Сергей Слюсаренко

Шаг в небо

Сыграй свою роль. Свою, не чужую. Ту, от которой зарыдает небо.

ПРОЛОГ

Через полчаса утро растворит ночную тьму. Тревожно побелеет свод небес, очерчивая стволы деревьев. Но ещё раньше начнут свой разговор птицы. И не надо будет при каждом звуке ночного леса хвататься за меч.

Крепостная стена пока неразличима в темноте. За стеной Зло. Зло будет повержено. Иначе зачем здесь я? Важно дождаться истошного зова зверя Ангевара – сигнала к началу боя. Но пока лишь утренняя роса покрыла меч и латы. И только напряженное дыхание моих воинов тревожит ночную тишину. Нас десять латников и я, маг Синего меча.

Сердце в предчувствии близкой схватки забилось гулко и редко. Вот уже звезды начали исчезать в светлеющем над головой небе. А потом пришел вопль Ангевара. Но для моих бойцов не надо было никакого сигнала – они чувствовали мир каждой частичкой души. Я успел лишь сжать рукоять Синего меча – Инденура, а крики латников уже распороли тишину спящего леса. В крепости раздались суетливые команды. А они проспали!!! Как стая боевых котов мы ринулись на приступ. Зря они рассчитывали на крепость дубовых ворот. Моя магия сильнее.

– Аперипор!!! – заклинание вылетело из моих уст, разрывая хитроумные запоры на воротах.

Анго, мой оруженосец, не соблюдая никаких правил, ринулся первым в щель разверзающихся ворот. Мальчишка! Сколько раз ему повторять! Удар меча поперек груди свалил его глубокий в крепостной ров. Нельзя идти на штурм вражеских укреплений без магии. Анго, Анго, надеюсь, ты останешься жив.

В распахнувшиеся ворота высыпалась горсть вражеских латников. Они надеются отбросить нас назад. Яркие плюмажи, униформные латы, не чета нашей, потертой в боях амуниции. Конечно, богатство Донгура, главного мага замка, известно всем. Но не деньги рубятся на мечах. Легким пассом я окружил себя защитной сферой. По правилам я не имею права участвовать в поединках с не-магами. Но не-маг всегда может вонзить мне в спину кинжал.

Зофо был лучшим фехтовальщиком у меня в отряде. Его манера боя изящна и эффективна. Сбить с толку противника и сделав вид, что спина не защищена, приманить еще одного. Потом перехватить удар глубокой отмашкой за спину. И потом изящным вольтом поразить сразу двоих. Те, кто был не знаком с его искусством, всегда попадались на этот трюк. Но…

– Командор! Я бросаю тебе вызов! Не надо тратить силу своих вассалов! – раздалось с крепостной стены.

Донгур все-таки решился. Редкая схватка кончается битвой Магов. Куда проще разобраться силами простолюдинов – латников. А тот, кто проиграл в схватке магов – перестает быть магом навсегда. И сила его переходит к победителю. Но не время праздновать труса, я верю в силу своей магии? Моя рука, скрытая до сих пор складками мантии, поднялась вверх, пальцы сложены в двойной крест. Знак, знакомый только трубачу-сигнальщику и Мастеру. Печальный звук корнета-А-пистон остановил бой. Нехотя опустили мечи воины – мои соратники и защитники крепости Зла. Сигнал «Всем – Стоять» – строг и не терпит промедления. Как всегда неведомо откуда, вышел Великий Мастер. Его роскошная свита шла чуть позади.

– Браво, браво, – Мастер говорил, не повышая голоса. Кто захочет – услышит. А кто не захочет, тот не придет сюда. – Вы поступили, как настоящие воины! Давно не было у нас боя магов. Что же, Донгур, Черный маг седьмого Холма, и ты Командор, светлый маг Синего меча. Выходите на битву!

Бой магов понятен только посвященным. Здесь нет ни жаркой рубки на мечах, ни изящных движений, ни напряжения противостояния. Здесь борьба знаний, борьба внутренней силы. Я первым вышел на место поединка. Я, Командор, маг первой ступени, только за день до этого посвященный, впервые в бою во главе отряда, был вынужден принять бой от самого Донгура. Бой, которого, пожалуй, не видел никто из моих латников.

Мастер стоял, окруженный свитой. Ива стояла ближе всех к Мастеру. Ива, я не ждал такого от тебя… Но я Маг. И мне все человеческое чуждо.

Врата замка со злобным скрежетом распахнулись, выпуская на место боя Донгура. Его белая мантия, вышитая, как сплетничали, настоящей золотой нитью, развивалась в легких струйках утреннего ветерка. Длинные, черные как смоль волосы, перехваченные серебряным обручем, струились, словно змеи по белой ткани мантии. В руках Донгур сжимал восточный меч, покрытый вязью тайных заговоров. Конечно, в простом бою такой меч разрежет мой Инденур как соломинку, но кто же я без магии?

– Донгур! Черный маг! – мой голос гремел над утренним лесом, – готов ли ты принять честный бой от меня, Командора, светлого мага, теперь и с соблюдением всех правил магического боя? Готов ли ты пасть в бою?

Я произнес обязательную формулу вызова.

– Да, Командор, я… – начал Донгур формулу ответа. Но тут у меня в кармане зазвонил сотовый.

Глава первая

– Вашу мать!!! – взревел Великий Мастер, Гоша Пыльцын. – Я, что зря вас, придурков предупреждал? За звонок мобильника во время игры – на хер!

– Ой, Гоша… – меня бросило в жар от смущения и стыда.

– Я тебе не Гоша! Игра не окончена!

– Прости, Мастер, я в твоей власти, – это была формула подчинения.

– Иди ты на…, – Гоша не считал нужным в этой ситуации придерживаться им же установленных правил, – тоже мне, воин, пере…м-э-э…портил всю игру! – и продолжил уже обращаясь ко всем:

– Я, Великий Мастер, объявляю бой магов оконченным. Победил Донгур в примапрове. Бой продолжают латники.

Донгур, он же Сашка Сотников, старый мой приятель, строго придерживаясь роли, подошел и разломал мой меч об колено. Ну конечно, он купил за немереные бабки свой «японский меч» в Центральном «Воен-Охоте». А мой Инденур, хоть и четких линий, но все равно сделан из липы.

На поляне сошлись латники. Неловко размахивая палками, которые они называли мечами, воины пытались огреть друг друга по железкам, имитирующим латы. Ну что же, обычная ролевка. На фиг я связался с ними? Конечно, Ива так захватывающе рассказывала об играх, что я и сам поверил в то, что это настоящая жизнь, настоящая романтика. Вон в прошлую, первую для меня игру, мне так повезло, что я разгадал весь путь великого Имама и был удостоен звания мага. Гоша, пожимая мне руку после игры, сказал, что у меня большие перспективы.

Короче, сегодня я облажался. Глупо так.

Пока народ обустраивался в лагере, перед самой разборкой игры я, наконец, решился выяснить, кто же мне звонил. Ну, конечно, родители. Они в отпуске, в Ялте. Чтобы не пугать их неотвеченым звонком, я позвонил и выяснил, что там все хорошо, много народа, очень жарко и все дорого. Естественно, у них все дорого, а я после их звонка в полном дерьме. Хотя, кто мешал мне выключить телефон? Сам виноват.

Вечер пришел с тихим потрескиванием сосновых веток в костре. И, хотя наш лесной лагерь ещё не угомонился, еще бегают туда-сюда не вышедшие из своей роли маги и орки и прочие упитанные эльфийки, еще гремит кованым железом в ближайших кустах Черный Рыцарь, отправившийся по нужде и потерявший равновесие в орлиной позе, но что-то вечное и спокойное уже накрывает наш маленький мирок. Я не стал участвовать в разборе, который устроил с присущей ему серьезностью и въедливой иронией Пыльцын. Понятно и так, что он скажет. Я занялся костром возле моей палатки. Ну, не совсем моей. Нашей. Палатку мы брали на троих, я и мои два старых приятеля по университету. Сашка Андрукович и Толик Марченко. Ива сказала в прошлый раз, что хорошим тоном будет привести с собой на игру пару проверенных друзей. Сашка с Толиком с удовольствием согласились побегать по лесу и «посмотреть на этих придурков», как сказал Толик. Но, не смотря на скепсис, в игру они влились самозабвенно. Я сам видел, как Сашка в бою лупцевал сосновым мечом того самого Черного Рыцаря, что все ещё гремел в кустах, по железным бокам. А теперь, после разборки игры, после похвал и критики Пыльцына, все разбредаются по палаткам. Ужин готовить, костры разводить. А я уже развел.

– Ну и как, сильно меня Мастер поимел на разборках? – спросил я моих приятелей.

– Да выкинь дурное из головы, – Сашка всегда был трезвомыслящим. – Он вообще про тебя не вспоминал. Отметил, что игра прошла почти хорошо. Ну и всякое такое. Я не следил.

– А почему не следил? – я слегка удивился. – Ведь разбирали, что и как, в следующий раз могли бы опыт этой игры учесть.

– Я лучше в следующий раз пойду с секцией спортивного ориентирования. – Толик так и не понял смысла ролевки. Он вообще, был любитель разных видов спорта и мечтал стать мастером. Спорта, разумеется. – Ты извини, оно, конечно, весело было палками помахать, но мне ваша игра вроде книжек с фантастикой. Чушь собачья и никакого смысла.

– Ага, в спортивном ориентировании много смысла, – мне стало обидно и за игру и за фантастику. Хотя мне нравилась книжка «Военная топография», валявшаяся дома со старых времен, и хорошо её изучил. В лесу не потеряюсь.

– Да ты что! – Толик прямо взвился. – Ведь это прикладной вид спорта. В армии пригодится, не подумал? А если война?

– С кем война? С американцами? – Рассмеялись мы с Сашкой.

– А ну вас! – Толик не захотел развивать тему. – Лучше давайте сосиски жарить. Жрать охота!

Сосиски жарили, насадив на длинные палочки, прямо над огнем. В пламени они быстро чернели и теряли съедобный вид, но пахло вкусно.

– Да оставь несколько, – остановил я не в меру разошедшегося Сашку. Он норовил зажарить сразу все. – Ива придет, тоже захочет.

– С чего ты взял, что она сюда придет? – Сашка ляпнул то ли от простоты душевной, то ли действительно хотел расправиться со всеми сосисками сам.

– Ну а куда же она придет? – не очень уверенно возразил я. – Она же моя девушка, чего ей после игры где-то там…

– По-моему тебе о-о-очень сильно мозги морочат, – ну, что они все, сговорились? Толик вот теперь! – Она там так на мастера этого залипла. Так что, давай лучше выпьем, а то как-то не того.

Я не люблю водку. И вообще, лучше пепси ничего нет. Сосиски, преданные огню, побросали в кастрюльку с томатным соусом, достали вилки, пластиковые стаканчики и устроили пир. Я конечно, для виду выпил с ними, но только для виду.

– Мужики, а вот если честно – я неожиданно для самого себя начал разговор – Вот у нас вроде все в жизни нормально, ну более-менее. А тянет на такие необычные игры. Где вроде как война, схватки, там маги и …

– Меня – не тянет – безапелляционно сообщил Толик, – интересно было посмотреть, что тут за народ собирается.

– Ну не тянет, хрен с ним – слегка раздраженно выпалил я. Тут в голову пришла мысль такая… Тревожная и добрая, а он сразу… – Не тебя, так других. Почему мы тут вообще сидим? Ну, я не могу сказать… Мне пока кажется, что чем больше мы будем в эти игры играть – тем спокойней наша реальная жизнь будет. Ну… в общем, мне тут нравится.

– Ты, как всегда, сумбурен и невнятен, – заключил Сашка – Только все это не жизнь, а так. Вроде издевательства. Вот какие мы благородные и честные. Рыцари без страха и запора. А на самом деле… Каждый должен за себя стоять! Добро оно порождается силой!

Не знаю почему, наверное, из-за того, что я так и не смог выразит словами то, что хотел, так ни до чего внятного мы и не договорились. Как всегда ржать стали…

Пока мы возились с едой, пока болтали ни о чем, стало совсем темно. Лес словно тихонько подкрался к нам ближе и окружил наш костер. Вот потому я и люблю костер, лес, лето. Но сегодня было как-то не так. Не приходило то чувство, когда хочется просто смотреть на огонь и молчать.

– Я пойду, посмотрю, что там народ делает, – сказал я, поняв, что мне не очень интересно просто так сидеть перед костром.

– Ага, пойди, пойди, так ты свою Иву и найдешь, – Сашка, как выпьет, совсем несносный становится. – Тебе подсказать, где искать?

– Не зуди! – а что я ещё мог сказать?

Ночь преобразила лагерь. На большой поляне, даже можно сказать, на очень большой поляне, мерцали костры. Они освещали подступивший лес магическим светом. Странно, уже не было ни волшебников, ни воинов, ни игрушечной борьбы добра со злом – всего того мира, созданного игрой, но именно сейчас магия и волшебство царили над лагерем. Тени играли в красноватых отсветах костров, голоса были приглушенные и неразборчивые. И даже девичий смех казался смехом легкомысленных русалок. Или, наверное, дриад. Нет, точно, эльфиек! Тонких, и волшебных. Не то, что толстая Алла-Нитроэмаль. Я от нее еле отвязался.

Самый большой костер был, естественно, у стойбища мастеров. Там уже, судя по всему, трапеза подходила к концу, и кто-то теребил струны гитары.

Я надеялся, что постою чуть в тени и уйду. А чего мне тут смотреть? На то, как Ива склонила голову на плечо Пыльцыну? И слушает, как тот поет про Город Золотой? Ну, подумаешь, хорошо поет. И слушают его все зачарованно.

– О, Командор, чего прячешься! – Пыльцын что, в темноте видит? Или я все-таки на самый свет вылез? – Слушай, возьми гитару, спой! А то все я, да я! Давай, народ просит.

Интересно, кто ему сказал, что я могу? Да, что я там могу. Так, имитация. Со слухом у меня, говорят, не очень. Вернее слух есть, но вот связать его с тем, что я пытаюсь петь… Я бы не стал, но тут Ива вдруг:

– Ой, точно, спой! Ту, про город детства! Она мне так нравится!

Может, я и не прав был про Иву? Ей отказать, конечно, я не мог. Песенку я эту сам как-то сочинил. Ну, настроение такое было.

Размороженный снег

Развороченный след

Через эти врата

Больше выхода нет

Здесь живые не те

И не помнят о нас

Вместо наших домов

Только мертвый каркас

Здесь на липе давно

Нету слов о любви

Как светящийся газ

Вверх взлетели они

Как расслабленный дождь

Через солнечный круг

Мы бредём по стране

Умирающей вдруг

Где же память о нас

Разве так уж смешно

Мы ушли навсегда

Это было давно

В темноте на свету

Мы бредем наугад

И опять и опять

Лишь потерянный ад.

Странно как-то. Под эту песню я на мгновение забылся и представил себе, а вдруг и вправду – человек возвращается к родным местам, а там все не так. Все страшно и неправильно.

– А про что эта песня, я не поняла! – опять эта Алла, эльфийка по кличке Нитроэмаль, тут как тут! – Там у них, что война была, и все умерли? Это ты сам, наверное, такую глупость написал. Как это так – искать потерянный ад? Надо рай искать. И газ какой-то. Чушь, в общем. Может, это тебя газы мучают? Ребята, а кто наливает?

Ну конечно, мне понятна её злая ирония. Я бы на ее месте не обращал внимания и не расстраивался. Подумаешь, я её игнорирую. Я же не называю её в глаза Нитроэмалью! Только Нитанаэлью. Ну, найди себе кого-нибудь. У меня другие интересы, должна понимать. И тут я увидел, что на месте, где только что сидел Пыльцын с Ивой, никого нет. Ушли. Ну и я ушел.

Я сгреб тихонечко из палатки свои вещи в рюкзак и пошел на станцию. Палатку Сашка с Толиком заберут. Там подремал на лавочке в ожидании первой электрички, которая шла домой. Сквозь сон я почувствовал, как ко мне подошла какая-то собака. Видимо тут на станции живет. Пес постоял возле меня, посопел и ушел. Ему было неинтересно.

Глава вторая

Мой город просыпается поздно. Наверное, такая привычка у всех столичных городов. Вот – шесть утра, а улицы почти пусты. Конторы, заполонившие центр, открываются к девяти, правительственные офисы и того позже. Так что по улице я шел один. Говорят, что много лет назад в это время ездили поливочные машины. Причем, всегда и в одно и то же время. Ещё говорят, что они могли любого подбросить, куда надо, за пятьдесят копеек. Но, наверное, это сказки. Сейчас приду домой и завалюсь спать. Отосплюсь за все два дня этой дурацкой ролевки. Хотя, если бы я отключил мобильник, я бы, скорее всего, по-другому думал. Но, тоже не факт. Все равно настроение было бы не очень, Ива все равно ушла бы с Мастером. Ну, может, мне не так было бы противно. А тут…

Неужели я на самом деле такой никчемный? Ведь шло все хорошо, ещё немного и я бы победил, а вот нет, глупость сделал. Девушка, которая мне так нравится, и так мне дорога, вообще меня клоуном, судя по всему, считает. Может, я просто глуп и многого хочу? Вот – Аллу обидел. А она хоть дура, а, наверное, добрая и начитанная. Может, я не свое место в жизни хочу занять? Сидел бы сейчас в палатке с этой Эмалью, анекдоты неприличные ей бы рассказывал… Меня, почему-то передернуло от этой мысли. Особенно, когда я представил её смех. Хотя, зачем я так думаю? Вон, учусь в универе, не последний студент, и друзей много, и вроде все нормально. Человек как человек. Как все. Зря это я так рефлектирую. Я шел и думал о ерунде! Лучше бы посмотрел, как хорошо в утреннем городе. Солнце уже вылезло из-за домов и отражалось в мокром асфальте. А ведь он мокрый! Значит точно – поливали. А до дома уже просто два шага.

Дома хорошо. Тем более, когда ты там один, и никто тебя не дергает. Вон – на журнальном столике куча газет. И можно не складывать их, как положено. И посуду помою потом. Ту, ещё позавчерашнюю. Сейчас вот телик включу – утренние новости как раз, под них засну. Буду спать, сколько захочу! По телевизору были действительно какие-то занудные новости. О встрече президента с ветеранами движений. О том, как премьер-министр ходил в резиновых сапогах по полям колхозов и хвалил возможный урожай… Как раз поспать. Так просто, лежа напротив телевизора на диване, не раздеваясь, просто отдыхать…

– …исключает возможность ошибок в предстартовой подготовке. Тем более что катастрофа произошла уже после отделения последней, разгонной ступени, – голос диктора, очень строгий, вырвал меня из приятного сна.

Я посмотрел на часы – ого! Уже одиннадцать. Вот это придавил хоря. Вот выспался, и все стало на свои места! Никаких глупостей в голове. Только есть хочется. Срочно на кухню.

Что я могу точно сказать, так это то, что мне осточертела, за две недели отсутствия родителей, яичница. Надо ветчины купить потом. Не сейчас. Сейчас есть хочется совершенно по зверски. Нет, яичницу тоже лень – съем сырое яйцо. И пепси ещё есть бутылка неоткрытая в холодильнике. Сделал варварское блюдо – накрошил хлеба в чашку с сырым яйцом, посолил – поперчил и вернулся к телевизору. Что они там про орбиту говорили?

А по телевизору показывали экстренные новости. Бегущей строкой, в нижней части экрана, сообщалось: «Гибель на старте космического корабля „Заря-36“. Ведутся поиски спасательного модуля».

И говорящая голова диктора. Судя по всему, в новостях только об этом и говрят и непрерывно повторяют то, что говорили только что.

«Сегодня в девять часов четырнадцать минут по московскому времени в силу невыясненных причин произошла авария орбитального блока космического корабля „Заря –36“. По сообщению пресс-атташе ЦУПа именно в это время, при переходе аппарата на околоземную орбиту прервалась связь с экипажем. Последние данные телеметрии не передали никаких нарушений в работах систем корабля. Ведутся поисково-спасательные мероприятия. Наш собственный корреспондент передает из ЦУПа.»

Сменилась картинка и на экране возникла легкомысленная девица с микрофоном. Она стояла на фоне безликого административного строения, и, после краткой паузы, начала рассказ:

«Весь Центр сейчас находится в шоке. Самый надежный корабль в истории земной космонавтики погиб. Мне удалось поговорить с одним из ответственных лиц, имя свое он попросил не разглашать, и он мне рассказал подробности. Так вот, я пересказываю его слова (дальше читая по бумажке). Корабль как раз выходил на расчетную орбиту, и все было в порядке. Уже появилась связь после разгонного отрезка старта, на экранах была отличная картинка с борта. И после этого все исчезло. Как будто корабль исчез. Как ска…»

Тут, на этих словах исчезла и сама корреспондентка. Вернее, полностью исчезло изображение. На синем экране телевизора надпись – «нет сигнала». Пощелкав пультом управления, я выяснил, что столичный канал «3+2» есть, официальный 1-й есть. А ни одного московского нет. Опять, небось, не заплатили за ретрансляцию. Как всегда – на самом интересном месте! А наши местные все зудят про урожай и битву за газ. А тут такое делается! Может, все-таки скажут? Вон – скоро полдень, время новостей. Я остановился на первом местном канале. Новостей долго ждать не пришлось. И начались они странно. Диктор испугано пролопотал, что по техническим причинам отключены все спутниковые системы связи и поэтому новости пройдут по сокращенной программе без сообщений от их корреспондентов. И потом стал бубнить как обычно про новости нашего города. И реклама, реклама… Ну, наши, как всегда, в своем репертуаре. Самим лень собирать информацию, вечно чужое пересказывают, а как источник пропал – так и сказать нечего.

Ну, а Интернета нет, что ли? Как-то я неправильно себя веду, словно мозги набекрень. Поиграл в магов и забыл о цивилизации. Компьютер загрузился почти мгновенно. Но вот Интернета как раз и не было. Ну, естественно, какой Интернет, если нет спутниковой связи. А ведь мой кабель, судя по контракту, идет куда-то именно на спутниковый канал. И тут я понял – ведь все очень просто, чего я суечусь. Погиб корабль на взлете, теперь все космические системы проходят контроли всякие, перенаправляются на сбор необходимой информации. Наверное так, ведь ситуация совсем экстраординарная.

Но радио-то есть! Я был прав, когда не дал выбросить старый добрый ламповый Телефункен. Родители позволили мне сохранить эту рухлядь. Я его под тумбочку для принтера использовал. И иногда крутил ручку настройки в коротковолновых диапазонах. Прислушивался, как мне казалось к голосу вселенной, ну или как минимум планеты. Так, наверное, в старые времена диссиденты, ловя своими приемниками запрещенные голоса всякие, думали что они слушают свободный мир. А слушали на самом деле, специально для них подготовленную чушь. Ну, почти чушь.

Радио работало. Как обычно шумы, морзянка, громкие арабские и китайские голоса. Я их не понимаю. Я только французский в школе учил. Впрочем, я по радио его тоже не особенно. Они как-то невнятно говорят в жизни. Нужна практика, чтобы понимать их хорошо, нужно с носителями языка общаться. Наверное, во Францию ездить. Но это как-то совсем далеко от реальности. Ага, вот удалось поймать и по-русски. Лучше бы я этого не ловил.

«По последним данным из строя выведены все имеющиеся на орбитах Земли системы коммуникации, а также военные и научные системы. Жители Калифорнии наблюдали фантастическую картину схода с орбиты гигантской Международной космической станции. Обломки упали в океан. Правительство США выражает соболезнования семьям космонавтов и астронавтов, погибших в сегодняшних, страшных катастрофах. Неизвестная до сих пор организация „Племянники внуков Сейфа Абу Зу Язана“, объявившая себя боевым крылом Аль-Каиды слева, уже взяла на себя ответственность за этот теракт, в один миг лишивший Землю средств орбитального базирования. Постепенно восстанавливаются системы наземной связи, замороженные в последние годы за ненадобностью». Голос диктора потонул в шумах.

Вот это да. Вот это съездил я на ролевку! Пока мы там мечами махали, тут такое! Хотя, я думаю наши игры тут не причем. Происходящее вызывало, почему-то непонятный, тревожный восторг. Как будто что-то действительно нереальное происходит вокруг. Хотя очень жалко людей.

А пока я лазил в эфире, припав ухом к хриплому динамику, начал подавать слабые признаки жизни Интернет. На первом же ожившем сайте было написано, что благодаря нечеловеческим усилиям системных администраторов удается восстанавливать локальные сегменты сети. Связь через спутники исключена, и весь трафик идет совершенно неоптимальным путем – через радиорелейные линии, через телефоны, неучтенные кабеля и прочее. Но постепенно начинает работать. И на каждом доступном сайте объяснения, почему нет связи с орбитальными средствами. Одно безумнее другого. Почему нет связи – понятно. Ведь все поломалось и, кроме того, все привычные средства связи исчезли. Крупные аппараты попадали на Землю, мелкие сгорели прямо на орбитах. Как на низких, так и на геостационарных. И никакие террористы тут не причем. И еще – крупными буквами: «Земля подвергается вторжению извне». И еще: «Все войска приведены в полную боевую готовность». Все войска – это наши или вообще – все? А пепси кончилась. Мне почему-то подумалось, что навсегда. Что уже не будет не только пепси, но и еще чего-то, очень важного. И ещё я подумал – почему моё сознание так легко и просто воспринимает происходящее? Почему я могу спокойно слушать новости, которые ещё вчера показались бы совершенно невероятными?

Обычный телефон работал. Хотя ни до Толика, ни до Сашки я дозвониться не смог. Ну конечно, они к вечеру приедут. До родителей я, естественно, дозвониться не смог. Хотя сотовые телефоны не работают через спутники и почему молчат, непонятно. Иве позвонить? Да нет её ещё дома. А нет, она уже дома!

– Ой, Андрей! Ты куда пропал? Ты чего распсиховался? Что за глупости! – Ива, по-моему, всерьез на меня обижалась.

– Ну, ты ведь сама ушла. Да и скучно мне было там. Одному.

– Ну что ты такое говоришь! У меня дела были. Я же должна была следующую игру обсудить. Я же хочу мастером попробовать!

– Мастером? В игре новой? А ты не знаешь, что делается кругом? – я не хотел говорить ни про мастеров, ни про игру.

– Нет, не знаю, а что делается? Я как приехала утром, так спала. Ты меня разбудил. А что делается?

– Да все спутники сожгли в космосе. Уже говорят, что вторжение на Землю, – я опять себя поймал на мысли, что ещё утром скажи мне кто-нибудь такое…

– Это ты игру новую придумываешь? – рассмеялась Ива. – Но тебе далеко ещё до мастера! Учиться надо. Мастер, он же должен все сам сначала пережить…

– Ива, а давай встретимся? Погуляем. Поболтаем.

– Давай, только не сейчас. Я ещё от игры не очухалась. Завтра, да?

– Конечно.

– Пока-пока…

Трубка пикала отбоем, а я думал, что я все-таки мнительный. Ну, нельзя же так! Я уже чуть ли не собственностью Иву считал. А ей тоже нужно общение и вообще…

Повесив трубку, я собирался пойти опять к компу, посмотреть, что в Интернете говорят о событиях. Но телефон сразу же заверещал веселым вызовом. Оказалось Толик – только приехал. Он уже был в курсе и видел все по телику. Он ещё в электричке от пассажиров узнал и про «Зарю», и про спутники. И хотя у Толика не было инета дома, о происходящем он знал не меньше моего. Впрочем, во вторжение он не поверил, или не захотел обсуждать и сказал, что у военных тоже есть средства все спутники завалить в миг. И, что, наверное, это все-таки террористы. И потом рассказал, как вчера поздно, когда я исчез неизвестно куда, был скандал. Ива почему-то поссорилась с Пыльцыным и потом зареванная полночи сидела возле нашей палатки. Но про меня не спрашивала. А я, дурак, шлялся где-то по лесу.

По телевизору выступал сам Президент. Он выражал солидарность соседней России в связи с гибелью экипажа «Зари» и Международной станции. И говорил о сплочении в борьбе с врагом, откуда бы он ни был. И что мы всегда и всюду… И ещё три кило разной ерунды. Но ни слова не сказал, кто же враг. Он говорил о том, что вся история человечества создала нашу цивилизацию, как систему высокоорганизованных институтов, которые невозможно разрушить. И наша цивилизация – это пример гуманности и взаимопомощи и, мы все как один и каждый тоже – как все. Я это слыхал уже раз десять от него. А потом позвонили родители и сказали, что сотовый у них отрубился, но они следят за событиями по радио и много народа и жарко. И чтобы я был осторожен, а то могут упасть обломки спутников. Я не понял до конца – они шутили или нет. Хотя к вечеру новости по телевизору стали уже более спокойными, и никто не говорил о вторжении. И действительно, что за чушь? А потом я спохватился и побежал в магазин через дорогу, почти перед закрытием купить хоть что-то съедобное. Там выяснилось, что все консервы раскупили. Я в шутку спросил про спички и соль. Оказалось, их тоже продали все. Откуда у людей такие инстинкты?

Среди ночи меня разбудила сирена. Я никогда раньше её не слышал так, чтобы на весь город, громко и безысходно. Она кричала как одинокий зверь, который понял, что он остался совсем один на земле. Взвыв несколько раз, сирена замолкла. Наверное, проверяли, работает ли. А мне стало страшно. Выплыл страх из детских кошмаров, безотчетный и такой – липкий и непреодолимый.

Глава третья

В десять часов утра ялтинские пляжи уже заполнены под завязку. Разделенные молами, уходящими далеко в море, они похожи на микроскопические государства. Каждый пляж – уникальное, на один день созданное, общество. Со своими законами и традициями. К этому времени уже закончены утренние схватки за место под солнцем, недалеко от среза воды установлены зонтики, обозначающие занятые удачливыми курортниками лучшие места. Все проблемы решены, пляж забит отдыхающими настолько, что добраться до воды, а тем более до пива на набережной, не наступив на чужую подстилку, невозможно. Но особых претензий к перемещающимся нет, все придаются отдыху и умиротворению.

Над пляжем царил покой. Ушлые ребята на моторных лодках катали самых смелых курортников на привязных парашютах. Остальные или купались, или, лежа на надувных матрасах, созерцали белёсый горизонт. Звенящая пустота безоблачного неба расслабляла и успокаивала. Поэтому, когда над морем на малой высоте пронеслось несколько военных самолетов, рев двигателей зло и тревожно ударил по ушам отдыхающих. Строй черных машин выглядел совершенно неестественно в этом утреннем покое.

– Наверно, сегодня авиа-праздник, вон, перехватчики резвятся, – один из пляжников проявил невиданную эрудицию. Впрочем, про авиа-праздник он придумал только что.

Истребители, или перехватчики, как назвал их все тот же знаток, не ограничились простым пролетом вдоль прибрежной полосы. Почти растворившись в жарком мареве за Медведь-горой, они вернулись в поле зрения, выскочив со стороны гор. Как раз на траверзе Ялты они перестроили свой порядок и плюнули в сторону Турции ракетным залпом.

– По мишени стреляют. Мастерятся, – произнес тот же курортник.

Куда и зачем они стреляли, на самом деле не знал никто. Через мгновение, словно в нереальном мире, ловкие истребители превратились в огненные облачка. Праздные наблюдатели не успели даже понять, что происходит. Над берегом зависла гнетущая тишина, так у человека, увидевшего что-то ужасное, но не имеющее к нему отношение, на миг замирает сердце.

В море, недалеко от берега, стали падать обломки. Пляжники, не отрываясь, смотрели вверх с надеждой увидеть купола парашютов. Но над морем все также парил только один, привязанный к катеру. И тут все увидели, как из-за горизонта, куда только что улетели ракеты перехватчиков, появилась группа летательных аппаратов незнакомых очертаний. Она шла низко-низко над морем без всякого звука и инверсионного следа. Движение завораживало и пугало одновременно. И был это скорее даже не полет, а пожирание пространства. Когда стая, мерно взмахивая короткими плоскостями, подлетела ближе, стало понятно, что таких аппаратов никто и никогда раньше не видел. Но было в этих летящих гигантах что-то чужое и злое, несущее смерть. Один из них протарахтел еле слышной очередью, как будто кто-то стрелял, накрыв пулемет подушкой. Висящий под развлекательным парашютом человек растаял кровавым туманом. Казалось, в тишине, повисшей над пляжем можно услышать звук рвущейся газеты за сотню метров.

Стая чужаков, словно в нарушение всех привычных законов аэронавтики, зависла над морем, словно присматриваясь к пляжу. Люди на берегу не могли оторваться от этого зрелища – жуткого и тревожного, словно играя с чужаками в гляделки. А потом черные аппараты пыхнули коротким пламенем, как из зажигалки. Пляж сразу отозвался – сначала криками боли, потом истеричными воплями, тех, кто не пострадал. Берег превратился в месиво камней и человеческих ошметков. Те, кто выжил в этой кровавой бане, ринулись к выходу. Обезумевшая от ужаса толпа сразу заблокировала лесенку, ведущую с пляжа на набережную. Страшные аппараты, приблизившись так, что было видно каждую царапину на обшивке, зависли над мечущейся толпой. И, подождав мгновение, короткими залпами уничтожили все живое на пляже. При этом казалось, что крылатые машины выполняют какую-то простую, и обыденную работу. Спокойно и без эмоций. Один из них чуть отвернул в строну и огненным плевком разнес большого надувного чебурашку, сиротливо покачивавшегося на розовой волне, на границе пляжа и моря.

Ударный авианосец Третьего Тихоокеанского флота США «Миссисипи» срочно отрабатывал процедуры перехода к боевому дежурству в особый период. Кроме того, офицеры и специалисты переключались на полную автономию сбора разведданных. Все системы навигации должны были отныне полагаться не на спутниковое глобальное позиционирование, а на данные собственных приборов. Хорошо хоть АВАКСы, кружившие высоко в небе над зоной контроля «Миссисипи», пока обеспечивали информацией. Несмотря на неимоверно сложную задачу, требовавшую полной отдачи от технического персонала, в отсеках корабля царил порядок и тишина. Шла большая напряженная работа, она была расписана до самых мелочей в заранее вызубренных инструкциях и уставах.

Тем более неуместным на этом фоне прозвучал сигнал тревоги. Что ещё? Кому понадобились тренировки в такое время? В то, что тревога была не учебная, мало кто верил. На самом деле, на авианосце не было ни одного человека, знакомого с настоящей, именно боевой, тревогой. Все, чего опасались последние годы – это атаки террористов-смертников на утлых суденышках. Но не в центре же океана, где до любого берега идти и идти? Для стороннего наблюдателя корабль наполнился суетой и неразберихой. Но на самом деле каждый знал, что ему делать. Забегали матросы и обслуга, из недр многопалубного трюма на палубу стали, как гильзы из затвора, выскакивать боевые машины со сложенными крыльями. Палубные тягачи немедленно растаскивали их по штатным местам. В кабинах уже сидели пилоты. А под развернутыми крыльями люди в оранжевых жилетках прилаживали на подвесках всю необходимую в таком случае смертельную ношу. Но пока никто ничего не понимал. Да и понимать и не требовалось. Важно уложиться в нормативы. Через некоторое время кажущаяся суета прекратилась. На палубе стоял грозный строй боевых самолетов с полными баками и боекомплектами. Все ждали, что сейчас капитан поздравит с успешным выполнением норматива и даст команду сворачивать технику, а экипаж в душе помянет капитана и его учения нехорошим морским словом. Капитан действительно обратился к команде незамедлительно.

– Уважаемые господа. Это не учебная тревога. Системы дальнего обнаружения показали, что в нашем районе находится неопознанный объект стратосферного базирования. Президент отдал приказ всем средствам стратегического сдерживания перейти к полной готовности отражения агрессии, если таковая будет проявлена. Аналитики выясняют происхождение объекта. Сам объект на сигналы не реагирует, принадлежность не сообщает. Возможно это гигантский аэростат русских, потерявший управление. Но призываю всех оставаться бдительными, находиться на местах согласно расписанию и ждать указаний.

Указания долго ждать не пришлось. От странного объекта отделились два небольших летательных аппарата и взяли прямой курс на авианосец. Звено перехватчиков смогло только сообщить, что ничего подобного раньше не наблюдали. И исчезло из эфира. Системы дальней противоракетной обороны флота оказались бесполезными. Агрессоры, не нарушая синхронности строя, ушли от ракет ловким маневром. На корабле только успели понять, что маневры эти сопровождались невероятными, невозможными ускорениями. Но авианосец смог защитить себя, не зря он был гордостью флота. На ближних подступах к кораблю в дело включились скорострельные многоствольные пушки малого калибра. Они работали под полным контролем компьютера, связанного с радарами. Рявкнув короткой очередью, пушки повесили на пути чужих облако вольфрамовых микро снарядов. Небо стало непроницаемым для неведомых аппаратов, превратив их в пыль. Это было хорошо видно с палубы авианосца. А в приборных отсеках корабля прозвучало совсем нештатное, громкое «ура!». Никто не сомневался в мощи «Миссисипи». И не успел усомниться. В небе над океаном вспыхнула белая полоса. Она соединила громаду, висевшую в стратосфере, с «Миссисипи». Казалось, для луча расстояние ничего не значило. Коротко прочертив по палубе, луч аккуратно разрезал корабль на две половинки. Через полчаса только мусор на воде напоминал о том, что лучший в мире авианосец был здесь совсем недавно.

Сержант Владимир Настоящев делал дембельский альбом. Хотя до приказа оставалось больше четырех месяцев, но такую ответственную работу надо было начинать заранее. И главное – правильно приделать на плотную обложку альбома самое дорогое – чеканный барельеф танка Т-112. Настоящеву очень повезло с этим барельефом. В последний призыв, когда прибыло пополнение, Владимиру удалось первому выяснить, что Мусса Капишев – доходяга из Осетии, был на гражданке чеканщиком. Делал сувениры для туристов. В общем – Мусса сделал первую чеканку для Настоящева, а очередь к мастеру уже выстроилась ого-го! Танк был как настоящий, правда ствол орудия торчал не совсем правильно, и Настоящев даже съездил по рылу Капишеву для начала, но тот объяснил, что все дело в перспективе. Ну – пенделя дать салаге всегда надо, тем более мог бы сразу сказать про эту перспективу. Но потом Мусса совсем исправился – он на борту танка даже сделал правильный номер – именно его, Настоящего, машины. За это Настоящев даже пообещал, что когда они будут вместе в наряде, Мусса может дрыхнуть, сколько захочет. Если Мусса, конечно, сделает ещё дембельский поезд из фольги, для последней страницы альбома. Аккуратно разгладив медную картинку, Настоящев убрал остатки клея, чтобы обложка была совсем классная, как на фабрике деланная. Альбом Владимир запаковал в специальный пакет, чтобы не отсырел и завернул в кусок черного холста, который ему как-то подарил каптер в знак дружбы. И тут взвыл сигнал тревоги. Настоящего никто не предупреждал, что будет тревога. Он же не салабон какой-то, и про все учения знал заранее. Через мгновение, проклиная всех и вся, он уже мчался к боксам, выполнять отработанные за долгие месяцы службы свои штатные функции командира танка. Выстроившиеся у своих машин экипажи, ждали обычной процедуры – комдив должен был похвалить лучших, накостылять худшим и отдать приказ вернуть машины на места. Однако этого не произошло. Приказано было маршевой колонной следовать за головной машиной.

Боевой приказ получили одновременно Таманская дивизия, Шестая Тульская танковая армия и мобильные тактические войска ракетной обороны. Предполагалось, что силами объединенной танковой армады, переходившей в прямое подчинение министру обороны России, объект, совершивший несанкционированную посадку в районе Зарайска, будет взят в тройное кольцо. Четвертое кольцо должны были составить средства залпового огня. Ракетчики обеспечивали поддержку на дальних подступах. Строгий приказ требовал огня не открывать, на провокации не поддаваться и ждать команды. Объект поражал своими размерами. Как будто черный, матово лоснящийся бункер диаметром в десяток километров возвышался там, где ещё вчера было никому неведомое село Посторки. Войска, развернутые в считанные часы, застыли в тревожном ожидании. «Ждут переговорщиков» – пошел слух.

Экипаж сержанта Настоящева занял свое место в первом кольце. Отсюда даже и без оптики было хорошо видно эту лоснящуюся кучу. Словно кто-то насыпал среди поля гору асфальта и разгладил её, превратив в черную, гладкую тушу. Только асфальта столько много не бывает. После суточного стояния в кольце глаза у танкистов просто слипались. И хоть договорились спать по очереди, пользы от такого сна, в раскаленной на солнце машине, было мало.

С утренними лучами солнца стало чуть полегче. Помог шоколад, розданный экипажам и сваренный на тайном кипятильнике кофе. Настоящеву было уже наплевать, на то, что начальство учует запах нештатного напитка. Что-то подсказывало, что сейчас командованию не до кофе и не до строгого соблюдения устава.

Через триплекс мир вокруг казался слегка игрушечным. Словно в кино. В какой-то момент сержант уловил, что в этом мире что-то изменяется. Сначала громада объекта подернулась радужной рябью и пыхнула вокруг себя голубым пламенем. А потом, уже заворожено наблюдая, как порозовело, а потом потекло стекло триплекса, Настоящев понял – дембеля не будет.

Тройное танковое кольцо, собравшее в себе львиную долю бронетанковых сил России, оказалось бесполезным… На месте грозных машин остались бесформенные, оплывшие куски металла. Даже боезапасы не успели сдетонировать. Вторым ударом объект уничтожил все живое и неживое на расстоянии четвертого кольца. Одновременно был нанесен лучевой удар по всем стратегическим и тактическим объектам страны. Армия России была уничтожена за несколько минут. Впрочем, и с армиями других стран практически одновременно произошло то же самое.

А я просто спал. Окна моей комнаты смотрят во двор и по утрам никто, никакие городские звуки, не мешает мне спать сколько угодно. Плеснув в лицо водой, и почистив зубы, я постепенно пришел в бодрствующее состояние. Окно со стороны кухни выходит на старые районы. Там дома невысокие и видно небо далеко до горизонта. Я люблю, сидя на кухне с чашкой кофе, смотреть туда, в далекое небо. Красиво и спокойно. Мое сегодняшнее созерцание прервал рев истребителя, промчавшегося чуть ли не на бреющем полете. Я подскочил, стряхивая горячий кофе с джинсов, чтобы не промочить их насквозь. Да ведь все вчерашнее не сон! Не плод воспаленной фантазии после игры. Я пошел в другую комнату, туда, откуда видна была центральная улица. В сторону окраины тянулась бесконечная череда автомобилей, автобусов. По тротуару, сплошным потоком, как колона на демонстрации, шли люди. С сумками, рюкзаками, некоторые с маленькими тележками, и все в одну сторону. И ничего праздничного или тожественного в их движении не было.

Телевизор тревожным голосом передавал сообщение комитета гражданской обороны. Именно голосом. На фоне неподвижной картинки с изображением букета цветов. Комитет призывал граждан сохранять спокойствие и выполнять инструкции и указания уполномоченных лиц. Кто такие уполномоченные, не объяснили. Кроме того, сказали, что поддаваться провокационным воззваниям так называемого «Комитета спасения» об эвакуации населения из крупных городов нельзя и что комитет этот – политические спекулянты. Я ничего не понимал. Потом выступил Президент. Что-то часто он стал выступать. Он долго и нудно бормотал про навеки избранный европейский путь развития и про то, что мы – это не наш сосед. Что мы совсем даже наоборот, про истоки цивилизации и потом ляпнул, что наша страна открывает дружеские объятия для гостей планеты и что отныне мы вместе пойдем к процветанию гуманности и демократии и потом ещё какую-то ерунду.

От этого популистского бреда, подавляющего психику как взгляд удава, меня оторвал телефонный звонок. О, Сашка!

– Андрюха, ты что там? Надо валить! Поехали со мной, к моим родичам в село. Там никто никого не тронет, – Сашка тараторил с истеричными нотками в голосе. Он, конечно, паникер. Вечно перед сессией трясется.

– Слушай, я только проснулся. Я не понимаю что там? Спутники на голову падают? – я говорил почти правду. Что-то я уже понимал.

– Да ты что? Радио не слушаешь? В Штатах половина крупных городов сожжена. От Москвы только башня Останкинская осталась! – Сашка перешел на крик. – Они же и наш город разнесут! Они все войска на Земле уничтожили в два часа!

– Да кто они? – я мог бы и не спрашивать.

– Ну не придуривайся! Весь вечер вчера передавали. Инопланетяне прилетели. Ладно, не валяй дурака. Через час на автозаводе, возле метро. Жду.

Да никуда я не поеду! Вон родители вернутся из отпуска, так что я им, записку оставлю? «Уехал в эвакуацию». Дурь какая-то. Тем более, в стране нашей никаких армий нету. Только милиционеры, как тараканы, развелись, да и то последние дни ни одного не видно. И презик наш распрекрасный, вон заявил – «С распростертыми объятиями». Мало, что придурок, а понимает, с силой лучше не спорить. Я опять поймал себя на мысли, что рассуждаю категориями, которые ещё вчера показались бы просто плохим фантастическим романом. Кстати, Толик, он-то все знает наверняка, не зря его отец в Госбезопасности работает. Позвонить надо.

Толик мне спокойным, даже слегка поучительным голосом рассказал последние подробности. О том, что наше руководство, после того как российские истребители спровоцировали конфликт в Ялте, объявили о полном несогласии с действием Российских властей, о том, что от Китая осталась просто мокрое место, о том, что сейчас готовится церемония встречи гостей, и страна наша теперь чуть ли не центром земной цивилизации стала. И о том, что есть мнение, что наступают новые прекрасные времена. Я сначала не понял, что так больно царапнуло меня в его рассказе. Конфликт в Ялте. Что за конфликт в Ялте?

– А нету теперь Ялты. Один домик с башенкой возле обломков фуникулера торчит, – Толик со злорадством сообщил мне об этом. Ну конечно, ему в Ялте как-то в ухо дали, вот он успокоится и не может.

– Толик, у меня там родители…, – я почувствовал, как все начинает плыть у меня перед глазами.

– Ну, не знаю. Ты должен понять, шансов мало. Сейчас надо…

Я бросил трубку.

Сотовый телефон родителей не отзывался.

В Интернете я нашел сайт. Там вывешивали списки погибших в Ялте. И ещё что-то вроде доски объявлений – кто кого ищет. Там я нашел маленькую заметку:

«Андрюша, с нами все в порядке, родители». И все – ни от кого, ни кому. Так похоже на моих. Наверное, действительно, все в порядке. Мне стало легче.

Глава четвертая

Для встречи на центральной площади города строили праздничные трибуны. Чужих называли «сентаирами». Причем никто так и не смог мне объяснить, почему. Последние два дня в мире все было относительно спокойно. Уничтожив практически все военные объекты на Земле, чужие затихли. Высадившись в разных местах, они затаились своими черными холмами по всей планете и ничего не предпринимали. А у нас почему-то решили, что для них надо организовать прием. Из всяких железных трубок и досок соорудили нечто вроде амфитеатра. Даже сценарий написали. Как будут члены правительства приветствовать сентаирских гостей. А потом пройдет концерт народных коллективов на сцене, внутри этого самого амфитеатра. Сцена красивая, с кучей поперечных труб, на которых были установлены прожектора. И лазерное шоу обещали. Правда, в магазинах так ничего из еды и не появилось. Но на базаре можно было ещё что-то купить. А мне много и не надо. От родителей вот вестей все не было. Но мне, в милиции, куда я пытался обратиться, сказали, что там сейчас работает комиссия, развернуты госпиталя, и, кроме того, число жертв преувеличено, но до полного окончания расследования никто домой не вернется. Чтобы я не дергался и не беспокоился понапрасну. И что у них и без меня хватает…

Телефон Ивы не отвечал. Она могла, как многие другие, уехать из города. Сашка мне звякнул потом, уже перед самым отъездом. Обозвал беспечным ослом. А Толик совсем куда-то пропал. Ну, он всегда деловой был. Небось, пригласительный билет на встречу добывает. Точно, в правительственной ложе будет.

Однажды позвонила Алка – та самая Эмаль. Звала в бар пойти. Можно подумать… Никуда я не пошел. Сказал, что готовлюсь к приему чужих. В общем, несколько дней прошли в каком-то вязком ожидании. Интернет не работал, по телевизору показывали народные танцы с саблями и пиками, очевидно для того, чтобы продемонстрировать сентаирам наше миролюбие. На улицах было пустынно. Чиновники из всяких правительственных контор бегали бледные и невменяемые. Впрочем, невменяемые они были всегда. Однажды в подъезде я встретил самого Саламовича. У нас в доме жил министр. Без портфеля, но все-таки министр. Он поздоровался и спросил, как жизнь у юного студенчества. На мой ответ, что нормально и оптимистично, он сообщил, что в будущем мы будем опора всему, и что вот-вот на Земле настанет полное процветание. Заладили все как один – процветание, процветание… Уже много лет идем к процветанию. И все дальше от него. Наверное, так разогнались на этом пути, что проскочили в самом начале и не заметили.

А потом наступил день встречи. С утра по радио и телевизору сообщили, что от объекта, ближайшего к нашему городу вылетела целая эскадра аппаратов, и что они кружат над городом, и власти призывают все население страны приветствовать наших небесных братьев. Также объявили, что все правительство и лично Президент находятся на месте встречи, на празднично украшенных трибунах. И работают все радиостанции и центральное телевидение. Телевидение действительно работало. Показывали ту самую площадь с амфитеатром. В правительственной ложе, как обычно никого не было, высшие чиновники заранее не приходили. Зато места на трибунах были заполнены веселой толпой. Я даже постарался Толика высмотреть, но там сидели в основном какие-то мордатые бонзы от власти и бизнеса. Кто же еще мог так в жаркий день вырядиться? Я не стал пялиться в ящик, попытался убрать в квартире, вдруг родители скоро приедут.

Я почти сложил газеты, как в телевизоре раздались возгласы и заиграла громче музыка. Народ на трибунах захлопал – в центральную ложу вошли наши власти. Потом камера развернулась в сторону неба. Там летели аппараты сентаиров. Было в этом полете что-то завораживающе и ужасное. Аппараты с трудноуловимыми формами, казалось, прилетели из полузабытой и страшной сказки. Обтекаемые фюзеляжи и плавное движение округлых прозрачных крыльев… Они выглядели как силовые поля в фантастическом фильме. Взмахи крыльев у всех трех аппаратов были синхронны. И похожи на движения морских чудовищ в темной бездне, изгибающих крылья-плавники спокойно и зловеще. Без каких-либо маневров аппараты приземлились в центре амфитеатра. Откинулись верх боковые люки и из них на арену вышли обычные люди. Одетые почти нормально. Пиджаки с повязками на руках, высокие шапочки с козырьками. В руках обычные, старомодные винтовки. Никакие это были не чужие. Они быстро организовали редкий строй вокруг летательных аппаратов и внимательно уставились в никуда. Камера развернулась и показала нашего президента хлебом-солью в руках, вместе с премьер-министром и ещё каким-то шишками. Он шел, явно побаиваясь, по направлению к цепи вооруженных людей. Они, впрочем, на него не реагировали.

Из люка одного из аппаратов вышел ещё один человек. Было в его движениях и взгляде что-то такое, что стало сразу понятно – он главный, а те в цепи – так, охрана. Спокойные движения. Никаких повязок или кепочек. Никакого оружия. И орденская планка на твидовом пиджаке. Президент оценил обстановку, остановился возле оцепления и повернул радостно улыбающееся лицо в сторону этого человека. Тот сделал краткое движение рукой, цепь разомкнулась, как бы приглашая гаранта со свитой. Но у того был свой сценарий приема. Он остановился и начал речь, которую было хорошо слышно всем. На лацкане президента висел микрофон.

– Дорогие наши звездные братья. Я, как президент страны, от имени моего народа и нашего правитель…

– Кто, кто ты? – сентаир перебил президента. И его голос был слышен всюду и четко. Говорил он по-нашему совершенно чисто, без малейшего акцента и, мне показалось, с издевкой.

– Я, президент страны, рад…, – опять начал свой спич наш.

– Здесь нет стран и президентов. Здесь наш форпост. А неавторизованное присвоение власти карается по закону, – чужой отдал короткий приказ, который был слышен только охране. Несколько человек из оцепления, казалось, с ленцой подошли к президенту и скрутили ему руки назад. Охрана высших лиц, стоявшая неподалеку, даже не попыталась помочь – они видели, куда направлено оружие оцепления. Хлеб-соль упали на землю. Президента и премьер-министра волоком потащили к сцене, где в тупом изумлении стоял ансамбль народного танца. Потом из своих летательных аппаратов люди с повязками притащили веревку, ловко перекинули её через трубу над сценой и также ловко надели на шею президенту и премьеру петли. И столкнули их с края сцены. При гробовом молчании тысяч людей тела повешенных судорожно задергались. Но ненадолго.

Тишину прервал спокойный голос чужого.

– Я рад приветствовать местное население от имени нашей цивилизации. Мы надеемся на сотрудничество и понимание целей нашей деятельности. Нарушение законов будет наказываться. Мы не жестоки. Мы создаем порядок. Те, кто будет преданно сотрудничать с нами, будет обеспечен всем необходимым. Идите домой и трудитесь.

Сказав это, он спокойно повернулся ко всем спиной и скрылся внутри своего аппарата. За ним потянулось оцепление. Один из этих, с повязками, перед тем как войти, оглянулся как раз в камеру. Толик, мой приятель.

Уже давно исчезла картинка в телевизоре, он просто шумел и рябил серо-черным, а я все сидел и смотрел в одну и ту же точку на экране. Что же произошло? Почему никто и не шелохнулся, чтобы защитить президента от чужих? Хоть он и полный придурок, конечно, но все равно… И почему там Толик? И вообще, что за люди прилетели? Или это просто хорошо разыгранная комедия государственного переворота? Хотя, какого, к черту, государственного? Вон уже – многих государств и нет вообще.

Глава пятая

Жизнь вокруг менялась стремительно. И самое ужасное – перемены не вызывали ни у кого ответной реакции, как будто происходящее вокруг было обыденным и естественным. Навсегда замолчали телевизоры. Пошумев слегка, исчезли радиопередачи. Интернета не было и подавно. Телефон сначала еще работал как-то, но и потом тоже только гудел в ответ своё длинное «ля». Не было никакой видимой смены власти. Выяснилось, что та охрана с коричневыми повязками на рукавах и в кепочках – это никакие не чужие, а наши, согласившиеся работать с пришельцами. Сентаиры предложили им сотрудничать, и никто не отказался. А что оставалось делать? Это мне Толик рассказал. Он приходил ко мне в гости. Не было никаких сил ни спорить с ним, ни объяснять ничего. Да и вправду, какой у него был выход? Приехали, говорит, за ним ночью и поставили перед фактом – ты выбран для сотрудничества. А вообще, говорил Толик, они нормальные люди. Только порядок любят. Я вяло делал вид, что слушаю его, а сам вспоминал старое забытое слово – «полицай». А ведь так все и было. Если верить учебникам и старым фильмам. Но ко мне вот никто не приходил. И ничего не предлагал…

Потом на домах повесили объявления о том, что моторными транспортными средствами разрешается пользоваться только при наличии письменного разрешения от властей. Соседский Вовка рассказывал, что он видел, как полицаи на центральной площади какой-то фиговиной просто сжигали всех, кто появлялся на машинах. Вместе с машинами.

Я, вообще-то, ожидал, что объявят комендантский час. Ну, как пишут в книжках. Но никто ничего не объявлял. Да и пришельцев этих крайне редко видели. Иногда по улицам проплывал, именно проплывал, не касаясь земли, экипаж сентов. Эти экипажи стали называть транспОртерами. Именно так, с ударением на «о». О пришельцах напоминали только полицаи на улицах. Полицаев не любили. Мне казалось, что это я придумал такую кличку, но так их называли все. Естественно, за глаза. О том, что кто-то хоть как-то сопротивляется этой новой системе, я не слыхал.

Однажды вечером ко мне пришёл в гости Саша Сотников. Великий маг Донгур. Как давно это было. Как хорошо было тогда. Сашка пришел с бутылкой портвейна. «Из старых запасов» – сказал он. И ещё он рассказал, что не может найти никого из друзей. Ну, в общем, как и я. Оказывается, как просто было разрушить наш мир. Уничтожить весь транспорт, средства связи и вот – готово. Сотников рассказал, что пешком тоже никуда нельзя добраться. Для перемещения между населенными пунктами нужен специальный пропуск. Между городами стоят блокпосты с полицаями и всех, кто без пропуска, уничтожают. Что-то эти новые власти никаких других способов общения, кроме смертной казни, не находят.

– Саш, а вот я ещё ни разу не слыхал, чтобы эти, ну черт, имечко у них – сентаиры, ну в общем сенты, сами кого-то прихлопнули, – я давно думал об этом, просто не с кем было обсудить. – Почему так наши стараются?

– Ну, кто их знает. Наверное, у них выбора нету? – Может, он и правильно говорил, может и есть ситуации, когда от тебя ничего не зависит. Только все равно не люблю я, когда говорят – «выбора нет». Я так думаю, что выбор есть всегда.

Портвейн шел на редкость хорошо. Если честно признаться, никогда не проводил вечер так – с приятелем, за долгим разговором. Обычно большие компании, суета, смех и анекдоты. А тут… Хороший получился вечер.

– Слушай, – я почему-то боялся задать этот вопрос, – ты как думаешь, это навсегда? Неужели никто не станет с этим сентами бороться?

– Да как с ними бороться? – Сашку, видимо, тоже этот вопрос мучил. – Поезда под откос пускать? Так нет поездов. А леталки как ты свалишь? Да и ты этого сента хоть раз в лицо видел? Всё наши, родимые.

– Слушай, а может, эти сенты не такие уж и страшные? Может, это просто перегибы на местах? – Я схватился за очевидную мысль. – Ну, дали власть этим, полицаям. А они и рады стараться.

Тут Саша сказал нечто такое, что я никак не ожидал от него услышать.

– Вспомни прошлую войну. Вся вина на фашистах. Они звери были. Но самые страшные зверства были сделаны не их руками. Всегда найдется тот, кто будет зверствовать больше зверя-хозяина. Он будет зверствовать ради собственных животных желаний с руками, развязанными его зверским хозяином. И потом скажет – я выполнял приказ, и у меня не было выбора. Или там – я специально с этими связался, чтобы свою страну защищать от тех. Оправданий можно много придумать.

Что-то часто я слышу о выборе в последнее время. Но мне-то как раз и не из чего выбирать.

А утром было опять тревожно. Я не хотел сидеть дома, вот так, как какая-то мышь под веником. Сходить, что ли в университет? Понятно, что вряд ли кто-то там появляется на занятиях, но может встречу приятелей.

Ничего интересного в университете я не узнал. И никого из знакомых не встретил. Возле запертых входных дверей скучал полицай. Ему, видать, наосточертело ходить туда-сюда и он устроился рядом на лавочке. Интересно, эти сентаиры от всех требуют порядка и строгости, а вон гляди – полицай, как все полицаи – из наших, а ему позволено не по уставу сидеть. Или может, у них устав такой? Вообще, я не очень в этих уставах разбирался, несмотря на два года военки в универе. Чушь собачья.

– Извините, – вежливо спросил я, – вы случайно не знаете, кто-нибудь из администрации будет сегодня?

– Нет, все закрыто на реструктуризацию, – вяло ответил полицай. – Иди домой.

Домой так домой.

Я шел, ловя себя на мысли, что бреду также вяло, как и все остальные прохожие на улице. Казалось, после того, как запретили транспортные средства, на улицах не стало больше пешеходов. Даже меньше. Все куда-то одинаково угрюмо бредут. Тащат какие-то тележки с барахлом и едой. Вон сосед говорил, что, несмотря на переходный период, практически исчезла преступность. Да, знаем, как она исчезла. В прямом смысле слова. Говорят, что за переход улицы в неположенном месте – казнили. Порядок есть порядок. И разговор у этих короткий и однозначный. Хорошо, я живу недалеко от университета. Дошел домой за полчаса. Есть охота, а у меня осталось немножко гречки, и масло есть подсолнечное. Почему мне гречка раньше не нравилась? А дома ждал сюрприз. У подъезда стояли два полицая с автоматами наперевес. Я заметил, что им уже автоматы стали доверять. Напротив полицаев на тротуаре перед парадным стояла кучка жильцов. Министр-сосед размахивал руками и что-то объяснял остальным. Я не стал его слушать, а подергал за рукав Вовку – приятеля с пятого этажа. Он стоял рядом со своим старшим братом Алексом и хмурился.

– Вов, тут что случилось? Почему не пускают?

– Вот, приехал патруль полицейский и всех выгнал. Говорят, дом отдается под нужды властей. А Саламович вон говорит, что это какая-то ошибка и требует, чтобы представители командования приехали.

– А те что? – я все-таки надеялся, что ничего плохого не произойдет.

– Сказали подождать пять минут. Вот уже полчаса ждем.

И вправду, скоро приехал транспортер сентаиров. Остановившись у тротуара, он просветлил свой купол. Внутри было пару полицаев и начальник. Из этих, не наших. Я подумал, что впервые вижу сента так близко. Да и вообще, впервые. Телевизор не в счет. Полицай у двери прижал рукой наушник рации, чтобы не мешал галдеж Саламовича. Потом громко сказал:

– Так, всем пройти во двор. С вами будет беседовать начальство.

Соседи устремились во двор. Двор у нас удобный, закрыт со всех сторон и тихий.

Вслед за нами в арку тихо вплыл транспортер. Он так и оставался с просветленным куполом. Говорили, что в этом случае те, кто внутри, не защищены силовым полем. Видать, они ничего уже не боятся. Из кабины транспортера вышел сент. Впрочем, полицейские стали у него за спиной, и ему уж точно нечего было бояться.

– Я понимаю важность ваших беспокойств, и поэтому решил лично приехать по вашей просьбе. Начинается новый этап мелиорации вашего местообитания. В этом строении, где вы жили, теперь будет располагаться госпиталь для людей. Мои соратники будут проходить здесь лечение и реабилитацию. Вы, как элементы без определенного места жительства, будете обеспечены властями всем необходимым.

Тут Саламович не выдержал и перебил чужого:

– Извините, я не нуждаюсь ни в чем, мне как депутату здесь представлено жилье. Зачем меня обеспечивать?

– Вы депутат чего? – спокойно спросил сент.

– Я депутат народного парламента, – сообщил министр гордо.

– А, тогда, пожалуйста, отойдите в сторонку. Естественно, этот вопрос мы обсудим с вами подробно. Остальные детали присутствующим сообщит наш человек.

Полицай, который вылез вместе с этим из транспортера, вышел чуть вперед, откашлялся и начал читать по бумажке:

«В соответствии с восстановленным порядком, граждане без определенного места жительства должны пройти социализацию. Граждане до двадцати пяти лет направляются в лагеря трудовой коррекции».

Тут его перебил Алекс, Вовкин брат:

– А если я не хочу ни в какой лагерь? Я может, в деревню поеду жить.

– Не хотите, не надо, вас никто не заставляет. Вон, станьте рядом с министром вашим, – махнул рукой в направлении Саламовича полицай.

Алекс пожал плечами и спокойно перешел ближе к министру.

– Далее, – вернулся к бумажке глашатай, – лица старше двадцати пяти лет отправляются в лагеря санации. Там вы тоже пройдете социализацию, но в соответствии с вашим возрастом. Всем находиться здесь. В течение часа вы будете отправлены по местам дислокации.

Полицай кивнул начальнику – сенту, что, мол, все готово. Сент уже собрался исчезнуть внутри транспортера, но потом на мгновение задержался.

– Вы все должны в конце концов понять, что порядок есть порядок. И если мы вам предлагаем что-то, то сомневаться не стоит. Пусть для вас это будет уроком. Что-то вы их плохо учите, – и кивнул так, безразлично, полицаю.

Полицай передернул затвор автомата и короткой очередью прошелся в сторону Алекса и министра. Только Вовка заорал как сумасшедший:

– Нет! – и кинулся к брату.

А полицаи и этот их, начальник, спокойно уселись в машину и уплыли со двора. Правда, чуть притормозили, и высунувшийся полицай приказал:

– До приезда транспорта чтобы тут все чисто было! А то знаю вас, свиней. За собой не убираете никогда.

Все смотрели, как тихо плакал Вовка. А сосед из шестнадцатой квартиры пошел к дворнику за лопатой.

Через час-два прикатил простой крытый грузовик, и приказали «всем, которые до двадцати пяти – грузиться!». Нас было всего двое. Я и Вовка. Дочки министра давно умотали куда-то в село. Или ещё куда.

В глубине кузова сидел сонный полицай. Ему даже и оружия не дали.

– Скажите, а что такое лагеря санации? – я не понимал, почему все старше нас, должны ехать в другое место.

– Ха! – полицай мерзко осклабился. – Санация – это санация. В камеру и газ. Как тараканов.

