Антон Орлов

Медсестра

* * *

Когда зыбкий вальс мельтешащих ветвей, хоровое гудение моторов, свист не по-зимнему теплого ветра, блуждающие по окраинам предметного мира стихотворные строки, привкус, оставшийся во рту после наркотических грибочков, да еще свисающие с заснеженных деревьев лианы, похожие на мерзлые веревки, спутались в сплошную какофонию, грозящую разорвать сознание на куски, Стефана сняли с рейса и сдали в больницу на острове Мархен. Караванный врач умыл руки: Трансматериковой компании не нужны лишние трупы и лишние проблемы.

Стефан пытался протестовать, хотел объяснить им, что на Мархене его ждет погибель. Прямо пойдешь – будешь жить-поживать, налево пойдешь – свою погибель найдешь. Прямо по курсу Кордея, до нее три дня пути, а слева – захудалый островок с населением в десять-пятнадцать тысяч душ, и капитан каравана, посовещавшись с врачом, решил избавиться от занемогшего пассажира. Мол, через неделю мимо пройдет, в соответствии с графиком, следующий караван с Сансельбы, и тогда его заберут, если к тому времени он оклемается.

Лепатра могла бы за него заступиться, сказать, что нельзя ему на Мархен, но чокнутая ведьма то ли уже забыла о своем пророчестве, то ли не пожелала вмешиваться в развитие событий. Чокнутая, что с нее взять.

Невнятно лепечущего пациента уложили на носилки и вытащили из душного пассажирского фургона наружу. От восхитительно свежего воздуха закружилась голова. Не смей дышать, не смей смотреть, вздохнуть – и тут же умереть… Хорошо? Или опять мура, которую сегодня запишешь, а назавтра скомкаешь и выбросишь?

Двое караванных грузчиков, меся шнурованными сапожищами истоптанный снег, понесли Стефана к береговым воротам. На периферии маячила рокочущая громада головной таран-машины с гусеницами в человеческий рост и наполовину выдвинутыми дисковыми пилами страшенных размеров. Сравнить неумолимый рок с таран-машиной? Не ново, кто-то уже сравнивал. Да поймите же, не надо ему на Мархен, он хочет доехать до Танхалы! Окружающие ничего не понимали. Облака, подгоняемые западным ветром, гуртом ползли в сторону Кордейского архипелага, и на этом плывущем сером фоне кружили всполошенные птицы. Стефан в последний раз попытался сказать, что не хочет здесь оставаться, и потерял сознание.

Очнулся в кровати с провисающей панцирной сеткой. Блекло-голубые стены, белая дверь. Пахло давно не стиранным бельем, лекарствами и супом. На соседнем койко-месте кто-то с перебинтованной головой лежал под капельницей, напротив старик с одутловатым лицом хлебал из тарелки с такими шумовыми эффектами, словно озвучивал для театральной постановки свиноферму в час кормежки. Четвертая кровать пустовала, из постельных принадлежностей там был только полосатый матрас в желтых пятнах.

Около себя Стефан тоже обнаружил капельницу с пустым стеклянным резервуаром. Возле внутреннего сгиба локтя две красные точки: выходит, он уже получил медицинскую помощь. И самочувствие вроде бы в норме, но это еще ничего не значит. Лепатра предсказала, что на Мархене он встретит свою погибель – значит, в этой больнице его запросто могут уморить.

Пришла пожилая санитарка, повозила по полу мокрой шваброй, демонстративно кряхтя и обзывая обитателей палаты лежебоками, пачкунами и увечной командой. Старик с ней переругивался, но диалога не сложилось: каждый бубнил свое, и два встречных словесных потока утекали, не пересекаясь, в бесконечность. Забинтованный не реагировал. Стефан притворился спящим и тоже не реагировал. Санитарка внушала ему страх: возможно, это и есть Погибель?

Позже медсестра с увядшими синеватыми веками и ярко накрашенными губами сунула каждому по градуснику. Ей было лет сорок пять или, может быть, около трехсот – смотря к какому подвиду она принадлежит, В или С. Температура тридцать шесть и два, но у него и в дороге не было жара.

Перед сном покормили невкусной кашей и сладковатой пародией на компот с одной-единственной серой виноградиной на дне стакана. Понятно, в конце зимы не пошикуешь, и его путевая страховка не предусматривает приятных излишеств. Опасаясь травануться, Стефан половину каши оставил на тарелке и подозрительную виноградину не тронул.

Утром другая медсестра, молодая, но страшная, как целая орда кесу, снова принесла градусники. Он старался не смотреть на ее бледное лицо с выпирающими скулами, огромным подбородком, неожиданно миниатюрным носиком и игрушечным ротиком. Вдруг это она его погубит? Забудет выжать из шприца пузырьки воздуха – и вот тебе закупорка сосуда.

Вслед за ней появился врач, солидного вида мужчина с усами щеточкой и культурной речью. Уже с третьей фразы перешел на «ты», но дал понять, что по отношению к себе никакой фамильярности не потерпит. Стефану было все равно. Лишь бы не застрять в этой больнице надолго, а для этого нужно, чтобы доктор поскорее его выписал.

– Что употребил?

– Грибы какие-то сушеные. Я не мог отказаться, меня угостила колдунья, у которой не все дома. Если такую обидеть, может и порчу навести, и проклясть, а на что она обидится, заранее не угадаешь, сумасшедшая ведь. Думаю, если б я ее гостинец выбросил, было бы хуже.

– Что за колдунья?

– С Сансельбы, она ехала этим же рейсом. Назвалась Лепатрой. Полное имя, наверное, Клеопатра, фамилии не знаю. Она с самого начала ко мне прицепилась, всю дорогу приставала поговорить.

– Грибы как называются?

– Не сказала. Похожи на засохшие картофельные очистки.

Врач расспрашивал об ощущениях, выслушивал ответы и что-то записывал, под конец сказал:

– Ну что ж, подлечим – и поедешь дальше. Тебе поплохело не только из-за грибочков. Ты много общался с душевнобольной колдуньей, это само по себе дурной фактор, особенно для людей с неустойчивой психикой. Избегай таких контактов. Я выпишу тебе лекарства, на Мархене их не достать, купишь потом в Танхале. В столице есть все.

Стефан поблагодарил за советы, пообещал избегать и принимать. Он решил быть покладистым пациентом, чтобы его из вредности не решили продержать тут подольше. Пусть Лепатра помешанная, ее предсказания не стоит пропускать мимо ушей. Даже наоборот… Он слышал, как раз у таких способности к предвидению иногда обостряются, и они выхватывают из надвигающегося хаоса вероятностей то, что для всех остальных окутано непроглядным туманом.

Лепатра ехала в другом пассажирском фургоне, но положила глаз на Стефана на первой же стоянке.

Ватный вечер. Вереница застывших посреди редколесья механических монстров. Температура около минус пяти по Цельсию, моторы заглушили, и наконец-то можно окунуться в драгоценную тишину. «Драгоценная тишина» – Стефан записал это огрызком карандаша в замусоленный блокнот, чтобы потом где-нибудь использовать, но на следующий день решил, что эпитет слишком вычурный.

Тягучий шум заснеженного Леса, время от времени – цветными вкраплениями на серо-белом фоне – звуки, издаваемые птицами и осторожным зверьем, да еще человеческие голоса.

Вдоль остановившейся автоколонны рассыпались охранники: у одних карабины, у других автоматы, и все при мечах – если из-за кесейских чар огнестрельное оружие откажет, начнется махач. «При первом сигнале тревоги пассажир обязан занять свое место в фургоне согласно билету и во всем подчиняться офицерам охраны». Правда, ходят слухи, что в последнее время кесу перестали нападать на караваны Трансматериковой компании, но это же слухи, и это же кесу!

Караванщики, весело перекликаясь, раскладывают костры, пассажирам тоже не возбраняется подышать свежим воздухом и до наступления темноты посидеть у огня.

Стефан уставился на свои ботинки – желтые с изумрудно-зелеными рантами и бежевыми шнурками, последний крик богемной моды на Сансельбе. Ему показалась занимательной мысль, что снег под ногами, хоть и лежит здесь черт знает сколько лет, никогда еще не соприкасался с такими ультрастильными предметами, это стоит где-нибудь обыграть.

– Не туда смотришь.

Насмешливый и слегка визгливый женский голос, хрипловатый, как будто простуженный, заставил его обернуться.

Перед ним стояла чокнутая, это он понял в первый же момент. Пальто с разными пуговицами: одна из розового стекла, вторая из потускневшего серебра с филигранью, еще две усыпаны игристыми стразами, пятая сделана в виде ракушки, и последняя – деревянная. Взъерошенный воротник из шкурки неведомой зверушки, которая при жизни, должно быть, страдала лишаем. На тонкую шею намотан желто-розовый газовый шарфик. Лиловые шаровары с начесом, старые меховые боты. Перчаток нет, но хрупкие кисти с нервными пальцами не выглядят озябшими. Головного убора тоже нет, жидкие светлые волосы распущены по плечам. Губы, бледные, но полные и немножко навыворот, растянуты в лягушачьей улыбке. Веки толстые, припухшие, а глаза с почти бесцветной радужкой, словно выполосканные в нескольких водах, блестят, как стразы на пуговицах.

– Меня звать Лепатрой. Идем к костру, чего стоять без толку.

И он пошел за ней, как на привязи.

Подойдя к ближайшей куче хвороста, Лепатра ткнула пальцем с обломанным ногтем – и вспыхнуло пламя. Тогда Стефан понял, что она не просто умалишенная, но еще и чародейка. Хорошо, если тихая… Впрочем, так и оказалось, Лепатра почти не колдовала, только языком молола. Будь она буйной, ее бы свои же коллеги куда-нибудь упрятали, а в крайнем случае вмешались бы Высшие. Несмотря на эти оговорки, парни из каравана быстренько ретировались к соседнему костру.

Странная дама не заметила их бегства: ее внимание было целиком приковано к Стефану. После нескольких минут разговора она огорошила его пророчеством насчет поджидающей на Мархене погибели.

– Я не знаю, что такое Мархен, – возразил Стефан, стараясь не поддаваться накатившему тревожному зуду.

– Плохое место. Скучный островок. Не заворачивай туда. Если проедешь мимо, все у тебя сложится, как мечтаешь.

– Я туда не собираюсь. Я еду в Танхалу.

– Я тоже, – осклабилась колдунья. – Скоро наступят интересные времена, не хочу пропустить… Этой весной крови прольется больше, чем талой воды. Ты кто по роду занятий?

– Поэт. Немного драматург.

– Тогда почитай стихи, я люблю.

Лепатра уставилась на него с восторженным ожиданием, и он не заставил себя упрашивать. Не так уж много у него было благодарных слушателей. Если посчитать, чуть больше десятка, главным образом оставшиеся на Сансельбе родственники и хорошие знакомые. Ну, еще собратья по литературному кружку, однако там интерес к чужому творчеству специфический, и критикуют друг друга нещадно.

Полоумной колдунье стихи «жуть как понравились», и после этого Стефан общался с ней на каждой стоянке, хотя правильнее было бы держаться от нее подальше. Иногда она изрекала необычные вещи. Например, насчет того, что Лес погружен в летаргический сон.

– Скоро настанет весна, и он проснется.

– Нет, – убежденно помотала головой Лепатра. – Этот Лес спит всегда, уже целую вечность, и будет спать еще столько же, если его не разбудят. Чтобы он проснулся, надо оживить его окаменевшее сердце.

– И что тогда будет?

– Все раскроется и зацветет, как распускаются набухшие почки. Я тебе что по секрету скажу… – Колдунья огляделась, нет ли кого рядом, и перешла на сиплый шепот, приблизив лицо, точно собиралась целоваться: – Они украли каменное сердце! Взяли себе, как будто оно ихнее. Смотри не проболтайся, а то убьют.

– Кто – они? – спросил он тоже шепотом.

– Тс-с-с, лучше вытряхни из ушей то, что я тебе сейчас сказала, – безумная лягушачья улыбка стала шире, взгляд затуманился – как в тот раз, когда она напророчила ему погибель. – Чтобы разбудить Лес, нужны трое, и один из них должен все забыть, а второй – вернуться живым из Страны Мертвых, а третья должна остаться собой. Как ты думаешь, кому из них придется труднее всего?

– Второму, – подняв воротник куртки, а то за шиворот падали снежинки, решил Стефан. – Тут и думать нечего.

– А вот и нет! Всякое бывает… Говорят, кесейские шаманки знают окольную тропу из Страны Мертвых, по которой можно приводить умерших обратно, только никто из наших до сих пор не выведал, как они это делают. Знание у них тайное, а главный постулат – дух сильнее плоти. Об этом молчок, а то я с тобой что-то разболталась… – Сумасшедшая хихикнула, зачерпнула ничуть не озябшей рукой немного снега и начала лепить комок. – Труднее всего придется третьей. Скажешь, это просто, в нашем-то мире остаться собой? Да хоть на себя посмотри: разве ты – это ты?

– А кто я тогда?

– С миру по нитке, вот кто. Припомни сам, сколько раз ты под кого-то подстраивался, кого-то копировал, говорил не то, что думал, чтобы кому-то понравиться, и даже думал не то, что мог бы думать, лишь бы не остаться в одиночестве? Нет, ты давно уже не ты… И на меня посмотри: разве я такой должна быть? – Она грустно шмыгнула носом и выронила недолепленный снежок. – Мы себя потеряли, пиши пропало… А ей нужно пройти сквозь эту жизнь, оставаясь собой, как горячий нож сквозь масло, иначе Лес так и не проснется.

– А может, и не надо, чтобы он просыпался? – заметил Стефан, покосившись на стену вековых деревьев в густеющих студеных сумерках.

– Кому-то не надо, но если этот Лес не разбудить, ему все чаще будут сниться кошмары, я не вру, а то, что ему снится, сбывается на самом деле. Те, кто прикарманил каменное сердце, не пропадут, они-то свою долю силы заграбастали, худо будет всем остальным. – Пробормотав эти соображения торопливой невнятной скороговоркой, Лепатра добавила: – Не езжай на Мархен. Только туда ступишь – ровно муха на липучку попадешь, и тогда уж тебе не уйти от погибели.

– Мне туда незачем, – цепенея то ли от усиливающегося холода, то ли от дурных предчувствий, возразил Стефан.

– Тогда хлебни настоечки из моей фляжки и почитай еще стихов. У тебя про звезды небесные что-нибудь есть?

Как она слушала! Надо сказать, это держало его посильнее всякой ворожбы.

После обеда маленькая бойкая медсестра поставила ему капельницу. Она улыбалась молодому пациенту и кокетливо сдувала с лица выпущенную из-под косынки пегую прядь, пальчики двигались ловко и умело – он даже боли почти не почувствовал, но все равно испытывал обморочную дурноту. Погибель где-то рядом. Он уже приклеился, как муха к липучке, и теперь осталось только дождаться, когда случится страшное. Может быть, все, что с ним происходит, – один из тех кошмарных снов погруженного в летаргию Леса?

Медсестра надула губки и ушла. Стефан слышал, как она рассказывает за дверью палаты своей товарке, что заезжий пациент боится уколов, а потом они начали перемывать кости какой-то Эфре Тебери, судя по обмолвкам, тоже здешней медсестре. Лежа под капельницей, Стефан узнал, что Эфра эта – распоследняя шлюха и половая тряпка, парней со всего Мархена к себе сманивает и считает себя красавицей, потому что похожа на куклу из витрины галантерейного магазина, хотя ничего особенного в ней нет. Девчонок спугнул врач, заглянувший посмотреть пациента с забинтованной головой, до сих пор ни разу не приходившего в сознание.

– Лекарств нет, хоть шаром покати, – пожаловался он Стефану, который, выворачивая шею, с беспокойством поглядывал в его сторону. – Если б у нас было все, что нужно, мы бы и тебя поставили на ноги за один-два дня. Нас почти не финансируют, страховые перечисления не покрывают расходов. Перебиваемся, как можем. Одна надежда на претендентов.

– На кого? – переспросил Стефан, обуреваемый неясными страхами.

– Претенденты на Весенний престол. У них скоро начнется первый этап предвыборных состязаний, а пока они совершают турне, выступают перед народом. Если кто-нибудь из них сюда завернет, можно рассчитывать на партию медикаментов или на денежное пожертвование. Наш губернатор уже разослал им письма. Посмотрим, что из этого получится, – врач расстроенно хмыкнул, словно не верил в успех губернаторского прожекта.

Откинувшись на подушку, Стефан тоскливо уставился в беленый потолок. Нетрудно догадаться, что его здесь убьет: отсутствие необходимых лекарств и элементарных антисептических средств.

Из нахлынувшей дремы его вывело ощущение переполненного почти до боли мочевого пузыря. Капельницу уже убрали. Стефан попытался встать, но голова закружилась, его повело, и он испуганно распластался на казенной постели. Все понятно, вставать еще рано, а то долбанешься о дверной косяк или о металлическую спинку кровати – вот тебе и погибель. Надо попросить «утку».

– Сестра! – позвал он слабым голосом. – Сестра, извините, пожалуйста!

– Не ори, деревня, – проворчал старик. – Хочешь поссать – позвони, кнопка вона, возле тебя.

Стефан нажал на кнопку звонка, вскоре после этого отворилась дверь… И он поплыл в вихрях мерцающего звездного тумана, потрясенно глядя на вошедшую девушку в белом халате. Он никогда не видел такой совершенной красоты. Может быть, на самом деле он еще не очнулся и ему снится сон во сне?

– Эфра, он ссать хочет, – разрушил очарование момента сосед. – Давай, шевелись, к ядрене…

Пятый день, Стефан все еще жив. По расчетам, караван, который должен забрать его с Мархена, появится послезавтра, если не случится непредвиденных задержек. Уговорить бы Эфру уехать вместе с ним в Танхалу. Все бросить и уехать, ей же терять нечего, но она не может оставить больную мать.

– Я только из-за мамы до сих пор живу, – радужка ее сине-серых глаз напоминает ледяные узоры на окнах. – Иначе давно бы уже… И всю эту дрянь захватила бы с собой. Я даже спланировала, как это можно сделать: прийти с гранатой, дождаться, когда все соберутся, – и выдернуть чеку. И посмотреть напоследок на их лица, чтобы они успели понять, что это я их убиваю. Но мама тогда останется совсем одна, а у этих скотов тоже есть и родители, и братишки-сестренки, и все их претензии выплеснутся на нее, понимаешь? Если просто вколоть себе что-нибудь, ей тоже будет плохо. А если я сбегу, они же на ней отыграются! Дверь сломают, в квартире напакостят… Или толкнут ее на улице, на гололеде – и все. Они сказали, если я поеду в Танхалу подавать в суд, мама за это поплатится – мол, ее не трогают, пока все шито-крыто.

– Разве нельзя что-нибудь придумать? – чувствуя себя безнадежно несчастным, спросил Стефан.

– Придумай. Если сможешь забрать отсюда нас обеих, поедем с тобой хоть в Танхалу, хоть на край света. Только учти, у мамы артрит, гипертония и больное сердце. Надо, чтобы в дороге ей не стало хуже. На переезд нужны деньги, у нас их нет.

– Я достану. Продам парикмахерскую и вернусь за вами.

…На третий день Стефан смог встать с постели и прогуляться по коридору. Врач предположил, что Лепатра вытягивала у него жизненную энергию – возможно, бессознательно – и это подорвало защитные силы организма, но теперь, вдали от нее, он быстро пойдет на поправку. Порекомендовал сходить к знахарке – потом, в столице. На Мархене хороших знахарок давно уже нет.

Стефан слушал вполуха, мысли были заняты Эфрой. Вечером, собравшись с духом, подстерег ее в «холле» – помещении с обоями в сиротливый цветочек, скрипучими пружинными креслами и солянкой из пожелтелых журналов на рассохшейся этажерке – и, дико смущаясь, предложил почитать стихи.

Они устроились у окна, за которым растворялся в сумерках расчищенный от снега больничный двор. Мимо шаркали обитатели палат, несколько раз прошли туда-сюда, нарочито громко хихикая, давешние медсестры.

– Хорошие стихи. Ты с Сансельбы или с Кордеи?

