах.

Эшван поднялся в полный рост, и его голос далеко разнесся над водой. Стоящий в лодке оглянулся, ловким ударом шеста направил лодку к камню и протянул древо Эшвану.

Это был волич.

Эшван схватился за протянутый шест, подтянул лодку ближе. Сидящий в ней берич приветственно кивнул, он сидел на лавке, скрючившись, зябко поджав босые ноги, пел и распутывал рыболовные снасти. Брат риша отстраненно подумал, что тот ему кого-то напоминает. Эшван влез в лодку, протянул было руку помочь, но соплеменник отрицательно качнул головой.

Волич оттолкнулся от камня, направляя лодку в холодные струи. Скоро камень исчез из виду, лодка плыла между звезд.

Песня закончилась, и с последним куплетом химна лодка ткнулась в прибрежный песок.

Эшван вылез, поклонился двоим рыбакам и повернулся спиной к реке. Где-то в тумане горел огонек, и брат риша пошел в ту сторону.

– Брат…

Гореш, задремавший у скорбного ложа, подскочил, не понимая, где находится и не узнавая человека на постели. За дни беспамятства Эшван стал похож на скелет, но острые глаза из провалов черепа горели знакомым пламенем.

– Брат… – Гореш опустился на колени перед ложем. Эшван жутко улыбнулся, кожа щек так обтянула зубы, что их можно было все сосчитать.

– Ты вовремя, – прошептал Эшван. – А вот я опоздал, и все беричи опоздали. И обманулись. Тучи собираются на западе. Когда придет известие – не делай этого…

– О чем ты говоришь, брат? – спросил риш.

На улице раздался шум суматошной беготни, невнятные проклятия. В дом ворвался Исан, второй сын риша, следом Элиан, бледный как Ночной Хозяин.

– Отец!

– Он?.. – спросил Эшван.

– Отец… – Гореш с ужасом увидел слезы на лице младшего сына.

– Погиб, – прошептал ришан Исан.

– Что случилось? – спросил риш.

Сыновья не могли заговорить, заговорил брат:

– Риш. Теперь Исан твой наследник.

Тусклые огоньки свечей вдруг завертелись, сливаясь в огненное колесо, охватившее адским пламенем душу риша.

Гореш хотел бы умереть, но теперь не имел на это права. Лишь на краткий миг он позволил горю овладеть его душой. Младший сын оказался рядом, поддержал.

– Идем, – сказал риш.

– Гореш, не делай этого, – сказал ему в спину Эшван. Брат даже не оглянулся, вышел в полную факелов ночь.

– Что случилось? – спросил он скорохода. Чумазый человек в рваной кольчуге упал на колени не из почтительности, от предельной усталости:

– Мой риш… они напали на армию Тохана внезапно, вероломно, ночью… Мы вышли из лагеря и пошли навстречу…

* * *

В ночь, когда погибла первая армия беричей, вторая оставила укрепленный лагерь и пошла встречь немногим уцелевшим. Болотники устроились на возвышении между двумя лесками, равниной и рекой, риши заспорили, что делать дальше, вернее, кому поручить командование нападением на поселение воличей. Возможно, дело дошло бы до междуклановой резни, но тут подоспела нелепая конная армия. Воличи вовсе не собирались дожидаться, пока советники придут к единому решению. Вторая армия беричей была разбита, ее остатки в беспорядке бежали.

Третья армия, самая большая и самая опытная, была буквально размазана по лесам внезапно напавшей армией Каррионы. С имперской обстоятельностью опрокинув и вырезав ополчение нескольких кланов, армия не стала преследовать бегущих, дав им хороший разгон в сторону Берунна. Беглецы ушли в болота и явно не собирались в скором времени вылезти оттуда.

Гореш только кивнул. Скороход, похоже, опасался, что риш припомнит кое-какие древние обычаи и вздумает казнить гонца за дурное известие, но Орел велел трубить общий сбор.

Оглядывая ряды своих воинов, он поймал себя на мысли, что впервые видит, чтобы кланы смешали строй. Лоси стоят рядом с Росомахами, Медведи и Рыси вместе, Ягуары…

А вот Ягуары встали отдельно. Кажется, всегдашний соперник решил, что настало его время…

– Хор-риш! – Человек шагнул к нему, тараща налитые кровью глаза, Гореш с трудом узнал риша Ягуара. – Мы ждем.

– Чего? – спросил риш.

– Битвы! – бешено выкрикнул Ягуар. – Мы должны идти навстречу проклятым Высникам…

– Должны? – переспросил Гореш. – Пока что я хор-риш…

Кажется, риш решил, что наступило время это исправить, схватился за секиру, но Гореш опередил его, ударил без замаха, шипом на обухе пробив кольчугу. Хор-риш знал, что не успеет освободить оружие, но кто-то оттолкнул его, сшибив с ног.

Горешу помогли подняться, чья-то секира оказалась в руках, и отряды качнулись навстречу друг другу.

– Стойте! Остановитесь! – закричал хор-риш.

Беричи замерли.

– Исан… – прошептал Гореш.

Это Исан бросился вперед, оттолкнув отца, сейчас он лежал ничком, кровь обливала темные волосы.

– Он мертв, – сказал кто-то.

– Элиан…

– Я жив. – Младший ришан стоял на коленях у тела брата, из последних сил сжимал секиру, в плече торчало лезвие сломанного ножа, от локтя до кисти рука была располосована, похоже, до самой кости.

Братья ришаны Ягуары лежали в шаге друг от друга, у одного была разрублена голова, у другого сломана шея.

– Довольно, – прошептал риш. – Нохим!

Подошел ученик брата.

– Займись раненым, – сказал риш. Парень кивнул и отвел Элиана прочь, риш вздохнул с облегчением, когда сын оказался в недосягаемости растерявшихся Ягуаров.

– Пятеро сыновей было у меня, – сказал Гореш. – Первый пал в битве с Высниками. Второй погиб на охоте. Третий умер от ужалений огненной медузы. Четвертый лежит здесь, убитый своим соплеменником. Только мой младший остался у меня… Кто должен быть следующим Ягуаром?

В отряде Ягуаров произошло волнение, сверкнули секиры, пролилась кровь. Три человека вытолкнули вперед одного. Старший, высокий и длиннорукий, похожий на тролля, бросил на колени черноволосого мужчину лет тридцати, приставив к его горлу нож.

– Племянник риша, – сказал он, бешено скаля зубы. – Прикажете убить?

Наследник дернулся. Одновременно Гореш метнулся стрелой, и длиннорукий захрипел, пытаясь руками удержать жизнь в располосованном горле. Риш не успел бы увернуться от удара, но из груди второго предателя вдруг выросла оперенная палочка. Последний бывший с «троллем» с воем отлетел прочь окровавленный.

Наследник встал, потирал горло, на котором остался длинный тонкий порез.

– Кто это был? – спросил его риш, стирая кровь с лица. Даже не заметил, когда его порезали.

– Дальний родич, – ответил тот, прерывисто дыша. – Очень дальний, но мог претендовать…

– Теперь ты риш Ягуар, – сказал Гореш. – Что будешь делать?

Риш Ягуар посмотрел ему в глаза, обернулся к своим, кивнул.

– Что прикажет мне мой хор-риш.

– Что будут делать риши? – возвысил голос риш Орел.

– То, что прикажет хор, – сказал риш Рысь.

– То, что прикажет мне мой хор-риш! – рявкнул, оправдывая имя, Медведь.

– Довольно распрей, – сказал Болотный Бык.

Остальные риши поддержали его слитным согласным ворчанием.

– Тогда я приказываю, – сказал хор-риш.

Несколько отрядов воличей одвуконь быстро добрались до окрестностей Белокамья. Эти леса были знакомы охотникам и войям до последнего пенька, и скоро захваченное поселение обложили так плотно, что и комар не смог бы пролететь так, чтоб об этом тут же не узнали отряды прознатчиков.

На исходе лета ночи падают внезапно. Только недавно багровел закат, и уже полные горсти звезд раскиданы по небу. Серп луны висел низко над лесом, давая мало света, в лесу царила темь, но человеку темнота не помеха.

Криста сидела на дереве, глядя на беричей, уходящих из Белокамья. Люди шли тихо, не разговаривали, не горели факелы. Лошади и лоси ступали беззвучно, «обутые» в мягкие обмотки.

– Все на свете возвращается на круги своя, – прошептала девушка сама себе. Алек, сидящий двумя ветками ниже, вопросительно посмотрел, Криста покачала головой – «ничего», и принялась слезать с дерева.

– Идем, пора удивить нашего мудреца…

«Мудрец» действительно удивился.

– Уходит только часть? – Во мраке распадка, где они устроились, Алек не разглядел лица Макса, но легко вообразил, как тот озадаченно хмурится. Со щелчком раскрылась крышка трутницы, Алек торопливо отвернулся, робкий огонек как Солнце слепил привыкшие к ночной тьме глаза.

Макс торопливо нацарапал записку, передал Саведу. Молодой вой повернулся и с удивительной для его комплекции бесшумностью растворился во тьме. Макс посмотрел ему вслед и буркнул:

– Айда.

Трое шли друг другу в след, скользили между деревьев, как призраки – ни звука, ни человеческого запаха, ни света мысли.

Норик и Кати ждали их у ключа. Темнота вдруг сгустилась в маленькую широкоплечую фигуру гнома, рядом ночь почти полностью скрывала точеный эльфийский силуэт, у ног которого бликанули во тьме зеленым звериные глаза. Алек услышал, как Макс рядом скрипнул зубами, и невольно усмехнулся…

Обычаи воличей жестоки, но жизненны. Кати стала претендентом на звание полноправного целителя, и ей было назначено Билад-Тэс, Испытание Кровью.

Это означало, что Кати должна войти в отряд войев, рисковать жизнью вместе с ними и быть готовой ко всему, чего требует долг целителя на поле боя.

Однажды Кати пришла в длинный дом и изъявила желание пойти под начало Норика. Макс, бывший здесь же, немедля встал на дыбы, Кати только плечами пожала и сказала, что ей, видимо, придется попроситься в другой отряд, и стала оглядываться вокруг. Отрядов было много, юноши с интересом поглядывали на целительницу, посыпались предложения. Когда к Максу вернулся дар речи, он буркнул, что лучше иметь ходячую неприятность перед глазами, чем упустить ее из поля зрения. Кати вспыхнула и заявила, что он хоть и член круга, но не вой, слово за слово, слово по слову, хвостом по столу, посыпались искры, в воздухе запахло грозой. Тут появился Норик и, с ходу вникнув в суть проблемы, поинтересовался, интересно ли им его мнение как командира отряда.

– Нет! – дружно рявкнули оба.