Глава шестая

Мы едем уже примерно три часа. Сначала в грузовике был только я и Вовка. Он как сел на скамейку, отвернулся носом к тенту, так и не оборачивался все время. По пути мы пару раз останавливались. К нам подсаживали пацанов, таких же, как мы. И полицаев, уже вооруженных. Вот теперь нас полный кузов. А куда везут, непонятно. Среди тех, кого подсадили позже, я не знал никого. Странно, а девушек они отдельно везут? Наверное, эти лагеря не так, как пионерские, устроены… Хотя, почему бы и нет? Вот, мы на картошку после первого курса ездили… И работали, и жили лагерем вместе, все было в порядке. Почему бы и социализацию так не устроить? Правда, после того, что произошло, после слов полицая о лагерях для старшего поколения, мои размышления могли показаться горячечным бредом. Или беспомощной попыткой надеяться на лучшее.

Один из тех ребят, кого подсадили позже, был какой-то слишком шустрый. Начал сразу командовать, говорить, что он бывалый, и стал сгонять меня с места, чтобы сесть поближе к борту. Он вроде с друзьями сел своими. Не хватало устраивать разборки прямо в кузове, тем более, всем было до лампочки, а надеяться на помощь Вовки я не мог. Ему не до меня было. Ну, пусть сидит этот, как его называли – Витек, под самым бортом. А он не просто так хотел устроиться. Вытащил нож и незаметно для полицая проковырял дырочку в тенте. Чтобы смотреть, где едем. Этот Витек сразу глазом приник к дырке и давай комментировать. Глупость нести всякую типа: «А вон телка какая по улице топает, сюда бы её, мы бы тут». Громко так и глупо. Ну, полицай и услышал. Ничего не стал делать, а в рацию свою что-то сказал. Водителю, видно. Машина остановилась, оказалось, что мы уже за городом и никаких телок, разве что коровьих, быть не могло. Полицаи выгнали всех из машины и приказали построиться. Прямо, как в армии. В шеренгу по двое. Мы потолкались, так, бестолково, но построились. И тот, который в кабине сидел, приказал этому Витьку выйти из строя. Он вышел и стал сразу говорить, что он ничего такого не делал, что дырку проковырял другой, который до него сидел там. Даже на меня кивнул. Но на его слова охранники не обратили никакого внимания. Полицай злобно объявил, что главная задача новых властей, научить нас, быдло, порядку и уважению к закону и порядку. И что на первый раз нас прощают, но мы должны знать, что соблюдать порядок должны все и все должны следить за порядком. И потом застрелил Витька. Просто подошел, приставил к его виску дуло пистолета и выстрелил. Спокойно так. Ну, они все спокойные. Выстрелил и сразу отскочил в сторону. Из раны струя крови, как из крана, в его сторону хлынула. Он даже не посмотрел, как тот упал. И опять обратился к нам, что если ещё будет нарушение дисциплины и порча имущества, то будут наказаны все, кто находился рядом. И приказал закопать нарушителя. Хотя, он уже не был нарушителем. Он трупом был. А копать было нечем, пришлось какие-то палки подобрать, и ковырять ими. Хорошо, земля была мягкая, почти песок. А охранники наши в это время устроились возле открытой кабины грузовика и жрали что-то. Наверное, вкусное, но я ничего кроме легкой тошноты не чувствовал. А ведь с нами никого из сентов не было. Зачем полицаи так зверствуют? Они ведь вроде наши, наверняка еще несколько недель назад в метро ездили как все. Или на заводе каком-нибудь работали.

Мы сделали все вроде нормально. Ну, как это говорится… похоронили. И холмик такой, песчаный сверху. Но его приказали разровнять. Не знаю почему, может, чтобы не вызывать у проезжающих отрицательных эмоций. Пока мы возились, я подумал, а вот у меня сейчас в руках палка здоровенная, я могу ей запросто уложить ближайшего охранника, автомат его подхватить, остальные не успеют свои бутерброды проглотить, а я уже очередь по ним пущу. Я же помню, как таким автоматом пользоваться, на военке учили. И убежать от них в лес. Не может же быть так, чтобы никто, ну совсем никто на всей Земле не сопротивляется? Вон, в доме нашем госпиталь для сентов сделали. Значит, есть раненые, значит, что-то где-то происходит. Я даже застыл на мгновение, сжимая свой кол в руке. Но поймал Вовкин взгляд. Тот видно понял, что я думаю. И тихо так, без слов, одними губами прошептал – «Убьют». Он прав, живому – оно как-то легче. Пока, по крайней мере. А потом я еще понял. У охранника, который рядом стоял, не было рожка в автомате. Вот бы я и пострелял. Да и не убежишь далеко. Ну и побежал бы я? А остальных бы постреляли как цыплят. Или нет, как-то по-другому… Цыплят режут.

Потом мы опять, по одному с левого и правого борта, как нам приказали, вскарабкались в кузов и долго-долго тряслись в этом проклятом грузовике. Уже под вечер нам приказали выходить – машина остановилась на какой-то железнодорожной платформе. Там стоял небольшой состав. Локомотив и несколько вагонов. Я попытался посчитать, сколько их, но было лень. То ли пять, то ли шесть. Вагоны обычные, плацкартные. Нам приказали туда садиться. И заперли снаружи, сообщив, что если кто высунется в открытое окно, стрелять будут без предупреждения. Объяснили, что в первом вагоне – охрана и она будет беспощадна.

Мы устроились в вагоне на удивление удобно. Я сначала даже на нижней полке улегся, но потом понял – это не самая лучшая идея. Во-первых, каждый, кто проходил по вагону, а почему-то все постоянно шастали туда-сюда, задевал меня за ноги. Рост у меня не средний. Ну и совершенно ничего не видно в окошко. А мне очень хотелось почему-то смотреть в окно. Не знаю, но такое ощущение было, что… Ну, в общем казалось, что это очень важно – лежать и смотреть в окошко. А тот парень, который лежал на третьей полке, Игорь, он сразу представился, как только я его окликнул, согласился со мной поменяться. На третьей, багажной полке было не очень приятно, потолок прямо над носом. Но зато там никто не мешал, все хорошо видно в окно и даже появилось чувство, что я в таком, маленьком замкнутом мире. Рассмотреть, где мы едем, я не успел. Просто заснул.

Проснулся я, наверное, очень скоро. В вагоне свет никто не тушил, и этот тусклый свет тревожил, как в больнице. Я помню это ощущение. Мне гланды вырезали в десять лет. И вот в больнице, где я лежал, в коридоре все время свет горел. У дверей в палату верх был стеклянным и ночью этот свет мешал спать. Вот и сейчас в вагоне было тревожно, и мне казалось, что именно из-за этого слабого света. Почти все уже спали, никто не ходил по коридору, а свет горел. И от этого было неуютно. Поезд негромко постукивал на рельсах, не мешая слушать, как в соседнем отсеке кто-то рассказывал истории.

…. – Ну, она мне и говорит, Цупа, я тебя люблю, – рассказчик при этом хохотнул. – Ну, а я ей конечно, ну так трусики снимай, раз любишь.

Рассказ этого Цупы явно вызывал у слушателей нездоровый восторг.

– Ну а я потом сам пожалел, – продолжал тот же голос, – она-ш девочка, а оно-ш по живому, получается, знаешь как не просто.

Цупе вторили сочувственные восклицания пацанов. Ну конечно, сопляки про баб рассуждают. Ах, какие мы крутые, да какие мы опытные… А меня этот треп начал раздражать. Не интересно мне его слушать. А заткнуть – не хочется. Вон набилась куча народа – тихонько похохатывают, слушают. Неужели им всем только это интересно? Мир за несколько дней перевернулся и на тебе – их только враки про баб интересуют. Я отвернулся, но в окне совсем темно было. Как будто электричество существовало только в нашем вагоне. Блики на стекле не давали рассмотреть, что там снаружи, и я приник к стеклу лицом и ладонями закрылся. Все равно темно. Но зато не так слышно болтовню в соседнем купе. Слышно только, что в моем отсеке внизу тоже беседуют двое. Я вниз посмотрел – там Игорь с незнакомым, таким коренастым и мускулистым парнем разговаривал. Вернее, Игорь только слушал. Я тоже стал прислушиваться. Тот, мускулистый, рассказывал о ком-то – то ли о своем знакомом, то ли о родственнике, было не понятно, потому что я не слушал начала.

– Не, ты знаешь, он классно устроился. Главное, он типа и не ждал, а к нему приезжают вечером, так культурно, с понятиями, и говорят, это он мне потом рассказал, что мол, новым властям нужна ваша помощь. А Боб не дурак, и сразу спрашивает, сколько платить будете. Они ему – тысячу! И еще добавили – а вам не интересно, что за работа? Ну, он и говорит – мол, если в два раза больше положите – так и спрашивать не буду. Ну, они – такие нам нужны – честные, амбициозные и целеустремленные. Вот мужику повезло. У него и паек теперь, и пропуск куда угодно и форма! И право на оружие. Он не падла какая-то, он сам с понятиями, меня заранее предупредил, что в лагеря забирать будут. Я и не мандражировал и жратвы успел собрать. Так вот, Боб сказал, что в лагерях, если правильно себя вести, так вообще шара будет полная. Если старшим по десятке назначат, так и пайка двойная и если все пучком у тебя в десятке, так полгода всего там отработать и потом дают документы. Мне Боб обещал помочь. Эх, меня бы призвали сразу, не трясся я бы с вами тут. А я козел… дома не был.

Вот как все просто. И никаких сомнений у человека, и все знает. Мне этого жлоба внизу слушать было противней, чем того враля с бабами. Но не только я так отреагировал на его треп. Вовка, оказывается, тоже не спал. Он тихо сполз со своей второй полки взял этого бобова друга за грудки.

– Ты что, сука, в полицаи хочешь? Тебе этой мрази зад лизать захотелось? Может ещё и в команду расстрельную хочешь?

Вовка просто бешенный был, это даже в чахлом вагонном свете было видно.

– А тебе что, тебе что? – тот парень видимо очень испугался.

– А мне ничего! Я ненавижу предателей, и тебе, сволочь, морду сейчас расквашу, чтобы и не мечтал.

Я сверху просто свалился на Вовку и схватил за руку. Ещё чего не хватало. В вагоне нет охраны, но что потом будет? Рассказчик воспользовался Вовкиным замешательством и чесанул куда-то по вагону.

– Вова, не надо. Не надо с каждой мразью связываться. Ведь сейчас у людей какая каша в голове. Подожди, – это я уже сосем шепотом, – они еще получат. Не может все так паршиво кончится.

Вовка сначала пытался от обиды и мне в ухо заехать, но потом сразу обмяк, сел на лавку и заплакал. Просто так. У него же Алекс был последней опорой в жизни. Родители у него погибли давно в автокатастрофе. Они ехали по городу в машине, а грузовик налетел на них. Потом выяснилось, что водила грузовика пьяный был.

Я оставил Вовку, и пошел искать этого, сбежавшего. Он курил в тамбуре.

– Слушай, ты не бери дурного в голову, – я хотел сгладить ситуацию. Не то что примирить их, а просто прекратить стычку. Мне было противно, но в таком случае лучше договориться, чем утром увидеть, как и Вовка пулю получит в висок. – У него брата застрелили вчера днем. За нарушения сказали, вот он и злится.

– А пусть себя держит в руках! – злобно проговорил парень. – Да ладно. Проехали.

– Тебя как зовут? Меня Андрей, – мне надо было как-то закончить разговор.

– Юзик. Качан Иосиф, – слегка церемонно представился тот. И руку пожал. У него рукопожатие такое было, как будто он всю жизнь в руке сжимал трубу. Словно он не может разогнуть пальцы, и моя ладонь почти не легла в его. Не пролезла. Ладонь у него была, словно головка газового ключа – почти крюк.

– Ну ладно, Юзик, ты зла не держи, все срываются. Потом ещё поболтаем.

– Ну ладно, вмазать хочешь? – Юзик вытащил из внутреннего кармана куртки чекушку мутной жидкости, заткнутую место пробки скрученным куском газеты.

Пришлось глотнуть с ним для виду. Самогон. Б э э э…

В общем, заснул я только тогда, когда за окном засерел рассвет и стало понятно, что мы едем вдоль посадки и все время на север.

Глава седьмая

Разбудили меня крики и топот. Оказалось, поезд остановился на каком-то вокзале, и нам всем приказали выходить и строиться. Выскочив в толпе таких же, как я, сонных ребят, я вдруг понял – мы же на Киевском вокзале в Москве! Вот куда нас завезли! Если использовать термины нашего покойного президента – завезли в совершенно чужую страну. Да какая она мне чужая?

Построиться быстро никак не получалось. Все пытались занять какие-то особенные места рядом с уже появившимися новыми друзьями. А я – не знаю как, оказался рядом с Вовкой. Чуть правее, через пару человек от меня, стоял тот самый Юзик, Вовка делал вид, что не замечает его. Строил нас незнакомый, видимо здешний, полицай. Потом, как выстроились, он скомандовал «налево» и мы потопали на выход с вокзала. Я отметил про себя, что знаменитый дебаркадер не разбит и не разрушен. А кто-то говорил, что от Москвы мокрое место осталось. На привокзальной площади уже стояли громадные колонны таких же, как мы пацанов. Наш полицай долго и бестолково орал, но в итоге собрал из нас колону, по виду, как и все остальные, и отвел в общий строй. Потом полицаи собрались в кучу под вокзальным порталом и получили какие-то указания, судя по всему, от начальника поглавнее. Юзик сообщил, что нас сейчас поведут на Белорусский, мол, оттуда ещё надо поездом или электричкой. Вот, сволочь, всезнающий. Откуда он смог узнать? Хотя, если друг или брат полицай… Хотя такие все всегда знают заранее, что касается получше устроиться, или там лишний кусок урвать. И действительно, мы и ещё две других колонны «Должны достигнуть места дислокации на Белорусском вокзале и соблюдать порядок в пути» – объяснил пришедший с бумажкой в руке полицай.

Нас вели по широким утренним улицам столицы. Даже теперь, спустя столько лет после дезинтеграции страны, Москва оставалась столицей. Великим городом великой страны. И как-то не вязались улицы и здания, так знакомые по фильмам, по книжкам, с тем, что мы увидели. Пустые улицы. И посреди проезжей части, прямо по белой полосе, шагает наша колонна. Нас много, и всего три полицая с автоматами охраняют. Один впереди, другой сзади, третий посередине. А сил ни у меня, ни у кого другого, рвануть в сторону, заорать: «Бей гадов!» или ещё что героическое – нету. Непонятно почему. Впереди показалось странное здание. Я никак не мог вспомнить, откуда я его знаю. А потом понял. Это знаменитая гостиница «Украина». Сенты прошлись по ней лучом наискосок. Да так ловко, что верхняя часть со шпилем, почти не развалившись, съехала набок, как на санках. Только одна из башенок, украшавших её, рассыпалась. И гостиница сейчас была похожа на сюрреалистический бред архитектора-модерниста.

Как мы ехали потом, не помню. Болтуны вагонные поутихли, видимо уже жалели, что ночь не спали. Мне даже показалось, что бессонная ночь, каким то образом отняла форс у всех, кто так хорохорился в начале пути. А у меня форсу как не было, так и нет. Завалился на скамейку в электричке и просто сидел без мыслей. Было холодно, я все пытался запахнуть свою рубашку. Я ещё подумал, что здесь климат похуже, чем у нас. Но даже холод не помешал заснуть.

От электрички шли пешком. Опять в колонну и приказали – «шагать по шоссе». А сбоку шел один полицай с автоматом и ещё один чуть позади. А нас было, наверное, человек сто. Но никто опять не попытался ничего сделать. Да и что делать? Куда бежать? А может и вправду – полгода тут отмотать, научат всяким не нашим повадкам и отпустят? Документы дадут правильные. Стоит ли рисковать? Вот только, как родители узнают, где я, когда вернутся домой? А где-то совсем в глубине билась не очень смелая и не очень четкая мысль. Что нельзя подчиняться. И, что вот так и идут в рабство. Из свободного человека очень трудно сделать раба сразу. А потихоньку, по капельке, то, наверное, можно.

Пришли в итоге к гадким железным воротам с красной звездой на них. Когда ворота распахнулись, наша безмолвная колонна безропотно потопала внутрь. И ворота за нами закрылись также мерзко, как они и выглядели. Я понял, тут раньше какая-то военная часть была. Нас загнали сразу в зал, вроде клуба. Ну да, конечно военная часть – на спинках деревянных кресел всякая ерунда выцарапана типа «Тамбов-06» или ДМБ77. Надписи, знакомые по фильмам и рассказам тех, кто служил. Пришел ещё один полицай. Он видимо, тут был главный. Важный такой, и громадная золотая фикса на переднем зубе. Я услышал сзади шепот: «Смотрите, какое зубо». Потом этого полицая иначе как «Зубо» никто не звал. Он, Зубо, сказал речь. Что мы вроде как отбросы общества, но новый порядок сделает из нас настоящих людей. И что дисциплина – это пусть к свободе. Потом начали что-то вроде разделения по группам. Спросили – студенты есть? Нашлось девять человек. Ну, я, Вовка и ещё несколько – я их не знал. Нас сразу отправили в фойе. Там другой полицай сказал, что народ шибко грамотных не любит и к нам будет особое внимание. А потом тот, что в зале, привел Юзика! И сказал, что Юзик у нас будет старшим. Старший. Он же только после школы, видно. А дурак не по годам.

Потом нас отправили в баню, там выдали солдатские одежки. Хорошо, что новые. Но сапог не дали. Дали кеды, какие-то дурацкие. А после бани объявили, что сейчас будет обед. При этом сообщили, что обед будет праздничный. Наконец-то!

Радоваться, конечно, было нечему. Там такое в алюминиевые миски наваляли, что я не смог есть. Хлеб съел и потом компоту попил. Ну, наверное, это называлось компотом. Розовая кисловатая жидкость. Кстати, Юзик в столовую уже вел нас, как командир военный. Построил нас в маленькую колонну, бестолково, надо сказать, строил. В основном орал глупости всякие вроде «Идиоты ученые», «Шо, сволочи, зажрались, шевелись!». А в столовой, когда расселись, приказал всем есть за три минуты. А ему подали отдельную порцию. Не то овощное хлебово, что нам, а нормальное картофельное пюре и отбивную. Как в ресторане. Правда, в ресторане принято нож в правой руке держать, а вилку в левой. И не нанизывать всю отбивную на вилку и не чавкать демонстративно.

Ну, в общем, ничего страшного пока в этом лагере не было. Наверно, так в армии служба идет. Правда, жрать хотелось после этого «приема пищи» сильно.

После обеда объявили общий сбор. Привели всех на асфальтовую площадку и опять полицай, не Зубо, другой, читал нотацию о дисциплине и о всякой другой ерунде. И раздал наряды на работу. Ну, это он так сказал, – «сейчас состоится раздача нарядов на работу». Он вызвал к нему старших и что-то им вдалбливал, размахивая руками и заглядывая в мятую бумажку, которую вытащил из кармана. Мы оказались, как я понял, первой группой (они десятки группами называли), Юзик раньше всех вернулся в строй. Нас оправили делать профилактику периметра. Так назвал это полицай, а вслед за ним и Юзик. На самом деле – забор вокруг лагеря ремонтировать. Ничего сложного. Шли вдоль забора, как попадалась доска, прогнившая или сломанная, гвоздями прикрепляли (нам и молотки и гвозди доверили) и просто про жизнь разговаривали.

Да точно – ничего в этом лагере нет страшного! Вернее, мне было так безразлично после всего, что произошло в последние дни, да ещё спать хотелось так, что все вокруг воспринималось как в тумане. Забор, так забор.

Кампания вроде ничего, все ребята нормальные, Юзик этот, правда, держался поодаль. Он молотком не стучал. Он следил, чтобы все было хорошо сделано, и время от времени давал указания – там горбыль отошел, и что молоток держать козлы городские не умеют и так далее. Но так, не особенно злобно. Он казалось, слегка стеснялся. Вовка, тот, как обычно, старался держаться от него подальше.

Часа через два уже поперерассказывали все анекдоты, обсудили все возможные темы. Как у этих сентов движители на транспортерах могут работать и хорошо, что дождя нет. И тут Юзик тоже в беседу включился.

– Я вот что думаю. Ведь не может же быть, чтобы новые власти, хоть они, конечно, и сильные и, там, прилетели так, что не поймешь, на чем… Но вот неужели никто против них не выступает? – Юзик при разговоре этом смотрел в сторону, куда-то за забор, в лес. – Неужели так вот никто не попрет против?

– Ну почему, – я вспомнил про госпиталь в нашем доме, – вот…

Ой, как больно! Вовка, дурень, молоток прямо на ногу мне уронил. Он сразу заизвинялся, и даже руку мне подал. Я прямо на траву сел, так больно. А когда Вовка помогал мне подняться, резко так за руку дернул, прямо чуть лбами не стукнулись, и тихо шепнул: «Молчи, он же заложит». Я подумал, что я полный осел и, попрыгав, шипя от боли на одной ноге, продолжил:

– Ну почему, вот если власть справедлива, кто же будет сопротивляться? – а потом добавил: – а ты что, властью новой не доволен?

Юзик покраснел и громко сказал:

– Не останавливайтесь, ерунда осталась! До ужина должны успеть! Давай, быстрее, нечего тут трепаться. – Но глянул на меня ядовито.

На ужин опять дали какую-то гадость. Но после неудачного обеда я понял, что лучше съесть гадость, чем ничего. Юзик важно пил чай с лимоном и жевал бутерброды с сыром. Это они зачем такое делают, чтобы противнее было?

А после ужина приказали спать. Я думал, будут переклички, или что там ещё? Никого не волновало кто на месте, а кого нет. Спать пришлось на голых матрацах и голых подушках. Они были не новые и со странными пятнами, раньше бы я даже и трогать их не стал. Но сейчас я просто упал и провалился во тьму.

У кого же такой гнусный голос? Уж точно ему бы всю жизнь только и кричать «Подъем!» Часы шесть утра показывали. И суета сразу, строиться. И опять стоим в строю и слушаем «зу-зу-зу» полицайское. Про дисциплину и, что из нас сделают членов нового процветающего общества. Что-то мне казалось, что в таком обществе только жлобы вроде Юзика процветать будут. Хоть зарядки не было. А в армии, говорят, бывает – заставляют подтягиваться, бегать и ещё всякое. После этого построения послали, как сказал Юзик – «Оправиться. Пять минут». Откуда он этого набрался? Здоровый нужник на два десятка очков и сток для мочи. И запах, и сухой кашель, и серые лица вокруг. Почему все так за ночь изменились? Такое впечатление, что пацаны поскучнели, потеряли интерес к жизни. Может, просто не выспались…

На завтрак дали брюкву. Я знал, что это брюква, но не думал, что можно просто так подать человеку кочан сырой брюквы на завтрак. А Юзику яичница, масло и чай с сахаром. Я отвернулся от него, потому что мне становилось все отвратительнее смотреть на эту лоснящуюся от самодовольства рожу. Я откусил кусочек брюквы. Она была сладковатая, с горчинкой, но больше одного куска я не мог съесть, несмотря на голод. Я сидел и, глядя на этот проклятый корнеплод, думал о том, что, наверное, я и есть скотина, раз позволяю, чтобы надо мной так издевались! Но тут раздался шум, крики – что-то происходило за соседним столом (я забыл сказать, тут столы были как раз на десять человек – группа и старший). Так вот, к пятой десятке вдруг ломанулись полицаи и скрутили одного из сидящих. Я понял, что он старший, они все на особых местах сидели. Сразу отдали команду – «Прекратить прием пищи, строиться снаружи». Ну, я особенно пищу не принимал, но было неприятно. Все опять зашуршали кедами по кафельному полу, выбегая из столовой. И быстро построились снаружи. Перед строем стоял старший пятой десятки, провинившийся, он затравлено озирался. Его охраняли два полицая. Один из них держал старшего за рукав. Другой полицай, строго оглядев нас, начал речь. Как они задолбали меня своими речами!

– Все вы отбросы граждан и подонки! Я повторял и повторяю. Из вас тут делают хоть каких-то членов общества. И главное – порядок и дисциплина! Все должны выполнять правила. А нарушители – будут наказаны! – Знаем мы, как они наказывают. – Вот перед вами нарушитель! Старшему по десятке положено усиленное питание! А не положено его отдавать своим подчиненным! И нарушитель будет наказан.

Пока он говорил, подогнали обычный автокран со стрелой. А на стреле уже петля приготовлена. Тот старший, он видно неплохой был парень. И совсем не было противно, что он, как все понял, так сразу обмочился. Потом полицай сообщил, что в группу назначается новый старший из проявивших себя. Он пальцем ткнул в кого-то из строя и приказал выйти. А потом что-то объяснил ему. Тот покраснел, открыл, было, рот. Но вовремя закрыл. И отрешенно пошел к крану. Из кабины выскочил полицай и показал ему жестом – вон давай, бери рычаги. Тот взял и, выполняя указания полицая, стал опускать крюк с петлей. А когда её накинули на шею провинившемуся, опять дернул рычаг. Стрела медленно поднялась. Крюк со страшным грузом застыл в метрах двух над землей. Ну… потом еще его заставили за ноги повешенного тянуть. А то он слишком долго дергался.

А потом полицая приказали вернуться на места и окончить прием пищи. Юзик так лопал свою пайку, что казалось, от этого зависит его жизнь.

В груди у меня страшно бухало сердце, словно в ожидании драки. Ведь надо было не смотреть на казнь, нужно было просто заорать во все горло, кинуться на тех полицаев, я ведь чуть не кинулся. Но, в последнее мгновение понял, что никто за мной не пойдет вперед. Но ведь так нельзя! Так нельзя дальше. Только, что я могу сделать один?

А потом опять работа. Нас послали рубить веники из особых болотных кустов. Юзику дали старую топографическую карту, на которой карандашом было отмечено, где эти кусты. И объяснили, что есть определенная норма по сбору веников. И невыполнение её – это нарушение дисциплины. И времени – до обеда. И моток веревки дали – веники вязать.

Юзик уставился на карту так внимательно, что было понятно, он мало в ней понимает. Пришлось вежливо попросить посмотреть и рассказать ему, куда идти. А пилить надо было километра два по лесу. А комары почему-то так озверели. Я никогда не думал, что они бывают такими свирепыми. Комары, утром и такое зверство.

Рубить ветки, связывать их в веники было не сложно. Оказалось, что мы выполнили норму очень быстро. Но когда выполнили – ужаснулись, как это все оттащить в лагерь? Там же чуть ли не тонна весу. Соорудили некое подобие носилок – палки на плечи положили, на них связанные веники накидали и чесанули бегом по лесу. За два раза ведь не унесем. Мы все-таки успели. Правда, очень болели разбитые, изодранные носилками плечи, и ноги дрожали в коленях. Полицай, который эти веники принимал, сказал, что кучу он считать не будет. И велел, чтобы каждый перед собой положил то, что он нарубил и навязал. Ну, а мы ведь вместе работали. Быстренько все поровну раскидали, и всем хватило, и даже лишние остались. Юзик их в свою кучу положил. Он вообще не работал со всеми, ну да ладно. Но тут произошло нечто совсем нехорошее. Уже перед самым приходом полицая-учетчика Вовка вдруг вскликнул:

– У меня веник пропал! Только что было точно столько, сколько нужно…

– А, понятно, – Юзик вдруг начальственно повернулся к Вовке, – не выполнил?

– Ты что, Юзик, мы же все вместе работали? – Это вмешался Серега Рубан, здоровенный парень, впрочем, совершенно безобидный.

– Молчать! – заорал вдруг Юзик. – Я тут старший.

Быстро он нахватался.

– Юзик, да ты что? – Рубан не замолк. – Да дай ему веник! Лишние, же!

– Станешь старшим, тогда командуй, – Юзик явно задумал что-то нехорошее. – А ты салабон, подойди сюда.

Это он Вовке. Тот старше Юзика года на четыре был.

Но Вовка не стал возражать, подошел. Видно было, что Вовка предчувствовал что-то гадкое, но виду не подавал.

– Становись на карачки и целуй мне кеды, – голос Юзика, хоть и наглый, но выдавал, что он волнуется. – А я подумаю, что с тобой делать.

Вовка побелел, прямо как тогда, когда Алекса убили, и подошел ближе.

– Ну, давай целуй, интеллигент вонючий, – Юзик не унимался. – Давай, кеды в засос! А потом посмотрим, что ты еще умеешь.

Юзик посмотрел вокруг себя, вроде, как приглашая остальных развлечься.

Вовка очень внимательно и спокойно глянул в глаза Юзику. А потом коротким ударом ноги заехал тому в промежность. И повернулся и стал возле кучи своих веников.

Больше никто ничего сделать не успел, пришел полицай. Он не обратил внимания на то, что Юзик как-то странно скорчился и молчит. Просто пересчитал у каждого веники и увел Вовку. У того не хватало веника. Через мгновение из-за ангара раздался сухой щелчок пистолетного выстрела. Полицай вернулся и приказал Юзику, чтобы группа навела порядок там, за ангаром. До вечера никто из нашей группы не проронил ни слова. А Юзик тоже как-то сник. Правда, он буркнул что-то вроде: «Вот же люди, за веник удавится и жизнь отдаст».

Глава восьмая

Наутро нас послали опять на работы. Словно ничего вчера и не произошло. Безумная жизнь в лагере шла своим чередом. Но сначала был очередной прием пищи. Оказывается и брюкву можно есть. Только не много.

Работу теперь назначили по расчистке завалов бункера. Так сказали. И отправили десятку туда пешком. По шоссе с полчаса. Юзик все пытался заставить нас идти в ногу. Но Рубан его послал. Впрочем, для меня все происходило как в тумане. Мне казалось, что даже голоса я слышу откуда-то издалека. Я ведь думал, мы с Вовкой после этого лагеря вместе домой вернемся. Я его с пяти лет знаю. Знал. Помню, в футбол гоняли, а он такой невысокий, верткий. Но никогда по ногам не бил. Брат его Алекс, тот конечно такой был, строптивый… Был, был, были… Каждый шаг по шоссе отзывался в мозгу этими словами. Они были, были живы, мы были, были людьми. Я был, был… Я уже не есть. Я кусок мяса на тарелке перед мясорубкой. А вот эти кругом – полицаи, Юзик этот, кто они? Он же просто отомстил Вовке за поезд. Я потом нашел в кустах тот злосчастный веник. А ведь Юзик не остановится. Он так на меня зыркал…

– Ты с Вовкой дружил? – меня окликнул один из наших. Петя Кулик, самый старший в нашей десятке Он даже не студент был, а аспирант, но полицаи не поняли разницы. Занимался чем-то там, связанным с автоматикой на железной дороге. Наверное, он очень любил свою науку и всем рассказывал про разные пульс-пары, защиты от собаки с цепью и тому подобные железнодорожные штуки. Но никто из нас не хотел слушать его неоконченную диссертацию.

– Я его много лет знал. Мы не очень, чтобы закадычные друзья. Рядом жили, поэтому у нас все было просто. То по месяцу не виделись, то он у меня торчал сутками. Он добрый был парень. И брата его убили. Несколько дней назад, – я понял, что мне надо с кем-то поговорить.

– Слушай, Петя, я вот что думаю, ведь сейчас жизнь наша стоит совсем ничего, – я уже не мог остановиться. – Но неужели этот концлагерь окончится когда-нибудь? Что, просто выпустят и все? Типа, прошли школу жизни. Зачем мы здесь вообще? Я не понимаю. Веники эти идиотские в обмен на жизнь собирать? Бред.

– Тихо, не так громко, Юзик вон, ухо востро держит, – Петя, конечно, был более осторожен. Он старше и больше меня знает. – Но ты, наверное, прав. Что-то тут не так.

– Слушай, а что делать? Ведь всё! Если вмиг пали великие государства и армии, даже огрызнуться не успели, что могу я? Я только выжить хочу, только выжить, – я говорил почти шепотом. Как сам с собой.

– Ну и надо выживать. Искать шанс, чтобы выжить сегодня, чтобы потом…

– Петя – потом не наступит! Оно уже не наступило для многих. Может, и для моих родителей тоже. И все гибнут непонятно ради чего! Что мы сделали в нашей жизни такого, что стали жертвенными баранами?!

– Это что за бараны там? – черт, Юзик услыхал, – это кого вы там баранами обзываете?

– Юзик, мы про шашлык говорим! Мечтаем! – Петя не дал мне раскрыть рот.

– А, ну помечтайте, помечтайте! – Юзик, конечно, сам баран порядочный, – а мне по должности на обед дадут!

– Петя, – я постарался говорить совсем тихо, – ты как думаешь, хоть кто-то сопротивляется? Хоть кто-то?

– Ты сопротивляешься, – неожиданно ответил Кулик. – Я сопротивляюсь. Нам надо выжить. Просто выжить, без каких либо условий. Кроме одного, остаться людьми. Такими, которыми мы были раньше. А это сложнее, чем просто выжить. Намного сложнее.

– Такими мы уже никогда не будем, – я опять чуть было не перешел на крик. – Да и что могу я, или можешь ты сам по себе? Выжить и то не получается!!!

Петя не ответил. А может и ответил, но я не расслышал. Я ответил себе сам. Человек может все. Я могу все. Я не могу позволить себе, чтобы Вовка, его брат, и многие другие умерли просто так. Они ведь были первые, кто сказал «нет». Я смогу все. Я отомщу.

Расчищали мы совсем не бункер. Какую-то разрушенную мастерскую. Там, видно, машины раньше чинили. А потом взорвалось это заведение к чертовой матери. Или сенты жахнули со своего транспортера. Юзик и тут проявил осведомленность – заявил, что начальник лагеря хочет сделать для себя фирму и с разрешения властей нас привлекает на полезные виды работ. Так что мы должны учесть, если поработаем как надо, нас отметят. Интересно, как?

Работы было много. Все сразу пошли вглубь двора к бетонной пристройке. Там был самый большой завал. Юзик велел его первым разгрести. Я на секунду задержался и говорю ему: «Смотри тут, в основном здании, много арматуры торчит», и предложил – «Вон аппарат сварочный, газовый, можно порезать все нафиг, и работу сделаем быстрее». Юзик заявил, что если умею, то могу попробовать. Но если я понтуюсь, и просто не хочу руками работать, то он со мной разберется. А то много умников городских развелось.

Баллоны газовые стояли в углу. Я там полазил, нашел один с кислородом, их ведь в голубой цвет красят. Я ещё раньше придумал, что надо делать. Аккуратно смазал маслом вентиль и патрубок выхода тоже. Банка с густым маслом, скорее всего, солидолом, валялась под верстаком. И нацепил сверху шланг, соединенный с резаком, как будто он привинчен. Резак я нашел там же, в верстаке. Ну и говорю: «Я должен сейчас шланг с соплом подтянуть к арматуре, которая за стенкой, а ты потом вентиль открой». И объяснил, что нельзя, чтобы баллон рядом с горелкой находился, потому что если утечка, то возможно воспламенение.

Я разложил шланг так, чтобы самому за стенкой бетонной оказаться. И кричу Юзику: «откручивай!».

Я, конечно, сильно рисковал. Это в книжках пишут, что при соединении масла и кислорода происходит чудовищный взрыв. А вдруг баллон пустой или вообще, не взорвется? Но в книжках не врали. Только, сползающие по стене мозги, вперемешку с кровью выглядели отвратительно. Гадко было еще и потому, что сразу после взрыва прискакал кролик, или заяц, я не очень их различаю, и стал это все слизывать. Он совсем не боялся ни меня, ни сбежавшихся ребят. Но мы и не хотели подходить близко. Так, постояли молча.

Работу пришлось доделать, задание есть задание. И в лагере никто из полицаев ничего не сказал. Только главный приказал построиться, посмотрел на нас безразлично, ткнул в меня пальцем и заявил:

– Теперь ты будешь старшим десятки, – потом подумал и добавил так, с вальяжным отвращением: – восьмерки. Но норму мы вам не снизим. Или снизим. Надо посмотреть.

Глава девятая

Вы попробуйте украсть шашлык в шашлычной и сразу его слопать на виду у повара. Хотя нет, это совсем не то ощущение. Так муторно я себя вообще никогда не чувствовал. Хороший психолог был, тот, кто это придумал. Или они издеваются над нами без злого умысла, просто по велению души? Я ничего плохого не увидел в том, что я стал старшим, может, даже наоборот. Но вот на утро, когда после подъема отправились на завтрак, я понял, как крупно влип и впервые после назначения меня старшим испугался всерьез. Даже полицай, который ходил в столовой между столов – следил, чтобы соблюдали правила и порядок, что-то почуял. Остановился возле нашего стола и стал так внимательно на меня смотреть. Как я буду жрать омлет с ветчиной, когда остальным опять брюквы накидали? Даже ботву толком не отрезали. А я не знал, могу ли я просто не есть или это тоже наказуемо. И давился этой гадостью. Потом, когда мы вышли из столовой, и я должен был построить группу, меня вывернуло наизнанку. Еле успел к кусту отвернуться. Полицай заметил и стал говорить, что свиньи всегда найдут дерьмо и нажрутся. Но делать ничего не стал, ограничился руганью. Наверное, блевать старшему по группе не запрещалось.

А потом, как обычно, раздали наряды на работу. Нас послали траву на обочине шоссе вырубать. Выдали тупые палаши и приказали: «Норма – километр в час». Мы сначала молчали. Я не мог говорить, думал, все считают меня предателем или ещё хуже. А я считал себя вообще, не знаю кем. Вспоминал, как я этому Юзику руку в поезде жал, как Толик, мой приятель, тоже в полицаи подался… А Ива, интересно, где она? Сашка, остальные – где? Интересно, а где сейчас Пыльцын? Алла-Эмаль, и другие, что со мной в ролевке играли… Как хорошо было. Тоже в лагерях? Небось, не стали бы как я с мразью вроде Юзика якшаться? Выкинь я его из поезда тогда…

От самокопания меня отвлек Рубан:

– Слышь, Андрей… Мы тут с мужиками…, ты, в общем…

Мне сначала показалось, что он сейчас что-то плохое скажет.

– Ты не дергайся, что тебя в старшие двинули. Ты вроде нормальный парень, разве что слегка такой, малоопытный. Так что ты не бойся. Мы думаем, ты не падла, и все нормально будет.

Ничего себе разговорчик. Откуда словечки такие?

– А жрать пайку вы мне как прикажете? Глаза закрывать, чтобы не видеть, как вы брюквой давитесь? – Я очень обиделся. Не нужно было мне объяснять, что я не падла. Я не сомневался в этом.

– А хорошая идея, – вмешался Кулик. – Закрывай глаза и лопай. Если тебя шлепнут, то могут урода, почище Юзика, прислать. Вот тогда мы пожалеем, что ты диету не соблюдал.

Петя почему-то рассмеялся.

– Да не могу я так! – Начал я. – Ой, ребята, смотрите, как красиво идут!

Это я увидел, как из-за леса выскочил десяток сентовских аппаратов. Тех самых, что летают высоко и крыльями машут.

– Пацан ты все-таки ещё, – сообщил Игорь, – самолетиками интересуешься.

– Не пацан я! – не люблю я, когда со мной снисходительно. – Мне важно все, что с этими сволочами связано!

Тут Кулик, он ко мне лицом стоял, стал подмигивать. Я понял, он вроде мне «заткнись» говорит. Опять боится, что я что-то не то ляпну. Но ведь кругом только свои, ребята из нашей группы.

– Так, я начальник и хватит болтать! Норма она того! Не худеет.

Мое заявление подействовало, и мы принялись рубить тяжелыми палашами бурьян. С той стороны, куда полетели сенты, донеслись глухие хлопки, похожие на выстрелы. Вроде совсем не далеко, прямо за лесом. Видно, у новых властей не все так гладко. Кто-то ещё сопротивляется всерьез. Ну, по крайней мере, мне так хотелось.

А в обед – опять пытка едой. Правда, Рубан подмигнул весело и шепнул на ухо: «Ничего Андрюха, это не самое сложное, чему надо научиться в жизни… Ты подумай, ведь наша судьба от тебя зависит». Он выпрямился и добавил уже громко: «А твоя – от нас». Ну что за манера выражать мысли не иначе как в оскорбительной форме?

После обеда нашей десятке (восьмеркой её называть так и не стали, но никого нового в группу не добавили) лично Зубо велел подождать особого наряда. Когда все разбрелись – кто рубить бурьян, кто кухню драить, кто огороды полоть у полицаев (они уже обзавелись домиками вокруг лагеря, жен попривозили), главный подошел к нашей группе, топтавшейся без дела возле столовой.

– Ну что, бестолочи заученные? – это, наверное, он так шутил. – Пора ваши знания применить.

Было очень трудно понять ход мыслей Зубы и его идеи о том, как можно применить знания восьми человек, один из которых физик недоученный, один историк, два агронома и железнодорожник. А Рубан и Игорь и того хуже, по-моему, филологи были. Вообще, про мирную жизнь тут не любили говорить.

– Так вот! Вам доверяется ответственная работа! – многозначительно начал свою речь полицай. – На точке объекта, находящейся на удалении от лагеря, необходимо подготовить площадку для строительства. Вырубить лес, подготовить фундамент, разработать ландшахтный дизайн!

– Ландшафтный дизайн? – рискуя нарваться на неприятности, переспросил Игорь.

– Ну да! – Зубо не оценил разночтений. – Чтобы ровно было!

– Извините, для нас существенно знать, какой тип объекта предполагается строить? – я решил добавить важности нашей работе. – Гражданский, специализированный? От этого сильно дренажная иерархия зависит.

Я видел примерный уровень интеллекта Зубы. И, наверное, я ему польстил, заведя столь умный разговор. Хотя был риск, что он поймет, что я издеваюсь.

– Там будет местожительство важных персон! Поэтому сейчас вы отправитесь со мной и с нашим специалистом – строителем. Я покажу, где участок, он не знает ещё, не знает дислокации, а там уже проследит, чтобы все было нормально. Как работа наладится, и оправдаете доверие – будете уже самостоятельно. Если успешно – в ваши карточки учета будет занесена благодарность!

Интересно, какие там карточки учета? Они же нас даже не переписывали, кого как зовут. Да ладно.

В итоге нас посадили в маленький автобус. Мы разместились вдоль стен в глубине салона, впереди главный и его строитель. Мордатый такой мужик. Похож на какого-то комика из кино. И ещё всякий инструмент загрузили. Пилы, топоры, веревки.

Ехали не очень долго, с полчаса. Сначала по шоссе, потом по лесной дороге. Потом Зубо приказал выгрузиться. Мы выскочили из автобуса, и стали доставать инструменты, но тут тот второй, комик, вдруг раскомандовался. «Ты возьми это, ты возьми то, куда тянешь, придурок». Судя по всему, он старался показать начальству, какой он незаменимый и важный. В результате его деятельности выгрузка затянулась, но, в конце концов, мы разгрузились и двинулись в сторону от дороги, в глубину леса.

Место было очень красивое. Родник, вокруг него невысокие лиственные деревья, а потом сразу сосны и ели. Кустик земляники, прямо на краю лужицы от родника, макал зеленый лист в прозрачную воду. И тихо, и спокойно. Словно на другой планете.

– Вот тут, надо сначала от деревьев расчистить, и потом уже все остальное, – это Зубо строителю своему, Пуговкину. Я вспомнил, как того артиста зовут.

Пуговкин был рад стараться. Сразу стал брать под козырек и давать совершенно бестолковые указания нам. Что рубить, где копать… Вообще, полицаи не козыряли друг другу, а этот видно из бывших, из прапорщиков. Я вопросительно посмотрел на Зубо, и тот понял мое беспокойство. И говорит Пуговкину:

– Да не спеши! Пусть студенты тут разметят все, план составят, а потом ты командование и примешь.

Пуговкин вроде согласился, но, яростно разгоняя комаров и всяких мух (их действительно, слишком много в этом году развелось), решил лично рулетку развернуть. Большую такую, метров на двадцать пять. Дал в руки Рубану конец желтой ленты, а сам с катушкой, на которую была намотана лента, ринулся в сторону чащи. И тут случилось такое, чего я никогда в жизни не видел. Из-за соседнего дерева вдруг выскочило несколько зайцев и прямо на Пуговкина. И так высоко прыгают, прямо до головы его достают. А Пуговкин почему-то зайцев испугался и давай бегать между деревьев. А зайцы за ним. И подскакивают, и норовят за лицо укусить. И потом ещё птицы вдруг, сороки, стали тоже за ним гоняться. Да и не только за ним. На нас пикировали, как «Мессеры». Я отмахивался пилой двуручной, чуть не изрезался. Ну, мы все с перепугу и ломанулись обратно к микроавтобусу.

Спрятались там, а Зубо говорит:

– Это хорошо ещё, что зервудак не пришел. Расплодилось гадости всякой. Никакого уважения к человеку нет.

– Извините, а зервудак, это кто? – я впервые услышал такое слово.

– Не знаю, – тот даже не стал изображать начальника. А просто так ответил, без важных интонаций. – Говорят, человеку голову враз откусывает. И раньше в наших лесах эти твари не водились.

– А вы чего тут расселись? – Зубо как будто очнулся. – Кто разрешил?

Он стал орать и требовать, чтобы мы немедленно нашли полицая строителя. И главное, на меня кричит: «Ты что личный состав распустил, давно не наказывали?!» А сам выйти боится.

Я не хотел командовать. Ребята свои, все и так бы поняли. Но делать нечего.

– Группа!!! – поднял я ребят нечеловеческим голосом. – Инструменты в руки, на выход, стать кру гом!

Я это для того, чтобы начальство успокоилось. Вроде у нас дисциплина, как в армии, а то и ещё лучше. И ребята выполнили приказ на полном серьезе, как хорошо вымуштрованные солдаты. Вооружились кто чем, стали кольцом, чтобы обзор на триста шестьдесят градусов и пошли в сторону того самого места, где Пуговкин недавно бегал от зайцев. А я впереди. И молоток держу – первое, что попалось в руки. Дошли спокойно, я молотком комаров гонял. А там десяток зайцев Пуговкина дожирали. Он ещё дергался, наверное, конвульсии. Мы заорали, совсем не от боевого азарта, а от страха, и стали за этими зверями не на шутку гоняться. Но вот пока гонишься, вопишь нечеловеческим голосом, ничего, а вот ударить трудно, неприятно так – он же, заяц, маленький. Как его молотком по голове? И кричит, когда стукнешь, как ребенок. И норовит в лицо вцепиться. В общем, отогнали. И потом Зубо позвали, посмотреть. Он так побледнел, когда увидел, что от его строителя осталось. Но все таки взял себя в руки и сказал, что удовлетворен тем, как мы себя проявили, и нам доверяется работать тут самостоятельно. И работу дальнейшую необходимо с утра начать. А он уезжает на другие объекты. Ну, я как старший группы спросил его – «как же мы тут в лесу ночью?» А этот – мы, мол, вам доверяем. И уехал.

Ага. Доверили… Ясно, что никуда мы не денемся. Первый же полицай нас пристрелит на дороге. И тут ещё этот, зайцами затравленный, в траве лежит. Закопать его надо. Игорь предлагал оставить его на съедение зверям. Но зачем их запахом привлекать? И еще мне, конечно, было очень неприятно, но пришлось у трупа в карманах порыться. Они были мокрые, липкие, и я осторожно, двумя пальцами, извлекал содержимое. Нож. Плохой – складной и тупой. Документы всякие, прочесть невозможно, все запачкались, зажигалка. И пистолет, такой маленький, в заднем кармане брюк. Я подумал, что это шанс. Пистолет может иногда выручить в жизни, особенно, такой как сейчас.

Мы оттащили тело подальше в лес и закопали. Можно было и так бросить, как ребята предлагали, но он же человек все-таки.

Настроение после этих зайцев и рассказов про зервудака было совсем не боевое, даже, можно сказать, подавленное. Но мы надеялись, что сможем продержаться, тем более что найденная зажигалка вселяла в меня надежду – огонь, он помогает выжить в лесу. Вот только жрать хотелось. В лагере тоже хотелось, но там голод отчасти подавлялся даже теоретической невозможностью съесть что-нибудь. А тут… В общем, я решил не терять времени зря.

– Так, – хоть у меня у самого сил не осталось, я решил поднять ребят, – давайте делом заниматься. Нечего прохлаждаться.

Странно, никто не ляпнул: «Ты кто тут такой?» Только затихли, ожидая конкретного приказа.

– Так, – повторился я. – За дело! Петя, Игорь – берите топоры и пилу. Нужны дрова. Рубан, ты в грибах понимаешь?

Рубан сказал, что не понимает, но тут другой, маленький Смирнов, его по фамилии всегда звали, сказал, что разбирается. Вот их – Рубана и Смирнова я назначил ответственными за поиск пищи. Надо все-таки воспользоваться случаем.

А сам решил попробовать счастья с пистолетом Пуговкина. Зайцев-то много!

– Да, ребята, вы должны понимать, – это я уже так, не командно, хотя, какой из меня командир? – Если кто завтра не вернется в лагерь – прихлопнут всех.

Никто ничего не сказал, но было ясно – не подведут.

Я отошел от нашей стоянки подальше, чтобы уже не было слышно голосов товарищей, и устроил засаду на зайцев. Я надеялся, что они никого и ничего не боятся и шастают тут толпами.

В начале я не обратил внимания, но постепенно скрип одного из деревьев стал меня раздражать. Почему все деревья скрипят тихонько, а это в глубине леса так неприятно громко. Было ещё светло, пистолет придавал мне некоторую уверенность, и я решил проверить, что там такое.

Его, наверное, выбросило из кабины, когда самолет уже врезался в деревья. Было видно, что самолет срезал верхушки нескольких сосен и потом просто развалился на земле. Но не загорелся. А пилот катапультировался в последний момент и повис, зацепился парашютом за сосну тут же, рядом. Стропы перегнули толстую ветку, и та терлась о другую, когда он качался как на ветру. Мне сначала показалось, что он шевелится. Но потом… Какая гадость. С десяток белок обгрызали его со всех сторон. Наверное, давно. Даже кровь уже не капала… Страшный, полуосвежеванный труп в лохмотьях комбинезона. Я не помню, как залез на эту сосну. Я резал тупым полицейским ножом стропы. Потом было так трудно опустить его вниз, не дать сорваться. Почему-то я не мог допустить, чтобы он просто упал. Он уже падал последний раз. Я отрезал кусок его парашюта и накрыл тело. Немного повозившись с застежкой, я освободил голову пилота от шлема. Это был совсем молодой парень. Ну, может на год-два старше меня. И тут до меня дошло – сегодня утром летело звено чужих. Это за ним, наверное, гнались.

Запах жарящегося на вертеле зайца умопомрачителен. Мне казалось, что все мои … А как их называть? Друзья? Нет, наверное, это не то слово. Соратники? Какая там рать, вон, зайцев, которых я все-таки набил из засады, еле ободрали. Тоже мне, ратники. Подчиненные? Вообще дурь. Наверное, товарищи, ну пусть так и будет. Так вот, мои товарищи как один стали играть в странную мазохистскую игру, причем не сговариваясь. Никто не хотел пробовать, готово мясо или нет. То ли из боязни, что первый за долгое время кусочек мяса свалит с ног, то ли чтобы не перебить аппетит? Да ведь после такого поста перебить аппетит можно только вместе с его владельцем. Так что пришлось мне, как личности глумливо-откормленной, так Леша Шарый и сказал, заниматься приготовлением пищи. Остальные просто старались не смотреть на костер. Но от запаха – куда денешься? Только соли не было. Тот же Шарый даже пытался обследовать обломки истребителя, вдруг там какой-нибудь сухой паек есть? Но среди обломков машины ничего не нашлось. Под мышками на робах тоже ничего особого он не наскреб, хотя я думаю, это он просто так – изображал обезьяну. В самом деле, когда ты видишь доступное мясо после такого перерыва, то…

А кстати, сколько прошло времени с тех пор, как мы тут? Кто считал эти дни? Почему-то казалось, что мы здесь много-много дней. Или три? Всего-то ничего, а вон робы уже на всех болтаются, даже на мне, хоть мне некуда худеть. Да, а вот интересно, какое сегодня число? Впервые за лагерную жизнь я заинтересовался временем. И впервые я стал думать о чем-то таком… Ну, как бы сказать не патетично – забытом.

А зайцев я набил нужное количество! Восемь штук, каждому по зайцу. Смешной счет – каждому по зайцу. Вроде как «от каждого по возможности, каждому по зайцу». Почти коммунизм. Удивительное ощущение – горячее мясо, сочное, вкусное даже и без соли, вводило всех в состояние легкой эйфории. Как будто мы ели не тощих грызунов, а сидели в шикарном баре и тянули экзотические коктейли. Хотя, какие к черту грызуны! Они загрызли того строителя в десять минут! Нет, определённо грызуны.

– О, мужики, – у меня заяц кончался, и захотелось поговорить, – а интересно, почему это зайцы на людей нападают, белки те же, а другие звери нет? Почему не волки, там, или медведи?

– О, ты и сказал, – Рубан, а он был родом из средней полосы, ответил, держа в руке косточку, как дирижерскую палочку. – Ты когда здесь волков и медведей видел? Кто в лесу живет, тот и нападает! Тут ещё лоси водятся и кабаны…

– У-х-р-р-р, – Кулик, кажется, понял что-то важное и поперхнулся, – а много их тут?

– Да нет, раз в год промелькнут вдалеке, – успокоил Рубан.

– Ага, раз в год. Зайцы тоже, небось, не стадами бегали…

У меня создалось впечатление, что меня все-таки поняли. Ребята стали как-то слишком сосредоточенно и молча доедать мясо. Праздничной трапезой это поедание зверей было назвать трудно. Мысль об агрессивных лосях очень тревожила.

– А давайте поставим дежурного на ночь? – осторожно предложил Игорь. – Так, на всякий случай?

– А давайте все-таки попробуем разобраться, что же такое случилось, что мирный кролик стал агрессором? – Меня интересовала суть явления, а не возможный приход хищного рогатого скота. – Может, нас опрыскивают чем-то таким в лагере, что они от запаха бесятся?

– Так сожрали не нас, а строителя, – хмуро проворчал Леша. – Более дурацкой смерти не придумаешь.

– А можно подумать, что у всех наших смерть не дурацкая была, – возразил Рубан. – А полицаи тоже могли пахнуть, как и мы. С кем поведешься…

Меня это почему-то сильно задело:

– Нет, я не считаю, что Вовкина смерть была дурацкая! Он был парень настоящий и не стал пресмыкаться. Он хоть что-то сделал, чтобы показать сволочам – мы не быдло…

– Он показал только то, что потерял веник, – грустно проговорил Кулик. – Это для нас он …

– А хоть и только для нас! – мне почему-то не хотелось просто так предавать память товарища. – Хоть для одного человека он станет, ну если не примером, так хотя бы покажет – нельзя терпеть бесконечно, нужно хоть что-то делать!

– Лихо ты от кроликов к партизанам перешел, – не очень умно пошутил Леша. – Кролики-то тут причем?

– А при том! Неужели непонятно – неожиданно для самого себя у меня нашлось объяснение. – Человек перестал быть царем природы. Стал отбросом! Занял самую низшую ступень в природной иерархии! И все, кончилось человечество! Теперь каждый драный заяц его может укусить и более того – хочет это сделать!

– Им что, так на собрании зверином объяснили? – Рубан был совсем пессимист. – Или им самим дошло? Кроликам этим.

– Им письма разослали, е-мейлы спамовые, – Кулик, остряк-самоучка.

Эта идея с заячьим спамом очень всех развеселила. Стали рассуждать о зверином Интернете, и какие порно-сайты смотрят ежи. Такое ощущение было, что все напились.

– Слышь, командор, – ко мне обратился Леша, – а ты чем до войны занимался? Кроме как науку свою изучал?

– Почему командор? – я очень удивился, что всплыла вдруг моя старая кличка.

– Ну, не командир же? – Шарый добродушно улыбнулся. – До командира дослужиться надо. А ты – командор! Командор пиратского судна. Так чем ты занимался? Я вот, пластинки собирал! У меня, знаешь, какая коллекция была!

– А я в ролевки играл, – соврал я. И вправду, то, что я два раза участвовал в этих нелепых играх, не значило, что я этим занимался.

– Куда? – не понял Рубан. Хотя, наверное, просто так пошутил.

– Не куда, а что! – ответил за меня Кулик. – Ролевые игры!

– Это как? – Рубан явно не понимал. – На деньги?

– На интерес, – встрял Шарый. – Это, темнота ты семиподвальная, такая наука. Когда каждому свои правила, и они там, кампанией своей тренируются бизнес строить. Бизнес-игра называется. Ролевая.

– Да нет, – я даже удивился, что он подумал об этом всерьез. – Это проще. Развлекуха. Мы собирались, назначали друг друга магами, рыцарями там, эльфами и эльфийками, прекрасными дамами, орками. И, ну играли в игру по сценарию. Не строгому сценарию, не спектакли, а так. Импровизация. Вроде как на компе в стратегию, только вживую. Но это такой, поверхностный взгляд. На самом деле все сложнее. Это такой способ самореализации, познания себя и мира. В экстремальной ситуации и, вообще, в ситуации, которой быть не может. Проверка силы характера, если хотите.

– Делать вам не фиг было, – Рубан даже скривился.

– А, – Шарый вдруг расцвел. – Знаю! Это те придурки, что с деревянными шпагами бегают? И толстые и некрасивые девки изображают хрупкие нежные создания? Был у меня такой знакомый! У него просто крыша слетевшая была. А ты что, тоже такой? Никогда бы не подумал…

– Да нет, – я пошел на попятную. Мне стало стыдно. – Я так, пару раз там участвовал. Девушка моя этим увлекалась, ну и я тоже…

– А, понятно…,– Рубан сказал, что понял, но непохоже было на то, что он действительно понял. – Это как в карты, только для тех, кто в карты играть не может научиться. Протез жизни.

– Ну, вроде, – я не хотел развивать идею. Хоть и было мне слегка досадно и обидно за ролевиков. Там нормальные ребята в основном были… Опять это гадкое липкое слово – были. И нету никого, кто теперь вспомнит об этих ролёвках. Да и к месту ли эти воспоминания? В десятке метров от свежей могилы полицая и в сотне от разбитого истребителя. Может быть, принявшего последний бой на Земле. В лесу полном гадости, желающей смерти человеку просто так.

– А кто такой зервудак? – вспомнил я новое, услышанное от полицаев, слово. – Что за зверь?

– А кто его знает? – Рубан пожал плечами, – Не слыхал. Придумывают страшилки. И без зервудаков тошно.

Все замолчали, уставившись на умирающий костер. Легкая сытость клонила ко сну. И ни у кого не возникало мысли опять обсудить ночное дежурство, вообще, ничего, кроме желания закрыть глаза, желания всепоглощающего, тяжелого до тошноты.

– Мужики, а вот в истории, наверное, были моменты, когда всем людям приходил полный гаплык на земле? – я, очевидно, был самый сноустойчивый. – Как вы думаете, почему люди все-таки выжили?

– Выживали и выживали себе, – Шарый говорил с трудом. – А сейчас взяли и не выжили. Как динозавры. Вон, египтяне выжили? Не выжили. Итити всякие, этруски. Все меняется… Вот и мы не выживем.

– Так что, полицаи одни выживут? – эта мысль меня почему-то потрясла. – Все, кто был честный, умный, верный долгу и слову, кто не предавал, кто любил – тех под пули? А выживут полицаи?

– Выживает сильнейший, – мрачно произнес Кулик. – А они – оказывается, сильнейшие.

– Не верю, – что я ещё мог сказать?

– Ну и не верь, – Игорь тоже включился в беседу. – Вера это дело бестолковое. А они не верят, они себе на уме. Все, кто себе на уме – выживают. А ты, вероискатель, сгниешь под зубами белок и бешеных коров.

Я не ожидал, что они такие пессимисты. И замолчал, захотелось немного подумать, побыть одному. Но не так одному, как заключенный в колонне идущей на работу, а так вот – перед костром в кругу света. Да нет, наверное, все-таки в кругу товарищей. Уже не в силах сопротивляться сну я завалился на мягкую прошлогоднюю хвою. Хрен с ними с белками. Хотя… Ведь не трогали они меня, только с легким писком от моих пинков разбегались, когда я летчика с дерева снимал. Шипели и отскакивали. Вот видишь. Меня боятся. Спать…

Глава десятая

Холодная, сладкая и прозрачная вода неслась прямо со скалы на меня. Я пытался открыть рот и напиться, мне казалось, что я выпью сейчас весь это водопад. Я тянулся к воде руками, и поток воды разбивался о ладони и не достигал моего лица, не попадал в рот. От этого хотелось пить ещё больше, а тут прямо из падающей струи стали выскакивать гадкие рыбы. Таки худые, как длинные ремни, и зубы у них были розоватые и резцы впереди, как у зайцев. Я понял – сейчас они меня сожрут… Я пытался убежать, но вода катилась по моим рукам и становилась вязкой, не отпускала меня. Я вырывался – не получалось, я закричал и рванулся изо всех сил. И естественно, проснулся. Уже рассвело. Костер не подавал признаков жизни, но еще хранил тепло. Ребята мирно спали. Кто где, лишь бы поближе к костру. Я посмотрел на часы – скоро шесть. В шесть подъем, а что если приедут эти? Проверять, а все спят? Так шлепнут же! И меня первого. Я не разбудил.

– Эй, люди! – тихо позвал я. – Вставайте, утро уже.

Единственный, кто отреагировал на мои слова, был Женя, он разлепил один глаз, нашел им меня и тихо пробурчал:

– Ты совсем сбрендил? Начальник тоже мне, – и отрубился.

– Паааадъем!!! – я заорал просто по-звериному. Никогда не думал, что у меня такой гнусный голос может получится. – Строиться!

Резкий окрик подействовал, все вскочили как ошпаренные. И сразу опустились на землю. Реакция была примерно как у Жени.

– Так мужики, – я не стал дожидаться, пока все опять заснут. – Если сейчас приедут полицаи и увидят, что мы тут дурака валяем, можете догадаться, что будет.

Это подействовало, как ушат холодной воды. Я ожидал, что начнут бурчать: «Ой, да кто там приедет, да, что ты такой трусливый?» Но, наверное, время, проведенное в лагере, стимулировало фантазию и представить последствия сумели все и достаточно ясно.

У родника поплескали в лицо водой, опять, как и вчера, посетовали на отсутствие котелка. И позавтракали земляникой. Вечером было как-то не до нее. Потом, посоветовавшись, решили замести некоторые следы. Раздули костер, накидали веток и сожгли все кости и шкурки, оставшиеся от вчерашнего банкета. Пришлось костер развести, как следует, чтобы не воняло жженым. Зачем давать повод для подозрений?

Потом начали изображать работу – пилить мелкие деревья на примерно обозначенном вчера участке. Как раз вовремя. Полицаи не заставили себя долго ждать. Гул знакомого микроавтобуса мы услышали издалека. Приехал не только начальник Зубо, но ещё штук пять полицаев. Все при полном вооружении. Мы, как положено, построились и я, тоже, как положено, доложил Зубе, мол, все в порядке, за вчера-сегодня мы предали земле безвременно погибшего строителя. И вручил ему документы и пистолет. Жалко было пистолет. Но вдруг он числился?

– А костер зачем? – Зубо задал, как мне кажется, неуместный вопрос.

– Во избежание повторного нападения агрессивной фауны и неуправляемой флоры.

– Умного из себя корчишь? – Зубо, по-моему, понял мою иронию, а может, и нет.

– Происшествия были? – не прекращал он допрос.

– Были, – я не мог не сказать о пилоте. – Обнаружен мертвый труп погибшего военного летчика и обломки его самолета. Тело также предано земле во избежание привлечения.

Наверное, должность обязывает. Никогда не мог подумать, что из меня, как дерьмо из канализации, будет плавно литься подобная речь. Даже не задумываясь, я нес эту чушь.

– Оружие при нем было? – строго спросил полицай, стоявший за спиной Зубо.

– Так точно! Пистолет, но не такой как у погибшего, а большой, – как мне противно, ещё честь начну отдавать. – Мы его закопали вместе с покойником.

– У какого погибшего? – полицай надулся от возмущения. – Выучился, а говорить по-людски не можешь.

Ну не знал, я как Пуговкина по имени. Или по званию. Ляпни я, что у полицая…

– У героически погибшего сотрудника лагеря социализации. Того, что с вами вчера прибыл, – выкрутился я.

– Так. Ты, Пашкин, – Зубо кивнул на того, что задал вопрос об оружии, и ты…, – и замолчал. По-моему, он даже не знал, как меня зовут.

– Пашкин, пусть тебе старший по группе выделит двух человек. Летчика откопать и обыскать. – Зубо придумал, чтобы никак меня не называть.

Я кивнул, Рубану и Пете – они были самые, ну как бы сказать, прочные, и они вместе с Пашкиным пошли вглубь леса откапывать несчастного пилота. Да простит он нас, меня в первую очередь. Но если бы я не сказал о нем, а эти знали, что тут упал самолет и потом нашли бы могилу… Пусть мертвый поможет живым.

Зубо приказал продолжать работу. Но чувствовалось, что сам он и другие полицаи находились в напряжении. Действительно, а если оружие у нас? Да и не только пистолет.