– С Сансельбы, из Милаги. В Танхале умерла моя тетя и оставила в наследство парикмахерскую. Я давно хотел туда поехать. Скоро весна, будут праздники, карнавалы, новые тенденции в искусстве… Ну, я, в общем, тоже рассчитываю чего-нибудь добиться в столице.

Он продолжал смущаться и смотрел на облезлую этажерку, лишь время от времени взглядывая на Эфру. Глаза как будто покрыты изнутри морозными узорами. Длинные загнутые ресницы пепельного цвета и такие же брови. Волосы, наверное, светлые, но они наглухо упрятаны под объемистой белой косынкой с красным крестом. Пленительные – слово архаичное, но такое подходящее! – черты лица.

Долго бы просидели, если б дежурная докторша не турнула из холла: Стефана – в палату, а Эфру – какие-то пробирки мыть.

Вчера поздоровались, как друзья, опять пошли в холл, и состоялся тот разговор. Она рассказала кое-что о себе. То, о чем сплетничали медсестры, оказалось правдой: у нее действительно куча любовников. Сначала был только один, бывший одноклассник, но он поделился своей радостью с приятелями, и тем тоже захотелось.

– Их можно понять, – ляпнул Стефан.

Не надо было так говорить, но это он осознал уже задним числом.

– По-моему, их сможет понять только другая такая же мразь.

– Нет, подожди, я объясню, что я имел в виду… – надо было срочно исправлять положение, а он барахтался под ее взглядом, словно тонул в стылой проруби. – Сейчас ведь зима, внебрачные связи под запретом, а людям все равно хочется любви… Это после, когда наступит весна, можно будет флиртовать и гулять, сколько угодно, а зимние законы подавляют человеческое естество, поэтому любовь принимает такие неправильные формы, и тут больше всего виноват общественный уклад… Я по себе знаю, как это, когда хочется, а пойти некуда…

– Тогда можно взять картинку соответствующего содержания, закрыться в комнате на ключ и поработать руками. Честное слово, это более достойный выход, чем калечить на гормональной почве жизнь другого человека.

Стефан густо покраснел. Во-первых, он иногда так и делал, а во-вторых, его огорошило то, как просто Эфра рассуждает о стыдных вещах. Хотя она же медик, профессия накладывает отпечаток.

Несмотря на замешательство, он продолжал отстаивать то, что считал своей точкой зрения:

– Я не спорю, здесь все это приняло уродливую форму, но сама по себе чувственная любовь – это прекрасно. Сама по себе, несмотря на внешние формы…

– Да ты, что ли, совсем дурак?

– Подожди, я сейчас объясню… В больших и средних городах, несмотря на зимние запреты, есть подпольные бордели, они промышляют полуофициально, власти берут с них взятки и не мешают, наступит весна – они вообще развернутся. А в маленьких поселениях на отшибе, вроде вашего Мархена, если это не практикуется, люди ищут другой выход. Я думаю, если бы ты иначе к ним относилась, ты бы стала для них вроде королевы, они же видят, что ты красивая… Я вот что имел в виду, когда сказал, что их можно понять…

– Тогда желаю тебе самому когда-нибудь оказаться на моем месте, – глядя ему в глаза, холодно отчеканила Эфра.

Вторично огорошенный, Стефан смотрел на нее и моргал, понимая, что они, считай, уже поссорились. Почти поссорились: еще пара реплик – и обратной дороги не будет.

Тягостную паузу разорвал – нет, поправил себя Стефан, скорее пронзил, ввинчиваясь на бешеных оборотах в вечернюю тишину, словно тонкое ледяное сверло, – отдаленный визг, от которого кожа покрылась мурашками.

– Кесу, – заметила Эфра.

Будничным тоном, словно речь шла о визите почтальона.

– Что делать?..

– Сиди. Ничего не делать. Здесь мы в безопасности, они в больницу не полезут.

– Ты уверена? У них, что ли, такие благородные принципы?

– Не знаю насчет принципов, но они, как и люди, предпочитают здоровую пищу. За маму я тоже не беспокоюсь, она старенькая и сразу видно, что больная. Если есть выбор, они таких не трогают, а выбор у них – весь Мархен в ассортименте.

Этот безучастный циничный тон ужаснул Стефана даже больше, чем ее страшноватое пожелание.

– Не жалко?

– Кого там жалеть? Тех, кто меня не пожалел? Этих скотов могли бы остановить их близкие: родители, родственники, знакомые, наша малозаметная полиция, наш пропойца-губернатор… Могли, но не захотели. Так что желаю кесу приятного аппетита.

Она прохладно усмехнулась. К боевому визгу серых убийц прибавились крики людей и звуки выстрелов, но из окна был виден только больничный забор да уютные заснеженные крыши двухэтажных домов на другой стороне улицы.

– Могут пострадать не только взрослые, но и дети.

Стефану очень хотелось добиться от нее нормальной человеческой реакции.

– Ты считаешь детей добрыми ангелочками? Когда я иду по улице, они обзывают меня шлюхой и забрасывают снежками, а сопляки тринадцати-четырнадцати лет лезут с похабщиной, чем они лучше взрослых?

– Они просто ничего не понимают. У тебя рано или поздно будут свои дети…

– Сомневаюсь.

– Вдруг потом, когда все изменится, ты все-таки решишь их завести?

– Если ты думаешь, что женщина, которой неоднократно заливали во влагалище водку, после этого способна к деторождению, ты большой оптимист.

Стефан переменился в лице и несколько секунд молчал, наконец пробормотал:

– Тебе надо отсюда уехать… Я помогу.

Они так и не поссорились.

Сегодня его выписали. Наплыв раненых после нападения автохтонов, коек не хватает, а у него самочувствие более или менее сносное, да и страховка третьеразрядная – необходимый минимум.

Персонал больницы был охвачен возбуждением двоякого сорта. С одной стороны, работа в авральном режиме, все сбиваются с ног, с другой – подоспела хорошая новость. Проходивший мимо караван забросил на островок почту: из двадцати с лишним претендентов на Весенний престол, которым разослал письма губернатор-пропойца, шестеро откликнулись и пообещали посетить Мархен в ходе своих предвыборных турне. Причем один из них – по слухам, кандидат из пятерки самых перспективных – может нагрянуть сюда в ближайшие дни. Радовались все, кроме Эфры, ей было все равно.

В ожидании попутного каравана Стефан снял комнату в центре города, подальше от береговой стены, которая, судя по ночной заварушке, не являлась для кесу непреодолимым препятствием.

Эфра жила на той же улице. Несмотря на поздний час, он подстерег ее у подъезда и теперь уговаривал бежать в столицу.

– Если я уеду, может пострадать мама, – щуря свои удивительные морозные глаза, возразила Эфра. – Был случай, одна девчонка пообещала свидание такому же скоту, потом передумала, а тот с двумя приятелями встретил ее отца, который возвращался из мастерской, и так испинал, что он полтора месяца пролежал у нас в больнице, вышел инвалидом. И отец девушки, и те ублюдки были пьяные, под суд никого не отдали – решили, дело житейское. То, что в больших городах считается за криминал, у нас повседневная жизнь.

– Ты ведь не такая, как все, – подавленно заметил Стефан.

В горле щипало, и все казалось безнадежным.

– У меня хорошая мама. Она раньше историю в школе преподавала, хотя смысла в этом не было никакого. Таких скотов надо держать в рабстве и пороть каждый день, чтобы пикнуть не смели, а не давать им человеческие права, как тебе или мне, тогда можно будет нормально жить.

Стефан начал спорить, хотя это, наверное, тоже было ошибкой. Эфра нарисовала слишком страшную и безрадостную картину, и ему хотелось убедиться, что на самом деле все не так плохо. Может быть, на самом деле эти парни в нее влюблены и ведут себя грубо, потому что не умеют иначе? Она же потрясающе красивая! Стройная, полногрудая, с точеной шеей и тонкой талией, да еще шелковистые платиновые волосы – такие длинные, что коса толщиной в руку свисает ниже пояса. Конечно, каждому захочется… Стефан пытался объяснить ей, что праздник чувственной любви все-таки лучше зимнего воздержания, и если бы научить этих ребят правильно выражать свои чувства, всем стало бы хорошо.

– Пусть тебе самому будет так хорошо, – отчужденно произнесла Эфра, когда он закончил излагать свои путаные соображения.

– Не надо так говорить, прошу тебя… Твои слова режут, как ножи. Я тебя люблю по-настоящему, ты для меня богиня красоты, и я бы что угодно отдал, чтобы ты была со мной!

– Да? Тогда убей тех, кого я скажу. Отдай мне их дрянные жизни.

– Я не могу убивать…

– А говоришь – «что угодно», – передразнила Эфра. – Не швыряйся словами.

– Я заберу вас отсюда, обещаю. Даже если продать парикмахерскую за полцены, денег на переезд хватит. Все будет хорошо, вот увидишь.

Их прервал громкий стук в дверь. Возбужденные голоса на лестничной площадке, пьяный смех.

– Мама, не выходи! – крикнула Эфра. – Сиди у себя, я сама открою.

Стефан остался в маленькой комнате с книжными полками на одной стене и вышивкой, изображающей летнее озеро, на другой. Хоть он и пытался выгораживать «этих ребят» – главным образом для того, чтобы успокоить ноющую в душе боль, – встретиться с ними лицом к лицу ему совсем не хотелось. Дадут бутылкой по голове или запинают в темной подворотне – вот тебе и погибель.

– Эфра, не курвись, пошли е…ся! – доносилось из коридора. – Че, давай, скорей собирайся, а то под дверью нассым!

Веселое ржание, дурашливые вопли.

«Я же не могу взять пистолет и перестрелять их, это же люди, а не кесу, меня отправят на каторгу! Несмотря на здешнее беззаконие, если я их убью, с меня спросят по закону, потому что я приезжий».

Ему больше не хотелось их оправдывать, и в душе клокотала ярость, разбавленная ощущением собственного бессилия – словно варево в кастрюле, которое местами бурлит, а местами слегка колышется, стянутое жирной пленкой.

Он ушел оттуда минут через десять после Эфры. Попрощался с ее мамой, пряча глаза.

Убийство исключено, холодным оружием он владеет так себе и стреляет посредственно. Обязательную для всех здоровых юношей подготовку в Гражданском ополчении он, конечно, прошел, но то была не жизнь, а малина: его сразу определили в отдел пропаганды при штабе – кропать вирши, поднимающие боевой дух, типа «шла пехота мимо Лесу, а навстречу злые кесу», и дальше наши побеждают. За художественный уровень до сих пор стыдно.

Одноименный с островом городок готовился к приему высокого гостя. Замазывали известкой ругательные слова на заборах и на штукатурке неказистых строений, забрасывали рыхлым лежалым снегом мусорные кучи. Пятна крови, оставшиеся после набега кесу, не стали трогать: пусть кандидат в верховные правители увидит воочию, что захолустный, но опрятный Мархен находится в бедственном положении.

Стефан наблюдал за превращением помойки в сугроб из окна закусочной, куда завернул пообедать. Кусок в горло не лез, к тому же кофейный напиток ему приготовили без сахара. Бурда бурдой, но сладость позволяет вообразить, будто пьешь настоящий кофе, а сейчас никакая игра воображения не поможет.

– Красноглазые суки все подчистую слизнули, – объяснила клиентам хозяйка закусочной. – Они сюда не за человечиной приходили, дичи и в Лесу вдосталь бегает. За сахаром, за сгущенкой, за конфетами, сучары подлые… И ведь знали, где что брать, все у них заранее было задумано! Вон, вишь ты, дверь у нас вышибли.

К разговору присоединились другие посетители. Один со знанием дела сообщил, что кесу занимались грабежом, разбившись на группы, причем на склад с зимним стратегическим запасом продовольствия вломилась самая большая, в составе которой были чародейки. Разорвали охранные заклинания и уволокли то, за чем пришли, так что сластей даже на складах не осталось. И ведь как орудовали, дрянь лесная: покуда отряд прикрытия отвлекал внимание гарнизона, остальные напали на гаражи, захватили машины и довезли добычу до восточных ворот, а за береговой стеной погрузили на своих грыбелей – и были таковы. Судя по всему, у них имеется подробный план Мархена – раз так, не обошлось без предательства.

Кто-то заметил, что план могли нарисовать со слов пленников, пропадают ведь людишки время от времени.

Как есть предательство, напористо возразил первый, отхлебнув пива. Надо было откусить себе язык, но не выдавать, где в Мархене гаражи и столовки, что дороже – своя шкура или народные интересы? Теперь даже почетного гостя нечем будет угостить.

Да ну, усмехнулся другой, уж губернатор угостит, до его особняка за высоким забором серые твари не добрались.

Зато нам беда, горестно заметил еще один участник разговора, как же теперь без сахару самогон гнать?

Стефан смотрел на улицу за оклеенным пожелтелыми полосками окном. На виду остался только ворох смерзшегося тряпья, наполовину заваленный грязноватыми комьями снега, да торчал наружу обрубок заляпанной чернилами скамьи – на спор ее, что ли, разрубили? Мобилизованные на уборку горожане трудились не покладая рук.

После обеда пошел бродить по Мархену. Дым котельных пачкал ясное небо, громады обшарпанных продуктовых складов с гирляндами блестящих сосулек по карнизам напоминали зачарованную цитадель (отчасти так и есть – только благодаря консервирующим чарам припасы хранятся там по многу лет, до нового потепления). Жилые домишки смахивали на старых забулдыг с уголовным прошлым. Остановившись, Стефан вытащил блокнот, записал все эти образы. Он еще отомстит Мархену… По-своему отомстит. Всякий здесь живущий будет стыдиться своего дрянного островка.

Когда начало темнеть, ноги сами принесли его к больнице. Вестибюль набит битком – домочадцы, родственники, девушки и приятели пострадавших в ночном ЧП, ходячие больные в бинтах и застиранных пижамах. Клубы вонючего сизого дыма застят табличку «Не курить». Кто-то в голос причитает, кто-то ругается матом, кто-то неадекватно смеется, дежурная регистраторша за перегородкой, похожей на магазинный прилавок, силится перекричать тех, кто наседает с вопросами и передачами. Стефан попытался на правах вчерашнего пациента просочиться внутрь, но видали здесь таких, и пришлось ему отступить.

Отошел к холодному иссиня-черному окну. Как будто за стеклом кусок того самого космоса, который бороздят корабли жителей Земли Изначальной – параллельного измерения, доступного для контактов только летом, когда открываются порталы. Надо будет непременно побывать на Изначальной. Добиться известности, стать обеспеченным и влиятельным литературным мэтром (времени хватит, вся весна впереди, целых восемь лет!) – и вместе с Эфрой посетить историческую родину человечества, увидеть все тамошние чудеса: океаны, пустыни, компьютеры, невероятные летательные аппараты…

Кто-то пихнул его в бок. Мужчина с рукой на перевязи и женщина с грубоватым лицом кирпичного оттенка беспардонно оттеснили Стефана от окна. У мужчины был суматошный прыгающий тенор с бабьими нотками, у его жены – зычный прокуренный бас. Они костерили врачей и кесу, вслух мечтали: вот бы долгожданный политик догадался привезти на Мархен хотя бы грузовик сахара! Стефану хотелось нахамить им, но он сдерживался. Однозначно ему достанется, он ведь чужак. И Эфра среди них чужая, потому все так и сложилось. Чужаков здесь рвут на части, это проза, а не страсти… Записать. Полез за блокнотом.

Эфра задержалась на полтора часа – ассистировала в операционной, но Стефан все-таки дождался ее в опустевшем вестибюле. Кажется, на ее прекрасном бледном лице промелькнуло что-то напоминающее короткую радость. Он не был уверен. Освещение приглушили, слабый мутновато-желтый свет даже коричневые диванчики у стены и облезлый прилавок регистратуры превращал в зыбкий вероятностный антураж, только моргни – и все пропадет, что уж там говорить о выражении человеческого лица.

Прогулка по морозным улицам. В кармане пистолет – и что будет, если навстречу попадутся кесейские лазутчицы или те подонки, которые издеваются над Эфрой? Хоть бы никто не попался… Они дошли до ее дома, благополучно избегнув неприятностей.

Мама Эфры разогрела ужин, спросила у гостя:

– Правда же, у нее красивые волосы? Она хочет их обрезать, а я прошу, чтобы не резала.

– Правда! – с энтузиазмом подтвердил размякший Стефан.

Уже знакомая комната с вышитым летним озером на стене над кроватью. Камыши, кувшинки, зеленая трава, желтое солнце… Рассматривая пейзаж, Стефан случайно задел стоявший на краю комода лакированный стаканчик с карандашами и всякой мелочью, содержимое разлетелось по полу.

– Извини, – в первый момент он испугался, словно натворил что-то непоправимое. – Сейчас я все соберу…

Стаканчик закатился под платяной шкаф с остатками переводных картинок на дверцах. Смущенно улыбаясь, Стефан опустился на колени, попытался нашарить убежавший предмет. Что-то есть… Картонная коробка без крышки. Он ее вытащил, чтобы не мешала, мельком взглянул на содержимое… И замер, судорожно сглотнув.

Слипшаяся куча пластилиновых человечков, каждый пронзен булавкой.

Стефан отдернул руку, поднял взгляд на Эфру:

– Что… Это что?..

– Это я пыталась их убить. Ничего не вышло. Чтобы такой способ сработал, надо обладать хотя бы каплей магической силы, а во мне ее нет. Видимо, совсем нет, на их счастье.

Голос звучал ровно и невесело.

– Я тебя отсюда увезу, – стоя на коленях и глядя на нее снизу вверх, горячо пообещал Стефан. – Обязательно увезу, и тебе не придется больше ничего такого делать.

Сансельбийский караван появился в тот самый день, когда его ожидали, ближе к полудню. Стефан, с утра дежуривший с чемоданами в караулке западных береговых ворот, сперва не отличил отдаленный рокот множества машин от сонного (если верить Лепатре, летаргического) шума зимнего Леса, но сидевший возле железной печки сержант неожиданно встрепенулся: «Во, едут!» – и оказался прав.

Из бойницы просунули наружу шест, на котором трепыхались сигнальные флажки: «есть почта» и «есть пассажиры».

Стефан предъявил бумагу, подписанную капитаном предыдущего каравана, и его определили в фургон на свободное место.

Стоило бы сказать Мархену «прощай» и порадоваться, что никакой погибели так и не приключилось, но его не отпускало изнуряющее напряжение: он должен кровь из носу вернуться и забрать отсюда Эфру!

Огибая островок, караван прошел мимо северных береговых ворот, где кипела работа – вешали громадный транспарант: «Валеас Мерсмон – наша светлая надежда».

Прилипший к окошку Стефан отметил, что транспаранта на самом деле два: на одном имя претендента, на втором лестная характеристика. Видимо, чтобы сэкономить холстину и краску, если Мархен почтят своим присутствием еще и другие кандидаты в Весенние Властители.

В Танхале он как будто окунулся в цветной сон с изобилием подробностей и непредсказуемо изменчивой обстановкой. Бывают сны, в которых нужно поскорее сделать что-то важное, и ты целиком этим поглощен, а вокруг столько интересного, удивительного, заслуживающего внимания – мозаика, на знакомство с которой жизни не хватит.

Столица Стефана ошеломила: тянется во все стороны до бесконечности и за каждым углом преображается, словно в каком-нибудь из тех снов. Если с другими большими городами, вроде родной Милаги, все понятно – есть деловой центр и прилегающие к нему приличные кварталы, есть районы поплоше, есть трущобы и окраины, то Танхала в общепринятую схему не укладывалась. Такое впечатление, что «центров города» здесь пруд пруди. Одно слово – Столица, ни с чем не спутаешь.

Словно в отместку за несостоявшуюся погибель, на него посыпались неприятности. Сначала таксист, опознав в нем приезжего, заломил несусветную цену, потом Стефан, решившись дойти до нужного места пешком, заблудился в путанице манящих булыжных переулков, потом какая-то уличная мелюзга высмеяла его сансельбийские ботинки, и вдобавок у одного из чемоданов начала отрываться ручка.