Норик ухмыльнулся и утвердил Кати в качестве отрядного целителя. Когда за девушкой увязалась Рыжка, он едва не отправил обеих назад, но Кати умолила, заверила, что охотничья собака умеет вести себя…

Охотник кратко перемолвился с Максом и пошел первым, Кати ступала след в след, Алек шел замыкающим, Рыжка скользила где-то между деревьев. Почти час они пробирались через лес, дойдя до реки, спустили лодки на воду. Лодки были легкие – из шкур на деревянных каркасах, и могли храниться где угодно – хоть на ветвях деревьев, хоть в темных промоинах под крутым берегом.

Прознатчики переплыли на небольшой заросший тальником островок, с которого можно было далеко видеть реку и берега в обе стороны. Здесь их отряд отсыпался после ночных трудов.

Алек проснулся в назначенное собой же время – нехитрое умение, и отправился сменить Тахо. Высокий худой парень года на три постарше Алека, с узким темным лицом, в лесной «лохматой» одежде в зарослях тальника был совершенно невидим, можно было только сказать, в каком примерно месте прячется молодой охотник. Алек смотрел во все глаза и все же пропустил момент, когда долговязая фигура выделилась из буйства зелени.

Они молча кивнули друг другу, Тахо отправился спать, Алек притворился, что его здесь нет, сдерживая Живу вокруг себя, и принялся наблюдать.

Ничего не происходило, река мирно журчала, ветер шевелил листья, над каменистым берегом струился горячий воздух.

Робко тренькнула какая-то пичуга. Тренькнула снова. Алек сложил губы трубочкой и пискнул. Скоро раздался тихий всплеск, Алек обратил на него внимание только потому, что прислушивался.

Наконец Колин вынырнул у самого берега в тени нависающего над водой тальника. Он вылез из воды, кивнул Алеку и прошел мимо.

Вечером прознатчики переплыли реку, полночи шли, остановились в тенистом распадке и с восходом солнца отправились дальше. В ночь команда разделилась, Алек с Кристой устроились в корнях огромного дуба спина к спине.

Выход ранним утром, натощак, днем короткий привал, поели прихваченной из дому снеди. Алек преломил испеченный названой матерью хлеб между побратимами, запивали ключевой водой.

И пошли дальше.

Алек взглянул на солнце, бликующее сквозь густую листву, и вздохнул. На обед Норик явно не собирается останавливаться. Молодой вой подтянул спадающие штаны, достал из кармана сухарь и стал хрупать на ходу.

– Что?.. – растерянно спросила Криста у кого-то. – Единственная?

Она споткнулась и остановилась, Джурай налетел на нее и ругнулся от неожиданности, Рыжка вздыбила шерсть и заворчала. Норик приостановился и обернулся, собираясь призвать к тишине, и поэтому стрела не вошла ему прямо в сердце, а скользнула по власяной кольчуге и пронзила плечо.

Норик неловко выхватил секиру левой рукой, пущенная ему в грудь стрела ударилась в сталь и разлетелась щепками. Колин, Тахо и Савед поспешили прикрыть командира, Макс дал подсечку Кати и сшиб ее с ног, Алек, Джурай и Криста уже стояли спина к спине, прикрывая их.

Криста бросила Алеку мысль, и юноша прикрыл ее своим телом. Провидица уронила меч и закрыла глаза.

Через мгновение ее руки взлетели, указывая в разные стороны.

Луки у маленького отряда были, но в такой суматохе их не вдруг пустишь в ход. Но кроме луков, у каждого прознатчика были метательные ножи и топорики.

И они полетели, рассекая воздух, листву и ветви деревьев, броню, кожу, плоть и кость…

Раздался крик, из кустов вывалился берич, корчился на земле. Алек перепрыгнул его и схватился с другим, Криста оказалась рядом, и рука врага, все еще сжимающая секиру, упала ему под ноги, Джурай добил и бросился навзничь, стрела с широким наконечником полоснула его по руке. Пущенную вдогон первой стрелу, которая непременно бы нашла сердце побратима, Алек поймал паутинкой Узора.

А потом поймал и жизнь человека с луком.

Вскрикнув, тот свалился с дерева – прямо на меч Алека.

Молодой вой стряхнул с клинка тело и пошел дальше…

Бой кончился.

Алек смотрел на распростертое у ног тело, меч не дрожал в руке. С лезвия падали капли крови, медленные, тягучие, пятнали малахитовую зелень папоротников.

Подошла Кати.

Кто? – спросил он, не разжимая губ.

– Колин и Тахо. – Кати, не сознавая, что тихо плачет, закрыла глаза, осматривая его правую руку. Царапина была глубокой и неопасной, вой уже приказал крови уняться, сейчас боль уходила, смытая волнами целительных мыслей, сменялась тупой надоедливой щекоткой заживления.

Кати наскоро перемотала рану нетугой повязкой. Алек оглянулся вокруг. Макс сидел на земле, приспустив штаны, и недоверчиво разглядывал уже бинтованную ногу. Почувствовав взгляд друга, махнул рукой:

– Я сейчас… посижу малень… а потом встану и бегать стану…

Джурай стоял, опираясь о ствол дерева, держал меч левой рукой. Норик сидел рядом, стрела с обломанным оперением и наконечником так и торчала из плеча, по лицу из-под повязки текла кровь. Взгляды их были устремлены в одну точку.

Алек тоже посмотрел туда.

Тахо стоял, прибитый двумя стрелами к стволу дерева, руки его крепко сжимали меч и разряженный громобой. Алек подошел, с трудом разжал сильные и в смерти пальцы. Громобой был еще горячим, страшная схватка заняла мгновения.

Алек сломил стрелы, осторожно опустил тело в мох. Он и парой десятков слов не перемолвился с этим молчаливым парнем, войем круга Кристы, а теперь и не придется…

Колин лежал на спине, грудь и живот его были одной сплошной раной. Убийца сидел в двух шагах, опираясь спиной на ствол дерева, его голова лежала у него на коленях, скаля розовые от крови зубы. Меч побратима до половины врубился в дерево на высоте плеч.

Алек оглянулся на стон.

Рыжка хрипела, вывалив фиолетовый язык, в пасти пузырилась кровь. Она приняла в себя силовой удар, предназначавшийся Кати, и успела перегрызть одному горло.

Целительница оставила Алека и подошла к Рыжке. Собака косила на хозяйку лиловым глазом. Алек встал рядом, подошла Криста, Макс не решился подняться, предпочел добраться к ним на корточках.

Целительница провела ладонью над свалявшейся шерстью, еще более рыжей от крови, и покачала головой. Рыжка вздохнула и попыталась заскулить.

Алек погладил собаку по затылку, протянул руку – сквозь шерсть, плоть и кости, прикоснулся к позвоночнику и слегка сжал пальцы. Тихий щелчок, Рыжка дернулась и замерла. Он поднял на руки неожиданно тяжелое тело, перенес в выворотень, рядом со старым кострищем – кто-то давно здесь ночевал.

Глава отряда отвел взгляд от мертвых, поглядел на Кристу.

– Девочка, – сказал Норик, – ты единственная среди войев не ранена.

– Что? – растерянно спросила Криста. – Единственная?

Действительно, если не считать царапины на щеке, девушка осталась невредима.

– Только ты можешь бежать день и ночь.

Криста сглотнула. И сказала:

– Я налегке…

Она сбросила тяжелую суму, подтянула ремни перевязи, стала разминать ноги. «Надо бы что-нибудь сказать», – подумал Алек, но слов не было. Торопливо сорвал свою лесную куртку:

– Вот, возьми, в ней ты будешь невидимкой…

Люди молчали.

– Ну, беги, – сказал Норик наконец.

И Криста побежала.

Обманчиво неспешным «волчьим» шагом, каким действительно можно бежать день и ночь. Куртка-«невидимка» и «лесная» манера двигаться скрадывали очертания фигуры, в нескольких десятках шагов девушку уже мудрено было различить.

Пятеро смотрели ей вслед, пока видели. Потом занялись ранами. Кати вытянула стрелу из плеча командира, закрыла края раны.

Молча, не сговариваясь, они собрали с тел оружие, снесли в земляную пещерку тела друзей и врагов. Беричи и воличи в смерти совершенно не отличались друг от друга. Семеро словно расположились на отдых после трудного дня, уселись вокруг кострища, Рыжка лежала у входа, охраняя покой усталых воинов. Вот только уже нет разницы между беричем и воличем, и костер погас давным-давно, и собака не залает на чужих…

Мертвым прикрыли лица, Алек потянулся мыслью, крутой склон оврага вздрогнул и пополз вниз. Флягу с корисом следовало поберечь, но они все же выпили по глотку и плеснули на землю. Проводы были короткими, живые вернулись к делам живых.

Криста, убедившись, что оставшиеся больше не провожают ее мысленными взглядами, остановилась, сняла перевязь меча, куртку, кольчугу, расшнуровала тяжелые ботинки с прочными подошвами. Не утруждая себя подыскиванием подходящего для схоронки места, попросту зашвырнула вещи под куст, только накинула на плечи куртку побратима.

И побежала дальше совсем налегке.

Они устроились в сырой пещере на берегу неподалеку от острова. Норик настаивал, чтобы прознатчики по одному нашли себе убежище в лесах, но все наотрез отказались, а когда они добрались до пещеры, командир уже не мог ни на чем настаивать.

Отрядники спрятали лодку в вымоине под берегом, так, чтобы в случае необходимости ее можно было тут же достать, и стали ухаживать за раненым командиром.

Алек быстро потерял счет похожим друг на друга дням. Он вставал с восходом солнца, караулил, охотился или рыбачил, снова караулил. Шел искать лечебные травы, коих был невеликий знаток, но Кати нельзя было отходить от раненого. Несмотря на все ее усилия, маленький охотник начинал угасать. Спать приходилось вполглаза, следя, чтобы Норик не начал громко бредить.

Хуже всего было то, что они понятия не имели, что происходит в большом мире. Александр Дораж навсегда запомнил эти полторы недели.

Однажды Алек в очередной раз возвращался с охоты и на его условный сигнал никто не ответил. Алек забросил в кусты двух лесных петухов, выхватил меч и стал осторожно подкрадываться туда, где должен был прятаться Джурай.

Его там не было.

Алек вообразил себя волком и втянул носом лес.

Мятая сырая трава.

Ломаные зеленые ветви.

Дым.

На огне жарится мясо.

Но прознатчики из осторожности не жгли костра, ели мясо и рыбу сырыми!..

Молодой вой закрыл глаза, впуская в себя мир, но не почувствовал ничего похожего на эхо произошедшей схватки или смерти. Он стал подбираться ближе, и тут из кустов, нарочно шумнув, чтобы не нарваться на силовой импульс или метательный нож, вышла Криста.