А Леша Шарый так одобрительно на меня посмотрел. Он больше всех орал – спрячем оружие, пригодится!

Мы пилили не долго. Как только вернулся Пашкин с нашими и доложил Зубе, тот приказал прекратить работу и построиться. Он сообщил, что доверяет нам продолжить работы с ослабленным конвоем. Теперь старший по группе – он кивнул на меня – будет ответственный. А перед обедом придет машина и заберет нас в лагерь. Я вежливо спросил, как насчет приема пищи, но ответа не получил. Зубо вручил мне клочок бумаги – там был начерчен план расчистки участка, и они все уехали. А мы остались. С чувством глубокой неудовлетворенности.

– Хоть бы котелок попросил у них, – резюмировал Шарый.

– А по котелку, – обозлился я, – не хочешь?

По котелку не хотел никто.

Мы постояли и с большим трудом вернулись к своей работе. Постепенно расшевелились, вошли в ритм и стали валить сосны как заправские бобры. Или кто там сосны валит? Только время от времени бегали в кусты. Желудки не очень хорошо перенесли вчерашнюю нагрузку.

А меня все время мучило, что-то ускользающее из памяти, какой-то очень важный фрагмент сегодняшнего разговора с главным, с Зубо. Да, вот! Он не помнил, да и не знал, очевидно, как меня зовут. И никто никогда из полицаев не называл нас по имени. Юзика называли по фамилии, и ещё двух-трех человек. Но вот меня, или кого-то из нашей группы – никогда. Они что, в картотеку не заглядывали? А есть у них картотека? Ведь никто нас не переписывал, не спрашивал ни имени, ни фамилии. А ведь создавалось впечатление, что у этих сентов все на высоком уровне, все учтено. Вроде как они выбрали в полицаи самых преданных, организовали эти лагеря, и систему эту жуткую. А ведь не было в нашем лагере ни разу ни одного сента. Как нам документы выпишут, когда освобождать будут? Или не выпишут? Или не освободят? Может, это просто ненужные мысли, но я поделился с Куликом. Тот просто остолбенел:

– Слушай, а ты прав. Надо думать, выяснять.

Ну, это я и без него понимаю.

К обеду действительно за нами приехали. Но не только шофер. Еще Зубо с каким-то незнакомым типом. Судя по всему, это был его приятель. Уж сильно от них несло перегаром.

Зубо в пол-уха выслушал доклад и приказал садиться в автобус и ждать. А сам повел своего друга показывать полянку. Что-то руками махал, тыкал пальцем в сторону ручья и жизнерадостно объяснял. Потом они сели на передние сидения и главный приказал:

– Заводи! – как таксисту в кино.

Пока водитель жужжал стартером, они продолжили разговор. Я только уловил отрывок фразы:

– А банька у меня тут будет! Закачаешься! Тут же ручей ключевой!

Так вот что за объект мы строим – виллу для Зубы. Кстати, те веники проклятые так и гниют под забором. Интересно, а как Зубу на самом деле зовут? А то ляпну кличку не к месту. А может, мы здесь только на полицаев работаем? А может, это никакой не лагерь социализации??? Где мы вообще? Хотя, какая разница, все равно первый патруль нас прихлопнет, попадись мы вне лагеря без документов. Интересно, эти документы, они существуют на самом деле?

– Господин начальник, разрешите спросить? – я решил сыграть дурачка.

– Спрашивайте, – ответил почему-то не Зубо, а его приятель. Наверное, он был старше по чину. Их чину. Знать бы их иерархию. Хотя зачем?

– А по каким критериям определяется уровень социализации, – тут я задумался, не сказать же «заключенных», – воспитанников лагеря?

– А? – тот ничего не понял. Ну, как водится, чем главнее, тем тупее.

– Он спрашивает, когда опустят домой, – это шофер пояснил, и заржал. – Это у нас группа заученных, они по-русски слова сказать не могут.

Судя по всему, вопрос для чина был очень неожиданным. Он открыл и закрыл рот, потом сообщил:

– По заключению лагерного руководства, – и, казалось, сам обрадовался найденному решению. – Как решит начальство, так и топай куда хочешь!

– И документы выпишут? – я не унимался.

– Выпишут – выпишут! – закивал начальник. – Всем выпишут.

И отвернулся, показывая, что аудиенция закончена. И захлебал что-то из фляжки, которую ему Зубо протянул.

Глава одиннадцатая

Не верь врагу. Тем более, когда он клянется в том, что говорит истинную правду. Знай, что всегда тот, кто громко обещает – я дам тебе свободу – лжец. Он все делает для того, чтобы отнять её у тебя. И главное для него не посадить тебя в клетку, не сделать узником холодной тюрьмы, а главное для него – сделать несвободной твою душу. Главное для врага, а именно твой враг будет чаще всего кричать – я дам тебе свободу – сделать тебя рабом не по принуждению, а рабом добровольным, который будет лизать ему пятки и боготворить. И ещё – всегда обещающий свободу говорит – стань моим рабом на секунду, и я дам тебе свободу навсегда – не верь обещающим свободу. Они враги. Не верь им. Борись за свою свободу всегда и везде. И будь свободен всегда.

Легко рассуждать о прописных истинах, когда они не тебя касаются. А если ты уже не можешь просто так быть свободным? Хотя, кто отнимет свободу у меня? Вот справку – так точно не дадут. Никто нам ничего не выпишет. По крайней мере, не собирается. И видимо, этот лагерь останется последним местом жительства для многих. А может и для всех.

В общем, в трясясь в прокуренном автобусике, по пути в наш концлагерь, я рассуждал именно так. И казалось мне, когда распахнутся двери машины по приезду, я сразу начну что-то делать. Хотя и не совсем понятно, что. Но одно ясно – сдохнуть здесь ради того, чтобы построить дачу какой-нибудь сволочи, я не хочу. И решение вроде бы само собой просилось – а не устроить великую бузу? Поднять народ и снести этих полицаев чертовой матери! А если они вызовут сентов? Кстати, это очень важно – как они связываются с сентами?

– Господин начальник, – я опять решил потревожить Зубо, – разрешите обратиться!

Тот, нехотя и с раздражением, но все-таки соизволил разрешить:

– Обращайся, – бросил через плечо, как подачку, – только по-людски, не так как вы, тупые, разговариваете.

– Нет, господин начальник, это важно очень, – клюнет или не клюнет? – Когда сбили этот истребитель? Сколько он там валялся?

– А мне что, докладывают, – начал было Зубо. – А тебе это зачем? Что за любопытство? Кто трепать языком разрешил?

Зубо распухал от негодования. Непонятно, правда, почему.

– Ну, как, господин начальник! – я продолжал валять Ваньку. – Очень важно знать, за какое время белки человека подчистую разделывают. Ведь попади кто из ответственного персонала в беду – надо знать, за какое время можно спасти, а когда уже и смысла нет посылать помощь.

– Без тебя решат, – уже с сомнением в голосе пробормотал Зубо.

– Так я же новым властям и хочу помочь! – Тянул я свое. – Вот доложить им – во столько-то и столько-то, найден мертвый труп с такими-то патолого-анатомическими подробностями. Ну и конечно, выводы они сами сделают. А вам почет! Сведения-то нетривиальные.

Непонятное, нарочито мною использованное слово произвело на Зубо неизгладимое впечатление.

– До хера знаешь, – заключил он. Но видимо, запомнил мои слова. На потом.

– Ты что, в полицаи выслужиться решил? – Шарый сердито зашептал мне на ухо. – Думаешь, учтут твое мнение и медаль дадут?

Мне ничего не оставалось, как покачать отрицательно головой.

А в лагере нас ждала куча новостей. Привезли новую партию для социализации, видимо поредевшие ряды нашего заезда-завоза уже не вполне удовлетворяли нужды лагеря. Хотя, это так – личное подозрение. Надо сказать, что прибывшие выглядели неважно. Все бледные, худые, дико озирались. Неужели и мы такими были, когда нас привезли? Всего сколько дней назад? Но точно меньше двух месяцев – лето не кончилось! В действительности я помню всего несколько дней. Остальные – серый провал. Вечные чистки территории, прополка картошки, ремонт водопровода… И постоянные наряды на кухне.

А может там, на воле, совсем плохо стало? И ещё одна новость ждала меня. Отменяется спецпаек для старших по группам. А я и не жалел особо. Но все-таки от воспоминания о брюкве меня передергивало. Перед ужином было объявлено, что отмена спецпайков связана с тем, что уровень питания всех социализируемых значительно вырос, и нет нужды разделять рационы. Ну – ну…

На ужин дали суп с рисом. Я выловил там три рисины и два червяка. Червяки были маленькие. Зато не надо давиться, как в случае со спецпайком.

Утром, сразу после подъема, меня потребовали к начальству. Тот же Зубо, велел подробно рассказать про летчика. С указанием времени и подробностей. Я в рассказе добавил кровищи и говнищи – для впечатления. Излагал я все одному из полицаев, я редко его видел, но лицо было знакомое. Уже возвращаясь к своим, я заметил – этот полицай сел в машину и куда-то укатил. И в руке держал пакет. Судя по всему, там находилась запись моего рассказа. Интересное дело – они курьерами пользуются. А радио или спецсвязь? Нету? Как-то не соответствует высокому званию завоевателя планеты.

Нас, как оправдавших доверие, опять отправили на ставшую уже родной полянку – будущую дачу или виллу Зубы. Задание было более конкретное и нам пришлось хорошенько напрячься, чтобы успеть к обеду сделать то, что требовалось. В основном пока расчистка участка и корчёвка.

А к обеду – очередной сюрприз. Что-то многовато сюрпризов… Приехал не автобус, а какой-то потрепанный грузовик. Водила сообщил, что с целью экономии рабочего времени нам доставляют паек на сутки и начальство приедет проверять нашу работу завтра к вечеру. И вывалил из кузова гору брюквы. И ещё буханку хлеба.

– Господин начальник, – они все любят, когда к ним так обращаются, ну а я не переломлюсь. Пока. – А нету у вас кастрюльки какой, или, там, котелка. Пить хочется, а посылать личный состав для питья к роднику – накладно, время рабочее пропадает.

Откуда у меня такое количество лжи в словах и лести в голосе? Может это навсегда?

Полицай молча полез в кабину. Долго гремел чем-то и в итоге вытащил старую железную канистру.

– Вот. Бери, дарю! – Ишь, какой щедрый. – Можете из нее воду хлебать хоть до…

Ну, в общем, мы не особо вслушивались, до чего хлебать. Полицай укатил, а мы не верили своему счастью – опять одни!

Дружно, даже и говорить ничего не пришлось, собрали костер. Долго кипятили на нем воду в канистре – вымывали запах какой-то химии. Потом сварили компот или чай. С земляникой. Благо, ее тут было завалом. А потом Кулик вызвался пойти за зайцами. Сразу кто-то пошутил по поводу того, что непонятно ещё, кто на кого охотиться будет.

В общем, работать было невероятно трудно. Все только и думали о том, что сегодня вечером нас опять ждет костер, разговор, нормальная еда. Кусочек безмятежного прошлого. Но все равно – к вечеру свалили все деревья и попилили их на бревна. Вот и дрова к костру. Из лапника соорудили несколько шалашей – не спать же, как в прошлый раз, под открытым небом.

Не знаю, а мне почему-то было очень грустно. Как будто смотришь фильм про мирную жизнь. И сразу становится тоскливо – больно. То, что показывают – очень далеко. Так далеко, что до него не добежать, ни долететь. Да ладно, разнюнился.

Пришел Кулик без зайцев. Он рассказал, что звери на самом деле ходили за ним буквально по пятам. Но ничего сделать он не смог. Сказал, непонятно, кто за кем охотился на самом деле.

И действительно, там, откуда на полянку вышел Кулик, торчало с десяток ушастых голов.

– Ну, ты хоть и аспирант, а тоже мне, – я, не имея никакого на это основания, решил покритиковать Петю. – Смотри, как надо на зайцев охотиться!

Я, наверное, совершил самую великую глупость, на которую мог сделать в этом случае. Главное, непонятно почему я решил сделать именно это. Подобрал здоровенную палку и метнул её сторону потенциального ужина. Так, не особо прицеливаясь. Скорее всего, пошутить хотел, из хулиганских побуждений. Не знаю. Палка бешено завертелась в полете. И совсем не точный был бросок. Чуть в сторону. Именно в ту, куда эти звери резко прыгнули сразу после броска. Так резко, что несколько из них просто влетели лбами в дрын. И упали, даже не дергаясь. Скорее всего, от обиды и неожиданности. К ним с воплями ринулись мои товарищи. А Кулик восторженно на меня посмотрел.

– Ты в городки, небось, на уровне мастера играл?

– Во мне течет кровь охотников, – гордо соврал я. – Ирокезов по линии тещи.

В общем, потом все стали кидать палками в этих сволочных зайцев и ещё завалили пару. А те все не уходили. И злобно так зыркали из-за деревьев, сверкая красными, в тусклом свете костра, глазами.

– Эх, а соли опять не догадались попросить, – Шарый вспомнил тогда, когда мы разделывали битую дичь.

– Жизнь должна проходить в трудностях, – это Смирнов умозаключил.

Что-то они не в меру стали веселые. Хотя, это уже вторая ночь вне лагеря. Заснули все ещё быстрее, чем вчера… А мне почему-то не спалось. Интересно устроен человек. Вот этот бросок палкой. Ведь никто не поверит, что такое можно сделать. Ну, если тренироваться лет сто, то может быть, получится. Вот, например – я стал кидать мелкими камешками, которые нащупал в старой хвое, в дерево по ту сторону костра. Оказалось, что попасть в ствол удается не каждый раз. А ведь я целюсь, стараюсь. Может как раз в этом и ошибка? Может, человек, когда рождается – умеет все, а его убеждают, что он наоборот – ничего не может? А потом он длительными тренировками добивается только того, что просто верит в себя? Заставляет себя не думать, что он ничего не может? Но ведь для этого, видимо, надо тренировать не тело, а что-то другое. Ведь мозг человека – это очень сложная штука. Ему ничего не стоит рассчитать, например щелчок пальцами такой, чтобы камешек, например, в полете, отразившись от нескольких веток, угодил в нос, например, Шарому. Я даже щелкнул камешком именно так, как бы мог это сделать. Камешек, с веселым звуком простучав по стволу сосны, по её ветке, отскочил от другой сосны и тихо шлепнул где-то внутри шалашика.

– Ы… – раздалось сонное мычание Шарого…

Да…

Необъяснимое, волнующее чувство затеплилось внутри меня. Может, я на пороге понимания чего-то важного? Это все так просто! Не задумываясь, надо не задумываться, делать так, как подсказывает тебе твое тело, твое подсознание!

Я ещё раз десять пощелкал камешками. Ни один не попал даже в сосну. Так всегда, совпадения мы принимаем за великий знак. И тут ещё вспомнил, что в фильме про Звездные Войны говорили что-то очень похожее. Я точно – восторженный дурак.

Хватит дурью маяться. Тоже, великий маг реального мира. Нашел время разбрасывать камни. Осел. Не высплюсь, вот тогда магия и будет. А если просплю, и наедут эти? Всех же к стенке. А может, и не шлепнут? Кто Зубе будет дом строить? Вновь прибывшее пополнение? Так они вообще квелые все какие-то. Господи, как комары грызут. Стоит чуть дыму от костра вверх пойти, налетают сразу. Что, и для них человек стал ничтожеством? Раньше так люто никогда не кусали.

Я хотел идти спать, но не мог оторваться от завораживающей игры огня в костре. Догорали, превращаясь в угли, бревна, и языки пламени вырывались наружу, сплетая странный узор. И полоскали темноту практически вертикально – не было ни ветерка. Внутри меня зарождался хрупкий восторг, какая-то смутная надежда, добрая…

Внезапно, как из открытой гигантской морозилки в лицо полыхнуло холодным шквалом, смесью ледяного ветра и ледяного ужаса… Я резко вскочил, подхватив лежавший рядом топор. Нечто страшное надвигалось из леса. Уловить это движение можно было только по тому, как нарастает холод. Из темноты неслось что-то большое и зловещее, неслось практически беззвучно. Именно от него шел этот жуткий ветер. Казалось, на меня несся адский локомотив. Неотвратимо, толкая перед собой столб ледяного воздуха. Я уже различал в темноте это страшное создание, его отвратительную рожу с белесыми глазами. Бестия остановилась на границе леса и приготовилась к прыжку. В голове пронеслось – это, наверное, тот самый зервудак… И тут что-то неправильное во всей этой картине отвлекло меня. Как отвлекает публику одна фальшивая нота в десятой скрипке оркестра. Зверь дышал так, что, казалось, у меня заледенели волосы. Но пламя костра, которое разделяло нас, не шевелилось в такт этому дыханию. Весь страх сразу испарился. Я не верю в нематериальный ветер и холод сквозь огонь. Брошенный через поляну топор пролетел над костром и упал в то место, где только что скалилась морда зервудака. Интересно, что за тварь наводит такие глюки? Не слыхал я, чтобы раньше под Москвой такое разгуливало… Или росло…

Полностью потеряв интерес к окружающим событиям, я пошел спать. Дрыхнут, сволочи. Надышали даже в полуоткрытом шалаше. И ни фига не замечают. Не буду им про зервудака говорить.

Глава двенадцатая

Шарый после подъема начал рассказывать, как он летал во сне. Что он вроде шел по улице города и увидел впереди девушку, и попытался её догнать. А потом оказалось, что достаточно просто на цыпочках идти и от этого взлетаешь. Но девушка тоже летела. И что он, Шарый уже не видел никого, а только землю далеко внизу. И потом стал падать и проснулся.

Над Лешей незлобно пошутили, сказали, что это легко отстирывается, и казалось, забыли его рассказ.

– Все это ерунда, – Рубан, круша сосну топором, неожиданно вернулся к рассказу о сне. – Не может человек во сне переживать то, чего он не переживал наяву. Ну откуда ты, Леша можешь знать, что такое летать? Это только самоубийца, прыгнув с крыши, знает.

– А вот и не правда, – Шарый жалел свой сон, – а парашютисты? Они-то летают почти по настоящему!

– Не похож ты на парашютиста, – Рубан даже на мгновение остановил работу, чтобы очередной раз убедиться в своих словах. – Нет, ты скорее сейчас на самоубийцу похож, когда сам двуручной пилой дерево пилишь. Ну, пили-пили…

Действительно, Леша в запале спора не заметил, что его компаньон Смирнов ушел куда-то по, одному ему известным, делам.

– А генетическая память! Она как? – не унимался Шарый. – Ведь в генах записано все, что пережили миллионы поколений моих предков.

– Что-то не похоже, чтобы они летали. А то я бы уже давно в теплые страны подался. – Это Кулик включился в разговор.

– А ну вас, – Шарый делано обиделся. – Не хотите летать во сне, не летайте. У вас в предках были ползуны. Или эти, кролики саблезубые. Вон, в лесу прадедушка твой скачет.

Наше возвращение в лагерь, к обыденным лагерным порядкам, казалось изощренной пыткой. Тот минимум свободы, который мы обрели на несколько дней, сделал нашу жизнь еще невыносимее. Так, наверное, невыносимо для беспризорника, почувствовавшего свободу разгульной жизни, запах асфальтных котлов и разгульное сумасшествие ярмарок, жить в колонии для несовершеннолетних.

Там на поляне пред костром верилось, что не будет уже никогда возврата к жуткой лагерной безысходности, к бесправному бытию. Оказалось – будет, и мгновение призрачной свободы обернется глотком свежего воздуха в затхлом подвале. Опять подьемы, когда от недосыпа тошнит, голод, холод, построения и наряды на работу. Истершиеся до дыр кеды заменили ботинками. Такие жесткие и черные. Правда, носков не дали, но мы как-то приспособились. Сено напихивали, тряпки иногда находили, когда работали вблизи от человеческого жилья. Только вся эта обыденность постепенно убивала не только желание бороться, но и сами мысли о свободе. Казалось, вся жизнь будет дальше такой же, как сегодняшний день – мрачной, безысходной, с безразлично моросящим дождем.

Впервые за все время над лагерем взвыла сирена. В бараки вбежали ошалелые полицаи.

– Всем, строиться!!! Срочно!!!! Кто не успеет – в распыл!!

Надо сказать, орали они так, как будто к стенке на самом деле хотели поставить их. На улице под хилым зимним солнцем причина паники стала понятна. Над лагерем закладывало вираж звено транспортеров сентов. Как они красиво летят. Как смерть. Судя по истерике полицаев, это был совершенно незапланированный визит. Впрочем, визитов до сих пор не было никаких – ни плановых, ни внеплановых. Что-то теперь сообщат нам новые власти? Паек урежут до неприличности? Или расстреляют каждого второго за дырки в карманах?

Было видно, что лагерные власти хотят произвести очень хорошее впечатление на начальников, но сами не знают, как это сделать. Уже дважды отдавалась команда «смирно» и попеременно то «снять головные уборы», то – «что вы репами своими светите, идиоты?!».

Звено махолетов мягко село недалеко от нашего неровного строя. Как всегда спокойно, без суеты и спешки, из отброшенных люков вышли сенты. Мне показалось странным, что их не сопровождают полицаи. Ну, конечно, в лагере им бояться нечего. Зубо сразу метнулся к главному, и как он только его распознал, и стал что-то горячо докладывать. Но сент не особенно прислушивался. Он, не обращая внимания на отчитывающегося, пошел прямо к нашей шеренге.

– Ну, что, – как всегда голос сента усиливала аппаратура, встроенная в их транспорты, но казалось, что это он так говорит – тихо, но чтобы каждый услышал, – у кого есть замечания, жалобы на начальство?

Естественно, таковых не нашлось. И тут сент обернулся к Зубе, при этом он не выключил свою систему усиления голоса и его вопросы были хорошо слышны нам.

– Все руководство лагеря присутствует? Нет ли заболевших, отлучившихся или занятых на специальных работах?

Зубо заверил, что все здесь.

– Так, постройте своих коллег, – и сент показал где – в метрах двадцати от нашего строя. Вроде как лицом к лицу. Он что, задумал награждать полицаев за отвагу?

Построение заняло не очень много времени, но не быстрее, чем строили нас. Даже главного повара, жирного ублюдка, изощрявшегося, как бы погаже нас накормить, и то вынули из чрева продуктового склада.

– Уважаемые господа! – начал сент, непонятно кого имея в виду. – Миссия продвижения форпоста цивилизации, единственной и верной, не останавливается ни на мгновение.

Красиво начал речь. Прямо трибун народный.

– Но на нашем трудном пути иногда появляются досадные происшествия, мешающие прогрессу, – ну-ка, ну-ка. Они что, завязли тут? – Я вынужден признать, ваши соотечественники, те, кому было оказано высочайшее доверие и право на сотрудничество, не смогли проявить себя должным образом. Видно, в крови вашей расы нет ничего святого, только злоба, жадность и подлость. Но тем и важна наша миссия – мы всегда будем на стороне справедливости и, главное, порядка!

Ну, в общем, никто ничего не понял. Как-то он сильно закручивает. До сих пор сенты отличались лаконичностью. Вообще без слов – и к стенке. А тут такое долгое вступление.

– И сегодня на мне лежит великая миссия! – голос сента зазвучал с железными нотками. – Сегодня вы, наши соратники по великому пути, поймете, что такое настоящая справедливость и свобода!

Сент оглянулся на миг на своих, которые стояли мелкой кучкой у аппарата. Те выкатили странный агрегат – его даже невозможно было описать, он был не похож ни на что, ну может, на смесь пулемета с патефоном. Они его выкатили и поставили как раз между нашим строем и строем полицаев. Один из сентов начал деловито нажимать кнопки маленькой клавиатуры на крышке прибора. Набрав комбинацию, он зашел за него, с нашей стороны. И мы, и полицаи, ничего не понимая, глядели на это сооружение. Прибор ожил и стал водить своим патефонным раструбом вдоль строя полицаев. Туда и обратно. А потом, в одно из этих колебаний, начал изрыгать пламя. Это было похоже на плевки огнемета, только зеленого цвета. Полицаи, в миг объятые этим огнем, не убегали, как будто у них отнялись ноги. Они со страшными криками корчились, кто на коленях, кто, валяясь на асфальте. Пламя не унималось до тех пор, пока от человека не оставалась одна только выгоревшая головешка. Эта дикая казнь длилась, наверное, минут десять. Никогда в жизни я не мог себе представить, что человек способен на такую длинную агонию. Вопли, вопли, хрипы, судороги… и вонь. Вонь паленого мяса.

Никто из нас не питал к полицаям никаких добрых чувств, скоре наоборот. Но, оглядевшись по сторонам, я увидел на лицах только ужас. Чуть позже я понял, что пока происходила экзекуция, меня трясло мелкой дрожью.

– Дорогие господа, – из тяжелого ступора меня вывел бодрый голос сента, – отныне вы свободны! Больше нет страшных лагерей и унижений, которые были организованны предателями, да, именно предателями! Теперь вы можете, опираясь на нашу помощь двигаться к светлому будущему!

Как-то это будущее мне не очень светило.

– Вопросы есть? – сент таким образом хотел подвести черту всему действу.

Я с удивлением заметил, что вопрос есть только у меня:

– Да, пожалуйста, спрашивайте? – сент был сама учтивость.

– Как я могу вернуться домой? Во-первых, это далеко, во-вторых, мне негде жить.

– Спасибо за вопрос! Вы затронули самую важную тему! – ну ты посмотри! Прямо английский лорд на научной конференции. – Все могут вернуться по месту жительства. Мы не нуждаемся в ваших жилищах. Это все было инспирировано предателями и коррупционерами, – сент многозначительно посмотрел на ещё дымящиеся головешки. – Ни одного из них не осталось на планете после сегодняшнего дня справедливости. Этот день войдет красным листом в ваш календарь, – ишь, набрался идиом.

– Что касается транспорта, – тут сент на миг, как мне показалось, театрально задумался, – то вы вправе использовать как коллективные, так и индивидуальные транспортные средства для возвращения по месту жительства. Вы молоды, полны сил. Проявите, наконец, активность. Посмотрите – вокруг полно брошенного транспорта. Желаю приятного путешествия.

Он что, совсем клоун?

– Извините, а как нам доказать нашу лояльность властям? Какие документы мы предъявим, если вдруг что? – ожил практичный Рубан.

– Вы очень вовремя спросили, – как приятно задавать очевидные вопросы. – У ваших изуверов имелся полный комплект бланков документов для выдачи их вам после социализации. Все должно быть где-то здесь, в помещениях лагеря… Ну, сами найдете. Там все готово, только впишите имена и место жительства. Этого будет достаточно, чтобы добраться домой, и начать новую, счастливую и достойную жизнь. До встречи на строительстве будущего.

Сент развернулся и пошел к своему орнитолету. Через мгновение аппараты скрылись в небе.

Вот так-так…

– Андрей, свобода! – Шарый тряс меня за руку. – Свобода!!!

– Слишком это похоже на спектакль, – пробормотал Кулик. – На дешевый спектакль.

Я был с ним вполне согласен. Конечно, сначала перебили полнаселения руками полицаев. Истребили всех, кто мог хоть как-то сопротивляться, уничтожили, по сути, цивилизацию, а теперь вышли на сцену с миссией освободителей. Полицаев пожгли. Теперь те, кто остался на Земле после таких зачисток – они же теперь будут им пятки лизать! Как же, освободители от подлых полицаев! И готово – полная планета добровольных рабов. Психологи, тоже мне…

Но пока – мы вольны ехать по свом домам. Я поймал себя на том, что крепко сжимаю в ладони ключ от квартиры. Я все-таки сберег его в кармане за все это время. Ключ от дома – это хорошо.

Глава тринадцатая

Никто никуда и не пошел. Стояли на плацу и переминались с ноги на ногу, не решаясь сделать хоть шаг.

– Ну что, служивые? – громко, так что было слышно всем, спросил я. – Домой пойдем?

Слова произвели минимум эффекта. Все только повернулись и уставились на меня непонимающими взглядами. Скорее, все также растеряно, чем с любопытством. Хотя нет, некоторое ожидание читалось на худых лицах лагерников.

– Ну что ты нас мучаешь дурацкими вопросами? – промычал у меня за спиной Шарый. – Придумал что, так говори.

– Так! – я понял, что придется все брать в свои руки. – Старшие групп! Построить людей.

Как ни странно, примитивная команда подействовала. Через мгновение, вместо расползшейся по плацу толпы стоял более-менее организованный строй.

– К торжественному маршу! – я решил пошутить, вспомнив военные парады старых времен. – На одного линейного дистанция! Первая десятка прямо, остальные напра – во!

Никто не шевельнулся. Только старшие стали дико озираться.

– Это ты о чем? – Рубан возмущенно надулся.

– Отставить! – нечего шутить с замороченной публикой. – Строем к администрации марш!

Администрацией мы называли здание, где обычно собирались наши полицаи, и что-то там делали. Что – никто не знал. Само помещение убирали, конечно, лагерники, но их туда допускали ночью и ничего вразумительного они потом не могли рассказать. Администрация, мол, как администрация, что там делают – неизвестно.

Угрюмой колонной, как будто не к свободе, а на очередную экзекуцию, лагерь строем топал к административному корпусу. До него было минут десять ходу, и у меня появилась очередная безумная мысль. Хоть как-то их расшевелить.

– Запевай! – заорал я знакомую из фильмов про Ивана Бровкина команду.

Ребята из моей группы, рядом с которыми я шагал, как один загудели:

– Ты что, совсем повелся головой напоследок?

А я не унимался.

– Строевую, запевай!!! – но только испуганные глаза бывших узников были мне молчаливым ответом.

А меня несло! Ну что они, как бараны в стаде?

– Эй, старший шестой десятки! – мне пришлось кричать изо всех сил, чтобы он услышал. – Начинай песню!

– Какую? – я понял по губам вопрос.

– Строевую! – и тут я понял, что и сам не представляю, что такое строевая песня. Ну не петь же им «Прощание славянки»? Хотя тоже можно…

– Любую! Что пел на воле!

Ну, он и запел…

Совершенно гнусным голосом худой пацан, лет шестнадцати, не больше, завыл:

– У…у…у, биология!

И тут весь строй, как с цепи сорвался – заорали:

– А…а…а, анатомия!!!

Судя по всему, больше слов из старого шлягера не помнили. Так и орали всю дорого по очереди «А-а-а, биология, у-у-у, анатомия». Но так заунывно. В общем, бредовая идея была.

У администрации строй стал искривляться, и так как новых команд не поступило, все сгрудились, переминаясь с ноги на ногу, у входа в здание.

– Это ничего, что я так? – спросил я у своих. Мне и вправду, не очень нравилось командовать, тем более сейчас, но хотелось поскорее смотаться отсюда. – А то так и стояли бы на плацу до скончания века.

– Ну, командуй, – Кулик безразлично махнул рукой. – Если не ты, то кто же? Ты же командор.

– Да ну вас, достали этим командором, – я рассердился.

Я подошел к двери администрации. Естественно, она была закрыта. Толпа смотрела на меня с любопытным безразличием. Да, много с ними не навоюешь. Если придется, конечно.

– Старшие десяток, подойти ко мне, – у меня командный голос и интонации начинают уже сами собой получаться. Главное – голос попротивнее.

Старшие, услышав приказ, легкой пешеходной рысцой понеслись ко мне.

– Так, слушай мою команду, – какое мерзкое слово – «команда». – Составить списки каждой десятки, имя фамилия, место жительства. Понятно?

– Понятно, – прогудели в ответ.

– Дальше. От каждой десятки выделить человека с хорошим почерком! Понятно?

– …ятно…

– Вопросы есть?

Один из старших протянул вверх ладонь.

– Да?

– А вот в адресе места жительства писать лагерь наш? А какой тут адрес?

– Не тупи, – возмутился я. – Адрес писать тот, по которому проживал человек до лагеря. Его домашний адрес, который в паспорте записан.

– А если паспорта ещё не было? – это уже другой занудил.

– Адрес родителей, – надо прекращать этот бред. – Выполняйте. Даю полчаса. Кто не успеет – останется без документов.

Старшие побрели к своим десяткам. Какие они… сонные.

– Так, мужики, – это я уже к нашим обратился. – Как дверь открывать будем?

– Ты начальник, ты и решай, – Женя первый сказал то, что читалось на лицах моих товарищей.

– Не начальник я! Игра это такая. Пока пацанам все не разжуешь и не направишь, они с места не сдвинутся. У всех же после всего, что творилось и творится мозги набекрень и всмятку! А вы-то, люди взрослые, хоть у вас воля сохранилась?

– Ну, сохранилась, – вяло ответил Рубан. – Только на кой фиг все? Все равно ничего не выйдет. А мне домой отсюда полдня пёхом, зачем суетится?

– А затем! – я просто взревел. – Чтобы смерть наших друзей не была зряшной! Что бы мы были живы и смогли дальше жить! И не в таком дерьме!

– А причем тут друзья? – Рубан ничего не понял. Я и сам перестал понимать тоже.

– Так, кто в замках разбирается? – я понял, что так будем препираться до утра без всякого толку. – Как его открыть?

В замках никто не разбирался. Поэтому на экспертизу я отрядил Кулика – как-никак аспирант по железным дорогам. Тот внимательно осмотрел замок, потрогал барабан с замочной скважиной и сообщил:

– Этот замок, по-моему, называется английский, – и подумав, добавил. – Заперт.

– Да, умно. Ты лучше скажи, как открывать будем?

– Тут надо бревно, таран сделать, – Шарый сразу нашел решение.

– Кто пойдет бревно искать? – я опять неправильно сделал. Не спрашивать надо, а посылать.

– А вот когда я карате занимался, – никак не отреагировав на бревно начал Рубан, – так наш сенсей говорил, что опытный японец может любой замок ладонью открыть! Вызовет в нем резонансные колебания, он и откроется.

– Так, ясно. Рубан, бери с собой три человека и иди за бревном. Будем вышибать. Если никто не признается, что он опытный японец.

– А может, тут кто карате занимался? Хоть и не японец. – Шарый почувствовал, что ему придется за бревном идти.

– Я занимался, – соврал я, находясь уже в крайней стадии раздражения. – Вот смотри!

Я подошел и небрежно шлепнул ладонью по чуть выделяющемуся над поверхностью двери аккуратному круглому барабану. С резким хлопком замок улетел внутрь, оставив вместо себя круглую дыру. И вслед за замком, чуть подумав, стала открываться дверь. По инерции.

– Я же говорил, что бревна не надо, – заключил Рубан как ни в чем не бывало.

Ладно, я потом придумаю себе объяснение. Наверное, замок не держался совсем. Чего ещё ждать от ленивых полицаев?

Внутри здания не было ничего интересного. Скромно обставленные кабинеты, столы, стулья, тумбочка-шкаф. Убогость полная. Чтобы не терять времени, мы разошлись по коридору, каждый в одиночку. Изучать содержимое шкафов и тумбочек. Успех пришел очень быстро. Один из шкафов, запертый на ключ, который так и остался торчать в замке, был заполнен пустыми бланками с простым названием: «Удостоверение личности». И далее там, после пустых граф с именем и местом жительства, были слова: «Предъявитель сего прошел полный курс социализации, является лояльным гражданином и имеет право свободного передвижения без изъятий и ограничений. Действителен без регистрации по месту жительства в течение двух месяцев». И печать и голографическая нашлепка.

Все просто. К тому времени старшие десяток с писарями уже переминались с ноги на ногу у дверей администрации. Организовать выписку документов было делом плевым. Через час все было готово и документы розданы. Но никто не собирался никуда уходить. Растерянные бледные пацаны сидели у входа в администрацию. Кто на корточках, кто на ступеньках, кто на скамейках. Как осенние мухи на солнце. Пришлось опять командовать.

– Старшие, ко мне!

Когда те подошли, все так же вяло, я им разъяснил, что делать. А делать надо было вот что. Построить свою группу. Проверить, чтобы у всех были документы. Идти до ближайшего населенного пункта и оттуда добираться каждому домой, как кто сможет.

– Действия понятны?

Все было понятно. Через час в лагере кроме меня и моих друзей никого не осталось. Команды выполнялись четко. Только куда они в итоге доберутся? Но не могу же я каждого за ручку отвести. Хотя, наверное, должен был бы. Но мне и самому домой хочется.

– Так мужики, прежде чем мы решим, как домой добираться будем, у меня мысль есть.

– Ты невнятно выражаешься, – Кулик въедливый меня не дослушал, а уже перебивает. – Ты времена не согласовал и совершенно ничего не понятно, что ты хотел сказать.

– Тоже мне лингвист на палочке, – пресек я попытку бунта. – У меня такой вопрос: а куда делось оружие полицаев?

Действительно, на плацу перед экзекуцией, полицаи были без оружия. Ну, может, пистолеты были, но автоматов, с которыми они часто появлялись в лагере, не было.

– Значит, они попрятали их. А нам какое дело? – Рубан мыслями уже был далеко отсюда.

– Тебе хорошо, – ответил я, – тебе домой несколько часов пешком. А мне пилить не один день и неизвестно как. В дороге всякое может случиться.

– А можно нам оружие с собой иметь? – засомневались сразу и Шарый и Кулик.

– Я разрешаю, – резюмировал я. – Пошли в администрации ещё пошарудим.

Шарудеть долго не пришлось. За дверью в торце здания была лестница – она шла в вниз, в подвал и вверх – на чердак. На чердак лезть не хотелось (я подозревал, что это придется делать мне, а какой я к чертям акробат) и я предложил в подвал. Дверь в подвал была закрыта, и мы ещё долго шарили руками по стенке, ища в темноте выключатель. Перспектива путешествия по темному подвалу совершенно не прельщала. Ага, вот он, выключатель. А при свете открылась великолепная картина! Толстые железные решетки образовывали узкий коридор – длиной во все здание. А за решетками стояли красивые стеллажи с автоматами и совершенно военного вида сейфы. И много ящиков защитного цвета.

И все закрыто. Двери в решетках, сваренные из такой же, толщиной в палец арматуры, запирались приваренными замками. Сейфы выглядели намертво закрытыми. Через предохранительные скобы автоматов была пропущена здоровенная железная палка. Пристегнута она была к стеллажу большим замком.

Повторять упражнения со шлепками по замку я не хотел. Тут уже не до шуток.

– Ключи надо, – изрек банальность Женя.

– А то мне не ясно, – пробурчал я в ответ. – А где те ключи? Тут бревно не поможет.

– Ну, тогда ничего не выйдет, – сделал гениальный вывод Кулик. Его поддержали, с энтузиазмом закивав в знак согласия.

– Да что вы, как медузы на берегу! – как они меня задолбали! – Мы же на свободе!!! Тут и силы в руках крылья за спиной должны появляться, а вы – мля – мля, бла-бла…

– Да, ты знаешь – страшно мне на этой свободе, – признался Рубан. Угрюмое молчание ребят говорило о том, что он не одинок в своем страхе.

– Так, – Я, кажется, придумал. – Пошли ключи искать. Я знаю, где они.

Никто не возражал, и вся группа потянулась за мной обратно, к плацу. Там ещё немножко курилось. И воняло, но сильно.

– Так, дело такое, – я не хотел говорить заранее о моей догадке. – Ключи были всегда у Зубы. Помните?

Возражений не было, действительно связка ключей на поясе у Зубы, была хорошо всем знакома.

– Кто сможет тут Зубо опознать? – я не помнил, где он стоял пред тем как их, ну… того.

– Ты что, хочешь, чтобы мы в этом ковырялись? – Шарый кивнул в сторону головешек. – Лучше наплевать на это оружие и валить отсюда.

Судя по всему, ждать помощи мне было не откуда.

Тяжко, по-настоящему, а не демонстративно, я вздохнул и пошел к столовой. Я просто помнил, где там стояла швабра. Ребята за мной наблюдали с некоторым осуждением. Швабра никуда не делась. По пути к плацу я только отломал перекладину. Мне всего-то была нужна крепкая палка. Палка ковырялка.

Вблизи это уже не было похоже на бесформенные головешки. Очень даже форменные. Остановившись перед первым трупом, я поначалу даже не знал, что делать. Труп лежал так, как будто перед смертью хотел свернуться в клубок. Поджал ноги к животу и прижал к бокам согнутые руки. Я стал судорожно вспоминать, на каком боку Зубо носил ключи. Ага, на левом. И этот лежит на левом. Надо перевернуть. Я неуверенно потолкал палкой, вдруг головешки просто развалятся. Но труп был прочным. Видимо, не прогорел насквозь. Я ткнул посильнее и в результате почти без звука отвалилась черная челюсть, обнажив язык. Он был не обгорелый, а скорее такой… тушеный. Когда я проблевался, пришлось вернуться к поискам. Но не сразу. Я сходил на кухню и долго пил воду. Потом отыскал на кухне хлипкое полотенце, намочил и сделал из него подобие маски. В надежде, что не так вонять будет. За моими манипуляциями молча наблюдали остальные. Но никто не шелохнулся, чтобы помочь.

Я вернулся к трупу. И решил перевернуть его палкой, подсунув ее под бок. Я зря это сделал. Труп перевернулся без особого труда, но при этом вывалились кишки. Они тоже не прогорели до углей. Они вывалились и лопнули. Ну и вонь… Но блевать было уже нечем. И никаких ключей с той стороны. Надо искать дальше. Я сменил тактику. Обошел сначала всех, лежавших на правом боку. Безрезультатно. А потом пришлось уже переворачивать остальных. Хорошо, их было всего четверо. Ну, не человека, а трупа конечно. Работа спорилась, появилась сноровка. Но ключей я не нашел. Мне было обидно не оттого, что пришлось копаться в этом кошмаре, а оттого, что я сделал глупость. Не ищи я такого очевидного решения – придумали бы что-нибудь погуманней и понадежней. Трактор бы нашли и дернули решетку. Или ещё что… А тут… Я, наверное, всегда теперь так вонять буду.

Ключи лежали на плацу. Блестящие и не закопченные. Видно, они оторвались с подвески, когда Зубо бился в первых конвульсиях.

Оружейный склад мы открыли без особых проблем. Пооткрывали все шкафы, там были пистолеты, в ящиках крашенных в военный цвет тоже лежали автоматы, но ещё в масле и завернутые в бумагу, в сейфах патроны ко всей этой роскоши. В общем – мечта пацана.

– Так, мужики, давайте думать, – я уселся на ящик с гранатами, предварительно закрыв крышку, – как будем по домам разбегаться?

– Я просто пешком, завтра утром, – первый ответил Рубан. – Не на ночь же глядя.

В итоге недолгого обсуждения выяснилось – я, Кулик, Женя и Шарый будем пробираться вместе, мы, по сравнению с расстоянием от столицы, жили почти рядом. Хоть было понятно, что давно нет нормальных границ, но почти тысячу километров лучше преодолевать в компании. А там, поближе к дому, мы уже разберемся, кто и как в свой город попадет. Там уже близко, да и время покажет.

Глава четырнадцатая

Нам была нужна машина. Первая пришедшая в голову идея – микроавтобус полицаев. Но он не был предназначен для длительного путешествия – впереди только два места, а в кузове вдоль борта лавка, на которой трудно усидеть и десять метров, не говоря уже о тысяче километров. Поэтому решили автобус использовать временно, для поисков подходящего транспорта. Смешно, насколько человеческая психика гибкая. Еще вчера мы были рабами, и подумать не могли о свободе. А вот теперь – выбираем машину поудобнее, чтобы домой ехать. Впрочем, выбор этот был скорее сродни схоластическому диспуту. Мы и догадываться не могли, что нас ждет за забором, в ближайшем населенном пункте.

Лагерные ворота распахнулись с унылым скрипом. Сколько раз я уже слышал этот звук и не обращал на него внимания. Теперь он звучал для меня, как победные фанфары. Свобода. Неожиданная свобода, ещё не осознанная, но так давно необходимая, и от этого еще более пьянящая. Убитый полицайский микроавтобус уныло тащил нас по шоссе к ближайшему городу. Да и не город это. А так, судя по рассказам, поселок под город деланный. Меня совершенно не интересовало, как и на чем будут добираться остальные, но наша маленькая группа, сплотившаяся за эти месяцы, не распадалась. Правда, сейчас нас осталось только пятеро, троим, включая Игоря было совсем не по пути и они решили пробираться домой завтра, набрав побольше попутчиков. А мы – я, Кулик, Шарый, Рубан и Смирнов тряслись по холодному и пустому шоссе. К потолку бывший хозяин машины прилепил фото из цветного журнала. С фотографии напряженно улыбалась голая женщина и старалась поджать вялый живот. Соски и глаза на картинке были выжжены сигаретой.

Унылый, непонятно какого значения, городок встретил нас совершенно пустыми улицами. Было ещё светло и безлюдье пугало своей неестественностью. За рулем сидел Кулик – самый опытный водитель среди нас. Что, впрочем, не помешало машине по непонятным причинам замереть посреди улицы. Плюнув на ненадежный автобус, мы спешились и двинулись по улочкам поиске транспорта, способного отвезти нас за сотни километров. Домой.

– Они что, повыздыхали тут? – цинично пробормотал Кулик после получасового пешего кружения по улочкам. Он, как мне показалось, жалел издохший автобус.

– А ты что, думаешь, только нас трепало? – Шарый постоянно оглядывался по сторонам, видимо ему было не по себе. – Небось, поутюжили только так. Или слиняли все в теплые страны.

– Так – тихо! – шедший чуть впереди Рубан остановился и поднял, предостерегая, правую руку.

– Что стряслось, чего испугался? – спросил я почему-то шепотом.

– Так, послышалось, что там кто-то дверьми хлопнул. – Рубан на шепот не перешел. Но снял с плеча автомат и передернул затвор.

Мы постояли в тишине, сдерживая дыхание.

– Показалось, – пробормотал Рубан.

– Креститься надо, когда кажется, – возмутился я. – Хватит нагнетать! Нам что, есть чего бояться, после того, что с нами было?

– Вот именно сейчас и есть чего бояться, – Кулик вступился за Рубана. – Не хватало еще на каких-нибудь уродов напороться. И схлопотать пулю или чего хуже. На свободе! Я теперь долго любых шорохов шугаться буду. Мне жить хочется опять.

– А что, раньше не хотелось? – съязвил Шарый.

– Иногда нет, – совершенно серьезно ответил Кулик. – В последние месяцы.

– Так, мужики, – я боялся, что сейчас ещё и ссориться начнут, – давайте делом займемся, мы чего сюда приперлись?

– Я – за компанию, – ответил Рубан. – Мы со Смирновым щас тут с вами полазим, и домой потопаем. До моей деревни ходу…

– Да сколько можно про ход к твоей деревне! – Шарый явно хотел поругаться. – Вали скорее и не зуди.

– Прекратить, – опять пришлось мне вмешаться – вы что, очумели все? Чего цапаетесь?

– Чего чего? – буркнул Шарый, – а чего он?

– А может, пожрать найдем? – Смирнов, видать, тоже не понимал, почему вдруг между Шарым и Рубаном возникли трения.

– О! – обрадовался Кулик. И не он один.

– Правильно! – мне тоже идея понравилась. – Мужики! Ведь мы сейчас сможем впервые пожрать нормально! Никаких брюкв, никаких зайцев и полицаев!

– А где хавку взять?

– Экий ты, Петя, занудный. Ведь дома побросали, город пустой, но всегда были склады в магазинах, да и народ всегда запасы держал.

– Мародерничать предлагаешь? – строго спросил Кулик. – Нехорошо это как-то…

– Что-то сегодня у всех мозги набекрень, – подвел я итог. – Какое мародерство? Горд пустой, нету хозяев, все побросали! Считайте это боевой приз.

Тотчас, как будто сработала реакция на ключевое слово, застучал автомат, и по стене дома, возле которого мы развели дебаты, расцвели от автоматной очереди фонтанчики штукатурки. Прямо как плевки в луже.

– Ложись! – только и успел пискнуть я. Стреляли непонятно откуда, непонятно кто. И, в общем-то, непонятно зачем. Кому мы мешали?

Никто на мою команду не отреагировал. Все ринулись в открытую дверь подъезда.

Тяжело дыша, прислонившись к крашеным масляной краской стенам подъезда, мы ждали. Ясно было, что если в городе есть кто-то серьезно вооруженный, то у нас, несмотря на наши калаши, шансов немного. Мы-то салаги в этом деле. Звуки выстрелов, затихнув после первой, длиннющей очередь, так и не возобновились.

– Ишь ты, замолкли, – с деланным энтузиазмом пробормотал Смирнов, – может, обознались и ушли.

– А если бы не обознались, то продолжали лупить очередями по стене? – злобно прошипел Леша Шарый. – Они, небось, сейчас перебежками к подъезду стягиваются. Надо делать что-то.

Про «делать что-то» было сказано явно в мой адрес. По крайней мере, при этом он смотрел на меня.

– Так, тихонько по лестнице на второй этаж.

– Почему не на третий? – психовал Шарый. И срывал злость на ближних.

– Потому, что я заметил, что в этом доме только два этажа, – ответил я с ехидными интонациями Шарого. – Тихо только, не греметь.

На втором этаже первая проверенная дверь в квартиру оказалась открытой. Пахло чем-то нежилым. В квартире царил беспорядок, как будто тут пытались найти что-то и не особенно задумывались о последствиях.

– Куда!!? – рявкнул я на Кулика, ломанувшегося прямо к окну, – пришьют как…

Как пришьют Кулика, объяснять не пришлось. Новая очередь вышибла немытые стекла. Мы попадали на пол, как будто нас этому учили много лет.

Я лежал, уткнувшись носом в рамку с картинкой, которую кто-то давно свалил со стены на пол. С тех пор она покрылась толстым слоем пыли. Это, видимо, был какой-то очень почетный наградной лист давних времен. Я разглядел лиловую печать с гербом и надпись, вернее часть надписи: «…ется за активное участие в деле Коммунистического воспитания молодежи». Какой бред.

– Так и будем лежать? – Рубан устроился лучше всех – присев под окном и находясь в мертвой зоне. Остальные лежали также как и я, уткнувшись носами в многодневную пыль.

– Зеркало надо, – пробурчал я. Вспомнив о том, как в такой ситуации поступали киногерои.

Зеркало нашли быстро – все там же, среди разбросанного барахла. И метнули мне его по полу. Вставать никто не решился.

– Мне-то зачем? – я возмутился, хотя зря, надо было давно привыкнуть, что чуть что, все сваливалось на меня. – Рубану надо, он удобней всех устроился.

Впрочем, можно было и не говорить, зеркало было у меня, и я его в свою очередь отпасовал ближе к окну.

Неловко приподняв зеркало над собой, стараясь, чтобы даже рука не выходила из мертвой зоны, Рубан осторожно в него заглянул. Мы притихли, изредка только похрустывали разбросанным на полу стеклянным крошевом.

– Ни хрена не понятно, – прокомментировал наблюдения Рубан.

– А понимать то что? Ты просто скажи, что видишь!

– Улицу вижу, дом вот напротив. – Докладывал без каких-либо эмоций наш наблюдатель. – Пусто тут! Никого. Хер поймешь – откуда стреляли! Шарахнул небось какой-то идиот из чего было и деру дал!

– Да кому мы нужны? – Все так же неоптимистично пробурчал Шарый. – Что мы за цацы такие – на нас патроны тратить?

– Ага, приперлись на полицайском «Рафике» уроды с калашами в руках…

– За плечами, – задумчиво перебил Кулик Рубана.

– Чё за плечами? – не понял тот.

– Чё – через плечо! Автоматы не в руках были! – Кулик заорал. – Какого… мы тут под пулями сидим? Мало нахлебались в лагере? Домой надо, а не сидеть тут.

– Ты чего – урезонил его я – мы домой и собираемся, машину ищем…

– А автобус не подходит? Барами стали! – не унимался Кулик. – Уже бы за сотню вёрст урыли.

– Ну и рой на этом драндулете, – Шарый пожалуй был на моей стороне. – А я не хочу, чтобы жопа заболела через час.

– У, какие мы нежные! Давно брюкву грыз, десны в кровь раздирая?

– А ну, тихо! – рявкнул я. – Кто хочет, валите – вон Рафик стоит. И вперед.

– О! – Рубан наконец что-то рассмотрел в зеркале – вон он, пулемет. Смотрите мужики – он как раз напротив, за трубой. Вот почему тот урод не опускал очередь ниже второго этажа.

Мы снова упали на пол плашмя, хотя в запале беседы уже забыли о безопасности и стояли, как драчливые мальчишки выставив вперед ноги.

– Ну и? – задал я ненужный вопрос. – А кто там у нас Анка пулеметчица?

– А ни хрена не видно. – Пробурчал Рубан. Приблуда какая-то на прикладе прицеплена. Может это автомат какой?

– Автомат или пулемет?

– Пулемет. И автомат. В смысле сам стреляет. – Рубан не отрываясь смотрел в свое заркало. – Точно мужики – там такая хрень стоит у него на дуле…

– На стволе, – поправил Кулик.

– Знаешь до хрена, – огрызнулся Рубан. Прямо как полицай. – Там такая гадость – явно на движение реагирует. Я видал такую лабуду на осветительных фонарях. Чтобы включались на движение.

Шарый ничего не говоря помахал рукой перед окном.

– О! – отозвался Рубан, – зашевелилось!

– А чего молчит?

– Так может, патроны кончились? – осторожно предположил Смирнов.

Для проверки версии стали махать кто – чем: руками, грязными газетами, сломанным стулом. Рубан только комментировал – шевелится, но не стреляет.

– Ясно, – Шарый ничуть не стесняясь стал во весь рост и подошел к окну, – сдохла машинка. Только давайте не выяснять, нафиг она тут была. Давайте дело доделаем, тачку найдем и валим отсюда – чем быстрее, тем дальше.

Чуть помедлив, встали все остальные. Пулемет безмолвствовал, хоть и дергал своим стволом – явно сожалея о потерянной мощи.

– Так – хватит, валим от…

Я не успел договорить, откуда мы валим. Маленький Смирнов с несвойственной ему прытью, в прыжке завалил меня на пол. Ещё не почувствовав удара, я услышал злой стук пулемета. Смирнов тяжело навалился на меня сверху, но сразу как-то сник и сполз в пыль.

– Сашка, ты что? – я забыл обо всем и стоя на коленях пытался поднять с пола Смирнова. Внезапно побледневшего и ставшего тяжелым и мягким.

– Ты, это… – Смирнов не проговорил, а прохрипел, булькая чем-то в горле. – Доведи всех… Ты… Спасибо. Помни – ВСЕХ!

И обмяк. И стало понятно, что это уже не Смирнов. Не маленький Сашка Смирнов. Мы часто подшучивали над ним.

Опять затарахтела автоматная очередь. Пули ударили в оконный переплет, выбили из него доску. Оружие явно смещало зону обстрела. Как будто бездушный пулемет искал кого-то определенного в нашем убежище. Я сидел на коленях и не мигая смотрел туда, где на крыше дома дергался страшный механизм. Я не думал о том, что полностью открыт для него, что между ним и мною нет никакой преграды. Я видел, как из подрагивающего ствола вылетают пули, как они разносят все вокруг, все ближе и ближе ко мне. Но я не боялся его. Я чувствовал этот дьявольский инструмент. В какой-то момент он гадко хлопнул и затих. На пулемете расцвел стальной цветок из ошметков разорвавшегося ствола. Наверное, патрон бракованный попался. И я почувствовал – больше в этом городе выстрелов не будет.

– Надо посмотреть, что он там охранял, этот пулемет идиотский. – Мне почему-то показалось, что это может быть важным. – Ведь не зря такую дуру поставили.

Мне казалось, что больше никаких сюрпризов вроде этого пулемета не будет. Ну, так просто казалось. Я махнул рукой ребятам, мол «сам пойду». Спрятавшись за стену, я толкнул дверь парадного – она со скрипом отворилась. Но больше никаких звуков не было. Видно бешеный пулемет был один. Дом напротив был обычным двухэтажным особняком, слева и справа от фасада он продолжался добротным каменным забором, высотой метра два. Входная дверь в парадное была приоткрыта. Я толкнул дверь прикладом – из дома пахнуло затхлой сыростью…

– Эй, дома кто есть? – Я мог и не кричать, все говорило о том, что жилье брошено.

Судя по всему в доме жила одна семья. Сразу за дверью было некое подобие прихожей. Видно раньше это был дом на три четыре квартиры, позже объединенные в одну большую. На стене, возле ступенек ведущих к площадке от которой, расходились жилые помещения, была прибита вешалка. На вешалке висела такая знакомая форма. Форма полицая. Так вот кто тут обитал. НА всякий случая я снял с предохранителя калаш и, прижимаясь спиной к стенке тихонько поднялся на лестничную площадку. Там, все также осторожно, я открыл по очереди все три двери. За одной было светло – именно туда я и двинулся. В голове все время вертелась мысль, за каким чертом я судя лезу?

Дневной свет просачивался сюда из пыльного окна. Все помещение было завалено коробками они стояли в несколько рядов, громоздясь под самый потолок. Видимо хозяин сделал здесь что-то вроде хранилища барахла. В коробках была сложена не новая обувь, одежда. В одной из коробок я обнаружил десятки перочинных ножей. В углу были просто так свалены книги. Побродив немного по помещению я так и не нашел ничего кроме таких вот коробок с рухлядью. Странное жилье, превращенное в склад. Однако, в конце концов мне повезло. В углу, прямо под подоконником были коробки с консервами, пригодится в дороге! Не зря все-таки полез я сюда. Коробка была тяжелой, и пришлось её толкать по полу. Толкая консервы перед собой, я нечаянно зацепил одну из коробчатых пирамид. С глухим грохотом они посыпались на пол. Самая верхняя от удара раскрылась и из нее веером полетели конверты. Это были письма. Я присел на корточки и собрал несколько. Я понял, кто здесь раньше жил. Один из полицаев нашего лагеря. Это были письма из лагеря – везде один и тот же обратный адрес. Видимо родители или друзья слали письма нам. Все конверты были вскрыты, но вряд ли их кто-либо читал. Видно искали деньги. Если конечно сейчас есть деньги. Но никто из адресатов писем не получал. Сволочи! Сволочи! Ведь сколько лишилось последних надежд, не получая эти письма. Может, меня искали родители, может… Полицаи. Предатели. Воры. Не стеснявшиеся воровать у нас, лишенных всего, даже надежду…

Машину удалось найти очень просто. Во дворе административного здания был гараж. Там стояло то, что мы искали.

Чтобы прихватить оружия, пришлось вернуться ненадолго в лагерь. Рубан, потоптавшись, решил прямо сейчас рвануть домой. Ходу-то всего ничего. И даже от предложения подбросить отказался.

– Ты это… – Рубан замялся, пожимая мне руку. – Заезжай в гости как-нибудь. Спасибо тебе.

– За что? – не понял я.

– Ты не подумай, я не очень такой… ну, как это. В общем – я думаю, что если бы не ты с нами был, нас бы как котят всех в лагере этом передушили. А ты… ну, в общем, не пропадай!

Глава пятнадцатая

Меня научили водить машину на военке. Вернее, там у нас был теоретический курс автодела, я до сих пор помню слово «экономайзер». А потом даже сдал экзамен на права. Я гордился этим и очень удивился, что мои друзья тоже с правами, да ещё имели опыт вождения. Я же после экзамена ни разу не пробовал.

Дорога наматывалась вниз и назад, под тупое рыло машины с монотонностью, похожей на навязчивость. Было утро, и спать не хотелось. Жалко, по радио – одно хрипение, ни одной станции. А кассет в бардачке не оказалось. Видно, бывшего хозяина музыка мало интересовала. Но все равно, повезло нам с машиной. Откуда в этой дыре оказался такой серьезный внедорожник – Нисан «Пасфайндер»? Кулик, знаток английского, сказал, что это «следопыт» по-нашему. По следам идти нам как раз не приходилось. Пусто на дороге, словно новогодняя ночь длится много лет. Никого. Ну, мне жаловаться не стоит. Машина с коробкой-автоматом, на дороге пусто, под капотом движок на три литра, полный привод. И лети себе, только знай, куда. И знать для этого ничего особенного не надо. Испокон веков направление от Москвы к нашему городу было стратегически важным, вот и мчись себе по хорошему шоссе, ни о чем не задумываясь. Кривая выведет. Вот только найти еду надо. Надеяться на придорожные харчевни не имело смысла… Это мы поняли, после того как на первых ста километрах видели только разграбленные и заброшенные строения возле шоссе. Как будто пронесся смерч вдоль дороги. Я уже стал жалеть, что брюквы с собой не вязли.

– Вон, смотри дымок впереди за лесом, – Шарый вывел меня из легкого водительского ступора, состояния, когда видишь и контролируешь только дорогу и машину, ничего другого вокруг не замечая.

Я мельком взглянул вперед направо. Действительно, дорога шла на подъем, и вдали за поворотом тянулся к небу легкий дымок.

– Горит чего-нибудь? – предположил Кулик.

– Наверное, хутор какой, или деревня, – отозвался Шарый.

– Давай туда. Может, жратвы найдем, – это уже хором.

Хорошо им – «давай туда». А куда? Когда через некоторое время мы почти сравнялись с дымком, шедшим откуда-то из глубины леса, глазастый Шарый заорал:

– Вон, справа просека, поворачивай, поворачивай, говорю, что ты гонишь!

Сразу не получилось. Не успел. Зачем орать тогда, когда уже поравнялись с поворотом? Раньше не мог… Я сдал задом и осторожно съехал с шоссе. Хорошо, было сухо, а то бы точно завязли, хоть и на вездеходе.

– Осторожно, на бревно не налети, – по-моему, каждый считает, что он умнее меня. И именно тогда, когда я за рулем. Сами бы садились и ехали. Я им так и сказал.

Просека потребовала от меня невероятного напряжения. Это вам не по шоссе чесать. Казалось, только что по этой дороге проехало с десяток тяжелых грузовиков и колею они продолбили точно по самое брюхо машин. Потом эта колея чуть прихватилась ранним осенним морозцем. Одно неверное движение и примерзшая корка слетает, обнажая липкую грязь. Да еще советчики эти – «влево крути, вправо крути, не газуй» и тому подобное. Но наши, мои и нисана, мучения быстро прекратилась. Мы выскочили из леса, который был скорее похож на широкую лесопосадку, спасавшую шоссе от заносов, и поковыляли по уже более-менее ровной грунтовке вдоль деревьев. Через мгновение показался источник дыма. Добротный дом, окруженный вместе с хозяйством прочным бревенчатым забором. На глухих воротах красовалась прибитая дощечка, на которой масляной краской было неаккуратно написано:

«Город там, село там, воды нет, справок не даем».

Надпись видала виды и, скорее всего, ей было много лет. Очевидно, прохожие докучали хозяевам.

Без особого уважения к информации, указанной на табличке, я забарабанил кулаком по воротам. Спустя какое-то время раздался настороженный голос – «кто там?».

Мы дружно и нескладно ответили: «свои!»

Из-за ворот послышались кряхтение и возня. Слева от ворот над забором показалась испуганная физиономия в шапке-ушанке.

– Кто «свои»? – мужик явно был испуган. – Назовитесь!

– Дед, скажи – город там? – я махнул рукой по стрелке.

– Там, – кратко ответила голова в ушанке.

– А деревня там? – опять отмашка.

– Там, только там никто не живет. Всех ушли.

– А воды нету у вас?

Человек над забором, казалось, не замечал, что я издеваюсь над его объявлением:

– Есть вода, как же иначе?

– А справочку можно?

– Какую? – мужик еще больше испугался.

– О судимости! – мне надоело играть в эту странную игру. – Хозяин, не валяй дурака, мы не разбойники, нам переночевать негде!

– А кто вас знает, – покачалась из стороны в сторону шапка, – что вы за народ? Откуда будете?

– Мы домой едем из лагеря. Слыхал, лагеря распустили?

– Как не слыхать, – голос хозяина смягчился. – Только чем докажете?

Не долго думая, я полез в бардачок и вытащил одну из наших справок – свидетельств. Или как они там назывались. И подойдя к недоверчивому хуторянину, протянул вверх руку, демонстрируя документ. С неожиданной прытью, мужик перегнулся через забор и выхватил у меня бумажку.

– Ага, так вы не по… не партизаны? – он вроде уже был совсем спокоен.

– Какие к чертям партизаны! – взорвался Кулик. – Ты, дед, со второй мировой за забор не высовывался, что ли?

Куда и когда высовывался хозяин усадьбы, выяснять уже не пришлось. Загремел засов и мужик просунулся в щелку, образовавшуюся в воротах. Кроме упомянутой ушанки он был облачен в классический черный ватник, лоснящиеся на коленях брюки и щеголеватые модельные туфли. Впрочем, тоже грязные. Он представился Мироном, пригласил, уже без боязни, к себе в гости. Как будто мы и не намекали ему об этом всем своим видом. Он запер за нашей машиной ворота, предварительно высунув голову наружу и внимательно осмотревшись по сторонам. Он что, хвоста за нами опасался?