Он остановился возле длинного линяло-фиолетового дома с лепными масками горгулий, которые хмурились, скалились, высовывали гипсовые языки, и размышлял, чем бы примотать подлую ручку, потому что Эфра ждет и надо мчаться ей на помощь, а не шарашиться с чемоданами по этому умопомрачительному лабиринту, когда знакомый визгливый голос спросил:

– Ну что, встретил свою погибель? Говорила тебе, не езди на Мархен!

Лепатра выглядела все так же: пальто с коллекцией дорогих пуговиц и свалявшимся воротником, кокетливый газовый шарфик, вздутые на коленях шаровары с начесом, старушечьи боты. Блеклые волосы свисают сосульками, на вывернутых губах поселился герпес, а в выкаченных бесцветных глазах светится жадный интерес – словно у лягушки, заметившей комара.

– Здравствуйте. – Стефан растерялся, потом опомнился и задал давно созревший вопрос: – Что вы называете погибелью? Меня могут убить?

– Сам в петлю полезешь. Приклеился, как муха к липучке, – сумасшедшая хихикнула. – Видать, судьба у тебя такая.

– Что я должен сделать, чтобы избежать погибели? Или чего не делать? Вам же не трудно сказать?

– Не ходи туда, когда позовут. Это будет не взаправду, а западня. Только все равно же пойдешь, и все окажется наоборот, и ты полезешь в петлю, но не посмеешь и передумаешь, вот… – хлопая редкими белесыми ресницами, взахлеб затараторила полоумная колдунья. – Но это будет не погибель, а напасть. Погибель случится после, когда сочинишь сказку в стихах, и еще пьесу для театра, и еще книжку для школьников, и все переврешь, зато денег заплатят – курам не клевать!

– Значит, я добьюсь известности? – оторопело уточнил Стефан.

– Можно и так сказать.

– А про что я сочиню сказку?

– Про свою медсестру.

– Что вы о ней знаете?!

Оставив вопрос без ответа, Лепатра присела на корточки и жалостно запричитала:

– Ой ты, чемоданушко, ой, не холит тебя хозяин… Ну, не плачь, не тужи, сейчас полечим, сейчас полечим…

Стефан не успел рассмотреть, что произошло с наполовину оторванной ручкой: как будто она сама собой срослась – и уже как новенькая.

– Вот! – колдунья выпрямилась, сияя. – Вылечила вещь!

– Что вы знаете про Эфру?

– А ничего не знаю, – она махнула костлявой бледной кистью, рассеянно глядя вдоль улицы. – Чую только, что наврешь и не будет в твоей сказке ни намека на то, что было взаправду. Зато соврешь – дорого возьмешь, да… Потопала я, пожалуй.

– Подождите! Спасибо вам за чемодан. Раз так, вы не поможете мне поскорее добраться до Малозеркальной улицы?

– Ну, это совсем просто, – колдунья хитренько прищурилась. – Слушай внимательно, что скажу… На той стороне книжная лавка, зайди туда и купи красивую карту города, а потом поверни за этот угол – там ходит трамвай, с пересадками доедешь хоть куда.

– Спасибо, – пробормотал Стефан обескураженно.

Он-то ожидал еще одного чуда.

Парикмахерскую он продавал, как в бреду. Нашел по объявлению в газете агентство из тех, что берут на себя и оформление наследства, и продажу мелких предприятий, хваткие агенты все устроили. Вероятно, надули его при этом на энную сумму. Не имеет значения, главное – скорее, скорее, скорее… Квартиру в хорошем кирпичном доме на той же Малозеркальной улице Стефан оставил за собой: будет, куда привезти Эфру с ее мамой.

Вырученные деньги позволили снарядить мини-караван до Мархена и обратно. Хватило в обрез, но дальше все образуется: он предложит свои пьесы в столичные театры, пойдет со стихами по издательствам, а Эфра сможет устроиться на работу по специальности, хорошие медсестры везде нужны. В мархенской больнице говорили, что она лучшая операционная сестра – хладнокровная, исполнительная, аккуратная. Бесчувственная, как кукла, зато всегда сохраняет самообладание. Стефан уже успел понять, что под ее кукольной бесстрастностью скрывается такая ненависть – мороз по коже, но когда Эфра окажется в другой среде, это постепенно сойдет на нет, и все у них будет хорошо.

Он опасался нападения кесу, и когда караван средь бела дня остановился посреди заметенного снегом Леса, душа ухнула в пятки, но ему объяснили, что все под контролем. Трансматериковая компания платит местным племенам дань за проезд по их территории – сахаром, сгущенкой, тканями и нитками, всякой галантерейной мелочью. Дополнительные расходы, но безопасность пассажиров и груза превыше всего.

«Я, выходит, в том числе сгущенку и стеклянные бусы для серых тварей оплатил… – удрученно подумал Стефан. – Не имеет значения, главное – спасти Эфру!»

Караван добрался до Мархена засветло, и он сразу помчался на знакомую улицу. Даже если Эфра на работе, ее мама должна быть дома. Наверное, обрадуется… Он поможет упаковать вещи, потом шофер прямо к подъезду подгонит грузовик – и пусть кто-нибудь попробует помешать! Охранники из Трансматериковой согласились поприсутствовать для острастки и помочь влюбленному пассажиру вызволить из беды красивую девушку.

Дверь облита какой-то подсохшей дрянью, наискось накорябано похабное слово с грамматической ошибкой.

Решив, что эти подонки обозлились из-за него, Стефан в течение некоторого времени стучал, повторяя срывающимся голосом: «Откройте, это я!» – пока не заметил, что замок выбит. Неужели тут побывали кесу?.. Он похолодел, но потом резонно подумал, что серые туземки, хоть и водится за ними всякое страшное, не пишут на дверях нецензурных слов на языке людей.

Здесь покуражилась самая обыкновенная человеческая слякоть – достаточно толкнуть незапертую дверь, зайти в квартиру и посмотреть, чтобы в этом убедиться. Стулья поломаны, книги и мелкие вещи разбросаны, растоптаны, с треснувшей люстры свисает женский лифчик. На полу грязные следы, окурки, осколки битой посуды. Все комнатные цветы исчезли. На стенах вонючие желтые потеки – ну как же без этого?!

Колени у Стефана не то что дрожали – ходили ходуном, словно внутри были разладившиеся шарниры. Он присел на край дивана, хотя и понимал, что надо бежать – в полицию, в больницу? – и выяснять, куда делись Эфра и ее мама. Господи, что же здесь случилось?.. Взять себя за шкирку, поднять с дивана – и бегом в больницу… Сил не было, только озноб и ужас, да еще совсем не к месту заныло в животе.

Он попытался встать, но тяжело уселся обратно, ослабевшие ноги не держали. Потом заскрипела дверь, послышались тяжелые шаркающие шаги, и на пороге встала, заполнив собой весь дверной проем, пожилая женщина с узлом волос на макушке, закутанная в цветастую шерстяную шаль.

– Из полиции сказали, чтобы тута больше не шастали и не озоровали, так что, молодой человек, уходи. А то мы все, соседи, недовольные. Не сральник тут, а жилое помещение, и мы рядом живем.

– Что это? – с трудом вымолвил Стефан. – Где они?

– Уехали.

– Как уехали, почему?..

– Потому что подфартило. Ядвига Тебери отдала мне алоэ, герань и укроп в ящичках, а фиалки – в двадцатую квартиру, тетя Еза давно на них зарилась. Квартиру не знаю, будут продавать, нет, ничего не сказали. И кто теперь тут приберется – вишь, наши ребята что натворили? Набезобразничали, дело молодое.

– Извините, я прямо сейчас уйду, только скажите, пожалуйста, куда они поехали? – взмолился Стефан.

– Так в столицу небось. Эфра глянулась этим столичным господам, которые к нам, горемычным, приезжали. То ли самому господину претенденту, то ли кому из его свиты. Скорее самому. Тот, сказывают, как побывал в больнице, сразу ее приметил, вызвал для разговора наедине, и она после этак заявляет главному врачу: я у вас больше не работаю. Он говорит, как так, по закону положено за два месяца предупреждать, а она говорит, подите вы все к черту. Вот так прямо и сказала без стыда и зазрения совести, люди слышали, и фырк домой, и они с матерью давай собираться. Только самое нужное и ценное захватили. Ядвига к соседям постучала, сказала, берите цветы. Опосля подъехала машина, обе сели и укатили. Даже не рассказали нам, соседям, что и как. Видать, золотые горы эти господа Эфре посулили! Ядвига – бывшая училка, воспитанная, а Эфра – бесстыдница распущенная, и до свидания никому не сказала, хотя мы все тут с пеленок ее знаем, – тараторя без умолку, женщина подошла вплотную и теперь колыхалась над ним, обдавая волнами душного тепла, словно живая печка. – Ты смотри, сама срамная девка, а туда же, племянника моего хаяла, мерзавцем обзывала, а племяш у меня послушный, дверцу шкафа на кухне починил, я тогда ей сказала: в другой раз так его обзовешь – я те в глаза наплюю, и чтоб тебе ни дна ни покрышки…

Стефан понял, что это содержательное повествование затянется хоть на полчаса, хоть на час, и поднялся с дивана. Нервная дрожь прошла. Колени, перед тем размякшие, как тесто, вернулись в свое обычное состояние. Тетка шла следом, дышала в затылок и продолжала тянуть свое:

– Люди болтают, этот претендент колдун, а я уж который день без сахара чай пью, так мог бы, еще наша котельная недавно была на ремонте без горячей воды, мог бы сахара людям-то привезти, и помойку из-под моего окна вот бы выгрести хоть на улицу, хоть на соседний двор, а то со всех дворов сюда тащат, я и говорю, пришел бы господин претендент посмотреть на нашу помойку, а то никому ничего не надо…

Стефан выскочил на площадку, нетвердо сбежал по лестнице – и задохнулся от морозной синевы густеющих зимних сумерек с серебряными искорками звезд.

Не дождалась. Совсем немножко не дождалась, хотя он вернулся за ней, как обещал.

Может быть – эта мысль показалась ему и пугающей, и спасительной, – Эфру увезли силой, попросту похитили? Но, с другой стороны, в этом случае она не стала бы посылать к черту больничное начальство… Она уехала с ними добровольно. Предпочла бедному поэту претендента на Весенний престол – влиятельного, богатого, еще и колдуна. Обычная история. До скрежета зубовного обычная. Стефан чуть не влепился лбом в фонарный столб – на этой улочке они стояли не по линейке, а как придется, словно решили разбрестись в разные стороны. На глазах закипали слезы. Желтые квадраты окошек и заборы, здесь и там заляпанные известкой (напоминание о визите важного гостя-подлеца, укравшего чужую возлюбленную), в иные моменты становились кристально отчетливыми, а потом снова расплывались.

– Ты, чмо, че тут ходишь?!

Стефана толкнули. Потеряв равновесие, он чуть не полетел в грязный сугроб, из которого торчали обломки гнилых досок и мерзлый сапог с разинутой зубастой пастью.

Три пьяные рожи.

– Че, тот самый тухляк, который к нашей общей телке клинья подбивал? Он же уехал, а тут ходит… Че тебе у нас на Мархене понадобилось?

– И ботинки, как у пидораса! Гля, какие ботинки позорные! – подхватил второй.

– У нас на Сансельбе все носят такие ботинки, – понимая, что его могут забить насмерть и потом, скорее всего, даже расследования не будет, пробормотал Стефан. – Я приехал за документами, которые забыл в больнице, сейчас поеду обратно.

– А сучку нашу ты, че ли, с той важной шишкой свел, что она вместе с мамашей умотала, не прощаясь? Ты же щас ходил к ней домой? Отвечай, ходил, блин? – парень с мутным взглядом сгреб его за грудки.

– Ходил, и она меня бессовестно обманула, – Стефан начал импровизировать, мысленно прощаясь с жизнью. – Я же думал, тут ее застану, а она куда-то уехала… А я денег ей привез, не нужны мне теперь эти деньги… – он дрожащей рукой нашарил в кармане и бросил на утоптанный снег кошелек. – Ничего мне больше не надо, пойду в проруби утоплюсь, все они одинаковые!

Мархенских подонков это заявление обескуражило. Один подобрал кошелек, заглянул внутрь и радостно сообщил:

– Че, много тут, живем!

Другой, выпустив куртку жертвы, наставительно сказал:

– Псих, что ли, из-за траханой телки топиться? Другую найдем… Пойди лучше выпей!

Посмеиваясь, они двинулись дальше, повернули за угол. Их гнусавые невнятные голоса постепенно затихали вдалеке.

Стефан сморщился и тоже пошел своей дорогой. К северным береговым воротам. Лучше не слоняться по этой чертовой дыре, а переночевать в фургоне, чтобы с первыми лучами солнца отправиться в обратный путь. Перестрелять бы всю эту гопоту… Видимо, он только что на волосок разминулся со своей погибелью. Не растерялся, подыграл им, а теперь на душе мерзко. Таких надо убивать на месте, а не подыгрывать… Ну и пакостное чувство, как будто совершил предательство. Как будто потерял частичку себя.

В ушах звенели слова сумасшедшей колдуньи: «Разве ты – это ты?»

Столица закружила Стефана грохочущей разноцветной каруселью. Танхалийцы спешили, целеустремленно шагали, слонялись и неспешно прогуливались по улицам, разъезжали на трамваях и в такси, скребли лопатами тротуары, сидели в трактирах и кофейнях, катались с огромных ледяных горок на площади Белой Звезды перед дворцом Зимней Госпожи, собирались на митингах послушать посулы и программные заявления претендентов на Весенний престол. А еще, безусловно, влюблялись, и мысль об этом отзывалась в душе болью: Эфра не дождалась, не захотела совсем немножко потерпеть, предпочла неустроенному мечтателю практичного политика… Вот когда Стефан станет знаменитым, она об этом пожалеет, да будет поздно!

Деньги закончились, не считая куцего остатка в банке на черный день. Можно было продать доставшуюся в наследство квартиру и купить взамен что-нибудь подешевле, но его сразу очаровала Малозеркальная улица. Модерновая лепнина по карнизам, облезлый, но величественный бронзовый дракон на вывеске антикварного магазинчика в цокольном этаже дома напротив, волшебно сверкающие витрины уплывшей в чужие руки парикмахерской и зеркально-стекольной мастерской. Стефан давно мечтал поселиться в похожем местечке.

Он устроился расклейщиком афиш в Новый Квадроэсхатологический театр на Малиновой площади, с дальним прицелом показать главному режиссеру свои пьесы, и целыми днями мотался по городу. Клеил, где придется. Платили гроши, но зато в преддверии смены времен долгого года и, соответственно, смены власти в Танхале едва не каждый день можно было урвать бесплатной кормежки. По традиции кандидаты в верховные правители угощали народ, демонстрируя свою щедрость и заботу, а кто будет жмотиться – тот заранее проиграл.

Претендент на Весенний престол Онор Шуйбе, подкупающе улыбчивый молодой человек (подвид С, как минимум сто пятьдесят лет), потчевал собравшихся экономными булочками величиной со спичечный коробок и обещаниями разобраться с городским освещением.

Его соперник Маркел Ногельшан раздавал дешевые ореховые конфеты и брошюру Санитарной службы «Как уберечь свое жилье от незваных гостей» – с обложки на Стефана гипнотически уставилась фасеточными глазами личинка, высунувшая голову из дыры в диване с подлокотниками-валиками.

Максимилиан Келлард, стриженный под ноль крепыш в грязно-белом зимнем камуфляже, нападал на «безыдейное пораженческое искусство»: тех, кто лишен боевого духа и правильной точки зрения, нечего допускать до театра или кинематографа. Не то чтобы он в открытую угрожал кому-то репрессиями, но давал понять: став Весенним Властителем, он не будет мириться с таким положением вещей, когда штатские балаболы самовыражаются кто во что горазд. Неуютно было его слушать, а еще неуютней – сознавать, что он вполне может выиграть предвыборные состязания: и харизма есть, и сторонников целая толпа. Но зато люди из его команды кормили всех желающих такой вкусной солдатской кашей с маслом… Стефан ел кашу, в душе не соглашаясь с Келлардом.

Зарплаты он до сих пор не видел как своих ушей. То ли действительно были затруднения, то ли дирекция театра не гнушалась экономить на вспомогательном персонале. Давно бы ушел, но его держала надежда: вдруг они наконец-то прочитают его пьесу – обещали ведь! – и увидят, что это намного лучше, чем то фуфло, которое у них на сегодняшний день идет. Да и с работой в столице было туго: наплыв беженцев с окраинных островов, разоренных набегами кесу. Максимилиан Келлард был не так уж не прав, когда громил нынешнее зимнее правительство за из рук вон плохую организацию обороны от лесного агрессора и процветающее в армии штабное разгильдяйство.

А третья причина – Стефану не хотелось ни в контору, ни за прилавок, ни в мастерскую, ему нравилось чувствовать себя вольной городской птицей и с утра до вечера бродить по Танхале, каждый день открывая новые уголки необъятной столицы. Если бы еще и есть не хотелось… Он-то согласился бы питаться одним танхалийским воздухом, пьянящим, как старое пряное вино, однако у желудка было на этот счет свое мнение, не совпадающее с хозяйским.

Сквозистая ограда большого катка. От скольжения пестро разряженной публики по молочному льду, от голода и от ветра, швыряющего в лицо несъедобную белую крупу, кружится голова. Голод не тетка, мозги не проест, и нечего ему поддаваться… Посетителей катка можно сравнить с зимними насекомыми, которые слетаются вместе для своих странных ритуалов, и вся жизнь для них – это самозабвенное скольжение, они живут, пока танцуют. Записать и переложить в рифму, но не сейчас, а то пальцы совсем озябли – даже очередную афишу упустил, и ветер поволок свою шуршащую добычу вдоль ограды, словно заляпанного краской перекидника, раньше срока выпавшего из спячки. Тоже записать.

Идущие навстречу прохожие жевали пирожки – и один, и второй, и третий… Вокруг них витал чудесный аромат свежей выпечки. Если каждый встречный с пирожком – значит, где-то впереди их раздают задаром. Логично?.. Голодное брюхо радостно взвыло – ему, скотине этакой, нет дела до прерванного творческого процесса.

Оскальзываясь на вылизанном ветрами белом тротуаре, Стефан устремился в ту сторону, откуда валил сытый народ. Скорее, скорее, пока бесплатное угощение не закончилось… Лишь бы оно и взаправду оказалось бесплатным.

За катком располагался торговый квартал: резные деревянные павильоны под затейливыми крышами, аляповатые вывески, меж фонарных столбов протянуты гирлянды истрепанных разноцветных флажков вперемежку с пучками сверкающей мишуры.

– …Скоро весна, и наша команда всех накормит! Пожалуйста, подходите, угощайтесь! – зазывал юноша в театральном плаще с вышитыми подснежниками.

Ухоженное смазливое лицо, мочки ушей проколоты, однако на поясе дуэльный меч, и дерзкие глаза агрессивно прищурены – сочетание любопытное, но Стефану сейчас не до колоритных типажей. Только до жратвы, только до нее, родимой…

– Где?! – он в упор уставился на парня голодными собачьими глазами.

– Там, – тот с легкой улыбкой показал на скопление пряничных домиков.

На центральной площадке торгового квартала толпился народ. В самой гуще, на невысоком помосте, стояла девушка в крытом серебряной парчой жакете с опушкой из белого меха, в венке из живых цветов поверх шапочки, с перекинутой через плечо толстой косой. Она-то и оделяла пирожками, доставая их из объемистого расписного короба. Не глядя ни в лицо девушке, ни на окружающих, Стефан протиснулся вперед, протянул руку:

– Можно?.. А можно два?..

Тепленькие. Только теперь он поднял голову, чтобы поблагодарить, – и встретил взгляд морозных сине-серых глаз. Слова застряли в горле. Он так старался не думать о ней – и на тебе, столкнулся лицом к лицу! С яблочным повидлом… Зубы сами рвали нежную выпечку, в то время как сердце тоже рвалось на части.

Его оттерли от помоста, он снова попытался пробиться поближе.