Войя похудела и осунулась, но глаза на темном от усталости лице сверкали знакомой насмешкой. Алек поймал себя на том, что до ушей улыбается.

– Это ты, – сказал он.

– Она самая, – подтвердила Криста.

Алек подошел и крепко обнял девушку, она пискнула от неожиданности и тоже вцепилась в него так, что хрустнули ребра. Сжимая в объятиях сильное стройное тело, Алек вдруг поймал себя на том, что подсчитывает, сколько дней не был с Линой. Он торопливо отстранился, не зная, кому принадлежало вдруг пронзившее тело желание – ему или ей.

Посестра смотрела ему в глаза почти испуганно. Потянула завязки куртки, один узелок не пожелал развязываться, Криста дернула, шнурок остался в ее руке.

– Погоди, – сказал он неуверенно.

Девушка сняла куртку.

– Спасибо. Пригодилась. – Она швырнула куртку ему, повернулась и растворилась в зелени, бросив через плечо, что отправляется караулить. Алек постоял в растерянности, буркнул себе под нос «девчонки», и пошел к пещере.

Пару раз его окликали караульщики. У пещеры горел большой костер, вкусно пахло печевом. Вокруг костра сидели десятка полтора войев, Джурай рвал зубами мясо, что-то буркнув в знак приветствия, отобрал у сидящего рядом Макшема чашу вина, хлебнул, протянул Алеку. Макшем не обратил внимания, он спал. Кати прикорнула в сторонке, Норик похрапывал на груде лапника.

Алека приветствовали, хлопали по плечу, сунули в руку кус жареного мяса в широком лопухе. Юноша глотнул кориса, задохнулся, вгрызся в горячее мясо, давясь и обжигаясь, между делом выспрашивал, как идет война.

Скоро в голове зашумело. Алек понял, что по нормальному сну он соскучился больше, чем по еде и новостям.

Кати спала вполглаза, как все последнее время. Больше не было нужды караулить больного, но она по-прежнему одной стороной сознания видела сон, а другой ощущала реальность.

Ей казалось, что она видит одновременно два сна.

В одном был яркий день, и ведьма Сима, согбенная и проворная старуха со звучным голосом: В тебе есть дар, о да, это так, малышка, я бы даже сказала, что Дар, так что смотри, слушай, задавай вопросы и понимай!

В другом сне Алек появился из леса, сел у костра, принял завернутый в лопух кус мяса и заговорил с войями. Он улыбался устало и блаженно и так и уснул с улыбкой на перепачканных в мясном соку губах.

В одном сне был умерший по ее ошибке человек и толпа, жаждущая крови, и патэ Киош с мечом в руке. Полоса стали пламенела алым, и двое лежали, скорчившись в пыли. Не вам судить! – гремел глас священника.

Человек лежит на груде ломаного лапника. Кто лечил? – незнакомый женский голос. Войи говорят кто, и целительница наклоняется над спящей девушкой.

Кати выбрала из двух снов реальность, воспоминания задрожали и рассыпались, девушка открыла глаза. Незнакомая седовласая женщина наклонилась над ней:

– Ты лечила?

– Да…

Морщины в уголках усталых сероватых губ дрогнули:

– Ты молодец…

Алек проснулся поздним вечером, приподнялся на локте и обнаружил, что какая-то добрая душа уложила его под дерево на мох и заботливо накрыла курткой. Войи спали вповалку вокруг костра, бодрствовали всего двое – незнакомый пожилой вой и Криста, сидевшая вполоборота к нему.

Где-то на границе восприятия бдила стража. Алек смотрел на освещенное неверными бликами лицо и старательно не думал ни о чем.

– Не получается, – фыркнула Криста, не поворачиваясь. Алек почувствовал, что краснеет.

– Опять читаешь мысли? Только не говори, что мое лицо выдает меня.

– Твое лицо выдает тебя.

– Ты же не видишь мое лицо.

– Все равно. Давай куртку, пришью шнурок.

– Сам пришью, а то еще что-нибудь оторвешь. – Он помолчал. – В самом деле пригодилась?

– Я полдня пряталась в чахлой рощице, а вокруг шлялось человек пятьдесят имперцев. Не будь «невидимки», наверняка бы заметили.

– Я рад.

– А уж я-то как рада…

Пока он судорожно старался придумать тему для разговора, девушка встала и ушла во тьму. Алек перевернулся на другой бок, натянул полу куртки на лицо, ткань пахла Кристой. Он думал, хочет ли забывать приснившийся сон, и незаметно соскользнул в другой. Когда проснулся утром, не вспомнил, Лина ему снилась или Криста.

– Здесь все началось, здесь и закончится, – сказала Криста через два дня.

– Это что, еще одно пророчество? – спросил недовольно Алек.

– Пророчество… – фыркнула девушка. – Пророчество – это глупость, сказанная соответствующим торжественным тоном и оттого запавшая в глупые головы, которые как раз и приложат усилия, чтобы глупость изреченная воплотилась…

– Ух ты! – восхитился Алек. – Как это ты ухитрилась изречь это изречение на одном дыхании?

– Натренировалась в спорах с тобой.

Они стояли на холме близ Белокамья, озирая крепость. Стены городка выглядели так, словно их долго и старательно грызли огнедышащие драконы. Кое-где были видны следы торопливых восстановительных работ.

Здесь все началось, здесь и закончится…

Болотники терпели одно поражение за другим, и в конце концов у них осталась только крепость Белокамье, слишком большая для уменьшившейся берской армии.

Войско воличей широко встало лагерем по окрестным холмам и три дня строило. Сначала времянки для людей – очень простые, рубили жерди в лесу, резали дернину. Жерди ставили «шалашом», обкладывали пластами дерна, оставляя наверху дыру для дыма – вот и готово временное жилье. Посредственная защита от дневной жары и ночной росной прохлады, единственно, что хорошо, – времянки можно было продымить, выгоняя свирепейших комаров исхода лета.

Строили осадные машины, лучны и пороки, лестницы, колесные башни. Алек отмахал руки топором и как о желанном избавлении мечтал о дне штурма.

Через два дня воличи были готовы и ждали только приказа. Лагерь охватило затишье, как перед бурей.

Буря, как и полагается ей, грянула ясным днем при чистом небе. Солнце забралось высоко по небосводу, глубокую синь не марали облака, теплый ветерок нес пряные запахи конца лета. Войско воличей, казалось, дремало. Войи не суетились, не разговаривали громко, Жива молчала.

Если бы среди болотников оказался умеющий слушать тишину, то он счел бы, что молчание это недоброе. Но единственный такой умелец, Эшван Орел, отбыл вместе с ранеными и немногими пленниками.

Беричи на стенах зорко смотрели в поле, но даже они не обратили внимание на неторопливые прогулки некоторых войев от времянки к времянке.

Макс отодвинул драную циновку, завешивающую вход, и вошел в большой жердяной балаган. Кто-то из молодых войев кивнул или поднял руку в приветствии, но большинство даже не оглянулось. Алек и Криста опять соревновались, и всеобщее внимание было приковано к двум войям, сидящим спиной к спине в центре круга. Высокие печальные звуки флейты и свирели пронзали воздух, свивались, переплетались, противостояли друг другу и поддерживали.

Макс сел у входа на землю и стал слушать музыку, взгляд его бежал по присутствующим. Кати было нетрудно обнаружить, яркий желтый платок маячил в уголке. Целительница почувствовала его внимание, бросила короткий взгляд и отвернулась, низко наклонилась над своей лекарской сумкой, делая вид, что перебирает пузырьки и инструменты.

Кати прошла Билад-Тэс и приняла звание младшей целительницы. Девушка была счастлива, и бывшие Избавленные дружно радовались за нее. Макс тоже пытался радоваться, но иногда ему казалось, что в груди у него поселился кусок нетающего льда.

Желтый платок, кроме всего прочего, означал еще и то, что Кати должна идти вслед за армией и помогать старшим целителям облегчать страдания раненых.

Последние ноты растаяли где-то вдали. Люди встряхивали головами, напоминая только что проснувшихся. Криста отняла свирель от губ, открыла глаза и оглянулась на Макса.

– Сейчас, – сказал он.

Алек от неожиданности до хруста прикусил свирель.

– Сейчас? – невнятно переспросил он, выплевывая щепочку. Руки сами по себе бережно спрятали свирель в кармашек и подтянули ремни ножен.

– Сейчас?! – Молодые войи вскочили, заговорили все разом. Макс поднял руку.

– Сидите смирно. Сначала в бой вступят пороки…

Сначала в бой вступили пороки. Давно расставленные и «завязанные», механизмы безо всяких предупреждений швырнули камни и бомбы.

Лагерь воличей, который, казалось, сонно дремал, в одно мгновение забурлил и превратился в хорошо организованный хаос. Витазы драли глотки, напоминая каждому его место и обязанность, что всем и так было известно.

Люди бежали в атаку не вразнобой, а шли «черепахой», сомкнутым новым строем. Огромные, в рост человека, щиты превращали строй в бронированный спереди, сверху и с боков квадрат, в толстом обшитом шкурами дереве бесполезно вязли стрелы, мелкие камни отскакивали. Специальные команды бежали с грохотами, расставляли, поджигали, ракеты с визгом и шипением уносились в стены и за стены.

Берские пороки в ответ метнули каменную смерть. Ровные квадраты людей бросали щиты и разбегались со сноровкой, но убежать смогли не все.

Алек вместе с двумя-тремя десятками катил осадную башню, из бойниц которой летели стрелы. Ров вышел из берегов – щитоносцы мостили его своими щитами, в зеленую гнилую воду сыпалась земля и камни из срубов-коробов. Вот один сруб прошел по выстроенному мостику, прилепился к башне, в следующий момент земля дрогнула под ногами, огонь рванулся к небу. Вместо высокой стены зиял пролом, в который мгновенно устремились людские реки.

Алек дернулся было туда, но толкавший рядом мужик словил его за ворот:

– Куды, Проводник тебя, толкай, по первости без нас обойдутся! Налегай, налегай, хиляки!

Алек налег, но башня застряла и не поддавалась. Молодой вой осторожно высунулся и простер мысль, убирая препятствие.

Еж, конструкция из тяжелых заточенных деревянных кольев, взлетел на башню и снес нескольких беричей.

– Налегай!

Они дотолкали башню до рва, еще непроходимого здесь.

В передней стене башни открылось несколько проемов, и на стену полетели веревки с крючьями. Алия прыгнула первой, следом с волчьим воем бросились остальные войи.

Алек не стал залезать по башне, прошел полузасыпанным рвом и быстро полез наверх по канату.