Судя по всему, раньше Мирон жил сосем не бедно. И хороший телевизор с метровым экраном, и спутниковая антенна, и всякая кухонная электрическая утварь говорили о том, что здесь знавали лучшие времена. И закрытый наглухо гараж был не на одну машину. Сейчас всюду царило запустение. Оставаться тут надолго мы не собирались и поэтому Кулик, он был на вид самый важный, сразу перешел к главной цели визита.

– Скажите, Мирон, – спросил Петя, пока мы ещё даже не вошли в дом, – у вас можно продуктами разжиться в дорогу, а то мы совсем поиздержались?

– Ну, запасы, конечно, есть кой-какие, – Мирон остановился у входной двери, видимо, желая закончить разговор вне дома. – Только чем платить будете? Деньги-то нынче не в ходу.

– У нас только оружие есть, – Петя не задумался ни на мгновение.

– А ну покажь, – заинтересовался Мирон.

Он долго перебирал наш арсенал в багажнике. С некоторым скепсисом отнесся к пистолетам, уже более заинтересованно повертел в руках, как картофелину на базаре, гранату из ящика. А вот к АК отнесся совсем положительно.

– Вот за это могу чего дать, – заключил Мирон, – и гранат с десяток ещё взял бы.

– А что можешь передоложить? – Шарый видимо решил, что Кулик не способен, учитывая его аспирантство, правильно торговаться.

– Ну как, что, знамо дело. Картошки с мешок и, может, брюквы, если захотите.

При упоминании о брюкве меня передернуло.

– А мяса там, сала, может, чего из молочных продуктов? – я озвучил свое самое затаенное желание. И уже представил себе дымящийся на углях шашлык.

– Да ты чё, мил человек, – Мирон искренне удивился, – какое мясо-молоко ноне?

– А что? – в свою очередь удивился я, – коровы и свиньи повыздыхали?

– Уж лучше бы повыздыхали, – мрачно парировал Мирон. – Как взбесились. И не у меня только, по всей округе. Вон в селе – свиньи на детей нападать стали, потом в лес подались. Корова, так вообще у меня озверела. Копытом жену мою, Анну, огрела и поскакала, как жеребец в поле. Не поймали. Что-то неправильное в скотине случилось. Собака вон, вдруг от тоски померла. А чего тосковать, спрашивается? Кошка-то не померла, ушла в лес. Только сначала меня вон подрала.

Мирон подтянул свободный рукав фуфайки – на предплечье были видны светлые полосы от заживших царапин.

– В общем, с одного огорода и живем. Даже пчелы скурвились… Могу масла постного бутылёк дать.

– Ты чего гостей на пороге держишь? – за разговором мы не заметили, как дверь раскрылась и на порог вышла, судя по всему, жена Мирона, Анна.

Никто возражать не стал, и уже через полчаса мы сидели за столом, с легким головокружением вдыхая аромат жареной картошки.

Надо сказать, что и вправду – угощение было совершенно вегетарианским. Даже самогон – и тот был из буряка. Как сказал Мирон – это последний, больше нет. Но ради гостей и удачной покупки он его не пожалел. Самогон, надо сказать, был отличный, только вот запах…

– А чёй-то вы про партизан каких-то говорили? – неожиданно вспомнил Шарый – С чего вдруг?

– А вы что, не видели их до сих пор? – Анна искренне удивилась, – Как эти полицаев порешили, спаси Господи душу их, так вот и завелись в лесах. Говорят, из тех, кто под чистку не попал, ну… убежал, там, или где прятался тогда.

– И что, настоящие партизаны? – мне как-то не верилось, что полицаи и вдруг в сопротивлении участвуют. – Воюют с сентами?

– С сентами? – рассмеялся Мирон. Самогон на него действовал очень положительно. Он раскраснелся и перестал испуганно озираться время от времени на зашторенные окна, – Да какая война! Бандиты настоящие! По лесам прячутся, грабят. Вот мне-то ваш калаш и гранаты теперь, ой, как вовремя! Житья от сволочей нету. А они наглые да трусливые. Теперь не сунутся. А может, ещё патронов подкинете? Я может, еще первача бутылочку найду! Просто, по дружбе.

Патронов решили не жалеть. Шарый лично подарил Мирону гранату, сказав при этом, что берег для себя.

Можно было, конечно, предположить, что бравада Мирона выветрится вместе с самогоном, уж больно он на трезвую голову тих был. Но патронов мы действительно не пожалели… Тем более, что непонятно было, куда мы их сами денем такое количество. И про партизан как-то не очень верилось, вернее не верилось, что они на нас нападут. А если нападут, уж мы-то им припомним все!

Выпитое и съеденное отбило всякую охоту ехать, и после приглашения хозяина мы остались на ночлег. Благо, дом был большой и уютный.

А с утра – опять дорога. Мы позавтракали на скорую руку и, распрощавшись с изрядно погрустневшим после вчерашнего Мироном, рискуя сесть на брюхо в лесной колее, вырулили на шоссе. И опять наматывать асфальт на колеса, опять к дому.

Дорога была простой, через некоторое время я погрузился словно в транс, когда следишь за всем происходящим вокруг, но в тоже время мысли улетают далеко отсюда. НЕ смотря на это состояние, я не пропустил съезд с шоссе, выложенный гигантскими бетонными плитами.

– Мужики, а это куда дорога? – Я притормозил и остановился на обочине.

– Ну, какая разница, поехали уже, – Шарый клевал носом последние полчаса и сейчас, ничего не понимая, осматривался по сторонам.

– Обычно такие бетонки делают на выезде из танковых баз. Делать просто и выдержит тяжелую технику. – Сообщил Кулик с таким видом, словно всю жизнь такие дороги делал. – Зачем нам танковая часть?

– Ну, ведь интересно! В воинских частях обычно склады всякие были! И вправду, может, чем прибарахлимся.

– Что-то ты не в меру хозяйственный стал, – буркнул Леша.

– Солярой запасемся! – я, наконец, нашел оправдание своему любопытству.

– Во-первых, не обязательно танки на соляре ездят, а во вторых – думаешь, до тебя там никто не попасся? Ладно, ты захотел, ты и рули. – Кулик словно команду отдал.

– А если соляра не правильная, и машину нам испортит? Ты что, разбираешься в этом? – Шарый использовал последний аргумент сопротивления и, махнув рукой, сделал вид, что уснул.

Хотя съезд и был сделан из толстенных бетонных плит, но трясло на них почище, чем на проселке. Видимо давно, еще танковыми траками на этих плитах были выбиты рытвины, натаскано грязи, да так все и осталось. А теперь морозец превратил эту бетонку в настоящую полосу препятствий. Я с трудом отгонял обычную для меня в последнее время мысль – «И зачем меня сюда несет?». Но, нестись далеко не пришлось. Минут десять тряски на постанывающем «Ниссане» привели нас к громадным железным воротам. Ворота были разбиты – одна половина валялась на земле, вторая болталась на одной петле.

– Да уж, тут до нас точно не один туземец побывал, – проворчал Леша, уже не пытаясь делать вид, что спит.

Ворота открывали проход в уходящем налево и направо заборе из колючей проволоки. Забор исчезал в лесной чаще и дальше, за воротами бетонка шла, словно просека. Забор, шоссе, ворота – все это производило впечатление обустроенного входа в лес. Метров через сто чаща отступила и мы оказались в классическом военном городке. Ну, по крайней мере, он выглядел типичным военным городком. Уж очень было похоже на наш лагерь. Те же двухэтажные домики, плац. Только в отличие от нашего лагеря социализации здесь было все разрушено. Не так, как разрушает бомба или бульдозер, а просто все было брошено и разбито. Словно толпа варваров потопталась. Дорога из бетонных плит проходила через этот микро-городок и вела к гаражам.

– Мужики, я думаю надо там, в гаражах посмотреть, может, что найдем? – Шарый, который еще совсем недавно не хотел сюда ехать, вдруг проявил активность.

– У танкистов это называется боксы, по-моему. – Петя Кулик и здесь показал, что в таких вещах он разбирается лучше.

Проехав ещё немного, мы остановились возле этих боксов. Длинные кирпичные навесы со странными круглыми ямами на полу. Зачем они? Я никогда не был в танковой части и не совсем понимал назначение этих сооружений. Видимо, раньше под навесами стояли танки. А интересно, зимой как? Ведь холодно же занятия проводить там, чинить смазывать. Правда, может это в другом месте делается. И куда делись танки? Ведь не испарились?

– Мужики, а танки отсюда куда делись? – Я наделся в тайне найти здесь сотни грозных машин, готовых к бою, а на самом деле – какие-то брошенные кирпичные коробки и мусор.

– Я так думаю, что именно из этой части танки ушли в то злосчастное кольцо оцепления, – вспомнил Шарый, – а оттуда ведь никто не вернулся.

– Но в то оцепление не могли же все танки и всё остальное вооружение уйти?! Тут же не только танки должны быть! А всякая дополнительная техника, ну не знаю. ПТУРСЫ там всякие, локаторы, – мне было обидно.

– Ну, ПТУРСЫ – они ведь не у танкистов должны быть, а наоборот у противотанковых войск. – Аргументировано ответил Шарый.

– Да, нет никаких противотанковых войск, что вы, в самом деле, как салабоны какие-то, пургу несете! – возмутился Кулик. – Это летние боксы. Отсюда конечно все танки по тревоге тогда ушли. А есть и другие, пошли, поищем!

Искать пришлось недолго, метров через триста неприятной езды по плитам мы выбрались туда, где, судя по всему, были основные ресурсы этой части. Словно адским утюгом прошлись по строениям. Раздавленные, раскиданные гаражи, исковерканная техника. Чуть в стороне валялись куски танков – именно куски. Башни, разрезанные шасси, обломки грузовиков. Словно страшный смерч прошелся и оставил после себя только мусор.

– Да, тут ничего не найдешь, зря мы сюда конечно… – грустно проговорил Петя. – Хрен тут, а не солярка. И уж точно ничего ценного.

– А какого рожна мы сюда перлись! Нам домой пора, а мы тут, – разозлился Леша.

Разозлила нас скорее не бесцельность поездки, а то, что в очередной раз мы увидели, с силу тех, кто захватил нашу планету. То, с каким злом столкнулись мы все. Мы вышли из машины, молча постояли. Я прошел чуть вперед, к развалинам одного из боксов. В мешанине битого кирпича виднелись всякие мелочи – какие-то железки, гаечный ключ. Я поковырял носком ботинка эту мешанину камня и железа, словно старясь что-то найти. И нашел. Под крошевом лежал сверток, словно кто-то запаковал в пластик книгу.

– Ребята, смотрите, что нашел, – я вернулся к машине, где уныло стояли моя друзья.

– О, небось, пакет с долларами – все также пессимистично сказал Шарый и забрал у меня сверток.

Это оказался альбом, простой фотоальбом. На обложке потемневшая чеканка – неумело изображенный танк. А на первой странице фото важного пацана в форме с сержантскими погонами, в фуражке. И подпись – «Владимир Настоящев, Дембильский альбом». Именно так, с ошибкой. Видно, прятал пацан в гараже свой альбом, готовился к дембелю. А так видать и не пошел… Мы завернули этот альбом в пластик и положили на место. Не знаю, почему. Молча сели в машину и поехали обратно – на шоссе, домой.

Глава шестнадцатая

Кулик, а была его очередь вести, заметил лежавшее на дороге дерево слишком поздно. Но он и не виноват, в этом месте шоссе шло на подъем, и из-за этого дурацкого подъема была ограничена видимость. Какое-то нехорошее предчувствие подсказывало мне – неспроста дерево поперек дороги… Тем более, как только мы остановились, с гадким треском рухнуло ещё одно дерево, уже позади нас. Мы оказались в ловушке.

– Ну и? – вопрос Кулика повис как топор.

– А чего, сейчас партизаны нас расспрашивать будут, – ответил я очевидное.

– Черт, надо же было автоматы в хвосте сложить! – Прошипел Шарый с досадой. – Доставать неудобно.

Впрочем, неудобство его не остановило. Он, проявив невероятную гибкость, перевалился через заднее сидение в багажник и стал там греметь чем-то.

– Сейчас, мужики, я вытащу, обождите, – кряхтя пробормотал он.

Дождаться нам не пришлось. С обеих сторон шоссе из леса к нам направлялось человек десять. Были они весьма потертого и неумытого вида. Типичные партизаны, из полицаев. Они стали полукольцом неподалеку от машины. С оружием наизготовку. Один из них, приблизившись к машине, дернул ручку двери со стороны водителя и негромко проговорил:

– Всем – наружу, руки за голову.

В такой ситуации нам выбирать особо не приходилось.

– Мужики, вы че? – Кулик стал изображать простачка, – мы ж свои!

– А хоть и чужие, – один из партизанских полицаев стал охлопывать нас по бокам, наверное, в поисках оружия, и ничего не найдя, удовлетворенно отступил назад. А тем временем остальные его дружки держали нас на прицеле.

– Что едем, куда везем? – строго спросил полицай.

– А что за смешки мерзкие? Что смешного? – это он так обиделся на нашу реакцию.

– Что, свободу почуяли, ублюдки? Мало мы вас мочили. И мочить будем.

– Это за какие заслуги? – поинтересовался я. Так просто.

Полицай не ответил и направился к багажнику. Я дернулся, но Петя остановил меня, легко саданув носком по голени.

Бандит, держа винтовку одной рукой за цевьё, распахнул заднюю дверь нашего «Нисана». И застыл. Застынешь тут, когда тебе вместо барахла, обычно сваленного в багажнике, в нос утыкается автомат. Шарый не растерялся. Позиция у него оказалась очень выгодная – он был прикрыт бортом машины, хоть и не бог весть что, но защита. А полицаям было совершенно ясно, что прежде, чем они сделают хоть один выстрел, хоть одно движение, от их товарища мало что останется.

– Подойдите сюда, – скомандовал нам Леша. Мы, стараясь не терять из виду бандитов, быстренько переместились к багажнику. И в мгновение ока вытащили себе по автомату, Леша уже приготовил их, пока мы стояли с поднятыми руками. Самое интересное, Кулик руки опустил не сразу, а только когда нас и этих вояк уже разделял кузов автомобиля. Так мы и застыли – прицелившись друг в друга. И не понимая, что делать дальше. Только чувствовалось, как все большее и большее напряжение накаляет воздух. И тут нас обдало таким знакомым мне ледяным дыханием. Совершенно без звука, не колыхнув ни веточкой в придорожных деревьях, прямо между нами и партизанами выскочила тварь. Днем зервудак был не менее отвратителен, чем ночью. Какая-то невероятная помесь адских созданий. И эти белесые глаза на дикой морде. Чудовище легко преодолело расстояние до бандитов, которые и сообразить ничего не успели. Короткими, точно отмеренными ударами лап зверь разметал их неплотную группу. Тут, словно сбросив оцепенение, Шарый длинной очередью попытался достать зервудака. Словно в припадке бешенства он молотил из автомата, крича что-то свое и непонятное. От его стрельбы было мало толку, пули уходили в основном вверх и в сторону. Тварь, которой выстрелы не причинили никакого вреда, метнулась к машине. В прыжке зверь нанес жуткий удар по горлу Шарого. Тут уже затарахтели сразу несколько автоматов. Это оставшиеся в живых полицаи из кювета пытались достать тварь. С нашей стороны Кулик, спрятавшийся за кузовом машины, лупил в зервудака одиночными. Чем громче гремели выстрелы, тем больше зверело это дикое создание, которому выстрелы, казалось, не приносили ни малейшего вреда… Через мгновение все было окончено. Походя, возвращаясь к залегшим полицаям, зервудак одним ударом разорвал Кулика. Все вокруг как будто застыло. Что-то мгновенно переменилось. Только я, мои погибшие друзья и трупы полицаев на шоссе. И никаких зервудаков, ничего. Ярость, только что сжигавшая меня, тоже исчезла. Только пустота внутри и вокруг.

Сначала я убрал с дороги полицаев – в кювет, мертвых к мертвым. Потом, осторожно, все ещё подсознательно надеясь, что мои друзья живы, старясь не потревожить, подтащил их к машине. Делал я это все, как будто выполнял заранее хорошо продуманный план. Порылся в багажнике, и нашел – я помнил, что там он есть – топор. И, уже с каким-то истеричным упорством начал рубить молодую сосну. Завалив её, срубил ещё две. Не чувствуя усталости, не обращая внимания на пот вперемешку со слезами и соплями и кровящие мозоли на ладонях. И потом разрубил стволы, освобождая их от веток, разделяя их на нетолстые бревна. Из них я сложил что-то возле помоста, переложив лапником. Последнее пристанище моих друзей. Петя Кулик, Лёша Шарый. Облитый бензином погребальный костер вспыхнул и поднялся кверху черным дымом. Хорошо, пламя сильное и не видно… Наверное, надо было что-то говорить, что-то обещать. Я не знаю. Я постоял секунду, казалось, что лицо у меня уже покрылось волдырями от жара костра, я хотел уйти, но внезапно ноги подкосились, и я упал на колени перед костром. Мир, совершенно безучастно наблюдавший за происходящим, напрягся и зазвенел в моих ушах тревожной нотой. Казалось все – лес, небо, дым костра прогнулось и завибрировало тонкой мембранной – словно кто-то большой ударил в мой плоский мир кулаком.

– Сволочи, сволочи! – внезапно заорал я – Я уничтожу вас! Я! Я сам! Кто ты там, наверху, зачем ты даешь силу им, а не мне?

Небо звенело отчаянной струной, которая должна была вот-вот оборваться, казалось, что ещё миг и мир изменится, произойдет нечто важное, очень важное, но мне в затылок опять пахнуло знакомым холодом.

Мы стояли друг напротив друга. Зервудак медлил. И тут я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Просто взял автомат за ствол и с криком «Врешь, сука!» ринулся на тварь. Я всего лишь подумал, что мои руки с автоматом в качестве дубины – длиннее лап зервудака. Тот видно, тоже понял это. И легко отскочил в сторону, открыв мне путь к кабине. Через мгновение я уже захлопнул дверцу и вдавил газ в пол, радуясь, что мотор взревел с пол-оборота. С визгом шин, слегка виляя по покрытой легкой снежной коркой дороге, машина ринулась прочь.

Мне казалось, что самое страшное уже позади, но тут коварная мысль промелькнула в голове: «Ведь задняя дверь открыта». Глянув в зеркало заднего обзора, я только успел заметить, как громадная туша прыжками догоняет машину. Скрежет когтей по металлу дал знать, что зервудак меня почти настиг. Да какого черта! Он что, быстрее Нисана может скакать? Это возмутило меня так, что захотелось развернуться на сто восемьдесят градусов и погонять эту тварь.… Вот если бы только не открытая дверь.… Я решил попробовать, вдруг получится, и несильно тормознул. Хлопок закрывающейся двери, по инерции вставшей на место, был для меня фанфарой победы. Я опять вдавил педаль газа в пол и с удовольствием увидел, как тварь стала резко отставать. О! Устал, сволочь. Хорошо, хоть они не на каждом километре встречаются. И тут я увидел, как в метрах ста впереди по трассе прямо на шоссе сидели, изготовившись к прыжку ещё два чудовища. А вот хрен вам!!! Я не стал уходить от удара, тормозить. Мне захотелось просто размести эту нечисть на кусочки. Я даже и не подумал о последствиях…

– Ишь ты, ездок – лоб расшиб, – тетка в черной плюшевой куртке и цветастом платке приложила к моей шишке холодную сухую тряпку. Я, наверное, почти потерял сознание. Я видел, как она вышла из леса и направилась прямо к разбитой машине, потом ко мне, сидевшему прислонившись спиной к толстой сосне. Видимо, от удара я был в шоке и мало что соображал.

– Что же это ты, молодой человек, так неосторожно? – От холодного стало намного легче. И я начал понемногу оживать.

– Да я осторожно, – слова пока давались с трудом. Я слышал сам себя как будто со стороны, – но там, на дороге лед. Я машину только водить научился. Вот и занесло.

Про зервудака я не решился рассказывать.

– Осторожно, это правильно, – согласилась женщина. – Идти-то можешь?

– Да, конечно могу, – я почти без труда встал. А перед глазами все поплыло.

– Да нет, не можешь ты идти просто так, – тряпка опять вернулась на мой лоб. – Сотрясение у тебя. Да и зервудак видать крепко тебя помял.

– А вы видели? Он, правда, был?

– Да нет, я стараюсь от них подальше держаться. У тебя на лице написано, что ты только что из лап его вырвался. Я-то знаю, что он с людьми делает. Ну, ты посиди немного, я сейчас тебе попить дам.

Женщина, весело вздохнув, опустилась со мной рядом на мерзлую землю и стала рыться в своем кузовке. Давно я не видел такого. Плетеная из белых тонких деревянных полос (липа, подумал я не к месту) коробочка, притороченные к ней веревки. Вот и подобие станкового рюкзака. Впрочем, из этого архаичного кузовка женщина вытащила довольно современный термос и прямоугольную коробку из нержавеющей стали. В таких шприцы кипятят. Неплохой набор для лесной ведьмы. Я почему-то подумал, что она ведьма.

– А ты что думал, – хитро глянула на меня женщина, – ведьмы только сушеную селезенку пользуют? Я собой всегда ношу аптечку первой помощи. Меня-то зовут всегда лечить, а не песни петь. Что же я, вместо аспирина иву пожевать дам? Слава богу, запасы есть. Аптеку разбомбили в городе, я к дочке как раз ездила, и решила, чего добру пропадать? Вот тесть-то и нагрузил машину и мне в избу отвез. Эх, бедные они. Ни я к ним теперь, ни они ко мне. Куда-то отвезли их. Не так как тебя – в лагерь. Куда-то работать.

– А почему вы решили, что я из лагеря? И не думал я, что вы ведьма.

– А чего решать? – женщина, надломив ампулу, проворно наполнила шприц. – На робу свою посмотри. Так, руку давай. Да не бойся. Стерильный. И СПИДа больше нет. Нет больных, нет и СПИДа. Всех их болезных… Эх, все-то нам, за грехи наши сторицей отдается. А ведьма – так ведьма и есть. Кто же в лесу один живет? Только ведьмы.

Очень быстро я почувствовал себя намного легче. Евдокия, так представилась женщина, взяла меня крепко за локоть и мы потихоньку пошли по одной ей ведомой тропинке. Идти было недалеко, но все равно к концу дороги головная боль измотала меня до такой степени, что, войдя в жилище, я просто завалился на железную кровать и заснул, ничего не понимая, не соблюдая никаких приличий.

Пахло травой и оладьями. За окном мел легкий снежок.

– Так, давай, вставай – вижу по глазам, все твои мозготряхи прошли, – Евдокия была тут как тут. – Вот – надевай и иди, тебе с дороги помыться надо, в себя прийти.

В руках она держала обычный махровый банный халат.

– Ну, чего уставился? Думал, тут у меня лаптем щи хлебают и лыком оборачиваются? – Евдокия очень заразительно засмеялась. – Да бери халат. Думаешь, если я в лесу, так вообще дикая? Там душ у меня, электричеством греется. Электричество от генератора. А генератор в сарае. «Хонда». Вопросы есть?

Душ был кстати. Я только там понял, что месяцы в лагере не мылся нормально. Все урывками под холодной струей из мойдодыра, да в каких-то тазиках, когда удавалось нагреть воды. Как только не завшивел. И ещё, где-то в глубине сознания мелькнула странная мысль. Настолько странная, что я немедленно прогнал её подальше. «Странно, почему мои руки не испачканы кровью?»

– Я робу твою в печку, – сообщила Евдокия, когда я быстренько перебежав дворик, ввалился в сени. – Антисанитария, а не роба. Вот, комбинезон у меня есть. Танкисты как-то подарили. Я им фурункулы лечила.

Женщина вдруг замолчала на мгновение и нахмурилась.

– А может, они уже уволились из армии тогда, когда эти явились. Ироды, – потом отвлеклась от грустных мыслей и продолжила, – одевайся и давай за стол.

– Спасибо, я не голоден, – я стеснялся объедать её.

– Не болтай, – Евдокия не потерпела возражений.

После того как я, с соблюдением манер, наколол на вилку первую оладью, сопротивляться сил уже не было. Тем более с таким чаем.

– То-то, не голоден. Даже коту вылизать нечего! – Евдокия с удовлетворением забрала у меня тарелку из-под сметаны. – Иди, полежи. Тебе ещё бегать много нельзя. Да и жирок завяжется.

– Да зачем мне жирок? – она прямо как моя мама. – Я вот лучше по хозяйству вам помогу.

– Что мне помогать? У меня с осени все приготовлено. Теперь только сидеть на… – на чем сидеть, Евдокия не уточнила. – Так что давай, спать не хочешь, поболтаем.

Поболтать я был готов.

– Ну, рассказывай, как там в лагере жилось? Небось, нахлебался, – Евдокия покачала головой, сопереживая моему рассказу о лагерной жизни. – Вон – худой как велосипед. А дома кто? Родители?

Узнав, что родители были в Ялте, когда её уничтожили сенты, женщина нахмурилась.

– Да, долго люди ещё будут сентов этих вспоминать.

– А мне кажется, Евдокия, что скоро уже и вспоминать некому будет. Что от людей осталось? Видел я в лагерях пацанов – они вообще потеряли… Ну, как это сказать…

– Зови меня Дуней просто, а то Евдокия, как на вручении медали, – перебила меня женщина. – Мотивацию они потеряли. Да не смотри на меня как на обезьянку ученую. Знаю я такие слова. Знаю, книжки читаю. А то, что от людей мало осталось – это правда. Да не толпа голову поднимает, чтобы врага свалить. Одного человека порой хватает! Вот и посылают сенты наши разлюбезные, зервудаков, как чуют, что что-то не так. Да нет, не то я сказала. Зервудак сам, как акула на запах крови летит на того, у кого ещё хоть капля силы осталась. Кого не смогла система эта изуверская сломить! Так что смотри парень, не удастся тебе спокойно жить. Зудит в тебе что-то. Раз от зервудака увернулся вчера – то ещё поборемся!

– Я и раньше его встречал, – я рассказал Дуне о моей первой стычке с этой тварью тогда, в лесу возле костра.

– Вот как, – Евдокия даже присвистнула. – Да, не просто тебе будет. Не слышала я раньше, чтобы кто-то от объятий его увернулся. Вчера, ты не впервой значит… Ну… Потом встретимся, ты мне еще расскажешь…

– Да вы, наверное, преувеличиваете, – я не чувствовал ничего особенно в этой призрачной мрази. Только пугает не вовремя. Как вчера, например. – Я думаю, что это просто какие-то грибы газ выделяют. Галлюциногены.

– Не тебе мне рассказывать про галлюциногены, – улыбнулась Дуня. Потом подумала и добавила. – Я про грибы много чего знаю.

– Да сколько их в лесах у нас? Наверное, не много. Вот в джунглях точно завалом…

– Да уж не много. В наших. А в других – бывали.

– А что сейчас нет? – я не верил в ее рассказы. Как и в ведьм, впрочем.

– А кто знает, где сейчас чего и много, – Дуня поднялась со стула и стала разглядывать сухие травинки очень на свету возле окна. – Может, и новых поразводили…

– А вот вы, Дуня, ведьмой себя называете, потому что знахарством занимаетесь? – я решил сменить тему.

– Ничем я не занимаюсь. Я просто живу. Так, как мне нравится. Ну, знаю немножко, людям помогаю, – Дуня отложила свои травки и опять вернулась к столу. – Просто живу. И тебе того желаю. А ведьмой… Это я так, шучу.

– Да как же можно жить, просто так, как нравится? И раньше просто так нельзя было, – я даже встал и сел от неожиданности её умозаключения. – Нужно было учиться, работать, о будущем думать.

– А когда ты живешь так, как нравится – оно все само и получается, – Дуня, казалось, не заметила моего волнения. – А учиться… Думаешь, ты в жизни хоть чему-то можешь научиться? Нет, ты просто вспоминаешь, то, что умел, когда родился. Узнать много нового – да, можешь. А так – только повторение пройденного.

Ну вот, она говорила мне то, о чем я уже и сам думал.

– Так что, человек от рождения может все? – я не удержался от легкого сарказма.

– А думаешь, нет? Человек может все.

– А, знаю, знаю. Учили нас. Ты можешь все. Но только главное делать то, что можешь, а не захотеть чего – то такого, что не сможешь сделать. Гармония бытия, да?

– Ну, тут каждый для себя решает. Или он может все, или он делает то, что может.

– Ну, хорошо, а вот во сне… – начал я.

– Да. И летать человек может. Мог.

– А откуда вы знаете, что я хотел спросить? – я никак не верил, что она читает мысли.

– Мыслей я твоих не читаю. Но только у тебя на носу и на шишке вчерашней написано, – Дуня улыбнулась, – о чем ты думаешь. Да и проще пареной репы – человек как ты, с твоим складом мышления, точно о таком думал не раз.

– Так вы считаете, что во сне человек может пережить только то, он сам переживал? То, что он может?

– Ну, или сам, или кто до него. Генетическая память, слышал?

– Да слышал, но думаю, что это все фантастика, – я уже не обращал внимания на словарный запас и лексикон Дуни, никак не вязавшийся с обликом лесной отшельницы.

– А вот потому-то не веришь, потому и не умеешь! Верь в себя, не прислушивайся, а следуй тому движению твоей души, которое глубоко внутри. И ты полетишь.

– Пока с крыши на чердак получается, – не очень весело пошутил я. – А вот если мне приснится, что я волшебник и руками воды морей развожу. Или там молнии насылаю. Так что?

– Ну, ты присни сначала…, – Дуне, по-моему, уже хотелось прекратить этот разговор, – а тогда поговорим. И смотри, не забудь мне рассказать!

– Только не говорите мне, что я какой-нибудь избранный! – мне только этого не хватало.

– А тебе в избранные захотелось? Да кто же тебя, сердешного, изберет? – засмеялась Дуня. – Разве в женихи, да и то, мясом обрасти для начала, больно худ. Никто тебя не изберет. Будет только то, что ты сам выберешь.

– Ну, хорошо, последний вопрос и поговорим о чем-то другом, – я давно уже порывался спросить, – а вы зервудака не боитесь?

– А что с меня, старой тетки возьмешь? – совершенно серьезно сказал Дуня. – Пусть он меня боится. Ладно, хватит про страшное. Не буди лиха. Давай пойдем, погуляем. Поможешь мне веточек поискать.

Я не думал, что ей были нужны какие-нибудь веточки. Она видимо, хотела пройтись и меня на свежий воздух вывести. Я долго возился с валенками, которые мне вручила хозяйка. Носков не было, она их сожгла с остальной старой одеждой, а с тряпками для портянок, который лежали внутри валенок, я не очень ловко справлялся. Но Дуня сделала вид, что не замечает моих экзерсисов, и просто переставляла какие-то ведра в сенях, вроде бы собираясь на прогулку. Ну, в общем, я кое-как намотал эти тряпки. Только чтобы валенки не елозили.

– Хорошо как в лесу! Ты только попробуй, вдохни полной грудью. Еще снег не лег, пахнет как!

– А зайцы или там, прочая живность, не нападет?

– Не захочешь – не нападет. Они же бедные, одурели от того, что на Земле делается, вот и ведут себя неадекватно.

– Им-то что? Жили себе в лесу, да и жили. Кто их трогал? Или зайцу, как льву из страны Оз, из тарелочки смелости похлебать дали? И злобы. Зачем травоядный кролик норовит человека порвать? Только ведь из спортивного интереса. Не станет же он его на зиму засаливать?

– А вот крольчатину на зиму консервировали, – Дуня вдруг мечтательно так сказала. – Какая тушенка была вкусная. В желе… Да просто все и сложно, – продолжила она, – миллионы лет тут жил человек. И миллионы лет человек был царем. Тут, на Земле. И держалось все в этом мире не на словах или там, делах человеческих. Ими-то как раз все разрушалось. А на том, что внутри человека. Назови, как хочешь. На душе его, на ментальном поле. Был баланс в природе.

Да, Дунина речь все меньше вязалась с образом ведуньи из леса, но это мне уже не казалось странным.

– А теперь, – Дуня остановилась и посмотрела вокруг, как бы приглашая и меня увидеть, что изменилось в мире, – ты видишь, что мир другой? Нет человека на Земле, есть только хаос. Ждет Земля человека. Ждет.

– А чего вдруг за все время впервые такое случилось?

– А были, видать, испытания Земле и раньше. Не зря сны странные снятся.

– А что дальше? Дальше что? Сколько ждать?

– Чего ждать? Ничего ждать не надо. Надо жить. И все придет, – Дуня повернула домой. Видно, прогулка не задалась. – Пойдем, обед пора ставить.

Домой пришли молча. И обедали молча. Так, перебрасывались простыми, неважными словами. Каждый думал о своем. После обеда я сразу решил:

– Дуня, мне домой надо. Надо придумать, как добраться.

– Да чего тут думать? Пять километров до города!

– Пять? – Я даже рот раскрыл. Стычка с зервудаками произошла за сотни километров до моего дома. Но рот я закрыл. А то Дуня совсем меня за больного примет и не отпустит. – Так тут всего ничего. К вечеру дойду.

– Ну, иди, раз надо. Но попуток сейчас не найдешь. Тебе к шести надо в город успеть, не идти же затемно по шоссе. Подожди, – она ушла в сени и снова там тихонько стала перекладывать что-то. И вернулась с парой новых туристских ботинок.

– На вот. Не майся валенками. И носки шерстяные там, внутри, свернуты, – у нее что, склад на все случаи жизни в сенях? – Не бойся, не натрешь. Я смотрю, размер твой.

– И не забудь потом мне рассказать, как все дальше будет, – на прощание Дуня сказала совсем непонятную фразу. – И вот выпей, а то голова твоя ещё небось не отошла от вчерашнего.

Я думал, что это какая-нибудь настойка зверобоя, но жидкость была густая, терпкая, с привкусом совершенно не наших трав. У меня от нее даже в носу защипало.

– Ну, вот и сапоги-скороходы и вода живая – все что надо от Бабы Яги добыл, – пошутил я.

– Ну-ну, пошути у меня! – смеясь, погрозила пальцем Дуня. – Живо на лопату и в печь! Иди уже.

Уже выходя из дому, в сенях, я обратил внимание на висящую на стене рамку. В ней было что-то похожее на почетную грамоту. И написано «Доктору биологических наук Анисимовой Евдокии Андреевне, в честь 30-летия научной деятельности». И подпись, какого-то академика.

Я пошел, вначале спиной вперед, прощаясь с хозяйкой. Потом споткнувшись пару раз, уже не оборачиваясь, потопал в сторону шоссе. По пути задержался у разбитой машины и достал свое нехитрое оружие. Нож и монтировку. На случай кроликов.

К вечеру, когда сгустились сумерки, я вошел в город. Мой родной город.

Глава семнадцатая

«Регистратура» – все-таки сенты, хоть и говорили по-нашему без акцента, но все время впадали в глухой канцеляризм. Вот и теперь. Место, где тебя заносили в картотеки, выдавали личный номер, распределяли на работу и выдавали стартовый пакет продовольственных сертификатов, назвали какими-то больничным словом. Нет, конечно, не сами сенты этим раздачами занимались. Сидел обычный наш парень и загонял данные в обычный наш компьютер. Я назвался, показал бумажку из лагеря.

– А почему так поздно? – а вот парень говорил с акцентом. Вернее слова-то говорил правильно, но не по-нашему. На лацкане у него висела картонка с именем «Шон».

– А ты что, иностранец? – ответил я вопросом на вопрос. Что-то я какой-то неучтивый стал.

– Да. Англия. Все статистические работы поручены иностранцам, – парень видно привык отвечать на этот вопрос. – Вот у нас – наверное, привлечены китайцы, – потом подумал и добавил:

– Нет, определенно не китайцы. Вероятно, ваши граждане. Но это не важно. Мне необходимо, в случае разницы в датах регистрации более чем тридцать дней, внести данные в специальную полоску. Row. Ну, ты знаешь, – мне понравился этот парень. Он был не злой какой-то. Давно я не видел людей по ту сторону бюрократического барьера не злых. Но я их и не видел со времен…

– Я из лагеря социализации, он под Москвой был. А транспорт… Ну, ты тоже знаешь… Пока добрался на перекладных…

– Да, понятно, – кивнул парень и забарабанил по клавишам. Хотя, наверное, «перекладные» для него – это не совсем понятно.

– А что, наши компьютеры старые для властей подходят? Неплохо делали? – мне почему-то хотелось с ним поговорить, как иногда хочется поболтать со старым другом.

– Да нет. Они нам подходят. А терминал передает им данные. У них там база данных своя и прочее. Ведь распределение по сферам занятости они выдают. Считают каким-то путем, – парень тарахтел, не переставая манипулировать клавиатурой. – Вот, готово.

Из принтера полезла полоса распечатки. Принтер простой, матричный. Что-то несовременно. Поняв, мой скепсис парень пояснил:

– Он сразу копию печатает. Видишь – лента бумаги непрерывная. И нельзя ничего лишнего напечатать. Просто как … – он задумался на миг, – как двери.

– А ты, я вижу, натаскался по-русски, – беседа стала совсем неформальной.

– Оксфорд. Русская литература, – это прозвучало с гордостью. – Я пиэечди делал по творчеству Васильева. Кто думал, что я буду гулять по улицам города самого Техника…

И тут он добавил совсем непечатное выражение. Он так выразил восторг, который чувствовал, гуляя по этим самым улицам.

– Так, получи. Распределение на работу. Вот код на получение содержания. Жилье есть? – Шон поднял на меня глаза от своего монитора.

– Да, моя квартира не занята.

– Никто не может занять чужое жилье, – он проговорил это как цитату из какого-то списка правил. – Учти. Паспорт есть у тебя? Старый? Там должна стоять печать. Вы еще называли – «прописка». Ты должен жить точно там. Новые власти строго следят за соблюдением социальной справедливости.

И вправду, его натаскали цитировать время от времени инструкцию по общежитию. Она на всех столбах расклеена.

– Да, конечно, конечно, – я даже полез в карман за паспортом.

– Мне не показывай. Это тебе надо, а не мне. Вот это вклеишь в паспорт.

Из другого принтера, похожего на тот, который печатает посадочные талоны в аэропорту, выползла маленькая бумажка со штрих-кодом. Бумажка была самоклеющаяся.

– Это код на продуктовое и вещевое довольствие, – объяснил парень, с трудом произнося сложные слова. – Приклеишь его рядом со штампом прописки. Будешь предъявлять при получении содержания в пунктах по месту жительства.

– А работа? – я, недоумевая, рассматривал распечатку. – Тут какая-то абракадабра. Буквы, цифры и прочее.

– Ты с этим приходи в пункт занятости, там тебя должны оформить без задержек. Утром приходишь, тебе говорят, что делать и ты уже … э … полноправный член общества. Через неделю – надо опять прийти туда.

– А что, – я слегка, но только слегка, удивился, – работа не постоянная?

– Постоянная. Но разная, – парень уже не смотрел на меня, а что-то там разглядывал в мониторе. – Нет работ, которые требуют навыков. Все важное за нас выполняют системы жизнеобеспечения новых властей. Нам поручается только работы первого уровня.

– Но ты-то! – мне стало обидно. – Сидишь за компьютером! И завтра сидеть будешь!

– Все специалисты высокого уровня зарегистрированы и им поручены работы второго уровня, – как-то не было гордости в его словах. Конечно, доктору из Оксфорда поручают работать паспортисткой.

– Но я тоже… Я же в университете учился. И специальность редкая, – мне не хотелось мести метлой в разных местах, и я хотел использовать любой шанс для того, чтобы найти себе нормальное занятие. – Я даже научную работу на третьем курсе напечатал.

– Надо говорить сразу о том, что профессия есть, – Шон покачал головой. Мне сейчас, когда я услышал укоризненные нотки в его голосе, стало понятно, что он не такой уже и молодой. Ну, молодой, но не пацан. Уже под тридцать. Просто волосы длинные и очки такие, модные. Когда-то были модные. Когда понятие «мода» существовало. – Не страшно, я добавлю данные. При необходимости тебя привлекут к работам второго уровня.

Я распихал бумажки по карманам и, попрощавшись с регистратором, уже собрался уходить. Но все-таки решил предложить:

– Слушай, у тебя, наверное, мало знакомых тут, заходи, я в центре живу, – мне почему-то хотелось поболтать ещё с этим доктором литературы. – Адрес ты знаешь.

– А номер телефона у тебя есть? – похоже, ему понравилась эта идея.

– Был. Но ведь не работает, – какой прок от телефона, не подающего никаких признаков жизни?

– Вернется скоро, – Шон, видимо, поделился конфиденциальной информацией.

Телефон я помнил и продиктовал его.

– Меня Шон зовут, – тут он привстал, церемонно пожимая руку. – Я дам звонок, как заработает.

– Да знаю. – Я с улыбкой показал пальцем на его табличку с именем. – И не дам звонок, а позвоню! Эх ты, филолог!

– Я первый раз использую такую идиому по-русски в разговоре. Так что…

Выйдя из регистратуры, я, наверное, впервые почувствовал, что я дома. Дома, где относительно безопасно. Мой город не затронули разрушения, такие как Москву, или, как говорят, Токио. Но только сейчас я понял, как он изменился. Нет машин на улицах. Безысходно бредут редкие прохожие, как правило, одетые или в старье, или в странную, одинаковую одежду. Вернее нет, не безысходно, а безразлично. Толкаются. Хотя казалось – на полупустой улице трудно с кем-нибудь столкнуться, а на тебе, прошел и толкнул плечом. Незлобно, но невежливо. Правда, улицы чисто выметены. И самое ужасное – нет магазинов. Центр города, совсем недавно блиставший витринами бутиков, ресторанов, кофеен и казино – мертв. Вместо магазинов – провалы выбитых витрин. И совершенно пусто внутри. Там пустые прилавки, почти всегда сдвинутые со своих мест. И ещё. На улицах тихо. Совсем тихо. Никто не разговаривает, даже те, кто идет по тротуарам не в одиночку. Город живых мертвецов. А я-то думал, приеду, соберу друзей, устроим пьянку. Забыл видно, что в городе, как в большой тюрьме – все по своим камерам. Хотя, если телефон заработает, тогда! Вот и дом, двор. Даже следа от могил Алекса и министра не осталось. Сравняли, бурьян растет. Улицы метут, а бурьян выдрать не удосужились. Вот он, из чахлого ноябрьского снега торчит сухими палками.

Надо в квартире убрать. Какая глупость – нас увезли отсюда, госпиталь, мол, тут будет, столько потом всего было, а в квартире все так, как я и оставил в то утро. Газеты лежат на журнальном столике, я ещё тогда их собирать в кучу начал, чтобы выкинуть. Компьютер… телевизор, сотовый телефон мой валяется. Я его заряжать поставил в тот самый день. Наверно зарядился. Ха! Живой! Но на экране надпись – «Нет доступной сети». А ничего нет. Не осталось ничего от нашей цивилизации. Только люди-призраки бредут по осеннему городу. По осенней планете. Не осталось ничего. Главное – не осталось ни одной из сотен, наверное, даже сотен тысяч, общественных структур. Армии, полиции, банки, конторы, парламенты, мафии, заводы, научные институты – ничего. Всех кормят и всех одевают. Все, что нужно для сумеречного бытия выдают тем, кто работает. Работают все. Как просто было расправиться с Землей. Уничтожь армии с орбиты. Найми всякую мразь из местных – они уничтожат тех, кто еще в силах бороться. А потом уничтожь и этих предателей. Оставшаяся серая масса будет боготворить новых рабовладельцев за право жить. И жрать. И никакой головной боли. Из двадцать первого века в минус двадцать первый… И полное безволие. Кстати, надо же получить работу! Есть-то охота. Даже жрать!

Ближайший «пункт трудовых резервов» (названьице-то какое, ох любят они идиомы!), как мне сообщил Шон, располагался в квартале от моего дома в здании бывшего почтамта. Интерьер напоминает давешнюю регистратуру. Десять конторских столов с терминалами, десять монголоидов, говорящих на ужасном русском, и очередь. Как выяснилось, на работу направляют раз в неделю. И на неделю выдают талон на паек. Эти нехитрые правила были написаны на большом плакате в центре зала.

– Где предыдущий раз работали? – пропищала кругломордая китаянка. Совсем молодая.

– Я не работал еще. Только из «Регистратуры».

Та видно не поняла, но возражать не стала. Переклацала клавишами данные из бумажки, провела сканером по штрих-коду, приклеенному на паспорт. И выдала ещё один штрих-код.

– Лепить паспорт. Доступ на работу, – очень понятно объяснила луноликая.-Показывать здесь. – Понабирали, видимо, специально, чтобы от них ничего добиться нельзя было.

Потом я получил бумажку с адресом места выдачи содержания. Китаянка подробно объяснила все мои дальнейшие действия и, наверное, ещё многое другое. Однако из её рассказа я ничего не понял. Только отдельные слова. Ладно, разберусь на месте.

Потом она выдала мне очередную распечатку. Пока я пытался прочесть, что там написано, она сказала:

– Это адрес вашего места работа. До свидания, – и перевела взгляд на женщину, которая стояла за мной в очереди.

Адрес был до боли знакомый. Когда я пришел туда, оказалось, что это бывший родной ЖЭК! Сейчас меня дворником в родной двор назначат! Головокружительная карьера. Но никто никого никуда не назначал. На двери была надпись: «Выдача инвентаря в 22.00». Без комментариев. До выдачи еще была уйма времени, и я направился туда, где выдают обеспечение. Надеюсь, там не дают пожрать только после двадцать два нуль-нуль? К моему удовлетворению, выдавали прямо сейчас. Но очередь потрясала. Я усомнился сначала, что успею, но оказалось, она двигается достаточно быстро.

– Кто последний? – задал я ненужный вопрос. Очередь была весьма хорошо организована. Один за другим.

– Я, – тихо ответил худой паренек.

– За тобой буду, – ритуал был совершен.

– А что сегодня дают? Икру? – мне было скучно так просто стоять, и я решил подразнить безликую очередь.

– Нет, дают брикет, – все так же тихо ответил паренек. – Всегда дают брикет. Его всегда дают. Это сбалансированный питательный комплекс.

И тут я его узнал. Анго, мой оруженосец из совсем другой, уже невероятной жизни. Я даже не помнил, как его зовут на самом деле.

– Анго, ты помнишь меня?

Парень посмотрел на меня с явным испугом. Так смотрят на буйно помешанных.

– Нет. Я не помню, – он говорил монотонно, как будто повторял зазубренный урок.

– Ты ничего не помнишь или не хочешь вспоминать? – мне захотелось его расшевелить. – Или может, я обознался?

– Нет, не было ничего. Я не помню.

– Но если ты не помнишь, как ты можешь сказать, было или не было? – я не отставал. Витя Зенчик! Я, наконец, вспомнил, как звали Анго на самом деле.

– Витя – ты помнишь меня? Нас познакомил Мишка! – я не верил, что тот ничего не вспомнит.

– Вы ошиблись. Мы не знакомы, – и ушел из очереди.

Сначала медленно, нарочито не оборачиваясь. А потом зашагал быстрее и свернул в первый поворот. А я почувствовал себя полным идиотом. Неприятно.

Ждать пришлось еще битый час. Ладно, будем это считать прогулкой перед обедом. Паек выдавали через дурацкое окошко. Бойница в стене, закрывающаяся двумя створками. Створки были много раз крашены светло зеленой краской. И под новым слоем краски проступали старые, которые когда-то облупились и создали неповторимый рельеф. Странно, раньше я не видел таких окошек, такой гадкой краски. Наверное, не обращал внимания.

Лицо в окошке я даже не смог рассмотреть. Раздаточная была на уровни груди, и я хоть и нагнулся в три погибели и просунул голову внутрь – увидел только толстый живой какой-то тетки. Она выхватила протянутый паспорт и крылась в глубине своего помещения. Вернулась она не сразу, и сердитая.

– Что же ты, первичник, а приперся поздно? – тетка незлобно ругалась. – И не сказал, что первичник. Я бы не таскала все это в руках, сам бы собирал.

В руках она ничего и не тащила – просто катила впереди себя тележку, такую, как раньше в супермаркетах использовали. На тележке лежал ворох пакетов, видимо предназначавшихся для меня. Тетка протянула мне полосатый мешок из синтетического волокна.

– Подставляй.

Я, развернув мешок, подставил его горловину под нижний срез окошка. Тетка стала метать пакеты. Все они были запечатаны в непрозрачный пластик. Получился почти полный мешок. Напоследок раздатчица сунула мне паспорт и проговорила:

– Следующий!

Как прочно это слово вошло в жизнь. Почти весь лексикон планеты сократился до этого слова. Слово – символ безволия и тоталитаризма. «Следующий» – тебя вызывает власть и дает пайку. «Следующий» – тебе дают лопату – иди, копай. «Следующий» – орет палач на плахе. И больше ничего не надо использовать в разговоре. Дождись очереди и получи свое. Или отдай свое – все просто. Ты следующий и больше никто. Просто «следующий» без имени и лица.

Мои мрачные мысли прервал голос бабульки из очереди:

– Вот спасибо новым властям, как о человеке заботятся. Все, что надо, дают. Вот вы, молодой человек, теперь и забот знать не будете! Обо всем позаботятся власти. Слава богу, слава богу.

– Да, позаботятся, – не очень весело ответил я. – Пастыри. А мы бараны. На заклание.

Бабка ничего не поняла. А те, кто стоял в очереди недалеко от меня, сразу отвернулись в сторону. Вроде как не слышат.

Дотащить мешок до дому оказалось не очень сложно, хоть он и тяжелый был. В лагере я подучился и мешки тягать, да и вообще – силы набрался. Или это я просто в себя после лагеря прихожу?

Дома я стал с интересом разбирать мешок с подарками. Судя по всему, все это делалось сентами. В первом пакете оказалась одежда. Очень похожая на ту, в которой ходила основная масса людей на улицах. Нечто безликое, ткань явно синтетическая. Но одежды было много – даже теплая куртка и шапка-треух из искусственного меха. В общем, если нечего надеть – вполне сойдет. Но мне как-то ближе мои родные вещи. А вот это похоже на пищевой паек. Да действительно, брикет. На вкус… Определить вкус было трудно. Твердый брикет по консистенции напоминал прессованную бумагу. Порывшись в ящике с инструментами, я нашел пилку – шлицовку и отпилил небольшую пластинку еды. Ну и что? Вместо ветчины на хлеб? А хлеб – тоже такая же досочка, из брикета пиленая.

Но в итоге удалось отгрызть кусочек. На вкус оказалось ничего. Вроде давно забытых китайских супчиков в коробочках. Но всухомятку в горло не полезет. Надо его как супчик, наверное, в воду. Я выбрал самую маленькую кастрюльку и поставил её на огонь. Какое приятное ощущение. Держать в руках привычные вещи, доставать их из привычных мест. Совсем недавно их расставляла тут моя мама. Она никого не допускала распоряжаться на кухне. А когда родители уезжали в отпуск – я впервые не поехал с ними – долго и подробно объясняла, где и что стоит. И даже показала, где стоит водка – в маленьком стенном шкафчике. Я сам его сделал этот шкафчик, давно, еще когда в школе учился. В стене была ниша от старого электросчетчика, проводку при капремонте переделали, а ниша осталась. Вот я и сделал деревянный сейф. Как все было…

И тут я понял, что не хочу жить так, как сейчас. Это не значит, что я не хочу жить, но я сделаю все, чтобы… Через пять минут, когда вода закипела, мне мои сомнения показались просто глупой патетикой. Что может один человек против всегалактичесой цивилизации? Один, с брикетом корма в руке и паршивой робой в запасе. Что может человек? Ничего. Но в голове вертелась мысль совсем другая, она пыталась протолкаться наружу через волну пессимизма, овладевшего мной. Мысль простая и фанатическая, столько раз уже донимавшая меня: «Человек может все». Ну, можешь – так смоги, а не сопли жуй! Для начала разберись, как этот брикет лопать. В общем, забота о пище привела к тому, что брикет растворился в горячей воде. Вид у этого хлебова был не очень. Но пахло вкусно. И тут я понял, что делаю глупость, видимо попал под впечатление последовательности – регистратура – биржа – склад – еда-брикет, парализовавшей волю! Ведь дома запасы всякие были! Может, можно обойтись без этого пластмассового брикета? Я же не все съел? Да и привередлив я был не то, что сейчас…

Исследования показали, что какие-то запасы дома действительно есть. Несколько килограммов гречки, море геркулеса, консервные банки с рыбой и тушенкой. Та самая водка спокойно стояла на месте. Я ее, если честно, первой нашел и хлопнул полстакана. Стало веселее. Так вот просто – без закуски. Были ещё всякие мешочки с сухими травками, какие-то варенья… Ну, можно сразу и не переходить на этот казенный брикет. А там посмотрим. Может, брикет можно выменять на что-нибудь? Сразу вспомнились истории о подлых спекулянтах в блокадном Ленинграде, выменивавших драгоценности на хлеб у голодавших.

В итоге я сварил свою любимую гречку и для вкуса добавил, когда она варилась, немного этого брикета. Оказалось вполне приемлемо.

От еды меня оторвал пронзительный звонок. Телефон!!! Он звонил непрерывно, как будто совсем разучился звонить правильно. Я ринулся к нему, схватил трубку, как спасательный круг:

– Да!

– Двадцать три сорок три восемьдесят три? – женский голос, типичный голос телефонистки.

– Да, – я помнил наш номер, не смотря ни на что.

– Проверка линии, – сообщила телефонистка.

– Скажите, а когда заработает? – у меня в голосе даже просительные нотки появились.

– Так работает, – безразличным голосом ответила девушка и повесила трубку.

Я стоял перед телефоном, как кощей перед златом. Ведь я сейчас всех найду. Сейчас!!!

Как было приятно держать в руках старую записную книжку. Там все мои друзья. Там моя жизнь.

Сашка.

– Да, – до боли знакомый голос ответил немедленно.

– Саша, привет!

– Здравствуйте, – очень вежливо ответил Сашка.

– Да, ты что, это же я! – мне ничего не оставалось, как назвать фамилию.

– Андрюха! – Сашка, по-моему, обрадовался. – Я уже и не думал, что твой голос услышу! Ты где?

– Да здесь я, здесь! Я из лагеря вернулся.

– А тут такого про тебя говорили. Мол, что даже погиб.

– Да нет, все в порядке! Только приехал! Ты-то как? – мне казалось, что с голосом Сашки оживает старый мир, мой мир.

– Нормально, работаю, как все. Жизнь, сам знаешь какая, поганая. Мне в селе разрешают работать. А так, в основном, на дорожном строительстве.

– Так слушай, когда мы встретимся? Ты как?

– Да, надо встретится. Как-нибудь. Ты звони, давай, если что… – вот как. Как-нибудь…

– Ну, хорошо, тогда пока? – я не верил, что так и окончится этот наш разговор.

– Да пока, не пропадай, – и отбой в трубке.

Как все просто… «Звони как-нибудь…»

И тут прошибло! Мне же на работу к десяти! Бежать!

Вот и бывший ЖЕК. Вроде успел. У двери стояло человек пятнадцать. Стояли понуро. Через некоторое время пришел еще один человек. Народ оживился, видимо, кто-то из начальства. Хотя, какое там начальство? Такой же, в робе, с потухшим взглядом. Этот человек без особых слов отпер дверь и сказал пришедшим:

– Берите инвентарь и выходите. Будем делиться.

Я не знал, что такое инвентарь и как делиться. Но спросить не успел. Тот, с ключом, спросил у меня:

– Ты новый? – я утвердительно кивнул. – Тогда не бери рогатку, с ней надо ещё поучиться. Если ты, конечно, не учился. Лучше на сетку пойдешь или загонялой. Потом после работы я отмечу тебя. Я всех, кто отработал, отмечаю. Чтобы порядок был.

Я ничего не понял из его речи. Но решил пока не выяснять. Разберемся по ходу дела. Я думаю, их работа не сложнее, чем отбиваться от стаи зервудаков.

А инвентарь был странный. В маленькой комнатушке-чулане стояли прислоненные к стене палки похожие на бейсбольные биты. На стеллаже были сложены обычные рогатки. Такие, хулиганские. Только от детской рогатки они отличались какой-то суровой силой. Так могла выглядеть рогатка, сделанная для взрослого. Ну, в общем, мы и были взрослыми.

– Мужики, – мое любопытство не выдержало. – Мы что, окна бить по ночам будем? Что за снасти?

– Окна? Шутник. – Без тени улыбки ответил небритый мужик, расправлявший в руках сеть, наподобие сетки для бадминтона. Из-под стандартной робы у него выглядывала стеганная ватная жилетка. И штаны ватные. Солидно он снарядился.

– А если не окна, зачем это все? – не унимался я.

– А как ты крыс гонять собираешься? Криком? – это другой мужик, худой такой. Серьезный. Все они какие-то не в меру серьезные. – Ты молодой слишком, видать. Как ты от стаи отобьешься?

– Крысы? Да, опасный зверь, – я собирался пошутить, но потом осекся. Если кролики стали страшнее смерти, невинные кролики, то какими же стали тогда крысы? Да, в городе тоже небезопасно.

– А ядом не помогает? – продолжил я уже бессмысленный разговор.

– Кончился яд. И не помог. Хватит копаться, выходите, пора, – тот, кого я принял за руководителя, пришел за нами в каморку.

– Так, – на улице, в свете тусклой лампочки, желтевшей над дверью ЖЭКа, начался инструктаж. – Все знают что делать? Тебе напарник объяснит. – Старший упредил мой вопрос – возражение.

– Суменюк, вы с новеньким одинакового роста, пойдете с сеткой.

Небритый мужик, который заранее выбрал себе сеть, не очень охотно отдал её тому, кого назвали Суменюком. А сам вооружился битой.

Бригада крысоловов, по-видимому, была хорошо знакома с работой. Никто не задавал вопросов. Старший, как я узнал, его звали Дмитрий, только назвал адрес, куда мы пойдем. По дороге не разговаривали. Я догнал Суменюка, шедшего чуть впереди всех.

– Андрей. – Протянул я ладонь. Тот пожал её и сказал, что его зовут Юра. И сунул сеть мне в руки.

– На, понеси, а то все я, да я.

– Слышь, Юр, ты поясни мне, как вы эту охоту организуете? Я первый раз тут.

– Да понятно, что первый. Мы-то уже четвертый день. Я вообще не люблю с сеткой. Я с крысобоем в основном.

Суменюк вытащил из-за пазухи рогатку. Демонстрируя мне, что такое крысобой.

– Работа простая, это тебе не дорожное строительство, – с неким удовлетворением в голосе сказал Юра. – Все просто. Старший получает адрес, там, где крысы окончательно обнаглели. Они, сволочи, теперь стаями из засады нападают. Наглеют. Говорят, уже и днем бывает… Ну, в общем, мы двор блокируем, обычно уже известно, откуда они лезут, и ждем. Мы с сеткой будем на выходе стоять. Там, где двор не перекроешь, крысобои начинают их из рогаток лупить, как стая выходит. Надо метко бить. Я вот не беру щебенку казенную. У меня шариков от подшипников дома ящик есть. – Юра многозначительно загремел содержимым кармана.

– Ну, в общем, стаю гонят на сетку. Если какая от стаи в сторону – её загонщики битой. Из рогатки, по отдельно бегущей скотине, трудно попасть, по стае садить надо. Ну и они, дуры, на сеть летят. Тут главное, побольше их загнать в сеть.

– Так они же на нас полезут! – я хорошо представил себе процесс охоты.

– Всякое бывает. – Многозначительно сказал Суменюк.

Я заметил, что рассказ об охоте на мгновение сбросил маску безразличия с его лица. Он выглядел обычным нормальным человеком. Даже увлеченным. Видно было, что адреналин уже играл в нем в предвкушении охоты.

Место, куда нас привел Дмитрий, было как раз подстать цели нашего визита. Старый дом, с глухим двором и единственной аркой – выходом из двора. Мрачноватое место. Видимо крысы не такие умные, как о них пишут. В таком дворе их как раз бить удобно. Я никогда бы не стал тут селиться на месте крысы.

– Вот смотри, теперь наша работа, – Юра дождался, когда весь наш маленький отряд скрылся во дворе. – Вот эту сетку надо натянуть на месте ворот.

– Слушай, может, мы ворота прикроем – а потом сетку? – мне показалось, что так будет удобней.

– Ну, давай так, – ему, по-моему, было достаточно безразлично. Суменюк так сожалел, что не пошел крысобоем, что делать ему не хотелось ничего.

Мы с трудом выковыряли из снега, скопившегося в подворотне (а тут тоже не убирают) и потом, прямо на ворота вывесили эту нашу сетку. На ощупь она оказалась намного прочней, чем на вид. Никакая она не волейбольная или, там, бадминтонная.

– Это из рыбацкой сделано. – Юра понял мои мысли, когда я трогал руками мелкие ячейки – не порвешь. И главное, эти сволочи не погрызут быстро. Так вот, наша задача – закрепить сеть, чтобы не сорвалась и потом отгонять крыс от сетки, когда они ее грызть начнут. И под камни крысобоев не попасть. Больно! Ну а потом мужики битам их добьют.

– Да сколько же их там? Крыс этих?

– На нас хватит. Лезь на ворота, чего стоишь? – Суменюк решил покомандовать. – Проверяй, как там – нет дыр, как закрепили?

– Так я же и крепил! – Мне не очень хотелось подчинятся. – Я и отвечаю за это!

Суменюк засопел, подошел к сети и, подергав её, проверил, как она укреплена. Удовлетворившись, он отошел на некоторое расстояние от ворот и достал свою рогатку. Прицелился и стрельнул в сторону сетки.

– Я пробую, если их сквозь сетку бить, что получится. – Пояснил он.

Получалось, судя по результатам стрельбы, что бить можно.

Но тут раздались крики со двора, щелчки рогаток, невнятные команды.

– Поехало! – Обрадовался Юрий. И спрятался за стену сбоку от ворот.

– Отойди, – замахал он мне руками, – в лоб камнем зафигачат!

А мне было интересно, я хотел увидеть, как этих крыс будут загонять на нашу сетку. В подворотне, освещенной ошметками света от уличного фонаря, начиналась битва. Десяток омерзительных созданий, рыжевато-белого окраса, ринулись в нашу сторону, прижимаясь к стене. Ничего себе крысы! Они летели стремительно, как будто косяк фантастических акул.

– А … – пискнул Суменюк, выглянув из-за угла в подворотню.

Он видимо не ожидал увидеть этих тварей так близко. Нервы сдали, и он ринулся прочь. Я успел только поймать его за рукав робы. А прочная, эта роба! Не оторвался рукав.

– Стой, куда?!! – Глаза у Суменюка были круглые от ужаса.

Пока он мычал что-то невразумительное и показывал свободной рукой в сторону крыс, уже карабкавшихся по сетке вверх, я вытащил у него из за пазухи рогатку и выгреб из кармана шарики.

– Палку найди, воин, – блин, вояки. Такое простое дело, как охота на крыс, организовать не могут.

Пока Суменюк искал палку, я сделал первый выстрел из рогатки. Так, навскидку, не сильно целясь. Просто, наотмашь. Со злобным писком одна из крыс сорвалась! Ага, боитесь, сволочи! И начал беглый огонь. Насколько может быть беглой стрельба из рогатки. Крысы одна за другой падали вниз, но не прекращали свою напористую атаку. Но вот сетка стала трястись уже не так сильно, на ней висело уже гораздо меньше тварей. Тут я заметил, что из глубины двора тоже идет стрельба из рогаток, только очень малоэффективная. Расстояние и сбивало прицел и ослабевало удар. Через несколько минут уже никто никуда не лез. Из двора в подворотню осторожно выступили три человека с битами. И довершили дело рогаток. Им помогал Суменюк, гремя с улицы дрыном по воротам. Для поднятия боевого духа, наверное. В первую очередь собственного.

– Ну, вы дали мужики! – Дмитрий вышел со двора через парадное. – Вы где так из рогаток бить учились?

– Ну, что ты думаешь, в жизни всякое бывало, – скромно соврал Суменюк.

– Да, но чтобы так, чтобы одну за другой и прямо в голову, – Дмитрий покачал головой. – Ты научи так стрелять!

– Все дело в инструменте! – Юра забрал у меня рогатку и продемонстрировал её старшему.

– Ну, что! – Дмитрий дождался, когда пришли остальные. – Соберем все это – он ткнул пальцем в сторону подворотни – и по домам. Скажите спасибо вот ребятам – мы бы это дерьмо до утра молотили.

– А вы идите домой, – обратился к нам с Суменюком, – мы тут сами закончим. Считайте, что вы отработали на сегодня.

Я возражать не хотел, но все-таки посчитал нужным остаться. Вместе, так вместе. Суменюк сообщил, что ему пилить через весь город, а дома у него дела и пошел домой. Собрать битых тварей было делом простым, их просто покидали в мусорные баки. И прикрыли плотно крышками – «а то налезет всякого». И потом понесли нехитрые орудия обратно в ЖЕК.

– Дима, объясните мне, – я уже давно хотел спросить, – что за крысы странные? Не такие крупные, как раньше, и без хвостов. Это что, мутанты?

– Ну, – чуть потянул Дмитрий, – это не то, чтобы крысы, мы всех их крысами зовем. Это хомяки. Тут рядом раньше зоомагазин был. Убежали, развелись. Страшное животное.