«Разве она похожа на весеннюю девушку? – мелькнула растерянная мысль. – Скорее зима, готовая все вокруг заморозить! И взгляд такой, словно она раздавала бы эти пирожки с большим удовольствием, будь они не с повидлом, а с ядом. Все равно ее взяли на эту работу… Понятно почему. Понятно, чего господин претендент от нее хочет. Она такая красивая, что не имеют значения ни ее мысли, ни выражение глаз, и в этом ее трагедия…»

Его толкали, ругали, пихали локтями, но Стефан едва чувствовал тычки.

Наконец последний короб опустел, Эфра спустилась по лесенке, шурша атласным подолом. Столпившимся мужчинам хотелось посмотреть на нее вблизи, привлечь к себе ее внимание. Пусть она молчала, даже не улыбалась – роившихся вокруг помоста кавалеров это не расхолаживало.

Сбоку вынырнул юноша в плаще с подснежниками, взял ее под руку и потащил прочь с площадки, лавируя среди жаждущих познакомиться, словно те были деревьями или колоннами. Он сорвал с головы девушки венок и бросил в толпу – отвлекающий маневр сработал, началась дележка чуть не до потасовки, а парень с Эфрой свернули в закоулок между двумя магазинами.

Стефан пристроился за ними, на ходу объясняя:

– Я же за тобой приехал, как обещал… Я продал парикмахерскую, чтобы забрать вас оттуда, почему ты не дождалась?.. Я без тебя не могу…

Дверь в торцовой стене. Он сунулся следом, кто-то вытолкнул его обратно, и тут Эфра, неожиданно обернувшись, попросила:

– Пропустите, я его знаю.

Полутемный коридор, лестница на второй этаж. Уютное кафе с мебелью светлого дерева, кремовыми стенами и люстрой в виде букета стеклянных лилий. В своих мечтах Стефан допоздна засиживался в таких кафе и писал стихи за столиком в дальнем углу.

Здесь дальний угол отгорожен ширмой, расписанной золотыми павлинами, и за ней, похоже, кто-то есть, а в маленьком зале посетитель один-единственный – черноволосый парень лет двадцати восьми, с худощавым смугловатым лицом городского хищника и парой ножей на поясе. Окна от пола до потолка выходят на площадку с опустевшим помостом и до сих пор суетящимся народом.

Увидев Стефана, обладатель ножей вопросительно заломил бровь.

– Знакомый Эфры, – объяснил его товарищ.

Тот смерил гостя изучающим взглядом и слегка мотнул головой в сторону ширмы с павлинами, с выражением недоброго веселья на некрасивой, но живой и артистичной физиономии киношного злодея.

– Нет, – словно услышав невысказанную вслух реплику, возразила девушка. – Не из тех. Это поэт с Сансельбы, он был на Мархене проездом, лечился в нашей больнице. Его зовут Стефан. Можно, чтобы его тоже угостили обедом?

Стефана захлестнула жаркая волна благодарности – Эфра поняла, что он давно не ел, и хочет его накормить! – но в то же время предыдущий обмен странными взглядами и полунамеками оставил ощущение смутной тревоги: что имелось в виду, какой опасности он избежал, кто у них спрятан за ширмой?

– Угостить голодного поэта – святое дело, – усмехнулся «злодей». – Располагайся. Меня зовут Бранд, а это Дик.

Благодарно кивая – какое счастье встретить в большом городе хороших людей! – Стефан пристроил у стены свою сумку с пачкой афиш и банкой клея, повесил куртку, подбитую поеденным молью мехом саблезубой собаки. Куртка так себе, плебейская, зато за ботинки не стыдно.

Официант принес первое. Больше никто не появился – видимо, команда поддержки претендента арендовала кафе целиком, и посторонних сюда не пускают. Стефана разбирало любопытство: кто же в таком случае сидит за ширмой, кто там чуть слышно шепчется и звякает ложечками? Но главное не это, а изумительный суп из цветной капусты на мясном бульоне, целую вечность не ел ничего вкуснее!

– Ты пишешь эпиграммы? – поинтересовался Бранд.

– Я лирик, – выцеживая из наклоненной тарелки в ложку последние капли, возразил Стефан. – Иногда тянет на клоунаду, но сатира – не моя область.

– Подумай, вдруг получится. Нужны эпиграммы на претендентов, в первую очередь на Келларда, ставленника военных радикалов. Ты что-нибудь о нем слышал?

– Программа у него хуже ядовитого слизня на рулоне туалетной бумаги, а каша мне понравилась…

– У тебя что, одна еда на уме? Если пойдешь к нам, будешь каждый день завтракать, обедать и ужинать. Нам нужен хороший поэт-сатирик.

Пока Бранд говорил, официант собрал пустые тарелки, а Дик извлек из кармана и вдел в уши длинные серьги в виде изогнутых клинков, усыпанных рубинами. Теперь он стал похож на юного лесного демона, как их изображают на картинках, хотя на самом деле в Лесу не водится никаких человекоподобных демонов. Запомнить, готовый образ.

– Я не пишу о политике.

– Речь не о том, чтобы ты работал за кусок хлеба, – по-своему истолковал его несговорчивость Бранд. – За каждый стих будешь получать гонорар, а бесплатное трехразовое питание – это подарок нашего руководителя всем, кто работает в его команде. Чтобы мысли не жратвой были заняты, а делом.

– Я не могу, – печально и немного напыщенно возразил Стефан. – Если я возьмусь за политический заказ, ничего хорошего не получится. Уже проверено, в ополченческих лагерях меня в этом смысле эксплуатировали. Как в том анекдоте про ведро самогона: ну кисонька, ну еще капельку… Если вас интересует, могу предложить что-нибудь лирическое, про весну.

– Извини, нам пока не до лирики. Сейчас начинается большая драка – незаметная для непосвященных, но достаточно жесткая. Главным образом между Мерсмоном и Келлардом, остальная шушера не в счет. Когда начнутся состязания, они один за другим повылетают, и останутся только два серьезных претендента. Если выиграет Келлард, проиграют в том числе такие, как ты.

– Я не то чтобы не хочу, я просто не могу, потому что во мне этого нет, – безнадежно вздохнул Стефан.

Как объяснить такие вещи человеку, далекому от литературного творчества? Он попытался подобрать образное сравнение, чтобы проиллюстрировать самую суть, но тут вербовщик взглянул на сидевшего сбоку «лесного демона» и закатил глаза к стеклянным лилиям:

– Ага, опять… Послушай, сколько можно? Стоило мне на две-три минуты отвернуться… Живо снимай.

– Ты про что?

– Сам знаешь про что, – передразнил Бранд. – Лорд сказал, что в следующий раз за бижутерию тебя прибьет.

– Почему нельзя? Красиво же…

– Потому что келлардианцы и так на нас карикатуры рисуют, а если мы будем выглядеть как на их дебильных картинках, это не добавит нам популярности в глазах определенной части населения, усвоил?

Поджаристые котлеты с картофельным пюре, и все щедро посыпано рубленой зеленью. Должно быть, так кормят в райских столовых тех, кто хорошо себя вел в этой бренной жизни… Стефан набросился на второе в одиночку, в то время как Бранд и Эфра уговаривали своего младшего сподвижника не испытывать судьбу.

– Когда ты героически сцепился с тремя келлардианцами, лорд потом залечил порезы, но если он сам тебе лицо разрисует, не поможет никто. Будь умницей, не нарывайся. Это моя личная просьба, понял?

– Разве что я окажу первую помощь, – добавила Эфра. – Антисептиком обработаю, швы наложу – и все, я ведь медсестра, а не колдунья.

Убедили. Дик с угрюмым видом снял рубиновые сережки.

– Дай сюда, чтобы исчерпать вопрос, – Бранд протянул руку. – Потом верну.

– Я тебе, что ли, сам за себя не отвечаю? – прошипел Дик.

– Иногда нет.

– Хорошо, выбирай оружие.

– Помнишь условие лорда? Дуэли между своими – до первой крови. А эту красоту отдай лучше мне.

– Сначала мы должны победить, а потом сможем жить так, как нам хочется, – снова поддержала Бранда Эфра.

Дик упрямо закусил губу и стал похож на обиженного подростка, у которого взрослые отбирают любимую цацку.

Заскрипела отодвигаемая ширма, и Стефан невольно повернул голову в ту сторону.

Дамская компания в капорах с непроницаемыми черными вуалями. Все понятно… Он ощутил смесь жалости, отвращения и вины, как всегда, когда сталкивался с уродливыми женщинами. Это же неправильно, несправедливо, женщины должны быть красивыми, и никак иначе…

На двух сдвинутых столиках – вазочки из-под десертов, блюдца, чашки. Бедняжки ели за ширмой, чтобы никто не увидел их лиц.

Спохватившись, он отвел взгляд. Таращиться вот так – верх бестактности. Вдобавок он уже пропустил кое-что интересное: серьги исчезли, и неизвестно, остались они у законного владельца или Бранд на правах старшего конфисковал украшение.

– Скоро пойдем, – обратился к безликим дамам Бранд. – Посмотрите пока в окно, сестренки.

Те столпились перед окном. Жакеты и длинные юбки в темных тонах делали их похожими на монашек.

– Мои кузины, – доверительным тоном объяснил парень Стефану. – Приехали с Лаконоды, из самого дремучего захолустья. В свободное от политики время показываю им Танхалу, а то, если отпустить одних, заблудятся, ищи потом… Летом, они еще совсем девчонками были, понесла их нелегкая в Лес, и нарвались там на рой вьюсов. Ну, представляешь… Теперь замуж никто не берет, хотя приданое вполне себе нормальное.

У Стефана зародилось подозрение, что этот тип беззастенчиво навязывает ему своих обиженных судьбой родственниц – не всех скопом, конечно, а какую-нибудь одну на выбор – но его не интересовали богатые невесты, ему нужна была Эфра.

– Мне надо с тобой поговорить, – попросил он, отчаянно глядя на нее поверх стакана с компотом. – Хоть полчаса, пожалуйста!

– Сестренки, пошли, – позвал Бранд, поднимаясь из-за стола.

Дик тоже встал, с угрюмым и вызывающе независимым видом. Не иначе украшение у него все-таки отобрали.

Кузины окружили столик. Судя по их облику, Стефан полагал, что они окажутся неловкими, бестолково суетливыми, но те двигались, как скользящие тени, с грацией танцовщиц. Дразнящий запах духов, на черных вуалях вышиты крохотные серебристые снежинки.

– Эфра, ты с нами пойдешь?

Неизъяснимо нежный голосок. Стефана охватил новый приступ жалости: несчастные девочки стараются по мере возможностей производить на окружающих приятное впечатление.

– Я задержусь, – Эфра осталась сидеть. – У меня тут разговор. Может быть, потом присоединюсь к вам. Куда вы собираетесь?

– В Марсенойский парк, – подмигнул Бранд. – Полюбуемся на нашу будущую резиденцию.

– Разве в Весенний дворец сейчас пускают? – удивился Стефан.

– Нет, но мы вокруг погуляем.

Как будто победа их принципала – дело решенное.

– Тогда, наверное, до свидания, – улыбнулась Эфра. – Вечером я сопровождаю господина Мерсмона в Клуб Энергетиков, и перед этим еще прическу делать.

– Ты обещала нам подарки с Мархена, – вкрадчиво напомнила одна из кузин. – Не забудешь? Мы все очень ожидаем…

– Еще бы я об этом забыла! – лицо Эфры озарила улыбка, напомнившая Стефану сверкание льда под холодным зимним солнцем. – Я сама жду не дождусь того дня, когда смогу отдать вам свои подарки. Устроим вечеринку и все вместе повеселимся.

– Эфра, ты прелестная и полезная, – тихо прозвенел хрустальный голос другой кузины. – Счастливо оставаться, будем ждать нашу вечеринку с дарением.

Шелест тяжелых темных юбок. Примирительная реплика Бранда, которую Дик, похоже, оставил без ответа. Внизу хлопнула дверь.

– Почему эти девушки так странно разговаривают? – пробормотал Стефан, непонятно чем встревоженный.

Как будто увидел сон, в котором вроде бы и нет ничего страшного, но в то же время остается ощущение кошмара.

– Жеманничают. На Лаконоде такая мода. Будьте добры, две чашки кофе.

Последняя фраза была адресована официанту, невзрачному мужчине средних лет, похожему на затюканного конторского служащего.

– А ты видела их лица? – спросил Стефан почему-то шепотом, неизвестно чего опасаясь, словно вторгался на запретную территорию и отлично это сознавал.

– Видела. Ничего особенного, хотя невоспитанный народ будет глазеть, так что без вуалей на улицу лучше не выходить. Ну, и комплексуют, конечно. А я в больнице на всякое насмотрелась.

Ответ Эфры рассеял его дурацкие смутные страхи. Слишком много новых впечатлений за раз, вот и накатило, никаких Лепатриных грибочков не надо.

– Я ездил за тобой на Мархен. Чуть-чуть опоздал. Там… Ваша квартира…

– Не имеет значения, – поняв его с полуслова, безразлично отозвалась Эфра.

– Ну, все разорили, а ты ведь обещала кузинам Бранда какие-то подарки.

– Эти подарки никуда с Мархена не убегут. А убегут, так поймаем.

Снова сгустилось ощущение жути. Как будто вылили за шиворот ледяное желе и оно медленно ползет вдоль цепенеющего позвоночника.

– Несколько банок осеннего грушевого варенья, – добавила девушка. – Они хранятся не дома, а на складе с консервирующими чарами. У нас там арендована кладовка, оплачено вперед.

Никакого желе. У него просто ум за разум заходит! Или не ум, а эмоции, но результат тот же самый.

– Эти ребята, Бранд и Дик, теперь будут драться на дуэли?

Стефан чувствовал, что его повело вокруг да около, но не решался заговорить о главном.

– Ничего страшного. Оцарапают друг друга и помирятся.

Мужчина, похожий на стареющего клерка, поставил перед ними две чашки черного кофе.

– Я тебя люблю, – выдавил Стефан, глядя на чашку, а не на Эфру.

– Помнишь, ты сказал, что тех подонков можно понять? Я тебе никогда этого не прощу.

– Я же тогда объяснил, что я имел в виду! Что они потянулись к красоте, и можно было, наверное, взять их под контроль, помочь им исправиться… Если бы ты захотела разбудить в них хорошее…

– Таких исправит только пуля или нож. Или зубы кесу.

– Я их не оправдываю! Я просто объясняю, почему я так сказал…

– Обрати внимание, они считаются нормальными. Знаешь медицинское определение нормы, из психиатрии? Это среднестатистическая закономерность – то, что характерно для большинства индивидов. Они таких умных слов не знают, но с гордостью называют себя нормальными парнями. И такой мрази действительно много. Если доходит до суда, к ним относятся снисходительно, как будто какая-то круговая порука – чего ты хочешь, это же наша норма! А по-моему, их надо загонять в резервации и держать там подальше от женщин, памятников архитектуры и домашних животных. Или отдавать кесу в порядке товарообмена, потому что лучше какое угодно зло, чем такая норма.

– Нет, Эфра, подожди… Я же их не оправдываю…

– Оправдываешь, а потом виляешь. – Она поднесла к изящно очерченным полным губам фарфоровую чашечку, отпила и продолжила: – Пусть ты и поэт, а те обыватели и судьи, которые их покрывают, рассуждают примерно как ты. Выискивают что-то общее с собой, умиляются – и дальше поехало по накатанной дорожке.

– Нет, подожди…

– Наверное, вам кажется, если вы будете их жалеть и выгораживать, они вас при случае тоже пожалеют. Ага, надейтесь… Встретите свору таких ублюдков в темном переулке – все равно забьют и бросят подыхать на морозе, да еще от души посмеются. Эта ваша так называемая норма ведет себя как раковая опухоль. Разрастается, дает метастазы, давит на соседние клетки, а больной, то есть общество, пытается убедить себя, что дела обстоят как надо – мелкие болячки, можно не обращать внимания. Они стараются уничтожить все, что не похоже на них и живет по-своему. Дика видел? Лорд подобрал его полгода назад в Вергемеше. Это причем даже не окраина вроде Мархена, а небольшой кордейский городок, от столицы двести шестьдесят километров. Дик умирал в местной больнице, его избили на улице. Он никого не убил, не изнасиловал, не предал, ничего не украл – он всего-навсего не похож на них. Его било человек десять. Черепно-мозговая травма, разрывы внутренних органов, множественные переломы. Местные власти не стали заводить уголовное дело, хотя весь Вергемеш в курсе, кто в этом участвовал. Мальчишке девятнадцать лет, и провинился он только в том, что не хотел превращаться в раковую клетку.

– Как же удалось его вылечить? Никаких следов не заметно…

– Лечить было бесполезно, лорд его исцелил.

Ого… На такое способны только маги высшей пробы. То, что Мерсмон рвется в верховные правители, нетипично. По традиции колдуны такой весовой категории держатся в стороне от политики.

Вслед за мимолетным удивлением в душе возник болезненный отклик на несправедливость:

– Подлость какая… В смысле, ситуация с Диком. И ничего нельзя сделать, чтобы их притянули к ответу?

– Пока ничего, но когда взойдет на престол Весенний Властитель, он сможет потребовать расследования. Или, наоборот, замять другое уголовное дело, а то Бранд рвался в этот Вергемеш, но ему велели дождаться весны. Пей кофе, остынет.

– Кстати, почему лорд? Это же несуществующий титул.

– Его ребята между собой так называют, он не возражает. А за «шефа» одному недогадливому бедняге досталось по-страшному, это слово ему не нравится, на всякий случай прими к сведению.

– У Бранда кузины со странностями, тебе не кажется?

– С чего ты взял? – неожиданно заинтересовалась Эфра. – Что тебе показалось странным?

– Ну… – Стефан вздохнул, обрадовавшись смене темы. – Если бы я был режиссером, а они – моими актрисами, я бы сказал, что они гонят совершенно не то.

– Сможешь сказать, что было не так?

– Разговаривают как-то неправильно, это сразу цепляет. И двигаются, словно какой-то хищный кордебалет!

Эфра вытащила из кармана записную книжку и с деловитым видом что-то пометила. Стефан тоже достал свой блокнот и записал про «хищный кордебалет», пригодится.

Встретившись глазами, одновременно усмехнулись, и он, приободрившись, рискнул снова вернуться к главному:

– Я продал парикмахерскую, чтобы увезти вас с Мархена. Съездил туда со специальным караваном, а вас уже нет. Извини, что я говорил, что их можно понять. Это как бы немного не я… Пожалуй, ты права насчет раковых клеток, но у меня с ними ничего общего. Я тебя люблю по-настоящему.

– Не обижайся, но никакой вашей любви мне даром не надо. А эти девочки, кстати, неплохие танцовщицы, выступают в масках. Приехали покорять столицу. Если наша команда победит, их возьмут в придворную труппу.

– Нельзя жить без любви! У нас с тобой все будет по-другому.

– Мне даже думать об этом противно. Сразу, знаешь ли, ассоциации… Это к тебе лично не относится, но ниже пояса я теперь словно каменная. Обледенелый камень. Держись от меня подальше.

У нее и в глазах поблескивал лед. Сине-серые узоры на стылом стекле.

– Неужели нельзя ничего сделать, чтобы ты поняла, что бывает по-другому? – жалким голосом спросил Стефан. – Чтобы ты смогла полюбить…

– А оно мне нужно? – Эфра неприятно усмехнулась. – Мысль о так называемой любви не вызывает у меня ничего, кроме рвотного рефлекса. Не знаю, что должно случиться, чтобы стало иначе. Наверное, что-то невозможное. Такое, во что я давно уже не верю.

– А твоя мама как себя чувствует? – поинтересовался он безнадежным тоном, прекрасно понимая, что его Эфра к разряду «невозможного» не причисляет.

– Неплохо. Лорд ее подлечил, и смена обстановки пошла на пользу, и то, что за меня больше не надо переживать.

– Я бы зашел к ней в гости, если она будет не против. Не дашь мне ее адрес?

– Не дам, – отрезала Эфра. – Не думай, что ко мне можно подобраться обходным путем.

– Да я… – он смешался, словно пойманный с поличным.

– Имей в виду, я выхожу замуж.

– Что?.. Как?.. За Бранда или за Дика?

– При чем тут они? За господина Мерсмона. Я его официальная любовница, а в будущем стану женой. Послушай доброго совета, не надо за мной увиваться, а то нарвешься на такие неприятности, какие тебе и не снились.