Друзья уже очистили от врагов этот пролет стены и ушли дальше, но едва голова Алека показалась над частоколом, на него с воплем бросился берич. Цепляясь одной рукой, второй Алек сдернул железный крюк, отразил им удар и чудовищным усилием закинул себя наверх.

Враг снова атаковал, визжа, Алек взмахнул крюком на веревке как кистенем, и берич упал с разможженной головой, а молодого войя едва не стянул вниз кто-то порывающийся влезть по веревке.

Алек попрочнее прицепил крюк на зубцах частокола, выхватил меч и побежал к друзьям, уже сбившим строй внизу. Он прошел в первые ряды, чувствуя рядом своих. Все шли рядом – Алия и Джурай на острие атаки, Джо и Дэн плечом к плечу, скупые выверенные движения Кристы и взблески секиры Влада.

Дим тоже был здесь, бок о бок со стариком Харханом, и Дерек, и Колин, и все остальные мертвые шли вместе с ними улицами Белокамья…

Отряд Черного Кора первым пробился через стены и сейчас теснил болотников с внутренних укреплений. Беричи сопротивлялись истово, но бестолково, их со всех сторон подпирали другие отряды. Кор крикнул Питеру, что надо делать, Питер кивнул и отступил, запрокинул голову. Адский шум боя прорезал волчий вой, войи ловко развернулись и перестроились, выдавливая болотников с укрепленных улиц.

Кор наконец выглядел человека, распоряжающегося у врагов, да тот и не шибко прятался. Широкоплечий краснолицый здоровяк в украшенном перьями шлеме орал, страшно выкатив глаза и брызгая слюной, размахивал огромной секирой, словно пластая невидимого врага. Повинуясь этим взмахам, беричи перестроились, снова сплотив ряды, и пошли в атаку, яростную и безнадежную.

Кор воспользовался короткой передышкой, чтобы стереть с лица чужую кровь и свой пот и приглядеться к жестам здоровяка. Переглянулся с Вереей. Женщина только кивнула и поудобнее перехватила меч.

Если предводительствуемые краснолицым удержат укрепления хоть на малое время, то отошедшие с башен беричи смогут объединиться с ними, и тогда исход боя будет… тот же, но потерь со стороны воличей окажется больше.

Кор закрыл глаза и увидел в будущем обрыв одной жизни и продолжение многих.

Носитель Дара Ненависти усмехнулся горько. Вот и все…

Орел понял, что пришла его смерть. Он стер пену с губ, поудобнее перехватил скользкую от крови рукоять секиры и шагнул навстречу войю, на лбу которого был изображен меч, пронзающий Луну.

Меч взметнулся и опустился, сталь зазвенела о сталь. Секира метнулась вперед, вой изящным движением ушел. Меч нарисовал широкую восьмерку, мимоходом словно случайно задев по ноге одного из соратников риша. Рана была пустяковая, царапина, но этого хватило. Меч сражающегося рядом с татуированным метнулся вперед и перечеркнул жизнь риша Шеми. Гореш узнал, та женщина-вой, одна из встречавших его летом, когда риш пришел ползать на коленях, предать своих…

Пора расплачиваться.

Риш споткнулся и едва не упал, поэтому чудовищной силы удар, который свалил бы его, только помог обрести равновесие. Враг засмеялся, тоже оценив шутку Хозяйки Судеб, и ударил снова. Кто-то сшиб риша с ног, Орел ощутил, как дернулось и расслабилось прикрывшее его тело. Гореша выдернули из-под мертвого спасителя и потащили в задние ряды.

Питер, сражающийся по другую руку от Черного Кора, безуспешно пытался успеть за ним. Вот Кор сказал что-то ривану сожженной деревни. Питер бешено мотнул головой, Кор кричал, указывая назад, риван отвернулся. Кор выругался, обернулся к Верее, замер и закрыл глаза.

Верея убила своего врага и кинулась к нему, уже понимая, что не успевает…

Берич занес секиру над головой Черного Кора и закричал страшно. Верея зачарованно смотрела, как рука его переломилась в трех местах. Секира зависла в воздухе, перевернулась, раскроила череп хозяину и улетела в задние ряды болотников.

Струны Узора вдруг стянулись. Бросившийся на Верею болотник с хрипом отлетел назад, получив мысленный удар, потом Узор выпрямился и ударил в грудь ее.

Земля ушла вниз, меч вылетел из руки. Верея перелетела через строй и рухнула посреди пустой улицы, чужие мысленные объятия охватили ее тело так, чтобы падение не причинило серьезного вреда. Верея вскочила, упала, привстала на колени и увидела столь примечательное зрелище, что расхохоталась…

Столь бесцеремонно удалив Верею с поля боя, Кор не стал тратить время, уговаривая Питера. Он попросту ударил его мечом, вспоров икру, и сосредоточил мысль.

И воличи, и беричи провожали изумленными взглядами эту нелепую фигуру. Будто кто-то невидимый, но очень могучий волок войя за шиворот, как нашкодившего щенка. На лице молодого ривана было великое удивление и детская обида. Питер взлетел, словно получив пинок от Амара, упал на крышу одного из зданий. Оглушенный, привстал, мотая головой. Меч сверкнул в воздухе и вонзился в крышу около руки. Риван попытался встать и со стоном повалился, хватаясь за ногу.

Убедившись, что рядом нет никого из своих, Кор стал убивать.

«Мельница», «разветвленная молния», и трое противников отлетели в сторону, умерли прежде, чем упали. Взмах невооруженной рукой, из ладони драконьим дыханием ударил порыв раскаленного воздуха, еще один берич заорал, уронив оружие, рвал с себя пылающую одежду. Вой с силой отразил удар, секира вылетела из руки врага и угодила в другого берича.

Вокруг Кора быстро образовалось пустое пространство, свои тоже предпочитали держаться подальше, а беричи бежали от войя, стреляли, метали секиры, не рискуя ввязываться в ближний бой. Кор даже не пошатнулся, когда стрела попала ему в плечо, отразил летящее в грудь копье, отбил мечом пулю, свалив стреляющего.

Вой смеялся и выл.

Вой атаковал.

По лицу его текла кровь, в плече торчало уже два обломка стрелы, но он снова и снова бросал себя вперед чудовищным прыжком и вертелся в гуще битвы, танцуя страшный танец смерти, пробиваясь к оперенному шлему.

И пробился.

Они встретились и были достойны друг друга. Меч и секира сверкали ярко, незамутненно. Как будто вся пролитая кровь впиталась в жадную сталь. Риш и вой обменивались чудовищными ударами. Яррк поглощал душу Орла, гало Кора заволокло сплошной черной пеленой. Никто не смел вмешаться, мир вокруг двоих стерся, ограничился сиянием стали.

Кончилось все вдруг.

Риш подставил секиру, намечая ответный удар, и вдруг уловил некую неправильность в стойке врага, в его равновесии. Напряжение мышц, готовых к движению, было не таким, значит, и движение будет иным…

Гореш знал, что будет дальше, но он шел за своей секирой, уже не в силах ничего изменить. Пора расплачиваться.

Лезвие секиры врубилось в грудь татуированному, широко плеснула алая кровь, но волич продолжал жить ровно настолько, чтобы успеть ударить, и, падая, повернул меч в теле риша.

Их боль длилась недолго.

Кати было плохо. Она чувствовала все происходящее там, за стеной, в Белокамье. В разум входило бешенство одержимых яррком, боль раненых и последние вздохи умирающих. Ее мысль шла мимо этого, разыскивая звенящую холодную ярость. Так звучит в Живе мысленный голос этого человека. Ярость не затмевающая разум, умело используемая в качестве оружия, рассудочное зрелое чувство человека, который даже не был посвященным войем…

Ругательства, растерянные молодые лица, бестолковая суета младших целителей, старшие же и на миг не отводят взгляда от своих раненых. Жива бурлит болью.

Властный женский голос:

– Этого – сюда!

Два щита брошены в грязь, поверх швырнули плащи.

– А вы идите!

– Но кто-то должен вас защи…

– Идите!

Молодые войи, принесшие тяжело раненного нияза, повиновались, побежали туда, откуда доносился голос боя. Один из них ненароком задел замершую столбом девушку, и она очнулась. Пожилая женщина, худощавая, с коротко стриженными седыми волосами и пронзительными холодными глазами встала на колени перед раненым, вытянула руки над телом. Кольцо-кастет тупым выступом глухо стукнуло в череп раненого, он обмяк, потеряв сознание. Щедрая щепоть порошка дурманики прямо в обнаженную рану, проворные пальцы пробежались по тайным точкам.

– Железо, – сказала метр Элана.

Кати замешкалась, не зная, кому передать неизвестно как оказавшуюся у нее сумку, но какая-то добрая душа подтолкнула в спину. Пальцы сами дернули шнурки, сумка раскрылась, инструментарий, обыкновенно называемый целителями «железом», брякнул, солнце заиграло на стали.

Я не выдержу, подумала Кати. Ни за что. Это выше моих сил. Я сейчас упаду в обморок.

Если тебе так плохо, то представь, каково раненому. И мэтру Элане.

Я не могу…

Ты должна. Значит, ты можешь.

Кати словно разделилась надвое. Одна девушка трепетала от ужаса, вторая не позволяла себе испытывать эмоции и вовремя подавала соответствующий инструмент.

Мэтресса копалась в живом теле, разрезая, сшивая, пережимая и закрывая, и наконец откинулась и перевела дух. Кто-то из младших ловко стер пот с ее лба, помог встать.

– Жить будет, сначала жидко, потом даже живо, да пребудет с ним Жива, – выговорила Элана скороговоркой, разминая колени. Кати растерянно заморгала, Луиса улыбнулась и быстрым шепотом пояснила, что если старуха сыплет прибаутками, это означает, что все не так уж плохо.

Младшие целители сбивались с ног, старшие сыпали распоряжениями:

– Горячей воды и корпии.

– Луиса, твой.

– Юлия, не спи! Мертвой воды, живо!

– Этого перебинтовать, и смотрите, чтобы не очухался раньше времени!

– Славак, займись.

– Четвертная мертвая вода во фляге с черепом. Разбавить на шестнадцать.

– Ты, ты, ты и ты. Стоять могешь? Блевать не будешь? Хорошо, ты тоже. Железо, ножи, повязки, склянки, корпию. Пойдете со мной, – велела мэтресса Элана.

Группа целителей в сопровождении немногих легкораненых вошла в многострадальный городок.