– Слышь, парень, а ты со скольки метров попасть можешь? – это тот самый – худой и серьезный спросил.

– Да я, честно говоря, и не стрелял никогда раньше – смутился я. – Так, повезло просто.

– Так просто не везет, – заключил серьезный. – На, вон в то дерево попробуй. Он указал рогаткой в голый ствол липы метрах в сорока от нас.

Я долго целился и, казалось, уже был уверен, что попаду точно в дерево. Омерзительно щелкнув, камешек стукнул прямо по одной из частей, образующих вилку рогатки и больно ударил меня по руке.

– Хорошо, что не в глаз, – сказал Дмитрий и отобрал у меня рогатку. – Нечего баловаться.

После этого у мужиков весь интерес ко мне пропал. И вообще, по мере того, как проходил запал охоты, они постепенно превращались в те обычные безразличные фигуры, которые населяли город. От того он и казался таким пустым, наверное.

– Ну, пока. В следующий раз в тоже время, – попрощался Дмитрий. И все понуро пошли по своим домам. Было полвторого ночи.

Глава восемнадцатая

Ночной, пустой город. Он и днем не очень полон, а сейчас только мои шаги слышны на улице. Наверное, какой-нибудь журналист назвал бы его городом-призраком. Мягкий снежок падает. Его видно в свете редких, совсем редких фонарей. И нет людей. Вот раньше даже ночью было полно прохожих. Тем более, здесь, в центре. Да куда идти? В зубы крысиным стаям? Лучше бы я не вспоминал о крысах. Липкий ужас пробежал холодком по спине. А если сейчас выскочит такая стая? У меня даже рогатки нет, или палки какой-нибудь. Непроизвольно я зашагал быстрее. Никогда больше не выйду из дому безоружным. По крайней мере, ночью. Интересно, а ночью действительно никого нет, или «старший брат» не спит? Ведь если все спят, и никто не следит, то можно походить по тем местам, куда днем не попадешь. О, идея! Надо днем туда сходить на разведку! Исторический музей! Там такое, говорят, в запасниках лежало… Говорили. Странные игры играет со мной память. Я вспомнил, как маленьким еще ходил туда и стоял с открытым ртом перед саблей шляхтича с надписью «Пей кровь». И мечтал, что если вдруг музей взорвется, я первый прибегу сюда и меч заберу. Или что начнется война, а я буду в это время в музее. И все оружие мне достанется.

В своей квартире, накрепко закрыв окна и двери, о еде даже не вспомнив, я сразу завалился спать. Вторая ночь дома.

Всю ночь снились крысы. Какая гадость. Особенно одна. Она распорола сетку мечом с надписью «Пей кровь» и плевала мне в лицо. И не попадала. Злилась от этого и шипела. А потом все-таки прорвалась и гигантскими скачками кинулась на меня. А я протянул руку и пустил навстречу крысе огненный шар. И проснулся. Не надо засыпать так, не постелив толком и не выключив настольную лампу на полу. Вон на нее и упала моя рука во сне… Шар огненный. Тоже мне, маг доморощенный. Нельзя никогда путать … Ну, в общем, разное с разным.

Есть не хотелось. От вчерашней каши с брикетом до сих пор во рту оставался синтетический привкус, как будто наелся полиэтиленового пакета с вкусовыми добавками. Выпил только чая. А потом, наконец, решился. Решился на то, о чем так часто мечтал в лагере, а вернувшись домой, просто боялся сделать. Не хотелось терять надежду.

С замирающим сердцем набрал номер. Гудки.

– Да, – ответил женский голос.

– А можно Иву?

– Иву…? – голос на той стороне трубки, наверное, её мамы, вдруг дрогнул, – а её нет. Больше нет. Несчастный случай был.

– Извините.

Я бросил трубку, как будто испугался услышать подробности. Ивы больше нет. Сколько раз я представлял, как мы встретимся, когда я вернусь. Я был уверен, что она в городе. Что никуда не уехала, её не отправили в лагерь. Что мы просто встретимся и пойдем гулять, как делали это много раз. И будем разговаривать. О всяких смешных вещах, о наших общих друзьях. Будем погоду обсуждать.

Ивы больше нет. А я есть. И что ещё мне подбросит судьба? Зачем надо было выживать в этом вшивом лагере, унижаться перед полицаями, жрать гадость, пережить смерть моих товарищей, чтобы потом прийти и не найти ничего. Не найти своего мира. Только пустой дом. И город, летящий в пропасть небытия. Зачем мне так?

«Зачем мне так?» – вдруг стало самому противно. Разнюнился. Пожалел сам себя.

Ах, какая цаца! Ты о них подумай. Ты жив, а они нет. И живы ли многие другие? А ты жив. А зачем?

Водка не помогла. Не видя ничего вокруг себя и не понимая, где нахожусь, я шагал по улице.

Ноги сами несли меня туда, куда я задумал пойти ещё вчера.

Музей находился тоже в центре города, но на порядочном расстоянии от моего дома. Величественное здание с дорическим колоннами на фронтоне казалось невозмутимым и надменным. Да, конечно, история она такая. Не терпящая сослагательных наклонений. И вообще, ничего и никого не терпящая. Никто не знает, какая она на самом деле, история. Захватят власть в государстве бандиты, со стрельбой и предательствами. Глядишь, лет через сто это превращается в борьбу за светлое будущее. И наоборот. Смотря кто интерпретирует события. И только оставшиеся от дальних предков вещи хранят в себе тайну и истинное понимание истории. И ее силу.

Но, видимо для того, чтобы я не особенно философствовал на эту тему, все входы в музей были закрыты. Монументальные парадные дубовые двери были заперты наглухо, а до окон первого высокого этажа если и добраться, то все равно не пролезть сквозь толстые решетки. Вообще, перед музеем я понял всю глупость моей затеи. Нашел себе развлечение. Решил пограбить древние склепы. Тоже мне, Лара Крофт. А ничего не вышло. Все в сохранности и под замком. И я даже не мог себе объяснить, зачем мне нужен это музей. Уж не меч, в самом деле, воровать? Так, сиюминутный вывих мозговых извилин. Аберрации поведения.

От нечего делать я стал обходить здание кругом. Наверное, все ещё надеясь найти вход. Музейный двор был окружен высоким бетонным забором. Очевидно, идея утащить отсюда что-нибудь полезное, приходила в голову не только мне, но и строителям. Правильно – народное достояние. Вот забор такой не перелезешь. И ворота зарыты, видимо, на засов изнутри. И дверь в воротах намертво.… Нет, не намертво. Получилось. Скрип железных петель был так громок, что казалось, поднимет сразу на ноги охрану. Но никто не прибежал. А дверь в воротах и не открылась настежь. Так, чтобы только протиснуться в щель.

– Ладно, – сказал я сам себе. – Я просто хочу посмотреть. Это, наверное, не запрещено. – И ещё раз подумал, что сошел с ума. Даже песню замурлыкал под нос: «я сошла с ума…»

Двор музея напоминал любой другой двор государственного учреждения. Старые, почерневшие от дождей циклопические ящики из не струганных досок громоздились вдоль забора. То ли лифты собирались установить, то ли привезли египетскую пирамиду для экспозиции, боюсь, уже никто не узнает. Лень эти ящики открывать. Чего я на них уставился, зачем они мне? Лежат себе и лежат. Черный вход в здание был тоже плотно закрыт. Ну почему не сделать дверь с навесным замком, чтобы его можно было ломиком прокрутить? Или фомкой. Надо, кстати, по двору поискать. Не для того, чтобы двери взламывать, а на всякий случай. Я же ринулся из дому и не взял ничего с собой. А тут место такое. Вон крысы-хомяки-мыши налетят, и ищи-свищи потом меня. Разнесут на кусочки. Побродив по двору и вокруг ящиков, я наконец нашел необходимое – кусок арматурины, завалявшийся здесь с времен стройки. Толстая такая. С ребристой насечкой. Из-за тяжести и насечек было очень неприятно держать эту железяку в руке. Неудобно. Я вернулся к двери и совершил нечто очень незаконное. Я коротко размахнулся и ударил торцом арматурины прямо по барабану английского замка. Он со стуком провалился внутрь. После пинка ногой дверь беззвучно последовала за ним, открывая вход. Хороший я нашел способ посетить экспозицию. Но раз билетов не продают, а музей – это достояние народа, то почему бы и нет?

Я вошел внутрь и аккуратно прикрыл за собой дверь. И замок на место вернул. Чтобы было незаметно, что его только что вывалили. И только прилаживая замок, я понял, какую глупость сделал. На дверной коробке торчали датчики сигнализации. Впрочем, было тихо. Кто сейчас за порядком следить будет? Сигнализацию включать-выключать надо. Давно, наверное, протухла. Ну, в общем, что-то мне подсказывало, что все обойдется.

Попробуйте пройти по музею, когда там нет никого. Первое, то начнет вас раздражать – это собственные шаги. Стены залов отражают звуки, превращая их в тревожное эхо. И, кажется, что кто-то шагает за тобой, как волк – ступая след в след. А стоит остановиться, этот неизвестный делает лишний шаг. В кино такие звуки, наверное, красивы и таинственны, а наяву пугают сильно и отвлекают. Ну, и ещё мысли о том, что я впадаю в детство. Поперся в музей с надеждой украсть какой-то меч. Чтобы не бояться мышей и хомяков. Ну ладно, я уже тут. А ведь я не был в этом музее с детства. С тех смешных времен, когда старинный меч за стеклом мне казался волшебным. Мог я тогда подумать, что он мне понадобится для дела? Вряд ли, если не считать делом похвальбу перед пацанами во дворе. От этой мысли мне опять стало неприятно. Пацанов тех нет, возможно, и в живых нет, а я тут экскурсию устроил. Тем более что ничего найти толком не могу. Все экспозиции переделаны, в соответствии с требованиями новых веяний… Новые веяния. Какая ирония, эти новые веяния уже никому не нужны. Пришли ещё более новые.

Ага, мне повезло! Сразу после примитивных прялок, мотыг и старых телег, экспозиция называлась «Великая цивилизация нашей нации от акропитеков до наших дней» был, судя по названию «История холодного оружия от них до нас», именно тот зал, который я искал. Конечно, огнестрельное оружие полезней, но и ежу ясно, что все стволы там просверлены и бойки спилены. А нож – он и в Африке нож, сабля – она тоже, она всегда, ну и штык, естественно – всегда! В отличие от пули.

Я, кажется, правильно пришел! Даже в неярком свете, проникавшем через немытые окна, было понятно – это сокровищница. На деревянных стеллажах располагались одно над другим самые изощренные создания оружейного мастерства древних мастеров. Стальные клинки, выдвинутые наполовину из ножен, тускло отблескивали, как мне показалось, превращая свет с улицы в таинственное сияние. Я с улыбкой вспомнил свой деревянный меч. Вот они, настоящие. На расстоянии вытянутой руки, и каждый только и ждет, чтобы лечь мне в руку. Я мог любоваться этим зрелищем бесконечно долго. Зал был просто громадным. Стеллажи, вернее, поддерживающие оружие подставки, поднимались до самого потолка. От простой рапиры для женских экзерсисов времен Короля-Солнце, до тяжелого японского меча с ручкой на четырех человек. Я в кино только такие видел. Да вообще, я про такое или в кино видел или в книжках читал.

А ещё – посреди зала стоял бронзовый рыцарь. Скорее всего, памятник, вывезенный из какого-нибудь города. Время потрепало монумент. Литье, воспроизводившее когда-то мельчайшие детали лат, стильно потерлось и покрылось раковинами там, где его не покрывала патина. Рука, державшая оружие, почти развалилась от времени. Ну конечно! Догадались – в руки бронзовому рыцарю сунули железо. Что такое гальваническая пара и как она ржавеет от любой капли воды – мы учили ещё в школе. Вот и держит рука без пальцев примитивный, прямой как палка меч. Зачем они сунули такую развалину в роскошь экспозиции? Я вообще обратил на этого монстра внимание только потому, что он заслонял часть стеллажей. А я искал мой, именно мой меч, тот, что сам ляжет в руку. И поможет мне.

Я, правда, не представлял, где и как он мне поможет. Но что-то тревожное и восторженное, забытое в далеком детстве, будило азарт. Азарт, сродни покупательскому запалу. А может, сродни куражу рыцаря перед турниром.

Наконец, я осмелился и взял в руки первый клинок. Если честно, я не знал, как называлось каждое из этих орудий убийства, но держать их было приятно. В неярком свете трудно разобрать узор, украшающий ножны. Я осторожно вынул клинок и, положив ножны на пол, взмахнул им. Ну, наверное, так надо проверять боевую сталь. Взмах снизу вверх, свист рассекаемого воздуха. Я сочувствую живой плоти, оказавшейся на пути этого лезвия. Ещё и ещё, даже запыхался. Тяжелый он слишком. Слегка устав, я остановился, зажал клинок двумя руками, так чтобы в стеклянной двери напротив красиво отражалась моя фигура. Прямо как на обложке фантастического романа.

С громким хлопком распахнулись двери. От удара из них вылетели стекла. Знакомый холод заполнил помещение. Но сейчас дела были совсем плохи. Два зервудака, из двух дверей – вход – выход. Сразу два. В первый момент я даже не успел испугаться. Просто махнул клинком, не совсем ловко, зато резко и сильно, навстречу первому зервудаку, тому, что вылетел из ближней двери. Не знаю, насколько сокрушительный был замах, но почем-то клинок вдруг провернулся на ручке, как будто его ничего не держало в рукоятке. Он просто болтался, только гарда и рукоять были неподвижны в моей руке. Зервудак, увернулся от удара, отскочил к дальней стенке, но тут уже его напарник бросился на меня справа. Я попытался отбиться от него своим оружием, но лезвие клинка не держалось в рукоятке и отлетело далеко к противоположной стене. Мне казалось, что я успею схватить ближайший, красивых линий меч, и мне даже удалось это сделать. Но удар чудовищной лапы отбросил меня прямо к нелепому медному рыцарю. Я в последний момент успел сгруппироваться и не очень сильно ударился о постамент. А меч остался в лапе зервудака. Он с большим удовольствием перекусил его.

Кажется, я влип. Но ведь для меня же эти зервудаки были только страшилкой. Ничего у них не получалось. И не получится. Я ринулся навстречу сразу обоим. И дико закричал. Но они не испугались. Удар твари опять откинул меня от стеллажа. Мне бы хоть кусок арматурины той, зря я её бросил… О, у рыцаря его стальной дрючок, кажется, плохо держится в руке. Выхватить эту жалкую железяку было делом секунды. И вовремя – зервудаки стали заходить с двух сторон, как будто тренировались для парной охоты. Я снова, вертя железкой, как настоящим мечом, ринулся на них. Удар плашмя по морде первого, рубящий по спине второго. Потом понеслось – я орал, махал клинком, отбивался от холодных прикосновений тварей. И вдруг оказалось – я сижу посреди зала. В одиночестве. Нет никаких зервудаков. Только битые стекла на полу и заваленный стеллаж с оружием. И табличка какая-то под ногами. Она лежала так, что можно было прочесть:

«Коллекция муляжей „История клинка от древности до наших дней“ выполнена учащимися Мохораченского ПТУ № 3 на средства мэра города и подарена Национальному музею».

Да, муляжи конечно вещь полезная. В музее. Чуть не поели меня зервудаки. Пришлось муляжом отбиваться…

Так умирают детские мечты. На всякий случай, прихватив с собой ржавую железяку дряхлого рыцаря, я пошел прочь. Хватит. Понесло меня не туда. Во дворе музея я задумался – зачем я тащу этот кусок железа с собой? Выкидывать было жалко, все-таки помог. Я оторвал от рубероида, прикрывавшего ящики во дворе, лоскут, чтобы завернуть эту железку. Не идти же по улице с муляжом из Национального музея? А дома пригодится. Тех же хомяков пугать.

Глава девятнадцатая

Я так и не смог есть этот отвратный брикет. Так, слегка приправил им кашу. Вкус он, конечно, придавал. Кончатся домашние запасы, тогда разберемся. В общем, к тому времени, как пора было идти на работу, я успел поесть и подобрать более подходящую одежду. Помня ватные штаны на мужике из крысобоев, хорошо предохраняющие от укусов, я порылся в шкафу и натянул на себя горнолыжный утеплитель. Вот были времена, лыжи, горы… Ну, и старые кирзовые сапоги, сохранившиеся со времен поездок на картошку с однокашниками, тоже пригодились.

Возле ЖЭКа я был вовремя, даже пришел первым. Когда, уже в половине одиннадцатого, я все еще стоял под дверью в печальном одиночестве, стали закрадываться некоторые сомнения. Путем долгих вычислений я понял – сегодня суббота. Выходной. Оказывается – это еще важно. Я так давно перестал следить за днями недели. Кому они были нужны? А вот пригодились, жизнь в городе ещё хранит организованность. Лучше бы я сообразил сразу. Сейчас дрыхнул бы себе и не думал о том, какая мерзопакость может меня поджидать на ночных улицах. Зря я так. Пока не подумал, что на улице могу встретиться с кем-нибудь – не было страха. А теперь… Сначала я стал оглядываться. Мне все время казалось, что из темных подворотен нет, да и высунется кто-то, более реальный, чем зервудак. Мыши там, или крысы. А потом я понял, что оглянувшись назад, мне становится страшно посмотреть вперед. Потом я не выдержал и побежал. Чем быстрее я бежал, тем сильнее боялся. Мой топот совсем заглушил утлые звуки улицы, и мне казалось, что за мной уже гонятся все, кто может и…

Тут я налетел на ветку на асфальте. Хорошо горнолыжный комбинезон был толстый и мягкий. Я отделался легкими ушибами и полной потерей страха. Встряска как будто поставила все на места. Сижу вот, как дурак, на коленях посреди улицы. И чего бежал?

Чего я бежал, стало сразу понятно. С перекрестка по асфальту, как волны по ковровой дорожке, когда ее встряхивает хозяйка, ко мне летела стая. Это были явно не хомяки. Они летели слаженно и стремительно. Наверное, те самые крысы, о которых с ужасом вспоминал Дмитрий. Не было сомнений, куда они несутся. Им до меня уже было метров двадцать, и я успел подумать: «только что я от страха чуть башку об асфальт не расколол. Боялся непонятно чего. А вот несется стая, сеющая смерть повсюду, а мне плевать».

С совершенно не мелодичным, можно даже сказать, не героичным воплем я кинулся навстречу крысам. Или мышам. Твари не затормозили. Вожак, наверное, даже не поднял на меня своих черных круглых глазок. Я не знаю, как это согласуется с законами физики, но стая моментально развернулась на сто восемьдесят градусов и чесанула прочь. Надо сказать, даже быстрее, чем бежала ко мне. Чесанула и скрылась через мгновение в темноте слабоосвещенной улицы. И чего их бояться? Они и сами трусливые. Понавыдумывали проблем.

А дома было хорошо. Я с удовольствием наварил каши и добавил побольше брикета. Вкус у него совсем неплохой. И совсем было приготовился заснуть, как вдруг затрезвонил телефон. Кому это не спится? Не люблю я такие звонки среди ночи. Вроде все ничего, а сердце колотится – вдруг что-то случилось?

– Андрей? – знакомый голос с акцентом. – Это Шон! Я тебе давно звоню, тебя не было. Не разбудился?

– Даже рассупонился, – подшутил я над его способом использовать слова. – Как дела?

– Не хочешь ли завтра встретиться? Э… Поболтать?

Отличная идея, подумал я.

– Конечно, во сколько?

– В два часа. В понедельник работа, нужно лечь спать в правильное время.

Я возражать не стал.

– Да, я с подругой буду, ты не против? – поинтересовался Шон.

Ну, чего бы это я не согласился? Чуть было не спросил, есть ли у подруги подруга, но решил, что неудобно.

Утром я, наконец, решил поубирать. Сколько можно, в самом деле? Я вычистил пыль, скопившуюся за долгие месяцы, но газеты, так и не выбросил. А теперь и подавно не выброшу. Наверное, это были последние газеты на Земле. Жалко выкидывать. Я засунул их на шкаф, так чтобы не были видны. Ладно, считаем, что убрал.

Шон пришел не с одной подружкой. А сразу с тремя. Начались приветствия, представления, несколько преувеличенные эмоции подружек Шона. Они висли на нем, как летучие мыши на потолочной балке.

Я их оставил рассматривать музыкальные диски, а сам пошел готовить что-нибудь поесть. Опять каша… Но мне показалось, что они удивятся и обрадуются такой пище, ведь это не брикет казенный. Я возился не очень долго. В комнате уже негромко звучала музыка, и раздавался время от времени неестественно участливый женский смех. Ну, погуляем.

На стол накрывать никто не помог. Девки наседали на Шона, и уже несколько раз, каждая из них напомнила, что он обещал забрать её с собой. Одна упоминала Англию, две других – почему-то Канаду. Я расставил тарелки и достал из заначки водку. Не полную бутылку, конечно, но все равно это произвело невероятное впечатление. Как будто вынул из кармана канистру старой Клико. После первой рюмки все раскраснелись и накинулись на кашу.

– А почему мало брикета? – капризно поинтересовалась одна из подружек Шона. Если я не перепутал, она говорила, что её зовут Снежана. Врала, видимо. – Ты что, весь паек уже слопал?

Я удивился такому вопросу, но ничего не сказал. Не думал, что брикет этот идиотский кому-то нравится. Я молча пошел на кухню, наверно, ребячился, чтобы произвести эффект, и притащил половину своего пайка. Не жалко. Странно, у девушек такое количество брикетов вызвало новый прилив энтузиазма. Они накинулись на них, как аристократки на устриц. Потом опять выпили водки, и дамы загрызли ее этой дрянью. Ну и вкусы…

– Ну и? – Мы сидели с Шоном и испуганно смотрели на девиц… – Что мы будем делать с этими двумя дурами? А если с ними что-нибудь не то? Куда я их утром дену? Мне на работу.

Шон, ничего не говоря, пошел в другую комнату и через мгновение вернулся.

– С тремя, – не очень твердым голосом сообщил он. – И на работу тебе к двадцати двум нуль-нуль.

Я пересчитал в уме.

– Ну, с тремя, – все-таки, водка – гадость.

– Сам виноват! – Шон перешел в атаку. – Зачем ты девушкам предлагал водку после брикета? Это же … Ну ты понял.

– Да откуда знать, что твои драные…, – я подумал и решил, что определение правильное, – твои драные девки сначала водки наглотаются, а потом ещё и брикетом этим мерзким давиться будут. Они же остолбенели и заколдобились, как растафара при виде конопли. Что вообще с вами всеми происходит???

Я понял, что на меня спиртное не произвело практически никакого эффекта. Скорее произвело эффект произошедшее с девицами. Было невероятно стыдно.

– Я мог понять все. И какие все кругом, ну… пришибленные, и то, что просто конец наступил. А тут на тебе! – я уже просто орал. – Ты приходишь, с какими-то красавицами, и оказывается, что все хорошо! Что всем нравится то, что происходит вокруг, что можно веселиться, напиваться…

– Главное, можно накушаться брикета, – Шон прекрасно понял, о чем я. – Это сильнее всего, э… вставляет. Правильно?

– Да пошел ты, со своей филологией…

– Куда? – Шон искренне удивился. – Почему тебе не нравится русская филология?

– Мне фигня не нравится, та, что вокруг!

– В котором смысле?

– Да не в котором, – понавыучивали в Оксфорде косноязычных, – а в каком! Не мешает мне филология. Мне я сам мешаю. Я как будто в туман влетел после лагеря. Там хоть как-то я выживал и хоть как-то сам за себя отвечал. А здесь? Вы же в амеб все превратились. Город призраков.

– Я думаю, что надо на кухню пойти, – многозначительно сказал Шон.

Я, как на автопилоте, пошел на кухню и сел на расшатанную табуретку. Шон последовал за мной.

– А почему на кухню? – запоздало отреагировал я. – Девок разбудим? Да они дрыхнут совсем бесстыдно. Их ничем не разбудишь.

– Это ты намекаешь? – шутки у него… Английские… – Нет, на кухню я думаю надо, потому что у вас так принято?

– Что у нас принято?

– А что, нет? – Шон даже глаза округлил. – Русские всегда на кухне ругают власть. Это традиция, да?

– Да пошел ты!!! – придурок прямо. Ну, как можно в жизни по учебникам ориентироваться? – На кухне… Да у нас на кухне всегда о светлом будущем спорили. О том, как будет классно, когда все дерьмо прогоним. А прогнали одно, другое пришло, а потом третье и вот! В итоге – итог! Если бы мне ещё объяснили, почему нас всех на костную муку не пустили? На фиг мы им?

– Как это, на фиг? – Шон даже подскочил от возмущения. – Ведь наша цивилизация, наши демократические устои…

– В заднице ваши демократические устои! Вон, в комнате спят ваши устои. И где ты только такую урлу откопал? А цивилизация…, – я не мог перейти в спокойное русло беседы, – так она только и развивалась, когда наши против вас, а ваши против нас дубинку ладили.

– Так что, никому мы не нужны! – не очень логично заключил я. – Ну, разве что, на желудочный сок.

– Я не понял, зачем тут желудочный сок?

– Хоть ты и профессор нашей фантастики, а читал мало! – я его уел! – Надо было больше читать.

– Я читал рекомендованный список, – холодно парировал Шон.

– А наши люди – они книжки читают, а не списки! Ты скажи мне лучше, у вас дома, что, тоже все также безнадежно, как у нас?

– У нас хуже, – Шон скис. – Все произошло просто. У вас пришлось половину населения убить. Только после этого сенты удовлетворились. А у нас… Нам объявили о смене власти и все.

– И что, ни армия, ни там, ну не знаю, Скотланд-Ярд…

– Армия была уничтожена в первые минуты. Как и повсюду. Остальные организации просто отменили. Объявили в прессе. И все. Все последовали новым правилам. Это у вас Альфу несколько недель били по всей стране. Но все равно – итог везде один. Тихо.

– И что? – я в который раз задал вопрос, не надеясь получить ответа. – Пришел конец Земле? Нам всем конец?

– Ну, мы живем, и все у нас есть. И не толстеем с голоду, – тоже мне, оптимист.

– Не пухнем. И что, это жизнь? Девки твои вон, от брикета, как от марафету скопытились. Ты подумай, что будет через год на такой жратве? А на улицу выйди? Там только тени, а не люди. Ты мне скажи, хоть что-то на Земле осталось не уничтоженное? Хоть клуб филателистов, или там собирателей перьев от авторучек.

– Нет, ничего не осталось, – грустно ответил Шон. – Я прекрасно тебя понимаю. Я тоже не хочу такой жизни. Ведь через неделю меня обратно отзовут домой. На общие работы. Ротация… Буду я, как ты, в сафари на хомяков участвовать.

– А ты откуда знаешь?

– У меня доступ к главному компьютеру есть… Нет, не думай, – поспешил остановить мой очевидный вопрос, – я могу только проверить, кто и где работает. Чтобы потом статистику составлять.

– А ты знаешь, – я почему-то перескочил на совершенно не связанную со спором тему, – я до этого с ролевиками в ТАКИЕ игры играл. Вот время было…

– Ролевиками? – Шон, похоже, впервые услышал это слово. – Это куда?

– Не куда, а как! – тоже мне, темнота. – Мы одежды шли, сказочные и разыгрывали фантастические миры. И только там можно было быть самим собой, это был просто какое-то наваждение, я сам туда случайно попал, но те мгновения, когда я вдруг становился тем, кем хотел, делали меня…

– А, я понял! У нас тоже такое есть! – не очень вежливо перебил меня Шон. – Это у нас называется «униформисты». Заказывают старинные костюмы и соревнуются, кто точнее воспроизведет. Очень увлекаются, я слышал. Но дорого.

– Все у вас дорого, – ну что они за народ? – Все на деньги, а дело не в деньгах и не в том, как ты стежок на бурнусе воспроизвел. И с деревянным мечом в руках можно почувствовать себя рыцарем Айвенго.

– С деревянными мечами играют дети, – Шон, казалось, ничего не понимал. – А вы, взрослые мужчины, бегали с палками и изображали из себя магов?

– И рыцарей, и эльфиек и кого угодно!

– Мужчины изображали эльфиек? Это же… Или у вас педерасты участвовали? – Он очень так серьезно спросил. – Тогда это хорошие игры. Политкорректные. Все равны.

– Слушай, – он меня совсем сбил с толку, – у вас, в Америке, есть хоть какое-либо дело, в котором вы не начинаете отстаивать права педиков и арабских радикалов?

– Я из Британии, – обиделся Шон.

– Один черт, – я нарочно сказал «Америка», – гамбургер гамбургеру котлету не выклюет.

– Я не очень хорошо понял про фастфуд, – а Шон не обижался и продолжал спор, – но тебя я понимаю. Вы в эти игры играли, чтобы уйти от рутины жизни. Занимались эскейпизмом?

– Нет, до такого не доходило, хоть я и не знаю что такое эскейпизм.

– Ну… уход от реалий.

– Мы не уходили от реалий! – я все ещё пытался оправдать увлечения ролевками некими рациональными понятиями. – Мы наоборот, старались в свой мир прийти. Мы были сами собой!

– Ты думаешь что мир, в который вы уходили, реальный? – даже у политкорректного Шона вопрос вышел очень издевательским.

– Я хочу верить, что мир, в котором торжествует доброта и правда, честь и ум – реальный. Я хочу верить, что мир, в котором рыцарская доблесть в чести – реальный. Я хочу верить, я верю, наконец, что мир, в котором любовь, – и тут я уж не знал, что дальше говорить…

У меня пропало всякое желание спорить, возражать и вообще думать, о чем-либо. Но Шон не унимался.

– Конечно, такой мир существует! Только он существует там, где есть маги и эти… Эльфийки. Как же без них? Иначе кто же будет гарантом всего этого кодекса чести и всяких ваших правил? Неужели тебе непонятно, что не в силах человека существовать так. Натура человека столь ничтожна, что сразу найдется какой-нибудь судья, который докажет, что кодекс чести – это удел только избранных, что мерзавца нельзя наказать, это будет покушение на права личности. Что я тебе объясняю! Ты знаешь, во что превратилась страна короля Артура. Пойми, человек ничего не может сделать против обстоятельств и основного течения развития.

– Человек может все, – я в который раз проговорил эту формулу.

– Как ты можешь такое говорить? – Шон даже вскочил. – Человек ничего не может! Он даже понять не может, зачем он нужен, а что уже говорить о том, чтобы изменить что-то в его бытие? Ты можешь хоть что-то сделать? Ты даже не можешь разбудить этих, как это будет по-вашему…whors. Хоть одну разбудить можешь? – Шон был слишком озабочен своими подругами, что не мог о них забыть даже в таком, как мне казалось, важном споре.

– Да что их будить? – с необоснованной бравадой заявил я.

Я подобрал на столе кусок недогрызенного брикета и кинул в открытую дверь кухни. В комнате раздалось легкое постукивание по стенкам и полу.

– Вот сейчас на запах сползутся, – пошутил я. – А вот, Шон, у тебя было какое-нибудь увлечение, ну хобби?

Шон молчал. Он смотрел в дверной проем каким-то странный взглядом. Я оглянулся. В двери стояла та, которая говорила, что её зовут Альбина. Она была сонная и совершенно голая. Как манекен.

– Звали, мальчики? – вопросила Альбина.

Если б она была одета, ну, или почти одета, возможно, реакция была бы и другая. Но тут, почему-то одновременны, мы замычали:

– Нет, нет, тебе показалось, иди спать.

– А выпить, с брикетом, нету больше? – спросила Альбина и почесалась. Ну, в общем, в приличном обществе там не чешутся.

– Нету, нету, – поспешил ответить Шон.

– Ну и черт с вами, – сонно проговорила девушка и вернулась в комнату.

– Вот тебе визит прекрасной дамы, – резюмировал Шон. – Но ты её все-таки разбудил. Хотя, конечно, это была неправильная просьба. Но ты должен понять, что вся твоя магия – это кидание сухим брикетом. Не серьезно. Какая магия такая и жизнь.

– А нечего провоцировать, – мне стало смешно.

Мы стали смеяться, а потом просто ржать. Как два жеребца. А тут еще Шон передразнил, как эта Алла чесалась.

Потом Шон спросил не к месту:

– А ведь даже твоих коллег по этим театральным играм не осталось, – подумал и добавил, – они, наверное, остались, но уже никогда не смогут собраться. Нет организации, системы!

– Да какая организация? – вот, зануда. – Мы же не по списками и указаниям собирались, нам нравилось. Это было, прости за возвышенный стиль, веление души. А кто его может убить в человеке?

Я сказал и задумался. А ведь прав он… Убили-то как раз веление души. Или не убили? А если и убили, то не у всех, может?

Я помолчал и сказал:

– Я сделаю игру. Мы соберемся, и ты увидишь.

– Да, конечно, – пробормотал Шон и пошел в комнату.

А я не пошел. Остался спать на кухне на полу. Посреди ночи Шон пришел на кухню и, попинав меня ногой, спросил:

– А для меня роль будет?

– Тем, кто будит человека без повода – как я только выдал такое спросонья, – в ролевках разрешают быть только золотарями.

Глава двадцатая

Несильный ветер гнал снег наискосок конусу света от чахлого фонаря. Я стоял в строю, и мне было холодно. У парня рядом со мной, от мороза покраснели руки. А мелкие шрамы от давних порезов и царапин посинели. Кто-то невидимый проорал: «Смирно!». Почему я должен стоять смирно? Я опять в лагере? Но ведь я же уже был там. Ну вот, опять забрали. Потом нас заставили есть страшный суп – в нем плавали куски брюквы и почти сырой плоти. Я отказался, и меня схватили за руки и повели на улицу. Там меня расстреляли и опять потащили в столовую. Есть это варево. Мне досталась тарелка с одной жидкостью. На вкус просто теплая соленая вода. После нас опять всех построили и повели на казнь. Там нас уже не расстреливали, а вешали. Руководил казнью жирный бобер в чине капитана. Рядом с ним стоял денщик и гуталином мазал его плоский хвост. Начищенный хвост блестел так ярко, что все вокруг меркло. Только отблеск начищенного бобрового хвоста бил в глаза. А я не мог понять, почему меня опять в лагерь запёрли. Свет все продолжал бить в глаза, ярче и ярче. В итоге я проснулся. Уже не во сне, но все ещё лежа с закрытыми глазами, я досматривал расплывающиеся картинки этого жуткого кошмара. А ведь не в первый раз снится, что я опять в лагере… А ещё год назад мне снилось, что я уже студент универа, опять попал в школу. Что-то в голове моей не то.

Самое лучшее, что могут придумать гости, которые остались ночевать у вас дома, это смыться утром, пока хозяин делает вид, что спит. И не пить до одури чай перед этим. В общем, проснулся я уже часов в одиннадцать дня в пустой квартире.

До десяти вечера, когда надо было идти гонять грызунов, оставалась куча времени. Я решил, как всегда, поубирать. Сил хватило собрать раскиданные по полу одеяла и подушки и выкинуть огрызки брикета. Посуду я просто свалил в мойку на кухне. И пошел спать.

Когда кто-то, оказавшись на балконе, ладонью хлопает по застекленной двери, то в квартире раздается такой гадкий звук, словно её хотят разломать на кусочки. А если тебя эти звуки ко всему ещё и разбудили, то это вдвойне неприятно и страшно. При этом страх сопровождался трезвой логикой. Это же мой родной балкон. Ну, какой вор залезет на шестой этаж? Тем более ко мне. Что за игры ума? Я, когда с зервудаками дрался, никакого страха не испытывал, а тут… Подойти к балконной двери страшно. Я даже боялся на нее взглянуть. Потому что… Ну, потому, что боялся. А потом, все-таки собрался с силами и твердым шагом направился к балкону.

Она сидела на цементном полу и несильно шлёпала ладонью по стеклу. Так, чтобы и не разбить, но чтобы было слышно. Я сразу даже не рассмотрел, ни как она выглядит, ни сколько ей лет. Просто откинул защелку. После следующего шлепка по стеклу дверь, чуть скрипя, отворилась. Она, как ни в чем не бывало, вошла в комнату.

– Привет, я думала, что там и останусь навсегда. У тебя есть что пожевать? – без особого смущения спросила она. – Я сто лет не ела.

– А ты хоть скажешь, что ты делала на балконе? Не говоря о том, как ты там оказалась.

– Меня зовут Надя, – гостья казалось, не слышала или не хотела слышать мои вопросы. – У тебя пожевать найдется? А то…

– А ты всегда вопросом на вопрос отвечаешь? – Её бесцеремонность слегка раздражала. Но прекращать разговор не хотелось.

Девчонка была, наверное, моего возраста, может, чуть младше. Одета в стандартную робу и поэтому казалось, что она совсем худая. Висящая униформа полностью скрывала фигуру. И конечно, выглядела она именно так, что хотелось её в первую очередь накормить.

– Это ты ответил вопросом на вопрос, – вот хитрая! – А тебя как зовут?

– Какая тебе разница! – что-то странное происходило со мной. Мне почему-то захотелось сделать ей больно. И еще было очень жалко её. – Залезла на балкон, так и проваливай!

– Я не залазила на балкон. Я не знаю, как я там оказалась, – у неё дрогнули уголки губ. – Если надо, то я уйду. Ты только скажи мне, где я, а то я не знаю, куда идти. Тебя как зовут?

– Андрей. А почему ты не знаешь, куда идти?

– Слушай, дай поесть, ну чего ты такой строгий? Я не знаю куда идти, потому что не знаю, где я. Я же тебе только что сказала.

– Да, логично, – согласился я. – Пошли на кухню.

Я отправился на кухню, к своим запасам, Надя тихонько топала за мной.

– Брикет будешь? – я вспомнил, как подруги Шона уплетали эту синтетику и решил, что ей это тоже должно понравиться.

– Брикет? – удивилась гостья. – Это что такое?

– Ты что, с Луны свалилась? – удивился я. – Прямо с Луны и на мой балкон. И притормозила при посадке. Чтобы бетон не проломить.

– Нет, – строго ответила Надя, – с Луны упасть невозможно. – А что, не знать что такое еда-брикет, это плохо?

– Ну, не знать что-либо это…, – замялся я, да ещё вспомнил, что совсем недавно я сам не знал, что такое брикет. – Ну, в общем, это еда такая.

Тут мне пришла совсем очевидная мысль.

– А ты случайно не из лагеря социализации?

– Да, я была в лагере, наверное, он именно такой, – кивнула головой Надя. – Там было плохо. В этом лагере как-то все странно кончилось. Говорят, что всех настоятельниц куда-то увезли.

Тут только я совершенно четко понял – я ничего не знаю про женские лагеря. Хотя их, наверное, надо девичьими называть.

– Вот брикет, – я достал из шкафчика кусочек, – его все едят. Но если честно, он мне не нравится.

Надя взяла в руки этот серовато-зеленый кусочек и недоверчиво его осмотрела.

– Нет, такое нельзя есть, – Надежда покачала головой, – это наркотик. Потом от него будет плохо.

– Ты можешь так, запросто, по внешнему виду, определить наркотик? – усомнился я. Хотя такие мысли и мне приходили в голову. Но уж никак не по внешнему виду.

– Я не по виду, я по запаху. Мне раньше кололи всякую такую гадость, и я чую её на расстоянии.

Ну вот. Приплыли. Теперь понятно, почему у нее такой странный вид и она ничего не помнит. Наркоманка. Мне вот только этого и не хватало. Всего вот хватало, а этого нет.

– Не пугайся, я не нарик какой-нибудь, – она, наверное, догадалась, о чем я думаю. – Мне раньше, давно, в больнице кололи. И потом перестали. Один врач сказал – я не восприимчива.

– Что же это за больница такая, где пациентов ширяют? – поинтересовался я.

– А кроме брикета у тебя есть что-нибудь? – поменяла тему Надя.

– Вот ты говоришь, что не отвечаешь вопросом на вопрос! – я опять рассердился. – Да есть. Гречка, но мало, и есть ещё консервы. Но тоже кончаются.

– Мне немножко. И чая если можно, а то я замерзла там, на балконе.

– А ты что, там долго сидела?

– Я сидела, пока не замерзла, и только потом начала стучать.

– А ты подумала, что бы было, если бы меня не было дома? Или если бы тут какой-нибудь бандит-насильник жил?

– Я не думала вообще. Мне холодно было. И я не выбирала балкон. Я же говорила, что я не знаю, почему я там была.

– Ладно, сейчас чай поставлю.

– Я пойду, умоюсь, да? – она опередила мое предложение.

– Да, только смотри, осторожно, там электрический подогрев стоит, но лучше сначала налить в ванную воды, потом выключить. Может током стукнуть. Сейчас воды горячей нет, надо самим греть.

Надя выслушала и кивнула. Но не пошла сразу, а так, замялась.

– Ты что-то ещё попросить хочешь? – я видел, что она стесняется.

– У тебя нет одежды? Другой. А то эта, – она взяла указательным и большим пальцами за край своей робы и так, потрясла ею чуть. – Эта одежда старая и плохая.

– У меня нет одежды на тебя, – мне почему-то стало очень жалко Надю, – но в шкафу есть моя, может, ты выберешь чего-нибудь?

– Я попробую, но, ты же больше меня.

– Ты пока в халат банный замотайся, а потом придумаем что-нибудь. Он там, на двери ванной, на гвоздике. – Действительно, куда ей мои джинсы?

Надя опять согласно кивнула головой. Но не уходила.

– Что, спинку потереть? – я зачем-то сказал пошлость.

– Нет, не надо, я и так достану до спины. Я гибкая, – совершенно серьезно, дав понять, что мои слова не восприняты так, как я подумал, ответила гостья. – Я же не знаю где ванная.

А, ну да. Я отвел её в маленькую ванную, показал, как включается нагрев, где мыло, полотенце, халат. И даже воду включил. Надя потрогала руками белую коробочку нагревателя и неожиданно сказала:

– Нет, током не стукнет. Все в порядке.

– Ты что, электричество на расстоянии чувствуешь? – не очень поверил я в её заверения. Наверное, просто лень ванную наполнять.

– Да, чувствую, – просто ответила Надя. – Иди, я буду мыться.

Мне не оставалось ничего, как пойти на кухню.

Там уже начинал подвывать свисток чайника. Его надо вовремя выключить, а то начнет разоряться, ещё Надю напугает. А чего это я о ней беспокоюсь?

Вот с консервами вышло не очень хорошо. В шкафчике стояло несколько банок разных размеров и все в смазке и без этикеток. Я помню, моя мама говорила, что купила это при распродаже стратегических запасов и что там есть и тушенка, и икра и повидло. И она расставила их там как-то, по одной ей ведомой схеме. А я не знал, где что. В общем, я достал три разных банки, потом выберем.

А ещё я решил заварить хороший чай. Я вообще его редко пью. Только зимой и с лимоном. Но в принципе, понимаю, что такое, когда чай хороший. Я долго мыл заварной чайник от черных кругов внутри, потом грел его кипятком. А пока он грелся, достал святое святых – коробочку чая, подаренную давно одним иностранным гостем. Она хранилась дома, как сувенир, и её до сих пор не распечатывали. Потом заварил по всем правилам, как в книжках, чтобы в чайник число ложек соответствовало числу чашек плюс одна. Для этого пришлось померить объем чайника чашками. А потом опять его греть. Пока я, не очень рационально, занимался чаем, из ванной вернулась Надя. Я не сразу понял, что в ней изменилось. Но главное – её лицо не было уже бледным и уставшим. Она как будто смыла с себя и усталость и настороженность. И ещё. Волосы у нее совсем черные, как будто даже с сизым отливом. А не сероватые, как показалось сначала.

Она вышла, тщательно замотавшись в халат, и завязавшись поясом. И подвернув рукава так, что получились громадные обшлага.

– Ты за манжеты на рукавах можешь прятать что-нибудь, – это все, что я смог придумать, для того чтобы прокомментировать её выход из ванной.

– Ты знаешь, я в ванной не была…, ну, в общем, я не помню, когда я была последний раз в ванной, – сообщила Надя.

– Ну, это не новость, – я улыбнулся, показывая, что не хочу её обидеть. – Ты сегодня только и говоришь, что ничего не помнишь.

– Нет, я помню почти все, – Надя очень серьезно восприняла мои слова. – Но ты все время спрашиваешь у меня именно то, чего я или не помню, или не знаю.

– Я не спрашивал, когда ты мылась последний раз, – я решил быть точен. – Ладно, тут у меня проблемы, я не знаю, что внутри консервных банок. Придется выбирать вслепую.

Надя осторожно, чтобы не измазаться в жирной смазке, взяла в руки сначала одну, потом вторую, а потом и третью. А потом сказала:

– Вот здесь тушенка, – и показала пальцем на одну из банок.

– Ты и мясо чуешь на расстоянии, как и электричество? Да ещё сквозь железную банку? – Я это сказал с иронией. Действительно, мне тут еще экстрасенсов не хватало.

– Нет, я не чую, как ты сказал, мясо сквозь железо, – совершенно серьезно ответила Надя. – В банках таких, на донышке код выбит и буквы. Вот буква «М» – это значит мясная, и для овощей тоже свой код. И для варенья. Только я не знаю, какой для варенья.

Я покраснел. Зачем я на неё так?

– Ты говорила, что была в лагере. Я тоже был там, – я решился попытать Надю, после того как она уничтожила все съестное, – ну, тоже в лагере был.

– Нечего рассказывать. Там было плохо, – Надя нахмурилась. – Всегда когда в одном месте много женщин, одних женщин, то плохо. И монашек этих над нами поставили. Ну, их так прозвали, они были все в такие балахоны одеты. И злобные, как…

– Их потом сенты уничтожили? – я подозревал, что это было по тому же сценарию, как и в нашем лагере.

– Не знаю. Мне было неприятно в лагере, и я ушла, – просто ответила Надя.

– То есть, как ушла? Тебя бы могли убить при первой проверке документов! Ты что, не понимала, что тогда кругом творилось? – какая она странная.

– Не убили ведь. Да и что, я первый раз уходила оттуда, где мне не нравится? – удивилась гостья.

– Откуда ты ещё уходила? Когда?

– Зачем тебе? – пожала плечами Надя. – Можно я у тебя поживу?

Так просто, раз – и поживу! Хотя я уже понимал, что этим все кончится.

– А как перестанет нравиться, так возьмешь и улетишь с балкона в теплые страны? – Конечно, никуда её не я выгоню.

– Нет, начинать полет с балкона, это неправильно. А вдруг не получится. Лучше с земли взлетать, – сообщила Надя.

– А, так ты ещё и летать умеешь? Ну конечно, вот откуда ты взялась у меня! – я опять стал раздражаться.

– Я не говорила, что умею летать, я сказала, что прыгать с балкона, в надежде полететь – это глупо. – Надя совершенно не меняла ни ритма, ни интонаций, разговаривала со мной, как с мальчишкой-спорщиком.

– Ага, уже легче, летать ты не умеешь. И откуда ты взялась на балконе – не помнишь! Ладно, живи пока, но будешь уходить, предупреди.

– Я не говорила, что не умею летать. Я не знаю. Ты же вот не говоришь, что летать не умеешь.

– Я говорю, что летать не умею!

– Можно говорить, что ты не умеешь летать только тогда, когда ты проверил все возможности. А ты даже не попробовал ни разу, – Надя встала, поплотнее запахнула халат и продолжила. – Покажи, где мне можно будет жить.

Развивать тему полетов я не хотел. Просто показал в маленькой комнате, которая раньше была моей, раскладной диван. И сказал строго:

– Смотри, не поломай тут ничего. Тут аппаратура и дисков море ценных.

– Я посплю, можно? – было видно, что после еды у нее кончились силы и ей действительно нужен отдых.

– Давай, шторы закрыть? – я потянулся к плотной ткани на окнах.

– Нет не надо. Днем надо спать при свете. Давай, спрашивай.

Ну и манеры! У меня что, на лице было написано желание задать вопрос? Но я молча проглотил эту шпильку.

– Да, только один вопрос. Ты говоришь, что и раньше уходила оттуда, где тебе не нравилось. Откуда, например?

– Не бойся, не из психушки. Меня давно ещё забрали у родителей. Я была не такая как все. Ну, так говорили. И привезли в одно место, что-то вроде больницы. Только в больницах лечат, а там никто никого не лечил. А меня стали мучить всякими вопросами и всякие приборы присоединять. Уколы делали. Я и ушла оттуда.

– Так просто взяла и ушла? – на самом деле для меня было главное, что не из психушки. Я никогда не имел дело с… ну как бы сказать с людьми неадекватной психики? – Там что, все двери были открыты?

– Это уже не один вопрос. Но я отвечу – я не помню, как получилось. Потом я шла по лесу, потом в деревне жила. Но тебе это уже не интересно, – Надя просто засыпала, сидя на краю дивана. – И там двери были открыты. Но их солдаты с пистолетами охраняли. И проволока с током. Вот тогда я и стала электричество чувствовать. Я сплю, да?

Я молча ушел и тихонько закрыл дверь. А что мы будем есть через неделю?

Глава двадцать первая

Какое непривычное чувство, незнакомое и тревожное. Приятно – тревожное. С Надей в мою жизнь вошло что-то совсем неизвестное мне до сих пор. Да и сам факт того, что у меня в квартире спит девушка… Ну ладно, пусть спит. А я пока решил порыться в своей записной книжке. Кто бы мог подумать, что всего полгода назад это была просто записная книжка. А теперь это список ушедших. Наверное, этот блокнот – последнее, что меня связывает с прошлой жизнью. Сейчас я искал там Пыльцина. Как бы я к нему раньше не относился, но именно он был Мастером, человеком который создавал ролевые игры. А раз уж я решил делать игру, то к кому же обратится как не к нему. Если честно, я почти не представлял себе что такое – сделать игру. Ляпнул Шону, потом самому неудобно стало. Но раз сказал, то надо делать. Ага, вот и Гошин телефон.

– Алло! – голос Пыльцина был похож на голос драматического актера на сцене. Глубокие модуляции, мягкий тембр.

Мне показалось, что на Гошу никак не повлияли последние события. По одному его «Алло» было понятно, что он также уверен в себе и так же бодр. Ну что! Есть надежда, что хоть кто-то смог противостоять этой всеобщей, как бы получше выразиться, примитивизации бытия.

– Гоша, привет! Это Андрей, – я заодно и фамилию назвал, у Пыльцина же был громадный круг общения. – Как поживаешь?

– А, очень рад! Давно о тебе ничего не слышал!

– Гоша, как насчет того чтобы встретится? Поболтать, посидеть! – я не хотел говорить о деле по телефону.

– Приходи ко мне! Всегда буду рад! Только в выходные, я сейчас ухожу на службу.

– Да, конечно, конечно. У тебя адрес не изменился? – я брякнул глупость, как мог поменяться адрес, если телефон не поменялся… Но, на всякий случай я ещё и прочитал ему тот, записанный у меня.

– Да, все правильно. Заходи в субботу часиков в семь вечера, – и положил трубку.

Пыльцын пригласил меня к себе. В квартиру, о которой ходили легенды. Говорили, что у него на стене висел настоящий акулий зуб, эскимосский тотем и, вообще, из мебели была только громадная тахта посреди комнаты, а вместо плинтусов он сделал цветомузыку. Ну, то, что Пыльцын великий бабник я не сомневался, но все равно, было хорошо известно, что он приглашал к себе только самых близких друзей. Ладно, до субботы надо ещё дожить.

У ЖЭКа меня ждала знакомая компания. Мужики в ватниках, стоявшие молчаливой кучкой, кинули на меня безразличный взгляд. Суменюк, который заранее приготовил к бою рогатку, кивнул мне как старому знакомому. Как и в прошлый раз, Дмитрий пришел последним. Но вот инструктаж был совсем иным.

– Так, – Дмитрий замялся, – сегодня у нас совсем не простое дело. Предстоит опасная и серьезная работа.

– Что такое? – Суменюк слегка встревожился.

– Пришла разнарядка на крысу, – мрачно сообщил Дмитрий, – НАСТОЯЩУЮ крысу.

На лицах мужиков отразилось беспокойство, ясно, что такое случалось не часто. Хотя как часто? Все тут «понедельщики». Но работа – есть работа и делать её надо. Тем более, шутить с властями и отказываться от работы, судя по всему, еще никто не пробовал.

Дмитрий объяснил, что возле Лютеранской кирхи сегодня ожидается выход крысы.

– Как написано в ориентировке, – Дмитрий достал бумажку и стал водить по ней пальцем, – Ага, вот! Вчера днем наблюдалось перемещение рекордно крупной крысы. Окрас неестественный, близок к красному. Ожидается, что объект выдвинется со стороны бывшего административного здания, по направлению с Банковой улицы на Немецкую, в подвальное помещение кирхи. Наша задача, установить секреты, и дождавшись появления зверя, уничтожить его штатными средствами. Примечание: яд на крысу действует слабо.

Надо сказать, что вводная вызвала у мужиков, если не ужас, то некоторую растерянность.

– Мы что, не вместе будем её бить? – спросил упавшим голосом мужик в ватных брюках.

– Разобьемся на двойки, – начал инструктаж Дмитрий, – один с битой, второй с битой и крысобоем. В случае появления объекта, подавать сигнал свистком.

– А свистки, что с собой надо было принести? – забеспокоился человек, вида бывшего интеллигента, но глубоко пьющего. Хотя, кто сейчас пьет? – Не предупредили же!

– Свистки выдам, – успокоил Дмитрий. – Значит так! Сейчас я назначу пары и потом расставлю всех по секретам. При дежурстве соблюдать тишину и скрытность.

Дмитрий стал вызывать по фамилиям пары. Я понял, что с прошлого раза так и не запомнил, кого и как зовут. Меня он назначил в пару с собой и вручил рогатку – крысобой. Это, наверное, было признание моей полезности. Потом нестройной кучкой мы побрели на место работы. Дмитрий лично расставил каждую пару по местам. У кого-то секрет был под грибочком на заброшенной детской площадке, у кого-то в милицейской будочке, давно разбитой и никому не нужной. Последними устроились мы с Дмитрием. Расположились на ступеньках, ведущих в подвал. Дом стоял на перекрестке улиц когда-то самых престижных в городе. Ступеньки вели в помещение, где раньше был продуктовый магазин. Сейчас там громоздились разбитые прилавки и горы несъедобного мусора.

– Все магазины разгромили через неделю, как власти поменялись, – объяснил мне напарник, освещая нутро магазина карманным фонариком.

– Я на третий день уже в лагерь ехал, – я совершенно не знал, как и что происходило в городе после меня.

– Да, было делов, – тяжко вздохнул Дмитрий.

Он вытащил из разбитого помещения несколько пластиковых ящиков для бутылок. Из них мы соорудили на ступеньках некое подобие сидений, чтобы было удобно наблюдать за улицей. Света дальнего фонаря едва хватало, чтобы различить потенциального врага.

– Как народ понял, что всему пришел конец, так по магазинам ринулся, – Дмитрий неожиданно продолжил начатый разговор. – Кто стал мебель тянуть, кто-то пытался даже золота нагрести. Кто-то – за едой ринулся. Никто не мешал. А потом, когда тянуть уже нечего было, власти новые наши и наказали за нарушение порядка.

– Как наказали? – хоть я и задал вопрос, мог бы и сам догадаться о том, как именно наказывали.

– В каждой второй квартире забрали по человеку. Полицаи забирали, – мне показалось, что голос у Дмитрия дрогнул. – Прямо на улице расстреляли и велели трупы до утра убрать.

– А у…, – я не смог продолжить вопрос.

– Нет, у меня никого.

Не знаю почему, но мне стало на какой-то миг легче. Представить, что у Дмитрия кого-то так …

– А как же те, у кого родственников уводили, не сопротивлялись, что ли? – я действительно не мог понять, как такое могло случиться.

– Конечно, многие сопротивлялись. Их тоже, на месте, – жутковато было его слушать.

– Скажите, Дмитрий, – решился я на вопрос, – как вы думаете, отчего так легко все рухнуло в этом мире.

– Да, кто его знает? Может, наши новые власти хорошо подготовили все? – он сентов называл почти всегда «наши новые власти». – Они и жахнули одновременно по всему миру, и полицейские части организовали очень четко. А потом… Кушать всем хочется.

– А говорят, «Альфа» наша ещё долго им досаждала, – я вспомнил разговор с Шоном.

– Не совсем так было, – мне показалось, что в голосе Дмитрия стало на миг чуть меньше апатии. – Но тоже без толку.

– Да откуда вы знаете, с толком или без? – я слегка решил его расшевелить.

– Знаю, раз говорю, – жестко сказал Дмитрий. – Это я сейчас тут ерундой занимаюсь, перед этим я в «альфе» десять лет оттрубил!

Вот как! Дмитрий бывший альфовец! Легендарный элитный спецназовец. Никогда живьем не видел.

– Я за неделю до всего на пенсию вышел, а то бы вместе с ними был, – и вправду, воспоминания всколыхнули этого апатичного, слегка осунувшегося мужика. Лицо его как будто подтянулось и стало жестче. – Да не пялься так! Инструктором я был у них! По вождению.

– Никакого толку в итоге от альфы не было. Им повезло, что они как раз тренировочные сборы проходили, по выживанию в лесу. Вот и ушли из поля зрения этих. Однажды только засветились, транспортер завалили, хотели языка взять. Так их потом в кольцо полицаи взяли и как волков перебили. Почти две недели они в кольце сидели, под пулеметами. Их человек двадцать было, а полицаев, наверное, несколько тысяч. Да ладно. Все уже кончилось.

Дмитрий опять поник, и было видно, что он не хочет продолжать разговор.

– Нечего болтать, смотреть надо, а то если пропустим объект, беды не оберемся, – уже обычным, бесцветным голосом сказал Дмитрий.

– Вот я не пойму, почему вдруг крысу бить так опасно и трудно? – я не хотел прерывать разговор. – Это же просто крыса, а раньше вообще хомяки были…

– Эту мерзость трудно остановить! Они же, как человечины попробовали, совсем озверели, – судя по всему, Дмитрий тоже не хотел молчать. – Раньше на нее крикнешь – так она и деру, а теперь только шипит, и норовит в горло вцепиться. И страшная такая! И хомяки эти, как стая волков.

– Да сами мы во всем виноваты, – после небольшой паузы продолжил он.

– В чем мы виноваты? – не понял я. Или сам себя заставил не понять.

– Был бы порядок, делал бы каждый свое дело, никой враг бы был не страшен!

– Так у них, у новых властей вон техника какая! – не согласился я. – Против их леталок и оружия, что мы могли сделать?

– Что могли, что могли, – буркнул Дмитрий. – Больше всех у нас смерти от своих пришло.

– От полицаев, – кивнул я. – Но и их самих потом всех. Ну, почти всех.

– В том то и дело! – Дмитрий опять ожил. – Как с чужими воевать, если самый страшный враг – свои? Тут любой, и без леталок – стрелялок, только подумай хорошо, всегда может нас перебить. Подлости много было.

– Сейчас что, нету?

– Сейчас ничего нету, – грустно ответил Дмитрий. И словно одумавшись, жестко продолжил: – Сейчас есть порядок! Не отвлекайся!

Создавалось впечатление, что Дмитрий с большим трудом прерывал этот, наверное, важный для него, разговор.

– Ну, так если подлости нет, может, можно теперь всем вместе…

– Сдается мне, вместе с подлостью ещё чего-то нет. Становой хребет перебили людям. О! Ты позорче будешь, это что вон там, слева? – Дмитрий перешел на шепот.

Слева ничего не было. Мы долго ещё сидели молча, всматриваясь в ночную улицу. Ничто не нарушало тишины.

– А как вы думаете, – устав от бдения, но не в силах перейти на громкий голос, я опять завел разговор, – неужели никогда раньше не было такой полной, м-э-э… безысходности? Как выживали люди сотни тысяч лет, если так легко все сломать?

– Ну, кто же тебе на такое ответит? – Дмитрий тоже шептал. – Я что, историк, чего ты ко мне пристал?

– Люди раньше другие видать были! – продолжил он через мгновение. – И знали видать нечто такое, чего мы не знаем. Или забыли. Молчи! Работать надо.

Так мы и просидели молча все восемь часов рабочего времени. И никакая аномальная оранжевая крыса не пришла, навсегда, видимо, поселившись в лабиринтах большого административного здания на Банковой.

Глава двадцать вторая

– Можно, я с тобой? – Надя стояла в дверях своей комнатки и вопросительно смотрела на меня.

– Зачем тебе? Ты же не знаешь, куда я иду! – ну зачем ей к Пыльцыну? – Я скоро вернусь.

– Мне не важно, куда ты идешь. Мне просто тут трудно одной, – сейчас она ещё и расплачется. – Ты понимаешь, одна и одна. А когда ты дома, я уже не одна. Я всегда раньше была одна. А они не понимали.

– Лучше бы ты в детский сад ходила. Привыкла бы к коллективу, – я нарочно сказал грубость. Я ходил в детский сад и помню, что это такое.

– Я тоже ходила в детский сад, – сказала Надя. – Там было очень плохо. Там я впервые себя почувствовала одинокой. Пойдем вместе? Я буду себя тихо вести.

Ну, я даже не знаю, почему я не хотел брать Надежду с собой. Может, потому что Пыльцын мне запомнился как бабник? Вернее не бабник, а кумир женщин. Впрочем, какая разница.

– Ладно, пойдем, – я решился. – Действительно, что тебя держать взаперти, свихнешься еще.

– Да, конечно, – обрадовалась Надя.

К чему это «конечно» – не понятно.

В действительности добраться до Пыльцина оказалось не легко. Это раньше – сел на троллейбус или трамвай и никаких проблем. А теперь пришлось топать по городским улицам и переулкам и топать.

Никогда бы не подумал, что та самая таинственная квартира Гоши находится на шестом этаже обычного блочного дома. В подъезде я подумал – уже много времени прошло с тех пор, как исчезли кошки и бомжи, а пахнет. И лампочек нет ни на одном этаже. Так что номер квартиры пришлось мне определять на ощупь. Оказывается, очень трудно различить руками номер на выпуклой металлической пластинке. Помогла в итоге Надя, она сказала:

– Вот в этой квартире есть кто-то, остальные пустые.

– Ты что, продолжаешь демонстрацию телепатии? – я уже даже не иронизировал. – И способности видеть в темноте?

– Да нет, просто тут из-под двери полоска света.

– А почему же я не вижу? – действительно, почему?

– А я тоже не вижу, когда на дверь смотрю, а боковым зрением вижу.

Да, я и сам мог сообразить, знал же об этом, и не только по книжкам.

– А, заходи-заходи! – искренне обрадовался Пыльцын, – да ты не один! И как зовут твою прекрасную спутницу?

– Надя меня зовут, – холодно ответила Надя. – Я не прекрасная, я обычная.

– Какие мы скромные! – Гоша не унимался. – Да заходите, не стойте.

Квартира его была обставлена в спартанском духе. Она совершенно не производила на меня впечатления какого-то таинственного логова. А плинтусы были действительно из органического стекла, и внутри лампочки, крашеные лаком для ногтей. Они не светились.

– Это твоя знаменитая цветомузыка? – я решил сделать комплимент его квартире.

– Да, поломалась, – Гоша махнул рукой. – Садитесь, устраивайтесь!

Он жестом пригласил меня расположиться на тахте. Она, кстати, была никакая не громадная и стояла не посреди комнаты. Наде Пыльцын предложил глубокое кожаное кресло. Она сначала хотела в него сесть, но, поняв, что при этом ноги будут торчать выше головы, совершенно спокойно устроилась, забравшись в него с ногами.

– Ну, рассказывай! – Пыльцын как будто начал допрос.

– Да что рассказывать, – я действительно не понимал, что рассказывать. – Недавно из лагеря вернулся, вот старых друзей собираю.

– Из лагеря говоришь? – его лицо приняло какой-то серьезно-официальный вид. – Ты молодец. Не каждый смог пройти лагерь. Зато, какой жизненный опыт, зато какие теперь перспективы! Зря наши прежние власти не делали форсированной социализации! Молодежь всегда нуждается в закалке и возмужании.

– Да ладно, Гоша, – я даже и не понял, это он всерьез или шутит, – какая к черту школа, какие перспективы. Хомячков давим. Разве это дело?

– Ты должен понимать, если тебя даром кормят – поят, обеспечивают всем необходимым и за это требуют лишь простую работу, то надо быть благодарным! И не сомневайся, твоя преданность делу будет учтена! – да он что, в политические вожаки подался? Что за бред. Хотя… Ну конечно! Он прослушки боится. Кто же будет такую чушь с таким постным видом говорить с глазу на глаз? Будем так считать. Для простоты.

– Да конечно, школа жизни, – согласился я, сделав идиотское выражение лица. – Гоша, а ты как, больше ролевок не делал? Я скучаю по старым временам.

– Да ты понимаешь, ролевка это не такая простая вещь, как кажется со стороны. Ведь что в своей сущности настоящая игра? Это возможность для каждой личности, если она конечно личность, проявить, реализовать свои самые лучшие и сильные качества, – Гошу понесло перед девушкой. Он токовал как глухарь.