Стефан потрясенно моргал, застигнутый врасплох ощущением дикого противоречия. Наконец ему удалось подобрать слова и выстроить из них более или менее связный вопрос:

– Ты же сказала, что никого не любишь, а собралась замуж, зачем тебе тогда замуж?.. Разве ты его любишь?

– По крайней мере, уважаю и готова служить ему верой и правдой.

– А как же то, от чего тебя тошнит? – напомнил он запальчиво.

Девушка слегка пожала плечами, с невозмутимым выражением на лице, только в узорчатых морозных глазах мелькнуло затаенное торжество.

«Так она же не спит с ним! – осенило Стефана. – Видимо, этот фрукт решил дождаться, когда у нее пройдет. Влиятельный, безусловно богатый, еще и колдун. Бедный поэт против него – как лесная букашка под гусеницей таран-машины. Ага, потом запишу… Неужели Эфра пошла к нему ради обеспеченной и безопасной жизни? Или ради мести, чтобы натравить его на тех ублюдков с Мархена? Два разных сюжета, и оба вполне пригодятся, если я все это переживу. Как будто окружающий мир превратился в печальную серую тучу… Тоже записать».

– Эфра, он же борется за корону Весеннего Властителя, а Весенний не должен быть женат, – глотая слезы, напомнил поэт. – Ему полагается крутить любовь со многими девушками, а то народ не поймет, традиция ведь!

– Не беда, поженимся летом, когда он снимет корону и станет гранд-советником, а до тех пор я буду первой фавориткой, – возразила Эфра деловым тоном, как будто речь шла о работе регистраторши или машинистки.

– Он ревнивый? – тревожно хлопая ресницами, поинтересовался Стефан.

– Не то слово, – от мечтательно-мстительной, почти угрожающей усмешки, озарившей на мгновение лицо девушки, ему стало не по себе. – Да, если что-нибудь надумаешь насчет эпиграмм, приходи сюда, это наше кафе. Господин Петерсон будет в курсе, – она кивнула на дверь, из-за которой доносился плеск воды. – Заплатят хорошо, не беспокойся. Больше, чем заплатили бы у других кандидатов.

– Я подумаю.

Он никогда не писал эпиграмм, считал это занятие бессмысленным злобствованием. И зачем нужны деньги, если отношения с Эфрой, не успев начаться по-настоящему, рассыпались бесформенной снежной кучей… Собрать и слепить заново? Но для этого нужно обоюдное желание, в одиночку ничего не получится.

– Мне пора, – она встала, набросила на плечи сверкающий белым мехом и серебряным шитьем жакет. – Выслушай внимательно, что я сейчас скажу. Ты хотел мне помочь, только поэтому предупреждаю. Прими к сведению с первого раза, повторять не буду. Если вдруг я назначу тебе свидание…

– Значит, надежда все-таки есть? – встрепенулся поникший Стефан.

– Ни в коем случае не приходи, – сухим тоном, не глядя ему в глаза, продолжила Эфра. – Беги как от огня, понял?

– Почему?..

– Я же сказала, второй раз повторять не буду. Прощай.

Он ринулся следом, чуть не налетел на дверной косяк, шатко спустился по лестнице следом за ней. Успел увидеть, как мелькнул край юбки из блестящего голубого атласа и захлопнулась дверца автомобиля.

Уже потом, забрав из кафе свою куртку на собачьем меху и сумку с афишами, на улице, посреди зябкой пляски снежинок, Стефан осознал, что не далее как полчаса назад выпил чашку настоящего черного кофе. Неслыханная роскошь, в конце-то зимы, а он проглотил драгоценную жидкость как воду, не ощутив ни вкуса, ни аромата.

Зарплату не платят, а если о ней заикнуться, директор театра уставится на тебя с таким выражением, точно увидел клубок личинок или трехногую курицу, выдержит томительную паузу, чуть-чуть переигрывая, и наконец спросит: «А что ты, милый мой, сделал для того, чтобы у нас появились деньги?»

Стефан, положим, мог бы отчитаться: он расклеивал по всему городу афиши новаторского квадроэсхатологического спектакля «Магдалина на земле и на небе», вдобавок предложил свою пьесу, которая намного лучше провальной «Магдалины», – сами виноваты, что до сих пор не посмотрели. Но все равно тушевался, как и все остальные.

Кормился он где повезет, словно неприхотливая городская птица. Потерял верхнюю пуговицу от куртки, зато нашел на улице хорошую теплую перчатку.

Все чаще его искушала мысль: а не написать ли на пробу две-три эпиграммы? Как минимум полноценный обед… Но каждый раз получалась такая графомания, что стыдно было кому бы то ни было это показывать. Предвыборная ругань – не его амплуа.

В душе роились совсем другие стихи – печальные, неистовые, пронизанные серебряными напевами метели, заметающей следы Эфры на стылом тротуаре.

Из-за той мархенской истории Эфра перестала быть собой, превратилась в заледеневшее изваяние, но, может быть, когда она прочитает стихи, которые посвятил ей влюбленный поэт, случится чудо и все выправится? Он верил в силу слова и в то же время в глубине души чувствовал, что никакие слова тут не помогут.

«Она столкнулась с этими человеческими отбросами и теперь видит вокруг только одно, не замечая всего остального. Как будто на свете нет ничего, кроме помойки. Ей надо было родиться в большом городе, тогда бы все вышло иначе. Здесь бы нашлось, кому за нее заступиться, и она бы не разочаровалась в любви. Надо было сказать ей об этом, а я, как всегда, крепок задним умом… Когда пишешь, можно сколько угодно исправлять и менять каждую строчку, а в споре что произнес вслух – уже не отредактируешь. Слово не воробей, не вырубишь топором. Господи, есть-то как хочется… Сделать, что ли, еще одну попытку? Обещаньями да кашей всех накормит радость наша, выдвиженец-пустобрех… Ага, пальцем в небо!»

Если бы Максимилиан Келлард был пустобрехом, все было бы не так страшно. Да только Стефан нутром чувствовал: когда этот парень дорвется до власти, он и впрямь заведет те порядки, о которых говорит в своих пламенных речах, из самых лучших побуждений, и придется ходить по струнке, пока лето не наступит.

И все-таки, если честно, ужас как хотелось написать эпиграмму не на Келларда, а на его главного соперника, присваивающего чужих девушек! Ворваться и прочитать ему сардонический стих, морально размазать по стенке подлеца, посягнувшего на возлюбленную поэта, и хорошо бы Эфра при этом присутствовала… Он, впрочем, понимал, что дальше фантазий дело не пойдет. Ссориться с колдуном будет только законченный псих. Если вспомнить, как Бранд и Эфра стращали своего младшего товарища «лордом», нрав у этого деятеля однозначно не ангельский, так что наяву Стефан воздержится от прямого конфликта, разве что балладу напишет.

Ни совести, ни чести не имея, злой чародей шныряет по Кордее, и вздрагивают все, кому он снится, дорога привела его в больницу…

Ритм задан, можно работать дальше.

Тут Стефан хихикнул, хоть и было ему на ветру да на холоде не до смеха. Если судить по Эфре и Дику, Валеас Мерсмон насобирал людей к себе в команду главным образом по больницам, из жертв криминальных происшествий. Готовая тема для эпиграммы. А с другой стороны, сильный ход: вылечить умирающего, взять под защиту затравленного, подарить вторую жизнь… Как там сказала Эфра: «буду служить ему верой и правдой»?

Да, она ведь еще кое-что примечательное выдала: «Лучше какое угодно зло, чем такая норма».

Стефан несколько раз повторил про себя эту фразу, и ему стало жутковато. Он боялся за Эфру – и самой Эфры тоже боялся. Еще боялся, что никогда больше ее не увидит, и боялся новой встречи. Боялся, что она не захочет с ним разговаривать, и боялся, что она опять скажет что-нибудь, наводящее оторопь. Боялся, что между ними никогда ничего не будет, и боялся мучительных взаимоотношений, от которых потянет в петлю или в прорубь.

Эфра – его Погибель, это яснее ясного. Может быть, ему суждено умереть от страха?

В который раз пошарил в карманах, в расчете на завалявшийся обломок галеты или подсолнечное семечко, но там было пусто. Разве что щепотка крошек… И то хлеб. Остановившись, чтобы ни крупицы не потерять, бережно донес добычу до рта, разжевал… Тьфу ты, это же остатки Лепатриных грибочков! Впрочем, не имеет значения. Наркосодержащий гриб тоже еда.

Усыпанные алмазами вечерние закоулки завели его в бетонное ущелье, из конца в конец продуваемое бесноватым ветром. Далеко наверху мерцают колючие звезды, месяц прячется за мглистым облаком.

Лицо ломит от холода, пальцы постепенно немеют, а окоченевшие ступни как будто сделаны из ледяного стекла, пронизанного ноющими нервами. Так и околеть недолго.

На соседней улице теснятся лачуги с сахарными крышами, из труб поднимаются дымки. Давным-давно зачерствевшие пряничные домики, зубы обломаешь. Дальше в потемках глыбится что-то покрупнее – как выяснилось при ближнем знакомстве, древнее кирпичное строение в несколько этажей.

Неправдоподобно перекошенное крыльцо. Табличка на обшарпанной парадной двери ловит заблудившиеся звездные лучи и притворяется, будто на ней ничего не написано. Возле подвального окошка клубится пар. Там можно отогреться.

Обойдя дом сбоку, он увидел прилепившуюся к торцу деревянную клеть с вывеской и неплотно прикрытой дверью. Внутри громоздятся коробки, тюки, перевернутые вверх тормашками стулья, связки журналов, куча веников. С заднего двора сквозь покрытое наледью окно сочится свет фонаря.

Стефан уселся на пол возле батареи парового отопления. Пусть вениками и старыми журналами не поужинаешь, по крайней мере, от обморожения он спасен.

Не сразу уловил, что он тут не один. За развалами хлама кто-то копошится. Сторож? Крысы? Еще один продрогший бродяга?

– Эй, извините, кто здесь? – севшим с мороза голосом поинтересовался Стефан.

Шорохи как отрезало. Настороженная тишина.

– Я не вор, я просто промерз до костей, погреюсь и уйду, – заговорил он снова, трясясь от остаточного холода и от опасения, что его сейчас без церемоний вытолкают на улицу. – Прошу прощения, что вошел без спросу. Я расклейщик афиш из театра на Малиновой площади.

– А я – убоище, – отозвался тонкий, но решительный голосок.

Да, вот так-то, подумал Стефан, понимая, что дальше бороться бесполезно. Так и приходит, как в том старом-престаром анекдоте… Раз уж тебе напророчили встречу с Погибелью – не отвертишься.

Пришибленно уточнил:

– Мое убоище?

– Еще чего! – неожиданно возмутились за тюками. – Я не твоя, а мамина с папой. А будешь маленькую девочку обижать, кирпичом по башке получишь!

Шорох, что-то стукнуло, потом в полосе слабого желтоватого сияния, льющегося из ледяного окна, появилось существо небольших размеров, в меховой шубке и валенках с калошами. Из-под завязанной под подбородком шапочки торчат две косички с огромными бантами. Круглая мордашка сердито насуплена.

Если это человеческий ребенок, ей должно быть лет семь-восемь, а если Погибель – кто ж ее знает…

– Что ты здесь делаешь? – прошептал Стефан.

– Ищу чего-нибудь. Сторож пошел водку пить, а дверь запереть забыл. Сам дурак.

– И что же ты ищешь? Умирающих поэтов?

– Нет, что-нибудь путное. Шарфик или теплую шаль для мамы. Это склад ненужных вещей.

– Значит, я попал по адресу. Нищий поэт, которого отвергла возлюбленная, – самая ненужная на свете вещь.

– Ты, что ли, болеешь или пьяный?

Существо подошло ближе. Стефан увидел, что оно и правда сжимает в шерстяной лапке обломок кирпича.

– Что ж, совершай то, зачем явилась! Тебя ведь недаром называют убоищем?

– Про меня взрослые так говорят. Мы уехали с Ваготы, нам здесь негде жить. Нас отовсюду прогоняют: уходите со своим убоищем, ищите другую квартиру. А я же не нарочно…

– Я тоже не нарочно сказал, что их можно понять, а она сказала, что никогда мне этого не простит. Она попала в странную компанию: хищный кордебалет, лесной демон, который носит рубиновые серьги в виде клинков-полумесяцев, и еще один опасный парень с глазами убийцы. Представляешь, она с ними заодно! Их лорда я не видел, но, по-моему, жуткий тип, иначе быть не может. Он ее у меня украл. Хочешь, я почитаю тебе стихи?

– Хочу! – убоище уселось на тюк напротив и приготовилось слушать. – Я люблю, когда мне читают!

Привкус во рту поганый после грибочков, хоть и была всего щепотка, зато никаких сценических комплексов.

– Весеннее иль зимнее творенье – в твоих глазах волшебные узоры…

Он продекламировал весь цикл, посвященный Эфре, с выражением, с драматическими паузами, пришептывая и подвывая. Благодарная аудитория положила кирпич на пол и после каждого стихотворения хлопала в ладоши, как в театре. Толстые вязаные перчатки приглушали хлопки.

– Здорово! – одобрила она, когда Стефан закончил свое выступление. – Это про меня, ага?

– Нет. Я посвятил эти стихи самой красивой девушке Долгой Земли.

– Так я же самая красивая! Видел мои бантики? У меня еще один под шапкой на голове. Эти белые в красный горошек, а еще есть красные в белый горошек, мы их тоже с собой взяли, и красные с блестящей каемкой…

– Сандра! – донесся с улицы встревоженный женский выкрик. – Сандра, ты где?!

– Я здесь!!! – заверещала обладательница бантиков, так что у Стефана чуть не лопнули барабанные перепонки, и вполголоса добавила: – Это меня мама ищет.

Заскрипел снег под торопливыми шагами, распахнулась дверь, он разглядел на пороге невысокую округлую фигуру.

– Сандра, сейчас же выходи! Ты почему убежала без спросу и зачем сюда забралась?

– Прибарахлиться хотела, – слезая с тюка на пол, буркнула Сандра. – Ты же продала свою шаль, а я тебе другую искала, а там одни польта и штаны.

– Нельзя брать чужое!

– Это не чужое, это ненужное! Так на вывеске написано.

– Мало ли что написано. Эти вещи люди сдают и покупают за деньги. Пойдем-ка отсюда, пока нас не наругали!

Ушли. Так и не использованный по назначению обломок кирпича остался лежать на полу. Стефан понял, что получил отсрочку.

Интересно, его теперь тоже продадут за деньги? Кому-нибудь из претендентов на Весенний престол, чтобы писал политические эпиграммы… Он подтащил тюк с тряпьем поближе к батарее, устроился на мягком, свернулся калачиком.

Из мутного, хотя довольно приятного забытья его вырвало жалостливое бормотание:

– Ой, вещички мои бедные, на полу в пыли валяетесь, не пожалели вас хозяева, отдали в чужие руки… Ничего, сейчас всех вылечу, как новенькие станете! А ты чего тут разлегся?

Открыв глаза, Стефан увидел знакомое бледное лицо с вывернутыми губами и припухлыми веками. Поблескивали в ледяном свете разномастные пуговицы, а концы прозрачного шарфика свисали, точно крылья мертвой стрекозы.

– Вам без шапки не холодно?

– Не о том спрашиваешь, – хихикнула сумасшедшая.

– Что мне угрожает? Где моя погибель?

– Это не одно и то же. – Лепатра снова хихикнула. – Теперь вижу. Тебя по-хорошему предупредили, а ты не послушаешь. Длинные белые волосы. Стекло не разобьется.

– Какое стекло?

– Дверь из цельного стекла. Ты по ней стулом со всего маху, а она не разобьется, заговоренная потому что. Стул сломаешь, ирод, из-за своего страха безвинную вещь загубишь. А этот охламон разве станет лечить вещь? Он людей-то не жалеет, не то что вещи бессловесные. На помойку велит выбросить.

– Меня? – нервно ежась, уточнил Стефан.

– Какого тебя – стул! А стеклу ничего не сделается. После этого захочешь умереть, потом передумаешь. Но это будет не погибель, а злая напасть. Погибель приходит изнутри. Наврешь за деньги, по указке ворюг, через это потеряешь свой дар и сопьешься втихую.

– Я никогда так не поступлю. – Стефан энергично помотал головой и осел на расползшуюся кучу тряпья, когда темная комната с сияющим, как ледяной фонарь, окном попыталась завертеться вокруг собственной оси.

– Может, и не поступишь, – вздохнула Лепатра, присаживаясь рядом. – Я иногда вижу то, что может быть, а может не быть, оно еще не вылепилось, только предполагается. У меня и сестрица была такая. Да… Уж она была и красивая, и прозорливая, и проклятья отводить умела, а все одно не убереглась. А тебе сказано же – не ходи туда!

– Куда?

– Туда, где дверь из стекла. Тогда не обидишься на весь мир. Эти ворюги, кроме денег немереных, посулят тебе изменить прошлое – будто они сделают так, что с тобой на самом деле этого не случилось, и ты ухватишься, как дурак за дутые акции. Взаправду ничего они в прошлом не поменяют. И рады бы, да нельзя, только память тебе, болезному, чуток подправят. Закон запрещает, но они потому и зовутся Высшими, что стоят выше закона, выше добра и зла. Ради благих целей, сиречь интереса своего шкурного, что угодно вытворят, как сестрицу мою старшенькую когда-то убили. Цель оправдывает средства – слыхал небось?

– Вы говорите опасные вещи, – заметил Стефан, частично трезвея.

Высшие – запретная тема. Известно только, что это маги покруче всех прочих, особенные, бессмертные, всесильные. О них нельзя говорить плохо. О них лучше вообще не говорить, не любят они лишней огласки. А уж обзывать их ворюгами и обвинять в «шкурном интересе»… Лепатра полоумная, ей все сойдет с рук, но с него-то будет спрос как с нормального.

– Вспомнила я наконец, зачем сюда приехала. За смертушкой своей… Шестьсот лет живу на свете, вещи лечу, никому глаза не мозолю, и где у меня ум, где разум, где что – сама не знаю. Не могу так больше, невтерпеж.

– Шестьсот?.. – он уставился на нее недоверчиво. – Не может быть. Вы, наверное, забыли. На вид вам тридцать пять, если вы подвид В, и не больше трехсот, если С.

– Пальцем в небо, – колдунья радостно ухмыльнулась. – Когда мне было столько, сколько ты сказал, я молодильного зелья хлебнула, через то и не меняюсь. Госпожа Текуса, наша с сестрицей Изабеллой старая учительница, остерегала: не прельщайтесь, девки, молодильным зельем, хуже станет, красу девичью сохраните, а разум потеряете. Я от Текусы потом ушла, не по профилю мне было у нее учиться, она ведь была лесная ведьма, и Изабелла тоже лесная, а я обыкновенная, с уклоном в вещную магию. На складах работала, по консервирующим чарам, а рецепт молодильного зелья переписала тайком, еще когда ходила у Текусы в ученицах. Набрала ингредиентов, состряпала, выпила, и лет через полтораста в голове давай все мешаться… Уж Изабелла не сделала бы такой глупости, она была умница-разумница, но все равно умерла молодой, когда с ворюгами поспорила. А я до сих пор живу, никому не мешаю… Невмоготу больше, устала. От старости мне не помереть, поэтому надо или сгореть в огне, или чтоб меня убил знающий колдун, который всю мою силу до капли выпьет – и ему польза, и мне свобода. Иначе стану нежитью неприкаянной, буду маяться да людей по ночам пугать, а я разве злая? Только на тех злюсь, кто вещи портит, но караю по мелочам – тот локоть ушибет, этот булку вниз маслом уронит. Мне надобен такой, кто убьет меня без огня, но по правилам. Надо найти Изабеллиного сынка-охламона, этот справится. Он теперь в столице живет, говорят, далеко пошел, стал важным господином. Я уж к нему ходила, да его дома не случилось, а сторожа меня на порог не пускают. Велела передать, что тетя Клепа в гости приехала. Страсть как хочется побывать у него дома – с мебелью познакомиться, с чашками-блюдцами потолковать, малые вещицы приголубить…

Ее высокий надтреснутый голос становился все тоньше и наконец прервался, как будто иссяк. Стефан подумал: хоть она и ищет смерти по собственной воле, все-таки ей страшно. А вторая мысль – это ведь готовый сюжет для сказки, поучительная получится история, для младшего и среднего школьного возраста. Нужно только дождаться, когда Лепатру кто-нибудь посадит на поезд в один конец, в соответствии с ее пожеланиями, чтобы никаких недоразумений после публикации.