Элана остановилась над лежащим на дороге. Кати только раз посмотрела на раненого и торопливо отвела взгляд. Почему он еще жив о милосердная смерть забери побыстрее

Бой подходил к концу, его голос становился все слабее. От запаха крови кружилась голова, еще пахло порохом и горюч-водой, да летали шальные стрелы…

Свистнуло, и склоненная над раненым Элана вдруг охнула, села наземь и выругалась.

– Неприятность, – сказала мэтресса, недовольно разглядывая сидевшую в ее плече стрелу.

– Сэнири Элана… – Девушка чувствовала, как ужас затопляет ее волной. – Что же теперь делать?

– Мне сидеть, тебе же бегать, – в обычной своей прибауточной манере ответила целительница. – Вытри нюню, девчонка… Экая невидаль, стрела… Что делать, знаешь? Да не со мной, потерплю! – Она почти оттолкнула Кати. – Его работай!

Кати в который уже раз показалось, что она спит. Но не сон, реальность, это к ней обращалась мэтресса Элана, это она должна была работать разорванную плоть, чтобы удержать в ней жизнь.

А старуха будет поглядывать через плечо, подсказывать, оценивать и контролировать, но теперь она не может отобрать у нее железо и оттолкнуть в сторону.

Таковы истинные уроки целительства.

– Железо, – произнесла девушка повелительно, и кто-то вложил ей в руку скальпель.

Времени больше не существовало.

Было лишь Дело, которым следовало заниматься.

Кати существовала где-то в сторонке, отошла на второй план бытия. Она могла испытывать и страх, и неуверенность в себе, ей могло быть сколь угодно плохо, но…

Она была целительницей.

Сейчас была только целительница, у которой, как и у войя, чувства не должны сказываться на Деле.

И лишь когда Дело кончилось, Кати позволила себе вернуться к себе, снова ощущать чужие боль и страх, хлынувшие со всех сторон. Луиса помогла встать.

Опять некогда отдыхать.

Целители шли по краю смертной сечи, помогая тем, кому могли помочь, и скоро Кати увидела друзей.

В хаосе стали вдруг наступило затишье.

Макс стер со лба пот и кровь, свою и чужую, огляделся. Бой завел их в тупик улицы, рядом лениво полыхал большой дом. Юноша вяло отряхнул кровь с меча, без интереса спрашивая себя, почему бой остановился.

Бой завел сражавшихся в тупик. С одной стороны глубокая канава, почти ров, с другой – высокий забор, с третьей – огонь лениво лизал большой дом.

Беричи и воличи смотрели друг на друга, дюжина против трех дюжин, лица жителей болот выражали угрюмую готовность к последнему отчаянному рывку.

Не загоняй мышь в угол, вспомнил Макс и поднял меч, не угрожая – указывая. Огонь разгорался, но через него еще можно было пройти.

Молодой мужчина посмотрел ему в глаза. Макс выдержал взгляд, и берич кивнул, бросил своим короткую фразу и повернулся спиной к врагам. Пламя стало утихать. Беричи один за одним скрывались в обрамленном языками рыжего огня низком оконном проеме. Вот скрылся последний, и сдерживаемое человеческой волей пламя фыркнуло и заревело, люди попятились, скоро крыша обрушилась внутрь дома.

Макс отвернулся от огня, почувствовав знакомый взгляд – так и есть, девчонке никак не сидится на месте… Он оглянулся по сторонам, бой шел совсем недалеко от целителей, которые уже расселись, разложили инструменты…

Алек вдруг метнулся вперед и взял из воздуха стрелу перед самым лицом Макса.

– Не зевай, – и хрипло выругался, проследив взгляд товарища. – Ах, чтоб их… жить надоело, что ли?! Айда, народ…

Прихрамывая на обе ноги, безразлично обходя и перешагивая тела, Алек устремился туда, где земля была пропитана кровью. Остальные, пошатываясь от усталости, пошли следом.

Тяжелое придавило ноги, кровь слабо пульсирует во множестве ран, взрыв по-прежнему шумит в ушах, болезненный пульс складывается в слова:

– Мертв.

– Мертв.

– Этому повезло, смотри, прикры…

– Луиса, займись. Этот мертв.

– Тоже.

– Умрет сейчас…

Чужое произношение, в равнодушных тасующих жизнь и смерть фразах словах нет чувств. Воличи. Чужие, чернокнижники, клятвопреступники…

Они победили.

– Все, умер…

Но он еще не умер. Берич с трудом открыл глаза, ресницы слиплись от крови. Разговаривали недалеко, склонившись там, где взорвалась граната.

– Погоди, этот кажется…

– Осторожней, Кати…

– У меня нож, может…

– Не надо, он не очне…

– Смотри, совсем еще мальчишка…

– Красивый…

– Я помогу ему…

Боль и безразличие во мгновение вспыхнули и сгорели дотла в белой ярости.

Нет не поможешь вы не можете быть такими добрыми и чистыми после того что сделали с нашим миром вы должны пить кровь убитых и творить черные заклинания а не помогать раненым врагам

Хрип. Пахнущий кровью и адским зельем воздух ворвался в легкие. Рифленая рукоять в руке.

Страшно изранненый берич поднялся из груды тел и вскинул громобой.

Макшем бежал.

Откуда у берича громобой?

Почему он направлен на целительницу, которая не участвует в битве?

Макшем бежал.

Почему она не чувствует?

Почему никто, кроме него, не видит безусловной линии смерти?

Макшем бежал, сжигая себя. Берич, оказавшийся на его пути, покатился, расплескав алую волну из отверстой груди. Второй пытавшийся остановить юношу оставил в себе его меч.

Мгновения тянулись невыносимо медленно, воздух неохотно расступался перед телом…

И Макс понял, что не успевает.

Но он бежал.

Влад рассказывал…

И Макс прыгнул изо всех сил, перечеркивая линию смерти – просто ладонью.

Пуля ударила в человеческую плоть и разлетелась сверкающими брызгами, Макс грянулся оземь, между пальцами его тек расплавленный свинец.

Невредимая Кати отчаянно закричала.

* * *

Алек полоснул стрелка мечом за миг до того, как тот умер, и теперь все бестолково топтались вокруг Макса.

– Зови его, – говорила Юлия. – Не давай уйти совсем…

Грудная клетка Макса часто вздрагивала, и в такт дергалась рука, на пальцах которой застыл свинец. Он хрипел, силясь вздохнуть, и отпихивал целительницу.

– Подавился языком. – Она вставила ему между зубов нож, разжала челюсти, ловко орудуя пальцами во рту. – И нервная система…

Макс задергался, засипел, отбросив Юлию.

– …В шоке…

Пальцы руки, в которую Макс словил пулю, больше не дергались, и все увидели зловещие провалы в Живе. Макс вздохнул, царапнул грудь пальцами целой руки и обмяк. Сердце его перестало биться. Юлия беспомощно опустила руки.

– Все…

– Не-еет!!!

Кати оттолкнула Юлию, целительница упала бы, не подхвати ее Алек. Кати опустилась на колени, приникла к губам, вдувая в легкие воздух, и ее слезы остались на лице погибшего. Сложила руки замком, с неистовой силой налегая на его грудь, пыталась подтолкнуть молчащее сердце.

Ничего.

– Перестань, уже ничего… – кто-то попытался оторвать ее от тела.

Кати запрокинула голову к небу.

Небу было все равно.

Красивый нежно-зеленый сполох неторопливо плыл в теплых струях воздуха на высоте в три человеческих роста. Другой сполох, меняющий цвет от тускло-малинового до пронзительно-алого, летел быстрее и извивался, напоминая огненную медузу, вдруг прыгнул вперед и коснулся зеленого…

Негромкий хлопок, искры, запах грозы. Оба сполоха исчезли, словно и не было их.

Искры, треск…

Запах грозы…

Оба исчезли…

Какой-то скрытый смысл… воспоминание…

И вдруг горе, отчаяние и неистовая надежда сложили мысли и чувства четырех воедино. Алек, Влад и Джо, повинуясь мысли Кати, подняли тело и положили на бревна. Юлия ужаснулась.

– Нет, не все! Он еще не умер! Я попробую… – Кати дергала с руки серебряный браслет, замочек не выдержал, браслет упал в лужу крови. Девушка потерла ладони и вытянула руки над телом. – Отойдите, отойдите все!

Целительница тронула Узор, и между ладоней возник шарик энергии. Тело выгнулось дугой, когда младший брат молнии, созданный человеческой волей, стек с тонких пальцев и вонзился в голую грудь. Тело дернулось, выгнулось дугой и расслабилось.

Нужно сильнее…

И снова молния ударила в тело, изо рта выплеснулась кровь, Кати механическим движением вытерла лицо, продолжая что-то горячечно шептать, опять простерла руки. Тело подпрыгнуло и скатилось с бревен. Миг абсолютной тишины и

тук… тук… тук…

Кати вздохнула и без чувств опустилась рядом с возвращенным к жизни юношей. Она уже не ощущала, как ее поднимали, несли куда-то. Машинально выпила поднесенную к губам чашу и провалилась в глубочайший сон без сновидений, похожий на смерть.

Она проснулась в темноте, отгороженной от света рваной тканью, острый химический запах щекотал ноздри. Чья-то мысль коснулась девушки, раздались легкие шаги, и занавесь отдернулась, лицо Юлии в тусклом неверном свете было похоже на старинную фреску на стенах святилища воличей – или на имперскую икону. Моргая, Кати оглянулась, кажется, они были в каком-то из цеховых помещений кузнечного цеха. Но это сейчас не важно.

– Он жив? Все в порядке?

– Он жив, – ответила Юлия с запозданием, и Кати поняла, что не все в порядке. – Жив, но рука его…

Кати закрыла глаза и вдруг оказалась рядом с Максом. Неверяще потрогала разлитую по руке черноту.

– Чрезмерное напряжение убивает… – сказала тихо Юлия.

И чернота эта медленно поднималась к локтю.

Нервная ткань умирала, не выдержав мысленной мощи, которую Макс стянул в своей руке.

– Почему им никто не занялся? – спросила Кати. – Где наши старшие?

– У нас есть тяжелораненые… – окончание фразы потерялось в звенящей пустоте, заполнившей голову Кати. Она поняла, что ей сейчас придется сделать.

Она может это сделать.

Должна – значит, может.

– Мне нужна мертвая вода, – со стороны услышала она чей-то голос. – Лучше четвертная. И экстракт покой-травы, тоже четвертной. И свет. Много света.

Забегали люди, торопясь исполнить, загремели склянками. Вспыхнули солнечные лампы, в которых горел многажды пропущенный через перегонный куб корис. Кати вытянула перед собой руки, полюбовалась на грязные, покрытые шрамиками и ожогами жгучих настоев пальцы.

Не дрожат.

– Горячей воды. – Кто это говорит?