– Так вот, – продолжал он, поглядывая на Надю, – для того чтобы мастер начал делать игру, ему необходимо погрузиться не только в свой придуманный им мир, но и стать частичкой этого мира, стать, хоть на мгновение каждым из тех, чьи персонажи он реализует потом в сценарии. Да ещё и людей подобрать!

– Извините, я не совсем понимаю, – Надя остановила речь Пыльцына. – Я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Но звучит очень интересно.

– Надя, я тебе потом …, – мне было сейчас важно Пыльцына раскрутить на то, чтобы новую игру делать, а она перебивает. Хотя сам виноват, ничего ей не рассказал. Болтали по пути о всякой ерунде. О созвездиях. Зря я перебил её, но было поздно.

– А, так вы совсем ничего не знаете о ролевых играх? – Гоша обращался с Надей на вы. Плохой признак. Он так всегда обращался к девушкам, которых собирался охмурить. Это я уже знаю. – Ролевая игра, или как её называют просто ролевка, это стихийно возникшая субкультура, имеющая присущие ей характеристики и позволяющая посредством напряжения физических, интеллектуальных и эмоциональных сил вызвать определенную декомпенсацию причин, обусловливающих различные формы поведения…

Мне показалось, что Гоша процитировал какой-то из журналов по психологии. По крайней мере, подобное я то ли читал, то ли слышал. Но, все равно, в его исполнении это звучало как бред сивой кобылы. Гошу все несло, и понятно куда и зачем.

– Гоша, ты, по-моему, усложняешь, – я решил его перебить. – Мне всегда казалось, что это возможность создать ситуацию, которой не было в этой реальности и, скорее всего, никогда не будет. Проще говоря – неплохой способ побыть другим человеком. Почувствовать себя в другой судьбе, шкуре.

– Как может человек быть кем-то ещё, кроме того, кто он есть на самом деле? – удивилась Надя. – Человек всегда именно то, что он есть. Разве может размазня почувствовать себя героем? Урод – красавцем?

– Нет Надя, ты не совсем поняла, – мне стало жалко ролевку. – Конечно, человек не может измениться, но вот попасть в ситуацию, которой точно нет в жизни и попробовать проявить себя! И урод может стать красавцем после пластической операции, кстати.

– А можно себе представить что-то такое, чего не может быть в жизни? – искренне удивилась Надя. – Разве человек может себе вообразить что-то, чего не может быть? И разве урод – это то, что у человека снаружи?

– Вот именно! Именно в это и есть вся суть, – обрадовался Гоша. – Представьте себе, Наденька! Вы прекрасная принцесса в магическом королевстве, за вашу руку сражается сотня рыцарей. А вы их всех отвергаете! Только великий маг может добиться вашей благосклонности! Только великое таинство магии может согреть вашу ледяную душу.

– Ну, во-первых, мне меньше всего бы хотелось, чтобы за мою благосклонность кто-то там сражался. Ещё чего. – Надя отреагировала очень серьезно на эту, явно имеющую далекие цели, речь Пыльцына – Во вторых, какой такой маг? Если эта игра, то кто-то просто будет из себя мага изображать. Откуда он может знать, что такое магия? Из книжек?

– Ну, можно просто полетом фантазии сделать из себя мага, – слегка высокопарно объяснил я. И покраснел. Вспомнил, как я был магом.

– Твоя фантазия дальше виденного в мультиках вряд ли полетит, – Ответила Надя. И тут же поправилась, – Извини, я не то имела в виду. Я хотела сказать, что у любого человека фантазия – это просто отображение того, что он знает. И пережил.

– Ну конечно. Я маг из мультика. И не более, – обиделся я. Скорее всего, оттого, что это истинная правда.

– Нет, не обижайся! Я не то…, – Надя выскочила из своего кресла и сев рядом со мной сжала мою ладонь в своей.

– Ты…

Она впервые прикоснулась ко мне. Странно, почему от этого прикосновения мне стало так легко?

– Не обижаюсь, я просто так спорю, – успокоил Надю я.

Пыльцын, видя, что разговор идет не совсем так, как ему бы хотелось, вдруг заявил:

– Кто сказал, что магии нет? – и, выключив свет, выбежал из комнаты, наверное, на кухню.

– Что это он? – прошептала мне на ухо Надя. – Ой!

Из кухни вышел Пыльцын. В балахоне с капюшоном. Он держал руки перед лицом освещенным дугой голубого пламени, бьющимся между ладоней. Это было страшно. И совершенно неестественно.

– Сила магии может все, если маг силен, – проговорил Гоша загробным голосом. Пламя, а скорее это было похоже на молнию, повисшую между ладоней, колебалось в такт его голосу.

– Никто из смертных не может укротить огонь вечности, – продолжал Гоша. – О, дева, подойди ко мне. Только ты сможешь сделать это.

Надя, тихонько, так что только я услыхал, хмыкнула, и медленно пошла к Пыльцыну. Подойдя к нему, она протянула руки и просто перенесла молнию из ладоней Гоши в свои. Очевидно, произошло что-то, чего Пыльцын не ожидал. Даже при тусклом пламени этой дуги было видно, что глаза его округлились, и в изумлении открылся рот. Надя подошла ко мне и сказала:

– Хочешь подержать? Он такой смешной, – и пламя тоже задрожало в такт её словам.

– Не надо, – отказался я. Не знаю почему.

Надя также медленно вернулась к Пыльцыну все еще пучившему глаза и стоявшему с поднятыми руками.

– На, возьми обратно, – Надя протянула огонь обратно Гоше.

И тут случилось что-то неправильное. Дуга, перекинувшись на гошины руки, вдруг затрещала, он замахал руками, заорал истошно и затрясся.

Я прыжком подлетел к выключателю и уже при свете увидел, что Гоша стоит на коленях и дергает электрический шнур, тянущийся из-под его балахона на кухню. Я рывком дернул этот шнур. У меня получилось лучше, чем у Пыльцын. Он перестал трястись как шаман. И просто сел на пол.

– Вот так всегда бывает, когда женщина вмешивается в магию, – нашел в себе силы пошутить Гоша, когда отдышался.

– Я бы скорее сказал, вот к чему приводят игры с электрическими приборами, самодельными. – Не люблю я электрические фокусы с целью отбить девушку.

– Да ладно, по-моему, мы ушли в дебри философии с этими ролевками, – Я решил все-таки поговорить по делу. – Гоша, мне кажется, сейчас игра нужна всем, надо найти хоть какую-то возможность расшевелить это сонное болото. Ты что не видишь, что произошло? Да мне просто хочется хоть пару человек расшевелить.

Тут Пыльцын как-то сник. Он, ничего не сказав, пошел на кухню и стал там греметь чайником.

Я молча сидел на диване, а Надя, как ни в чем не бывало, стала ходить по комнате, рассматривать немногие украшения на стене.

– Ой, я помню, у моей мамы был такой сувенир, – показала она пальцем на странную фигурку, – аппликацию из оленьего меха, похожую на человечка. – Она из Якутии привезла, говорила там, в аэропорту в киоске продаются.

– А где твоя мама сейчас? – я ведь так ничего и не знал о Наде до сих пор.

– Мне было лет десять, когда меня забрали у родителей. С тех пор не знаю о них ничего.

– А, рассматриваете реликвии? – из кухни явился Гоша с чашками на подносе, – Это тотем эскимосский. Мне его шаман подарил. Говорил, что под ним жертвоприношения совершали. Ты поднеси к нему руку, поднеси! Надя протянула руку к безделушке.

– Ты чувствуешь, какая аура? – его опять несло. – Он дышит душами умерших.

– Да, дышит, – Надя, оказывается, может и соврать.

– А вот это зуб большой голубой акулы! – Пыльцын ткнул пальцем в сторону черной деревянной рамки-коробочки в дальнем углу.

– Да, действительно, – я подошел к рамке и сделал вид, что внимательно рассматриваю обломок клешни песчаного краба, – только голубой ли? Может серой?

– Нет, мне моряк, который привез, говорил, что голубой.

Я спорить не стал.

– Кто будет бульон из брикета? – Гоша кивнул на поднос. – Говорят, очень взбадривает.

– Ой, совсем забыл! Я же кофе принес, – я действительно забыл, а теперь перспектива пить хлебово мне сразу напомнила о маленьком свертке в кармане.

– Кофе? Откуда? – искренне удивился Гоша.

– Так меня не было дома сколько, а запасы остались. Ещё родители делали. Они всегда старались иметь дома запасы. Это у них еще с перестройки голодный рефлекс.

– А родители где? – Гоша задал не очень тактичный вопрос.

– В Ялте, – не очень понятно ответил я ему.

– Ну, так давайте кофе, я сто лет не пил! – Гоша засуетился с чашками.

– Хотя, – продолжил он, колдуя с приготовлением кофе, – я, конечно, предпочитаю питаться согласно рекомендациям властей. Комплекс пищевых компонент, тщательная их сбалансированность и, конечно, витамины – это залог здоровья человечества. А оно требует оздоровления. И не только физического! Считай, что это мой тебе ответ по поводу ролевки. Пора нам выходить из этих детских игр! Нас ждут великие дела!

– Гоша, а ты где работаешь сейчас? – у меня появилась догадка.

– Я как и все, понедельно, – не почувствовал он подвоха.

– О, как и я. Я вот неделю мышей бил. И всяких других вредителей. Теперь буду в библиотеке убирать неделю. А ты где работал в последний раз?

– Мне доверили очень важный участок. Я пишу обзор о социальной структуре населения в городе. Для властей. Меня могут в дальнейшем привлечь как аналитика на постоянную должность. Ты слыхал, что новые власти начинаю вводить и постоянные должности?

Я ничего не слышал, конечно, но понял, что не стоит дальше мучить бедного Гошу. Он теперь должен быть твердыней политкорректности и преданности властям.

В общем, мы допили кофе, поболтали о разном, и уже пора было уходить, но все-таки я решил задать последний вопрос.

– Ты про Иву что-нибудь знаешь?

– Про Иву? – Гоша удивился, покраснел и при этом глянул на Надю, – Ну как тебе сказать. Я с ней почти не встречался в последнее время. Знаю, что она вышла сначала замуж за сотрудника военизированной группы поддержки.

– За кого? – я не понял, – ты имеешь в виду за полицая?

– Как все любят вешать ярлыки! – Гоша деланно возмутился. – Да, их так называли те, кто не понимал ситуацию. Потом она развелась сразу, через две недели, говорят, он сильно пил и избивал её. Потом вроде у нее был жених иностранец. Потом – не знаю.

– Она погибла. Я хотел узнать как.

– Ну, этим сейчас никого не удивишь. Когда идет переделка мира – щепки летят.

Меня от его циничности перекоробило. Мы достаточно кисло попрощались, сославшись на дальний путь. Осведомленный Гоша сразу же сообщил о том, что будет строиться монорельс скоро. Наверное, врал – кто и кому будет строить? И, я заметил, тайно сунул Наде визитку в руку.

– Он пустой человек, давай к нему больше не пойдем, – сказала Надя, после того как мы отошли немного от дома Пыльцына.

Я возражать не стал.

– Да ну его действительно… Какой-то он. – Я на мгновение задумался – Нe словно полицай.

На самом деле я прекрасно понимал, какой он. Было когда-то такое слово – коллаборационист. Я его помню из книжек про французское сопротивление. Там тех, которые с фашистами сотрудничали, но не как наши полицая, а так, слегка. Ну, в общем тех, кто были лояльны властям, так звали. Мягко… У нас таких звали просто, предатели. Опять и опять я начинаю вспоминать слова, которые, казалось, ушли вместе со страной. Предатели, изменники, коллаборационисты… Неужели в истории человечества эти слова такие важные? А вдруг Пыльцын искренне верит в то, что работая на новые власти, он действительно делает что-то хорошее и ради прогресса. Может быть. Только почему у него его так бегают глазки и потеют руки?

И ещё я подумал. Может и нет так страшно умереть, борясь с сентами, страшно конечно, но если знаешь ради чего… Но страшно представить, что потом, спустя время скажут, что героями были полицая и те, кто сентам помогал. Вот это страшно. И поэтому нельзя погибнуть, нужно победить. А вообще – я дурак. Со мной рядом идет Надя. А я думаю о героизме и прочей шелухе. Надя, словно почувствовав, что я перестал думать о глупостях спросила:

– Слушай – а почему ты побоялся сделать, так как он?

– Что, как он? – не понял я.

– Ну, огнем не стал играть?

– Вот только мне не хватало ещё в эти фокусы играться, чтобы током стукнуло, как его? – это же детский сад!

– Да? Это же так здорово, – Надя остановилась и повторила, как делала у Пыльцына. Как будто попыталась между ладоней опять подержать дугу.

– Вот странно, теперь не получается, – грустно улыбнулась Надя.

– Так тебе розетки не хватает! – засмеялся я и зашагал дальше.

– Ой, получилось, получилось! – раздался за спиной радостный голос Нади.

Я оглянулся. Она, стояла, держа ладони, как и прежде.

– Ну вот, спугнул, – грустно произнесла Надя.

– Ладно, ты потренируйся, – она все-таки фантазерка.

Я взял её за руку, и мы зашагали по пустым улицам. Было ещё совсем светло.

Глава двадцать третья

Я пытался приготовить что-нибудь съедобное на кухне, а Надя делала вид, что помогает. Она не любила готовить. И если готовила что-нибудь, то как-то невпопад. То чай холодной водой заварит, то ещё что не так сделает. Впрочем, может я не прав, разве можно человека узнать всего за несколько дней? Но мне почему то нравилось готовить, и особенно при помощи Нади.

Неприятное чувство, возникшее в гостях у Пыльцына, прошло и не оставило следа. Казалось, мы опять одни в этом мире. В нашем мире. Ощущение, что вокруг меня и Нади, когда мы дома возникает какой-то экран, который закрывает от всего, что происходит вокруг, возникло в первые минуты, как только она появилась у меня.

– Слушай, я вот хотела спросить, – внезапно Надя переменила тему разговора. До этого она комментировала мою стряпню. – Вот ты про эту игру говорил. А почему тебе интересно играть в ролевки? Если честно? Это из-за той девушки?

– Какой девушки? – Я сделал вид, что не понял. – Мне самому там интересно было.

– Ты о ней с Пыльциным говорил! – Возразила Надя.

– Надя, мне неприятно это вспоминать. Да, мне действительно очень нравилась одна девушка, Ива, но её больше нет. Нет, и не надо вспоминать.

– Если не вспоминать тех, кто ушел, то однажды никто не вспомнит о тебе. – Тихо произнесла Надя. И мне показалось, что губы у нее дрогнули.

– Надя, ты меня неправильно поняла. – Мне стало стыдно. Но говорить с Надей об Иве мне совершенно не хотелось. Именно с Надей. – Я не то имел в виду. Я помню о ней, и всегда буду помнить. О ней, о Вовке, о моих погибших друзьях. О родителях. Но просто… Мы же о ролевке говорили.

– Да, конечно, я просто так спросила! Я хотела понять, почему тебе нравилось играть. Вот ты говорил, что там, в игре каждый может почувствовать себя кем-то другим, взглянуть на мир другими глазами. Да?

– Да, именно! – Я обрадовался возможности не говорить о больном. – И ещё, человек в такой игре может реализовать себя так, как не может в обычной жизни. Ты понимаешь, да?

– Нет. – Неожиданно жестко ответила Надя. – Я этого не понимаю. Ты хочешь сказать, что в игре вы пытались из себя изображать кого-то другого? Вот тебе, например, там нравится изображать злобного, глупого ну, например, полицая того же?

– Нет, ты не поняла, – какая она все-таки наивная. – У нас не такая игра! Мы просто в другом мире пытаемся жить, ну и возможностями некоторыми себя наделять, которых в жизни не имеем. Я вот магом был. И никто брал роль злобного полицая. Этого и в жизни хватает.

– А ты знаешь все свои возможности в жизни? И что ты мог, как маг? – Надя явно хотела сегодня весь вечер спорить.

– Неужели непонятно, что может маг? Неужели ты не знаешь? Он же может такое, ну… Ну вот, каша подгорела.

– А что такого особенного может маг, чего не может человек? – Надя, мне показалось, издевалась надо мной. – Ну, что, скажи?

– Ну, маг может… – действительно, не простой вопрос. – Вот, он может, например, разрушить стену!

– Зачем? И что, разве её нельзя разрушить без магии?

– Маг может силой мысли! Неужели непонятно?

– Ну, допустим, нажать кнопку взрывателя можно тоже как-нибудь. Силой мысли. И что, это будут магия? – Наседала Надя.

– Ну, ты что, не понимаешь? Ты издеваешься? – Меня начало бесить, что я не могу ответить на её вопрос. Хотя, еще мгновение назад я мог ответить. – Разве может человек взглядом предметы двигать? Может, скажи?

– А зачем их двигать взглядом? – Надя была готова рассмеяться. – Рук нет, что ли?

– Ага, не может! Не может! – Я, наверное, плохой спорщик. – А ведь представь, в бою, в схватке – это ведь может все решить!

– В бою, скорее всего, решает точный выстрел. Или своевременный. – Грустно сказала Надя. – А вы что в игре своей предметы двигали взглядом?

– Ну, ты зануда! – незлобно сказал я – В ролевке мы играли, изображали, что у нас есть сила, что мы можем все. И ещё. В игре все по правилам, все честно. Никто не обманывает, и слово чести – это слово чести. И в схватке на мечах не ждешь выстрела в спину!

– Так может, вам нравилось играть именно потому, что там все честно? Может быть, вы не убегали в волшебный мир, а пытались жить в мире, где все честно? Все справедливо? Где нет подлости, где нет предательства?

– Ну, это тоже конечно. – Надя как всегда была права. Она вообще всегда права. – Но, кроме того, мир, в котором мы пытались жить, он был прекрасный! Ты только представь себе, ведь там были не только маги или рыцари. А эльфы, орки…

– А эльфы, они как? Тоже волшебники? – опять у нее скепсис в голосе.

– Нет, эльфы это таинственная, утонченная раса, они хрупкие, чувствительные, странные такие.

– Наверное, эльфийские девушки все красавицы – нежные и стройные? – Не унималась Надя.

– Конечно! – сказал я, и лицо у меня стало гореть. Я просто вспомнил Нитроэмаль и смутился, что я вру Наде.

– Понятно.

– И представь, мы так вживались в игру, так увлекались, что были готовы и дракона настоящего увидеть. Казалось, ещё чуть-чуть и он прилетит!

– Дракон говоришь? – совсем тихо переспросила Надя. – А вот скажи, когда ты игрой увлекался, никогда не было с тобой такого, что ты начинал видеть все вокруг, ну… немножко не так, как обычно в жизни? Ну…, как будто ты видишь сквозь внешнюю оболочку человека, сквозь кажущийся облик мира? Я, наверное, невнятно говорю, да?

– По-другому, говоришь… – я задумался. – Что-то такое было. Вот в последней игре, когда я облажался…

– Как?

– Да неважно, не в этом суть! – Я не хотел об этом рассказывать. – Так вот, там я на мгновение увидел своего приятеля, мы тогда противниками были, так вот я его видел как настоящего мага, настоящего Донгура. Вот я сейчас вспоминаю… Когда он меня на бой вызвал и вышел из замка – он был в белой мантии с шитьем, и волосы у него были длинные, черные, как смоль, и развивались на ветру. Я только сейчас вспомнил. А Сашка, ну, он Донгуром был, на самом деле блондин и лысоватый. И всегда под ноль стрижется. Я его видел тогда именно таким, каким, наверное, он себя представлял. Ну, по крайней мере, в игре. И ещё! Слушай, точно!

– Что ещё? – Надя внимательно слушала меня, уперевшись о край стола локтями.

– Надя, точно, ведь когда я заклинание сказал – ну чтобы ворота открылись…

– Какие ворота, я же не знаю, во что вы играли?

– Ну, там по игре я должен был заклинанием открыть вражеские ворота, так вот! Я заклинание это проговорил, и они сразу распахнулись! А ведь в игре не так! Должны были те, с той стороны открыть их, если мое заклинание правильное и правильные движения руками там, ну понятно, выполнено все по описанию роли. Ну, ты понимаешь, да?

– Ну, я понимаю, да. Тебя удивило, что ворота быстро открылись? – Скепсису Надиному не было предела. – Может, просто так был увлечен игрой, что деталей не замечал?

– Может и так! Именно! Вот ты сама и ответила на свой вопрос! Именно, мы так увлекались, что видели то, что хотели видеть.

– Андрей, не сердись! – Надя взяла меня за руку, успокаивая. – Я не спорю с тобой, не хочу доказать что-либо. Мне просто интересно. Ты скажи мне только, вот когда ты видел Сашку своего таким, с развевающимися волосами, страшным магом, может, ты видел это по-настоящему?

– Что ты хочешь сказать?

– Может, мир совсем не такой, каким мы его видим? – голос Нади чуть дрогнул.

– Я не очень понимаю тебя? Что значит – не такой?

– Я тебе никогда не говорила, почему меня в ту больницу, увезли? И мучили там?

– Нет, Ты не говорила, да и я не спрашивал. Я думал, что это тебя расстроит, ну никто о своих болезнях не любит…

– Я была ещё совсем маленькая, когда это случилось в первый раз, – было видно, что Наде трудно рассказывать об этом, – ко мне пристали какие-то пацаны. Я во дворе играла, мне подарили такую игрушку красивую, дракона. Он был большой, пластиковый. Если нажать на рычажок, то он даже крыльями махал и выл от батареек. Ну, я так говорила тогда, маленькая была. Я его взяла во двор, поиграть. У нас дом был многоэтажный и двор большой с детской площадкой. Я со своей подружкой, Катькой, любила там играть. Мы себе шалаш устроили под деревом. А пацаны эти, чужие, я их не видела никогда раньше. Они почти взрослые были, и очень злые. Они отняли у меня этого дракона. Отняли, а я разревелась. А один из них стал топтать дракона ногами. А я… Ты знаешь, я давно просила у родителей такую игрушку, в тот день мне её подарили, мне казалось, что это самый счастливый день в моей жизни. В общем, когда тот пацан растоптал дракона, мне стало плохо, и я как будто сознание потеряла. Потом дома очнулась.

– Бедная, я бы этим гадам… – мне стало жалко маленькую Надю, я себе очень живо представил эту картину с растоптанным драконом.

– Да, но потом…

– Что потом?

– У моих родителей были неприятности. Дело в том, что когда Катька позвала взрослых, те мальчишки лежали без сознания, трава вокруг дерева была вся обгорелая. Уже потом мне рассказали, что тот, который топтал дракона, стал сильно заикаться и мочился ночью в постель. И не мог засыпать без таблеток. И говорил, что его сжег дракон. Он вообще, потом идиотом стал. Но, наверное, все-таки не из-за меня. Это было только начало. А когда повторилось…

– Что повторилось? – Я немного потерял нить Надиного рассказа.

– Не надо, я не хочу рассказывать. Уже потом, когда я взрослая стала, прочла, что написано в моей, как её называли, истории болезни. «Неограниченные возможности массового внушения». Это не правда! Я ничего никому не внушала. Я просто открывала людям глаза.

– Что ты имеешь в виду? На что открывала глаза? – Вообще-то, я уже почти догадался, но хотел услышать это от Нади.

– Мир не такой, каким мы его видим, мы его воспринимаем разумом, своим воспитанием. А он, наверное, не такой.

– Ты хочешь сказать, что белое – это не белое и вот эта кастрюля – не круглая? – мне понравилась такая мысль.

– Ты называешь белое белым, но ты не можешь посмотреть на него моими глазами. Кастрюля круглая для всех, потому что мы научены называть это «круглая». Но какой он на самом деле, он этот мир? Что ты видишь НА САМОМ ДЕЛЕ?

– Я вижу то же, что и ты. – Странный какой-то спор. Я понимал, о чем говорит Надя, но мне от этого становилось не по себе.

– Так вот, все мои неприятности были от того, что я могла заставить человека увидеть мир таким, каким я его вижу. Или таким, какой он на самом деле, не знаю. И ещё, дракон стал наваждением. Спустя много лет тот подонок, который… Ну, не важно. Он потом, когда смог говорить, сказал, что руки ему откусил дракон…

– Я надеюсь, меня не съест дракон? – я засмеялся.

– Нет. – Надя посмотрела на меня очень грустно. И, сжав мою ладонь, добавила. – Я боюсь, чтобы дракон не убил меня.

– Может, ты сама – дракон? – Я пытался перевести все в шутку. – И надо тебя укротить?

– Дракона нельзя укротить. – Надя была совершенно серьезна. – Дракон может быть или врагом или другом.

– Ладно, давай опять кашу поставим!

– Давай, а то во второй раз подгорает, а запасы кончаются. – Надя, словно вырвалась из оцепенения.

Я снял с плиты сковородку, стреляющую раскаленной гречкой, и стал осторожно, чайной ложкой вылавливать оттуда подгоревшие зерна. Трудная работа, Надя, уже хорошо изучившая, где-то лежит на кухне, с грохотом извлекла из шкафчика кастрюльку. Я, как смог, перебрал гречку и высыпал её в кастрюлю.

– Так, осторожно, я сейчас туда кипятка налью, – я предупредил Надю, – брызги полетят.

Чайник же давно возмущался струей пара. Я взял его осторожно, через тряпку, за горячую ручку, стал наклонять над кастрюлей. Надя внимательно следила за моими манипуляциями. Воды оставалось в чайнике меньше половины и пришлось наклонять больше и больше. В какой-то момент крышка чайника со звоном соскочила, и пар от крутого кипятка схватил меня за руку. От боли я выронил чайник.

Чайник должен был, падая, окатить меня кипятком, но ничего этого не произошло. Он повис в воздухе, там, где я его отпустил, и вода аккуратно перелилась в кастрюлю. И только потом, словно выполнив свою функцию, пустой чайник загрохотал по плите и по полу.

– Андрей, ты не обжёгся? – из ступора меня вывел Надин вопрос. – Я так испугалась.

– Как ты это сделала?!

– Я боялась, что ты обожжешься, – просто ответила Надя.

– Вот, а ты спрашивала, зачем двигать предметы взглядом. – Это все, что я мог ей сказать.

– Если бы я могла это делать, когда хочу!

– Важно сделать это тогда, когда надо.

– Андрей, а скажи мне, может я все-таки не все до конца поняла. – Надя опять переключила тему разговора, – в вашей игре, Пыльцын этот, он что, главный был?

– Ну… да вроде, – протянул я, уже поняв к чему клонит Надя.

– Так почему же ваш мир, мир в котором вы искали чистоту и благородство управлялся подонком?

– Ну, почему подон… – стал сопротивляться я и осекся. Она ведь права.

– Надя – не задавай мне вопросов, на которые я не могу ответить, – после секундной паузы продолжил я. – Это был другой мир. И я был другой. Я надеюсь, что настоящий мир, ну…

– В настоящем мире, нашем, не будет подонков, – помогла мне Надя.

А каша получилась вкусная. Жалко, что последняя. Запасы подходили к концу.

Глава двадцать четвертая

Итак, сегодня у меня новая работа. Как сказала луноликая в трудовых резервах – нужно к девяти утра прийти в библиотеку, там все разъяснят. Библиотека была в другом районе, и я решил, что надо как-то решать вопрос с транспортом. Для этого пришлось вытащить из подвала старый велосипед. Странно, что город ещё не заполнен велосипедистами, ведь так удобно. Подкачав колеса и повозившись со съехавшим сидением, я в полчаса добрался до библиотеки. Там, у входа в монументальное здание, нелепо торчащее над площадью, стояла кучка понедельщиков. В отличие от крысобоев это были в основном люди интеллигентного вида, без признаков алкогольной предыстории. Конечно, работа в библиотеке требовала подготовки. Оказалось, что начальника нам не назначили. На двери библиотеки была приклеена бумажка с инструкцией. Нам предстояло извлечь из библиотеки все книги старше ста лет и погрузить в транспорт, который будет подан вечером. Рядом блестел приклеенный скотчем ключ. Лаконично.

– Эй, великий командор, – окликнули вдруг меня, когда я уже входил в здание. – Ты че, своих не узнаешь?

Сотников! Санька! Донгур! Вот это встреча! Легок на помине! Судя по всему, он остался все таким же весельчаком. Никогда бы не подумал что, от радости я буду обнимать его! Что, впрочем, вызвало настороженные, неодобрительные взгляды у окружающих. Ну и черт с ними! Это же мой старый друг!

Среди собравшихся нашелся один, который работал раньше в этой библиотеке аналитиком. Так он представился и сказал, что нужно открыть хранилище и, что, мол, работа проще простой. Там книжная рухлядь (этот аналитик называл ее гордо – манускрипты) хранилась на уровнях выше десятого.

Самое сложное было – это найти ключи. Бывший библиотекарь взял с собой двоих человек и через час хождений по громадному зданию вернулся со связкой. Все ключи хранились в комнате охраны. Охраны давно никакой не было, и дверь в их помещение была заперта. Как сказал аналитик, он знал, где хранится самый главный ключ – лом в дворницкой.

– Этим инструментом лед кололи зимой, когда ступеньки и площадка перед входом становились уж совсем скользкими, – с некоторой назидательностью пояснил бывший библиотекарь.

А у меня вдруг появилось странное чувство. Совсем недавно я уже искал ключи, чтобы открыть двери. Тогда, когда полицаев сожгли. И мне стало неприятно. Так, наверное, себя чувствует олимпийский чемпион, если его вдруг заставить лечебной физкультурой. Вроде и дело полезное, только самому себе стыдно признаться, что ты занимаешься ерундой. Как будто ты стал инвалидом.

Потом всей толпой мы пошли в хранилище. Решили сначала сносить книги с нижнего уровня. Не знаю, почему так, видимо, чтобы меньше ходить. Запихивали за пазуху, сгребали кучкой несколько книг на руки как дрова, и, поддерживая выпяченным животом, сносили в холл. Там складывали штабелем. Тоже на манер дров. Поднимаясь второй раз в хранилище я у самой его двери подобрал ту самую связку ключей, которую добывал аналитик. Вот человек, потерял, как какой-то пятак.

– Слушай, а зачем это им надо? – мы так и держались вместе с Сотниковым вместе. И поболтать можно, и просто молча тягать эти книги не скучно. – Они что, решили историю изучать?

– Я бы на их месте как раз посвежее отсюда книги вытащил, ведь прогресс-то в основном в последнее время скачок сделал. Можно многое и в технологии и в науке позаимствовать. – Я тоже не понимал смысла нашей работы.

– А может им на наш прогресс и наши технологии насрать? – Интеллигентно предположил Санька, – Мне вообще до сих пор не понятно, что им надо.

– Если им вообще что-либо надо, – Я чуть понизил голос, когда нас догнал незнакомый парень со стопкой книг. Мало ли. – Если честно сказать, мне цели наших, как бы их лучше назвать, визитеров не понятны до сих пор. Сентенции вроде «поработить Землю», скорее подходят для передовиц газет.

– Поработить – значит сделать рабами, теми, кто будет на тебя работать бесплатно, – ответил Саша. – Вот неделю назад пайки раздавал. Это скорее на нас работа, чем на них. Ой, нехорошо это. Я про бесплатный сыр все время думаю.

– Ну, так уж и бесплатный, – возразил я. – Так уж и сыр. Это скорее уже яд крысиный, после того, как трудно стало крыс руками или рогатками бить.

Тут я подумал, что крысобойная неделя произвела на меня неизгладимое впечатление.

Наша библиотечная служба оказалась примитивной и неинтересной. Прешься уйму этажей по узкой лесенке, нагребаешь книги, как дрова, и несешь в фойе. Лифты не работают, поговорить на ходу не удается. Но все-таки нам повело. За три-четыре ходки все старинные книги кончились. Лежала себе не очень большая горка внизу. Отдыхая, я перекинулся ещё несколькими фразами с Сашкой, так просто, ни о чем. Потом пришел транспортер, и сент (давно я их не видел) приказал грузить туда книги. Для этого из сентовской машины выехал конвейер – бегущая лента. Наверное, сенты не хотели допускать нас внутрь своей машины. Вот и пошли по черной движущейся ленте старинные книги. Прямо как картошка на ленте комбайна на уборке урожая в колхозе. Что-то я часто вспоминаю старые времена и строю ассоциации. Нет уже ничего этого. Нет!

Наш рабочий день закончился совсем буднично. Притащили – погрузили. Судя по всему, и завтра мы, словно капусту на овощной базе, погрузим книги из этой библиотеки в трюмы транспортеров. Безликие книги.

Все разошлись и в пустом холле гостиницы остались только мы с Сашкой. Устроились на последней ступеньке лестницы, ведущей из холла в хранилище. Сначала просто сидели и смотрели сквозь запыленные окна на пустую площадь перед библиотекой, на уже погружавшийся в сумерки город.

– Ты знаешь, – Сашка заговорил, не глядя на меня, – все-таки мне кажется, что цели этих сволочей совсем не такие, как мы предполагаем. Что-то они хотят от нас…

– Зачем надо было перебить столько народу, с такой глупой, холодной жестокостью? Спросили бы просто.

– А может они… – Сашка замолк.

– Что они? – показалось, что он испугался или застеснялся своей мысли.

– Может, они хотят от нас такого, – проговорил он совсем тихо, – чего мы и сами понять, или познать не можем?

– Ну, в мире есть мало такого, чего не может понять, или как ты сказал, познать человек.

– Кроме как… – начал было Санька.

– Кроме как себя самого? – Я, кажется, понял, что он хотел сказать.

– Вот видишь, – ты все понял и так, – подтвердил Сашка.

– Может мы совсем не такие, какими мы видим себя? – я вспомнил разговор с Надей.

– Да, я например жгучий брюнет с развевающимися волосами и в белой мантии, – Сашка сбился на шутливый тон. А я чуть не подскочил от этой его фразы.

– Может, именно этой сути и ждут от нас сенты?

– И будут нас плющить, пока никакой сути не останется. – Сашка поднялся со ступеньки. – Ладно, разболтались. Домой пора. И велика, как у некоторых, нет.

– Сашка! – остановил его я – А не хило все таки ролевку сбацать!

Санька оглянулся. На его лице был полный скепсис.

– У тебя детство ещё в этих… – как-то очень грубо сказал он. – Играет. ТЫ ещё Пыльцына в мастера предложи.

– Ну, Пыльцын конечно говнюк, но, – скепсис Сашки очень меня расстроил. Я даже не знал что и говорить. – Игру то он организовывал неплохо…

– Он особенно хорошо организовал показательную казнь всех потенциальных мастеров ролевых игр, – на лице Сашки заходили желваки. – Заложил полицаям, как возможных лидеров сопротивления. Ты небось не видел, а я видел. И что с Ивой сделали. И родителей заставили аплодировать.

– Что сделали? – сердце гулко бухало в груди. Опять мне казалось, что окружающий меня мир прогибается циклопической мембраной.

– Ты что, не знал??? – Сотников, судя по всему, пожалел о сказанном.

– Мне сказали, что был несчастный случай…

– Ну да… Казнь асфальтным катком, начиная с ног – это конечно несчастный случай… Андрей, что с тобой?

Я все-таки смог прийти в себя достаточно быстро. Просто на мгновение мне показалось, что я сейчас взорвусь. Странно, я не думал о Иве как о моей девушке, так страшно погибшей. Я думал о ней как о человеке, об одном из тех, кто имел силы сопротивляться. Как о друге. Мы посидели с Сашкой немного, помолчали.

Попрощавшись с Сотниковым, я не спеша отстегнул прикованный цепочкой к фонарному столбу велосипед. Промозглый вечерний ветер заставил сразу вспомнить о теплых перчатках. И только о перчатках. Новое, страшное знание упало куда-то глубоко. На потом.

А в правом кармане я обнаружил связку ключей от библиотеки. Наверно, завтра можно будет отдать. Хотя… Лучше положить её на место. Благо, я ещё недалеко откатил от мрачноватого здания.

Ну конечно, даже парадные дубовые двери были не заперты. Мало что тут, за ночь может произойти? Потом объясняй, что это не ты виноват и ключи утащил случайно.

Свет в фойе библиотеки, очевидно, не выключался никогда. Как в больнице. Или просто забыли? Я уже много раз замечал, что многие помещения выглядят по разному, в зависимости от того, есть ли в них люди, или нет. Вот квартира моя – так она и со мной и без меня – одинаковая. Хотя действительно, как она выглядит БЕЗ МЕНЯ? Но библиотека – совсем другое дело. Только что, когда мы с вязанками книг топали тут туда-сюда, это было скорее помещение обыденно-деловое. А теперь … Сумрачно-тревожный зал. Если замереть на секунду, кажется, что кто-то невидимый бормочет в глубине. Только кажется. Конечно, это обычный гул ветра, проникающий в приоткрытую входную дверь. Мне и надо было всего зайти сюда, положить ключи. Ну, хоть на столик в фойе и, захлопнув дверь, уйти домой, но что-то держало меня. Захотелось просто посидеть на мягком кожаном диване. Закрыть глаза и представлять, как здесь все было раньше. Совсем раньше. Наверное, в моем далеком детстве. Как я ходил сюда и часами рылся на полках с фантастикой, как потом дома, устроившись в любимом кресле, уходил в мир книжек так, что когда меня окликали, я некоторое время не соображал, где нахожусь. От этих воспоминаний, стало совсем грустно.

Тихий шорох и легкое движение воздуха заставили вскочить в испуге. Казалось, ничего не изменилось, и тревога была плодом моего воображения. Вокруг все было также как и минуту и десять назад. Вот только… Откуда здесь эта книга?

Она была очень старая, наверное, её не открывали много лет. Её, видно, забыли погрузить. Может, взять домой почитать? А вдруг сенты узнают? Неприятностей не оберешься. Или наоборот, все неприятности разом окончатся. Ладно, возьму домой, почитаю. А на утро верну в библиотеку. Классическое рассуждение книжного воришки.

Дорога домой, по сумеречному городу, под мелким снегом не оставила никаких приятных впечатлений. Скорее горячего чая и спать. Только на книжку глянуть.

Листы из толстой желтоватой бумаги. Да это и не бумага вообще. Больше похоже на тонкую кожу. Страницы слежались так, что их невозможно перевернуть без риска сломать. Книга написана какими-то странными буквами. Язык отдаленно напоминал церковно-славянский. Мое внимание привлекло то, что в самом конце, перед жесткой кожей обложки лежала пачка листов явно позднейшего происхождения. Листочки из бумаги вроде папиросной. Я так понял, что это перевод, сделанный давно, там ещё всякие яти и изобилие твердых знаков. Каллиграфическим почерком, такого сейчас не бывает, были выписаны фрагменты текста. Что-то в этом старинном манускрипте, и в этих листочках было притягательно-завораживающее. Мне захотелось сразу же показать книгу Наде. Но она, свернувшись калачиком, мирно спала на своем диванчике. Ну, пусть поспит.

Устроившись поудобней в кресле, включив торшер, чтобы не тревожить Надю, я принялся изучать свою случайную находку. Текст был действительно нескладный и больше походил на головоломку. Но почему-то написанное захватывало своим ритмом и каким-то тревожным таинством.

«…небо рыдало огнем. И не стало ни духа, ни плоти над твердью, не было исхода людям. Небеса, зачем вы оставили нас? – спрашивали люди. Но пылали небеса в ответ. И пошли те, кто жив, искать. И не осталось где идти людям, ибо не было среди них сильных. И наступал вечер Земли человеческой. Ибо не было сил у людей хранить себя».

– И рассвет не приносил света и свет не приносил видеть… – я вздрогнул от неожиданности. Надя вышла из своей комнаты. Она держала в руках раскрытый манускрипт, читала вслух. Надо же, я оставил его у Нади в комнате. – И крик птиц не приносил слышать и даже плеск волны пугал человека, стоящего на берегу. И не видел человек, куда идти и не знал его путь.

– Ты что? – по-моему, испуг в моем голосе слишком силен, – откуда ты старославянский знаешь? Или какой это там.

– Да не знаю его, – Надя не отрывалась от книги. – Тут все так просто. Буквы-то почти как наши. Чуть отличаются. Ты слушай, тут дальше интересно!

«…И не было волхвов, но фарисеи. И не знал мудрец, кому сказать – слушали глупца. И приходили люди и говорили – где мудрецы наши? Им отвечали глупцы – мы мудрость ваша. Ибо слышат люди мудрость, которую могут слышать. Легко понимали люди глупцов и побили камнями мудрецов. Не любили они слова горькие, любили слова глупцов.

И приходили (люди) с востока и были они печальны и строги. И спросили они людей, что вам добро и отвечали им люди. И было для них добро – пища тощая и питье убогое, ибо иного уже не знали. И был для людей только день сегодняшний и вечер этого дня. Ибо не знали люди, кто будет после сегодняшнего дня бдеть, а кто уснет и не проснется, и кого растерзают звери.

И опечалились пришедшие с востока и сказали они – это не добро, это худо. Но отвечали им, что нет худа – те, которые ушли, унесли с собой худо. Сказали люди – нет добра, те, что ушли, унесли добро, и никому не ведом их промысел.

Но сказали люди с востока – плохо не то, что у вас нет ни добра, ни зла, плохо, что и в землях наших не ведомо ни добро, ни зло.

И приходили с запада, и были на них одежды диковинны и речь их была быстра. Обгоняла речь (их) слова их. И спросили люди с запада, что вам добро и что вам зло ныне? И ответили им снова – добро – пища тощая и питье убогое. Но говорили им питье ваше убого, пища ваша тощая, не добро это. Но говорили люди им – нам это добро, ибо иного не знали.

И опечалились пришедшие с запада, ибо искали они ответа, и ушли и не нашли ответа. А в земле их тоже была боль и звук скорбный.

И приходили с юга жители племен цветных, но не спросили они, ибо в споре между собой поразили друг друга и была средь них боль, и стон, и тяготы плотские.

И заплакало небо, у неба не было сил пылать. Но хранилась сила хоть у одного из них и было утро Земли. И падали на Землю слезы неба и гасли в хлябях земных. Но пришел один и взял слезу огня, падшую с неба – „вот я – человек. Вот в руке (моей) горит огонь. Кто держит в руке огонь, тот видит в ночи“. И шли люди день и шли ночь и не было им дороги. Свет слез неба был слаб. И сказал человек с огнем – зачем небо плакало нам, или мы слабы? Племена наши пали и мы падем? Кто человек идущий? Вопрошали его – не ты ли?

И сказали люди ему – огонь это сила наша? И сказал хранящий огонь – нет, это огонь, но огонь не сила. И сказал человек, нет огня в воде, ибо сила огня мертва в воде. И нет силы огня без силы воды. И сказали люди – огонь и вода – это сила наша? И ответил им тот человек: Сила в нас и нет ничего, кроме этой силы. И заплакали люди, ибо горе иметь силу и не знать её, видеть огонь и не видеть света, плыть водой и не утолить жажду. И сказали люди – ты видишь силу, ты видишь огонь, ты знаешь воду, помоги нам.

И отдал хранитель каждому искру и каждому воду. И пока он хранил огонь – горел огонь в сердцах людей. И билась сила воды в человеке. И билась сила воды в людях. Но не было силы. Не бывает вместе вода и огонь, и не бывает их сила в человеке едина. И пришла к хранителю женщина и сказала, в чем сила твоя, человек? И ответил человек – был огонь во мне, но погас, была вода во мне, но иссякла, что ты хочешь от меня, женщина, уйди. Я отдал все и нет во мне силы. И сказала женщина – ты человек и можешь. Ибо человек может все. И нет границ человеку. И огонь в сердце его сильнее огня неба. И от звёзд огонь в сердце светит. Но темна ночь и гаснет свет звезд в душе. И биение воды в сердце человека сильнее вод земных. Не нет сил у них. Любовь – побеждает. И взял человек руку женщины: ты помнишь меня, слабого и убогого. Нет сил у меня боле, я отдал их. И сказала женщина, а ты помнишь Меня, или в пути своем забыл? И вспомнил человек. И встал огонь и вернул человек силу. И пали чужие…»

– Это похоже… – прошептал я.

– Это то, что уже было. А то, что было – никогда не похоже на то, что есть, – Надя словно продолжала читать книгу. – Но и сейчас – только те, у кого есть сила, могут изменить все. Ты можешь.

– Надя, понимаешь, я один ничего не сделаю. Не может один ничего… Все спят кругом. – Пусть спит весь мир. Ничего страшного. Пока мы есть. – Голос Нади дрогнул.

– Мне это и страшно. Я есть, и вроде как меня нет. Я не могу жить вот так. Как трава или как… – Я замялся, пытаясь подобрать правильное определение. – Или словно зомби, с туманом от брикета в голове. Я не хочу.

Она стояла и плакала.

– Надя, ты что? Тебя так книга расстроила? Надя? – Я вскочил и прижал её к себе, – Надя, что с тобой?

– Это я так, – сквозь слезы, с трудом ответила Надя. – Я просто… Ну, ты не поймешь. Нет, прости меня. Я не то хотела сказать, прости Андрей. Просто я вижу впереди только боль и темноту.

– Если сидеть, сложа руки – ничего и не будет кроме боли и темноты. Но ты девчонка, ты не поймешь, наверное, меня… Да и ты ведь сама себе противоречишь. Только что сказала про силу. А мне такое не очень нравится. Это вроде сказочных персонажей и мечей-кладенцов.

– Ты прочел только одну главу книги. Там есть ещё главы… – Надя говорила со мной, как с чужим. Глухим и безликим голосом.

– Да какая разница, что там ещё написано? Это же просто старинная книга. Только книга…

– Там еще написано… – Надя говорила все таким же бесцветным голосом.

– Ну, хорошо, что там ещё?

«И шел человек к свету и пришел в сад. И было в саду цветение дерев и пение птиц. Сказал человек – здесь хорошо. И пришел к человеку другой и сказал, вот придут с тобой сюда и сорвут цветы, и испугают птиц, и не будет птиц и цветов? И сказал человек – мне сад милее. И остался человек в саду один. Цветы пахли и пели птицы. Но грусть пришла к человеку и спросил он – где мои любимые? И ответил ему Тот – ты сам сказал, сад милее. Растет сад твоей мечты на крови твоих любимых. И не было больше человека».

– Надя, – перебил я – Причем здесь мечта и сад?

– Нам нужно бороться за то, что у нас будет, но какой смысл в этой борьбе, если я потеряю тебя? – Надя стала словно каменная. – Ведь это война, а не игра.

– Ну, в игре тоже было почти как в жизни…

– Андрей, нет игр у нас. Есть и будем только мы. И в игре наша роль – это мы. Я знаю.

Глава двадцать пятая

– Надя, а ты знаешь, – совсем невпопад ответил я, – мне рассказали. Оказывается, Ива погибла из-за него… Он вообще виноват во многих смертях.

– Я говорила – он плохой.

– Я его убью, – я произнес то, о чем боялся подумать.

– Зачем? – Надя посмотрела на меня с недоумением. – Андрей, не надо убивать человека просто так. Это не правильно.

– Но я убивал! Иначе было нельзя! Или он или я!

– Ты убивал в бою. Когда иначе нельзя. Но ведь сейчас не бой. Не убивай!

И уже совсем спокойным голосом:

– Я просто дура, вообразила черти что. – Она неожиданно переменила тему и совсем грустно покачала головой. – Я подумала, что в тебе что-то меняется. Зачем тебе он? Нельзя убить человека так просто. Даже если сейчас тебе очень хочется.

– Надя, пойми. – Я взял её за руку. – Я убивал предателя там, в лагере. Как мог. Так чтобы…

И тут я понял, что говорю полную ерунду. Одно дело, когда я подстроил западню с кислородом Юзику. Жлобу и мерзавцу. Убившему Вовку. Но это было там, в лагере. А здесь была другая, совсем другая жизнь. Она затягивала своей рутинностью и вязкостью. Словно гадкий крахмальный кисель. Но ведь Пыльцын… Он же и Надю может потом сдать властям. Я помню как он на нее зыркал, когда она молнию в руках держала.

Надя сидела неподвижно, и смотрела в одну точку. Она, казалось, даже не слышала меня.

– Надя, да брось ты! – надо её успокоить. – Да плюнь ты на Пыльцына! Он сволочь, просто я боюсь, что он и нас заложит сентам…

– Да не в нем дело, – голос у Нади совсем задрожал – Мне не понравилось, как ты говорил. У тебя был такой голос, словно и в самом деле хотел убить. Это неправильно.

– Я такой как всегда, – зачем она обо мне так думает? – Я таким был всегда. Но я не хочу, чтобы вся моя жизнь оставалась как сейчас. С брикетами и униформами. Без смысла и надежды.

– И ты думаешь, поэтому надо пойти и убить кого-то? Ты думаешь, что это надо? – На глазах у Нади появились слезы. Этого мне только не хватало.

– Я хочу уничтожить предателя.

– Нельзя хотеть убивать! – Надя почти закричала. – Нельзя. Поэтому я и боюсь. Ты ведь говоришь неправду, да?

– Нет, говорю правду, – я начинал злиться на Надю. – Иногда хочу.

– Андрей, не надо, не путай чувства с необходимостью. Я понимаю, тебе была очень дорога та девушка, Ива. Тебе хочется отомстить, ты себя чувствуешь виноватым. Но не надо. Ничего, кроме зла, ты не породишь вот так. А предателя надо наказать, но не так. Что изменится, если он умрет? Не появятся новые предатели? Они были всегда и всегда будут. А вот ты – ты изменишься. Не надо множить зло. – Надя взяла меня за руку – Андрей, поверь мне. Иногда, когда нам очень больно, мы можем делать ошибки. Не надо…

И тут я сделал глупость. Я совсем рассердился на Надю.

– Да, что ты понимаешь! – Я дернул плечом, так что Надина рука соскользнула, я почти закричал – Я через такое прошел, что … Я выжил потому, что я мог сопротивляться. А ты хочешь добренькой оставаться? Нет, я лучше тебя понимаю, что надо. И не надо меня Ивой попрекать! А ты тут, живешь у меня и ещё…

В общем – я просто говорил глупости. И понимал, что это глупости, но не мог остановиться.

– Да, ты прошел через такое. – Надя смотрела на меня спокойно. И говорила спокойно. – Но если то, что ты прошел, изменило тебя так… И я никогда тебя ни в чем не упрекала. Я не хотела тебе мешать, – она добавила как-то тихо и беспомощно – Я могу уйти. Но… Я тебе хотела помочь. Я боюсь этого человека. И мне немного страшно за тебя. Я не хочу потерять тебя.

Ничего больше не говоря, Надя пошла в коридор, сняла с вешалки мою теплую робу и ушла на балкон. Было слышно, как стукнул крючок, снаружи запирая дверь.

Я сидел на кухне, и мне было очень гнусно. Скорее просто физически плохо. Я обидел Надю. И не могу найти в себе сил пойти мириться. И ещё мне стало казаться, что впереди у меня будут только сумерки, моросящий дождь, бессмысленные дела и пустые разговоры на кухне. Все более и более пустые с каждым днем. И не будет никого, и не будет Нади. Сначала я привыкну жрать эту пластиковую отраву, другого ведь нет. Потом мне будет нравиться униформа. Потом даже понравится каждую неделю менять работу, мести дворы, гонять мышей, тараканов. А потом … Неужели мир так и заснет? Как мне разбудить его? Да и в силах ли я разбудить его, если себя не могу разбудить и сбросить с себя эту липкую безысходность? Время от времени я выходил в комнату – балкон был закрыт изнутри. Ну и ладно! И тут я поймал себя ещё на одной, страшной мысли. Я ведь нарочно Надю обидел, упрекнул в том, что она живет у меня. Ведь это неправда. То, что она здесь, со мной – это, наверное, единственное, что мне важно в жизни. А, поди, ляпнул такое. Зачем? Я не мог так просто сидеть дома. На улице были ранние сумерки и сырой туман гнилой зимы.

Мои мысли прервал телефонный звонок. Почему-то я подскочил от него, как ошпаренный. Оказалось совсем плохо – звонил Пыльцын. Легок на помине.

– Так, Андрюха! Делаем игру! – Пыльцын сразу перешел к делу, – времени у нас мало.

– Почему мало?

– Ну… – Пыльцын замялся, – ну так потеряется же интерес! Гореть надо в игре, гореть! Сейчас сценарий обсудим вчерне, а ты людей завтра собери, всех, кого знаешь. Всех, кто ещё сможет играть.

– А игра когда? – Я не очень верил, что он и вправду игру задумал. Вернее я понимал, что он задумал.

– Так послезавтра суббота, вот и устроим, – Пыльцын был стремителен. – Кстати, а где подруга Надя? Будет играть?

– Да нет… – я замялся и ляпнул полную ерунду. – Она на балкон ушла.

– А, ну ладно, ваше дело. Значит так!..

– Подожди, может я к тебе приеду? – Я решил, что все таки должен с ним встретится. Посмотреть ему в глаза. – А то так по телефону не очень.

– Так пока ты дотелепаешься, – мне показалось что Пыльцын не очень рад меня видеть, в его голосе что-то дрогнуло.

– Да нет, я на велике, пятнадцать минут и я у тебя! – Сомнения Пыльцына почему-то упрочили меня в мысли встретится с ним немедленно.

– Пятнадцать минут… – опять замялся Пыльцын – ладно, я успею.

Я не стал думать о том, что он успеет, и стремительно выскочил в прихожую. Накинул бушлат, ещё раз глянул на балкон. На улице было уже темно, и в комнате Нади горел свет. Наверное, уже вышла. Или он и раньше там горел? Ладно, вернусь – поговорим.

На улице был ветер, но к счастью он мне дул почти все время в спину. До квартиры «мастера» я долетел даже чуть быстрее. И оказалось, что Пыльцына дома нет… Я потыкал в звонок пальцем и уже совершенно обескураженный собрался уходить, но тут на лестнице послышались стремительные шаги – это спешил домой Пыльцын.

– Я тут, по делу выскакивал, – сразу стал объяснять он мне. – Давай заходи. А ты быстро метнулся. Не холодно на велосипеде?

– Да привык, каждый день на нем на работу, с работы, – непонятно почему я стал ему объяснять.

Ещё совсем недавно я был уверен, что как только увижу этого типа, то сразу вцеплюсь ему в глотку. Или череп раскрою… А тут – и в глотку не вцепишься – она закрыта воротником бушлата и череп раскроить нечем. И вообще, какое-то странное чувство появилось. Безразличие, что ли? Или это такая разновидность страха, или вернее слабости?

Пыльцын поковырялся ключом в замке и распахнул дверь.

– Заходи! Поговорим! – Его квартира была в полном порядке. Словно кто-то непрерывно убирал в ней. Видать, он чистюля и педант, не то, что я.

Я слегка помешкал в прихожей, пытаясь примостить свой бушлат с оторванной вешалкой на крючок, расшнуровывая ботинки. Что за странные игры ума. Я же его хотел… А тут снимаю обувь, чтобы не натоптать.

– В общем, идея крайне проста! – сразу взял быка за рога Пыльцын. – Нужно организовать простую ролевку. Я бы и сам взялся, но у меня почти не осталось никаких знакомых, которые могли бы играть. А ты как-то обмолвился, что у тебя на примете есть люди.

«Да, конечно, откуда у тебя остались друзья-ролевики? Сам их под каток уложил», – подумал я, но Пыльцыну сказал:

– Да конечно, не много, но наберется. А что за игра такая. Ты хоть идею скажи!

– Ну… – замялся Алексей, – идея пока совсем сырая, но к субботе я все в деталях проработаю. Главное – приведи людей!

Говорил он быстро, даже слегка глотая слова. Это было не очень похоже на то, как он разговаривал, будучи Мастером. Вальяжно, выцеживая слова сквозь зубы четко и веско. И ещё… Сейчас он часто облизывал губы, словно они сохли на ветру. Или словно у него была температура.

– Ну, хоть в деталях расскажи! Мне же интересно! – я был уже совершенно уверен, что никакой игры и не будет.

И тут я вспомнил очень интересное ощущение. С лагерного времени. Разговаривая с Пыльцыным я все время, подсознательно наделся, что он все-таки хочет сделать игру. А не сдать нас властям. Так же себя видно чувствовали и лагерники, когда их вели как стадо под конвоем двух-трех полицаев. Я ведь тоже тогда верил, что все хорошо кончится. А сейчас, я боролся словно с мороком, я хотел обмануть сам себя, хотел поверить в нереальное, в то, что все будет хорошо. И вспомнил почему-то в итоге веники и Вовку. Вот он бы не сомневался…

– Ну, игра будут простая! – прервал Пыльцын мои мысли. – Я думаю, это будет городская фентези. В поисках потерянного мага. Каждому будет роздано немного магии и потом…

– А давай сделаем так, – словно со стороны я услыхал свой голос. Какой-то бесцветный и незнакомый – Пусть будет только один маг, и нужно будет его заставить себя проявить.

– Ну, давай так …

– Не перебивай, – голос мой слегка окреп. – Мы будем бросать жребий, кто первый ляжет под асфальтный каток. А Маг – он сможет его остановить, когда до него дойдет очередь.

Пыльцын сидел напротив белее мела. Уголки его губ чуть подрагивали.

– Это ты к чему? – мне показалось, что у него словно гора с плеч свалилась. Он понял, что я знаю о нем все, и теперь ему не надо врать и изворачиваться. – К чему ты это приплел? Не веришь, что игра будет?

– Нет, не верю. А вот Ива верила, и остальные тоже верили. – Мне тоже стало совсем легко. Точка невозврата пройдена. Впереди уже просто бой. Главное сделать первый шаг.

– Что – честный и чистенький? – Пыльцын взорвался. – Что ты понимаешь в этой жизни? Отсиделся в своем пионерлагере и уже считаешь, что все понял? А ты знаешь, как хочется жить? Особенно когда к тебе приходят и говорят – поможешь нам, будешь. Не поможешь – в распыл!

– Нет, не понимаю. Я не знаю, что значит хотеть жить. Я же в лагере отсиделся в это время. Скажи – а Ива жить тоже, наверное, не хотела?

– А какой смысл погибать ради других? – Пыльцын опять цедил уверенные слова. – Почему чья-то жизнь может быть дороже моей? Я всю жизнь пахал, чтобы пробиться наверх из дерьма, достичь чего-то и потом должен ради каких-то сантиментов умереть? Мне это не подходит! А другие – пусть отвечают за свои поступки. Хотели в ролевки играть? Хотели! Вот и получите, по полной, когда настанет час расплаты! Не надо было из себя изображать героев, если на самом деле слюнтяи!

Пыльцын входил в какой-то странный ораторский раж. Он говорил все это не мне, а скорее себе самому, пытаясь, видимо, самого себя убедить в собственной правоте.

– А в субботу ты опять час расплаты объявил?

– Сам виноват! Приперся тут со своей. А я ведь под колпаком! Вот от меня и требуют работы! А я из вас, придурков не хочу её терять!!! – Пыльцын уже просто орал. – Сам захотел ролевку, вот и получи её. По полной программе. Кретин! Тут как бы выжить, а ему игрушки.

– Не ролевка мне нужна. – Я говорил нарочито тихо, но слова давались с трудом. Сбивалось дыхание. – Я только вспоминал, как мы здорово играли. Хотя для кого-то это была игра, а для тебя, видимо, средство достижения каких-то своих целей. А про работу… А почему ты себе выбрал работу именно предателем?

– Не предавал я никого! – прошипел Алексей – У меня не было выбора! Пришли и сказали что делать.

– А, знакомые слова – нет выбора, – улыбнулся я. – Как часто я их слышу последнее время. Ты знаешь, выбор всегда есть.

– Это красивые слова! – с легкой брезгливостью в голосе произнес Пыльцын. – Когда стоит выбор жить или умереть, выбор один – жить! Не смотря ни на что! Ты-то вот, небось, выбирал все время жизнь. Говорят, даже старшим в лагере был. А теперь из себя чистенького строишь!

– Да, информируют тебя твои работодатели хорошо, – кивнул я ему в ответ. Я, кажется, решился. – Но вот боюсь, ты выбрал совсем не то! Вернее сейчас у тебя точно нет выбора.

– Сам сдохнешь, придурок, – Пыльцын хорошо понял, что я имел в виду. – Ты меня что, своей магией игрушечной сейчас испепелишь?

Не очень ловким движением он вытащил из-за пазухи пистолет. Маленький такой. Почти как у Пуговкина. Странные какие-то мысли в голову лезут. А вот то, что я не догадался уже давно завести себе нормальное оружие – это я, конечно, сделал большую ошибку. Тоже мне, умник. Вот сейчас меня эта скотина замочит и… Что «и» было непонятно.

И ещё странное ощущение – ни страха, ни злости – ничего. Словно я смотрю на все происходящее совсем издалека. Хотя я прекрасно помню, что бывает после пистолетного выстрела в голову.

– Ты что думаешь умник, для того чтобы вас, последних психов отловить очень уж нужно для вас ролевку делать? – криво усмехнулся Пыльцын – Это я так просто, хотел показать, что вы все придурки полные. Ну – не получилось. Так сенты из тебя всех до одного за десять минут вытянут. Уж ты не сомневайся.

– А, так ты меня хочешь сдать, – я бы мог сразу догадаться, что Пыльцыну незачем убивать меня, сдать – гораздо выгоднее. – Ну да, куда тебе выстрелить, кишка тонка.

– Не провоцируй, – покачал головой Алексей. – Я не слабонервная девица. Мне работа важней. А не ваши дурацкие эмоции и чувства. Я человек будущей формации, мы будем владеть этим миром!

Судя по всему оружие придавало Пыльцыну такие силы, что у него от эйфории мозги пошли набекрень. В какое-то мгновение он мне даже напомнил белокурого сверхчеловека со старинной фашистской марки, которая была в моей детской коллекции.

– Чувства дурацкие? Ну конечно, что ты можешь в них понимать, – я смотрел прямо в белесые глаза Пыльцына. – Что ты можешь понимать в чести, гордости, любви. Хоть ты и заставлял их симулировать в играх.

– Ха, любовь! – Алексей оскалился в циничной улыбке. – Тебе девки мало давали, вот ты о чувствах и рассуждаешь! Сопляк ты и придурок. А честь – это тоже отговорка неудачников. Ни хрена в жизни не может, а заявляет что честный и гордый.

Пыльцын совсем распалился! Он уже не говорил – орал что-то. Про пижонов и сопляков, про новую власть, про победу трезвого расчета над бездарностями… Я не особо вникал. Мне стало совсем безразлично. Я совсем недавно думал о Пыльцыне как о враге, о предателе, а он просто ничтожество. Его даже нельзя ненавидеть. Ну, нельзя же ненавидеть болезнь. Или это не болезнь, а просто паразит? И ещё я понял – я не смогу его убить так просто. И не потому, что он вот сидит, машет пистолетом перед носом и орет ерунду. Такие как он плохо кончают. Когда-нибудь и его предадут.

Я стоял напротив Пыльцына и молчал. Было что-то странное в нашем положении – он сидел с оружием в руках, а я, как ученик в кабинете директора школы, стоял напротив него через стол. Я смотрел на него как на что-то неживое. Или неразумное. С холодной неприязнью. Внезапно Пыльцын замолчал, он словно прислушивался к чему-то. Его сумбурная речь стала неразборчивой, лицо исказила гримаса – словно справа все лицо обвисло, пистолет выпал из рук и он Пыльцын завалился на бок. Переволновался, видимо, или может ещё что. Он остался для меня все также безразличен. Подобрав его пистолет я вышел в прихожую, оделся и уже было ушел. Но все-таки оглянулся. Пыльцын сполз наполовину с дивана и смотрел на меня. Был открыт только один глаз. Он смотрел на меня с тоской и ненавистью.

Через двадцать минут я был дома.

– Надя! Выходи! – я подергал ручку балкона. Балкон был закрыт снаружи на защелку. Защелку давным-давно поставили на балконной двери, чтобы курящие гости не задымили квартиру.

На улице было уже темно, и я ничего не видел. Наверное, Надя сидела в углу, который не виден из окна.

Глава двадцать шестая

Я сразу позвонил Сашке Сотникову. Хотел предупредить про Пыльцына. Да и вообще хотелось поговорить. Длинные гудки и все. Странно, почему его нету дома? Поздно ведь. Или я опоздал. Я стал было рыться в записной книжке, но тут до меня дошло – мне нельзя никому звонить. Если Пыльцын уже донес, то меня явно прослушивают. Но был один человек кому я мог позвонить и кому я хотел позвонить. Толик. Ведь совсем не факт, что он погиб как все полицаи.

– Алло! – после первого же гудка прозвучал знакомый голос в трубке. Бодрый и веселый. – Слушаю!

– Толик привет, это Андрей, – я даже растерялся.

– О! Здоров! – мне показалось, что Толик рад моему звонку – А мне Андрукович говорил, что ты вернулся. Чего не звонил?

– Да, все собирался, а тут сам понимаешь – работа, дела всякие, – промямлил я. Честно говоря, зачем я ему позвонил? У меня, что сегодня день дружбы с предателями? Куда меня несет?

– Давай заходи! Прямо сейчас! – Толик видимо и впрямь обрадовался моему звонку.