Сидели в молчании, спиной к источнику тепла, он слушал ее сипловатое, но ровное дыхание. Словно спишь с открытыми глазами. Вдруг колдунья встрепенулась:

– Ладно, ступай отсюда. У меня много дел – надо творить добро, все вещички недужные вылечить, чтобы новехонькими стали. То-то люди поутру удивятся…

– Здесь недавно побывала погибель, – спохватившись, сообщил Стефан. – В этой самой комнате. Назвалась убоищем, но суть одна и та же, правда? Вот на этом самом месте она стояла.

– Где? – Колдунья с сопением потянула носом воздух. – Ага, что-то чую… Ты ошибся, это была не погибель. Другое существо. Здесь, в столице, много всяких ходит.

– У нее был с собой кирпич! Ну, чтобы по голове… Она его забыла – вон, видите, валяется.

Опустившись на четвереньки, Лепатра по-собачьи обнюхала пол и уважительно заметила:

– Сильная сущность… Посильнее любой погибели.

Напуганный ее поведением – это уже классический дурдом! – к тому же согревшийся и мало-мальски пришедший в себя Стефан поднялся, с трудом расправляя затекшие мышцы.

– Я пойду, всего хорошего. Вы не знаете, здесь не будет рядом какой-нибудь ночной забегаловки, чтобы дали кусок хлеба?

– Будет, еще как будет! – тоже выпрямившись, торопливо закивала колдунья. – Иди по улице на запад, на перекрестке повернешь на север – в ту сторону, где котельная, на другом перекрестке налево, а дальше сам поймешь, куда заходить. Там щедрые люди пируют. До отвала наешься и посмотришь заодно.

– На что посмотрю? – озадаченно уточнил Стефан.

– На то, что тебе не вредно увидеть.

– А меня туда пустят?

– А ты умом пораскинь, чтобы пустили. Ну, иди, иди. У меня здесь много работы… С веников начну, им горше всех в этой жизни досталось, а я их сейчас золотыми-новенькими сделаю…

Стефан опасливо обогнул зашевелившуюся кучу драных веников, выбрался наружу и послушно двинулся в указанном направлении.

Дома вздымались темными тушами, и ему казалось, что он крадется мимо стойбища гигантских животных – вроде ископаемых мамонтов, которые когда-то обитали на Земле Изначальной, – дремлющих в морозной дымке. Лишь бы не проснулись… А вот и фабрика, производящая белый пар, без которого зимняя ночь потеряет половину своего очарования. Записать?.. Воздух кусачий, только снимешь перчатки – тысячи крохотных ледяных зубов вонзятся в незащищенную кожу. Лучше просто запомнить.

Миновав котельную, Стефан завернул за угол и увидел цивилизацию: фонари, витрины, припорошенные снегом урны. На первом этаже большого здания призывно сияли арочные окна, обрамленные поверху подмигивающим неоновым узором. Оттуда доносилась музыка, вдоль тротуара выстроились автомобили.

Остановившись около ночной фурии, которая в упоении скребла деревянной лопатой тротуар, превращая его в сплошную скользанку, он вежливо поинтересовался:

– Простите, что здесь за праздник?

– Шоферюги из Трансматериковой гуляют, – буркнула дворничиха. – А чего им не праздник, если денег полные карманы?

Транспортная монополия, обеспечивающая бесперебойную связь между всеми четырьмя архипелагами – Кордеей, Сансельбой, Лаконодой и Магараном, – это силища, это отдельное государство в государстве. У них, говорят, последний чумазый механик обеспечен не хуже, чем банковский менеджер среднего звена, и еды, само собой, навалом. Желудок завел свою обычную песню: прямо сейчас умру, если мы чего-нибудь не перехватим, – и Стефан крадучись вошел в отделанный темным деревом, белым мрамором и благородным вишневым бархатом вестибюль, благо в дверях никого не было.

Повертел головой. Угощаются наверху, туда ведет широкая закругленная лестница с ковровой дорожкой. Но здесь тоже кто-то есть: за тропическим растением, похожим на громадного зеленого дикобраза в кадке, звучат голоса. Ага, о политике, о чем же еще! Далась она всем, эта политика.

– …Наплевать, против вы или нет, Келлард всех научит жить как надо, пикнуть не посмеете! – доносился из-за куста с бледно-салатовыми бутонами в гуще перистых листьев свирепый девичий голос. – А вас и нужно учить, особенно тебя, и тебя тоже! По-хорошему не захотите, пинками научат! Что, не нравится?!

– Мне точно не нравится, – возразил вежливый юношеский голос.

– Ха, можно подумать, Келлард таких, как ты, будет спрашивать!

– А из тебя такой агитатор, что скорее всех распугаешь.

– Ха! – снова презрительно фыркнула девчонка. – Да для Келларда и для тех, кто его поддерживает, твое мнение значит меньше, чем вон тот окурок в цветочном горшке!

– Надеюсь, его не выберут. Если бы у меня было право голоса, я бы проголосовал против твоего Келларда.

– А у тебя такого права никогда не будет, ты нищий неудачник. А у меня оно когда-нибудь будет!

– Да хватит вам, – вмешался третий голос, более взрослый и рассудительный. – Нашли из-за чего ругаться.

Заинтригованный Стефан осторожно выглянул из-за растения. Они стояли в закутке под лестницей. Спиной к нему – рослый плечистый парень в парадной форме Трансматериковой компании. Светлые волосы коротко острижены, сильные обветренные кисти рук: сразу видно, караванщик. Другой, совсем мальчишка, лет на пять моложе Стефана, стоял вполоборота. У этого точеный профиль, длинные темные волосы на затылке завязаны в хвост, удлиненные к вискам глаза. Романтическая наружность – мысленно сфотографировать и сохранить, сгодится для какого-нибудь описания. На нем были вытертые джинсы и просторный серый свитер домашней вязки. Значит, тут не закрытая корпоративная вечеринка, куда посторонним вход заказан, и за компанию с «шоферюгами» гуляют их близкие и знакомые.

Вывод заставил Стефана воспрянуть духом: затесаться, сойти за своего – и наконец-то набить желудок! Никто не поймет, что он приблуда с улицы.

Девушка, ратовавшая за Келларда, непримиримо сверкала глазами и на своих кавалеров, и на куст в кадке, и на выглядывающего из-за него случайного очевидца. Высокая, красивая, пышные русые волосы распущены по плечам, но одета странно для особы, приглашенной на светское мероприятие. Поверх бежевой водолазки – летняя камуфляжная гимнастерка лесного пехотинца, к нагрудному карману небрежно прицеплена алмазная брошь. Солдатские штаны с накладными карманами заправлены в старомодные дамские сапоги, украшенные декоративными пряжками со стразами. Одежда вылинявшая, застиранная – сразу видно, с распродажи.

– Келлард – самый лучший, а если кто-то думает иначе, нам не по дороге!

– Вир, если честно, я действительно думаю иначе… – примирительным тоном начал караванщик.

– Значит, ты просто высокооплачиваемый обыватель!

После этого убийственного определения Вир сорвалась с места и ринулась в гардероб, а светловолосый метнулся было за ней, но потом передумал. Увидев лицо этого парня, Стефан непроизвольно отшатнулся: жуть какая, сплошное месиво белесых рубцов. Глаза, нос, брови, губы – все на месте, пропорции не нарушены, но кожа так изрыта, что без содрогания смотреть невозможно. Вероятно, его покусал какой-то пакостный лесной гнус, как сестренок Бранда, но не будет же мужчина носить вуаль.

А глаза у него хорошие. Это Стефан отметил сразу, несмотря на отталкивающее впечатление от изуродованного лица.

– Ушла… – беспомощно констатировал караванщик, когда его пассия, набросив на плечи грязновато-белый армейский полушубок, пулей вылетела на улицу.

– Завтра вернется, – заметил зеленоглазый парнишка в сером свитере. – Она от тебя по семь раз в неделю уходит, а потом возвращается.

Он не усматривал в случившемся ничего драматического и, похоже, даже обрадовался, но старался свою радость не афишировать.

– Эй, Залман! – еще один сотрудник компании, с коротко подстриженной черной бородкой и хмельным взглядом, перегнулся через перила лестницы. – Идем, а то все пропустишь. Девочки мадам Эмеральдины сейчас будут танцевать на столах!

– От меня только что Вир ушла, – пожаловался Залман.

– Забей на нее, – коллега покачнулся и ухватился за мраморные перила. – Ты извини, я чисто по-дружески, но чего тебя так тянет на эту милитаристку? Давай, пошли, сейчас начнется! И ты, студент, иди сюда, у них под юбками ничего нет…

Студент слегка пожал плечами и вопросительно посмотрел на товарища. Тот махнул рукой – мол, все равно. Когда они проходили мимо Стефана, тот рассмотрел, что за эмблема у Залмана на рукаве: след звериной лапы и поверх нее, наискось, ветка с листьями. Вот он, значит, кто… Чернобородый караванщик облапил обоих за плечи – должно быть, для того, чтобы самому не упасть. Все трое скрылись за изгибом лестницы, где угадывалась полость зала и звучали выкрики, музыка, звяканье вилок, витали запахи вина и вкусной еды.

Нацепив мину человека, который здесь на законных правах, в то же время в душе испытывая мандраж, Стефан завернул под лестницу. Гардеробщица, похожая на пожилую мышь, вязала варежку. Он с уверенным видом перебросил через стойку свою битую молью куртку на меху саблезубой собаки (ничуть не хуже списанного солдатского полушубка). Взяла, словно так и надо.

Потом зашел в туалет, умылся, пригладил торчащие вихры, почистил мокрыми ладонями потертый бархат сансельбийского богемного камзола и отправился наверх. На лестнице курили несколько мужчин в парадной форме компании.

Стефан обмер (сейчас за шкирку да на улицу), но все-таки выдавил:

– А где Залман и студент?

– Там они, – один из «шоферюг» (судя по эмблеме, офисный работник) кивнул в сторону сверкающего арочного проема.

Народу полно, и вряд ли все друг друга знают. Стефан разжился чьей-то почти чистой тарелкой, навалил побольше всяких деликатесов, таким же образом прибрал к рукам бокал с остатками спиртного на донышке, налил туда из кувшина что-то оранжевое с мякотью, забился в угол и набросился на еду. Жевать помедленнее, не глотать кусками, а то нехорошо станет. И не чавкать, культурный же человек… Тыквенный сок с примесью портвейна. А после надо бы втихаря завернуть в салфетки побольше бутербродов с копченой колбасой и рассовать по карманам.

Насытившись, осоловев от еды, он откинулся на спинку стула. На него никто не обращал внимания. Компания рядом взахлеб, с пьяным восторгом припоминала какую-то поломку, из-за которой все могли сгинуть в лесной глуши, но кривая все-таки вывезла; если не считать предлогов и междометий, едва ли каждое десятое слово было цензурным. На сдвинутых в центре зала столах отплясывали, высоко вскидывая ноги, разбитные девчонки в широких юбках с цветной бахромой. Неожиданно Стефан увидел своих якобы знакомых – Залмана и студента в сером свитере. Те сидели не слишком далеко от него, о чем-то разговаривали, их голоса тонули в общем гомоне.

«Один из них должен все забыть, а второй – вернуться живым из Страны Мертвых».

Эта мысль пришла сама собой, и Стефан потряс головой, прогоняя неожиданно сгустившееся наваждение. Не про них же Лепатра говорила… Или про них?.. Это все ее грибочки, он до сих пор не протрезвел до конца.

Налил в опустевший бокал красного сока, на поверку оказавшегося клубничным.

Поблизости вспыхнула ссора, два здоровенных лба опрокинули столик и схватились за ножи. Их соседи загомонили, повскакивали, кто-то кликнул охрану. Залман, секунду назад мирно беседовавший с товарищем, одним махом оказался рядом, оба ножа звякнули на паркете, парни даже опомниться не успели, а он скрутил и того, и другого – какие-то приемы, Стефан в этом не разбирался – и дружелюбно попросил:

– Ребята, утихомирьтесь!

Видно было, что это человек очень сильный и вдобавок по-кошачьи ловкий.

Подоспели приятели драчунов, растащили их в разные стороны. Миротворец вернулся на свое место. Девчонки, прервавшие танец, опять полезли на столы.

– Во, видали? – с довольным смешком спросил кто-то из компании, по соседству с которой примостился Стефан. – Это наш дикарь, Залман Ниртахо. Лучший следопыт Трансматериковой компании! Дорогу находит звериным чутьем, даже если звезд не видно и компасы врут.

– Тот самый, который, говорят, вырос в Лесу?

– Ну! – подтвердил первый. – Его мать ехала с караваном, на них напали кесу, и ушло всего несколько человек, на таран-машине прорвались. Машина потом гробанулась, ни до Кордеи, ни до Лаконоды не доехать, но им попался островок, построили дом с частоколом, обосновались – так и жили, пока проходивший мимо караван их оттуда не снял. Это в стороне от трассы, поэтому нашли их только через двадцать лет. Или, не дай соврать, через восемнадцать… Короче, в середине зимы, тогда еще в газетах об этом писали. Залмана Трансмать сразу взяла под крыло, пока военные своими загребущими лапами не дотянулись, такие парни всем нужны. Говорят, хорошие следопыты – они вроде лесных колдунов, только без магии.

– Это, что ли, на него подавали в суд за самосуд?

– Ага! Только не хрен, Трансмать своих не выдает. Он тогда круто накуролесил, сшибся с бандой гопников, типа за друга заступался, и гадов этих больше десятка положил. В одиночку, заметь, про него точняк можно кино снимать! Жалко, физией для кина не вышел… И дерется как зверь лесной – видели, ага? Знай наших ребят из Трансматериковой компании! Хороший парень, один недостаток – непьющий. Потому что в дикости вырос, не приучен, если хлебнет родимой – ему сразу худо становится. И привыкать не учится, это, я считаю, недостаток… Ну, пошли, наливаем… Эй!.. Эй, как тебя, пить будешь?

– Буду, – Стефан подставил свой бокал с остатками клубничного сока.

Что-то крепкое. Пищевод, а потом и желудок наполнился горьким огнем, в ушах зарокотали невидимые моторы, на глазах выступили слезы.

«Эфра, вот же кто тебе нужен! Вот оно – то невозможное, что могло бы перевернуть твою замороженную душу! Дикарь с первобытной логикой и тяжелыми кулаками. Он не стал бы говорить, что их можно понять, не стал бы маскировать свое бессилие интеллектуальными рассуждениями. Он бы просто пошел и убил их. И был бы прав: хорошее беззаконие против плохого закона. Даже не так… С законом-то как раз все в порядке, по статье эти мархенские мерзавцы получили бы пожизненную каторгу – если бы не коррумпированность местной полиции и не обывательская трусость, помноженная на круговую поруку. Закон даже рядом с Мархеном не валялся, так что имело бы место хорошее беззаконие против плохого беззакония. Верно тот шоферюга заметил, как в кино. За это мы и любим такое кино… А что у героя с лицом не все в порядке, так для Эфры, подозреваю, это дело двадцать пятое, сказала ведь она про кузин Бранда – „ничего особенного“. Если они встретятся, для меня не останется никакой надежды. То есть вообще никакой. Ага, влюбляешься, и душа трепещет от невыразимой красоты, и пронзительные слова сплетаются в стихотворные строчки, а потом приходит вот такой дикарь с дубиной на плече, р-р-раз – и все пропало…»

Ему подлили еще, он с благодарностью проглотил пылающую горечь. Залман и студент исчезли из поля зрения, зато Стефан подружился с соседями, начал читать им свои стихи, его хлопали по плечам и хвалили. В один из моментов он обмер, потому что увидел в глубине зала стеклянную дверь, прежде не замеченную, – вдруг та самая и вот-вот случится страшное?.. Так и сидел ни жив ни мертв, а потом началась потасовка, сцепившиеся парни со всей дурости врезались в стеклянную плоскость – и со звоном посыпались осколки.

От сердца отлегло, он опять начал с выражением декламировать, доверчиво глядя на расплывающиеся пьяные лица и не интересуясь тем, слушает его кто-нибудь или нет.

Бутербродов, которые Стефан распихал по карманам, хватило почти на неделю. Его одежда пропахла дорогой копченой колбасой, и голодающие коллеги по Квадроэсхатологическому театру ему завидовали, хотя завидовать было нечему.

Он наконец-то вспомнил, зачем Лепатра всучила ему свои ядовитые грибочки: мол, пожуешь – и на какое-то время обретешь способность видеть тайные связи между вещами, причем не те, которые есть, а те, которые будут. Ее интересовали исключительно вещи – одушевленные (как она считала) рукотворные предметы, но на взаимоотношения между людьми предвидение тоже распространялось.

Стефан мог бы голову на отсечение дать: в мутном половодье событий, имен, сущностей, не оформившихся возможностей Эфру и дикаря-следопыта с изуродованным лицом неумолимо несет навстречу друг другу. И помешать этому нельзя.

А для него там нет места. Его Эфра предаст глазом не моргнув, потому что он для нее такой же, как все остальные, а ко «всем остальным» у нее крайне жесткий счет. Зло порождает зло, от этого никуда не денешься. В душе скреблось тоскливое предчувствие, что он еще поплатится за «их можно понять». Надо было сначала думать, потом рассуждать.

Лучше не искать встречи с Эфрой. Лучше вместо этого поискать новую работу, а то у него крепло подозрение, что режиссер раз за разом обещает прочитать пьесу «буквально на следующей неделе» единственно ради того, чтобы Стефан и дальше продолжал расклеивать афиши забесплатно.

Все-таки не удержался. Якобы невзначай, мороча самому себе голову, очутился около стадиона Зимних Утех, где претенденты на Весенний престол принародно состязались в танцах на льду. А что, потенциальных зрителей тут полно, и афишные тумбы в окрестностях имеются.

Возле входа вывешен список имен. Вот они, под номером 14: Валеас Мерсмон и Эфра Тебери.

На галерку пускали без билетов. Стефан нашел свободное место возле изрезанных перил, втиснулся, сумку с подотчетным имуществом поставил перед собой, чтобы не увели под шумок.

Демонстрировать свои таланты на предвыборных выступлениях полагается кандидату, задача партнерши – послушно скользить вместе с ним и не падать. Одну пару освистали, у них получилось наоборот: дама вертится в пируэтах, а кавалер-претендент катится рядом, словно манекен на коньках. Парламентарий, предприниматель, уважаемый экономист, но из игры он с треском вылетел – верховный правитель должен быть совершенством и живым примером во всех отношениях. Как чемпион на собачьей выставке. Стефан вначале решил, что сравнение в самый раз для эпиграммы, но потом спохватился: это будет уже не высмеивание отдельно взятого деятеля, а дискредитация государственной системы как таковой.

Келлард отплясывал лихо и зажигательно под бравурный марш, и девчонка была ему под стать. Келлардианцы на трибунах восторженно ревели.

А потом появились те, ради кого Стефан сюда пришел, – и началось волшебство. Танец завораживал, как будто Мерсмон и Эфра плели мерцающую паутину, исподволь опутывающую всех, кто на них смотрит. Вернее, это Мерсмон плел паутину, а Эфра играла роль прекрасной куклы, но от нее большего и не требовалось – выбирают ведь Весеннего Властителя, а не Зимнюю Госпожу. Сверкали стразы на серебристых костюмах, струились распущенные белые волосы – у него до пояса, у нее до бедер. Музыка то текла, как медленная вода, в которой отражаются нездешние звезды, то срывалась в головокружительные завихрения, и в одном темпе с ней двигались танцоры. Когда они остановились, несколько секунд царила тишина, потом раздались выкрики и овации.