Кто-то стянул Узор, и вода в железной миске мгновенно запарила. Поднесли бруски желтого мыла, губками принялись тереть ее руки.

– Нож и пилку. Зажимы для кости и вен. Иглы и нитки. – Кто же это говорит, кто? И что собирается делать? Какой страшный голос, незнакомый, холодный и равнодушный…

Голос целительницы.

Кати протянула руку, и в нее тотчас вложили скальпель. Девушка уверенно сделала первый надрез…

Белокамье горело два дня. Никто и не пробовал потушить пламя, только присматривали, чтобы огонь не перекинулся на леса.

Воличи снова обосновались в лагере на поле. Долгий отдых победителям не грозил, ведь где-то еще бродила вторая армия. Старшие войи отбирали людей для разведки.

Алек снова вызвался добровольцем, но долго разведывать не пришлось. Болотники обнаружились быстро, они ушли недалеко, остановившись в покинутом имперском лагере.

Вторая армия беричей состояла в основном из молодежи и раненых и явно не собиралась участвовать в боевых действиях. Болотники торопились в свои болота, но упорядоченное движение вовсе не напоминало трусливое бегство.

Если бы воличи захотели, они без особых усилий разделались бы с этой игрушечной армией, но они медлили, и две армии все ближе подходили к Берунну.

Алек и Джурай поднялись на холм, с которого лагерь беричей был виден как на ладони. Сегодня воличи и болотники расположились совсем рядом, меньше чем в пяти перестрелах друг от друга – расстояние недостаточное для того, чтобы одна из армий успела как следует изготовиться в случае внезапного нападения другой. Это было своего рода знаком доверия между врагами. Беричи не утруждали себя укреплением лагеря, его защищало нечто попрочнее рвов и земляных насыпей.

Над лагерем, словно какие-то жутковатые языческие стяги, на длинных тонких крестах были распяты люди – обычно числом дюжина-полторы. Ночью снизу горели факелы, чтобы заложников было хорошо видно. Беричи делали так уже не один вечер, и, когда их лагерь снимался с места, воличи спешили освободить пленников, измученных ночным бдением на крестах, но живых.

Алек потянулся мыслью вперед, продавливаясь через вязкую мрачную пелену чужих мыслей, Джурай почувствовал, подхватил, одна из фигурок, привязанная выше всех других, подняла голову и, наверное, посмотрела в их сторону. Алек сосредоточил себя и послал ему ободрение. Пленник кивнул, и побратимы почувствовали его страдание и укрощающую боль волю.

Джурай передернулся и отвернулся, снял флягу с пояса. Глотнул, передал, Алек с охотой приложился и закашлялся, огненная жидкость спалила ему горло.

– Хорош, – сказал Джурай. – Оставь ему.

– Кому? – Алек спохватился. – Да, верно…

– Сразимся?

– Не хочу.

– Не верю. – Джурай бросил ему обмотанный тряпками деревянный клинок. – Дораж отказывается биться? Мир сдвинулся с места.

Алек махнул шинаем, невесело ухмыльнулся:

– Уговорил. – Может быть, бой развеет темные мысли.

Они зашнуровались в войлочные доспехи и какое-то время кружили по поляне, пробуя на прочность оборону друг друга. Алек был доволен и собой, и побратимом, сила и проворность в полной мере вернулись к раненой руке, а Джурай стал опытнее и осторожнее.

– А ты неплох, – снисходительно сказал Алек, тут же получил удар в плечо, а потом его меч, кувыркаясь, улетел в кусты.

– О, спасибо за высокую оценку, мастер, но, кажется, мне придется за тобой приглядывать, чтобы ты не напоролся на свой же меч, споткнувшись о собственные ноги. – Джурай скалился весело, на мгновение становясь тем прежним Дэвани.

– Не забывай, что даже безоружный человек все равно опасен, – напыщенно объявил Алек.

Он встал попрочнее и ссутулил плечи, позвал свой меч. Джурай не двинулся с места, вместо этого его быстрая мысль ударила по струнам Узора, так, что Алек был вынужден крутануться волчком и припасть к земле, уворачиваясь от своего же летящего меча.

– Я помню наш первый бой, мальчик… – сказал Джурай, острие шиная маячило в пяди от лица Алека.

– Лежи, ты убит, – сказал Джурай, явно недовольный легкостью победы.

– Угу, – буркнул Алек, поднимаясь и отряхиваясь.

– Слабак.

– Угу.

– А еще Дораж. Да ты и против Кнопки и пары минут не продержишься.

– Угу.

Джурай вдруг размахнулся, Алек поднырнул под удар, швырнул побратима через себя. Джурай перекатился, вскочил и бросился, Алек едва успел позвать в руку меч, Дэвани обрушился на него с прежней своей яростью, выверенной новым умением. Они обменивались страшными ударами, таким ударом запросто можно было серьезно ранить, а то и вовсе…

Кто-то кинулся с края поляны, сшибая Джурая, Алеку дали такую подсечку, что он тяжело грохнулся, шинай описал полукруг и подсек под колени одного непрошеного разнимателя, второй едва увернулся.

– Какой твари Проводника?! – взревел Алек, вскакивая.

Джурай рассмеялся неприятно, дернул плечами, и двое мальчишек, уверенных, что хорошо держат его, посыпались в траву, цепляясь друг за друга.

– Вот теперь тебя хвалю я, – оскалился он. – А то распустил сопли.

– Ты… – Алек зарычал, сделал шаг и остановился. Джурай ждал, но гений молчал и не двигался. Распустил сопли… а ведь побратим прав.

– Вам жить надоело, что вмешиваетесь? – зло поинтересовался он у четверых разнимателей, найдя новую мишень для гнева.

Мальчишки на год-два-три младше молодых войев переглянулись, дружно посмотрели на одного. Так, главный нашелся, послушаем, что скажет.

– Мне показалось, что вы сейчас порежете друг друга на мелкие шматочки, – сказал светловолосый веснушчатый парень.

Джурай рассмеялся хрипло.

– Это мы так, развлекались.

Светловолосый с сомнением хмыкнул.

– Харай тебя карай, попади ты под удар, домой бы тебя несли медленно и печально.

Светловолосый прищурился насмешливо. Джурай вдруг швырнул ему меч. Мальчишка не сплоховал, поймал.

– Эй, вы! – Дэвани оскалился хищно. – Не желаете ли вчетвером против нас с другом?

Светловолосый оглядел своих, кивнул:

– Несите шинаи и доспехи.

– Я мог бы отлупить полдюжины таких, как ты, даже если бы мне привязали правую руку за спину, – провозгласил Джурай с невыносимым высокомерием, демонстративно перекинул меч в левую и завел правую за спину, берясь за ремень.

– А мне десятка таких мало. – Алек зеркально повторил действие.

Мальчишки обернулись споро, и пошла потеха…

– Иногда, чтобы голова лучше работала, из нее нужно вышибить лишние мозги, – сказал Джурай. – Бой всегда помогает.

Алек осторожно тряхнул головой, седые волосы потемнели от пота.

– Ага… Спасибо. Теперь мне гораздо легче.

– Всегда рад помочь. Сил не было смотреть, как ты травишь себя своими же мыслями. – Джурай, не раздеваясь, лишь скинув поршни, шагнул с берега в ручей и замычал от удовольствия. Алек последовал за ним.

Они сидели в холодном ручье, лениво переговариваясь.

– А мальчишки хороши.

– Да, неплохи… пожалуй, стоит посмотреть за ними.

– Как твой друг? – спросил внезапно Джурай.

Алек промолчал.

– Я тоже скорблю по нашим, – сказал Джурай. – Но не расклеиваюсь же. Пойди ты завтра в бой с таким настроением, беричи оценили бы его как приглашение «убейте меня побыстрее».

– Ты такой умный, тебе череп не жмет?

– Иди к черту, Дораж, вместе со своими радонскими шуточками.

Алек принялся выбираться из ручья, но передумал.

– Сам вали.

Они молча сидели в ручье, солнце садилось, в кронах деревьев сгущался мрак. Алек смотрел в этот мрак и думал…

Дерек погиб в бою. И Дим. И Колин. А Макшем едва не погиб по нелепой случайности… А потом Кати пришлось самой… И погибни один из них, другой скоро ушел бы следом… Наверное, это и называется любовь?..

Да, это она, проклятая…

А я, я сам – люблю?

Если бы Лина вдруг…

– Что случилось? – спросил Джурай. – У тебя вдруг аура стала как у одержимого даже не яррком – Даром Гнева.

Алек натужно улыбнулся. Друзья, кроме Макса и, наверное, всевидящей Кристы, не знали, что Алек гений Ненависти.

– Думаешь о своем друге?

– Да.

– Как он?

– Жив, – кратко ответил Алек, не желая говорить на эту тему.

– Это хорошо, – с некоторой неуверенностью проговорил Джурай.

– Это замечательно… – Алек послал себя, находя в Белокамье Макса, и сказал, адресуя мысль и Джураю, и старшему другу: – Люди могут жить и так.

«Люди могут жить и так», – подумала Кати.

Кати вошла в лечебницу и без сил опустилась на кровать. Теперь она здесь по праву, она заплатила страшную цену за то, чтобы называться полноправной целительницей…

Так странно об этом думать.

И так странно отдыхать, ничего не делать. Не надо куда-то бежать и кого-то зашивать. Не нужно днем подавать ножи старшей целительнице, не нужно ночью варить и смешивать могучие зелья, одна лишняя капля которых вместо спасения может принести смерть… Не нужно бороться с желанием подлить эту самую лишнюю каплю в пиво Максу, который так часто вставал на игровой поляне напротив, легко уходил от неумелых ударов, осыпал постоянными насмешками в адрес войских умений девушки, доводя до злых слез…

Кати вдруг подумала, что тогда она в последний раз плакала. Вики нашла ее в заброшенном околотке близ частокола, молча села рядом, взяла за руку, погладила нанесенную Максом царапину. Слезы сами хлынули ручьем, с тех самых пор, как девушка стала Проклятой, у нее не было подруги, с которой можно было поговорить по-девичьи, выплакаться на плече. А с Вики она и вовсе и парой слов не перемолвилась, но сейчас рассказала ей все, излила душу.

– Разуй глаза, дурочка, – ласково сказала тогда Вики. – Своей грубостью он хочет заставить тебя либо вовсе отказаться от пути меча, либо стать сильнее!

Кати как наяву снова увидела его на игровой поляне. Усмешка, прищур, меч бешено мелькает, ловит лезвием солнечный луч, парень ловко перехватывает из руки в руку…

Из руки…

В руку…

Кати вцепилась зубами в свою руку, прокусила до крови. Слезы бежали по щекам, скатывались в уши, в волосы.

Все кончилось почти хорошо.