Мне не хотелось сейчас идти к нему. Просто не хотелось. И приглашать не хотелось. Но надо встретится. Ведь смотри – в полицаи подался, а жив, и вроде неплохо себя чувствует.

– А давай так, состыкуемся, походим где-нибудь? – я стал прикидывать, где бы. – В сквере университетском давай. Там тихо никого нет.

Через полчаса я уже слонялся между облезлых лавочек в университетском скверике. Он был уютный и тихий. Сейчас все окна в учебных корпусах были темными. Но света от пары фонарей хватало, чтобы чувствовать себя спокойно. Странно, почему я раньше не приходил сюда. Не раньше – тогда, а раньше сейчас, последние дни. Ведь мы любили этот сквер. Обычно после лекций часами торчали, встречаясь и болтая о чем угодно. Раньше… Ведь всего чуть больше чем полгода. А ведь скоро Новый год! Я забыл! Надо будет елку поставить. Надя, наверное, обрадуется.

– Здоров! – Толик думал, что подкрался незаметно, хотя я давно слышал, как он сопит, приближаясь ко мне. Он пожал руку, похлопал по плечу. – Ну, хоть и на природе, но надо!

Толик достал из внутреннего кармана бушлата плоскую фляжку.

– Ну, давай, за встречу! – он протянул мне фляжку, предварительно отвинтив маленькую крышечку. – Давай, давай! У меня такого добра навалом!

Это был хороший, насколько я мог разбираться, коньяк. И у него такого навалом…

– Ну, за здоровье и встречу, – Тольки сделал большой глоток. – Давай рассказывай, как ты?

– Да, что я… – действительно, чего особенного я мог рассказать. – Отбыл в лагере, потом вернулся, вот устроился. Живу как все.

– Да, лагерь не сахар, – сообщил Толик, словно я ему жаловался. Он совсем не чувствовал и не вел себя как бывший полицай. Я ведь помню их, партизанящих. Безнадежных, озверевших от этой безнадежности.

– А я сразу понял, не в полиции надо работать, там никаких перспектив, – Толик без вступления стал рассказывать о своей жизни. – Я через неделю попросился в гражданские службы поддержки. На зрение сослался, я же дальтоник. Ну, мне помогли, конечно, знакомые, и меня взяли в техническую службу электросетей.

Толик рассказывал про службу электросетей. Как он проверял исправность электропровода или ещё чего там. Про то, как сумел запастись и продуктами и коньяком. Случайно набрел на разрушенный склад. А потом он попался на этом, но не сильно. Его выгнали с постоянной работы, теперь он теперь, как и я, понедельщик. Про то, что если бы он не сообразил вовремя, то горел бы синим пламенем, как и остальные полицаи. И, что главное уметь вертеться.

Как все просто. Можно предать, но чуть-чуть. Вроде и ничего плохого не сделал, но уже никто в лагерь не послал. А потом тоже, слегка поработать на власти. И прибарахлиться, запастись. И тоже вроде ничего плохого. И тебе ни лагерей, ни смерти товарищей, но зервудаков, ни крови, ни дерьма и пота. Главное, чтобы помогли в нужный момент и все. И жизни течет не особо сладко, но сытно и спокойно. А интересно, если бы его не отпустили из полицаев? Стрелял бы он в меня? Но ведь отпустили.

– Жизнь штука сложная, – почему-то вдруг назидательно произнес Толик. – Надо вертеться! Вот я не играл в ваши дурацки ролевки, серьезными видами спорта занимался. Вот меня и заметили.

– Ну, почему они дурацкие? – обиделся я. А чего это вдруг все про ролевки говорить стали? – Мы же в красивую жизнь играли…

– Вот она ваша красивая жизнь! – вдруг Толик взорвался прямо. – Где твои рыцари-джедаи, благородные маги и всякие другие орки? Придурки в эти игры играли! А как чуть вокруг все поменялась – где они – активные и благородные. Все всегда одинаково.

Толик жадно хлебнул из фляжки, потом, поколебавшись, протянул мне.

– А ты знаешь, Пыльцын всех самых активных ролевиков сдал властям. Их казнили потом. Вот и не стало джедаев и магов. – Зачем я спорил с Толиком? Он ведь не поймет. – Пыльцын активно с властями работает. Или работал.

– Козел твой Пыльцын. – Толик опять глотнул из фляжки. – Предатель, одним словом.

Странно, себя он предателем не считает.

Я не хотел дальше говорить с Толиком. Он каким был таким и остался. Просто разные ситуации дают проявить разные стороны человека. И разные варианты его судьбы. Мы ещё посидели на скамеечке, похлебали из фляжки, пока она не кончилась. Повспоминали однокашников, а потом тихо разошлись. Тем более что уже было совсем поздно.

Я шел домой медленно. Мне было совсем плохо. Нет выхода. Нет никого кругом, кто хотел хоть как-то изменить жизнь. У меня даже дурацкая мысль появилась – забрать Надю и убежать на какой-нибудь атолл в Океании. Там, небось, нет ни сентов, ни людей. Но от этого стало ещё гнусней. Неужели я один хочу бороться? Но как – ведь кругом люди призраки.

Незаметно я дошел до дома. Надя видимо спала. Тихонечко, чтобы не будить её я протопал в свою комнату и провалился в черный, липкий сон.

Плохая зима в этом году. Начало декабря, пора бы и примораживать, а в воздухе все время висит липкий туман, почти морось. И обидно, я люблю туман, когда идешь, как в сказочном облаке, когда звуки становятся таинственными и кажется, что вокруг только чудеса. А тут – просто испачканный воздух. Мы с Сашкой пришли самые первые. Фонтан, не работал и был почти полностью засыпан листьями. Бронзовые девушки, которые раньше грациозно держали бронзовые венки над водой, теперь выглядели странно. Их скульптурные груди были покрыты инеем и казались мертвенно бледными. Подошло ещё несколько человек. Я помнил всех. Не всех по имени, но это были именно они! Я кинулся с Петрушкевичу, хотел его обнять и похлопать по спине. А все здоровались так, как будто только вчера расстались. Безразлично. Только Арно стал угощать меня колой.

На лавочке напротив фонтана уже сидел Пыльцын. Был он страшный, с перекошенным лицом и слезящимся, незакрывающимся глазом. Нарочно, чтобы подразнить его, я предложил помахать мечами. Меч у меня был почти настоящий, я его даже успел черной краской из аэрозольного баллончика покрасить. Ну, с Сашкой фехтовать не удастся, у него-то почти настоящее оружие. А вот у Зофо – меч как у меня. Володя как-то безвольно взял меч, и странно так на меня посмотрел.

– Давай лучше коньяка хлебнем! – Это Толик предложил мне фляжку. Правда она была огромная, литров на сто. Я ещё удивился, как он её одной рукой держит.

– А зачем драться? – удивился Петрушкевич. Складывалось впечатление, что он не лучший в нашей компании рубака.

– А вот зачем! – я прямо без подготовки нанес ему рубящий удар сверху. Так – для затравки.

Я хотел красивым движением скрестить меч с Зофо, вложил всю силу в удар. А Володя съежился весь и закрыл лицо и голову руками. А остальные смотрели на нас с легким страхом.

– Вы что, так и не будете драться? – я сердился и, с мечом наизготовку, подошел к остальным. – Прямо мертвяки какие-то! Да и то, мертвяки хоть страшные, а вы… Рыба вареная!

– Ну, что замерли?! – я заорал просто уже вне себя. – Давайте, все на меня! Я покажу вам, как мочат зервудаков! Мечи в руки!!!

Реакция последовала совсем слабая. Мечи в руки-то взяли, но стали все также вяло топтаться на месте.

– На меня!!! Что, слабаки? – Я стал размахивать мечом, стараясь зацепить то одного, то другого. И уже не особенно стесняясь больно стукнуть. Ну, хоть что-то их проймет? – Надо только начать драться! Потом все получится!

И тут все замерли и побросали мечи, уставившись за мою спину. Из-за голых крон деревьев выплыла тройка транспортеров. Они зловеще зависли прямо у меня за спиной. Никакого движения, только страшные синхронные взмахи крыльев. Все это длилось несколько секунд. Потом транспортеры рывком перестроились и сели на землю. Так, что мы оказались в центре треугольника, по углам которого стояли машины сентов. У одного из них откинулся вверх люк и оттуда вышел сент. Не обращая ни на кого внимания, он подошел ко мне.

– Ну что, поиграть захотел? – с издевкой и некоторым любопытством произнес сент. – Много знаешь?

Я смотрел в глаза сента, впервые вблизи, нос к носу. Смотрел просто так. А он был так знаком мне этот сент. С золотой фиксой, с запахом перегара и дешевых сигарет изо рта. А у меня бешено колотилось сердце. И немело лицо.

– Я много знаю, – я не говорил, я почти шипел в лицо сенту, – я очень много знаю. Тебе и за сто твоих жизней такого не узнать!

Я сорвался с места и стал рубить мечом сента. Меч проходил сквозь него и вяз в воздухе. Я пробежал дальше и стал рубить их проклятый транспортер. А меч все не попадал и скользил мимо. А я полетел вслед за моим мечем. И уткнувшись носом в землю, я заметил на желтом листике клена мелкий иней. Дальше наступило небытиё.

Проснулся я под все ещё страшные удары сердца. Я заснул, а форточка нараспашку, шторы не задернуты. В окно влезало зимнее воскресение. С солнцем и холодным воздухом. Я мне было стыдно за мой сон. Вернее за меня с деревянным мечом в том сне.

Сегодня суббота. Никуда не идти, ничего не делать. И почему то на душе хуже, чем обычно. Собравшись силами, пошел на кухню. Мельком взглянул на дверь Надиной комнаты. Там было тихо. Ну, наверное, спит. Проснется – извинюсь. Может легче станет. Да не может, а точно. Но хотя, станет легче, а что дальше? Может научиться гнать самогон из брикета? Вдруг поможет на время. А потом сопьешься, и будет все равно. Также все равно, как всем остальным. А если все-таки не всем? Неужели никто и нигде…

Ну, что я за глупости говорю? Да взять хоть Рубана – он, что в деревню свою пошел и все про лагерь забыл? А Евдокия? Да ведь эта женщина сильнее меня в тысячу раз! Она ведь борется, как может. И сохранила себя в этом ужасе. И совсем сумасшедшая идея пришла – я еду к ней. Просто захотелось поговорить. Она ведь умная, не то, что я. Да и до нее на велике час не больше! Надя пусть спит, а я к Дуне съезжу. Про Надю расскажу, про жизнь в городе.

Глава двадцать седьмая

Велосипед беззаботно нес меня по центральной улице города, переходящей в загородное шоссе. Наверное, в каком-нибудь романе написали бы, что здесь за городом и невидно, что мир почти умер. Это было бы неправильно. Вернее все было спокойно – вдоль дороги заснеженные деревья, птички какие-то чирикают. Но дорога пустая. Пустая настолько, что хрупкий снег лежит поверх желтых листьев. Они упали и их не размяли машины, не разметали вдоль дороги. По этой дороге давно никто не ездил. Пока я ехал я окончательно понял одно. Я никогда не буду больше жить как жил до сих пор. Я должен бороться. Неужели я боюсь их, пусть и с безумной техникой, пусть и много их? Нет. Я не могу жить так, как амеба или зомби какой-то. Ради памяти всех, кто погиб. Ради моих друзей. Вот Надя… Но зачем я Наде – если я буду ходить на работу, жрать брикет и трепаться на кухне. Вроде ничего особого я не придумал, но почему-то стало легко. Так легко бывает, когда сделаешь окончательный выбор. Шаг – и ты другой.

Домик, в котором жила Дуня виден издалека. Непонятно, почему он стоит так одиноко. Ни села рядом, ни дачных участков. Может это раньше был дом лесника. Лес то начинается прямо от обочины дороги. Он вынырнул так неожиданно. И показался мне совсем не таким, каким запомнился мне всего месяц назад. Всего месяц? Время что, стало густым как сироп?

Я свернул с дороги на короткую тропинку к дому Евдокии. И остановился у калитки. А как войти? Постучать даже не во что. Громко крикнул:

– Евдокия Андреевна! – в памяти само всплыло отчество. – Можно к вам?

Через мгновение отворилась дверь. На пороге появилась Дуня. Она приложила руку ко лбу, заслоняясь от низкого солнца.

– О, Андрюша! Я и не чаяла тебя опять увидеть! Заходи, чего ты там мнешься.

Я с трудом и неловко протащил через калитку свой велосипед, и толкая его сбоку от себя приблизился к порогу.

– Да положи ты свое вело-чудо, никто не возьмет, некому. Ишь молодец, догадался велосипед добыть. – Дуня потрогала мои ладони. – Продрог, так и руки отморозить можно. Зимой на таком средстве не очень. Ты лыжами запасись. Скоро снег упадет, удобно будет.

Судя по тому, что она была многословней, чем во время нашей встречи, Дуня была рада, что я приехал.

– Ну, рассказывай! – сказала она, когда я, скинув бушлат и ботинки, сел на краешек лавки вдоль стены. – Как там жизнь в городе. Небось, совсем тоскливо?

– Тоскливо. Безысходно, – согласился я. – Кажется, что и не жизнь вообще.

– Да, судя по тому, что с тех пор как ты ушел, я ни одного человека живого не видела, действительно тоскливо. – Дуня говорила со мной, а сама колдовала возле печи, явно собираясь меня угостить чем-то своим. – Ты, оладьи будешь?

– А откуда у вас, – я замялся, вдруг для оладий не надо молока, – молоко? Я слыхал, все коровы сбежали.

– Ну, не все. – Дуня посмотрела на меня через плечо – Попробовала бы моя убежать… И молоко, и сметана. Какие оладьи без сметаны? Небось, давно такого не ел.

– В городе брикет, – не очень понятно сообщил я.

– Знаю, видела, проверяла, – голос у Дуни стал какой-то строгий. – Набор питательных веществ с хорошей порцией депрессанта и транквилизаторов. Причем таких, что привыкаешь к этой гадости за очень короткий срок. Ты его не ешь, надеюсь?

Я понял, какой голос стал у Дуни. Как у преподавателя университета. Профессиональный и серьезный.

– Не ем. У нас гречка есть, – потом подумал и добавил. – Была.

– У вас? Что, родители нашлись? – с надеждой спросила Дуня.

– Нет, от родителей ничего. У нас с Надей.

– Девушка твоя, да? Молодец. Нельзя одному. Она хорошая, да?

– Она такая…

– Только вот пуговица на бушлате на соплях держится, не заметила…

– Она необычная. У нее способности такие, необычные. Но в жизни у нее только неприятности от них.

– Вот как? – Евдокия бросила свою стряпню, вытерла руки о фартук и села на стул напротив меня. – Какие, необычные?

– Она говорила, у нее в истории болезни записано «аномальные возможности массового гипноза», и еще она как то чайник в воздухе остановила, потом, а потом… с ней очень хорошо.

– Да, повезло тебе, если это все – на самом деле. Я когда-то занималась этой проблемой, немного, с медикаментозной точки зрения. Мне показалось, что таких людей не бывает. Как ты говоришь. Но сейчас такие времена… Правда, ты ничего внятно и не сказал, какая она. Но верю, верю.

– Дуня, я больше так жить не могу, – я решился начать разговор, о котором думал в дороге. – Больше так жить нельзя.

– Ну и что ты решил? – Дуня словно не поняла, что я хотел сказать.

– С этим надо бороться. – Я понял, что и сам не могу внятно объяснить, что думаю.

– А ну-ка, расскажи. С чем? Хотя нет, понятно с кем. Почему ты будешь бороться?

– Потому что дальше так жить нельзя, это же дорога к смерти! – ну как она не понимает.

– Кому так дальше жить нельзя? Я знаю массу людей, которым нынешнее положение дел очень нравится. Работа есть, брикет есть, что ещё? Это им дальше так жить нельзя?

– Мне так жить дальше нельзя! – я почти крикнул.

– Так значит, ты просто хочешь себе жизнь улучшить? И в этом вся твоя борьба? – Дуня говорила со мной, как на экзамене. Или это и есть экзамен? – Ведь ты про свою страшную жизнь в городе ничего, кроме этого треклятого брикета, и не смог сказать. Ты ему войну объявить собрался?

– Но ведь бороться можно не только за лучшую жизнь. А гордость, честь? Это не стоит борьбы?

– А ты что, теряешь, за честь не борясь? Тебя унижают, гордость твою уничтожают? – Дуня была неумолима.

– Вот в лагере Вовка, когда его полицай, ну почти полицай, хотел заставить ноги ему целовать – не стал. И погиб. Его убили за это. Вот он боролся, – у меня даже голос дрогнул. Я вспомнил, как тогда было.

И тут я опять подумал, раньше уже подобное приходило в голову. Ведь там, в лагере мы боролись. И борьбы эта была естественной. Потому что мы боролись за выживание. И поэтому были свободны. А здесь, в городе ведь нет борьбы. Есть тупое бытие. И нет врага. Но друзей нет. И нет свободы. Потому, что нет выбора.

– Он не стал унижаться и выбрал смерть, а не унижение. И, видимо, тогда не было другой возможности. Ты же говоришь о чем-то другом сейчас. Так ведь? Ты хочешь с топором пойти на транспортер сентов? Так ведь? Или там, из-за угла камнями кидать? Или у тебя другие средства есть борьбы с режимом? – Дуня просто била меня словами.

– А вы-то ведь тоже не остались в городе, не подчинились системе. Это ведь тоже борьба! – мне показалось, что я нашел правильный аргумент – ведь так?

Дуня неожиданно рассмеялась.

– Это ты на мой диплом на стене насмотрелся? Да я убежала от всех этих академических дел пять лет назад! Я давно тут сижу! Как в один прекрасный момент поняла, что то чему я всю жизнь посвятила, превращается в бизнес, в выкачивание денег у грантодержателей, в постоянные склоки – плюнула и ушла сюда жить. Да – может не права, но…

– Так вы не от сентов сюда… – протянул чуть обескуражено я.

– Да не от сентов! Не от сентов. От себя самой. И бороться с той системой не могла, потому, что она нужна была большинству, и не мне одной её рушить. И не получится и не нужно.

– Но ведь… мы же так и умрем все. В этом гнилом мире. Протухшем мире, – я понял, о чем мне хотела сказать Дуня.

– Не умрем. Потому, что есть такие, как ты. Те, кто хочет бороться. – Дуня меня совсем запутала.

– Так вы только что…

– Нельзя бороться за свой интерес. Это не борьба, это… ну в лучшем случае поиск хорошей жизни, а, как правило – попытка оторвать кусок такой жизни у других. Бороться можно только за что-то большое. За любовь, за родину, за свой мир. Но не за себя. Иначе проиграешь.

– Но я ведь про это и…

– У тебя есть за кого бороться, кроме себя самого? – Дуня опять заговорила строго. – Где твой мир, где твоя родина, где твоя любовь? Ты ведь ни разу не думал о них, когда говорил мне о борьбе? – Дуня вдруг помягчела. – Да не сердись ты. Это не в тебе дело. Поверь, наступит время и все получится само собой. Нельзя сказать себе – я буду бороться. Так поступают авантюристы – революционеры. И ещё подводят теорию. А у нас, подожди – все будет.

– Но как же получится? Все кругом вялые, ничего не хотят и не могут. – Я вспомнил Зенчика в очереди, шарахавшегося от моих слов.

– Люди разные, и чаще всего слабые. И они пойдут за сильным. Но, не за сумасбродом, который уже полчаса поглядывает на разбитую машину и думает, как оттуда автомат достать.

Как она заметила, что я смотрю на наш искореженный Ниссан. Он был хорошо виден отсюда, через окно.

– Давно я те автоматы вытащила и в реку кинула.

– Зачем? А вдруг…

– А вдруг наши власти придут и спросят – зачем вам оружие? – Дуня поднялась и вернулась к своим оладьям. – Ладно, лучше расскажи про свою Надю.

– Надя… – я вдруг понят, что ничего не могу про нее сказать. – Мы вчера слегка поругались с ней. Ну так, непонятно почему, просто.

– Да, как водится. Поссорился с девушкой, углубился в себя, жизнь стала невмоготу ну ты и решил войну начать. Заодно побежал ко мне рассказывать. – Дуня пробурчала эти слова, выкладывая шипящие от жара оладьи в тарелку. – Давай воин, садись, ешь. Выведем твои брикетные токсины экологически чистым продуктом.

– А вот Надя говорила, что ей поставили диагноз – полностью нечувствительна к наркотикам, – неожиданно вспомнил я. – И ещё она электричество чувствует.

– Ну, скажем, электричество и ты чувствуешь, когда батарейку лизнешь, – опять Дуня стала со мной спорить. – Но вот наркотики… Говоришь, её по всяким институтам тягали? Хорошо если она нормальной осталась после этого.

– А скажите, Дуня, – опять я перескочил на другую тему. – Как вы думаете, человечеству впервые с таким пришлось столкнуться?

– Андрюша, – улыбнулась Дуня, – заруби себе на носу, на своем симпатичном пацанячем носу, не надо мыслить категориями человечества. Особенно в двадцать лет.

– Да я не мыслю, мне непонятно, чем это все может кончиться, – я почти обиделся.

– Ведь всюду одно и тоже. Всюду такая …

– Не ищи нужного слова, а то такое ляпнешь, – Дуня ещё больше заулыбалась. Наверное, от того, как я лопал её оладьи. – И запомни, я ещё раз повторяю – бороться против чего-то бессмысленно. Ты рискуешь, когда поборешь это нечто, оказаться перед пустотой. Надо бороться за что-то!

– Я понял, – уныло буркнул я. – Но ведь в любом случае для этого нужно найти силы. Вы правы, с калашом против сентов… Это же не полицаи там и не зервудаки.

– Сила… – Дуня посмотрела на меня как-то очень странно – Сила будет. Очень много силы будет. Ведь все, что есть у людей, не пропадает. Она от ушедших переходит к одному – достойному. Главное – понять, что ты можешь все, абсолютно все. И вот тогда…

Я молча уничтожал оладьи. Почему-то после разговора с Евдокией у меня пропали все те мысли, которые так будоражили меня, когда я ехал к ней. Действительно, жизнь, не ролевка, в ней не станешь, заорав со всей дури, воевать с картонным злом. Да и добро от такой войны получается тоже – картонное.

Дуня пораспрашивала меня про жизнь в городе, про то, как все устроено, про мою жизнь, потом внезапно сказала:

– Я тебе сейчас соберу немножко еды, а ты давай быстрее домой, с Надей своей мирись.

– А почему вы решили… – начал было я.

– А если ты не с ней ко мне приехал, значит точно, поссорились, – хитро глянула Дуня. – Да и по глазам видно, что не только война в мировом масштабе тебя беспокоит.

Дуня встала из-за стола и пошла куда-то, в сени или как это называется. Там она, так знакомо погремела ведрами, пошуршала чем то и вернулась с рюкзаком.

– Вот – откорми свою Надю. Потом вернешь рюкзак. Как привезешь Надю знакомиться. Рюкзак точно верни, это ещё от танкистов мне сидор достался.

– О, – я вспомнил, что Дуня рассказывала мне про танкистов в прошлую встречу. – А вы так и не узнали, они как выжили тогда?

– Да откуда я узнаю, – вздохнула Евдокия. – Они же отсюда ещё задолго до того съехали. Может, слыхал, власти наши разлюбезные решили в Афган войска послать, коалиции помогать. Это только в газетах писали, что пошлют только саперов. А взяли и весь танковый полк туда кинули. И ни слуху, ни духу. Да ладно, давай, а то стемнеет!

Дорога домой была совсем скучной. Солнце свалилось уже куда-то почти к горизонту за высокие деревья, растущие вдоль дороги. Я ехал и думал о разговоре с Дуней. Конечно, она права. Но от этого не легче. Ведь не может же так все дальше идти. А бороться за что-то, за кого-то… И тут меня как током стукнуло. Я тут за вселенную бороться собирался, идиот, а Надю ведь обидел совсем несправедливо и не извинился, бросил там одну. И никого не предупредил, что Пыльцын мог меня заложить и всех тех, с кем я встречался. Тоже мне воин… Дурак. А вдруг Надя проголодалась или захотела пойти куда? У нее же нет документов.

Я напрасно ехал, глядя прямо впереди колеса. Надо было и дальше на дорогу поглядывать. Тогда бы я заранее увидел, что впереди поперек шоссе стоял транспортер. Рядом с ним стояли несколько сентов. Вид у них был совершенно однозначный. Они ждали меня. Вот и все, сон в руку. Отвоевался, подумал я. Я остановился в метре от транспортера, положил велосипед на припорошенную снегом листву шоссе. И стал рядом с ним, молча глядя на сентов. И, совершенно машинально, и как-то естественно, вытащил из кармана бушлата пыльцинский пистолет. Один из сентов повернулся к транспортеру, и прозрачный колпак, тихонечко пискнув, откинулся. Сент наклонился, доставая что-то из машины. Это была штуковина вроде ружья. Я успел подумать, что она похожа на дробовик Чингачгука из кино. Сент навел её на меня. Это было последнее, что я запомнил, прежде чем погрузится в тревожную темноту.

Глава двадцать восьмая

Я сделал глупость. Я ведь запер балкон перед тем, как выйти из дому в субботу. Даже не удосужился посмотреть, вдруг Надя там. Хотя она что, сутки на холодном балконе сидела? Но ведь свет в ее комнате так и горел утром. Как же я смогу открыть балкон, если я умер? А если я умер, то почему я думаю? А если я не умер, то должна голова болеть. Я прекрасно помню, как меня шарахнули. Интересно, когда это было? Вчера, только что или уже тысячу лет назад? А ведь я лежу с открытыми глазами. И ничего не вижу. Совершенная темнота. И у меня есть тело. Вот пошевелил рукой, ногой. Могу нос потрогать. Это уже лучше. Я, наверное, жив, только как-то неправильно. Я даже могу встать. И потрогать затылок. Там нет никакой шишки или ссадины. Как будто я не падал носом в листок с инеем. Какой иней! Это же в давнем сне было! Мои не совсем адекватные мысли оборвал свет. Сначала было просто ощущение того, что исчезла темнота. Потом все явственней и явственней я стал различать обстановку вокруг. Как будто я сидел в темном кинозале на премьере фильма для слепых. И вот он кончился, и включают свет. Медленно-медленно, невозможно заметить изменение яркости, только почувствовать. И уже почти понятно, где я. Уже можно оценить помещение, в котором я находился. Абсолютно круглая комната и посреди этой комнаты я. Лежу на каком-то возвышении. Похожем на обычный матрас на ножках. Мягкий.

Легкий неуловимый звук, словно кто-то моргнул огромным глазом, заставил меня резко оглянуться. Да, и вправду похоже на глаз. На круглой стене как будто великан раскрыл веки размером метра в два. Это, наверное, у них так двери работают. В дверь спокойно, без суеты и важности вошел сент.

– Доброй утро, молодой человек! – сент приветливо улыбнулся мне. – Вижу, что вы уже выспались и неплохо себя чувствуете!

– А перед сном вы всегда так колыбельную песенку поете? – не очень вежливо спросил я.

– Извините, я не понял о чем вы? – сент все также улыбался, но слегка склонил набок голову, так, иронично-удивленно.

– Ну, вчера, или когда там это было, – я старался говорить как можно более сухо, – по голове меня шарахнули. Я бы не назвал мое забытье сном.

– Что вы, что вы! Никто вас не бил. Это так, лучевой парализатор, – лицо сента приняло сочувственно извиняющееся выражение. – Мы же не могли допустить, чтобы вы устроили драку, и она нанесла кому-либо вред. И совсем это не забытье. Парализатор вас отключил на несколько секунд. Потом мы вам снотворного дали. Мы хотели избежать каких-либо негативных эмоций. Вы были так возбуждены, я бы даже сказал, немотивированно агрессивны. Это было по вам видно. Вы так решительно свой велосипед отставили. Точно подраться хотели. И пистолет этот. Ну, зачем он вам? А мы хотели с вами поговорить просто, по-дружески. А если бы вы драться начали, то трудно было бы потом говорить спокойно.

– Вы думаете, я могу считать вас друзьями? – Он что, считает, что я идиот и поддамся на такую хитрость?

– Нет, конечно, мы не настолько наивны, но я уверен, мы подружимся! Вы ведь представить не можете степень нашей симпатии к вам – вы первый из землян, кто находится в модуле малой защиты. – Сент хранил улыбку.

– Где я нахожусь? – я спросил, хотя прекрасно понимал, что сент просто пытается разговорить меня.

– Вы это называете бункерами. Те самые черные обтекаемые сооружения, где мы живем. Да кстати, неудобно как-то, – сент протянул мне ладонь, – меня зовут Михаил.

Я машинально пожал руку и вяло ответил:

– Андрей.

– Очень приятно. Нет, вы не думайте, что я имя свое изменил, чтобы вам легче было произносить. Мое имя действительно Михаил. Именно в честь того самого архангела. У нас с вами эпос общий! Только оно произносится в оригинале непривычно, так что лучше называйте меня так.

– Вы что, имеете отношение к Земле? – я не сдержал удивления. – Нет, я не то хотел сказать, какое отношение вы имеете к нашей религии?

– Все во вселенной едино. Но не стоит спешить, постепенно я вам расскажу… Вы не хотите позавтракать?

– А сейчас утро? – я так спросил, потому, что есть хотелось на целый обед. И объявлять голодовку не собирался. Чего ради?

– Вы правы, утро, – кивнул Михаил. – Простое земное зимнее утро. Посмотрите, какая красота.

Сент достал из кармана маленький пульт (я ещё подумал, ну прямо «Стар Трек» какой-то) и нажал одну из кнопочек. Часть стены напротив входа стала прозрачной. Там был лес, и шел большими хлопьями снег. Все кругом было безупречно белое. И на опушке сидел заяц. И пялился на меня. Сволочь такая.

– Вот, Андрей, возьмите, – сент протянул мне этот самый пульт. – Он управляет всем – входом, температурой воздуха, окнами. Ну, в общем, вы разберетесь сами. Давите на кнопки и все.

– И выход из бункера тоже этим управляется? – я глянул прямо в глаза Михаила.

– Да конечно. Если вы будете находиться у выходного шлюза, просто нажмите вот эту. – Сент показал мне на клавишу зеленого цвета.

– А где этот шлюз? – не унимался я.

– Да куда вы так торопитесь? Все узнаете в свое время. Давайте позавтракаете, и мы пройдемся по всему модулю.

– Хорошо, только скажите, почему вы называете бункер модулем МАЛОЙ защиты? – он, как мне кажется, вообще ничем не пробиваем.

– О, вы уже проявляете к нам интерес, – Михаил дал знать, что обрадовался. – Это залог того, что в дальнейшем наши отношения сложатся хорошо. Каждая наша группа экспансии состоит из основного модуля высшей защиты. Вы их в своих фанатических книжках называете чаще всего звездолетами. Это максимальной степени снаряженный средствами обороны и умиротворения аппарат. Обычно он базируется на орбите осваиваемой планеты, только по ту сторону от центра системы. Это место у вас называется третьей точкой Лагранжа. Гравитационный перекос мы компенсируем. Все – таки масса нашей базы немалая. Потом идут орбитальные матки. Мы отправляем их на стационарную, в вашем случае геостационарную, орбиту. Их обычно достаточно несколько штук для полного решения задачи. Потом идут десантные крейсеры атмосферного базирования, а они в свою очередь высаживают штурмовые боты, это боевые машины, и вот такие модули – места мирного обитания.

– Я помню, как такой ваш модуль сжег российские танки, – мне не понравилось, как сент бахвалился своей техникой. – Очень малая защита. Очень мирно.

– Ну что вы! Нам всем жаль, что в процессе экспансии случаются технические жертвы, но поверьте, нерешительность приводит к несравненно большим потерям. Но ладно, хватит о скучном, вот эта кнопочка на пульте – желтая, вызов питания. Я пойду по делам, а вы позавтракайте, мы потом встретимся.

– А где тут? – я замялся…

– Да поищите сами! Не стесняйтесь кнопки нажимать, – сент махнул рукой, вроде как показывая, что пульт прост как апельсин. – Там много интересного. И не беспокойтесь, процессы выведения отходов и средства гигиены у нас одинаковые. Вы и представить не можете, насколько мы идентичны.

Михаил, или как его, так же спокойно вышел в распахнувшийся глаз отсека.

Действительно разобраться оказалось не сложно. Нашелся и туалет, и умывальник, и в итоге нашлась даже маленькая комнатка, которая была столовой. Вдоль стенки тянулся стол-полочка. А на нем стояли яичница и стакан сока. И вилка, и кусочек хлеба. И соль-перец. Я, честно говоря, ожидал брикет с водой. После завтрака я продолжил изучение пульта. Первая же кнопка распахнула тот самый глаз-дверь. Да, действительно, могу идти куда хочу.

– А, позавтракали? – раздался голос Михаила, стоило мне ступить за порог моего обиталища. Он как будто стоял и ждал за дверью. – Ну, давайте прогуляемся по нашему бункеру. Вам, наверное, более привычно такое название.

– Не могу сказать, что я мне привычно хоть что-то связанное с вами, – то, что меня накормили и вежливы со мной – еще не повод иметь дело с этими сентами.

– Ну, я вас понимаю. Но надо привыкать. Мы пришли всерьез и надолго! – Моя агрессия не производила на него никакого впечатления.

– Ну, одни уже так говорили. Те, кого вы цитируете. – Тут уже улыбнулся я. В основном тому, что удалось уесть сента.

– Никого я не цитирую, что вы, – сент ничуть не смутился, – я же язык ваш по книжкам учил. Вот и бывает, что идиомы проскакивают.

– Вы не те книжки читали. Лучше бы почитали Уэллса.

– Ну, вот тут вы не правы. Уэллс – что? Фантазер и все. Мы читали много книг, которые были важны в вашей истории! Так лучше понять вас.

– Судя по тому, сколько вы народу перебили, вы нас не поняли, – он опять меня раздражать начал. – Мне даже кажется, что вы в основном методами кровавых диктаторов пользовались. Их предостаточно было в нашей истории.

– Мы пользуемся только нашими методами, – сухо ответил Михаил. – У нас достаточный опыт в проведении мирной экспансии.

– Ни фига себе, мирной!!! – Он что, дураком меня считает?

– Именно – мирной! – с энтузиазмом ответил Михаил. – Ведь не скажете же вы, что Земля оказала нам хоть какое сопротивление? И не было никакой войны. Обычная процедура присоединения новой планеты к нашей ассоциации. А вот если бы военная… Вы себе просто представить не можете, как это ужасно – война! Ведь от планеты мало что остается, кроме полезных ископаемых. Это не наш метод. Мы вполне мирные люди.

– А вы люди? – я давно хотел это узнать, поэтому вопрос прозвучал раньше, чем я успел о нем подумать.

– Мы – люди! – Михаил даже, мне показалось, гордо глянул на меня.

– А мы тогда кто?

– Ну, вот это мы и пытаемся выяснить. И с вашей помощью тоже.

– Чем я могу помочь вам? – искренне удивился я. – Вы не вивисекцию мне, с целью сравнительной идентификации, устроить собираетесь?

– Нет, зачем, у нас есть более, э-э-э-э… как бы сказать, более точные и объективные методы. – Вот давайте к нашим врачам зайдем. Вы там много любопытного найдете.

– Да успокойтесь, Андрей, не напрягайтесь, – рассмеялся сент, видя мое замешательство. – Мы не вурдалаки какие-то. Никто вам иголки под ногти загонять не собирается! Я вам просто хочу показать, на что наша медицина способна.

В общем, я ему особенно не верил. Но выбирать мне не приходилось.

Разговор наш происходил, судя по всему, в коридоре или как у них называлось место между обитаемыми и рабочими отсеками. Ничего странного или совсем неземного ни в материалах стен, ни в их конфигурации я не видел. Похоже на обычные обои, аккуратно наклеенные на штукатурку, и на искусственный ковер под ногами. Никаких таинственных приборов или там бродячих роботов. Все скромно.

– Вот, заходите, – Михаил использовал пульт, аналогичный тому, что он дал мне. – Запомните, вот комбинация 111 на пульте, видите там цифры у вас, специально сделали, чтобы вам было проще, это код доступа в медицинский модуль. Если что заболит – добро пожаловать.

– Добро пожаловать заболеть? – я ерничал не всегда по сути, но настойчиво.

– Нет, вы не поняли, – Михаил сделал вид, что не замечает моего ёрничанья, – к врачам. Они помогут.

– Ну, спасибо!

– Всегда пожалуйста!

Прямо разговор двух эсквайров – доктора Ливси и капитана Трелони.

Михаил, распахнув такую же, как в моем отсеке, дверь, пропустил меня вперед, даже руку поставил так, как будто друга в дом приглашает. А навстречу мне шел новый сент. Видимо, тот самый врач.

– А! Наш уважаемый гость! Заходите, заходите! Очень рад видеть! – врач был тоже сама любезность.

– Вот познакомьтесь, наш медицинский бог, зовите его Анатолий Дмитриевич! – представил Михаил.

– Что – у вас все имена русские? Или вы его в Чернигове наняли? – мне было очень неприятно называть сентов нашими именами.

– Нет, мое имя сугубо вокалический аналог, близкий к вашему, земному произношению, – стал серьезно объяснять врач. И состроил очень умное лицо. Прямо профессор филологии. – Вы ведь должны понять, уж если мы нацелены на сотрудничество с вами, то надо быть понятными для вас. Звучание наших имен может быть неприятным для вас. Да и трудно произносимым. Зачем же и вас утруждать и нам доставлять некоторое, как бы сказать помягче, неудобство, коверкая наши имена.

– Не беспокойтесь, Анатолий Дмитриевич, – Михаил решил закончить эту дискуссию, – Андрей разумный парень и со временем привыкнет к такой, с его точки зрения, несуразности. Тем более не у всех такие имена сложные. Вот мое, например, и менять не надо.

– Да и насчет неудобств, – вставил я, скривив гадкую улыбку, – тоже не стоит беспокоиться. Какие вы можете нам неудобства создать? Ни за что.

Понял, что меня коробит. Хитрый.

– Да, конечно, зачем об этом! – согласился врач. – Давайте, Андрей, я вам покажу нечто крайне любопытное. Пока вы спали, мы вам, как бы точнее сказать, медосмотр устроили.

– Медосмотр? – на лице у меня видимо появилось не очень радостное выражение.

– А как бы вы хотели? Вдруг вы больны и нуждаетесь в помощи? – он говорил со мной как с капризным ребенком. – А вы нам здоровым нужны! Как у вас говорят «В здоровом теле – здоровый дух».

– Да что вы все тут цитируете без конца? – как-то мне упоминание о духе не понравилось.

– Вот тут вы совершенно не правы, – вмешался Михаил, – это была пословица, а не цитата. Я разбираюсь в таких цитатах. А здоровый дух – вам пригодится.

– Это предупреждение?

– Вы, наверное, неправильно поняли моего коллегу, – сказал Анатолий Дмитриевич, – Вам ведь так много придется увидеть нового! А для того, чтобы познавать новое, вам понадобится сила духа!

– А вы вижу, специалист в человеческом духе?

– Я специалист в человеческом теле, – а этот врач не так прост. – И в теле ваших соплеменников. И в болезнях ваших и наших тел. Вот об этом и поговорим. Вот, пожалуйте к монитору.

Он набрал код на пульте и нам открылся комната со всякими приборами и дисплеями.

– Заходите, чего вы все время стесняетесь, – Михаил опять ждал, что я войду первым.

– Вот, смотрите, – начал Анатолий, когда мы устроились на высоких круглых табуретках у монитора. – Это результаты сканирования вашего тела.

На экране высветилась картинка – похоже на стеклянного человека. По каким-то неуловимым признакам понял – это я. Вернее, на картинке был изображен я.

– Вот посмотрите, как любопытно, – продолжил врач, – это ваша математическая модель.

– Что и вправду посчитали формулу жизни? – я деланно удивился. – В одном, отдельно взятом теле?

– Нет, никто ничего не считал, – спокойно продолжал Анатолий, – просто мы собрали все данные сканирования вместе и для наглядности привязали результаты к визуальной модели. Вот теперь дальше смотрите. Я даю зум.

Он и дал. Изображение тела начало увеличиваться, так что совсем четко проявились внутренние органы. Потом врач стал увеличивать район печени, все больше и больше. Я так понял, что он дошел до клеточного уровня.

– Дальше не стоит, там уже несущественные данные, отдельные клетки погоды не делают, – врач остановил скачку в микромир человека. – Одновременно мы можем посмотреть полный биохимический анализ как общий, так и в каждой точке. Вот, например, у вас великолепный гемоглобин. А вот, например, ваш мозг. Посмотрите, все сосуды четкие, отличное кровообращение. А тут, на черепе полоса – это что? Оперировались?

– Нет, – я вспомнил старую историю, – просто головой о дверной косяк шарахнулся. Зашивали.

– Да, действительно следов перелома нет, – согласился Анатолий Дмитриевич, – и вообще у вас нет никаких переломов. Вот гланды удаляли. Плохо у вас медицина развита. Но это не страшно.

– Ну и что вы скажете? – мне надоело эта препарирование меня самого. Эти органы нараспашку. – Я жить буду?

– Ну… я бы сказал, что это вопрос не ко мне, – это он, наверное, так шутит. – Я одно могу сказать – вы абсолютно здоровы.

– Ну, я это и без вашей техники знал, – не очень сильно соврал я, – стоило ли вообще огород городить. Свету нажгли, небось, много.

– Ну почему же сразу зря? – обиделся врач. – У нас теперь есть полная информация о вас не только снаружи, но и внутри.

– А вам-то она зачем?

– О, вы не понимаете, как это здорово – знать все о собеседнике, – вмешался Михаил.

– А мне вы в таком удовольствии отказываете? – опять съязвил я.

– Нет, ну почему же! – меня уже стал задалбывать деланный энтузиазм Михаила и его сахарное дружелюбие – если хотите я вам покажу такие же данные и по моему телу и по любому из наших сотрудников!

– Не стоит беспокоится, – так же сахарно возразил я – Мне и без приборов все видно.

– Что видно? – неожиданно слегка всполошился Михаил.

– Вы неправильно меня поняли, – чего это он так нервно? – Я имел ввиду, что для разговора с вами мне необязательно знать кривизну вашего ливера.

– Да, действительно, – вступил в разговор Анатолий, правда не очень в такт – вот посмотрите, что будет, если наши технологии применить к вашему организму.

Он вернул на экран картинку с прозрачным телом.

– Вот если мы воздействуем здесь импульсом в особом диапазоне частот, – на экране, где-то в районе позвоночника замигало красное пятнышко, – то у вас практически перестанут болеть зубы. Мы можем стимулировать даже их регенерацию. У вас зубы не болят?

– Вы доктор, вы и определите, – буркнул я.

– Правильный ответ. Не болят, – кивнул Анатолий. – Но только пятый левый нижний скоро заболит, там закупорка каналов, которые пронизывают эмаль и питают кислородом пульпу. Ваши врачи не контролируют на таком уровне. Так вот, там может развиться кариес. Если вы хотите, мы сейчас вылечим вам зуб, практически ещё и не заболевший.

– Не обманите?

– Да ни в коем случае, – расплылся в улыбке Михаил.

– Но если, – продолжит врач, – а если мы простимулируем вот этот участок мозга – у вас обострится память, вот этот – вы улетите в мир невиданного блаженства. Но такое не рекомендуется. А вот этот – то вам покажется, что вы сходите с ума от боли. Но не сойдете. И сознание потерять не сможете. Интересно, правда?

– Да, очень интересно, – я, кажется, понял всю их затею. – Так в Гестапо вызывали на допросе интерес к особым хирургическим инструментам. Раскладывали их на столике перед допрашиваемым.

– Ну, зачем так мрачно! – Михаил развел руки и покачал головой. – Вы, наверное, неправильно доктора поняли. Он просто рассказывает вам, гордится тем, что он может. Почему вы считаете, что вы заключенный и вас кто-то допрашивать будет? Нам просто интересно с вами познакомиться. Не надо быть все время таким напряженным. Мы же друзья?

Я не стал отвечать на его вопрос. Просто промолчал.

– Ну ладно, не будем больше о болезнях. Давайте по модулю погуляем. Извините, по бункеру.

– Наша, если так её можно назвать, база, – менторским тоном начал Михаил, – это шедевр технологий. Вот посмотрите, мы идем по коридору, и нет никаких дверей, никаких безобразных труб и кабелей. Вы в своем развитии так и не вернулись к полной гармонизации с природой, мне жаль. Но теперь все будет хорошо.

– Да уж, лучше некуда, – я, слушая сента, решил потрогать стенку коридора. Почему это он сказал «не вернулись»? – Но я не вижу здесь у вас никаких признаков единения с природой. Сплошной пластик.

– А вот вы и не правы! – Сент казалось, обрадовался, – Не пластик это! Это биоматериал! Почти живое вещество.

– И это единение??? – я отдернул руку, как будто стенка могла укусить. – Это же насилие! Не знаю, как вы это делали, но звучит неприятно.

– Это у вас настроение сейчас несколько мизантропическое, – с интонациями уже не учителя, а врача в психушке, продолжил Михаил. – Но не нравится – не надо. Давайте прогуляемся.

Глава двадцать девятая

Пройдя немного плавными изгибами коридора, мы зашли в помещение, которое можно было назвать оранжерей. Это был, наверное, отсек отдыха или клуб. Не могу представить, как они называют свое место отдыха. Холл? Небольшой прудик с плавающими на воде цветами, наподобие кувшинок, буйство зелени вокруг пруда. Какие-то красивые растения с гигантскими листьями. Вся растительность совершенно незнакомая. Через пруд шла тропинка, вымощенная камнями, тоже, наверное, не настоящими. Эта тропинка шла дальше через зелень, и было видно, что впереди она переходит в небольшой слегка выпуклый мост. Михаил пригласил меня следовать за ним и мы, перейдя водоем, вышли на мостик. Под мостом тоже была вода, вернее имитация речушки с пологими песчаными берегами. На одном из них лежал крокодил. Ну, я решил, что это крокодил.

– Это вы частичку родины воспроизводите? – спросил я. – Лекарство от ностальгии?

– У нас не может быть ностальгии, для нас поход – родина, – произнес Михаил без всякой высокопарности. – А это – место релаксации и отдыха. И все тут ваше, земное. Хотя ничем от нашего не отличается. Вселенная едина.

– А крокодила чем кормите? – поинтересовался я.

– Землянами, которые себя плохо ведут. С мостика бросаем. Они обычно от такого падения ломают спины и крокодилу легко кушать, – без тени эмоций произнес сент. – Шучу я, шучу. Крокодил надувной. Что бы дети могли по воде покататься.

– А с вами и дети есть? – уж не наших же детей они катают.

– Уж не думаете ли вы, что мы роботы? И нас на заводе собирают? – Михаил не скрывал иронии. – Мы, как правило, с семьями путешествуем. Но пока они на главном модуле. Как здесь, на Земле, все устроится, они приедут к нам. А пока приходится время от времени их навещать. Кстати – не хотите к нам в гости? Семья будет очень рада.

– А что, разве еще не устроилось? – я парировал такой же иронией. – Что-то беспокоит? Кролики кровавые по ночам снятся? А за приглашение спасибо, как-нибудь соберусь.

– Ну, зачем же кролики? – он был непробиваем. – Мне жена снится иногда, двое моих детей… Иногда снятся сны о работе.

– А мне родители недавно приснились, – я подумал, что именно Михаил может быть виновным в их смерти или кто-то другой, из тех, кого я видел сегодня мельком. – У нас, у людей, есть примета – если приснились умершие близкие родственники, то это добрый знак. Там о тебе ТАМ думают и пытаются помочь.

– Если бы ваша авиация не начала атаковать наши разведывательные автоматы тогда, в Ялте, то никаких жертв бы не было. А так они просто защищали себя. И мы в этом не виноваты. Аппараты были беспилотные.

– Вы обо мне все знаете? – я не то чтобы удивился, просто не хотел дальше развивать эту тему.

– Ну, не очень много, в основном то, что нам рассказал ваш товарищ.

– Какой из моих товарищей вам рассказал? – я не был уверен, что ответят, но все равно узнать хотелось.

– Его зовут Пыльцын, ещё у вас его пистолетик был. Бесполезная игрушка и опасная, – сент ничуть не заботился о том, что раскрывает своего агента. – Иначе как бы мы узнали, что вы собираетесь такое интересное мероприятие организовать.

– Какое мероприятие?

– Он называл это ролевой игрой. И говорил, что вы вроде большой специалист по этому делу. И, что хотите собрать старых друзей для игры.

– Глупости он вам говорил. Да, играли мы в ролевки. Но мастером был как раз Пыльцын. Он вот перед вами прислуживался и готов был врать и предавать друзей, лишь бы …

– Да? Так вы никак не участвовали активно в организации этих игр? – В голосе Михаила прозвучало легкое сожаление.

– Я участвовал. И если бы мог, с удовольствием бы поиграл ещё, – сказал правду я. – Но время не то. Не до ролевок. А Пыльцын стукач и сука.

– Насколько я знаю, «настучал» это слово из криминального жаргона, да и «сука» тоже не очень вежливое слово – Михаил, когда пытался придать словам некую назидательность, чуть наклонял набок голову. – А Пыльцын ничего плохого не делал. Он выполнял свою служебную функцию. Вы знаете, он ведь умер. Инсульт. Очень странный случай.

– De mortuis aut bene aut nihil, – вспомнил я фразу из «словаря иностранных слов» – поэтому я промолчу. Не буду соболезновать. А почему, странный?

– Вы и латынь знаете? – Михаил посмотрел на меня слегка странно – А странный случай потому, что у него странный инсульт. Словно кто-то разорвал сосуды мозга. Не бывает так обычно. Страшный случай. Вы не знаете, он не принимал никаких наркотиков?

– Я ещё и церковно-славянский знаю, – почти соврал я – А кроме брикета он ничего не принимал.

– Да, может это пища непривычная спровоцировала – быстро согласился Михаил.

– Разве может быть такая служебная функция – предательство? – зачем я с ним спорю?

– Может быть служебная функция – поддержка порядка и сбор информации согласно служебным инструкциям, – как дебилу объяснил сент.

– А понятие «честь» в служебную функцию входить не может?

– Честь? Кто на вашей планете знает, что такое честь? – с интонациями превосходства произнес Михаил.

– Сейчас может быть уже и никто. Но я помню летчика, совсем пацана, который дрался с врагами уже тогда, когда было понятно, что сопротивление бессмысленно. Я помню моего друга Вовку, он выбрал смерть, но не покорился мерзавцу. Ещё примеры?

– Не надо патетики! Честь и гордость имеет смысл только тогда, когда есть, кому это оценить. И когда её можно отстоять. И главное – когда она приносит выгоду! А когда это просто разновидность суицида… – Сент был уверен, что в споре он победил меня.

– Честь всегда честь. Гордость всегда гордость. В этом, наверное, разница между вами и нами.

– Между нами и вами очень мало различий. И эту малость мы и пытаемся выяснить. И понять. – Голос у Михаила даже после такой стычки оставался формально дружественным, если не сказать покровительственным. – Я надеюсь, мы выясним. Пока мы этих различий не видим.

– А почему? – я решил задать этот, давно мучающий меня, вопрос. – Почему у нас нет, ну почти нет, отличий?

– Ну, считайте что отличия у нас примерно такие, которые бывают у двух братьев.

– Так почему вы называете себя людьми, но не нас?

– Потому, что мы – люди. А разобраться, кем вы стали за время разлуки, одна из наших приоритетных задач, – мне показалось, что сент сказал что-то крайне важное.

Я не ответил, промолчал, и повисла пауза. Мне было неприятно стоять на этом игрушечном мостике молча. Меня тяготило и место и молчание.

– Тихий ангел пролетел, – сказал я.

– Вот и один из признаков того, что мы все-таки разные, – Михаил задумчиво смотрел вниз на прозрачную, чуть зеленоватую воду.

– Ладно, я задам вопрос более четко, – решился я, – судя по всему, и вы, и мы – это одна и та же раса? Откуда мы все взялись?

– Это давняя история…

– Я и не сомневаюсь. Я что-то не припомню в прошлом таких вот братьев по телу и разуму, – видимо сент не хотел развивать эту тему, по крайней мере, сейчас. – А все-таки, пусть это и давно было. Но – ЧТО было?

– Древняя раса, вернее не раса, а … ну, я не могу сказать, у вас ни в одном языке нет такого понятия.

– А вы объясните, я постараюсь понять.

– У вас агрессивный метод общения, это удивительно, – во взгляде Михаила, впрочем, никакого удивления не было. – Был единый центр разумной жизни. И он распался.

– В каком смысле распался? Погиб?

– Нет, просто было что-то вроде естественного расслоения. Кто-то остался на планете праматери, кто-то улетел на планеты лимитрофы. Об этом у нас, людей, остались только смутные воспоминания. Это было очень давно. ОЧЕНЬ. На такие временные расстояния не долетает ни один грамм воспоминаний. Только легенды.

– И ничего не осталось от этого единого центра? От колыбели человечества?

– Никто не знает. Я могу сказать только одно – наша цивилизация прошла путь от полного бессилия к процветанию. Мы прошли свой путь, от рабского существования к высоте нынешнего нашего состояния. Мы победили. – Михаил даже слегка театрально поднял указательный палец.

– А откуда тогда вы знаете про распад единого центра? – я не разделял его гордость. – Раз через звериную дикость прошли?

– Нам в отличие от вас, повезло! – по-моему, Михаил обрадовался вопросу. – Наши пра-предки, на нашей планете, нашей второй колыбели, сумели сберечь все достижения цивилизации. Они создали нечто вроде хранилища знаний, образцов технологии. И видя, что в условиях новой планеты не удается избежать деградации, они законсервировали все это для потомков! И многое из этого сохранилось. Нам не пришлось проходить вновь мучительный путь познания.

– Да уж, повезло, – согласился я. – Если это правда и мы тоже потомки той давней, эээ… экспансии, то мы оказались в худших условиях. Но что-то вы не особенно вежливо с братьями поступаете.

– Мы? Во-первых, во всех бедах вы виноваты сами, – сент опять сел на своего конька – назидательность. – Ведь мы доверили вам навести здесь порядок, а ваши же соплеменники черти что устроили. Бойню и воровство. В этом ваша суть! А вы о говорите о чести…

– Да, вам нельзя отказать в логике, – согласился я. – Если принимать вашу версию, то вы пытались навести порядок и только ошиблись в выборе исполнителей? Что же вы ставку сделали на мерзавцев? Не призвали, например, вместо ублюдков-полицаев, интеллигенцию, ученых там, или просто людей культурных? – не унимался я. – Почему вы вообще выбрали эту систему – полицайскую?

– Не ошибались мы! – сент, казалось, вошел в ораторский раж. – Кого бы мы не выбрали, результат бы был один! Вы все одинаковы! Да и что за бредовые идеи яйцеголовым поручать наводить порядок на планете? Только сильные, смелые, с крепкими зубами могут творить историю! А интеллигентствующие хлюпики – это не наш метод!

– Это вам кажется, – что я ещё мог сказать? – Так что, по-вашему, у полицаев зубы были недостаточно крепкие? Что же вы их так прозаично? А мы все как раз разные. Конечно, много мерзавцев, но все-таки побеждает обычно добро.

– А что есть добро?

– Мне кажется, что мы вернулись к началу нашего разговора, – мне надоела эта дискуссия. Ничего ему не объяснишь. – Давайте лучше погуляем по вашему модулю. Вы обещали показать, как у вас тут все организовано.

– Да, действительно, дискуссии о высшем смысле бытия – не самое благодарное занятие, – кивнул Михаил. – Давайте, я вам покажу наш кокпит!

Мы прошли дальше по тропинке, которая являлась продолжением мостика и упиралась в традиционный люк-глаз.

После недолгого кружения по пустынному коридору Михаил опять достал свой пульт и распахнул очередную дверь. Мы вошли в скромную комнатку. Там за монитором компьютера сидел сент в униформе. Это было достаточно неожиданно. Сенты всегда одевались цивильно, в обычную земную одежду. А этот был облачен в темно-красный длинный, ниже колен, френч, с шевронами и странными значками на погонах темного золота. Воротник белой, строгой рубашки был завязан галстуком. В узле галстука тускло мерцал в свете монитора солитер. На голове некое подобие каскетки. С золоченым шитьем и коротким козырьком. А они пижоны, оказывается.

– Вам, Андрей повезло, сегодня день вахты высшего руководства, – сент слегка подтолкнул меня вперед, видя мое минутное замешательство. – Ваше превосходительство, разрешите вам представить нашего уважаемого гостя.

– Не надо церемоний, – мне показалось, что военный улыбнулся какой-то сухой, наверное, разрешенной уставом, улыбкой, – зовите меня просто Командор.

Тут уже улыбнуться пришлось мне. Я вспомнил, какое было прозвище у меня в лагере. А перед этим ник в игре.

– Я рад, что вам нравится у нас, – продолжил Командор. – Если я, конечно, правильно понял вашу улыбку.

– Не правильно. – Ну никак нельзя сказать, что мне здесь нравилось. Мне ничего не нравилось здесь. – Просто я улыбнулся потому, что меня некоторые друзья звали именно так, как называют вас.

– Это моя должность, – объяснил военный. – А вас почему так звали?

– Ну… – я на мгновение задумался, – это была не должность, а прозвище. Наверное, мои друзья иронизировали. Может, даже с издевательством. Какой нормальный человек будет называть себя древним высокопарным титулом?

– Да конечно-конечно! Командор – это очень высокое звание. Чтобы получить этот титул надо многое испытать и многое пройти! – Этот начальник совершенно не понял моей иронии. Военные всех миров одинаковы.

А Михаил смотрел на меня с легким укором. Он, по-моему, все понял.

– Ваше превосходительство! – обратился Михаил к командору, – я позволю оставить у вас на некоторое время нашего уважаемого гостя. У меня срочное дело, а для того чтобы познакомить Андрея со всем вашим хозяйством, моя помощь не нужна.

– Неужели я сказал что-то смешное? – обиделся Михаил, когда я захрюкал от смеха.

– Нет, что вы, что вы, – я с трудом успокоился. – Просто некоторые идиомы нашего языка иногда двусмысленны. Я просто не правильно вас понял вначале. Извините.

– Вот и ладненько, – сент оставил меня наедине с командором.

– Модуль малой защиты представляет собой шедевр нашей инженерной мысли! – начал военный свою лекцию без всякого вступления. – Он является автономной системой сбора данных, локальной защиты и жизнеобеспечения группы поиска.

– Группа поиска – это кто? – я впервые услышал этот термин.

– Весь наличный состав на месте высадки является группой поиска, – совсем по-военному ответил Командор.

– То есть, все ваши, которые сейчас на земле – это группа поиска?

– Так точно, молодой человек, – Командор обрадовался моей понятливости. – Вы быстро схватываете! Вы в армии не служили?

– Нет, к сожалению не служил. Но сочувствую! – мне захотелось поиграть с этим надутым воякой в игру слов.

– Из вас бы получился хороший солдат, – доложил сент.

– А чего ищем? – и действительно, если группа поиска, то ведь ищут что-то.

– Цель поиска – это классифицированная информация, – отрезал Командор, – а у вас допуска нет. Даже не у всех членов нашей группы он есть!

– А, понятно – ищем то, не знаем что. Это и у нас популярно.

– Для того, чтобы четко выполнять приказы и указания начальства многого знать не надо! – мне почему-то вспомнилась военная кафедра в универе. – Дисциплина превыше всего! Но мы отвлеклись! Итак, данный модуль состоит из основных компонент. Первая – это неразрушаемый прочный корпус с шлюзовыми камерами, вторая – энергетическая установка. На данной схеме вы можете…

Командор тыкал пальцем в экран монитора, что-то объясняя на примере цветных квадратиков, рассказывал о мегаваттах, личном составе и защитном поле, а я начинал засыпать. Интересно, это мне такую пытку придумали?

– Таким образом, – Командор повысил голос, очевидно для того чтобы произнести основные выводы из своего доклада, и вывел меня из дремоты, – совершенно очевидно, что любая, несанкционированная попытка проникновения в модуль, будет пресечена как противодействием силового поля, так и сокрушительным огнем поддержки с земли, из-под воды, с неба и с орбитальных средств.

– Браво! – я даже захотел поаплодировать. – Я горд доверию и обязуюсь оправдать!

– А теперь разрешите ознакомить вас с организацией интендантской службы как на модуле, так и в системе планетарного взаимодействия, – да, совершенно очевидно, меня решили замучить. – Основой интендантской службы является высокое профессиональное мастерство личного состава, логистика третьего уровня и…

От смерти меня спас Михаил.

– Ну, как, Андрей, наш бог войны, вас посвятил во все тайны? – входя в распахнувшуюся дверь, громко произнес он. – Ваше превосходительство, нам пора!

– Не смею вас задерживать! – Командор откланялся.

Глава тридцатая

– Он славный вояка, – сообщил Михаил уже в коридоре, после того как «веки» двери захлопнулись. – Без таких вот железных людей мы бы не смогли ни на шаг продвинуться. А с ним полвселенной прошли. Кстати, я связывался со своей женой – она ждет нас в гости!

– Как в гости? – Я совершенно не ожидал услыхать такую, практически забытую, из прошлой жизни фразу. – Вы ведь говорили, что сами их навещаете.

– Ну, а чего удивительного? – Сент развел слегка руки в стороны, словно пытаясь придать словам убедительность. – Вот сегодня и слетаем ко мне домой. На базу.

– Вы же говорили, что основная база ваша вон где – по ту сторону солнца. Как так – взять и слетать? Это какой-то розыгрыш?

– Ну, Андрей, вы же уже имели возможность увидеть насколько велики наши технические достижения! Но на самом деле, наши возможности несравненно шире, – Вальяжно произнес сент. – Давайте, не стесняйтесь, посмотрите. Вы, небось, и в космосе никогда не были, так ведь?

Зачем он язвит, прекрасно знает, что я не космонавт.

– Конечно, я с удовольствием приму ваше приглашение, – в который раз я постарался ответить столь же раскованно и самоуверенно, как и сент. Впрочем, у меня ничего не получилось. – Только боюсь, цветов вашей супруге не смогу прихватить. Не сезон.

– Да что вы, что вы! Не стоит беспокоиться!

Вот интересно, сент понимал, что я чувствую? Что я ненавижу и его, и всех их вместе взятых. Если и понимал, то хорошо скрывал. А может он просто тупой индюк и думает, что я буду обожать любого, кто сильнее меня?

Михаил, видимо решив, что формально приглашение принято, жестом призвал следовать за ним. Мы молча прошли по холлу базы. Я ориентировался пока здесь весьма слабо. Только знал номер моей камеры. Мы прошли и мою камеру, и врачебный отсек. В конце концов, остановились у одной из безликих дверей.

– Вот тут у нас выход к транспорту. Вы, наверное, и не видели ни разу наши трансы?

– Трансы? Это вы так транспортеры называете? Почему не видел, насмотрелся.

– А, ну да, вы же в лагере были. Там могли видеть. И ещё когда вы к нам попали, тоже могли видеть.

– Один раз, и ещё раз видел, в тот день, когда меня отправили в лагерь. И ещё видел когда … – Я осекся – не хотел рассказывать сенту случай с молодым пилотом.

– Вот смотрите, – Михаил открыл вход в большой зал. Там стояло четыре знакомых мне сентовских аппарата. – Мы сейчас на такой машине прямо в точку Лагранжа полетим.

– Я вообще, хорошо представляю, из школьного курса физики, как на орбиту выходят, и сколько лететь туда. Может, вы хотите на сто жэ ускориться? Учтите, я точно таких перегрузок не вынесу. – И действительно, как он меня собирается переправлять? Все это было нереально.

– Ну, что вы, никто не будет пытаться превратить вас в кровавый гель. – Опять сент начал говорить со мной, как учитель. – Повторюсь, вы просто не представляете уровень нашей техники. Но давайте все по порядку. Забирайтесь.

Михаил, используя все тот же пульт, набрал комбинацию клавиш, и у транспортера, стоящего у дальней стенки, откинулся в сторону стеклянный купол. Если это, конечно, стекло.

– Не хлипковато для полета на ту сторону Солнца? – поинтересовался я.

– Нет, в самый раз, не спешите с выводами.

Да никуда я не спешил. Внутри транс был похож на салон хорошей легковой машины. Удобные кресла, обитые ворсистым материалом вроде бархата. Обзор на все четыре стороны. Впереди было два кресла, а вот управление, как на старинных самолетах, располагалось на заднем сидении. Я специально перегнулся назад с пассажирского кресла и посмотрел. Там было что-то вроде джойстика с кнопками и дисплея с клавиатурой, встроенных в спинку левого переднего кресла.

С мягким шипом стеклянный колпак накрыл машину. Я даже и не успел заметить, как же этот купол крепится.

– Вы знаете, Андрей, я не большой спец в управлении такой техникой. Тут все заранее запрограммировано, мне только нужно задать цель поездки, – объяснил Михаил.

– Как же так? – слегка делано удивился я. – Первопроходцы космоса, звездные рыцари, а кораблем управляете по программе? А как же свобода полета, мириады звезд за бортом, новые миры и новые цивилизации?