«Это потрясающе… – подумал Стефан, двигаясь посреди общей давки к выходу. – Какое-то нечеловеческое очарование… И все-таки я бы предпочел Келларда, не будь он таким самодуром и солдафоном в вопросах искусства. Очарование власть предержащих должно быть человеческим, а то из этого неизвестно что выйдет… У них длинные белые волосы. У обоих! Все, как говорила Лепатра, и яснее ясного, что эта парочка меня ухайдакает, если я не буду держаться от них подальше».

Несмотря на здравую мысль, ноги понесли его не к трамвайной остановке, а к парковочным площадкам на задворках Зимних Утех. Может быть, его ослепила липкая белизна зимнего полдня, а щекочущие лицо снежинки помешали выбрать правильную дорогу? Ветер подталкивал в спину, и Стефан пошел в ту же сторону, куда тащились разбухшие тяжелобрюхие облака.

Вокруг машин претендентов полицейское оцепление, посторонних не пускают, особенно таких, кто в облезлой куртке на собачьем меху, но он углядел в толпе Бранда и полез к нему через сугробы, зовя по имени и размахивая руками, чтобы привлечь внимание.

– У меня есть хорошие эпиграммы! Вам нужны политические эпиграммы?!

В его сторону заинтересованно повернулись все головы одновременно. Застигнутый врасплох, Стефан оробел – по колено в сугробе, с хозяйственной сумкой через плечо, в сбившемся набок полосатом шарфе.

К нему двинулись двое полицейских. Поскорее выбравшись на тротуар, он зашагал сквозь снегопад прочь отсюда, к трамваям. Преследовать не стали, и на том спасибо. И Бранд, и Эфра сделали вид, что знать не знают этого психа с полной сумкой эпиграмм. Постеснялись… Может, оно и к лучшему?

Несколько дней спустя он узнал, где эта шайка собирается раздавать свои пирожки в следующий раз (из объявления, поверх которого с мстительным чувством налепил афишу), и отправился туда, по дороге проговаривая про себя все, что надо сказать Эфре, и что она скажет в ответ, и что он скажет ей после этого.

Крупяной рынок со всех сторон окружали многоэтажные дома цвета лежалого городского снега, и с их нумерацией что-то было не так – словно нарочно поменялись местами, чтобы отвести глаза непрошеному гостю. Не поддаваясь на их уловки, штаб-квартиру мерсмонианцев Стефан все-таки отыскал – в доме номер 29, который боком, наискось, втиснулся между номерами 25/1 и 34.

Двухэтажная пристройка, внизу пекарня, наверху благотворительная, как сообщает табличка, организация.

Лестница с узенькими перилами выглядела до того казенно, что Стефан ощутил оскомину. В углу площадки между этажами громоздился хлам, оставленный прежними арендаторами. Глобус Земли Изначальной напоминал блекло раскрашенный мячик. Какие-то цветные обрезки, чернильница в виде улитки.

Дверь из крашеного дерева, не стеклянная, иначе сразу повернул бы назад.

Помещение из тех, что регулярно переходят из рук в руки. Видно, что команда поддержки Валеаса Мерсмона обосновалась тут недавно и тоже надолго не задержится.

Беленые стены с плакатами Санитарной службы, живописующими весеннее нашествие личинок на человеческое жилье. Местами кто-то пририсовал личинкам карикатурные физиономии, смахивающие на мужественное квадратное лицо Максимилиана Келларда. На окнах жалюзи. Несколько больших коробов с пирожками.

Людей довольно много – здесь и Бранд с выводком изящных безликих кузин, и Дик с подбитым глазом (кто его на этот раз – келлардианцы или свой же шеф за нарушение дисциплины?), и еще какие-то личности. Эфра среди них сияла, как жемчужина среди россыпи речной гальки. Длинное приталенное пальто небесного цвета с воротником-стойкой. Распущенные платиновые волосы ниспадают, словно подвенечная фата.

Едва Стефан переступил через порог, как его руки бессильно повисли, ноги налились неподъемной тяжестью и приросли к полу.

Негромкий обмен репликами.

– Пустите его, – сказал кому-то Бранд. – Он не из этих.

Стефан вновь обрел свободу.

«Охранные чары порога, неслабенькие такие… Ничего себе благотворительность!»

Вслух он жаловаться не стал.

– Я принес эпиграммы, как вы спрашивали. Тут несколько штук, не посмотрите?

Редактору постеснялся бы показывать такую муру, другое дело – все эти рыцари с большой политической дороги, у них интерес специфический. А если честно, ему нужен был только предлог, чтобы оказаться около Эфры.

– Здравствуй… Я никогда не устану повторять, что я тебя люблю.

– Их можно понять, ведь так? – недобро усмехнулась Эфра.

– Да я же сто раз объяснял, что я имел в виду!

– Не кричи. Все, что относится к вашей так называемой любви, я давно выдрала из своей души и выбросила на помойку. Только поэтому я осталась человеком, несмотря на то что со мной было на Мархене. Во мне, может быть, кое-чего не хватает, но зато и дряни никакой нет. Я, к твоему сведению, медсестра, а не шлюха. В нашей больнице говорили, что вполне себе в хирурги гожусь – вот я и решила проблему, как хирург.

Ее слышали все присутствующие. Неужели все они в курсе насчет тех ужасных подробностей ее биографии?

– Не подходит. – Бранд вернул ему листки. – Не то, что нам нужно.

– Ага, – машинально кивнул Стефан, приблизительно такого ответа и ожидавший. – Эфра, можно с тобой поговорить две минуты наедине? Я объясню…

– Нельзя.

Она уселась на стул, Бранд собрал и отвел в сторону всю массу ее блестящих белых волос, а Дик расправил и застегнул позади большое золоченое оплечье, усыпанное переливчатыми стразами нежной окраски. Эфра во время этой процедуры сидела как ни в чем не бывало, хотя от робких прикосновений Стефана ее, помнится, коробило, и она сразу отстранялась с недовольной гримасой. А Бранду с Диком, получается, можно, словно они ее братья и с ними она чувствует себя в полной безопасности.

Стефана огорошила эта несправедливость, а потом он с легкой оторопью отметил, что кузин Бранда с прошлого раза стало вдвое больше, как будто эти девушки в черных вуалях размножаются вегетативным способом. Или, что вероятней, новые понаехали – но сколько же их всего в таком случае? Он косился на «сестренок» с иррациональным испугом, а те, словно что-то уловив, начали придвигаться поближе, окружили его шелестящей темной толпой.

«Спокойно… – еще больше струхнув, подумал Стефан. – Здесь ведь нет стеклянной двери…»

– Пойдем кормить народ? – спросила Эфра, поднимаясь со стула.

Великий Лес, какая она была красивая!

– Разговор на полторы минуты, пожалуйста, – умоляюще выдавил Стефан.

– Ладно. Полторы минуты и ни секундой больше. Я, между прочим, на работе. Спускайтесь, я вас догоню.

Забрав часть коробов с пирожками, вся компания повалила по лестнице вниз. Возле приоткрытой двери остался Бранд с двумя кузинами. Стефана нервировало их присутствие, причем боялся он именно «сестренок», а не парня с насмешливым смугловатым лицом записного дуэлянта и головореза.

– Эфра, я тебя люблю…

– Спасибо, я уже это слышала. Что-нибудь еще?

– Подожди, дай же с мыслями собраться… Когда мы говорили о Мархене, ты сказала, что лучше любое зло, чем такая норма. Насчет зла – это неправильно. Неужели ты не видишь вокруг ничего, кроме зла?

– А ты можешь привести пример чего-то другого?

– Я недавно видел нормального человека. По-настоящему, по-хорошему нормального… В каком-то ресторане, я туда поесть на халяву зашел, теперь даже улицу не вспомню.

– Только одного? – с сарказмом уточнила Эфра.

– Ну…

Он замялся, не зная, что на это сказать, и тут услышал с лестницы знакомый дребезжащий голосок:

– Ох, вещички мои горемычные, ох, как люди вас обидели, никчемными обозвали, на пол бросили… Сейчас всех полечу, краше прежнего станете!

– Клеопатра, оставь эту рухлядь, – с терпеливой досадой произнес низкий мужской голос.

– А ты, охламон, не мешай! Ничего-то ему не жалко…

– И на кого похож твой нормальный человек? – поинтересовалась Эфра с ироническим прищуром.

– Он некрасивый. В темном переулке испугаешься.

– Мне без разницы.

Она, конечно, хотела сказать, что ее не интересует, кого там видел Стефан и какие впечатления вынес, но на самом деле – когда они с тем парнем встретятся, ей будет без разницы, как он выглядит. Не хотел ни слова о нем говорить, и зачем только сболтнул… Впрочем, эта встреча все равно состоится, от Стефана ровным счетом ничего не зависит. Он вздохнул и сник, между тем у него за спиной Бранд с кем-то вежливо поздоровался.

– И кто опять нашему Дику фингал поставил? – полюбопытствовал обладатель низкого завораживающего голоса.

– Я, – сознался Бранд. – Поспорили сегодня утром… Уже помирились.

– Присматривай за ним получше.

Эфра обогнула Стефана, он повернулся вслед за ней.

Видимо, это и есть Валеас Мерсмон, один из лидирующих кандидатов в Весенние Властители, главный конкурент Келларда. Высокий, в дорогом университетском пальто с пелериной. Черты худощавой физиономии слишком резкие и жесткие, но длинные светлые волосы обманчиво смягчают настораживающее впечатление. Подчеркнуто штатская прическа – это, как и покрой пальто, должно импонировать тем, кто не желает засилья военщины, а среди избирателей, преодолевших социально-имущественный ценз, таких немало. Взгляд холодных голубых глаз… Нет, не тяжелый и не пронизывающий, но что-то вроде, Стефан затруднялся подобрать точное определение: словно сбивающий с ног удар шквалистого ветра. От такого человека непонятно чего ждать. Зато сестренки Бранда терлись около него с кошачьей грацией, едва ли не мурлыча под своими вуалями.

«Да точно ли у них там человеческие лица? – холодея, подумал Стефан. – Словно демонессы какие-то…»

Мерсмон негромко поинтересовался, кто он такой.

– Поэт с Сансельбы, – объяснил Бранд. – Принес эпиграммы, но они никуда не годятся. Это он был в сугробе около стадиона Зимних Утех. Парень со странностями, боится моих кузин… Эфра его знает.

– Стефан – мой поклонник, – глядя из-под полуопущенных пепельных ресниц, безразличным тоном произнесла Эфра.

Повинуясь знаку принципала, Бранд со своими кузинами исчез за дверью. С лестницы доносилось приглушенное бормотание Лепатры, занятой любимым делом. Личинки с рожицами Келларда таращились с плакатов на тех, кто остался в комнате.

– Я люблю Эфру, – упрямо заявил Стефан, морально готовый к тому, что его сейчас или побьют, или высмеют.

– Эфра, этот молодой человек тебе нужен? – небрежно кивнув в его сторону, как будто речь шла о платье или безделушке, осведомился Мерсмон.

– Нет, – с ожесточением ответила девушка. – Одни делают мерзости, другие изо всех силенок доказывают, что их можно понять и в этом якобы нет ничего плохого. Мне мог бы понравиться тот, кто убил бы их без разговоров, как Санитарная служба уничтожает всякую пакость. Если позволите, я пойду раздавать пирожки.

«Разве так общаются влюбленные? – подавленно подумал Стефан, когда она удалилась, на прощание присев перед претендентом в полуофициальном реверансе. – Это же не любовь, а какая-то непонятная игра, красивая и холодная, как их танец на льду…»

Сглотнув, он заговорил с поползновением на вызов:

– Я понял так, что Эфра – ваша невеста, а сами кавалера ей сватаете?

– У красивой респектабельной женщины должен быть кавалер, весенние традиции обязывают… Вас напугали эти лицедейки с Лаконоды?

Он промолчал, только принужденно усмехнулся. Теперь, когда «хищного кордебалета» в поле зрения не было, недавние страхи показались ему дурацкими – словно он тронутый, вроде Лепатры.

– Прекрасно, так и должно быть, – кивнул претендент. – Мы готовим большое театрализованное представление, и девочки будут изображать злых демонов. Входят в образ.

«По-моему, уже вошли».

– А сценаристы вам не нужны? – спросил Стефан вслух со слабой надеждой.

– У нас уже есть сценарий.

– Эпиграммы не получились, ваш помощник прав, это не мой жанр, но я мог бы предложить что-нибудь другое…

Он не успел взять заказчика в оборот. Послышались шаги, неплотно прикрытая дверь распахнулась.

– Вылечила имущество, – сообщила Лепатра с удовлетворенным усталым вздохом. – Сходите, сами поглядите!

– Зачем ты меня искала?

– Так я же тетя Клепа твоя… – сумасшедшая жалобно захлопала бесцветными ресницами. – В гости приехала… Не рад? Хотя ты, Вал, всегда был бессердечным охламоном, даже на материных похоронах не заплакал. Стоял, будто каменный, и ни слезинки. А теперь завел дружбу с ворюгами, которые твою матушку убили… – она печально покачала головой.

– Не с теми, – процедил ее собеседник. – Я общаюсь с другой группировкой.

– Они все одинаковые. Вал, что ты здесь делаешь? Ты же лесной колдун, таким, как ты, в Лесу лучше, чем в городе. Это я – городская ведьма, мне надобно, чтобы вокруг водилось побольше всяких разных рукотворных вещей, а ты, помню, говорил, что когда-нибудь построишь себе замок посреди дремучей чащобы и будешь там жить, как тебе хочется. Наверняка у тебя давно уже есть такой замок, так чего в нем не живешь?

– Самое интересное происходит в Танхале.

– Власти захотел, – грустно подытожила Лепатра. – Да ведь? А мать тебя предупреждала: берегись власти пуще беды! Умная была у тебя мать.

Стефан, молча слушавший их диалог, понимал одно: для «Вала» явление тети Клепы – скоропостижная политическая смерть. Другие кандидаты обеими руками ухватятся за тот факт, что у конкурента наличествует умалишенная родственница. Обрушат на него лавину фельетонов и карикатур, да еще психиатрической экспертизы потребуют – вдруг он сам тоже того? В два счета вышибут из игры. Выход один: ликвидировать и родную тетку, и случайного свидетеля. На окнах жалюзи, с улицы никто не увидит… Стефан решил, пока они выясняют отношения, потихоньку ретироваться к двери – и обнаружил, что не может пошевелиться. Словно его трепещущую душу поместили внутрь деревянного истукана. Чертов претендент раньше его все просчитал… Он теперь может только слушать, смотреть и цепенеть от смертного ужаса.

– Вал, ты ведь уже понял, чего мне от тебя надобно? – помолчав, кротко спросила чокнутая.

– Понял.

– Вот и ладненько, а то не могу я сама, огня боюсь. Когда нож медленно пронзает сердце, оно тоже не сладко, но все не так больно. Я перед тем еще грибочков дурманных пожую… Забирай мою силу, владей на здоровье. Вот, глянь, я и ножик ритуальный для этого дела принесла.

Расстегнув пальто, она вытащила из-за пазухи небольшой сверток.

– У меня есть.

– Да кто ж усомнится… Ты небось уже совершал такие обряды, и вовсе не с согласия тех, чью силу выпивал до дна, по глазам твоим бессовестным вижу. Только ты уж тетку родную уважь, убей меня этим ножом. Мы с ним подружились, я обещала, как подойдет срок, угостить его своей кровушкой. Нехорошо бессловесную вещь обманывать.

– Хорошо, пусть будет этот.

– Дозволишь пирожок напоследок съесть? Они у тебя сдобные да румяные, с повидлом яблочным…

– Ешь, – разрешил Вал.

Колдунья подошла к одному из оставленных в комнате коробов, откинула крышку, запустила внутрь по локоть руку с грязными обломанными ногтями – видимо, чтобы вытащить из середки пирожок потеплее.

Превратившийся в истукана Стефан смотрел отчаянными глазами на кандидата-убийцу. От погибели его отделяет совсем крохотный промежуток времени – наверное, меньше часа. Но ведь Лепатра пророчила другое, и нет здесь никакой стеклянной двери!

Полоумная колдунья уселась на стул, откусила от пирожка, с набитым ртом заговорила:

– Странные дела ты задумал, Вал. Все бы тебе вверх тормашками перевернуть да по-своему переиначить… Охламон ты как есть, вежливые слова говорить научился, а внутри все такой же, каким был пятьсот лет назад. И вот чего не уразумею: как ты ухитрился остаться молодым? Ты же молодильного зелья не пил, я бы почувствовала. От тех, кто этой радости хлебнул, за десять метров шибает молодильной магией, как от бочки с прокисшими яблоками. Значит, нашел что-то другое, ишь какой ловкий… А эти твои девочки в черных вуалях – разве они люди?

– Неужели заметно? – он усмехнулся, слегка приподняв светлую бровь.

– Я же старая городская ведьма, если что-то городу чужое – печенками чую. Понаехали тут серые кошки лесные, и никто не чешется… Нашел, кого в столицу позвать! Ох, натворите вы дел, и много хороших вещей будет зазря испорчено и поломано, и много людских слез прольется… Ты, Вал, тоже горя хлебнешь и слезы прольешь.

– Я? – презрительная интонация человека, услышавшего заведомую ерунду.

– Ты, ты… – Лепатра сочувственно вздохнула, прожевала кусок и продолжила: – Враги тебя плакать не заставят, да горе заставит. Заплачешь, когда принесут тебе труп – битый, страшный, в кровище…

– Какой труп? – мрачно процедил Вал.

– Не знаю, – колдунья смотрела на него беспомощно и виновато. – Честно… Знала бы – сказала бы, чтобы ты, если сумеешь, избежал беды. Мои предвидения – они кусочками, словно картинку вдоль и поперек ножницами настригли. Иногда целая горстка кусочков, иногда только один. Бывает, самой интересно, что там до или после, но никак не могу разглядеть, сколько ни силюсь… Вот, еще один кусочек вижу. Девочка из магазина. Когда она к тебе придет, у тебя земля под ногами заколеблется.

– Из какого магазина? – тем же мрачным тоном уточнил ее собеседник.

– Ох, Вал, не ведаю, только это будет всем магазинам магазин! Больше одного этажа, вещей на полках полным-полно, видимо-невидимо, и все новенькие, счастливые, красиво разложены, и чего там только нет, вот бы мне по такому магазину погулять, с каждой вещицей поздороваться, все руками потрогать, и чтобы не прогоняли…

Она замолчала, пригорюнилась, потом запихнула в рот остатки пирожка.

Мерсмон повернулся к Стефану.

– Не хочешь умирать? А я, пожалуй, не хочу тебя убивать. Если меня сейчас обвинят в убийстве на почве ревности и заведут уголовное дело – репутация пропала. Положим, все равно ничего не докажут, но для келлардианцев эта история будет сущим подарком, поэтому давай оставим тебя в живых. Ты ведь не возражаешь?

Он издевался, но Стефану было все равно. Главное – жить. Кивнул бы в ответ, если бы мог пошевелиться. Между тем Лепатра вороватым движением выхватила из короба еще один пирожок.

– Я кое-что изыму у тебя из памяти, – колдун взял его жесткими пальцами за подбородок. – Эта противозаконная операция в твоих интересах. Если хочешь, можешь сопротивляться.

– Д-да… – выдавил Стефан, пошатнувшись.

Он снова мог разговаривать и двигаться, и ноги подкашивались от ужаса.

…Очнулся оттого, что били по щекам. Он сидел на стуле, а над ним стоял Валеас Мерсмон, претендент на Весенний престол, собственной персоной. Разброд в голове, дурнота, непонятное ощущение только что пережитой катастрофы.

– Вы когда в последний раз ели? – спросил политик.

– Не помню…

– У вас был голодный обморок. Поешьте хотя бы пирожков. Где-то здесь должны быть термосы с чаем…

Он открыл дверцу шкафчика, белую, под цвет стены, с криво налепленным плакатом Санитарной службы. На плакате личинка-Келлард грызла мешок с крупой.

Стефану подумалось, что политическая сатира – инфантильный жанр, вроде школьных дразнилок. Потом вспомнил, что Эфра его отвергла. Сознание он потерял из-за только что пережитой личной трагедии, а вовсе не от голода!