Какая странная и злая мысль…

Все могло бы быть гораздо хуже.

Страх пронзил ее душу.

Я могла

потерять его.

Он мог

не вернуться из боя.

Запоздалый ужас сжимал в тисках сердце.

Я испытываю страх, и страх испытывает меня.

Я одолею страх, или страх одолеет меня.

Страх не есть я, я не страх.

Отрешусь от страха, возьму его на ладонь.

Пойму причины страха.

Скажу страху: «Уходи!»

И тогда страх уйдет,

А я останусь.

Она держала свой страх на ладони и внимательно разглядывала, еще не понимая до конца, но уже начиная осознавать.

Уходи, сказала она страху. Мне нужно подумать…

Уходи! Тебя нет!

Тебя нет, сказала она страху, и ветер унес с ладони холодный пепел.

Она вспомнила первый неуверенный поцелуй.

Мы боялись. Начинать что-то всегда страшно. В первый раз всегда больно.

Тебя нет, сказала она боли, сдувая с ладони колючий песок.

Она вспомнила его обещание ждать.

Ждать – нет занятия хуже. Он не выдержал. Просто потому, что слаб. Все парни слабаки.

Она вспомнила его измену.

Но измены не было. Она выдумала измену. Что бы там ни было. Иногда изменой будет коротко брошенный взгляд. Иногда объятия другой – не измена.

Тебя нет, сказала она выдуманной обиде, и хрусткие ненастоящие снежинки растаяли на ладони.

Она вспомнила свою измену. Рико умел целоваться. Большего она ему не позволила, хотя он был нетерпелив.

Мы отпускаем наших мертвых… Пустая ладонь ощутила прикосновение ледяных пальцев – иди, живые должны думать о живых, живые ждут тебя.

Прости и прощай, сказала она призраку, снимая с руки браслет якобы эльфийской работы, сломанная застежка которого была перемотана сыромятным ремешком.

Что-то пошло не так.

Что-то она сделала не так.

Где-то неправильно поступил он.

Она вспомнила страх.

Страха нет.

Она вспомнила боль.

Человеку часто бывает больно – на то он и человек.

И женщина должна испытывать боль. Боль – прерогатива женщины, она должна испытывать боль, потому что мужчинам зачастую это не под силу.

Но жизнь состоит не только из боли.

Она вспомнила обиду. Придуманную или реальную – не важно.

Вспомнила обиду и отринула ее.

Сие не важно.

И не важно все остальное.

И сердце девушки стало свободно от страха, боли и обиды.

Сердце ее стало пусто.

Пустоту необходимо заполнить.

И в этой великой пустоте появилось Желание. Она тронула свое Желание. Взяла на ладонь. Рассмотрела со всех сторон, осознавая простую и великую истину.

Любовь – вот что в центре.

И сердце ее наполнилось.

Желание необходимо удовлетворить.

Пылинки танцевали в солнечных лучах, косо падающих через узоры занавески. Дом был большим, темным и тихим. Не возилась малышня на полатях, не вздыхало тесто в кадке, не шуршали мыши под полом. Темно, тихо.

Из дома ушла жизнь – вся семья, жившая здесь, погибла.

– Мне жаль, что так с тобой вышло, – сказал Проди. Его всегда ровное и сильное свечение словно пригасло, подернулось сизым пеплом усталости.

– Мне тоже жаль. – Правую руку ударило болью, Макс облизал пересохшие растрескавшиеся губы. – Но люди могут жить и так.

Проди хотел еще что-то сказать, но промолчал, попрощался и вышел, столкнувшись с кем-то у порога. Питер и Рита тихонько разговаривали, вдруг умолкли. Макс скрипнул зубами, когда боль в руке стала невыносимой, поднял взгляд…

Тишина повисла в травном доме, и двое угодили в ее паутину. И наконец он рискнул прервать тишину:

– Спасибо. Ты спасла меня…

– Нет, – сказала она.

Как всегда, он тонул в ее глазах, не понял, что она сказала, не заметил, как Питер с женой, переглянувшись, вышли.

– Я спасала себя. Потому что мы бы оба исчезли. Потому что я люблю тебя, Макшем. Потому что я умру без тебя.

Сон, решил он. Навь. Такого не бывает.

А раз сон, можно говорить что угодно.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Но…

– Не важно. – Она села рядом, взяла его за здоровую руку. – Ничто уже не важно. Кроме этого.

– Нет. Посмотри на меня теперь, ты не должна…

Она прервала его поцелуем, и боль исчезла, пропала. Боль боится девичьих губ. Но Макс захотел потрогать ее волосы, потрогать той рукой, которая осталась в общей могиле, и боль вернулась, ворвалась в душу, разорвала в клочки все мироздание. Он не понимал, что плачет.

– Мы не должны…

– Мы должны, поверь мне. Только это важно. Я люблю тебя. Я буду твоей рукой. Ловкой, сильной правой рукой.

– Ты…

– Молчи. – Кати обняла его. – Просто молчи.

Он замолчал, и снова в доме повисла тишина. Но эта тишина была другой – не мертвой, но в преддверии жизни.

Если сон, можно делать что угодно. Макс приподнялся, неловко обнимая ее одной рукой, притянул к себе, и их губы встретились.

Кати отвлеклась на мгновение, глянула в сторону двери, и бряканье упавшего засова раскололо тишину вдребезги…

Я был калекой

И исцелился теперь.

Я был слеп

И только сейчас прозрел.

Всю жизнь я блуждал в темном лесу

И вот вышел на простор.

Ты – мое исцеление.

Ты – мой свет.

Ты – моя свобода.

Тесха

– У них нет пленников.

Утром лагерь беричей, как обычно, снялся с места, а воличи, как обычно, выждав малость, пошли к оставленным на крестах заложникам.

– Что-что? – недоверчиво переспросила Алия.

– У них больше нет заложников, – повторил только что снятый мужчина, обвисая на ней. Был он худ и изможден, но помирать вроде не собирался, просто ноги не держали.

– Савед!

Молчун подхватил его, усадил, вручил протянутую Алеком фляжку. Пленник надолго присосался к ней.

– Но мы же видели…

Мужчина мотнул головой.

– Мы последние.

– Точно так, – подтвердил сосед по кресту. – Те, что в обозе – дай-ка сей сосуд, – они не настоящие, спасибо…

– Как это – не настоящие? – спросил Джурай, но пленник уже забулькал, войи терпеливо ждали.

– Это ихние собственные раненые, напялившие наши одежды…

Алия круто развернулась.

– Джурай, за мной, Савед, Алек, смотрите тут. Колин… – Она запнулась, неловко продолжила: – Пошли, Дэвани. Старшим будет интересно узнать. Да отберите у него флягу!

Алек отобрал флягу, но она была уже пуста.

Через пару минут захмелевший, но не утративший способности связно мыслить и говорить бывший заложник поведал старшим войям свои наблюдения.

– И старшие ничего не предпримут, – с уверенностью сказала Криста.

– Предвид? – спросил Алек.

– Здравый смысл. Загнанная в угол мышь перегрызет горло коту.

– Ну, нам, положим, не перегрызет… – хмыкнул Джурай.

– Но погибнут многие, – сказал Алек. – А нам еще с имперцами разбираться…

Криста покачала головой.

– Нет. Летняя война закончилась.

Слова упали, как свинцовые пули. Джурай и Алек переглянулись с сомнением в здравомыслии посестры.

– Здравый смысл? – поинтересовался Джурай ехидно.

– Предвид. Этим летом крови больше не будет.

И этим летом крови больше не было.

Так закончилась Летняя война, первая и самая небольшая в сравнении с последующими событиями, перекроившими карту всей Ойкумены.

«Новейшая история мира»

Глава «Летняя война»

Айрин че Вайлэ

Стоял жаркий летний день, но в ароматах зеленого сумрака леса витало предчувствие осени – некий малый, почти незаметный намек, но столь же явный, как след мысли для тренированного человека.

– Неплохо, – снисходительно мурлыкнула Бета.

Она сидела верхом на ветке в нескольких саженях от земли, глядя сквозь зелень. Патэ Ирек двумя ветками выше водил подзорной трубой, мысленно ругаясь.

– Там, где коряга похожа на василиска, – подсказала Бета, она превосходно обходилась без трубы.

Патэ Ирек отыскал означенную корягу, но в поисках его это не продвинуло.

– Все равно не вижу.

– Я и говорю, что они неплохи. – Бета откинулась на ствол дерева, словно устраиваясь в кресле.

В корнях дерева притаился Алеф, но патэ Ирек и не пытался его разглядеть. Пластуна трудно заметить и когда он не прячется. Зато стратигу Матису каким-то образом удавалось выглядеть значительно даже в простой зеленой куртке.

– Пора, – сказала Бета, соскальзывая с ветки. Ирек с меньшей грацией и изяществом последовал следом. Алеф вывернулся откуда-то буквально у него из-под ног, напугав.

Стратиг прошелся под деревом туда-сюда, неслышно сминая сапогами траву.

Скоро из леса стали появляться люди. Один, двое, трое, четверо, все при мечах… Кто-то еще оставался за пределами поляны, Матис чувствовал направленное внимание. Он не стал упрекать, и сам пришел с сопровождением, ждущим в отдалении.

Стратиг разглядывал гостей. Седовласый широкоплечий муж с походкой и манерами человека, облеченного немалой властью, с серым прищуром стрелка. Молодой мужчина, русоволосый и русобородый, заметно прихрамывающий, держится похоже. Старик с лицом, половину которого словно смяли и неровно выпрямили, с походкой и стойкой, выдающими вековую привычку к мечу. Стройная немолодая женщина с волосами цвета старого серебра.

Бета вдруг напряглась рядом и качнулась, словно намереваясь прикрыть стратига телом, рука ее нервно дернулась к плечу, к рукояти меча.

– Что? – одними губами спросил Матис. Женщина-пластун качнула головой.

Первый гость подошел неторопливо, поклонился:

– Стратиг Стагор Матис. Хеттман Аурус Проди.

Стратиг кратко ответил на поклон.

– Питер Равмэн, риван… староста. – Молодой мужчина поклонился.

– Джекни Гирлем, старший вой. – Этот поклонился так, чтобы ни на миг не выпускать из поля зрения единственного глаза противную сторону.

– Верея, войя, – кратко назвал женщину Проди.

– Вероника, – прошептала Бета.

Пепельноволосая вздрогнула, вгляделась в лицо Беты и, словно в зеркале, повторила ее невольное движение за мечом.

– Беллатриса, – сказала Верея, сдерживая свой порыв.

Стратиг поднял брови, ему непривычно было чувствовать себя не в центре внимания.