– Цивилизации говорите? Вы, как это у вас принято говорить, романтик. У нас таких называют бесплодными мечтателями. Подождите немного, я вам что-то покажу. Сейчас нам надо выйти на орбиту.

Так вот просто сказал – выйти на орбиту. Сколько раз я читал такое в книжках, по телевизору слыхал. А вот раз – и выйти на орбиту. Совсем обыденно, а учитывая ситуацию, неприятно.

Сент, судя по звукам за спиной, нажимал одну за одной кнопки на пульте управления, задавая программу полета. Стена бункера прямо возле транса разошлась в стороны, и наш аппарат скользнул наружу. Первое, что я ощутил, это совершенную неестественность происходящего. Мышцы, отрабатывая микро-рефлексы, пытались бороться с ускорением, но никакого движения не чувствовалось. Словно происходящее было изображением, а купол транса – телевизором. Я ошарашено смотрел по сторонам, чем вызвал ироничную реакцию сента.

– Не беспокойтесь, никаких инерционных дискомфортов не будет. У нас здесь локальное компенсационное гравитационное поле, так что просто сидите и спокойно наблюдайте. – Михаил так и делал – откинувшись на спинку кресла, спокойно смотрел сквозь стекло купола.

– А невесомость? Ведь когда мы выйдем на орбиту…

– Далась вам эта невесомость. Очень неприятная штука. Нет, к вашему сожалению, ее не будет.

Скользнув метров на сто от бункера в сторону леса, транспортер на мгновение застыл, а потом пошел вертикально вверх. Я успел только заметить, как ринулся вниз лес, а мы уже проткнули облачный слой. Небо над нами быстро темнело. Еще мгновение и нас окутала чернота космоса с мириадами звезд. Это было похоже скорее не на полет, а на смену картинок в планетарии. Мне даже показалось опять, что меня просто разыгрывают.

– Очень впечатляет, – сказал я Михаилу, – но ведь если мы так будем до вашей базы лететь, к вечеру не успеем. Одно дело сто километров вверх, а туда ведь не одна сотня тысяч.

– Это даже не один миллион километров. Но вы правы, – Михаил говорил, не отрывая взгляда от монитора у меня за спиной. Все великолепие звезд за бортом не волновало его. – Мы не будем ползти, как черепахи. Если уж мы можем управлять гравитацией, что проскочить сквозь пространство – это уже совсем просто.

– Вы научились двигаться в подпространстве? – от самой мысли у меня словно голова закружилась.

– Да не научились мы, – ухмыльнулся сент. – Мы всегда это умели. А как же мы сюда добрались? Не лететь же сотни поколений, ради радости увидеть вас?

Я не очень понял про «радость видеть нас», но его слова о том, что всегда умели, засело где-то в глубоком подсознании маленьким тревожащим сигналом, как гвоздик в подошве.

– Вы ведь, наверное, мириады миров изучили, ведь это же такая сила … – даже в моей, совершенно неприятной ситуации меня переполнял восторг, словно это не вражеский аппарат нес меня в космосе. – Ведь вселенная у вас просто под ногами. Небось, видели то, что и представить трудно.

– Ничего мы не видели. Мир однообразен и скучен. Нет там ничего. И звезды – это не холодные игрушки. Это бесконечная череда материи. Никому не нужной, и никчемной.

– Да ведь вселенная бесконечна! Ведь она разнообразна! – я не верил Михаилу. Не хотел верить.

– Что значит, разнообразна? – Михаил искренне удивился. – Звезды, планеты вокруг них, все одинаково. Только, подходящих нет.

– Что значит, нет подходящих?

– Ну, извините, вы что, полезете на ваше Солнце искать новое? Или там босиком на Луну? Вот и мы, так и не нашли ничего похожего на наш мир. А другие – какое до них дело? – Михаил смотрел на меня с легкой укоризной, как на хорошего ученика, который внезапно поставил кляксу.

– Но если искать только то, что известно, можно пропустить нечто неожиданное! Где гарантия, что и на планете, отличающейся от Земной может быть цивилизация? Да хоть просто жизнь! – не унимался я.

– Это не целесообразно. Какой в этом смысл?

– Да как, какой? Это же познание! Ведь изучая другие миры, другие жизни можно познать столько нового, что…

– Я повторяю, рациональная раса, такая как наша, не будет заниматься этой ерундой! Тем более что никого кругом нет! – отрезал Михаил.

– Вы хотите сказать, что мы одиноки во вселенной? Что, кроме нас никого нет? – я сказал это и сам не заметил, что назвал и нас и сентов одним словом «мы».

– Да, Андрей, никого кроме нас, нету нигде, – ответил Михаил, а потом, словно спохватившись, добавил, – никого нет кроме вас и нас.

– Значит избороздив весь мир, вы нашли только нас и не нашли ничего лучшего кроме как… Перемолотить? – Эта мысль мне показалась какой-то неправильной. Что-то в очередной раз не вписывалось в логику событий.

– Никто вас не, как вы выразились, не перемолотил, – раздраженно ответил Михаил. – Контакт может произойти по-всякому. А если бы вы нас? Что, что-либо изменилось бы? У нашей экспедиции есть конкретные цели, мы их выполняем. Наша цель – экспансия. Мы пришли навсегда. Ладно, что мы все о деле, да о деле. Приготовьтесь, сейчас у нас прыжок будет. Когда первый раз прыгаешь, можно испугаться.

На самом деле я ничего не почувствовал, только вдруг все вокруг стало черно, звезды исчезли.

– Вот мы и на месте, только вы не увидите сейчас никаких деталей, купол затенен – у нас прямо по курсу Солнце, может ослепить. Сейчас мы перестроимся для причаливания, и кабина просветлится.

Действительно, через несколько секунд прямо передо мной засияла тысячами огней громада базы. Это зрелище не просто потрясало, оно ошеломляло. Словно громадный город в космосе. И даже непонятно, где кончаются огни базы, а где начинаются звезды.

– Что, красиво? – спросил меня Михаил, увидев, как я смешался в чувствах.

– Да, действительно, мощь впечатляет – я кивнул головой. – Но ведь техническая мощь – ещё не все.

– А что все? – в голосе у Михаила проскользнула нотка напряженного любопытства.

– Воля к победе, – брякнул я первую пришедшую на ум банальность.

– А… – разочарованно протянул Михаил. – Да, конечно. Ну, что мы уже почти дома, приготовьтесь!

К чему готовиться, я не понял. А транс тем временем все также, не вызывая никаких ощущений, что мы движемся, ринулся к одному из огоньков базы. Мы плавно вошли в открывшийся перед нами шлюз. Внутри навалились привычные атрибуты моего мира – тело стало воспринимать движение, каждая эволюция транса отзывалось естественными напряжениями мышц. Видимо, искусственная гравитация транса отключилась. Аппарат мягко коснулся поверхности, и откинувшийся в бок купол впустил внутрь транса новые запахи и звуки. Пахло стерильностью и холодным кондиционированным воздухом.

– Ну-с, молодой человек, давайте, чувствуйте себя как дома! Вы первый из ваших соплеменников, который оказался здесь. Я имею в виду, как равноправный гость.

Я не очень поверил его словам о равноправном госте, и никакой особой гордости не испытал. Транс стоял в ангаре, как две капли похожем на ангар бункера. И также как и на Земле, в противоположной стене ангара оказалась переходная мембрана, безразлично мигнувшая нам своим гигантским глазом. В холле за ангаром мы пересели в лифт. Ну, я определили, что это лифт, после того как кабина понеслась вверх. А так это была очередная безликая кабина, или маленькая комната. Сенты не страдали от однообразия своих интерьеров. Ну, с другой стороны, я могу представить, что у нас на подводных лодках тоже на Версаль мало похоже. Только, наверное, не осталось этих лодок вообще. Мои мысли прервались из-за того, что лифт остановился.

– Ну, добро пожаловать ко мне домой! – Михаил слегка подтолкнул меня к выходу.

Прямо перед лифтом нас встретила женщина. Первая женщина сентов, которую я увидел. Обычная, такая же, как и наши, земные. Аккуратно уложенные каштановые волосы, внимательный взгляд, скорее даже любопытный, чем безразлично-холодный, как у сентов, которых я встречал ранее. Лицо у нее было бледное. И скорее всего, никогда не знавшее косметики. Наверное, ею сентки не пользовались. Одета она была в куртку ровного покроя из тонкого, похожего на шелк материала. И черные, скромные брюки. Совершенно безликий наряд.

– Вот, Асса, это наш гость, – жизнерадостно сообщил Михаил.

Чего он радуется?

– Андрей, – представился я и слегка поклонился.

А не знаю я, как у них принято знакомится, а руку жать не хотелось. Ещё в щечку целовать не хватало.

– Праахадите, ошень прияна, – очень громко ответила Асса со страшным акцентом.

– Извините её, Андрей, она не проходит спецподготовку по языкам. Давайте, давайте проходите.

– Ну что вы, у вас совсем легкий акцент, вы прекрасно говорите по-нашему, – сделал я комплимент хозяйке.

Хозяйка жестом пригласила пройти в дом. Или как это жилье надо назвать? Квартира? Прихожая выходила в небольшую комнату, обстановка внутри была скромная, даже слегка убогая. Стол посередине, похоже, пластиковый, и простые стулья, подстать столу.

– Присаашвайтесь, будем есть, – Асса чуть отодвинула один из стульев, видимо призывая занимать места. А сама скрылась за дверью в глубине гостиной.

Михаил совсем по-дружески похлопал меня по плечу, видимо, призывая быть посмелей.

– Садитесь, садитесь, Асса сейчас накроет, вы же никогда не пробовали нашей домашней пищи, – Михаил собственным примером показал, что надо занимать места за столом.

Я сел прямо напротив него, как мне казалось – подальше.

– А дети? – вспомнил я. – Вы говорили, что у вас двое детей. Или …

– Да они уже поели, уроки делают. – Улыбнулся Михаил. – Потом появятся. Они у меня славные. Такие боевые пацаны! Вот только с математикой не дружат. Может, поможете, подтянете их?

– Ну, при случае, – буркнул я. Тоже мне, репетитора нашел.

Тут, толкая перед собой маленькую тележку с тарелками, появилось Асса. Я понял, что стол будет сервирован в сентовских, не наших традициях. Сначала хозяйка расставила необычные тарелки, словно половинки фарфоровых сфер. Женщина ставила их на металлические треножники. Рядом положили ложки, тоже необычной для меня формы. Черенки у них словно круглые палочки, а черпалки, или как там это называется, словно копия тарелок – маленькие полусферы. В тарелки был налит прозрачный, как я понимаю, бульон.

– Укааащайтесь, – произнесла хозяйка.

Она заняла свое место и первой набрала и попробовала еду. Мне показалось слегка демонстративно – первой. Она интересно пользовалась ложкой – вращала её слегка двумя пальцами. Я вспомнил, что примерно так работает ковшик для мороженного. Таким делают шарики из пломбира. Делали. Мелькнувшая ассоциация слегка отрезвила меня. А вкус у бульона оказался до ужаса знакомым. Это просто брикет! Только слегка облагороженный.

– Это очень напоминает мне по вкусу брикет. Тот самый, который нам в пайках дают, – я решил прервать слегка вымученную паузу. – Только вкуснее.

– Это наша обычная пища, – ответил Михаил. – Основа любого рациона состоит из необходимой комбинации полезных веществ. Естественно, мы и вас обеспечиваем этим набором. В общем-то, мы и у себя дома так питаемся.

– Но ведь там, в бункере, предлагали мне совершенно земной рацион, – действительно, что то здесь я не совсем понимаю логику сентов.

– Мы знаем прекрасно, что традиционный образ питания у вас отличается от нашего. Но мы специально для вас хотели создать наиболее комфортные условия, чтобы вы чувствовали себя как дома. – Терпеливо объяснил сент. – Кстати, для нас это не очень просто было. Мы ведь не совсем принимаем вашу кухню. Но дома я хотел бы вас угостить самым вкусным, что у НАС есть.

– Да, Асса, вы прекрасно готовите, – сделала я лживый комплимент хозяйке.

– Вы, я думаю, в очередной раз убедитесь, что никакие мы относимся к вашей планете очень почтительно, ведь мы даже кормим вас, как самих себя.

Я молча кивнул, то ли соглашаясь, то ли просто принимая информацию. Тут как раз Асса встала из-за стола и сообщила:

– Сейчаас будут второе, – и, собрав тарелки на тележку, опять скрылась за дальней дверью, видимо там была кухня.

На второе, в таких же тарелках подали нечто вроде пюре. С примерно той же вкусовой гаммой. К пюре, вместо вилок полагались маленькие лопатки. Скорее всего, аналоги наших вилок.

– У наас, так принаато, для гостей делать нешколько ед. – Асса, видимо, наконец решила поучаствовать в разговоре. – Нет, пищ. Это «нодо». В него надо добавлять особые компоненты. Это очень непростое блюдо. Очень сбалансированное и полезное.

– А вот у нас были традиции совсем иные. Мы готовили из натуральных продуктов.

Вот моя мама очень вкусную солянку делала. Там столько разных компонентов нужно было собрать, и потом несколько часов резать, жарить, варить…

– Да, я неемношко знайуу, – грустно кивнула в ответ Асса. – Но веедь теперь стааало лушше! Веть уше не натоо телать такууёю непраавильную рапоту.

Я понял, что мне будет очень трудно объяснить свою мысль Ассе. И не стал спорить.

– А теперь позвольте вам предложить «тао». Это заменяет нам десерт, – Михаил после этих слов поднялся и сам отправился за, как он назвал, «тао». Тао оказался непрозрачным напитком с кисловатым вкусом. Совершенно неинтересным.

– Это очень важный компонент нашего питания, – стал объяснять Михаил, словно пытаясь оправдать невкусный напиток. – После еды, если наступает насыщение, может возникнуть легкая эйфория, расслабленность и даже, как у вас принято, опьянение пищей. Мы такого не допускаем. Тао – это нечто, концентрирующее внимание и стимулирующее мозг. Ведь при насыщении происходит отток крови от клеток мозга, и мы это компенсируем за счет тао.

– А у нас опять все было неправильно и наоборот. – Я стал рассказывать, словно Михаил и сам не знал этого. – Мы ещё и пили за едой.

– Да, варварство. Я надеюсь, это позади. А давайте пойдем в мой кабинет, я вам покажу интересные фотографии, пока тут Асса приберется.

Кабинет Михаила тоже был крайне аскетичен. Стол, с аккуратно уложенными листочками бумаги в левом углу, шкаф с книгами и папками, два кресла. Вот и все.

– Я давно хотел показать вам свою коллекцию фото. – Михаил устроился в кресле и кивнул мне, приглашая тоже сесть. – Ведь вы правильно заметили, мы пролетели пол вселенной, и повидали много миров. А я очень люблю фотографию, у нас правда это совсем по-другому называется и сам процесс другой.

– Вам, наверное, интересно будет вот на эти фото посмотреть.

Михаил достал из кармана пиджака пульт, все тот же, или такой же, как он использовал в бункере. На белой стене возникла картинка. Я понял, что эта стена была чем-то наподобие гигантского дисплея.

– Вот это я на небольшой высоте над поверхностью Марса сделал, очень занятная планета!

Красно-коричневый грунт, наподобие каменистой пустыни. Фотографии были очень похоже на те, которые несколько лет назад передавала американская станция. Тогда их во всех газетах и журналах печатали. Я так сразу и сообщил сенту.

– Да, конечно, я в курсе того, что вы запускали роботов на Марс. Я сам их видел. Мы изъяли эту рухлядь, нам нужно было заранее понять уровень вашего развития. Хотя, мы уверены были, что колонии на Марсе выжили.

– Что вы имеете в виду? Какие колонии? – не понял я.

– Колонии наших общих предков. Мы храним память о тех временах. И у нас была слабая надежда, что колонии не зачахли. Однако… – Михаил сделал скорбную гримаску, – Вы и сами знаете, что Марс безжизнен. Но руины выглядят очень впечатляюще.

– Вы нарочно произносите, время от времени, слова, которые во мне порождают тревожные вопросы, или это просто мне так кажется? – решился я на трудный вопрос.

– Пардон? – Михаил, как всегда, в случае особой заинтересованности, чуть наклонил голову.

– Вы и французский знаете… – протянул я. – А спросить я хотел вот что: вы упомянули, что владели контролем над гравитацией всегда, вы упомянули, что на Марсе были наши колонии. Именно так – наши общие. Что ещё общего у нас? И почему вы владеете такой безумной техникой, но пользуете её только для уничтожения нас, несоразмерно менее оснащенных и вооруженных. Что есть мы? И что есть вы?

– А вот это я и хочу узнать от вас, – неожиданно ответил мне Михаил. – Но не спешите с ответом. Все поймете постепенно. Пока давайте лучше фото смотреть. Вот, это самая впечатляющая руина Марса.

На экране появилось изображение, напоминающее фантастические картинки с обложек модных романов. Уходящая в небо стена, изъеденная временем, у основания она была присыпана камнями и песком. Примерно на середине стены угадывались полустертые горельефы – но можно было легко угадать в них дракона и человека стоящего рядом с драконом.

– Интересно, зачем наши предки украшали свои стены драконами? Или это марсиане такое построили?

– А это вовсе и не марсиане, там наша колония, она потом погибла, потеряв связь с метрополией. А вот смотрите, на Луне, какую смешную штуку мы нашли! – Михаил перешел к следующей картинке, явно не желая развивать разговор о колонии Марса.

Я увидел так хорошо знакомый по учебникам Луноход!

– Я знаю, что это, это старая лунная разведывательная станция! – Поспешил я сообщить сенту, – это много лет назад наши запускали.

– Ну, не так и давно, мы разобрали его, выяснили, когда было сделано. Удивительная конструкция! И размеры этой тележки потрясают. Как его вообще до Луны дотащили.

– Дотащили, спокойно! И работал тоже отлично, – мне стало обидно за Луноход.

Тут наш разговор прервал шум за дверью.

– О, дети уроки сделали, игру затеяли. Пойдемте, я вас познакомлю, – Михаил выключил экран. Я так понимаю, показ фото окончился.

В главной комнате играли два пацана. Мальчики с писком валтузили друг друга палками из губки. Наверное это у них такие игрушки. Сыновья Михаила были очень похожи, оба белобрысые и ушастые. Увидев нас, они прекратили возню и уставились на меня с широко раскрытыми глазами, как на героя фильма ужасов. Михаил произнес фразу на совершенно непонятном языке. Потом уже мне:

– Они не знают вашего языка. Ни слова. Я им сказал, что вы сегодня гость и чтобы они вас не боялись и не обижали.

Дети продолжали стоять как зачарованные. А я не выдержал и показал им язык. И ещё страшную рожу состроил. Пацаны заорали благим матом и убежали в свою комнату.

– Не обижайтесь на них, они совсем дети. – Михаил улыбался, видимо ему понравилась реакция детей. – Это они так свою симпатию к вам демонстрируют. Детская непосредственность.

А мне стало скучно. Совершенно бестолковый вечер.

– Может пора мне уже? Вы устали, а еще обратная дорога, – я решил откланяться.

– Хорошо, я только проверю, как дети уроки сделали.

Я остался в комнате наедине с Ассой. Она сидела в кресле, и в свете торшера читала журнал. Я успел только различить, что это было что-то вроде комиксов.

– Мой муш такой забоотливый отец, – произнесла со своим распевным акцентом Асса – Даже кохта получчаеца приити даамой, всехта утелит внимаание детям.

– Славные мальчики, а они что, вообще наш язык не изучают? Ну, если не русский, то может английский или там китайский? Ваш супруг говорит по-русски вообще блестяще. Как филолог!

– Детям это уже не понатобится. А Михааил, он крайне старатеелен и исполнителен. Сам от этого страаатает. Вот из-за языка на самую сложную рааапоту отправили… Так он, видети, и на дом даже её береёт…

Вот оно что. Все стало на места. Я – его работа. Он меня на дом взял.

Через минуту, когда Михаил освободился, мы распрощались с хозяйкой и вернулись, опять воспользовавшись лифтом, в ангар с трансами.

– Скажите, а почему нет никого кроме нас? Ведь я так понимаю, здесь на базе очень много людей должно быть, – решил я прервать неловкое молчание. – Ведь не все же улетели на Землю?

– Нет, конечно, но наш визит организован мной так, чтобы ничто нас не отвлекало от приятной беседы. – Михаил явно лукавил с приятностью беседы.

– А вот командор сегодня рассказывал о вашей боевой огневой мощи, о том, как вы полвселенной пролетели. И как, неужели и вправду она вся мертвая? Всюду холод и руины прежнего величия, как на Марсе?

– Вы удивитесь, но руины только на Марсе, и нигде больше ничего нет. Я уже говорил, космос мертв.

– Ну, хорошо. Космос мертв, вы это знаете. Но зачем же тогда вы так вооружены? Вы вот говорите, что подпространственными движкам владели всегда, значит, то, что космос мертв вы узнали очень давно. Зачем тогда ваши трансы, пулеметы, все эти лазерные пушки, но могу предположить ещё много всякого, что там у вас. Мне ваш генерал столько напел. Жуть. Прямо «Звездные войны» какие-то.

Сент не отвечал. Мы как раз устроились в трансе, и Михаил манипулировал сзади с пультом управления.

Аппарат, также как и раньше начал плавное движение. И опять мириады звезд отозвались во мне щемящей тоской. Посему так, почему такая несправедливость – сенты владеют этим всем. А мы оказались недостойны. А может, здесь что-то не так? Может, не все так просто, как излагает Михаил?

– Вот посмотрите, – Михаил вернулся к разговору уже после прыжка, когда мы были на орбите Земли – Вокруг нас миры. Пустынные и неизведанные. И ничего в них интересного нет. По крайней мере, для меня. Я ведь просто служащий, выполняющий свою функцию. Но любое неизведанное таит в себе опасность. Вот и летаем мы только хорошо экипированные.

А я подумал – что за бред я спрашиваю? Я просто пытаюсь вытянуть из Михаила нечто, о чем я подозреваю. Об очень простом объяснении всего происходящего. А сам задаю дурацкие вопросы с очевидными ответами.

– Скажите, Михаил, вот вы рассказывали о том, что у нас были единые предки, единое начало. – Михаил притих сзади, ожидая вопроса – А почему у нас такая разная жизнь получилась потом? Может, мы в другие условия попали, или что-то неправильно делали? В чем причина такого большого развития и в технике и в… Я замолк, не решаясь продолжить.

– И в чем? Продолжайте, – нетерпеливо произнес сент.

– Ну, скажем, в морали. Мы ведь сильно отличаемся именно в этом.

– Мораль – это ваша собственная выдумка. Я имею в виду вашу цивилизацию. Хотя вас и цивилизацией нельзя назвать.

– Зачем же так жестоко, – не выдержал я. – Вы ведь пока ничего не поняли и не нашли! А выводы о материях, в которых, я так думаю, ни фига не смыслите, делаете! Полвселенной пролетели, а так и не нашли?

– Что не нашли? – не понял моего неожиданного вопроса Михаил.

– Ну, раз вы группа поиска, как мне сказал ваш генерал, или кто он там, – пояснил я, – то вы чего-то ищете. Вот и интересуюсь – так и не нашли?

– Это, э… э… э…, – Михаил смутился. – Условное название. Считайте, что искатели приключений.

– Ага, романтики с большой дороги, – я понимал, что сил вести себя вежливо с сентами у меня оставалось все меньше и меньше.

– Ну, зачем же так? Я опять и опять повторяю – мы мирные люди! – в голосе сента опять зазвучали патетические нотки.

– Михаил, – я остановился и посмотрел ему в лицо, – да будь вы хоть мальчиками-колокольчиками! Но вы убили моих родителей, моих друзей, сломали мне жизнь. Кем вы в этом случае будете для меня?

– Вот эти руки никого не убивали, – спокойно ответил Михаил, подняв обе руки на уровень лица. – Настоятельно рекомендую вам принимать все, как естественный ход событий. В жизни всякое случается. Вы же не порете розгами ливень или ураган?

– Ну, вы то не ураган, – я подумал, что для сентов я бы использовал отнюдь не розги.

– Мы – ваша судьба, – сент чуть повысил голос. – Это вы и должны понять. Сильный и умный всегда прав в споре.

– А если сильный и не умный?

– Тогда считайте, что вам не повезло, – сент выглядел победителем в этом споре. – Или пересмотрите свое убеждение, что вы умнее. Легче жить будет.

– Да уж, легче некуда, – буркнул я. – Ладно, хватит политеса. Не думаю, что я вам нужен только как гость. Что вы от меня хотите?

– Очень приятно слышать от вас такие прагматичные речи, – радости в голосе сента я не услышал. – Всему свое время. Пока и вы не готовы ответить, да и мы не готовы спросить.

– Тогда я спрошу, – я решил подергать моего собеседника. Или как его назвать? Следователя? – Вот вы говорите, что мы вышли из одной колыбели. Почему же тогда вы сохранили все предыдущие достижения, не откатились в развитии, а мы нет? Ваши предки сохранили корабли, технологии, научные достижения, а наши? Прилетели сюда и все поломали? Или пропили? Мы же, как я понимаю, были в одинаковых начальных условиях? Или может, мы не туда прилетели?

– Вы опять задаете слишком много вопросов, – сенту не понравилось мое любопытство. – Всему свое время.

– Хорошо, – наседал я – ведь совершенно очевидно, что вы летели именно сюда и именно с определенной целью. Готовились заранее, языки учили. А вот ваши дети уже не учили. Это значит только одно – язык им не понадобится. Видимо не с кем будет на нем общаться, так ведь? Ведь очевидно, что вы уже дано нас приговорили! Ждете только отмашки, брикета не жалея. Что вы ждете? И не правда, что не ищите! Вы только и делаете что ищете. Только непонятно почему вы от меня хотите что-то узнать. Есть гораздо более достойные люди!

Я почти кричал. Зря я так. А сент меня выслушал спокойно и словно ничего не происходило спросил:

– Скажите, вы чувствуете нарушение баланса, взаимоотношений в вашей природе? Нет, я неправильно выразился. Очевидно, что чувствуете. Вы же в крысобоях служили. Как вы объясните себе такое изменение?

– Я думаю, что в результате тотального подавления человека, которое вы осуществляете, в результате страшного побоища у человечества изменился общий психологический фон. Все боятся. И страх подавляет! Очень просто. Ну, а природа чувствует – царя природы больше нет. Есть безмолвная жертва.

– Да вы правы отчасти, – согласился сент. – А раньше такое бывало в вашей истории?

– Ну, очень похожее было в одной стране. В моей. Я времена Сталина имею в виду, – эта мысль мне только сейчас пришла в голову. – Но до конфликта с природой не дошло. Однако миллионы людей шли на смерть и не сопротивлялись.

– Ага! Вот видите! – обрадовался Михаил. – Значит нельзя на нас всю вину сваливать. У вас самих такое регулярно происходит! Так что это просто нормальное развитие!

– Не передергивайте, я вам привел единственный пример, который я вспомнил, – хотя какие-то смутные мысли вертелись в голове. – Да и то, ситуация была похожая. Перебили в стране самую элиту. Выборочно били тех, кто был носителем культуры, знаний, духа…

– Вот вы употребили термин – носители духа, – перебил меня Михаил. – Что вы под этим имеете в виду? Поясните.

– Спросите что-либо полегче. Аристократию, – тут я задумался, вспомнив вялых держателей престола. – Хотя нет. Не в происхождении дело. Убивали по какому-то страшному выбору. Всех лучших. И уже некому было сопротивляться. Мне непонятно…

– Что вам непонятно? – насторожился сент.

– Я вот подумал – ведь и те, кто революцию делал, были смелыми, деятельными людьми. А их перебили, как свиней на бойне. Никто и не пикнул, – я понял, что запутался. – Не мучайте меня вопросами, на которые я не могу ответить.

Тут я вспомнил.

– А, вот! У меня книжка есть старинная. Там тоже похожее описано. Только давно это было.

– Книжка? – мне показалось, что сент встревожился. – Откуда? Совсем старая?

– Да я нашел её в библиотеке! Когда там работал. Вы её при погрузке обронили. Не оставлять же на улице. Очень старая. Еще на церковно-славянском.

– А где она? – сент обрадовался, как будто нашел драгоценность. – У вас дома?

– Да, – начал было я, но боязнь за Надю остановила меня. – Она была у меня, но потом я потерял её. Наверное, когда на велосипеде ехал, выпала из кармана.

– Очень интересно. Мы ведь специально ищем старинную литературу. Нас мучает тот же вопрос, что и вас, – сент опять вернул в голос вкрадчивые нотки. – Почему вы в развитии пошли другим путем. А может и не потерялась, а просто, положили где-то и забыли. Мне очень интересно. Я бы помог найти.

– Давайте так! – после паузы продолжил Михаил. – Вы сейчас отдыхайте, пообедайте, погуляйте по модулю. Не стесняйтесь. А завтра утром я к вам наведаюсь. Поболтаем.

– Я не думаю, что у меня есть выбор, поэтому с удовольствием приму ваше предложение, – я поймал себя на мысли, что начал разговаривать в манере сента. Как в не очень хорошем романе об английском клубе.

– Вот и чудненько! – сент остановился и нажал кнопку на своем пульте. Оказалось, мы стоим рядом с моей камерой. Или комнатой. – Вот мы и пришли, до завтра. Простите, у меня сегодня еще дела. Дежурство.

В камере, после уже собственных манипуляций с пультом управления, я почувствовал себя просто выпотрошенным. Не знаю почему, но после этого званого ужина меня сморил сон. Я еле добрался до лежака и рухнул носом вниз. Спать… Спать…

Глава тридцать первая

Из сна, тяжелого, как обморок, меня выдернул Михаил.

– Ну, вы и соня! – делано-бодрым голосом разбудил он меня, – всю ночь продрыхли и ещё день хотите захватить! Прямо как младенец.

– Что-то я не помню за собой такой апатии, – сон улетел, лишь легкая отупелость сидела гвоздем голове. – Это, видимо, пища у вас необычная.

Я не сомневался, что они мне подсыпали какую-то гадость. Не верилось мне в их жизнерадостное приглашение гулять, где вздумается, и смотреть, что захочется.

– Ну, зачем так негативно мылить? – сент чуть поубавил деланного дружелюбия в голосе. – Вы давайте, просыпайтесь, завтракайте, я на обратном пути к вам заскочу.

Можно подумать, у него другие дела кроме меня есть.

А они продолжают мне давать земную пищу, хоть и понятно, что это игра. Опять обычный земной завтрак. Явился он опять, как только я проглотил последний кусочек тоста. Видимо у них тут камера стоит. И ещё одну вещь я заметил. В комнате было два глубоких кресла. Сент сел в одно из них. В то, за спиной которого был небольшой торшер. Он светил так, что лицо Михаила было в тени. Жестом он пригласил меня занять второе кресло. Торшер светил мне в лицо. Ну, хоть не двухсотваттная лампа. Но методы у всех одинаковые. Умники.

– Итак, дорогой Андрей, – начал он без предисловий, – у вас дома нет никакой книги. Вообще, складывается впечатление, что вы что-то недоговариваете. Так просто потерять книжку – это ну… не совсем аккуратно. Вспомните хорошенько.

– Мне нечего вспоминать. Я ничего не забыл, – вот уже наши милые беседы становятся похожи на допрос. Вежливый, но строгий. – А вы даже не спросили у меня разрешения, и пошли ко мне домой.

– А почему ваша дверь заперта изнутри? Это у вас такие шутки? Закрыть замок изнутри на два оборота и ключ не вытащить? – Сент не обратил внимания на мои слова.

– А как же вы тогда…, – начал я, но Михаил не дал договорить, оставив у меня в мозгу ещё одну, ноющую тревогой, мысль.

– Это не то, о чем вы должны беспокоиться. Давайте лучше вспоминать, что было в книге.

– Далась вам эта книга. Я прочел только страничку, которая была переведена, – я не стал говорить о том, что Надя её читала так, как будто по-русски написано. – Это все скорее на сказку похоже.

– В сказке ложь, да в ней намек, – опять Михаил вставил пословицу. – Ладно, к книге вернемся позже. Скажите лучше, сколько раз у вас были встречи с зервудаками?

– А откуда вы… Хотя да, – сомневаться не приходилось, сенты меня пасли и, видимо, давно. – Я не считал. Раз пять, наверное? Хотя нет. Меньше. Но могу вам сказать, зервудаки ваши – страшилка для маленьких детей. Могли бы что-нибудь поэффектнее придумать.

– Пострашнее? – с нотками издевки переспросил сент. – Пока те, кто с ними встречался, не мог сказать, что зервудак это детская игрушка. Да ничего они потом не могли сказать – мертвые молчат.

– А вам эти зервудаки зачем? Неужели, мало того ужаса, что вы сами на людей наводите?

– Не на людей, на вас, – поправил сент. – И совсем не для устрашения зервудак. Неужели вы сами не догадались?

– Вы, наверное, меня за другого принимаете. То в хищении книги подозреваете, то в простой ролевке видите крамолу, то вот думаете, что я о ваших зервудаках что-то особенное знаю.

– Может, и принимаем вас за другого. Мы же тоже можем ошибаться. – Согласился Михаил – В мелочах. А может, это вы себя за другого выдаете?

– Да, каюсь! Я агент марсианской разведки, – я состроил страшную рожу. Чтобы быть больше похожим на марсианина. – Я собираюсь выведать у вас, как вы варенье из мухоморов варите.

– Не паясничайте. Варенье из мухоморов варить нельзя, – уже совсем строго произнес Михаил.

– Что же вы мне тут пургу несете, как будто именно такого варенья наелись? Говорите уже сразу, что вам от меня надо?

Сент, казалось, не слушал меня. Как будто продолжил прерванную вопросом лекцию.

– Зервудак это разновидность локатора со средствами подавления источника. Только ищет он нечто специфическое. Он анализирует психополе.

– Я не верю ни в биополя, ни в психополя, ни в духовную когерентность и тому подобную чушь, – у меня складывалось впечатление, что сент начинает опять водить меня за нос.

– Никто вас не заставляет верить. Это не бог. Вы просто подумайте, когда вы видели зервудака. Вспомните.

– Опять вы просите меня вспомнить то, что я неплохо помню.

– Ну, раз вам трудно, я точно скажу, когда. Только не задирайте нос от гордости. Тогда, когда вы пытались хоть как-то сопротивляться происходящему. Тогда, когда вы начинали понимать, что можете переломить течение событий.

– Я так понимаю, что вы сейчас сказали нечто, что я унесу собой в могилу?

– Зачем же так сразу? Мы же надеемся на сотрудничество с вами, – сент смотрел на меня, правда, не в глаза.

– И вы позволите мне выйти отсюда и объяснить людям вашу суть?

– Нет, этого вы не сделаете, – на лице Михаила появилась улыбка. Но какая-то зловещая. – Я вам обещаю.

– Но раз вы уже начали открывать страшные служебные тайны, то почему бы не продолжить? – я прекрасно понимал, что мне ещё много интересного расскажут. И прекрасно понимал, что уже никогда не выйду за пределы этого их модуля. Но меня это мало волновало.

– А что бы вы от меня хотели ещё услышать? – насторожился Михаил.

– Все.

– Ну, это пустяки. Узнаете в свое время, – сент, судя по всему, остался доволен и даже откинулся на спинку кресла. До этого он сидел прямо, не облокачиваясь.

– Итак, – продолжил Михаил, – расскажите о своих встречах с зервудаками. Что вы чувствовали?

– Да ничего я не чувствовал. Сразу понял, что это наваждение какое-то. Нереальное. Так к ним и относился. А они от этого убирались восвояси.

– Вы сами себе противоречите, – закачал головой мой собеседник. – Сначала говорите, что не верите в психополя и тому подобное. Потом говорите, что поняли, что это наведенная галлюцинация. Да еще забываете, что вы-то лично с зервудаком дрались и всерьез. Или я что-то путаю? Или вы в музее просто изображали драку? А куда вы исчезли с автомобилем вместе? Мы потом нашли его в четырехстах километрах от места исчезновения.

– Вы все время за мной следили? – тихо спросил я. – С какого момента?

– Нет, вы ошибаетесь. Нам не нужно ни за кем следить, – сент не менял своей вальяжной позы. Только скрестил пальцы рук для пущей важности. – Мы просто сейчас проверили базу данных зервудаков.

– А на кой черт вам эти зервудаки? Признайтесь, неужели вам мало того, что вы сделали с людьми?

– Я видимо, так и не научу вас использовать правильно слово «люди». Да ладно, не суть важно. Зервудак – это гарантия того, что нигде не возникнет никакого неожиданного лидера, или там бузотера, который нам может принести некоторое, ну скажем, неудобство. Работает зервудак совершенно автономно и надежно. Жалоб не поступало.

– Ерунда эти ваши зервудаки. Так, на Хелловин только пригодятся. Они меня и пальцем, или что там у них, не тронули. Деру дали. Растворились.

– Вы – другое дело. Именно потому я и разговариваю с вами, – Михаил подался чуть вперед. – Вы помните, как выглядел зервудак, который на вас нападал?

– А то вы не знаете? Тварь. Помесь волка с ящером. Смутно вообще помню.

– Зервудак на самом деле – это небольшой летающий робот, чуть крупнее спичечного коробка. И генерирует он именно то самое, в которое вы не верите, психополе. И каждый видит то, что он сам себе представляет!

– А почему человек умирает?

– От собственного страха! – сент подскочил в запале. – Это обычное психротронное оружие! А вот почему оно на вас не действует – вот это интересно.

– Но ведь я видел, как погибли от их лап мои товарищи!

– Они умерли от страха. И вы видели только то, чего сами боялись. Но почему у вас такая была странная реакция?

– Ага, – обрадовался я, – впервые слышу от вас конкретный вопрос! По-моему, мы значительно продвинулись в понимании того, зачем вы меня тут держите. Вам интересен укротитель зервудаков?

– Не переоценивайте свою значимость, – сухо парировал Михаил. – Это нам интересно, но здесь вы – сугубо из-за моих личных симпатий.

– Не могу сказать тоже самое. Уж извините, – я сказал истинную правду, – Никак не могу пробудить в себе хоть какие-либо симпатии к вам.

– Ну, ничего страшного, – сент опять стал любезен как страховой агент. – Не надо бороться с собой. Всему свое время. Так, вернемся к нашим зервудакам. Почему вам они совершенно не страшны? У вас в жизни были случаи, когда вы замечали свои радикальные отличия от окружающих?

– Конечно, – соврал я, – но я о них рассажу только при одном условии.

– Ну…, – задумчиво протянул Михаил, – это зависит…

– Вы мне должны ответить на пару вопросов – не стал я дожидаться разъяснений, что от чего зависит, – во-первых, чем отличались мы от вас на тот момент, когда мы покинули нашу прародину? И второе. Как оказалось, что вы спустя, не знаю сколько лет, нашли нас и почему начали нас уничтожать? Что в нашей общей истории такого… ну, скажем, радикального?

– Экий вы напористый, – строго сказал сент. – Иногда мне кажется, что вы намного старше своих лет. И подвижностью ума и вообще, даже словарным запасом…

– У меня хорошая школа была. Я книжек много читал. Не тех, что вы. Пожалуйста, не уходите от вопросов. Пока я не услышу на них ответов, я вряд ли буду отвечать на ваши, – я устал от этого вязкого, бесполезного пока разговора.

– Не знаю, поймете ли вы… – начал Михаил.

– Пусть это вас не беспокоит.

– Так вот, на второй вопрос я отвечу так, как и отвечал, – сент для убедительности даже слегка повысил голос. – Никто и не думал наносить вам никакого вреда. Это были технические потери.

– Технические, говорите? Убить человека – это техническая потеря? Или когда убивают одного – это утрата, а миллиард – это уже технические потери?

– У вас самих это называют статистикой, – сент улыбнулся, обрадовавшись возможности поддеть меня.

– Давайте лучше вернемся к вопросу номер один.

– Боюсь, вы не поймете, – чуть растягивая слова, так чтобы фраза получилась назидательной, – ведь между нами такая…

– Не бойтесь, пойму.

– Главное, вы должны принять истину, что на определенном этапе развития всегда происходит расслоение общества, – Михаил начал объяснять прописные истины, – и в итоге общество раскалывается.

– Вы, наверное, хотите сказать, что вы были прогрессивные и смелые, а мы наоборот? – перебил я этот урок научного коммунизма.

– Да, вы совершенно правильно догадались, – сент не уловил моей иронии. – Так и случилось. Так и было! Передовые мысли побеждали консервативные, научная мысль побеждала мракобесие, стремление к свободе – побеждало полуфеодальные устои. Вот так и произошло наше разделение. В истории, в пространстве. Мы разделились.

– Революция, что ли? – я понял, что Михаил говорит неправду, точнее беззастенчиво лжет. И правда мне показалась такой простой и естественной. – Восставшие народные массы свергли власть узурпаторов и ретроградов?

– Именно! Так и произошло! – Михаил расцвел. – Я удивлен, как легко вы все уловили.

– Я уловил одно, и самое главное, – я смотрел прямо в глаза сенту, – вы лжете. И делаете это, потому что считаете, что я идиот. Но я думаю, вы несколько самоуверенны в своих оценках.

– Вы много себе…, – начал было сент.

– Дайте договорю. Потом решайте сами. Вы лжете о том, что в результате того конфликта, можете называть его революцией, и мы и вы разлетелись в разные стороны. Скорее всего, вы сбежали. А мы остались на своей родине праматери. На Земле. А отсюда следует вывод – не победили вы в той революции. Вы проиграли и бежали. Или вас просто прогнали, как бешеных псов. Другого вывода я не могу сделать. Видно, что вы прилетели обратно в родной дом, как только смогли. И стали крушить все вокруг. Со звериной ненавистью. Именно как бешеные звери.

Сент застыл на мгновение, и внезапно как будто взорвался. Он вскочил и нервно заходил по комнате. А потом взял в руки пульт, и нажал длинную комбинацию цифр. Стена, отделяющая меня от внешнего мира, вместе с иллюминатором уехала вверх. Кивком Михаил пригласил меня следовать за ним. Мы прошли метров пятьдесят по хрупкому снегу. Сент остановился и повернулся ко мне.

– Ты слишком хитер. И слишком все упрощаешь, – вот! Он перешел на «ты». К черту напускную вежливость. – Да, ты и вы все – потомки мерзавцев! И не будет вам прощения и покоя! Ах, какие мы гордые и умные! Раса чванливых пижонов. Ах, какие мы были добренькие и сердобольные! И деток учили, и миром правили. И слова красивые пользовали. Не убий, не укради. А силой своим делиться не хотели! Ах, не передается это! Ах, кланы, ах, законы чести. Ах, не надо устои рушить, не все люди одинаковы и ещё и ещё…! А как с орбиты гамма – лазерами получили – так про все забыли! Это мы, а не вы – великая раса! Мы показали вам, что ничего не стоит ни ваша мораль, ни ваша честь, ни ваша доброта. В одном мы ошиблись! Думали, что все вы тут сдохли. Ан нет! Ну и черт с вами. Посмотрите на себя – что у вас осталось от великой цивилизации хранителей, как вы себя называли. Да и то! Какая цивилизация хранителей? Кучка клоунов и орды прислужников и попрошаек!

Сент помолчал и вдруг заговорил совсем спокойно и без всяких эмоций.

– Ты что, думаешь, мне нравится слушать, как ты умничаешь тут? – В его голосе звучали совсем простые, человеческие нотки. – Умного из себя корчишь? Слова, которые тебе совсем не по возрасту и уму вставлять, употребляешь? Да ты что думаешь, я сразу не понял, что ты есть?

– И когда это было? – прервал я поток его пафоса. – Я не помню такого в истории. Я имею в виду войну эту.

– И не вспомните! Так глубоко в историю собственной планеты вы не можете проникнуть.

– Все-таки?

– А сами сообразите! Вы же в своей истории не можете толком на десяток тысяч лет назад глянуть, а тут не десятками тысяч лет время исчисляется, гораздо больше…

– То есть как?

– А так! Кто вас знает? – сент казалось, торжествовал. – По расчетам от вас должно было остаться не более сотни. Тех, у кого был дар, тех, кто хранил устоявшуюся систему. А быдла, которое не хотело стать на нашу сторону, может несколько тысяч. Случайно выжившие. А вон, смотри. Вычухались! Только выродились.

– А вы спокойно полетели искать пристанища? И нашли и ждали сотни тысяч лет, чтобы прилететь сюда и разобраться? Что же так долго ждали? Кстати, корабли звездные вы сами на орбите строили или как?

– Они были экспроприированы у власть имущих. Восставшим народом и его передовым авангардом…

– Коммунистической партией Советского Союза, – перебил я его со смехом, вспомнив цитату из старых учебников истории.

– Я бы на вашем месте уже не шутил.

– Д уж, не до шуток. Значит, корабли стырили, – и тут мне пришла в голову еще одна догадка, – а потом вам понадобилось тысячи лет, чтобы заставить их летать ещё раз? Зная повадки революционеров, я не могу поверить, что вы просто ждали неизвестно чего. Может, просто оказалось, что вы неспособны сами ни на что?

– Замолчи! – сент заорал, даже просто взвизгнул. – Не тебе судить о нас! О нашей великой альтернативной цивилизации. Да, ничего просто нам не давалось. Это у вас все легко было. Но посмотри на себя – где ваше величие? Что осталось от вас? Мы потратили все ресурсы своей планеты, чтобы прилететь сюда, как только поняли, что вы выжили, и что же мы увидели? А ничего! Дегенерация. Где ваши великие хранители? Да вы же ничем от нас уже не отличаетесь! Да к тому же – слабы! Где ваши рукотворные молнии, свирепые драконы, и сила мысли, разрушающая горы? И вообще, непонятно, как вы выжили! Непонятно, как живете! Да плевать нам на то, как вы выжили. Мы летели только за одним, за тем, что нам принадлежит по праву, за тем, что было тогда ещё узурпировано. И не нашли никого! Мы просто долбили вас, как могли, думали, авось, проявится хоть один выживший. Благородство свое проявит. Высунется, будет вас, сирых и убогих, защищать. Нету никого! Пусто! Хоть и убеждали тогда, что сила никуда не пропадет, а только передается избранным. А нету избранных, нету!

– А это значит, что вы так и останетесь убогими и сирыми, и ни на что не способными, какими были миллионы лет, с тех пор, как отсюда улетели? Так и будете существовать за счет того, что украли у нас миллионы лет назад?

– Повторяю – это все наше по праву!

– А может, вы просто не в силах понять великую тайну тех, кого вы так безнадежно ищете? – у меня почему-то в голове была каша. Вспомнил вдруг Мальчиша-Кибальчиша. – Может, за миллионы лет они стали так велики, что вам уже не постичь? Может быть, это вы выродились?

– Но вы-то должны их помнить! – дрогнул голос Михаила. – Вы-то выжили только благодаря им.

– Мы все помним, – соврал я от злости. – Мы помним все, и мы знаем все. Только вам уже ничего не достанется. Вы все здесь сдохнете, так ничего не поняв! – я перешел на крик.

– Дурак ты и трепло, – неожиданно заявил сент. Срать я хотел на на вашу гипотетическую силу и всяких сказочных Хранителей. Неужели ты не понимаешь?

– Что не понимаю? – я вдруг почувствовал впервые в его словах не деланные эмоции.

– А все просто, – грустно сказал Михаил. – Плевать хотел и я, и все мы на эту историю. Не верю я ни на секунду в древние книги и в чумные идеи наших правителей. Да что я, идиот? Верить в какие-то сказки про магов и рыцарей?

– А как же экспедиция, искатели? – прервал его я.

– Да фигня это все, полная, – совсем не литературно заявил Михаил. – Я выполняю свою функцию. Поэтому я и моя семья ни в чем не нуждается. А чему служить – какая разница? Плевать я хотел, повторяю, на все эти бредовые идеи. Мне положено найти потомка Хранителей, я и ищу. Да будь ты хоть тысячу раз потомком, я что, идиот сообщить, что задачу я выполнил? И опять в поход и опять искать непонятно что? Да мы тут будем ещё сто лет вас, идиотов, по одному давить и отчеты слать – мол, почти нашли.

– А что, смерти людей этого стоят?

– Для меня есть только одна ценность – собственное благополучие. – Спокойно заявил Михаил. – И для этого благополучия и уверенности в завтрашнем дне я могу уничтожить миллионы таких, как ты, и сотню планет таких, как твоя. И буду говорить своим начальникам, что я ищу силу.

– Я так понимаю, мы дошли до финала наших бесед? – осторожно спросил я.

– Ты глупый, – грубо сообщил Михаил. – Ты сдохнешь вот-вот не за грош, а пытаешься говорить со мной, как лорд перед гильотиной. Так вот, ни ты, ни твоё благородство деланное никому не нужно. Иди, поспи напоследок. Маг из мультфильма.

Сент опять поколдовал с пультом, лоснящийся бок укрытия отъехал вверх, и мы вернулись в мою комнату. Что-то рано я стал называть её моею.

Глава тридцать вторая

Сон пришел незаметно. Я просто лежал, глядя в темный потолок, и пытался понять хоть что-то из этого сумбурного разговора. А в голове мелькали неясные образы. Проснулся я от легкого позвякивания. Я сразу понял, что это чайная ложечка в стакане.

– Ой, извини, я такая голодная, – Надя увидела, что я открыл глаза. Она сидела в кресле напротив меня и пила чай. В комнате царил полумрак. В столовой горела тусклая лампа. Я рывком вскочил с кровати и сразу же сел на пол. В глазах потемнело, и подогнулись колени. Но это быстро прошло. Наверное, даже незаметно со стороны.

– Как ты… – начал с дурацкого вопроса.

– Не знаю, – ответила Надя. – У меня так бывает. Я вот помню – пошла на балкон, когда мы спорили, а потом уже по коридорам тут хожу, тебя ищу. И вот – нашла. Двери тут неправильные. Еле открыла. А ты совсем слабый. На свежем воздухе не был, наверное, давно.

– Надя, ты меня прости, – у меня не было ни сил, ни желания понимать, что происходит. Пусть будет, как есть. – Ты была права. Вот, пошел к Пыльцыну, и чем все кончилось…

– Что кончилось? – не поняла Надя. – Разве что-то кончилось?

– Сенты все это время из меня что-то вытянуть хотят, они ищут… – я так хотел рассказать Наде все услышанное здесь, что стал говорить сбивчиво и непонятно.

– Ну, их к черту, этих сентов, – Надя вдруг тихонько сползла с кресла на пол. И так, стоя на коленях, обняла меня. – Я дура. Я так боялась, что больше тебя не увижу. Вот теперь мы уже никогда не расстанемся. Правда?

– Правда… Но завтра…

– Это будет завтра. А сейчас есть сейчас, – Надя тихо шептала мне на ухо. – Не бывает ни вчера, ни завтра. Есть только сегодня. Есть только одно время и одно место – сейчас и здесь.

– И завтра не настанет, – я тоже, не знаю почему, заговорил шепотом.

– И завтра не настанет. Пока мы будем рядом, завтра не настанет. И сегодня будет всегда. Это же наш мир.

Мы так и стояли на коленях на мягком полу, обнявшись. Я чувствовал, как часто бьется сердце Нади.

Казалось, все вокруг вдруг стало плоским и внезапно прогнулось, завибрировало. Как будто кто-то ударил кулаком в зеркало, и оно не разбилось, а просто исказило мир. И после нескольких колебаний все растаяло в теплом тумане. Колени не чувствовали ковра, мы просто парили в белом пространстве. Это был наш мир. И не было в нем никого кроме нас. Внезапно белый туман у нас над головами рассеялся. Мы просто лежали на облаке в ночной тишине. Там, над нами мерцали мириады звезд. Облако, словно морская волна мягко укачивала меня и Надю. Губы Нади коснулись моих. Я попытался что-то сказать, но Надя остановила меня:

– Тихо, – шепнула она. – Не говори ничего. Только слушай себя.

Сердце падало куда-то в бездну, и я уже не понимал где я, а где звезды. Где кончаются мои мысли и начинаются губы Нади. Небо укачивало нас, а звезды скромно отвернулись. Уже потом, когда я смог опять увидеть их я понял, что мы не просто парим, мы летим над миром.

– Смотри, мы все-таки летим, – прошептала мне на ухо Надя. – Я всегда боялась, что мы не сможем сделать этого вместе.

– А где мы?

– Мы всюду. – Надя говорила все так же шепотом, как будто боялась спугнуть этот миг. – Вот смотри!

Она резко развела руки в стороны, и туман исчез. Мы летели высоко в ночном небе. Где-то над Землей.

– Мы все-таки можем! – я уже не мог шептать. Восторг и сила наполняли меня. – Мы можем все!

– Давай улетим, – Надя опять обняла меня. – Навсегда.

– Не сейчас!

– Почему? – голос у Нади дрогнул.

– Завтра, завтра, – я уговаривал Надю как ребенка. – Я должен ещё…

– Мы должны быть вместе, остальное не важно.

– Надя, дай мне день. Я не могу уйти просто так. Мы должны быть вместе, и никто не должен нам мешать. Мир должен быть наш.

Снова, как гигантское зеркало, задрожало пространство вокруг нас, налетел теплый туман. Казалось, кто-то вырвал из моих рук Надю, и она исчезла в белом мареве. Я ощутил, что опять стою на ковре на коленях. Один. Как во сне я дополз до топчана, опрокинув случайно стакан с чаем.

Чуть позже, в полубреду засыпающего сознания, я вспомнил книгу. Ту странную, которую мы читали с Надей совсем недавно. И странные слова из нее. «И отдал человек каждому искру. И пока горел огонь в груди того человека – горел огонь в сердцах людей»… Вот оно. Путь к победе.

Свет из окна ударил мне прямо в лицо. В памяти всплывали неясные образы из ночного сна. Или это был не сон?

– Надя! Я все понял! – но мои слова никто не услышал. Комната была пуста. Только на полу возле кресла опрокинутый стакан. Рядом с ним – чайная ложечка.

Я, наверное, слишком поздно все понял.

Глава тридцать третья

Краткое, тихое шипение отрываемой двери уже было привычным. В комнату вошли три сента, совсем незнакомых. На их лицах никаких признаков любезного участия, в отличие от Михаила, не читалось.

– Одевайся, пойдем, – один из них отдал бесстрастный приказ.

Мы шли по коридорам, как будто исполняя некий ритуал, один сент впереди и двое по бокам от меня. Пройдя метров двадцать, остановились, и передний открыл своим пультом дверь – выход наружу. Пар от холодного воздуха ринулся внутрь модуля, принеся с собой чистые зимние запахи и свежесть.

– Иди, – прозвучала очередная команда сента. Один из тех, что стоял рядом, легонько подтолкнул меня к выходу.

Странное ощущение. Я был уверен, что, скорее всего, меня сейчас убьют. Но никаких особых эмоций у меня это не вызывало. Как будто я наблюдал за происходящим со стороны. Или я просто не верил в то, что через мгновение меня не станет?

От выхода из модуля была протоптана в снегу узенькая тропинка. Видно, ещё ночью шел снег. По обе стороны от дорожки он искрился в утреннем солнце. Сенты не могли идти по бокам от меня, не сойдя с тропинки. Им пришлось брести в сугробах и от этого происходящее приобретало слегка гротескный характер. Мы шли в сторону леса. Того самого, на краю которого я ещё недавно видел зайца из окна своей камеры. А это все-таки тюрьма, а не гостевой дом.

Далеко в лес мы не стали углубляться. Сразу за первыми деревьями открылась большая поляна. Там чернел транспортер сентов. Рядом с ним, в безразличном ожидании стоял Михаил и ещё один сент. Тот второй, посмотрел на меня с некоторым любопытством. Михаил лишь скользнул по мне пустым взглядом. А на другом краю поляны я увидел моих друзей, ну если не все были друзьями, то приятелями точно – Шон, Сотников, Рубан, как всегда испуганный Анго, Сашка Андрукович, еще несколько ребят – я их помнил по последней игре. Что-то нехорошее задумали сенты. И опять, как будто повторяя ночное видение, все вокруг качнулось, как будто мир пытался стряхнуть то, что я вижу, с громадной мембраны. Но все только качнулось и вернулось на свое место. Вернулось уже другим. Я чувствовал лес, я стал слышать его дыхание. Все стало резким, удивительно резким, исчезло ощущение холода. И наступила легкость. Так легко бывает во сне, за мгновение до полета.

– Вы все понимаете, почему вас здесь собрали? – голос Михаила прозвучал над поляной неестественно громко. Он явно использовал усилитель. Эффекта захотел. Его бы и так было слышно в утренней лесной тишине.

Вопрос был глупый, никто кроме меня не мог ничего знать, или предполагать.

– Я просто напомню, – в голосе Михаила звучали профессиональные ораторские нотки. Как у матерого политика на митинге. – Вы все знаете, что худшее зло – это сопротивление властям. Сопротивление порядку. Каждый, кто противится порядку, дисциплине, должен быть наказан. Прошли времена, когда мы чистили вашу планету от грязи. От тупой грязи. Теперь остались только безумцы одиночки. Те, кто пытается сопротивляться. Те, кто пытается подменить реальную жизнь и работу глупыми мечтами.

И глупыми играми. Нет игр, нет придуманных ролей! Есть у каждого своя. У вас всех роль одна – служить нам. И служа нам, вы зарабатываете право на жизнь и пищу. А тот, кто не хочет этого – должен быть наказан! И вы, – сент картинно ткнул пальцем в сторону стоящих на краю поляны, – запомните это!

– Вы хотели игры? – сент говорил все злее, словно вколачивал слова в снег. – Хотите из себя корчить магов великих? Так давайте покажите! Напоследок.

– Вот здесь и есть разница между нами и вами. Вы так и не смогли понять, – мой голос неожиданно зазвучал также громко, как голос сента. – Вы не увидели того, что искали!

Михаил, как показалось, вздрогнул. И еще мне показалось, что у него лоб покрылся холодным потом. Я не видел этого. Я понял это.

– Вы искали то, чего не смогли понять. И не поймете никогда, – я повернулся лицом к сентам. Они сгрудились у своего транспортера и смотрели на меня. Да – я впервые увидел их испуганными. – Вы искали великую тайну хранителей. Или как вы их называли. Искали гигантов, творящих чудеса, тех, которых вы сами пытались уничтожить. И не увидели их. Вы могли с орбиты сжечь ни в чем не повинных и ничего не подозревающих людей. А вы попробуйте так – лицом к лицу.

– Если ты и претендуешь на то, что ты именно таков, – заговорил тот сент, который был на поляне с Михаилом, – то это только претензия. Ты сейчас сдохнешь здесь. И никто не сможет изменить такой ход событий. Нет больше ваших великих предков. Нет чудес, нет силы, нет этой вашей чести! Есть только ничтожества на вашей планете.

Сент наклонился над открытым люком транспортера и достал оттуда… деревянный меч. Тот самый, которым я совсем недавно размахивал.

– Вот твоя суть, – сент швырнул мне его под ноги. – И суть всех вас. Деревянная игрушка вместо оружия. Высокопарные фразы о долге и чести. А все это пустые слова. Не было никогда и нигде ни чести, ни гордости. Есть только наш разум и наш сила. Мы доказывали это и раньше.

– Ну что? Ты не забыл ещё, как в ролевые игры играл? – лицо Михаила исказила пренебрежительная усмешка. – Ну, возьми свою деревяшку, помаши ею. Мы повеселимся напоследок. И ещё. Не думай, что тебя запомнят героем после смерти. Твои друзья уйдут за собой. Нечего плодить сомневающихся. Вы уже ничто и никто! Мы победили вас опять и теперь навсегда!

– Андрей! – я вздрогнул, услышав Надин крик.

Надя стояла на самой границе полянки и леса.

– Держи!!! – Сильно, совсем не по-женски, она бросила мне сверток. Что-то длинное, завернутое в шарф. В этом шарфе я увидел впервые Надю.

Предмет, вращаясь и шелестя шарфом в воздухе, летел ко мне через всю поляну.

На снегу лежал Надин шарф. А рядом тот самый меч, который я принес из музея. Старый и ржавый.

Он ещё не успел упасть в снег, а транспортер подернулся голубым маревом – силовым полем, прикрывая сентов, стоящих рядом с ним. И пыхнул зарядом в упавший в снег меч. Реакция была совершенно неожиданная. Так бывает иногда, когда в напряжении пугаешься любого неожиданного звука или движения.

Скрытый легким туманом силового поля, транспортер начал разворачиваться. Разворачиваться и выдвигать в открытый люк ствол. Хотя я раньше не видел транспортер в бою, но сразу понял, что это его орудие главного калибра. А старый меч, лежащий у моих ног, был моим единственным оружием.

Транспортер, совершив полуоборот, остановился. Ствол был направлен прямо на Надю. Я не сомневался в том, что произойдет через мгновение. И понял, что теперь я знаю, что человек может все. Даже умереть. И сделал шаг влево. Этого было достаточно чтобы стать на линии огня между сентами и Надей. Все вокруг словно застыло. Было видно как на старой березе, чудом сохранившийся с лета желтый листок медленно-медленно изгибался на легком ветру. Глухо стучало сердце. Словно вспарывая пространство, из ствола сентовского орудия, вырвался фиолетовый бесформенный клубок плазмы. Все также медленно, или это были игры моего восприятия, он двинулся к Наде. Но не смог обойти меня. Последнее, что мелькнуло в голове – «Она будет жить». Страшная своим напором волна ударила в меня, заставив изогнуться, откинув назад руки. Плазменный ком должен был испепелить меня в мгновение. Но он внезапно сжался и исчез.

Транспортер опять глухо пыхнул огнем. Но плазменный кокон уже не смог долететь до меня. Словно испугавшись, он ринулся в обратную сторону, но напоровшись на силовое поле транспортера, растекся огненным покрывалом по куполу.

Не снимая силового поля, они стояли возле своей машины и, замерев, смотрели на меня.

Не спуская глаз с сентов, я протянул руку в сторону клинка. Тот, слегка завибрировав в размокшем снегу, метнулся мне в ладонь. Он был ещё горячим от угодившего в него заряда. Стальной стержень – остаток рукоятки, жег мне руку. Но я не обращал на это внимания. Я выпрямился и отвел меч в сторону.

Всё – голоса, почти неслышный шорох покрытых инеем деревьев, движение воздуха, дыхание мира, остановилось. Я видел только врага, я чувствовал, как оживает своей стальной душой меч, зажатый в руке. Как потемневшая от старости полоска металла начинает сиять, как покрывается булатной вязью клинок, как обостряются кромки и рукоять разбухает, становится удобной, выточенная из слоновой кости точно по моей руке. Я видел весь мир сразу. Я видел тех, за кого готов был умереть ещё не раз. За Надю, за свой город, за всех тех, кто уже никогда не вернется. И я знал – вся сила Земли во мне, как на острие удара. И я готов был бороться и знал за что.

Я стоял один на один с моим врагом. Один с мечом в руках против сентов с их транспортерами, плазменными пушками, защитными полями. Я ждал боя. С врагом, одним из многих, пришедших уничтожить нас и нашу планету.

Тут в звенящей тишине зимнего леса раздался хруст снега. Донгур, Черный маг – подошел ко мне, поднял с земли деревянный меч и стал рядом со мной. И отвел в сторону клинок, готовый к бою. Его черные, как смоль, волосы развевались в порывах легкого ветерка.

Казалось, время остановилось. Мы ждали ответного шага от сентов, а те были озадачены. Даже на самодовольном лице Михаила пропала надменная улыбка. Внезапно все вокруг заиграло оттенками красного. На лицах сентов, прикрытых силовым полем, появился ужас. Они смотрели не на нас. Они смотрели на стену огня, которая поднималась за нашими спинами. Она бурлила и переливалась кроваво красными буграми двигаясь на транспортер. Огонь вздымался с того края опушки, где только что была Надя. Там, прекрасный в своей ярости, разворачивал крылья гигантский дракон. Золото чешуи переливалось в утреннем солнце и всполохах огня. Я, подняв меч, сделал шаг в направлении врага, потом ещё один и ещё… Вперед, к моей первой битве. Волна огня дошла до меня. Но не обожгла, не тронула. Пройдя сквозь меня, пламя умножило свой напор в тысячи тысяч раз. Земля впереди меня вздыбилась как волна в шторм. Транспортер, вмести с сентами, разлетелся в прах, а волна шла дальше, к бункеру. Тот на мгновение подернулся полем защиты, но бункер, как домик из фанеры разлетелся тысячами мелких щепок.

ЭПИЛОГ

Мы летели с Надей высоко в небе, взявшись за руки. В разрывах облаков виднелся заснеженный лес, а потом и город, замерший под зимним солнцем. Не было ни боя, ни боли, ничего. Мы были сильнее всех. Сила Хранителей была нашей силой. Отсюда, с высоты полета казалось, что Земля, как жила, так и живет, и что не было ни своих, ни чужих, ни смертей, ни испытаний. Далеко внизу просыпался мир. И мир хранила любовь.

Content

Сергей Слюсаренко
Шаг в небо

ПРОЛОГ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

ЭПИЛОГ