Растягивать общение со счастливым соперником, который решил блеснуть благородством, нисколько не хотелось. Стефан умял четыре пирожка, выпил стакан горячего сладкого чаю, сухо сказал «спасибо» и «до свидания».

На лестнице чуть не запнулся о Лепатру. Та сидела на ступеньках и тоже что-то жевала.

– Что вы здесь делаете? – удивился Стефан.

– Ем последний пирожок.

– Почему последний? Там еще много осталось…

Пожав плечами, он протиснулся мимо. Посреди лестничной площадки стоял новенький яркий глобус Земли Изначальной. Стефан давно о таком мечтал, но нельзя же хватать все, что под ноги подвернулось.

– Бери, бери, он ничей, – разрешила Лепатра. – На память обо мне.

Валеас Мерсмон остановился у нее за спиной и тоже сверху вниз смотрел на Стефана.

«Присвоил мою девушку и еще уставился… Вот назло тебе возьму и спрашивать не буду!»

С глобусом под мышкой он вышел на улицу. Такое впечатление, словно ему приснился кошмар, но никаких подробностей в памяти не осталось – ничего, кроме неприятного осадка. А теперь еще битых два часа добираться пешком домой на Малозеркальную – сквозь пиковую толкучку и зимнюю слякоть, под свист ветра, пляшущего в кривых танхалийских переулках…

* * *

Летнее солнце льет свой горячий золотой мед на крыши Птичьего Стана, и хочется верить, что так будет всегда. Первый год осени – это, можно считать, все еще лето.

Стефану не хотелось прощаться с долгим летом, но разве кто-нибудь его спрашивает? Двенадцать лет назад ему и с Танхалой прощаться не хотелось, а все равно выселили в принудительном порядке, как и всех остальных. Мол, после Темной Весны людям там жить нельзя. Разве что побывать на экскурсии. Туристов с Земли Изначальной туда все лето возили – организованными группами, с гидами, под охраной. Под конец, когда Стефан начал получать хорошие гонорары, он несколько раз присоединялся, хотя и влетало в копеечку, хотя и бередила душу покинутая Танхала, похожая на странный слоистый сон.

Новая столица Долгой Земли занимала три полуострова – Касиду, Птичий Стан и Тянгу, плюс кусок внутренней территории, который раньше никак не назывался. У нее до сих пор не было имени. Столица – и все, и так понятно.

За короткое время пришлось построить громадное количество жилых домов, предприятий, складов, конторских зданий, непритязательных и похожих друг на дружку. Стефана это зрелище угнетало. Впрочем, его окруженный клумбами особнячок, в отличие от окрестных многоэтажек, все-таки обладал собственной физиономией.

А кроме того, по большому счету, его угнетало вовсе не это. Он чувствовал себя как опустевшая бутылка, из которой без остатка выцедили игристое вино.

Нечего было соглашаться.

Примерно два года назад (не по долгианскому, естественно, а по староземному счету) к нему пришла некая Виринея Одис из Комитета по нравственной реабилитации общества. Предложила написать сказку, пьесу, поэму – все что угодно, лишь бы о Темной Весне и в том ключе, какой желателен для Комитета.

Она хвалила его талантливые произведения, намекала на могущественные силы, которые заинтересованы в определенной художественной интерпретации весенних событий, обещала достойную оплату – по-настоящему достойную, без дураков! А Стефан в ту пору перебивался кое-как, писал на заказ поздравительные и рекламные стишки. В общем, долго уговаривать не пришлось, он задавил внутренний протест и сказал «да».

И было что-то еще… Какая-то болезненная психологическая проблема, и эта Виринея тактично предложила стопроцентную помощь, но тут Стефан затруднялся – и впрямь так было или ему теперь кажется.

Задавать лишние вопросы он остерегался. Борец за нравственную реабилитацию госпожа Одис внушала ему безотчетный страх. Суровая молодая амазонка с чеканными чертами красивого лица и вызывающей стрижкой под ноль, как у лесного пехотинца. Стефан ловил себя на том, что готов встать перед ней по стойке «смирно», словно перед сержантом в ополченческом лагере для подростков.

Брезжило смутное ощущение, будто он уже видел эту девушку раньше, когда жил в Танхале. Вестибюль дорогого ресторана? И она ссорится с какими-то парнями, а после выскакивает на залитую неоном улицу, накинув на плечи грязновато-белый полушубок? Возможно, правда, возможно, игра воображения. Он даже на полстолько не был уверен в реальности этого воспоминания. Как известно, в конце Темной Весны было применено магическое оружие массового поражения, и память каждого стала похожа на калейдоскоп, который долго трясли, так что выпавший в конечном счете узор может не иметь ничего общего с действительностью.

Как бы там ни было, пресловутую сказку по заказу Комитета Стефан сочинил.

Жила-была добрая волшебница, и родился у нее злой сын, тоже волшебник. Звали его Мерсмон. Страшен был его облик: лицо как у мертвеца, волосы косматые, пальцы скрюченные и когтистые, изо рта торчат клыки, как у саблезубой собаки. Разговаривая с людьми, он рычал от злости и щелкал зубами, так что даже человек неробкого десятка его пугался.

Пуще всего хотелось ему власти, и вот он притворился честным и справедливым, обманом втерся в доверие к народу и стал Весенним Властителем Долгой Земли. Наступила кошмарная пора, недаром ее назвали Темной Весной. Мерсмон еще раньше заключил тайный союз с кесу и нередко привозил их в столицу под видом молчаливых девушек в черных вуалях, чтобы они все разведали, запомнили и освоились. А как сделался верховным правителем – привел в Танхалу целую кесейскую армию, людскую же армию разоружил и разогнал, отдав недовольных на съедение серым разбойницам. Начал он всех притеснять и угнетать, неугодных казнил, а нарядный и светлый Весенний дворец приказал перекрасить в черный цвет изнутри и снаружи.

Ни люди, ни колдуны, ни Высшие ничего не могли сделать против Темного Властителя, потому что был у него Камень Власти, дающий своему обладателю великую силу, перстень с этим волшебным камнем он берег пуще зеницы ока.

Однажды встретил злой правитель Эфру Прекрасную – добрую и скромную девушку с острова Мархен – и влюбился без памяти. Не хотела она выходить замуж за Темного Властителя, но он все равно взял ее в жены, потому что никто не мог ему перечить. Вскоре после свадьбы совершил он еще одно чудовищное злодеяние: велел доставить во дворец всех парней с острова Мархен, которые раньше ухаживали за Эфрой, и отдал их на съедение кесу из своей темной гвардии. Несчастных пленников, напрасно умолявших о пощаде, растерзали на глазах у Эфры, а она стояла и смотрела, ни слова не проронила, и слезы, падавшие из ее правого глаза, превращались в алмазы, а из левого – в жемчужины.

Добрая красавица чахла в черном дворце, и никто из смельчаков не мог ее спасти, пока не пришел Залман-герой. Мать его, когда была в тягости, заблудилась в дремучем Лесу и там, на поляне, родила, а сама умерла. Залмана вскормили и воспитали дикие звери, и не было ему равных в бою. Когда они с Эфрой друг друга увидели, вспыхнула в их сердцах настоящая любовь.

Пришел бесстрашный герой к Темному Властителю и вызвал его на поединок. Долго они сражались, наконец Залман могучим ударом меча разбил на куски Камень Власти в перстне у злого узурпатора. Рассвирепев, тот обезоружил его с помощью черного колдовства и приказал бросить в темницу, а на следующий день и его, и Эфру казнили. Да только недолго кровавый правитель радовался победе: без Камня Власти потерял он свою прежнюю силу. Восставший народ и добрые волшебники при поддержке Высших победили его, опутали несокрушимыми магическими цепями и заточили, плененного, в Кесуане, в горном замке, а его серых союзниц и приспешников-людей истребили.

После этого жителям пришлось покинуть Танхалу, отравленную злыми чарами, так как на много миль вокруг Мерсмоновой тюрьмы, от Кесуана до южной оконечности Кордеи, отныне распростерлись страшные гиблые земли.

Стефан написал на этот сюжет пьесу, несколько баллад, сценарий для фильма, поэму для взрослых и поэму для школьников. Все под контролем Комитета. Он, в общем-то, понимал, какие цели преследуют заказчики. Внушить недовольным, что поголовное выселение из Танхалы было единственно разумным решением. Оправдать новый закон, предписывающий женщинам, которые по тем или иным причинам носят маски либо вуали, по первому требованию представителей власти открывать лицо – ради общественной безопасности, а то излишняя деликатность может привести к беде, прецедент уже был. И так далее.

Заплатили без обмана, очень достойно, и в придачу Стефан в одночасье стал мэтром, признанным на всех четырех архипелагах. Мало кто догадывался, как скверно у него на душе. Настигла-таки его погибель. Как будто его об этом предупреждали, только он уже не помнил, кто и когда.

После этой идейно правильной сказки он больше не мог написать ничего живого. Прежнее мастерство никуда не делось, а некоего неуловимого мерцания не хватает. Словесное произведение либо живет, либо нет, причем с художественным уровнем это напрямую не связано: текст может быть с огрехами – но живой или, наоборот, безукоризненный с ремесленной точки зрения – и безжизненный, как тщательно выполненный раскрашенный муляж вместо настоящей виноградной кисти. Вот такие литературные муляжи и выходили из-под пера у Стефана в последнее время (с тех самых пор, как связался с Комитетом), и он ничего не мог с этим поделать.

Его ошибка заключалась не в том, что он подменил быль вымыслом, а в источнике этого вымысла. Он ведь собирался историю о тех же самых персонажах рассказать иначе, по-своему, со всеми запечатлевшимися в душе полутонами, загадками и контрапунктами.

«Нам этого не надо, – осадила его госпожа Одис, куратор от Комитета. – Мы готовы платить за социально полезное искусство, а не за вредоносную упадочническую дребедень».

И он капитулировал.

За террасой с раздвижными решетками (защита от медузников, те изредка залетают в город, хотя свет фонарей их отпугивает) простирался газон с бестолковой ярко-зеленой травой. Стрижка под ноль, как у госпожи куратора, зато никакая живность крупнее богомола не спрячется в таинственной путанице стеблей – нет там никакой путаницы.

«Все это ради нашей безопасности, – подумал Стефан, усаживаясь с чашкой чая в свое любимое плетеное кресло. – Комитет защищает наши умы и устои, чтобы не случилось второй Темной Весны… Но кто защитит нас от Комитета?»

Недавно построенные дома по ту сторону дороги ослепительно белели под полуденным солнцем, а выше облачный крокодил с разинутой пастью преследовал двух облачных улиток. Возле бортика, отделяющего тротуар от газона, остановилась ладная загорелая девушка в укороченных джинсах до колен и красной майке с неразличимым на расстоянии рисунком, она смотрела то ли на клумбы с анютиными глазками, то ли на Стефана.

Поклонница. Или начинающее дарование с тетрадкой стихов. Или представительница какой-нибудь молодежной организации, включившей в план своих мероприятий на ближайший месяц встречу с писателем. Вокруг Стефана теперь постоянно увивалась публика такого сорта. Выполнив заказ Комитета, он утратил некую безымянную волшебную субстанцию, ускользнувшую, как мерцающая вода сквозь пальцы, зато приобрел весомый социальный статус.

Заметив, что он тоже на нее смотрит, девушка помахала рукой и крикнула:

– Здравствуйте! Не угостите чаем, а то жарко?

– Заходите! – крикнул в ответ Стефан. – Крыльцо с той стороны!

Почему бы и нет?

Вблизи гостья оказалась симпатичной особой: широко расставленные глаза цвета темного шоколада смотрят озорно и улыбчиво, и в карманах обрезанных джинсов не припрятано никакой тетрадки.

– Недавно я прочитала ваш сборник «Морозные очи», – сообщила она, мягко ступая по устилающим коридор циновкам. – Я узнала эти стихи, я уже их слышала, в вашем собственном исполнении. В конце зимы, мне тогда было восемь лет, мы с вами однажды встретились в лавке подержанных вещей, которую хозяева забыли запереть на ночь. Не помните?

После финального сражения в конце Темной Весны и примененного тогда магического оружия прошлое Стефана стало похоже на вид из запотевшего окна: что-то есть, но что именно – с уверенностью не скажешь, однако эту встречу он помнил очень хорошо. Словно посреди затянутого туманом стекла остался незамутненный кружок, и за ним картинка – яркая, отчетливая, все детали как на ладони.

– Вы – девочка-убоище?!

– Надеюсь, что теперь уже нет, – она засмеялась. – По крайней мере не для всех. Меня зовут Сандра Янари.

У нее на майке сражались две полудевы-полумашины с огромными фасеточными глазами. На солнце картинка играла серебрящимися радужными переливами и становилась объемной.

– Сувенир с Изначальной?

– Угу. Я прожила там полтора года, побывала на Луне и на Марсе. И три с половиной раза побывала замужем, их кратковременные брачные контракты – это хоть стой, хоть падай.

Он налил ей холодного зеленого чая с мятой и лимонной цедрой.

– Я рад, что вы пережили Темную Весну.

– За это спасибо человеку, о котором вы написали сказку.

– Мерсмону?.. – Стефан невольно отшатнулся и понизил голос.

– При чем тут он? Я говорю о Залмане Ниртахо. Через некоторое время после того, как мы с вами познакомились, он пустил нас к себе жить. У него был большой двухэтажный дом в Картофельном переулке, места хватало всем. Я знала и Залмана, и Эфру. Они были совсем не такие, как вы их описали. Из Эфры вы сделали карамельную сказочную героиню, ничего общего с этой стервой.

– Не надо, – Стефан просительно стиснул обеими руками чашку. – Не говорите о ней плохо.

– Из-за нее пострадали два дорогих мне человека. Один погиб, другой сейчас находится в лечебнице для душевнобольных, так что я бы о ней еще не то сказала… Ладно, не буду. Вы ее, наверное, любили?

– Да, – он сцепил пальцы в замок, мучительно нахмурился. – Она не была доброй, но ее можно понять, хотя я сейчас уже не помню, в чем дело… Сандра, вы пьете коньяк?

– Не откажусь.

– Тогда подождите… Для такого разговора нужен не чай.

Ни одного лимона в доме не нашлось, он достал несколько апельсинов, нарезал ломтиками копченую колбасу. Ему давно хотелось с кем-нибудь поговорить на эту тему, но не с комитетчиками же, озабоченными пресловутой «нравственной реабилитацией», и не с почитателями, охваченными щенячьим восторгом. Сандра была собеседником в самый раз.

– У нас с Эфрой так и не было близких отношений. Она только один раз назначила мне свидание, но это закончилось плохо. Я не помню, что произошло. Помню только, что там была стеклянная дверь, и ощущение дикой паники – а больше ничего. Такое впечатление, что нас застукали и она убежала, а я не успел. Что-то скверное со мной случилось, и, наверное, хорошо, что я об этом забыл.

– Как минимум спустили с лестницы, – сочувственно кивнула Сандра. – Но вы остались живы и здоровы, и переживать теперь незачем.

Облачный крокодил над крышами жилого массива потерял верхнюю челюсть, а улиток так и не догнал. Стефан подлил еще коньяка и себе, и гостье.

– Зря я пошел на то свидание. Меня предупреждали насчет стеклянной двери. Одна чокнутая колдунья, которая ходила по городу и лечила поломанные вещи. Видите, вон там, в стенной нише, стоит глобус? Ее подарок. Он валялся в куче мусора, а она превратила его в новый. Представьте себе лягушачье лицо, мешковатые шаровары с начесом, пальто с разными пуговицами – одна розовая, другая деревянная, третья блестящая… Ее зовут Лепатра. Вы ничего о ней не слышали? Жалко… Я бы написал о ней сказку, но вдруг ей не понравится, с колдуньями шутки плохи.

– А вы спросите у нее разрешения.

– Я уже давно ее не видел. Не знаю, куда она делась. Может, уехала на Сансельбу, или на Лаконоду, или на Магаран, а может, спятила окончательно и до сих пор живет в Танхале, прячется в заброшенных домах.

– О Мерсмоне вы все-таки написали сказку, да еще какую!

– Так он же в магических оковах…

Улыбка получилась немного бледная: у Стефана мелькнула мысль, что, вырвись Темный Властитель из своего узилища на волю, наверняка захочет разобраться с автором сказки.

– Вы хорошо помните Темную Весну?

– С пятого на десятое. Вас, Эфру и Лепатру я помню хорошо, кого-то похуже, что-то перепуталось, много размытых пятен… То же самое может сказать каждый.

– В вашей сказке много неточностей. Весенний дворец никогда не красили в черный цвет.

– Я опирался на фольклор – устные байки и песни, вы наверняка их слышали. Кстати, Эфра в этих опусах такая же, как в моей истории, народная молва превратила ее в добрую красавицу и заступницу.

– А Залмана зачем похоронили?

Теперь Сандра смотрела на него в упор.

– То есть как – зачем… – пробормотал Стефан в замешательстве.

– Он ведь не умер. Судя по всему, драка с Мерсмоном действительно имела место, но он остался жив. Его потом нашли в одной из камер кесуанского замка – в бинтах, в гипсе, с разбитым лицом, но казнь, о которой вы написали, так и не состоялась. Сейчас он в психиатрической лечебнице с амнезией.

– Сандра, сделайте поправку на законы жанра! Людям нужен доблестно погибший герой, а не пациент психлечебницы. Простите… Ваш знакомый послужил прототипом для литературного персонажа, и в этом нет ничего плохого, честное слово.

– Это была работа на заказ?

Вопрос застиг его врасплох. Следовало что-нибудь сказать, а он молчал.

Девушка понимающе кивнула, словно ответ был произнесен вслух.

– Чего вы добиваетесь? – вздохнул Стефан.

– Я просто хочу разобраться, что произошло на самом деле. Я ведь была еще маленькая, вокруг взрослые со своими тайнами, а я тогда не все могла понять и правильно объяснить. Как будто я жила внутри ребуса, который так и не разгадала, что-то в этом роде.

Теперь уже он понимающе кивнул, с грустью подумав:

«Ей бы мои проблемы… Я нарушил тот единственный запрет, который людям нашего цеха нарушать нельзя, и сам накликал свою погибель. Я потерял себя. Если постараться, этого никто не заметит, и теперь до самого конца придется притворяться, что со мной все в порядке».

Плывущий по небу крокодил распался на несколько частей, и уже было видно, что это улитки – точь-в-точь как те, которых он преследовал. В облачном зверинце больше не осталось хищников.

– Извините, если я вас чем-то задел. Люди нуждаются в красивых легендах, от этого никуда не денешься. Еще по рюмочке?.. Если не секрет, что за душевное расстройство у вашего друга?

– Я же говорила, амнезия.

– А у кого из нас не амнезия?

– У него не такая, как у других. Он все забыл. Вообще все. И это продолжается, он адекватный и не слабоумный, но не помнит, что с ним было месяц назад. Врачи пытаются хотя бы с этим что-то сделать, чтобы выписать его из больницы.

То ли коньяк ударил в голову, то ли отраженный новыми белыми постройками солнечный свет в силу какого-то природного фокуса стал нестерпимо слепящим, до режущего глаза сверкания, но Стефан зажмурился и оторопело потряс головой.

– То есть он все забыл?.. Постойте… Раньше вы сказали, что один умер, а другой в лечебнице, или наоборот, потому что это первый должен все забыть, а второй – вернуться из Страны Мертвых… То есть кто-то у вас ушел, как говорят кесу, в Страну Мертвых?.. Сандра, пожалуйста, не молчите! Да или нет?

– Это был наш с Залманом друг. Он погиб тогда же, в конце Темной Весны. Подробности неизвестны, но без Эфры там явно не обошлось. По-моему, хватит вам пить.

– Подождите… – выговорил поэт заплетающимся языком. – Эт-то важно… Вот скажите, Сандра, вы могли бы, несмотря ни на что, остаться собой? Что бы ни творилось, что бы вам ни предлагали, как бы вас ни пытались подловить… Могли бы?

– Да разве я могу быть не собой, а кем-то другим?

Ее ответ почему-то вызвал у Стефана вспышку немотивированной бурной радости.

Content

Антон Орлов
Медсестра

* * *