Но продолжения не последовало. Бета опустила глаза. Верея на всякий случай взялась рукой за пряжку пояса.

– Итак, – сказал стратиг, убедившись, что неожиданных узнаваний больше не будет, – полагаю, все понимают, зачем мы собрались здесь, рискуя потерять доверие, вы – своего племени, я – своих соратников…

– Странно все вышло, – сказал Питер по дороге назад. – Столько дней крови, а кончилось все просто, за какой-то час…

Судя по лицам старших, ничего странного они в этом не находили. Хмурая и задумчивая Верея соизволила объяснить:

– А чаще всего так оно и происходит. Все серьезное завершается либо просто и буднично, либо, гораздо реже, круто и грандиозно…

– А та женщина?.. – осмелился Питер, но Верея чуть качнула головой, и он замолчал.

Обратная дорога показалась молодому ривану много длиннее. По пути к месту встречи Питер думал, что можно ждать от говорящих о мировой врагов, а сейчас все мысли ушли, он ощущал только усталость и страшное опустошение.

Стратиг Матис в сопровождении свиты вышел на поле и стал спускаться к лагерю. Сейчас в свите было на одного человека больше – воличи предусмотрительно прихватили с собой одного из пленников, и сейчас Грик шел, пошатываясь, блаженно ухмыляясь.

Скоро они обменяются остальными пленными. И Тания тоже…

Матис заскрипел зубами, думать об этом было невыносимо. Но он отпустит ее. Правда, отпустит. Во исполнение клятвы, данной себе самому.

Десятник, тот самый, чьи люди ловили пластунов, лишивших их доброй выпивки, встал ему навстречу, поклонился. Матис смутно подумал, что вроде бы не распоряжался сменить караул у своей палатки…

Толстый десятник вдруг сделал своему стратигу страшные глаза, выразительно покосился на палатку. Стратиг Матис только чуть сбился с шага, сделал сдержанный жест. Альфа и Бета быстро перестроились, Ирек замешкался, и женщина-пластун наладила его бесцеремонным тычком. Патэ Ламан, который возглавлял сопровождающий отряд, не торопился его распускать, он ничего не понимал, но ждал только команды, чтобы действовать. В похожих на колбаски пальцах десятника вдруг откуда ни возьмись возник метательный нож.

Где она? Что с ней? Если с ней что-то случилось…

Матис махнул рукой, и порыв ветра распахнул полог палатки. Тания испуганно оглянулась, кувшин дрогнул в ее руках, и сидящий на «гостевом» барабане высокий согбенный старик в простом солдатском платье ловко подставил кубок под плеснувшее вино. Неторопливо выпил и встал, не поклонился, всего лишь склонил голову.

– Стратиг Стагор Матис, – раздался шелестящий звучный шепот.

Стратиг отстраненно подумал, что где-то видел этого человека и слышал этот голос, но все мысли затопило огромное облегчение: она здесь, с ней все хорошо…

А потом патэ Ирек судорожно вздохнул за спиной, и память огненной вспышкой высветила резкие черты лица глубокого старика, сделала их мягче и моложе.

Матис преклонил колени:

– Мой сэнир…

Патэ Ирек торопливо опустился на колени, Алеф и Бета остались стоять, согласно привилегии телохранителей, но тоже выглядели как оглушенные.

– Оставьте нас, – велел Предстоятель Высокого Совета Церкви империи Каррионы.

Патэ Ирек вскочил, качнулся к выходу… и замер. Алеф и Бета даже не пошевелились. Тания за спиной гостя облизала сухие губы и перехватила ручку кувшина так, словно в случае чего собиралась обрушить его на голову старика и ожидала только знака.

Стратиг Матис поднялся с колен, едва заметно кивнул. Патэ Ирек вылетел вон, Алеф вышел, уступив дорогу Бете. Нож десятника исчез так же внезапно, как и появился, отряд во главе с Ламаном сделал налево кругом и разошелся. Тания осторожно поставила кувшин, далеко обогнула гостя и вышла последней.

Предстоятель проводил их рассеянной улыбкой и жестом пригласил стратига сесть, сам налил вино.

– Ты наконец понял, что вызывает преданность, и научился командовать.

– У меня был хороший учитель, мой сэнир.

– И, должен заметить, твой вкус на вино и женщин изменился в лучшую сторону… – Предстоятель сделал добрый глоток из своего кубка, изящно подхватил с тарелки ломтик вяленой рыбы.

Стратиг покраснел, как мальчишка.

– Ты можешь по-прежнему называть меня учителем… наедине, конечно.

– Слушаюсь, учитель, – просипел Матис.

– Ну, рассказывай, что натворил… ученик мой.

– Слушаюсь, учитель Саммер.

Через несколько часов армия империи Каррионы снялась с места и направилась к Мете, отпустив сначала немногих пленников.

На берегах реки армия задержалась ровно настолько, сколько времени потребовалось, чтобы дождаться своих, отпущенных воличами, и подновить плоты, на которых в начале лета империя Карриона пришла в чужую землю…

Алек стоял на башне, тараща усталые глаза в темную хмарь. Стоял тот предрассветный час, когда очертания предметов смазываются в призрачном свете луны, когда корявое бревно можно принять за дракона, а припавший к земле дракон видится корягой причудливой формы, шаги человека искажаются в тяжелый топот табуна лошадей, а крики «Смотри – Слушай!» стражников на стенах покажутся перекличкой древних чудовищ.

Минуло полторы недели с того дня, когда он в последний раз обнажил меч и пролил чужую кровь. Молодой вой чувствовал, как отпускает всегдашнее напряжение, такое привычное, что он заметил его чудовищную тяжесть, только когда она свалилась с души.

Люди все чаще улыбались, разговаривали громко, иногда даже смеялись. Но ко всеобщему облегчению примешивалось тягостное недоумение. Слишком быстро все кончилось и непонятно.

Армия Каррионы перешла Мету и частично расположилась в Радоне, частично двинулась в глубь империи.

Беричи спрятались в своих болотах и носа не казали. Горящие жаждой мести кричали о предании поселений «соседей» мечу и огню. Риваны же молчали, а старшие войи устраивали войские игры и отправляли в леса все новые отряды прознатчиков, которые возвращались ни с чем. Алек тоже попал в один такой отряд и после ноголомной прогулки по дебрям и буеракам к самой границе территорий беричей понимал, почему набольшие не торопятся принимать решение о возмездии. Война с болотниками, если она все-таки будет, затянется надолго…

Тихий шорох за спиной отвлек Алека от раздумий, он бросил руку к мечу, но тут же расслабился, узнав.

– Это я…

– Привет.

– Светлый день. Будет.

Лина подошла, встала рядом, они какое-то время молчали, глядя, как медленно синеет небо на востоке.

– Чего не спишь?

– Бессонница… – Лина повернулась к нему. – Не припомню, когда мы в последний раз вместе встречали рассвет.

– А я припомню. – Алек обнял жену, напоминая.

– Да, верно… наверное, тогда… – Она замолчала.

– Что?

– Да нет, ничего…

– Все хорошо? – спросил он.

– Да, все отлично…

– Ты пряталась от меня вчера?

– Нет… я просто… занята была.

– Знаю чем. Видел вас утром на поляне, старик опять за старое?

– Угу… – Лина отвечала односложно, потом и вовсе стала отмалчиваться. Алек вздохнул и сказал, как бросаясь в ледяную воду:

– Скоро осенние праздники.

– Да.

– Я ваших обычаев почти не знаю.

Девушка отвела взгляд от горизонта, непонимающе посмотрела на Алека.

– Расскажи, как это будет, – попросил он.

– Что?

– Наша свадьба.

Взгляд ее стал испуганным.

– Алек…

– Конечно, если ты согласна…

– Я… Удачно, что ты… сам об этом… – Лина запиналась растерянно. – Потому что мне нужно кое-что тебе сообщить…

– Меч у тебя не для того, чтобы за него держаться!

Лина, бурча под нос, позвала выбитый меч. Дядя мгновенным кружением за спиной кинул свой шинай из руки в руку, и девушка с трудом парировала удар по чудной траектории, едва опять не выпустив меч.

Утречком старому мыследею взбрела в голову мысль поразмяться. Сначала он вызвал полдюжины учеников и бился со всеми разом, а когда ни один из них уже не в состоянии был поднять меч, наставник взялся за племянницу.

– Стойку прочнее и гибше! К бою! Тьфу, ну кто же так дышит?! – вопил он на всю долину.

Старик и девушка кружились в круге, обмениваясь ударами, уходя и парируя.

– Отставить. – Майнус опустил меч. – Что-то ты сегодня совсем никакая… Нет, хорош, еще надорвешься… Брось деревяху.

Лина, тяжело пыхтя, забрала у дяди меч и вернула оба шиная в стойку. Она уже совсем собралась уйти с игровой поляны, но оглянулась, не получив привычного последнего залпа напутствий и критики.

Майнус стоял посреди круга неподвижно, вытаращив слепые глаза, обратившись в каменную статую, и только крылья носа вздрагивали. Потом широкая ладонь загребла воздух в том месте, где только что стояла Лина, Майнус поднес ладонь к лицу, втянул носом.

– Ну-ка, поди сюда! – велел он. Лина подошла, и Майнус прислушался к ее дыханию, потом обошел, принюхиваясь.

И начал тихо смеяться.

– Жива… и все чудеса ее… чудесные… и особенно… чудесатые! – Между каждым словом он икал. – Ты… ты ж… беременна!

– Я – что? – переспросила Лина.

– Беременна!

– Беременна?.. Кто, я?..

– Нет, Свет Всевеликий, я!

– Но… но…

Лина потупилась, заалела, как маков цвет, пролепетала:

– Как… беременна?

– Как, как… Полагаю, традиционным способом! Нового еще не придумали. Ах я дурак слепой! Проглядеть… Кто?

Лина не ответила, но ответ Майнусу не был нужен:

– Ах я дхоу безглазый! Тебе что, мать ничего… ну да, конечно, как же иначе! Ее маленькой дочке пока рано…

– Дядя… – жалобно сказала Лина, вжимая голову в плечи, ожидая громов и молний.

Майнус засмеялся чисто и весело, подняв слепое лицо к небу, и старому мыследею показалось, что он видит синь.

* * *

Алек стоял как пришибленный громом. Лина смотрела на него смущенно, не дождавшись другой реакции, кроме моргания и хватания ртом воздуха, неловко улыбнулась:

– Вот такие дела…

– Да уж, дела… – прошептал Алек.

И, не найдя других слов, просто обнял ее.

Над лесом зажглась золотая кромка рассвета, и ликующее утро, утро последнего дня лета, вошло в мир.

Content

Артем Лунин
Время жестоких чудес